Ринат Валиуллин

Соло на одной клавише

Посвящается моему отцу…

Валиуллин Р. Р., 2015

© ООО «Антология», 2015

Часть 1

Взгляд мой упирался в телевизор, который стоял напротив. Я попробовал новости, не найдя в них ничего нового, переключил на море, шёл какой-то фильм, где парочка нежилась на пляже:

– Я люблю юг. На юге с женщинами всегда было проще: и шуб не надо дарить, и море рядом, – лежал он рядом с симпатичной женщиной, уперев локоть в песок и глядя на неё сквозь тёмные очки.

– Ага, скажи ещё и товар всегда лицом, – перевернула она пляж на другую сторону, подставив солнцу лицо.

– Ты далеко собрался? – остановила девушка его руку, которая двигалась от талии к её груди.

– Нет, до оргазма и обратно.

Интим в 11.00 показался мне слишком ранним, я лишил героев голоса и перевёл взгляд выше. Там висела картина современного художника, которую я купил как-то в галерее напротив, но не из-за большой страсти к искусству, просто хотелось скрыть неровность на стене. Как только я её повесил, стена действительно перестала нервничать, и мне работалось спокойнее, однако с её появлением в жизни стали происходить метаморфозы. Имени художника я не помнил, но зато врезалось название: «Инь и Янь. Голубиная почта» – исчерченное проводами небо и два голубка на одной из линий. Линии эти разбивали высь на разного цвета куски. Безусловно, речь шла о связи двоих, посредством Интернета или телефона. Небо было похоже на квилт, одеяло, сотканное из разных кусков, которым хотелось укрыться, в котором я был бы не прочь провалять это утро.

Работать не хотелось, я встал, потянулся, сделал несколько махов руками, но так и не взлетел. Подошёл к окну. Солнце было самым капризным из всех домашних животных. Сегодня оно опять нас не любило, сколько бы ни обожали его мы. Не выходило. На улице ветрено, влажно и противно. Осень – какая несправедливость: в то время как хочется зависеть от любимого человека, зависишь от погоды.

Максим снова прибавил звука фильму и сел в кресло. Кино не трогало, для лета в нём не хватало страсти, для отношений – капризов. Время от времени взгляд вместо ящика останавливался на картине. Он понял, что смотреть на неё ему приятнее, чем в экран, хотя может быть и менее информативно на первый взгляд, потому что на второй – было о чём подумать. Картины для того, чтобы вдохновлять. Ни телевизор, ни его картина не могли ни на что вдохновить. Да и на что может вдохновить искусственный глаз, который заморгал рекламой в очередной раз, разве что отсосать остатки времени и положительных эмоций, особенно если освещали события в мире, загоняющие тебя ещё дальше, в самую гущу осени.

Я переключил программу, передавали новости, и телевидение снова стало чёрно-белым. Переключился на полотно. Голубки ворковали.

Мне тоже захотелось поворковать. Я вызвал Катю.

– Кофе? – спросила Катя, вытеснив из пространства моего кабинета одиночество.

– Катя, вы могли бы выключить телевизор?

– Ну, вы совсем уже, Максим Соломонович, – возмутились хором белая кофточка, чёрный пиджак и розовая юбка. «Почему юбка розовая?» – мелькнула у меня того же цвета мечта.

– Может быть, я тебя испытываю в роли покорной жены? – всё ещё рассматривал я её, окопавшись в кресле.

– Это ни в какие рамки не лезет, – всё ещё глядя на меня с недоумением, взяла она пульт со стола, и зрачок погас.

– Вот и я про картину. Вам нравится она, Катя? Я хотел сказать, есть ли разница, куда смотреть: в телевизор или на картину?

– Я вообще телек не смотрю. Ящик для стариков.

– Серьёзно? – почувствовал я себя отстающим от жизни. – Неужели я такой старый? – перезарядил я на плечах пиджак.

– Нет ещё, но постоянно туда смотрите.

– Могла бы приносить кофе чаще.

– Смотрите лучше на картину, – Катя знала, что если шеф переходил на «ты», значит, либо ему было не по себе, либо он сердился.

«Ну вот, что за скромность, могла бы сказать – смотрите лучше на меня, Максим. Я бы смотрел тогда, может быть, чаще, может быть, не только смотрел. Хотя это было бы неправильно: мужчина, если он действительно хочет женщину, оказывает внимание сам. Или я стал настолько ленив и скучен?»

– Её же тоже придётся время от времени выключать. Кстати, где от неё пульт?

– От кого?

– От картины.

Катя не поняла юмора, это было выше её чувств. «Как часто чувство юмора остаётся в тени других чувств в то время, как является источником кислорода для настроения. Чувство юмора – это тот самый спаситель, который не даёт чувству собственного достоинства завоевать весь твой внутренний мир», – хотелось мне прочитать Кате мораль, но я сдержался. Пожалуй, единственное, что нас объединяло, – приступы скромности, когда слова спотыкаются, боясь выйти наружу, и застревают в горле. Комплименты я делал редко, чтобы не смущать и не совращать. Она улыбнулась через силу:

– Может, кофе вам действительно приготовить, Максим Соломонович?

– А что, он ещё не готов? А с виду такой серьёзный напиток.

– Как всегда? – спросила Катя, на автомате, прекрасно зная, что если не было солнца, то его могли заменить три ложки сахара вместо обычных двух.

– Я бы очень хотел как никогда, «но только не с тобой, Катя», – добавил я уже про себя.

Скоро аромат кофе ласково тёрся о мою щёку.

В жизни каждого бывают периоды повествования, когда атмосфера затянута плотно прозой жизни, ни диалога вокруг. То есть людей много, а диалога нет, потому что каждый несёт своё, приносит свои слова: «Пусть у тебя полежат, у тебя же сейчас всё равно никого и свободно, я заберу потом при случае». А случай тебе не нужен. Тебе нужно другое, другая, другие, несколько реплик, предложений, писем… Постоянных, греющих, подбадривающих, твоих.

Я пребывал в этой менопаузе уже довольно давно. Проза, проза, проза, как чернозём. Картошку вырастить можно, но хочется возделывать виноградник. Однако тот капризен, ему нужны впадины, холмы, долины, если о теле, климат – если о душе, рельеф – если об уме.

* * *

Инь: Сегодня целый день витала потребность к тебе на колени, и прижаться к напильнику щетины. С самого утра мне просто необходима постель из твоих объятий мясных, хочется нырнуть туда, убить поцелуями бледность своих губ и серость будней. Я знаю, что из зол отношений самое вредное: зависимость – быть, наркотик – вдвоём. Я подсела безбожно, да что там колени. Я вывернута, и меня колотит дрожь, небрежно рукою застеленная, когда ожиданием жмёт сама память. Моя карта памяти переполнена нашими поцелуями.

Янь: Вот видишь, они рвутся за рамки. Нормы, рамки – это то, что делает нас нормальными, но есть одно «но», если я буду нормальным, я тебе быстро наскучу.

Инь: Ты прав: с одной стороны, очень хочется безумия, с другой – комфорта.

Янь: А ты сейчас с какой?

Инь: У меня перерыв. Я пью чай. А потом на сторону.

Янь: Только не делай глупостей с кем попало. Я уже еду к тебе, любовь моя.

Инь: Ты ещё на работе?

Янь: Да.

Инь: Я думала, ты уже выехал. Когда освободишься?

Янь: Думаю, скоро уже поеду. А что?

Инь: Будешь проезжать мимо – позвони. Может, поженимся.

Янь: Есть повод?

Инь: Да, у меня утка в духовке.

Янь: Смотри не пересоли. Чтобы не получилось как в прошлый раз.

Инь: А как было в прошлый раз?

Янь: Я целовал её губы и шею, пока она плакала, настолько чувствительная, что всякая ерунда готова была испортить её настроение. После слёз обычно был секс. Она это знала, и я знал, продолжая утешать, выедая поцелуями её кожу, не понимая, зачем так было солить.

Инь: Отлично! Особенно последняя фраза. В этот раз даже не надейся, дождя не будет.

Янь: Тогда зонт не беру! Ты моя кнопочка.

Инь: Ядерная?

Янь: Двухъядерная.

Инь: То-то чувствую: в последнее время у меня крыша едет. Я схожу с ума.

Янь: Подожди, я схожу с тобой.

* * *

Три ночи, и город всё тише жабрами, как уставшее огромное животное. Он кормится загулявшими парами Невского, ночная охота подходит к концу, дичи всё меньше в его железобетонных клыках кровоточит пословица: не рождаются динозаврами – ими становятся. Зверь медленно засыпает. Его мощное тело смыло с дорог транспорт. Пар стало заметно меньше, всё больше одинокие путники с пивом в руках, вот и вся ночная романтика, на берегу Невы, мраморными губами зализан. Под светомузыку жёлтых светофоров, которые мерцали на перекрёстках своим безразличием к ПДД, я доехал до дома. Я бы тоже мог уснуть и стать доисторическим ископаемым, но мысли, чёрт бы их побрал, будто жажда ночной жизни, даже третьему глазу не даёт сомкнуться, Деградирую, это и есть эволюция, я чувствую в себе динозавра, как город в ночи, я тоже не досыпаю. Я заглушил двигатель, достал из сумки бутылочку пива, и луна качнулась мне одиноким светильником. Перед домом был сквер, разрезанный по диагонали асфальтом. Я нашёл точку зрения, через лобовое наблюдая, как по дорожке шла женщина. Женщина как женщина. Надо же было куда-то смотреть. Неожиданно две тени догнали её, выдрали сумку из дамского гардероба и рванули в мою сторону.

«Трус!» – отозвалась во мне тихо честь.

Женщина завизжала, в голове её пронеслись вслед за испугом наличные цифры, мысли о том, что надо будет сейчас звонить в банки и заблокировать карты, что хорошо, что наличных было немного, что успела вчера оплатить квартплату и школу сыну. Я сделал глоток, будто это могло их остановить. Схватился за ручку двери, чтобы открыть дверь и броситься навстречу злу. Но потом остановился. Далась мне чужая сумка, с чужими средствами: бросать пиво и бросаться им наперерез не было никакого желания. Хорошо, что пиво успело охладить мой ум: во-первых, все живы, во-вторых, биться и гибнуть за чьи-то деньги не хотелось. «Трус!» – крикнула во мне тихо честь. Я просто посигналил преступникам в клаксон и поморгал фарами. Те испугались, бросили кусок кожи и скрылись. «Неплохо, это был тот редкий случай, когда свет победил тьму», – почувствовал я себя супергероем, выпрямился, допил пиво и закрыл от удовольствия глаза. Поцелуев не было, не было даже аплодисментов. Испуганная женщина подобрала своё и поспешила прочь. Я долго смотрел ей вслед, пока взволнованное тело не провалилось в темноту домов, квартир, где уже скоро она набирала номер своей подруги, взахлеб рассказывая о происшествии и проверяя содержимое сумочки, пересчитывая купюры и с радостью обнаружив кредитки среди скидочных карт: козыри остались на руках.

Надо было тоже идти домой, но не хотелось. Улица оказалась тем самым местом, где сейчас было свободно, спокойно и тепло. А дома, на цыпочках, надо будет искать парковку своей заднице и засыпать под ворчание жены. Я ненавижу ходить на цыпочках в своём доме, где каждый шорох режет сознание, будто кусок штукатурки отваливается от твоего личного «я». И вот уже как скелет, неслышно восставший из могилы ночи, ты должен сделать все свои дела в потемках, чтобы залечь обратно. Она отвернётся от меня как обычно, я постараюсь обнять жену сзади и буду нести чушь. Я не любил, когда она не понимала меня, мне не хотелось объяснять ей, почему я так долго ехал к дому, это было бы пустой тратой времени, хотя начинал мысленно делать это, как правило, поднимаясь наверх в лифте. Я смотрел на себя, на лице выступило чувство вины. «У вас усталый вид, – читал я в отражении. – Я знаю, вы не виноваты. Счастливчик?» «Был таким, чего о нём, о виде, – старался я улыбнуться своему отражению, – теперь не скажешь, вряд ли где-нибудь когда-нибудь кто-либо сможет искренней меня его любить».

Места рядом с парадной не нашёл, припарковался напротив дома, через дорогу. Открыв дверь, я вышел из машины, щёлкнул сигнализацией. За гендерными пришла пора политических мыслей: по сути, строй наш так и остался рабовладельческим, сотканный из наживы и похоти, промышленности и женщин. «Ты сексуальная машина, – снова я вспомнил жену. – Будь я механиком, поменяла бы кое-какие запчасти». Не принял я ещё один её вызов. Пешеходный переход твердил постоянно, что он разрешён и буквально тут же – что завершён. Он чирикал высоким голосом в ночи, водрузив свой триколор над небольшим островным государством пешеходов, было немного не по себе, не знаю, что меня мучило. Видимо, недомогание того, что я не домог чего-то сегодня или в этой жизни в целом. Переход из молодости во взрослую только что был разрешён, а теперь уже завершён. Я как будто бы не успел. И вот уже я взрослый мужик, сижу с бутылкой пива на скамье абсолютно один. Вместо солнца – фонарь. Смотрю на поплавок своего смысла жизни, а тот не шелохнётся, сколько не прикармливай золотую рыбку. Даже плотва, и та не берёт. А жаль, вобла сейчас не помешала бы. И дело не в наживке, нажито не мало, вполне достаточно для достойной молодости своих потомков. Говоря о своей старости, я внимательно посмотрел на землю, там одинокий ночной муравей метался в поисках между пивных пробок и хабариков. «Как я тебя понимаю, и то и другое бросить одновременно трудно». Я бросил курить и начал пить. Не в глобальном смысле, в сиюминутном. Затушил сигарету и достал ещё бутылку пива.

Марина вернулась домой, в голове навязчиво крутилась мысль «Когда ты придёшь?», которую она отпустила куда подальше после второго непринятого вызова, в ногах кот: «Согласна, тебя он любит больше, но тебя нет ещё». «Я тебя ждать не стала», – в желудке Марины угомонился шницель. В стол воткнула бокал, наполовину пустой: «Ты можешь назвать меня пессимисткой, но в бокале винцо, а не простая водица». Села за комп, как за стену, за которой ей было хорошо, за которой она могла спокойно вздохнуть, почесать клавиатуре лобок, подразнив этим самым прохожих личной страницы. «Знаешь, как бы я тебя назвала – уют», – ей было неуютно без мужа. – «Надеюсь, что ты помнишь, мы собирались на дачу к опятам в эти выходные», – она встала и прошлась по гостиной.

Она уткнулась в стекло ночи, лоб почувствовал прохладу окна, которая, судя по всему, собиралась провести с ней остаток вечера. В руке телефон, в ушах тяжёлые серьги долгих гудков. Это ли не повод сварить себе чай. Чай был скучен, однообразен, печенен, фарфорен.

* * *

– Где ты был?

«Где ты был, где ты был, где ты был, CD твоих вопросительных глаз крутят одну и ту же песню, ты хочешь контролировать мой ускользающий шаг, каждый из которых даже мне не известен. Зачем тебе это? Ты забросила ради этого свою жизнь, посмотри, она загибается без внимания, не только тебе одиноко», – молча глядел я на свою жену. Она была в своём репертуаре, в своём гардеробе. Единственное, что нас сейчас сближало – она тоже была немного не в себе.

– Где ты был?

«Дай мне выйти из пальто, покинуть обувь, штаны, влить в себя кухонную теплоту, вместе с чаем, раз нет твоей, а потом выспрашивай».

– Где ты был? – в третий раз солировала моя законная супруга.

«Там, где меня уже пустота, полное отсутствие. Где я был? С кем я был? С кем-то из проходивших людей, с городом, с небом, с улицей, с пивом, если ты настаиваешь, я тебе расскажу, только сделай потише музыку своей занудной пластинки», – вспомнил тот самый диск, который вставляют в нижнюю губу африканским женщинам племени Мурси. Пусть даже этот диск уже платиновый, и сделан миллион тарижей. Поставь на предохранитель свой контрольный выстрел, я вижу, что ты здесь безумствовала одна. Некоторые безумствуют когда одни, чтобы продолжить это вдвоём, нервно и тускло. Неужели мы тоже из таких?

– Можешь не отвечать. Мог бы и не приходить, – махнула на меня рукой жена.

– Мог бы, но у меня проблема. К кому я ещё могу обратиться с ней, как не к тебе?

– Я это заметила, как только мы поженились. В чём проблема сейчас?

– Я слишком тонко начал чувствовать тебя. Тоньше, чем твоё летнее платье, срывающееся с плеч. Я знаю, у платья нет задницы, но оно умеет сидеть, так же хорошо именно там, где я предпочёл бы лечь, – подхватил я её на руки и поцеловал в грудь. Меня качнуло, и мы едва не свалились прямо в коридоре. Хорошо, что стены. Они держали эту пару, этот дом, этот брак.

– Ты пьян? – освободилась от моих лап жена.

– Наверное, я не в курсе.

– От тебя несёт пивом.

– Ну и что? Не прими это за пошлость, но она прикоснулась к истине.

– Кто?

– Мораль, как холодная гувернантка, будет охранять моё любопытство, до тех пор пока ты не бросишь ей платье приманкой, только тогда она испарится.

– Три часа ночи, можно попроще.

– Хорошо. Возможно не суждено нам умереть в один день, нянчить детей горластых в просторном доме. Сегодня я готов служить твоей тенью: томной, безжалостной и опасной: я разведу костёр прямо на твоём сердце из отсыревших тревог и розового кокетства.

– Похоже на признание в любви. Давно ты это в себе носишь?

– Нет, неделю назад приклеилось после презентации очередной книги. Ну, ты помнишь.

– Помню, когда тебя привезли без чувств.

– Нет, чувства у меня были.

– По-моему больше было алкоголя. Хорошо, что ты не видел, какая я была злая.

– Да, жаль…что не видел. Мне нравится, когда ты злишься, такая сексуальная.

– Много тогда выпил?

– Нет, не очень, но когда я блевал, я подумал: неужели в этой жизни своё уже выпил и в меня больше не лезет, когда я смотрел, мне уже ничего не нравилось, организм отказался исследовать жизнь через твои разрезы, когда я разлюбил, я подумал, неужели в этой жизни я мог так ненавидеть кого-то, я трезвел, а ты натягивала колготки, – начал я сочинять на ходу, придавая своим движениям ещё более пьяного оттенка.

– В ванную и спать, – скомандовала жена.

– Как мама? – вспомнил я, что у меня в доме завелась тёща.

– Надеюсь, что не слышит.

Мы спали точно по-моему сценарию.

* * *

Инь: Я знаю, что любая девушка для тебя – словно бутылка вина: выжрал, отрыгнул поцелуем, вытер губы словами «я тебе позвоню» и пошёл дальше. Но я не одноразовое пойло, я пьянящий нектар, но для тебя он так и останется безалкогольным, если ты не появишься в ближайшие полчаса.

Янь: С утра мне предложили новость, а я отказался, кто-то скажет: «Дурак», тот, кто не знает, чем я вчера занимался и с кем, скорее всего, я сторонник вечерних, хотя их даже трудно считать новостями, я бы назвал это хроникой, а себя хроническим алкоголиком той самой женщины, которую получал каждый вечер, как божественный дар.

Инь: Что за новость? Я её знаю?

Янь: По-моему, ты начинаешь ревновать?

Инь: Разбежался. Это не ревность, это любопытство.

Янь: Повода нет, я бы даже сказал, поводка. Короче. Приезжай, будем смотреть фильмы и целоваться.

Инь: Да, совсем забыла, что ты будешь делать, если я завтра уеду?

Янь: Куда?

Инь: К маме.

Янь: Буду скучать.

Инь: А ещё?

Янь: Пить, курить, работать.

Инь: А ещё.

Янь: Сильно скучать.

Инь: А потом?

Янь: А потом скучать будешь ты.

* * *

Стальная игла скользила по зелёному сукну, пытаясь более коротким путем покрыть расстояние между людьми, чтобы пришить как можно быстрее отчаливших к встречающим. Скука движет человечеством. Люди по-прежнему продолжают скучать, двигаясь навстречу друг другу. Она ехала к матери. Ехать было двое суток, но Марине никогда не было жаль этих отпускных дней, так как проживала она их в таком приятном покое, в раздумьях широких полей за окном, в долгих чаепитиях дымящих самоварами деревушек. Тем более, что аэропорта в её родном городе не было, и пришлось бы долететь сначала до Нижнекамска, а потом ещё до Елабуги поездом или автобусом с полными пакетами гостинцев. Следуя традициям, она не могла возвращаться домой с пустыми руками. С пустым сердцем, да, но без гостинцев – никогда. Хотя мать умиляясь и раскладывая их по шкафчикам всё время нарочито ворчала: «Зачем ты так тратишься, у нас тоже всё это есть».

Марине нравилось лететь по железной лыжне, отталкиваясь палками мелькавших за окном бетонных столбов, то замедляясь до скандинавской ходьбы, то ускоряясь, переходя на коньковый ход. Её забавляло, что будто повинуясь скорости поезда, мысли тоже переходили с галопа на трусцу и наоборот. Дорога отзывалась в голове склеенными кусками полотна, словно это были какие-то мелкие незначительные нестыковки, время от времени происходящие в её жизни.

Утром в купе их стало двое, когда к ней подсела ещё одна женщина. Среднего возраста, среднего телосложения, средней привлекательности, но высокой разговорчивости. Казалось, речь её соревновалась в скорости с поездом, которому тоже было присвоено звание скорого. Дамы уже успели познакомиться и даже разлить пару стаканов прозрачной беседы, огранённых в железную логику подстаканников, за которые они держались, то и дело поднимая, чтобы приоткрыть губы и пригубить, но затем снова ставили на стол, не решаясь открыться полностью. Женщина средних лет, что так элегантно положила свою стройную фигурку на сиденье напротив, была парфюмером:

– Только вы не обижайтесь на меня, если я буду совать нос не в свои дела, это профессиональное. Нос – мой инструмент, им я чувствую людей. На дух не переношу враньё. Я знаю практически всё о тех, с кем общаюсь или просто нахожусь рядом. Представляете, как мне тяжело, о чём можно общаться с человеком, когда ты знаешь, что он ел на обед или пил на ужин. Хотите, скажу вам что у вас было на завтрак?

– Нет, я ещё помню, – вспомнила Марина про яйцо, чай и овсяное печенье. Всё это время соседка крутила в руках воздушный шарик, тот рос на глазах. Скоро создалось впечатление, что их в купе было уже трое.

– Интересная у вас работа. Всё знаете про всех, – постаралась быть гостеприимной Марина.

– Да уж, не всегда это на руку. Да и вредная. Печень уже ни к чёрту. Вот, – наконец надув воздушный шарик, на котором было написано: «Люди, любите друг друга», подвязывала она его лентой, чтобы тот не скис. – Это и есть любовь. Она как воздушный шар: большая, невесомая и притягательная. Стоит только взять её в руки, и сразу становишься человеком без возраста, без принципов и без ограничений. Возьмите, – протянула она шарик Марине.

«Повезло с соседкой», – подумала про себя Марина, но вслух, обняв розовый шар и положив на него лицо, отправила другую фразу: – Какая же она необъяснимо приятная и хрупкая.

– Ага, необъятная, – подтвердила соседка.

«Сейчас точно лопнет, как когда-то лопнула моя», – продолжала размышлять Марина.

– Я бы даже добавила ещё – многообещающая, как всякая суббота. Сегодня же суббота, – уведомила сама себя парфюмер.

«Судя по началу, эта суббота не обещала ничего хорошего. Как же я люблю тех, у кого нет привычки что-то обещать» – всё ещё обнималась с розовым пузырём Марина.

– Суббота хороша в том случае, если есть кем укрыться и спать дальше, – словно читала её мысли незнакомка.

– Да, остаётся только наслаждаться и беречь её.

– Субботу или любовь? – рассмеялась женщина тихонько.

– Обе достойны. – «И с обеими проблемы» добавила Марина про себя. «Странная женщина, лишь бы не сумасшедшая». – Марина, – протянула она ладонь, возвращая шарик.

– Тома, – оставила за собой шлейф неловкой паузы парфюмер, но тут же добавила ещё, нажав на алый флакончик своих губ, из которого прыснули скороговоркой слова: – Ой, вот что про любовь вспомнила. Сегодня смс-ку от подруги получила: «С таким молодым человеком познакомилась в Интернете! Ты даже не представляешь». Я ей: «Ну, опиши его хотя бы в двух словах». Она мне: «Я влюбилась». Я ей: «А в трёх?» «Ну, в общем небо затянуто волнением, облака надежд плывут по течению, кофе горяч, времени в обрез, мечты призрачны. Завтра иду в кино. Надеюсь на воскресное прояснение личной жизни», – говорила так быстро Тома, будто участвовала в соревновании по скоростному трёпу. Слова трещали в топке её губ, успевай только подбрасывать дрова. При этом брови её жестикулировали так эмоционально, что казалось, будто это была бегущая строка, в точности повторяющая её разгорячённую речь.

– Тома, вы не против, если я открою дверь? – всё ещё не могла выбрать как себя вести Марина. Лёгкая атмосфера шизофрении наполняла купе. Хотелось немного проветрить.

– Нет, мне главное не простыть. Насморк – это моя профнепригодность. И курево тоже, хотя я иногда грешу. Но редко. По выходным. Сегодня и завтра буду курить. Завтра же воскресенье? – серьёзно посмотрела она на Марину.

– Пустой день, – утвердительно кивнула та.

– Можно целую неделю вынашивать грандиозные планы, чтобы в итоге не родить ни прогулки, одним словом, чтобы взять и никуда не пойти. Потому что волей-неволей думаешь о понедельнике, как о близком человеке, с которым жизнь не сахар, однако без – она потеряла бы вкус. Может, чаю? – скромно предложила Тома, выгружая из пакета сладости. – Вы не думайте. Вообще-то я сладкое не люблю, но оно от меня без ума!

– Вы пейте, я чуть позже, две чашки кофе утром себе позволила, – с этими словами Марина достала из дорожной сумки планшет и подогнув ноги под себя, устроилась у окна. Пытаясь оградиться от спутницы.

– Волновались?

– Что? Извините, не расслышала.

– Две чашки кофе, вы говорите.

– А-а. Да, нет, одной было не напиться, – соврала Марина. Перед ней снова возник на пороге порок, который не был удовлетворен.

– А я так и не научилась читать электронные книги. Неудобно как-то, страницы какие-то безграничные. Ходи потом глазами по ним, собирай буквы, ищи смысл. Не сосредоточиться.

– Я вообще читать, если честно, не люблю. Планшет подарили, теперь учусь читать заново, – продолжала придумывать Марина. Никто ей ничего не дарил, сама купила, в дорогу, специально для того, чтобы прочесть эту книгу, которая давно уже была скачана и которую она очень долго не решалась открыть. «Но если выбирать между планшетом и платьем, то лучше бы купила себе новое».

– А что за книга?

– Ну, это скорее даже не книга, а дневник одной переписки между мужчиной и женщиной, – Марина включила экран и уткнулась в планшет.

– Интересно? – не отпускала её Тома, заметив на щеках соседки румянец.

– Весьма. Такое впечатление, что написано обо мне от третьего лица.

– Вид сверху?

– Я бы сказала даже – снизу.

– Как интересно.

– Ничего интересного. Язык ужасный, после каждой реплики приходится думать, – уже погрузив свои в жидкие кристаллы экрана, отвечала она, не глядя на соседку.

– Вы меня заинтриговали. Даже чай расхотелось пить, – сначала взяла, потом, помяв в руках, отложила своё судоку Тома. Она то и дело меняла в руках две книги: сборник судоку и ещё одну, по-видимому, научно-популярную. Чуть позже Марина разглядела название: «В созвездии рака».

– Хотите, зачитаю немного, – оторвала взгляд от экрана Марина.

– С превеликим удовольствием.

Инь: Ну, мне пора. Спишемся.

Янь: Девушка, вы куда?

Инь: Замуж.

Янь: А что там?

Инь: Не знаю.

Янь: Расскажете после.

Инь: Слишком интимная тема.

Янь: Вам придётся там с кем-то переспать?

Инь: Спать. Разумеется.

Янь: Я думал, жить.

Инь: Безусловно, постоянно переживать.

Янь: Как вам жених?

Инь: Нежно.

Янь: Вам как будто тревожно.

Инь: Конечно, эта мысль не даёт мне покоя. Жду не дождусь этого дня.

Янь: Не волнуйся, скоро распишемся.

Инь: Буду волноваться, как это море любви, что плещется под ногами.

Янь: Ты где сейчас, в метро?

Инь: Нет, я же говорю сижу у моря. Одна.

Янь: Неужели не смогла ни с кем познакомиться? Чем ты там занимаешься?

Марина всё ещё смотрела в экран, где уже, кроме букв, возникло то самое метро, где она чуть не познакомилась с одним молодым человеком, когда они долго переглядывались, пока он не подошёл и не сказал ей что-то приятное, а потом ещё добавил, что она больше никогда не будет ездить в метро.

Это было в метро, её красивое тело было завёрнуто в осеннее пальто непогоды, скуки, усталости, она держалась за сумочку и слушала подругу.

– Что-то погода этим летом неважная.

– Меня это сейчас не волнует.

– А что тебя волнует? А, вижу, тот молодой человек напротив: то и дело макает тебя в свои синие хрусталики.

Немного их объединяло в тот момент, кроме её серого пальто и его однотонного плаща, разве что застёгнутая в них внутренняя свобода, ведь между ними всё ещё было пять метров дистанции: она была свободна и он, свободы было так много, что им захотелось поделиться ею друг с другом. Но каждый остался в итоге со своей. Во всём была виновата она, Марина, точнее, её бывший.

* * *

Я сидел за столом и рисовал на А4 вытянутое удивлённое лицо. «Понедельник», – подумал я про себя. Вторник почему-то представился одутловатым, с заспанными глазами, среда оказалась женщиной среднего возраста с химией на голове, зависшей в недоумении между вторником и четвергом, последний был похож чем-то на моего редактора: короткий, спокойный, женатый, пятница вышла женщиной вульгарной, но весёлой, с тенями усталости от праздной жизни, она звонила своей близкой подруге субботе, та ещё нежилась под одеялом, то и дело поглядывая на своего сына. Воскресенье было непутёвым сыном субботы и понедельника.

Окно показывало уже полдень и какое-то массовое замешательство молодых людей в один нарядный коктейль. На круглой поверхность которого всплыл человек, громко алкая из трубочки: «Друзья, поздравляем вас с Днём филолога и восточника! Наш концерт»… – убавил звук Макс, закрыв окно и оставив лающего в микрофон юношу за стеклом. Максим снова утонул в своём кресле, по привычке проверил почту.

«Какой день недели?» – спросил я сам себя, потому что Кати сегодня не было.

«Суббота», – ответил мне внутренний голос.

«И в субботу бывают дожди. Ливни души. Раньше по субботам у меня их не было. Раньше суббота не была для меня днём недели, это был день года, будь моя воля, я присвоил бы ей звание дня рождения… пожизненно». Писем не было. Никто не хотел работать в субботу. «А какого чёрта работаю я?» – резко выросло моё тело из-за стола, и его сдуло порывом желаний к двери. Пересчитав ногами ступеньки, скоро оно окунулось в тепло весны. Сначала я сел на скамейку поодаль от праздника и стал наблюдать, что делает с людьми музыка.

В фокусе моего зрения танцевала блондинка. Я смотрел на неё, будто бы уже знал о ней всё, а она обо мне ничего. Все так думают, когда знакомятся, полное заблуждение, даже неуважение к тайнам другого. Такие знакомства, как правило, обречены, пусть даже они затянутся и приведут к постели, их ждало фиаско. Я тоже был обречён на провал. «Провалиться здесь? Или дождаться: “Проваливай!”»? Мне не хотелось знать о ней много, хотелось знать только то, что она не расскажет мне сама или не даст почувствовать, когда я прикоснусь к ней. Не было желания сводить всё банально к предпоследнему глаголу. Я не хотел проводить по её коже своей ладонью, словно магнитной картой, чтобы считывать всех, кто уже это делал, в этом не было никакой необходимости. Просто она была высока, молода и уже свободно фигурировала в моих мечтах. И речь не только о прекрасной её фигуре. Просто я завелся. Девушка была, видимо, из тех, что создавали вокруг себя броуновское движение мужчин. И кружась сейчас в этом броуновском аду, она парилась в бане весны, отмахиваясь от них. Глядя на танцующую молодёжь, мне тоже вдруг захотелось быть лёгким, непринуждённым, фривольным.

Максим решил приобщиться к торжеству, встал со скамьи, не выпуская из виду женщину-загадку, сделал два шага вперёд, потом вернулся обратно и сел. Ему не нужна была женщина-загадка, ребусов в жизни и так хватало. Нужна была тёплая, нежная, добрая, умная, отзывчивая, родная, в общем, самая обыкновенная русская женщина. «Что за робость среднего возраста, мужик? Бери бабу и делай с ней всё, что ты захочешь, загадка-не загадка, какая разница». Вновь оторвался он от своего базового лагеря и продвинулся сквозь толпу ближе к сцене, к сказуемому, которое как и в школе подчеркнул бы двумя линиями: сисяста и жопаста, которой он готов был сказать нечто важное.

– Сколько можно наступать мне на ногу, – закипела, словно кофе, смуглыми чертами девушка. Он повернулся на голос и потерял из виду мисс-вдохновение, на пути к мечте его остановила другая. Глаза его замерли внизу на красных туфельках, тело остановилось словно на красный цвет. Взгляд медленно поднялся по двухполостному шоссе широких летних штанов, добрался до красной рубашки навыпуск, потом до тонкой шеи, расстегнувшей ворот, через недовольство губ и ювелирный носик к блестящим зрачкам. Девушка была похожа на мальчика. Ниже среднего роста, с тёмными волосами, субтильная и без выражённых женских форм.

– Не замечаете сударь, вы уже второй раз наступили мне на ногу.

– Извините, задумался.

– Что тут думать, вы уже ног женских не чувствуете.

– Вообще-то, это у меня врождённое.

– Что, на ноги наступать?

– Нет, как вам объяснить, дурацкая привычка повторять нелепые движения, не исполнив которые, произойдёт что-то ужасное.

– Издеваетесь? Что ещё ужаснее могло бы произойти? – подняв лёгкую пенку своих томных ресниц, всё ещё била каблучком инфузория туфелька.

– Мы никогда не познакомились бы, – блеснуло в моей голове.

– Никогда – это женское слово.

– А какое мужское?

– Всегда.

– Скучаете? – заполнил я возникшую паузу глаголом.

– Немного. В прошлом году то же самое было, – чарующая чертовщинка бриллиантового взгляда сверкнула из-под век. В этом блеске не было никакого внутреннего напряжения, так как дело было не в материале, а в идеальной поверхности граней. Раньше я не мог предположить, что глаза могут быть так многогранны. Тонкая изящная статуэтка среди побрякушек была отлита из бронзы.

– И я немного, может, поцелуемся? – дёрнуло меня беспечностью за язык.

– А если бы сказала, что скучаю сильно?

– Ломать чужие чувства, я бы не осмелился, да и пустое, – снова он уставился на сцену, я опыт, я же понимаю, что с такими ждёт динамо.

– Почему? – внезапно дрогнули её худые плечи.

– Ну вы представьте, в сердце у неё любимый сидит и смотрит, как я бесцеремонно целую его женщину.

– Вы действительно так благородны или прикидываетесь? – вдруг превратились две драгоценные чёрные жемчужины в два дверных глазка, которые начали изучать меня.

– Это вы прикидываетесь, так как я вам безразличен.

– Ну, допустим вы правы, что дальше?

– Девушка, вы прекрасны, давайте жить вместе?

– Вам тесно не будет?

– Нет, квартира моя просторна, в ней много света, к тому же находится в центре.

– Ничего, что я замужем?

– Вам это даже идёт.

– Спасибо, я передам моему ревнивому мужу, – сделала она вид, что ищет его номер телефона.

– Я имел в виду ложь. От вашей красоты не убудет, поверьте, если мы проживём счастливо вместе пятнадцать минут в одном уютном кафе. Я же вижу, что вам здесь уже надоело.

– Как вы можете это видеть?

– Вы постоянно поглядываете на телефон. Ждёте звонка?

– Нет, не жду. Поэтому и смотрю.

– Вам не надоело здесь? Может, прогуляемся по набережной?

Она промолчала и двинулась вперёд.

Приняв это за согласие, я догнал её и спросил:

– Вы на кого учитесь?

– На переводчика, на отделении испанского языка.

– Долго ещё?

– Мне девятнадцать, если вы об этом.

* * *

Инь: Смотрю на звёзды. Волны туда-сюда, туда-сюда, бьются о скалы моих принципов: как бы хорошо не укачивали, спать хочется по любви.

Янь: Со мной?

Инь: Как ты не понимаешь, мне нужна забота. Прежде чем расстегнуть платье, научись застёгивать пальто.

Янь: Застегну, как только приедешь. У нас тут уже похолодало. А в моей постели вообще дубак.

Инь: Я рада, что тебе тоже не с кем спать.

Янь: Теперь я знаю, чем тебя можно взбадривать.

Инь: Видишь, какая я сложная.

Янь: С другими всегда было проще, чем с тобой.

Инь: Чем проще?

Янь: Я их не любил.

В этом месте Марина сделала паузу и большой глоток воздуха, будто ей надо было закусить это место чем-то, хотя бы кислородом. Она посмотрела на Тому, и та заметила некоторое смятение на её лице. Тома шмыгнула носом и заправила прядь волос за ухо, будто намекая, что слушает всё ещё внимательно. Марина продолжила читать вслух.

Инь: А меня, ты будешь меня любить?

Янь: Я всегда тебя любил.

Инь: Физически.

Янь: Да, я буду драть тебя как сидорову козу.

Инь: А пасти? Ты будешь меня пасти?

Янь: Да, я знаю одно отличное пастбище.

Инь: Я имела в виду – охранять от других.

Янь: Да, спрячемся от них в постели.

Инь: Ты когда будешь?

Янь: Скоро, очень скоро.

Инь: А быстрее можешь?

Янь: А что случилось?

Инь: Мне нужно срочно тебя поцеловать.

Янь: Я же тебе оставлял немного своих маринованных поцелуев.

Инь: Если ты про засос на моей шее, то он уже давно устарел, мне нужны новые.

Янь: Вечером.

Инь: Всё лучшее случается вечером.

Янь: А чем тебе утро не угодило?

Инь: Утро – это восстание против сна. Тем более когда на небе ни солнца. По всему окну дождь.

Янь: Что с настроением?

Инь: Дождит.

Янь: Погода плачет без повода, а ты держись. Может, двинем в какую-нибудь тёплую страну?

Инь: С твоей работой легче будет пододвинуть эту страну к нам.

Янь: Что тебе снилось?

Инь: Сегодня я плыла по течению, ни с кем не спорила, ни за кого не цеплялась, в конце концов меня прибило к твоему берегу

Янь: Я бы даже сказал, выбросило на берег.

Инь: Скажи ещё, что я бревно… в постели.

Янь: Чёрт, ты же только что так прекрасно плыла по течению. Продолжай, не цепляйся.

Инь: Я уже зацепилась за твою щетину.

Янь: Так отцепись на время. Обещаю побриться.

Инь: Как у тебя всё просто. А как же верность? Её не отбрить.

Янь: Да. Верность – одно из столь редких качеств, которое мешает познавать мир.

Инь: Мне пока нет. Верность моя живёт именно там.

Янь: Именно где?

Инь: В парке оргазмов, где можно гулять только тебе.

В этом месте Марина остановилась.

– Сплошные шарады. Но интересно. У них такая манера общения, занятная, – ответила на немой маринин вопрос Тома. – Я, правда, не поняла, она у моря или где?

– Разве это важно?

– Для таких безумцев важна каждая деталь.

Марина с опаской посмотрела на Тому, потом на её шарик. Мимо их купе прошла проводница, она несла кому-то чай. С открытой дверью было спокойнее. Марина всё время прерывала книгу, собственные мысли не давали ей покоя. Она никак не могла поверить, что люди способны так общаться, словно они жили в каком-то другом измерении, без дома, быта, тесных отношений. Не то что им некогда было трепать друг другу нервы, просто делали они это настолько изящно, что это стало больше похоже на прелюдию перед утомительной возвышающей битвой любви, нежели на выяснение отношений. Макраме их лёгкого общения постоянно заставляло находить какие-то новые оригинальные узелки для выражения собственных радостей и тревог. Сначала книга её раздражала тем, что было далека от её реальной жизни, тем самым засасывая всё глубже и глубже в свою праздную игру слов. Увлекая в диалог двух культур, двух противоречий, двух полостей чувств.

* * *

Янь: Ты уже спишь?

Инь: Лечь спать без тебя всегда было трудной задачей. Пришлось позвать друзей.

Янь: Каких ещё друзей?

Инь: Кофе и бессонницу.

Янь: Не спится?

Инь: Даже не живётся.

Янь: Что так?

Инь: Ничто не могло спасти меня от любви, поскольку безрассудство овладевало мной именно в те лирические моменты жизни, когда надо было обладать трезвым умом, чтобы не вляпаться, не стать героиней нового романа.

Янь: Любовь, как правило, переживает три периода эволюции: до, после и вместо.

Инь: Ну так вы меня проводите после?

Янь: А кофе будет?

Инь: Да, только растворимый.

Янь: Главное, чтобы крепкий.

Инь: Хорошо, мы дойдём до моего дома, потом я крепко пожму вашу руку и растворюсь.

Янь: Только и всего?

Инь: Вы слишком внимательны. Меня это пугает.

Янь: А вы слишком догадливы. Теперь я хочу с вами не только переспать, но и переживать.

Инь: Вы не знаете, чем можно поразить порядочную девушку наповал?

Янь: Порядочную? Наповал? Ничем.

Инь: А я думала, что вы волшебник.

* * *

Он шёл по набережной от припаркованной машины, в которой, как оказалось, оставил всё тепло, потому что ноги его сразу же обнял холодный ветер, тело накрыл мокрым плащом дождь. Максим хотел забежать в магазин, что-нибудь там перехватить к чаю, так как не успел позавтракать или, точнее сказать, не захотел.

Насморком разбило всё небо. Текло рекой. У погоды был рыбный день. Минтай хлестал по щекам колючим хвостом. Холодный дождь обжигал лицо. Минтай оказался замороженный, так как капли дождя неожиданно перемешались со снегом. Мокрые белые крупные хлопья, словно видение, не могли не радовать… Не могли и не радовали. Максим забежал в казённое тепло и снова почувствовал себя человеком. Стал бродить между полок, прикидывая, какие из продуктов могут быть полезными для него, долго высматривая добычу. Брал в руки, разглядывал, пытаясь достать истину из мелкого шрифта на упаковке. Наконец выбрал какое-то печенье и кинул небрежно на металлическую решётку корзинки, прошёл дальше, потом выложил обратно, решил, что сладкого и так много в жизни, надо взять что-то существенное и ценное, полезное. Подошёл к прилавку с рыбой.

– А что есть из свежего? – без приветствия, начал он, не глядя на хозяйку отдела.

– Минтай свежий.

– Спасибо, минтая больше не хочу, – усмехнулся Максим и в доказательство провёл ладонью по своему лицу, стряхнув на пол дождь.

– На улице всё ещё поливает? – провела она по нему своим взглядом, словно полотенцем, пытаясь стереть с него ледяную воду. Лицо её напоминало цифру 99. Удивлённые круглые глаза и ассиметрия на голове, будто ветер всю ночь дул с юга на север, оставив вихры волос вздёрнутыми в одну сторону. Чтобы достичь стопроцентного счастья, ей, как и многим, не хватало одного.

– Да, чёрт-те что. Что она себе позволяет эта погода. Совсем распоясалась. А икра есть? – смотрел в глаза продавщице Максим, которая тихо улыбалась: «Клеит что ли?», сомневаясь, что покупатель в себе. Я был в себе. Просто это был мой стиль общения, и это совсем не значило, что я хочу из себя проникнуть в неё.

– Минтая?

– Нет, обыкновенная.

– Красная?

– Да, обыкновенная красная икра.

– Камчатская.

– Хорошая?

– Замечательная.

– Давайте баночку, нет, даже две.

– Это всё? – многозначительно взглянула на Максима продавщица.

– Да, пожалуй, – вспомнил я, что меня уже ждут в офисе. Кинул в корзинку еду, взял ещё хлеб и масло в другом отделе и подошёл к кассе. За кассой сидел мужчина. Иногда хотелось узнать историю, краткую биографию человека, проследить, что могло этого приятного взрослого, от тонкого восточного лица которого веяло изящным самаркандским орнаментом, привести сюда. Хотелось окунуть своё лицо в его жизнь. Пальцы мужчины, длинные и тонкие, которые могли бы пересчитывать клавиши на фортепиано, отсчитали сдачу. Может, он и был когда-то пианистом, я не спросил, может, и был, но судьба распорядилась иначе. Скоро я вернулся в непогоду. На душе было теплее уже, в машине тоже, только открыв, дверь я обнаружил, что корзинка так и осталась в моих руках. Возвращаться не хотелось, я бросил её на заднее сидение и сел за руль, странно улыбаясь.

* * *

Янь: Какой прекрасный день!

Инь: Какой?

Янь: Вторник.

Инь: Вы, наверное, счастливый человек? Вы умеете получать кайф от вторника.

Янь: Сегодня я в вас влюбился.

Инь: А вы именно меня любите?

Янь: А вы сомневаетесь?

Инь: Нет, сомнения дают пищу для взаимности.

Янь: Вы так полагаете?

Инь: Я так чувствую.

Янь: Меня?

Инь: Чувствую ли я тебя? Я даже слышу, как ты отламываешь печенье, сейчас, сидя за столом на своей кухне, за чашкой чая. За ней ты прячешь своё желание и ждёшь моего звонка. Желание твоё настолько сильно, что я не могу не появиться там, где меня ждёт моя вторая половинка… печенья.

* * *

Осень равнодушно моросила, вызывая непонятное чувство грусти у тех, кто был по ту сторону стены. Я пытался смотреть в окно, но глаз не цеплялся, ему больше нравилось другое окно, в котором женщины брали высоту с шестом – шёл чемпионат мира по лёгкой атлетике. Девушка сбила планку и рухнула на маты с пятиметровой высоты, несмотря на неудачную попытку, она пыталась улыбаться. Откуда у них, у женщин, берутся силы улыбаться после падений? Мне хотелось спросить об этом у девушки, что уже подобрала свой шест и ушла со сцены. Как научиться держать хорошую мину при плохом прыжке? А может, у них не так всё плохо, по крайней мере есть шест, на который можно опереться при любой, даже самой неудачной попытке, по крайней мере, они могут ходить в трусах и в майках, в то время как мне было холодно даже сидя в кабинете в джинсах и свитере. Отопление молчало. «Придётся топить чаем».

– Ты чего такая, грустишь? – спросил он у секретарши, которая погрузила кабинет в аромат чая.

– Осенняя депрессия.

Максим сразу же вспомнил вчерашний диалог с Алисой:

«– Ты чего такая грустная?

– Я не грустная, я голодная».

Вот она – разница между твоим и не твоим, точнее сказать, твоей и не твоей, между любовью и привязанностью, между независимостью и подчинённостью, между чувством юмора и чувством собственного достоинства.

– И долго ты собираешься грустить? – посмотрел он в окно, будто хотел удостовериться ещё раз, что там действительно осень. Там всё было несколько мягче, чем в действительности. Важно, с какой стороны стекла ты находишься. Когда ты в тепле, за осенью можно наблюдать как за явлением, приятным и ностальгическим. Сегодня ветер был особенно страстным, ещё совсем недавно осень смущалась, краснея, а теперь даже не сопротивлялась, она сдалась, ей было приятно, как он срывает с неё последнюю одежду, последние листья.

– Пока не включат.

– Тебя?

– Отопление, – усмехнулась Катя. – Осенью день идёт за два до самого октября, пока не дадут.

– А в октябре дадут? – уже не сдержался и засмеялся я.

– Вы невыносимы, – дошло до Кати.

– Тяжёлый, это правда. Да и некому, в такую погоду, – улыбался я. – Осень! Какое пакостное время года однако, – попытался поддержать цинично настроение подчинённой Максим, понимая, что настроение испорчено вовсе не этой осенью, и он даже боялся предположить, какой. Но ему не хотелось лезть в её личное, тут со своим как бы справиться. Осенью хорошо быть семейным: ты крутишь фарш, она лепит пельмени. Идиллия. Совсем другое дело одиноким: она крутит хвостом, ты лепишь горбатого, а пельмени ждут вас в ближайшем ночном магазине, если дело до них дойдёт.

– Максим Соломонович, можно вам личный вопрос? – оторвала Катя меня от пельменей.

– Так рано?

– Вы всё время в окно смотрите, может, знаете, куда птицы подевались?

– На юг.

– А зачем?

– За тёплыми вещами. Вот, сделай бутербродов, создай настроение, – выложил он из пакета еду, усмехнулся сам себе, вспомнив о корзинке, и снова посмотрел на секретаршу.

– Откуда такое богатство?

– Так, наметал за ночь.

Катя не засияла, не прыгала от счастья, иногда мне казалось, что радоваться она не умела, вот она, настоящая русская сдержанность, скромность, достоинство, гордость, за которыми мы хотим научиться радоваться жизни. Чёрта с два, это менталитет, против него не попрёшь, из него выстроены крепости между нашим прошлым и будущим. Прошлое велико, будущее громадно, а настоящее всегда где-то между. Промежность, а не настоящее. Очаровать нас не так легко, как разочаровать, кем бы ты ни был: футболистом или президентом, рабочим или капиталистом, мужчиной или женщиной, сверху или снизу. А может, я преувеличиваю, как и всякое обобщение предмета, возможно, просто Катя стояла с другой стороны стекла, у неё была совсем другая осень, внутренняя. Она положила на поднос трофеи и развернулась, оставив на столе кофе и блеснув бёдрами, затянутыми в кремовую юбку, вышла из моего пространства.

Я вышел из кресла, взял в руки кофе и пододвинул к себе ногами окно, на его подоконнике стоял небольшой телескоп, который мне как-то подарили на день рождения вместе с переплавленным эпитетом Маяковского: «Если звёзды зажигают, почему бы не зажечь свою?» Я провёл пальцем по гравировке и посмотрел в глазок, на пороге стояла она, грустная и сутулая. Осень снова постучалась в самую душу. Она барабанила то дождём, то пыталась проникнуть в тепло порывами ветра, то скреблась высушенными листьями, словно это были письма, написанные ещё весной прекрасной незнакомке до востребования, но до сих пор непрочитанные.

Когда-то незнакомкой той оказалась жена, встретились они в сентябре, который явился последним совращением лета, когда листья уже начинают мёрзнуть, смущённые избытком любви, когда птицы уже оформляют шенгенские визы и сбиваются в стаи, когда утро бодрит, загоняя в метро работящих прохожих, когда все понимают, что эти этюды – походка танцевавшего лета, которой оно уходит. Он уже плохо помнил, что именно сказал той девушке, но видимо, что-то очень важное для неё, для её самолюбия, то, чего она давно не слышала, а может быть, даже никогда.

* * *

– Это было 14 сентября, в субботу, я гуляла одна в парке возле университета, перебирая под ногами листья, самые красивые из них собирала зачем-то в букет. Вдруг меня задержал один молодой человек, он спросил: «Никогда не видел женщин настолько душевных и тёплых. Что вас делает такой чувственной?»

– Ух ты, как неожиданно, – вздохнула Тома. – Ты, значит, с букетом, изящная вся, он галантный, как пальто из кашемира, я представила. И что же ты ему ответила?

– Я всегда на грани нервного срыва, – соврала Марина фразой, только что вырванной из книги. На самом деле она банально спросила: «Мы разве знакомы?»

– У меня тоже было как-то одно очень романтичное осеннее знакомство.

Марина не слушала. Она смотрела на Тому молча и думала, откуда у этой маленькой хрупкой, нисколько не примечательной женщины такой багаж личной жизни, и ведь ей нисколько не тяжело с ним ходить. В то время как всю её, Маринину, жизнь, можно было сложить в один ридикюль или даже в визитницу, где она смогла бы поглядывать из отделения для мелочи на кредитки лучшей жизни, а может быть, просто отпечатать одной фотографией в пропуске на работу, чтобы поздороваться с вахтёром и лечь обратно на дно к связке ключей от дома.

– Так вот, – не терпелось поделиться своей историей Томе. – Он пригласил меня в кино. Вы же знаете, что творится в голове женщины, когда к ней подходит симпатичный молодой человек?

– Не знаю.

– Ну, как же, она отключается, творить начинают совсем другие уголки тела. Он смотрел на меня, не отвлекаясь ни на искренность Билли Холидей, что звала нас в свою Америку сороковых, ни на свой «Гиннесс», который уже остыл в бокале.

Марина понятия не имела, кто такая Билли Холидей, но прерывать Тому, вспомнив, что «Гиннесс» вроде как сорт пива, не стала.

– Вечер его был посвящён одной. Некоторые, возможно, захотели бы посвятить ей жизнь, он нет, да и у меня не было столько времени для выяснения симпатий.

Я сидела за стойкой с махито. Он подсел и спросил напрямую:

– Я вам нравлюсь? – пододвинув в мою пользу вазочку с чипсами.

– Нет, – ответила спокойно и достала один сушёный листок картошки.

– Я так и знал, что вы согласитесь со мной прогуляться по осеннему лесу, – дыхнул он на меня и погрузил в кумар тёмного солода.

– По лесу?

– Да, пошуршать листьями.

– Вы с ума сошли, никуда я с вами не пойду. Тем более в лес. Тогда, знаешь, что он сделал? – посмотрела она заговорщицки на Марину. – Он сказал: «А не надо никуда ходить». И насыпал жёлтой листвы под наши ноги.

– Какой листвы?

– Чипсы.

– Странный, – не поняла находчивости того парня Марина.

– Чипсы похожи на листву сушёную и они шуршат, если на них наступить.

– Аа, забавно. И что ты ему ответила?

– Зачем я вам, у меня столько недостатков.

– Что-то я не заметил. Каких?

– Я красива. Я умна. Я кусаюсь.

– А потом? – посмотрела Марина на острые зубки Томы и представила, как та кусается.

– А потом мы пошли в кино.

– А вот я так и не научилась кусаться, – с грустью заметила Марина. «Может, поэтому уже давно не была в кино».

* * *

Солнце заходило ко мне, проведать, будто больного лучевой болезнью, то и дело открывая свою солнечную дверь и наполняя комнату ярким светом. Всякий кабинет чем-то напоминает палату: если ты работаешь с утра до вечера, ты, конечно, похож на больного, бесконечно ищущего пути выздоровления. Таким людям ничто, кроме работы, не доставляло большего удовольствия. Я к ним не относился, хотя у солнца было своё мнение на этот счёт, но по крайней мере я его ещё замечал. Ещё бы. Сила этой плазмы не сравнится по влиянию на настроение ни с какой комедией.

– Катя, у тебя есть «Свободное время»? – спросил я по телефону секретаршу.

Скоро Катя принесла свежий журнал.

– Читали уже? – посмотрел я на мужика, который показывал мне время с обложки ноябрьского номера. На часах его соответственно было 11. Я посмотрел на свои, следуя их логике, там был уже январь. Часы были визиткой журнала, менялись только руки мужчин и женщин и бренды механизмов точных. Сначала журнал мне нравился, потом я стал покупать его по привычке, точнее покупала моя секретарша. «Свободное время», выстроенное из современных материалов, помогало скоротать его.

– Только после вас, Максим Соломонович.

– Катя, вы тоже не любите б/у?

– Нет, – не поняла моей иронии Катя, но хихикнула.

– А что вы любите, Катя?

– Настоящих мужчин.

– Но ведь настоящие, как правило, тоже б/у?

– Меня интересуют исключения.

– Девственники?

– Я не понимаю о чём вы, Максим Соломонович.

– Я сам себя порой не понимаю.

– Похоже на стихи.

– Да, именно в таком состоянии непонимания люди начинают мучиться стихами. Но я не хотел бы.

– Почему нет? Я думаю, у вас получилось бы.

– Муза нужна, понимаете, Катя, для стихов нужна муза, – вспомнил я утреннюю Алису:

«– Вместо звонка будильника, я услышала кожей твой поцелуй. На третий уже проснулась. Я не хотела пропустить этот спектакль.

– Значит, лучший будильник – это поцелуи.

– Да, если бы не одно но.

– Что за но-вость?

– Я тебе изменила. Считается ли изменой сон с другим?

– У вас это серьёзно?»

– А как же жена? – между прочим прыснула яду Катя.

– Она же жена, а я говорю про музу.

– По-вашему, жена не может быть музой?

– Может, но тогда она перестанет мыть посуду, забудет кормить детей, станет ещё капризней.

– Знаете, чем грозит женщине жизнь с нелюбимым человеком?

– Потерей ориентиров, отсутствием удовлетворения и прочее климатическое.

– Это всё ерунда. Главное – она становится бесчувственной.

Я ещё раз посмотрел на Катю.

– Это чьё? – уязвила меня цитата.

– Вашего друга Томаса.

– Чёрт, он уже наследил в вашем сознании, Катя.

– Надеюсь, это хорошее наследие. Я свободна, или что-то ещё? – вернула меня Катя в кабинет, где я нашёл её гордое лицо.

– Пока всё. Спасибо за журнал.

* * *

– Я влюбился в этот день ещё с детства, потому что в этот день всё можно было задвинуть до воскресенья. В окно заливался свет, никто не собирался вставать, на лицо были все признаки субботы.

– А что с понедельником?

– C понедельником у меня были особые отношения: он меня недолюбливал, я его тоже. Он приходил и начинал мне напоминать о работе. Мне было чем ответить: ему не нравилось, когда я сравнивал его со вторником или того хуже с четвергом. А дело в том, что все мы были по уши влюблены в одну роковую женщину – субботу. Вот с кем легко и непринуждённо текло время. Вот с кем хотелось провести всю жизнь.

– Знаешь, что я заметила: в субботу ты меня любишь больше.

– Сильнее?

– Да, сильнее чем работу, – улыбнулась она мне, когда я, жадно глотая воздух, разомкнул объятия и свалился с неё на спину. – Наелся и пошёл?

– Я здесь.

– Ушёл в себя, – погладила она нежно моё всё.

– Ага. Хозяйство пришло в упадок, – поцеловал я плечо Алисы.

– Поел, убери за собой посуду, – слышал я как она смеялась сквозь моё забытьё и отвечал ей:

– Не мужское это занятие.

– А какое мужское?

– Кофе будешь?

– Давай.

– Сахар нужен? – поцеловал я её в шею.

– А ты, уходишь? – тоже несла она какую-то околесицу.

– Ну куда я могу от тебя уйти?

– Куда уходят мужчины, к другой.

– Это было бы слишком просто, а я не ищу лёгких путей.

– А какие ты ищешь?

– К морю. Я хочу там жить.

– Так едем!

– Мы же только что оттуда. Не многовато ли тебе будет?

– Я за множественный оргазм.

– Сегодня он обеспечен, ты же помнишь, что вечером идём в гости.

– Какого чёрта сегодня тащиться в гости, когда можно дома разлагаться спокойно, заняться с тобою собой, к примеру, – положила лицо и обе ладони на мой живот Алиса, будто хотела врасти в меня.

– Снова любовью?

– Безумной любовью.

– Я сам не понимаю, зачем мы туда напросились, особенно ты, придёшь, протянешь свои красивые стройные ноги под обеденный стол. Там они будут бесполезно скучать, в обществе других – худых или массивных. А в губы будешь заталкивать салаты, горячее вилкой и заливать шампанским.

– Надеюсь, что там будет вкусно.

– Ну что, ты готова?

– Почти, – всё ещё лежала она в постели с закрытыми глазами, потягивась как кошка.

– Не забудь свои инструменты.

– Какие инструменты?

– Ну, там обаяние, шарм.

– А может быть, всё-таки не пойдём?

– Поздно, тем более надо человека поздравить.

– День рождения – это святое. Тем более, там можно поесть.

– Ты же такая сдержанная за столом.

– Ты не знаешь, насколько неприлично я могу себя вести, даже я сама не знаю. Я бы сказала, что эта величина напрямую зависит от силы моей влюблённости. Только перестань улыбаться, это делает тебя ненадёжным, даже безответственным.

– А что такое ответственность, по-твоему?

– Не знаю. Знаю только, что она должна отвечать на все мои вопросы.

– Ты хорошо спала?

– Бывало и лучше, – засмеялась Алиса, встала, потянулась, и скоро я услышал какую-то знакомую песню из душа.

* * *

Я взял номер, вошёл туда, будто в роскошный номер отеля с колоннами и фотографиями на стенах. Пахло свежим ремонтом. В номере было буквально всё: от средств гигиены до руководства по эксплуатации собственного внутреннего мира. Пена для бритья в руках лакированного человека с щетиной мужества на одной странице, люди на баррикадах с пеной у рта на другой, снова обтянутый пиджаком молодой человек теперь уже у машины. «Он так и не побрился». Захотелось взять и вытряхнуть из журнала всех гламурных мальчиков и девочек и посмотреть, как они приживутся в реальном мире, оставь их без глянца. Мир хотел бриться, избавиться от щетины войны, голода, холода, недомогания. Цирюльников на земле хватало, каждый их них обещал комфортное бритьё, держа лезвие у самого горла клиента, почесал я шею. Чем я не клиент, пусть даже сижу в кожаном кресле со своим делом вокруг, такой же клиент. Все обещали, все мне обещали идеальное бритьё. А если они напортачат, то главное – успеть посмотреть с укором на соседа, и заставить посмотреть на него с таким же укором всех остальных цирюльников. Номер был скучный, мне вдруг стало жаль свободное время. Скуку оборвал телефонный звонок.

– Отправил тебе сборник рассказов, как и обещал.

– Перешёл на малые формы? – вдруг вспомнил Максим о своей Алисе. Миниатюра, да и только.

– Ну, я же тебе давно говорил, что дело совсем не в форме, а в содержании, – словно был давно уже в курсе его нового знакомства Томас.

– Я про новую книгу, – засмеялся я в трубку.

– Я тоже, – зеркально отразился мой смех в трубке смехом писателя.

– Ну, что я тебе могу сказать, рассказы читаются быстрее. Правда, я ещё не все осилил.

– Чувствую, ты мой самый благодарный читатель.

– Скорее, самый благодатный. Каждый рассказ – как маленький роман, видимо, совсем скоро ты научишься умещать романы в одну цитату. В целом, текст стал жестче, но это ещё мягко сказано, – снова я стал листать тот же журнал, по инерции. Теперь уже тупо рассматривая картинки.

– Жёсткий переплёт! Я же тебе говорил, что это совсем другая книжка.

– Не боишься потерять читателей? Эпиграф вообще поверг меня в шок:

«Казалось что 15-сантиметровый мальчик всегда был чем-то расстроен. Дух романтизма тянул к восстанию, но рядом с государством сильным ему суждено было быть лишь автономией, несмотря на всю свою значимость и незаменимость. Как бы сильно он ни был предан своему делу, как бы высока ни была его страсть, он вынужден был подчиняться приказам из центра. И вот он уже который год сидел в этой дыре, рассуждая о жизни, о смысле своего предназначения. Командировка затянулась, в какой-то момент он понял, что стал лишь инструментом в чьих-то руках, а как хотелось открывать новые внутренние миры, без каких бы то ни было личных интересов, бросив всё своё желание от научно-исследовательской работы к яркому и беспощадному выражению чувств. Трудно было найти аргумента более убедительного, даже тривиальное «я тебя люблю» выглядело бледным предисловием к тому, что вытворял он. И никто не мог его остановить, он рос на глазах».

– Я давно уже думал, что надо что-то менять, чтобы не набило оскомину.

– Ты знаешь, что такое оскомина? – оставил я журнал и взял книгу, которая только что вышла у меня: «Лучшие фотографы прошлого века». Не то, что бы я чувствовал себя Цезарем, который был способен делать несколько вещей одновременно, скорее, ещё одна дурацкая привычка, когда я подсознательно отгораживал себя от проникновения вглубь чужих проблем наполнявшими телефонные трубки. Пусть даже проблема эта была государственной важности. Важной для моей небольшой издательской страны.

– Ну, примерно.

– Но если не поклонники, то критики точно нам её набьют, хотя я и без неё уже в лёгком нокауте. Мне кажется, первым был как раз приятен терпкий вяжущий вкус твоих литературных поцелуев.

– А вторым?

– Этим, как правило, ничего не нравится. Но зачастую им приходится следовать правилам большой игры, чтобы не остаться без хлеба. До сих пор не могу понять, как тебе удаётся излагать, в принципе, порнографические сцены так, что они выглядят абсолютно не пошло? – листал я плотную бумагу, пока взгляд мой не застрял на пёстрой корове, переходящей дорогу. Запахло деревней, сеновалом и парным молоком.

– Сахара поменьше кладу. Стоит только пересластить, вот тебе и пошлость.

– Я заметил, ты даже чай без сахара пьёшь.

– Чай с сахаром – это пошлость.

– Значит, я пошлый, – усмехнулся я в трубку.

– К тебе не относится.

«Откуда ты знаешь?» задумался я, а вслух отправил Томасу: – Пошлый по отношению к кому? К чаю?

– К сахарнице. Она же даёт. Чай берёт посластить свою и без того байховую жизнь. Это пошло брать кого-то из корысти, из прихоти, из похоти.

– А как же конфеты?

– Это другое дело, там всё же есть элемент флирта, тебе надо с ней познакомиться, то есть прочесть название, потом раздеть, распробовать и проглотить.

– Всё как в жизни, только не все способны видеть очевидные вещи так, как ты, – поменял я деревню на городской ландшафт, где дома так и норовили оторваться от земли. Акселирация вытянула их стройные железобетонные тела, пытаясь приблизить горожан к небу.

– Да, по-разному, мало того, что все люди разные, так у них же ещё и настроение скачет вместе с давлением. Сегодня они бегут от одиночества, и им хочется кого-то любить, завтра убить, чтобы оставили в покое.

– Это точно, – всплыл в голове Максима завтрак с женой:

«– Как тебе кофе?

– А что такой крепкий?

– Два чувства кипели во мне, пока я варила: любить тебя или отравить».

– Хочешь послушать письмо от одной читательницы? Правда, оно длинное, – потянуло Томаса к эпистолярному жанру.

– Ну давай, давно не получал писем от женщин. Ты-то этим избалован, я знаю.

– Ну, тогда слушай:

Привет. Была на твоей презентации с подругой, ранее не читала. Прочла. Заварила кофе. В кастрюльке. Потом доширак. Обожглась. Мимо пробежали берёзы, одетые в золото. Не знала, что жизнь дальнобойщиков наполнена романтикой. Если послушать их общение – мозг взорвётся, у меня не взорвался, опыт работы в Сбербанке. Очень хотелось секса с мужем, но он отказал. Подруга из мск написала «сволочь… зачем про него рассказала. Прочитала в инете 20 мин и до утра не спала… муж спал… стыдно было будить… бл…». Это я про твоё творчество. А сегодня 9-летний сын у подруги сказал «черт, игрушка в инете накрылась, до 10-го уровня дошёл и всё… всё умерло. Надо снова проходить…» слёзы. Рассказала и успокоился… рассказала, что у взрослых так же… У меня так сейчас… 10 лет проработала в крупнейшем банке, стала начальником управления и свалила в никуда. Неделю назад. Тяжело? Да и нет… да, боюсь потерять себя, как твои герои… нет, мне хорошо как твоим героям))))) в общем, взорвала тебе мозг, как твои шедевры. Не знаю, от чего все пищат. Пишешь всё правильно. Ох… правильно и пипец как красиво, это талант. Зачитаться можно, тока мужики это слышать не хотят. А вообще у меня ещё на встрече был вопрос: как твои близкие относятся к твоему творчеству? Ведь всяко в некоторых моментах они видят себя… без этого наверно никак. Нельзя писать про отношения и про секс и не вкладывать в это частичку своего…

В общем, на отзыв это не очень тянет, ну уж как вышло. Дождь. 18-й этаж. Под окном машины смешались с людьми. Муравьи. Мечтают о сексе, но ждёт разочарование… в основном женщины, у них дома только бутылка и ТВ… могу много рассказать об одиночестве. Особенно в Питере… прожила в нём полгода, отымела его, а он меня.

– Оно тебя вдохновляет?

– Отчасти.

– Нашёл, что ответить? – начало уставать моё ухо, даже запотело, и я поменял его.

– Раньше я думал, что любовь не имеет души. Оказалось, ещё как имеет… по крайней мере, мою поимела.

– Цитата. Одиночество – это твой козырь. Я давно подозревал, что женщины глубоко одиноки, они хотят секса, они ждут большой любви, они вечно в сомнениях балансируют на грани: любят или используют?

– Это у тебя из личного?

– Все мы из личного, – я набрёл на портрет женщины в красном. Она напомнила мне кого-то. Все женщины напоминают кого-то, когда долго на них смотришь. А может, дело было в красном платье. Впервые мне не захотелось его снять. Либо сыт, либо старею, либо платье было пронзительней женщины.

– Поэтому они много читают, гораздо больше мужчин. Ты много уже прочёл из книги?

– Половину! Как только закончу, отправлю книгу в корректуру.

– Хорошо, зайду к тебе на чашку чая завтра, – начал прощаться со мной Томас.

– Ок, до завтра, амиго, – открыл я файл со сборником рассказов и положил трубку на стол. Всех друзей я называл амиго, мне нравилось это незатейливое испанское словцо. На очереди был «Депутат»:

«Размеры квартиры её не смутили, часа на три работы, она решила сначала протереть всю мелочь, всегда с этого начинала уборку: полки, фотографии в рамках (на этой, видимо, счастливое упитанное семейство хозяина (мама говорила что он местный районный депутат), вялые улыбки жены и ребёнка, на другой сам хозяин в резиновых сапогах и бушлате в обнимку с огромной рыбой), вазы, как много ваз, фарфоровые, металлические, хрустальные, все без цветов (единственным цветком в этом доме сегодня была она), подоконники, журналы: чисто мужские и чисто женские, мягкие игрушки, очки от солнца, она не удержалась их примерить, подошла к зеркалу, покривлялась всласть, натянула соломенную шляпку, лежавшую на диване, в общем не плохо, даже очень не плохо, даже без шляпки. Её красивые глаза и без очков могли смутить не только солнце, но и зеркало, она скинула шляпку, поправила сеновал густых волос и продолжила убираться.

Сегодня заменяла мать, у которой неожиданно появилась другая халтура, от которой та не могла отказаться. Это случалось периодически, и девочка уже привыкла её подменять в трудную минуту, деньги дома водились, но всё же нужда доминировала, поэтому матери пришлось стать профессиональной уборщицей. Все её клиенты были людьми не бедными и платили. Платили щедро.

Она уже собиралась начать мыть полы, как услышала ворчание замков входной двери. Это был мужчина, его лицо растрескалось складками не то недовольства не то улыбки, большие толстые ноги сразу нашли тапочки или тапочки их, а руки уже снимали с безразмерного тела безразмерное пальто.

– Привет, ты дочь Марии?

– Да.

– Понятно. Когда закончишь?

– Через час.

Она продолжила работу, рыжей перчаткой поправив упавшую на лицо прядь. Паркет был довольно чистым. Швабра легко забиралась в самые сокровенные уголки дома в поисках пыли. Гостиная, самая большая из всех комнат, надо бы побыстрее здесь закончить и всё, что-то её забеспокоило, но что? Не могла понять, как будто погода неожиданно начала портиться. Когда она, нагнувшись, разводила чистоту под диваном, краем глаза заметила, как вошёл мужчина со стеклом в руках, в прозрачных берегах которого плескалось янтарное озеро виски, на котором уже тронулся лед после долгой зимы. Он медленно сел в кресло, поцеловал стакан и тоже стал для неё предметом. «Пыль с него стереть, что ли?»

«Ничего себе девочка, – пытался он взглядом прощупать её грудь. – А как нагнулась отлично, белые трусики, не зря я ушёл пораньше с работы», – гоняли туда-сюда мысли его извилины. Он чувствовал, как начал твердеть, там где-то в глубине, в складках тюленьего жира. Он не спускал взгляда с белого флажка, радуясь всякий раз, когда девочка им сверкала, пытаясь как можно быстрее закончить с уборкой и уйти с глаз долой».

– Можешь так замереть?» – оборвал рассказ на этой реплике ветер, ворвавшийся в комнату, выдавив окно, сбросил со стола несколько чистых листов. Те некоторое время парили в воздухе, затем их остановил пол. Максим замер на мгновение, потом встал, чтобы выгнать ветер, но того уже и след простыл. Он не стал закрывать окно.

* * *

Время не жалело людей. Воскресенье прошло. Понедельник наступил. Самолётик не попал в цель, в мусорное ведро. Я встал и со второй попытки отправил бумажный корабль по имени А4 в утиль. Старая накладная с дебетом и кредитом, с налогами и подписями. Жизнь проходит за оформлением бумажек с цифрами прибыли и расходов, ни чувств, ни эмоций. Накладная, наложи и расхлебывай. Открыл окно, где духоту моего кабинета уже ждал свежий воздух. Он знал, как соблазнять девушек. В руках у него трепыхался букет белых цветов яблони, что росла под окном. Окно выходило во дворик университета. Там стоял студенческий щебет, было время перерыва между парами, если не сказать обрыв, в который с радостью проваливались все: и студенты, и преподаватели, пробел между слов, пробел во мгле тяжёлого бремени знаний, луч света, глоток кислорода, улыбка кофе. Окна мне не хватило, и я спустился вниз, в объятия весны. К тюльпанам, астрам, гладиолусам и другим цветам, среди которых доминировали нарциссы. В цветнике приятно было оказаться в любую погоду, в окружении юных женщин настроение поднималось до солнечного. Я устроился на скамейке, спрятавшись за солнцезащитными очками, и бродил в своих кулуарах мыслей, всё ещё переваривая утренний кофе, который я оставил на столе, не притронувшись. Потому что кухня сегодня не баловала хорошей погодой. Что-то нашло на жену ещё вечером:

– Где же ты был?

– На совещании. Голодный, как собака.

– Макароны будешь?

– Ты же знаешь, как я не люблю их.

– Вот и я с некоторых пор разлюбила лапшу, – нашло и не сходило до самого утра.

Я не стал с ней спорить и доказывать, что совещание действительно было, точнее, день рождения Кати и мы коллективно её поздравили. Мне казалось, что к утру жену отпустит, что в ней проснётся здравый смысл или хотя бы безумная любовь, но нет. Жену ко мне не отпустили:

– Кофе сваришь?

– У меня нет никакого настроения варить тебе кофе.

– Разве это так сложно?

– Сложно. Ты же видишь, какие мы разные… сегодня, – надавила она на мои перепонки.

– Может, тогда нам стоит развестись… на один день?

– А если мне понравится?

– Чёрт, дай сюда кофеварку.

Отобрав у неё посуду, я зажёг огонь, тем самым пытаясь погасить себя. Огонь действительно успокаивал.

– Долго так будешь на него смотреть? – поняла, что перегнула палку жена.

– Пока не погаснет.

– Огонь?

– Злость. Я прихожу к выводу, что вредно быть человеком.

– Понятно, если ты собрался философствовать, то мне некогда, на работу опаздываю, – оставила меня на кухне одного она и вышла в спальню.

– Куда ты? Я кому кофе варю? – бросил я ей вдогонку, но слова мои вонзились в закрывшуюся за женою дверь и остались на кухне.

Женщина села на кровать, которая была ею тщательно заправлена. В комнате прохладно, не то что бы отопление отобрали, просто поссорилась с мужем. Вроде как из-за пустяка, а пустота не только на утро, но и на целый вечер. Пытаешься её заделать потом словами или прикосновения, да куда там. Проваливаешься, как в пропасть. Она услышала, что муж звал её на кофе. Но сказано было в такой форме, что пить его сразу расхотелось.

Кот знал, что если я его беру на руки, то состояние моё не очень, иногда человеку необходимо погладить кого-то руками, чтобы не наложить их на себя. Я гладила его мех и успокаивалась, он был не против, он чувствовал свою значимость. Его миссия – спасать моё настроение.

– Хочется гардероб обновить, – заглянула она снова, всё ещё сомневаясь «простить или помиловать» и снова исчезла, так и оставив утро неглаженым.

– В чём проблема? Купи себе новенькое платье, – буркнул я ей и налил себе полную чашку. Мне уже не хотелось мириться.

– И так полный шкаф одежды.

– Тогда новый шкаф, – безразлично пошутил Максим. Лишь бы отделаться от капризов жены. Теперь его трогали капризы другой женщины. Он чувствовал, как руки Марины дрожали от волнения, верхняя пуговица пальто не застегивалась, затем упала ложка для обуви, будто невидимый сквозняк волнения не давал сосредоточиться. Звуки застегнутых молний на сапогах сработали последним аргументом, словно будильник, означая, что надо выйти и поцеловать на прощание жену. Выходить не хотелось, тем более целовать. Скоро он услышал, как матюгнулся замок входной двери.

– Нас сплачивает секс, а развращает быт, но это ненадолго, приходит время и обе прихоти становятся невыносимо общим, вечным, скучным долгом и хочется что-то поменять, разнообразить, но менять органы дорого, поэтому меняем дома, гражданство, партнёров, губы, нет не те, дайте другие, эти я уже пробовал, дайте более матерные, на хрен эту дыру! Повесьте её на другой, мне дайте другую, менее развращённую одиночеством. Переползая из щёлки в щёлку, человек, как маленький ребёнок, будет просить до последнего: денег, счастья, любви, перед смертью – прощения. Дадут ли? Вот в чём вопрос. Иногда и этого жалко. Я же говорю, что вредно быть человеком.

Разговаривать с собой вслух я научился давно, но раньше не обращал на это внимание. Сумасшествие можно замечать только у других, своё вроде как и не сумасшествие вовсе, а так, безобидная привычка.

Я знал, что спорить с женщиной бесполезно, но если я всё же отчаивался на это, то в голове моей всегда была памятка: спорить словами дело бесперспективное, всё равно каждый останется при своём или при своей, делай это медленно, чувственно, устами через мочки ушей, шею, грудь, ниже, спорь по всему её прекрасному телу, если необходимо, разверни на нём нежную битву полов. Но целовать жену почему-то расхотелось, желание пропало, словно любовь сдёрнула с вешалки скучавшее пальто, накинула и смылась.

Стратегия и тактика, вот они пути к успеху в семье – это то, чем ты должен владеть в совершенстве, а она совершенна, это нужно признать, даже если сокровища, что так долго томились, сдаются досрочно в плен, стой всегда на своём, то есть не останавливайся. В споре таком может родиться Истина (всякая женщина мечтает о дочке), этого будет достаточно, чтобы после этого устного спора любимая подобрела, растаяла и утром сварила кофе. Я бы, наверное, так и сделал, но с ужасом обнаружил, что не хочу. Не хочу её больше успокаивать. Я просто вышел на улицу, где стояла совсем другая погода, будто давно меня ждала.

* * *

Инь: Откуда берутся слёзы?

Янь: Это эмоции.

Инь: А жилетки?

Янь: Обычно они идут в комплекте.

Инь: Некоторые люди как будто без чувств.

Янь: У них жилеты пуленепробиваемые. По какому был экзамен?

Инь: По теорграмматике.

Янь: Мужчина?

Инь: Женщина.

Янь: Вы непредсказуемы, я про женщин.

Инь: Она ненавидит меня.

Янь: За что?

Инь: Откуда мне знать.

Янь: Забей. Может, она не выспалась.

Инь: Это я не выспалась, готовилась всю ночь.

Янь: Ну, вот видишь, а ей не спать не с кем.

Инь: У каждого свой секс.

Янь: У каждого под своим углом. Плохой день?

Инь: Ага, дождь. По всему лицу дождь.

Янь: Не вешай носа, даже если на другом конце повесили трубку.

Инь: Экзамен сдала на 4, а знала на 5.

Янь: Это горько, хотела пить шампанское, а налили текилы.

Инь: Может я преувеличиваю?

Янь: Не иначе.

Инь: Послезавтра ещё один. Чувствую, завалю. Чёрт, все мне говорят, что я пессимистка, я даже сама начинаю в это верить. Ты, как мужчина, можешь объяснить что это такое? Только не надо рассказывать мне историю про полупустой стакан. Лучше скажи как с этим бороться?

Янь: Скоро приеду, налью до краев!

Инь: Я не люблю текилу, особенно, когда в ней замаринованы твои утренние губы.

Перегар ударил Марине воспоминаниями, когда утром, лёжа рядом со спящим мужем, она была вынуждена перекладывать свою голову, чтобы её нос находился как можно дальше от выдоха, или, точнее сказать, выхлопа мужа. Она ненавидела запах перегара. Правда, сейчас в её жизни и такого не было.

Янь: Ты на какой вопрос не ответила?

Инь: Какая у тебя цель в жизни?

Янь: Объясниться ей в любви.

Инь: Сначала мне.

* * *

– Природа в городе была как уныние уродлива, все всё время ждали суицида солнца, оно никак не вешалось, никто не знал, чем это исправить. У человечества на это не хватало чувства юмора и чувства собственного достоинства. Все лучшие достоинства вложены в собственность. Но тут появилась она и вытолкнула из себя красоту наружу, через все формы своего сосуда, из которого каждый хотел отхлебнуть. Она молчала, тем самым привлекая к себе ещё больше внимания, мужчины, те приходили и уходили со словами, женщины завистливо фыркали, красивые слова лежали кучами у её ног и гнили, молчание было бессмертно, – вещал заговорщицки мужской голос за кадром. Пока главные герои застыли в тревожном ожидании.

Максим сидя на кровати, надевал носки. «Если начать анализировать женские поступки, всякая логика, какой бы она ни была железной, тут же подвергается коррозии капризов», – хотел поспорить его мозг.

Тем временем голос всё продолжал.

– Она жила между бывшим мужем и настоящим, один звал вернуться, другой не отпускал. Чем дольше это продолжалось, тем отчётливее она понимала, что не любит ни того, ни другого. Она стояла, как регулировщик посреди перекрёстка со сломанным светофором, и пыталась урегулировать движение своей души.

Когда подключились остальные герои, Максим тщетно пытался найти второй носок.

– Неужели есть что-то сильнее надежды?

– Есть: ожидание. Я способна ждать, даже когда нет никаких надежд.

– А интеллект тебе не будет мешать?

– Нет. Интеллект имеет только один недостаток: чем умнее становишься, тем сложнее получать удовольствие.

– Что ты ищешь? – недовольно зашевелилась в постели жена. Марина внимательно следила за фильмом.

– Ты не видела поцелуй?

– Какой поцелуй?

– Ну какой-какой? Как обычно, глубокий, жадный.

– Может, лучше кофе сваришь, хватит ерундой заниматься.

– Я на кухне тоже смотрел.

– У-у-у-у-у-у-у-у, – застонала она. – Вот ты зануда. Мне кажется, ты отлично обходишься без них.

– Ты так красиво лежала.

– Хватит льстить, я уже про носок, который ты потерял, – смотрела она на его голую ступню.

– Включи голову! Не будь такой дурой!

– Ты не боишься, что тогда я перестану любить тебя?

– Это лишнее.

– Ты давно уже ни черта не видишь, кроме своей прекрасной работы.

– Что я не вижу?

– Меня не видишь, – выключила звук телевизору жена, так как пошла реклама.

– Ты про новые штаны? Я их ещё вчера увидел прекрасный цветок, он расцвёл в вазе джинсов, просто промолчал. Тебе, кстати, идёт, – подошёл я к любимой и, положив свою ладонь чуть ниже бёдра, подхватил словно стройную ножку бокала рукой и начал медленно поднимать: – Я хочу выпить за неувядающую красоту, океаны ласки твоей до дна, – нагнулся и поцеловал её в колено, – пью тебя звёздами, небом и космосом, в угоду твоему тщеславию, влюблённости, запоночки расстегиваю и разбрасываю, – вырвалась из меня рифма.

– Это чьи стихи?

– Это не стихи, это я.

– Когда я видела знак вопроса, я думала, ты работаешь, а ты стихи, оказывается, пишешь.

– Не пойму, при чём здесь знак вопроса, – заглянул я под диван.

– Видел бы ты себя в профиль, когда сидишь за компьютером.

– Ну так ты ответь, я, может, и выпрямлюсь, – разогнулось моё тело, а глаза пошли шарить на следующий уровень.

– Иногда мне кажется, что твой вгляд хуже скотча, липнет ко всем, кроме меня, собирает букеты на чужих полянах, отклеить его нет никаких сил.

– Разве? – наконец, нашёл я беглеца на книжной полке.

– Я даже зависть читаю по твоим бегущим глазам.

– Да, да, да. Какому счастливчику гулять в этом саду? – опустил я её ногу. – Почему люди остывают так быстро к тому, что рядом, к тому, кто предан. А тебе тем временем нужна постоянно твёрдость мужской силы, а не бессилие законопослушного гражданина. Я знаю.

– Хватит паясничать. Не надо строить из себя женатого человека дома, чтобы потом разрушать его за пределами. Надо быть честнее. И почему законопослушного?

– Потому что кроме дурацких гражданских законов ты ни черта не слышишь, – начал нервничать я, – видишь, ты меня не слышишь, – переключала программы бездумно она.

– Ты сегодня ни разу меня ещё не поцеловал, не говоря уже об износиловании. Ты не любишь меня.

– Я знаю.

– Я без внимания так продрогла, – приняла она мой ответ за шутку.

– Остыл, лоботряс? Или для романтизма завёл другую? – Марина бросила пульт не глядя. Было заметно, что женское тело расстроено, душа, чёрт знает где. – Что за чушь? Возьми себя в руки, Марина.

– Раньше это было твоей миссией, – встала с кровати и включила беговую дорожку, будто хотела убежать от меня, но не так, что бы очень далеко.

– Девушка на беговой дорожке в спортклубе выглядит символично: вроде бы убегает, но так, чтобы всегда можно было подойти и познакомиться, – озвучил я ей другую версию. Мне хотелось язвить.

Марина не ответила, только прибавила скорость асфальту на своём стадионе. Она вспомнила мне смс-ку, которую нашла в моём в телефоне, с чего, в общем, и начался весь сыр-бор, текст которой въелся в её память, и она его незатейливо напевала, пока бежала:

– Я съем на завтрак твой взгляд, на обед твой запах, после ужина из прикосновений пропаду в твоём Бермудском треугольнике, ненасытный, бесчувственный, внутривенный.

Голова моя покачала себя и вышла на кухню, остудить нервы чашкой кофе. Хотя был глубоко уверен, лучший завтрак – это ещё поваляться в постели.

* * *

Кухня – мой дом родной, спальня – моя заграница. В моих словах так мало меня, возможно, поэтому ты ищешь меня в других… Пусть даже книгах, фильмах, в другом молчании. Иногда тебе это удаётся, ты проводишь там время, час, два, пока я не уйду. Ты всё чаще задумываешься, возможно, не поменять ли мне женщину, вот с этой я зажил бы. Ни подозрения на скуку, но пообщавшись немного, ты понимаешь: чёрт, опять то же самое, потом новые поиски, новые люди, старые люди. В старых общих знакомых меня особенно много, я арендую там добрую часть памяти и злопамятства. Я живу там практически даром, я там живу с тобой: хорошо живу, аморально, ужасно, сплю, работаю, даже занимаюсь любовью.

– Иногда люди думают о нас больше чем мы сами о себе. Так же и мы о них, вот в чём проблема, – зашла она на кухню с ведром в руке, выдавив моё одиночество из последнего укрепления, где я мешал ложкой чай и мысли, что пытались сотрудничать в голове.

– Интересная мысль. Ты слишком умна, чтобы я тебя так просто оставил, – всё ещё продолжал я лукавить.

– Я бы многое могла тебе сказать, но я не скажу, буду просто стирать с вещей пыль, – ловко управлялась она тряпкой. Тёмная чёлка упрямо падала ей на лоб, а рука профессионально поправляла, будто это было делом всей её жизни. – То есть буду говорить только то, что слышать приятно. Думаешь, я сейчас занимаюсь уборкой?

– Нет, ты выращиваешь свою поэзию прямо на подоконнике, в идеальных условиях, и каждая строчка лицемерно твердит сама за себя: если в окне тухлая осень – ты кричишь золотая, если семья – то непременно счастливая, та, с которой нам нужно взять пример. Нет не нам, а мне…

– А если я смотрю эротику? Что бы это значило? Правильно, значит у меня давно никого не было.

– И похоть тебя пожирает.

– А теперь ещё и ревность.

– Да, кто тебя просил лезть в мою личную жизнь?

– В твою личную? А я в какой, интересно? – начала размахивать тряпкой Марина. – А если я затеяла уборку, это значит, что меня всё достало.

Жена наводила порядок. Меня это раздражало: «В каждой женщине есть какая-то лажа, особенно по утру, которая способна вывести из себя. В каждом мужчине видимо, тоже», – заметил я её недружелюбный взгляд, когда она тёрла шваброй пол, словно всё детство её было окружено порядком и кёрлингом. Что-то нас всех раздражает. Любовь», – снова посмотрел я на её выдающиеся бёдра, – «она разогревается только к вечеру. Целый день одеваемся в какие-то отношения, чтобы ночью наконец-то раздеться и принять достойный обнажённый вид. Вид тех самых приматов, которые могут доставить друг другу удовольствие».

– Сколько можно? – посмотрела на меня Марина.

– Столько же, сколько нельзя, – ответил я ей сонно. – Ты о чём вообще-то?

– Твои вещи по всей квартире.

– Да, я так раздеваюсь, сейчас соберу. Ты хотела, чтобы я спал в одежде?

– Только не в моей постели. Джинсы валяются на кухне, носки под столом, рубашка вообще на полу в гостиной. Хорошо, хоть бабы твои ещё здесь на развелись, а то тоже пришлось бы их мыть.

– Они помогли бы тебе убраться, – огрызнулся я.

– Убраться? – застыла с тряпкой в руках жена.

– В смысле навести порядок. Назови это творческим безобразием, считай, что я поэт, а по углам разбросаны мои нетленные музы, – сошёл с катушек и начал утрировать её бесполезные чувства и свои в одну образцовую кучу.

– Значит, твоё творчество – это разбрасывать, а моё – убирать? – женщина наводила порядок в квартире.

– Я бы сказал, делать этот мир более организованным. Какие же они одинаковые, – сдал я себе собственные анализы, для точного диагноза. – Женщины все на одно лицо, разная у них только нужда в мужчинах.

Я попытался набросить на неё свои сети рук, чтобы как-то приобнять, приласкать, но она отшатнулась, настолько зло фыркнув на меня глазами, что вторая попытка не имела никакого смысла.

– Ты только другим можешь красиво так выводить, а на меня только руки свои накидывать.

– Скажи ещё, наложить руки. Дура, как ты не можешь понять, если им я просто красивым языком просто пишу, то настоящим своим языком я делаю тебе кунилингус.

Только этот аргумент, словно единственный из миллионов сперматозоидов, достигший яйцеклетки, чудом проник в её мозг, и та оплодотворилась милостью.

– Посмотри, какие подушечки я вчера купила для дивана.

– Ох…ть, – смотрел я в экран ноутбука.

– Даже не посмотришь?

– Правда, классные. Сегодня испытаем.

– Особенно олени. Там были ещё слоны, но я взяла с оленями. Ты посмотри, какие у них рога.

– Главное, чтобы их рога не переехали на мою голову.

– Дурак, – угомонилась её ревность и ушла в осадок, чтобы подняться в любой момент при новом шторме.

* * *

В парке не было ни души, кроме одиноких спортсменов, матерей с колясками и деревьев, те молчали, они умели молчать, в отличие от людей, даже когда собирались целой компанией в один небольшой лес, лес стройных ног. Лишь изредка ветер давал им повод для сплетен, выйдя на пробежку. Он то ускорялся, обгоняя других участников здорового образа жизни, то вовсе замирал, при виде одинокой приятной девушки, готовый сдувать с неё пылинки всю жизнь.

Весна высунула язык и показала мне его, зелёный и нежный, я принял игру и поцеловал её. Она сначала несмело прикоснулась только, потом всё уверенней сливалась с моими губами, пока не впилась в меня и не начала прорастать одним сильным деревом. Я чувствовал берёзовые соки, забурлившие в моей крови и в её животе, что это было? Влюблённость? Может быть. Весна оседлала и уже крутила педали, приведённые в действие цепью причин и следствий. Ход её был лёгкий. Мы мчались вместе с ней, я держал руль.

Когда я хотел было притормозить, чтобы заехать домой и предупредить жену, что я задерживаюсь, но обнаружил, что тормозов нет. Алиса сидела передо мной на рамке, я вдыхал её волосы, трепавшиеся с ветром, на багажнике только шампанское и фрукты и ещё «Зловарь». Именно эта чёртова книга, прекрасная и опасная, навязала нам свою увлекательную игру в слова, а позже и в чувства, которые словно «Лего» стыковались со всех сторон, а не только слева направо, как это было принято азбукой. Этот мир нового слова открывал чудовищные возможности. Слово в объёме. Часто слова безвозвратно теряли веками нажитое значение, и им вдруг становилось от этого легко и свободно, у них, как и у счастливых людей, вырастали вдруг крылья, появлялись новые перспективы роста не только карьерного, но и творческого. Бедные становились богатыми, богатые – щедрыми. Вся эта беспечная весёлая пьянящая болтовня была хороша знакома филологам в пору цветения влюблённости.

Иногда по дороге мы менялись местами, и тогда за руль садилась Алиса, она всё время норовила съехать в лес, на просёлочную дорогу, чтобы срезать напрямую. Так мы проскочили через джунгли лета, вымокнув до нитки в поцелуях осени, преодолели вместе бесконечную продрогшую равнину зимы. Вновь весна крутила две педали. Она крутила нами как хотела, совершая остановки в самых непредсказуемых местах, чтобы материализовать матерное в сказуемые, выражающие чувства и желания.

Окно приблизилось ко мне, потом подошла Алиса. Окно стеклил дождь. Сквозь расплавленный разведённый водой стеклянный раствор мы наблюдали за акварелью городской суеты. Там было чем поживиться. Люди струились с работы, вода смывала с них пыль деловитости. И как бы мы не смешивали краски, картина выходила серой, мраморной, питерской.

* * *

Как только я вышел из машины, меня расстрелял байкер из глушителя своего железного коня. Раненый в ухо, я смотрел как мне будто платочком издевательски машет лоскут красной банданы мотоциклиста, продолжая трепыхаться пламенем на его голове. Город был пыльный, словно весна пыталась неумело припудрить своё лицо, чтобы скрыть морщинки, оставшиеся от зимы. Я оставил машину на обочине и зашёл в универ. Сегодня не было настроения работать. Настроение было для чего угодно, для поцелуев, для любовных смс-ок («Ты знаешь, я скучаю». – «Я помню».), для праздного шатания или скамеечного недомогания, для чего угодно, только не для работы. Свидание спасло ни одну жизнь. Мы договорились встретиться с Алисой.

В то время как свежий ветерок вытягивает молодые листочки из почек, поцелуи и объятия мирно пасутся на зелёных лужайках парков, особо долгие забираются на скамейки, они готовы идти дальше, захватывать новые территории бренного тела, они готовы там ночевать, однако губы, которые только что подчинялись сердцу, вдруг получают от сознания другую команду и тихо против воли произносят:

– Пора идти на пару, – обнималась напротив меня парочка.

– Чёрт, покурить не успели.

– Курить теперь во дворике нельзя, – произнесла девушка.

– А, точно, забыл, хорошо хоть целоваться ещё не запретили.

– Это как вчера по телеку:

– А что в бутылке у вас? – спрашивает мент у мужика в парке.

– Сухое.

– Распивать здесь спиртные напитки запрещено, вы здоровье нации калечите, курить кстати – тоже. Что вы так испугались?

– Как бы не запретили женщин.

– Забавно, – тупо улыбнулась девушка, проявляя толерантность к парню и к своему чувству юмора.

– Как-то ты без энтузиазма.

– Посмотришь вокруг, все люди как люди.

– А ты?

– А я не выспалась. Весна кончается. Очень хочется влюбиться.

– Тебе-то просто необходимо.

– Но где взять столько силы воли? Я даже курить бросить не могу, не говоря уже об отношениях, как о процессе, в котором всем хочется, чтобы к ним относились лучше. Хотя можно попробовать в тебя?

– В меня не надо, я слишком неблагонадёжный.

– Что это значит?

– Надёжный, но благ никаких.

– Как тебе такая татушка? – отвлеклась на экран своего телефона девушка.

– Ты к себе примеряешь?

– Ага.

– Не понимаю, зачем тебе эти картинки на коже? Ты и так красива.

– Каприз. Давно хочу себе бабочку.

– Почему бабочку?

– Крыльев не хватает.

– Короче, бабочка, надо уже лететь, а то опоздаем.

На скамье напротив сидел молодой человек в пуховом жилете пускал в глаза пух молодой девушке. Никуда не торопились, они обсуждали какую-то книжку.

– Вот послушай, как здесь забавно написано о любви. «В постели любовь – это физика, в лифте – ядерная физика, на кухне – химия, в письмах – ботаника, в пути – география, на расстоянии – математика, в памяти – высшая математика, в Иинтернете – информатика, в одиночестве – аутотренинг, в телевизоре – программирование, в телефоне – диагностика, во сне – мистика, в мечтах – уфология, в душе… всё зависит от ударения». Ну и что ты скажешь?

– Я бы не отказалась сейчас от тёплого душа.

– Мне хватило вчерашнего дождя. Как выходные прошли?

– Прямо по мне. До сих пор в себя прихожу. А у тебя?

– В никуда. Курсовую надо было писать, а желания никакого. Воскресный вечер – это такое время, когда работает телевизор, а голова нет, сколько ни включай.

– Ты где зависала?

– Как всегда, топила молодость в стакане с мартини и вытворяла сальсу.

– Новый роман?

– Нет, драматургии полно, романов нет. Ну, что ты на меня так смотришь? – поправила свою юбку девушка. – Я, по-твоему, ветрена?

– Да, сквозит.

– У тебя пары ещё есть?

– Нет.

– Тебе хорошо, сейчас надуешь свой пуховичок и улетел домой, а у меня ещё две пары.

– Позвонишь сегодня?

– Нет… Приду. Будешь ждать?

– Нет… Таких, как ты, ждать бесполезно, к таким надо идти навстречу.

– Завтра может увидимся.

– Нет… Любить.

Я ждал Алису во дворике, наблюдая за движением молодости. Не смотря на то, что музыка, которая здесь сопровождала перерывы, смолкла, многие продолжали топтаться языками. Мне очень захотелось поверить во фразу «человек – это то, что он видит», чтобы скинуть многолетнюю усталость, подобно тому, как скидываешь зимнее пальто по весне, ботинки после рабочего дня, а вслед за ними носки кидаешь в корзину для стирки, предварительно понюхав, будто их запах должен был привести тебя в чувство… Что ещё? Что ещё я мог снять? Да. Может быть, кольцо. Снять усталость то же самое, что снять приросшее к пальцу обручальное кольцо. Я снял его с трудом, восемнадцать мне, конечно, не стало, но почувствовал себя лет на тридцать, и дело было вовсе не в кольце, а в снизошедшем из-за облака солнце. Я поблагодарил его, закрыв глаза. Теперь только слух, я полагался на него. Из окна на первом этаже рвался ветром глубокий тенор, словно он был из тех редких домашних животных, которых не выпускали на волю. Ему хотелось гулять, резвиться и заигрывать с молодыми девушками, но он фальшивил. Это слышал даже я со своим незаконченным школьно-музыкальным образованием. Сколько бы они не любили ушами, выбор оставался за сердцем. Всё же какая-то дура нашлась. Из того же окна хлынуло женское сопрано. Девушка распевалась на «И» будто потеряв мысль, никак не могла закончить свою фразу. Птицы тоже слетелись послушать, они одобрительно чирикали, понимая, что те, в клетке вряд ли смогут увести их цыпочек и вмешаться в борьбу за гнездо.

Ветер заглядывал всем в лица, будто искал кого-то из своих, но скоро ему это надоело, он начал играть с девушками в Мерилин Монро. И их это радовало, а ещё больше забавляло молодых людей. Ну и меня в том числе.

Я щурился как ребёнок и высматривал в небе весну, там крылатая эскадрилья ласточек кружила выписывая пируэты, словно это был показательный полёт в салоне «Лё бурже», пока их не сменила тяжёлая авиация – стая голубей, резко, как по команде, она пошла на снижение. Я вдруг почувствовал себя одним из героев фильма Хичкока, которого атаковало безумие птиц.

– Что они себе позволяют, засранцы, – закрыла Алиса своими ладонями мои глаза, подкравшись сзади. И я начал стучаться ресницами в её ладони. – Хватит моргать. Не волнуйся, я тебя спасу от этих назойливых парнокрылых.

– Ты знаешь, что голуби – единственные из птиц с вертикальным взлётом, – пытался я сохранять самообладание.

– Не птицы, а вертолёты.

– Как день прошёл?

– Я проснулась сегодня в шесть. Здравствуйте, – неслышно, одними губами, слегка склонив голову, произнесла она проходящему рядом солидному мужчине.

– Кто это?

– Любовник.

– Не ври, на любовника он не тянет, скорее, на второго мужа.

– Если бы.

– Так кто это? – попала в глаз Максима ресница ревности.

– Декан факультета.

– А? Тогда понимаю.

– Нет. Не понимаешь. Он пять раз был женат, каждой жене по квартире оставил. Кстати, почему на второго?

– Потому что первым буду я. Вижу, ты хотела бы шестой?

– Лучше, конечно, первой. Это предложение?

– Нет, роман.

– Зачем я тебе?

– Чтобы ты не вставала так рано. Шесть утра для такой красавицы – это безумно рано, тебе нельзя так рано вставать.

– Можно, иногда даже нужно, – вспомнила Алиса утро, когда вышла мысленно в лето, вдохнуть свежего воздуха на балкон, а там никого, только она и солнце уже ворочалось на горизонте. Девушка босиком прошлась по росе июльских воспоминаний, искупалась в кофе ярко-утреннего бирюзового неба, отпустила первым трамваем вчера, вдохнула всей грудью сегодня. Птицы чувств, перепрыгивая с ветки на ветку, затянули свою раннюю песню, лёгкий ветер дунул в цветочный кальян, она понюхала розу, которую выращивала на своём балкончике. Ароматы рассвета понесли её крышу встречать приходящее лето.

* * *

– Почем сегодня тряпки любви?

– Вы о губах?

– Если они свежие, я бы взял парочку.

– Вам для поцелуев или так, стереть пыль с лица?

– Понимаете, не с кем поговорить, мне чтобы разговаривать.

– Только не о погоде.

– Ни в коем случае, – взял Максим Алису за руку, когда они переходили дорогу. Взял, будто маленькую девочку, это жутко понравилось ей, хозяйке руки. – О чём бы вы хотели?

– О чём-нибудь сверхъестественном.

– У вас есть недостатки? – без промедления ляпнул Максим.

– Нет, разве что мужское внимание. Постоянно недостаёт, – паясничала с удовольствием Алиса, вспоминая, что его действительно ей не хватило в детстве. Отец ушёл, мать осталась. Ей всё больше казалось, что лучше было бы случись всё наоборот.

– Не проблема, достанем, – подыгрывал от всей души ей Максим. Он давно уже не ощущал такую лёгкость небытия. – А у вас есть недостатки?

– Я заметила только один. Вы такой всемогущий.

Мы медленно шли по набережной, пиная воздух. Свежий ветер смешал наши облака с мыслями, будто те и эти давно не виделись, теперь словно близкие родственники радовались встрече. Солнце освещало событие. Я летел вслед за мыслями, пока телефон не дал о себе знать. Звук был громкий. Я посмотрел на экран, Алиса многозначительно на меня. Я лёгким движением пальца шмыгнул в зону недосягаемости, плотно притворив за собою калитку.

– Вы женаты?

– Да, очень.

– Что, теперь будете разводиться?

– Думаете, стоит?

– Нет, раз вы сомневаетесь, – перевела она свой взгляд на воду, кипевшую внизу. Там катер с туристами расстегнул молнию водной глади. Те завороженно щёлкали: кто затворами, кто языками. Они меня почему-то бесили. Они же ни чёрта не понимали, куда приехали, зачем, тупо топтали искусство, которое лежало под их ногами, вместо того чтобы положить его на блюдо и есть, оставив глухие слова, слезливость зрачков. Туристы как особая каста людей, которые бороздят чужие страны, не находя места в своей, не только стране, но и душе. Они суетны, они любопытны, они плоски, как мыльницы, несмотря на то что их шеи отягощали сбруи широкоугольников с мощными объективами. Восторг путешествующих взглядов потоком провожала Нева. Она унесёт ещё дальше куцее восхищение каменным деспотом. Вы ангела в нём увидели? Нет, здесь ангела, поживите на этой прекрасной, жестокой, сырой, холодной планете, проведите здесь хотя бы одну зиму в этом одиноком климате, может быть, тогда вы поймёте, почему революция случилась именно здесь. «Разинув рот с революцию, смажьте восторги лепетом, фото поставьте на вечность, щёлкайте как орехи, памятники архитектуры… выдержат эти увечия», – вспомнил строчки одного питерского поэта и отвернулся от кораблика, с которого мне начали зачем-то приветливо махать.

– Любите туристов?

– Нет, я люблю путешествовать, – оперлась на перила и стала рассматривать воду Алиса. Это знакомство заставило её остановиться на мосту между любопытством и безразличием, где она замерла, глядя вниз и пуская свой взгляд по течению, пытаясь понять, куда принесёт голубая лагуна моих искренних глаз.

– Что там?

– Холодно.

Вероятно, именно здесь я должен был её обнять, но я не обнял, я всё ещё был зол на туристов, точнее сказать, на самого себя, за то, что увидел в них в более глобальном философском значении, себя – туриста этой жизни.

Мы прошли Вознесенский мост и свернули налево, мимо Дворца для новобрачных, к которому были пришвартованы белые и розовые лимузины. Парад невест, женихов и их гостей сорил лепестками и шампанским.

Перед нами остановилось свадебное авто, дверь открылась, задуло дешёвой музыкой, её смывало то и дело ливнями смеха. Из машины выскочила невеста, которую искусные модельеры предварительно макнули в пятно кружевного белого озера. Она перебежала дорогу, свадебное платье за ней. Невеста остановилась в трёх метрах от нас, устремив свои печальные глаза в воду, на дворцовый переворот.

– Женитьба – это настоящий экстрим: молодые рискуют, гости пьют шампанское, – прокомментировал я торжество.

– Счастье есть! – сделала фуэте Алиса.

– Оно словно неукротимое редкое животное может исчезнуть в любую минуту, так как не размножается в неволе, сколько шампанским не ублажай, – выпендрился я.

Алиса рассмеялась.

– Что смешного?

– Вспомнила одну историю. Правда, это чёрный юмор.

– Чёрный юмор как чёрная музыка, он циничен, но правдив. Рассказывай.

– Не так давно мой двоюродный брат женился. Ну, свадьбу устроил размашистую, деньги со своей невестой взяли на это дело в кредит. Через год развелись, а кредит до сих пор выплачивают вместе.

– Женщину невозможно взять в кредит, – вспомнил я цитату Томаса.

Невеста будто слышала нас. Фата бросала тень задумчивости на красивое лицо невесты: «Ответить человеку согласием очень просто, но если это касается твоей личной свободы, то коротенькое слово “Да” может перевернуть всю твою жизнь с ног на голову, незаметно поменяв местами две эти буквы». Невеста поделилась одной розой из её букетика с Невой и поспешила обратно на церемонию, в семью, в быт, бог знает куда.

«Горько! Горько!» – понеслось нам вслед, когда мы минули дворец.

Как по команде я посмотрел на Алису, она на меня. Мы стояли в самом центре Земли, за рамками приличия, на краю весны. И если тела наши ещё могли держаться друг за друга, то желания давно уже упали и стали настолько низкими, что пешеходы, проходя мимо, оставляли завистливые взгляды на двух влюблённых психотиках, целующихся на мосту.

Нас не спасло ни время дня, ни улиц гул, ни вооружённые локтями, взглядами скупые люди. Двое на ровном месте канули на розовое дно колодца, есть такого рода пропасти. Мы ушли, исчезли, утонули во влаге внутреннего мира друг друга, одни завидовали вслух, другие молча, видно, тоже не против были испытать провалы в поцелуи.

* * *

– Что ты не спишь? – проснулась она от его поцелуев.

– Соскучился.

Ей скучать не хотелось.

– Я так хочу спать. Завтра кошмарный день. Мне нужно выспаться.

– Спи, конечно.

– Как я могу спать, когда ты меня будишь постоянно, берёшь меня за грудь.

– Я тебя не трогаю. Спи, – убрал я руки и отодвинулся от жены.

На часах четыре утра. Спать не хотелось. Чтобы как-то отвлечь себя от тяжёлых мыслей, я пошёл на кухню, набрал в чайник воды и поставил на огонь. Затем открыл шкаф, достал гречку и рассыпал на столе, будто намереваясь собрать из этой коричневой кучки мандалу, начал тщательно выбирать мусор. Покончив с этим, нарисовал греческий круг, сам того не осознавая, расчертил его на лабиринт, в который я попал. Когда мне надоело плутать по нему пальцем, я сделал из него греческую богиню без рук, но с пышными формами и стройной талией. Она успокаивала меня, особенно по утрам. А этим мне не светило ничего, даже солнце отказалось. Унылым облаком завалило проход неба. Я бросил окно, взял пачку сигарет и достал одну. Опёрся задницей на край стола и закурил, мне не нравилось, когда курили в помещении, особенно в котором я ел, но себе я мог иногда сделать поблажку. Та, не долго думая, окутала голову туманом, и запустила в моём компьтере сложный мыслительный процесс, тот, в свою очередь, не выдержав нагрузки, задымился. На самом деле мой органический компьютер ни о чём не думал или, точнее сказать, не хотел ни о чём думать. Он вообще ничего не хотел. Он знал, что сейчас в него зальют чашку кофе и, возможно, тогда реакция сдвинет мысли в нужном направлении, те будут отмечать на карте памяти, ставить флажками пункты назначения. Одна за другой полетят они по извилистому коллайдеру. А ты только успевай отбрасывать негативные, устаревшие и больные. Если тебе это удаётся, то счастья не миновать.

Когда дыма стало слишком, я снова обратился к окну. Что мне сулило отрытое окно? Сквозняк, проветривание, насморк, крики улиц, запуск сигареты, связь с природой, глоток свободы. Я действовал по сценарию и даже шмыгнул носом.

Взял в руки телефон и залез в Интернет. Её письма отвлекали меня, они выдирали меня из рутины семьи, работы, быта. Особенно они были хороши в тот момент, когда не хотелось никого видеть, никого слышать. Эта бесконечная цепочка цинизма, звено в звено обвязывало тот самый дуб, который сейчас рос на кухне в одиночестве, ни рябинки тебе, ни даже учёного кота.

«…Жизнь для женщины должна быть танцем, в котором её ведёт партнёр. Я знаю, здесь ты саркастично улыбнёшься: “Смотря куда”. Он должен видеть “куда”, он должен чувствовать “когда”, ей достаточно только знать “зачем”. Я была пустым сосудом до этой ночи, а после ты меня наполнил. Только не вздумай пошлить на эту тему, ты наполнил меня собою. Ты попался, ты теперь в моём внутреннем мире».

Прочтя такое, пальцы мои невольно начали танцевать в ответ:

«Я знаю, сейчас ты открыла меня на какой-то странице, читаешь. Нет, не с начала, а где-то посередине, где прошла добрая половина жизни, половина всех женщин. Ревностью к прошлому тебя грызёт эта полночь, своим перезвоном, когда хочется спать. Ты спросишь: “Хотелось ли мне спать с ними со всеми?” – “Не знаю, но так получилось”. Перелистни страницу, там должно уже быть про тебя написано. Жёлтым по синему, солнцем по небу, ты и есть та единственная, которой закончится книга».

Утро, заправляем в штаны всю нашу любовь, пьём кофе, уже мысленно надевая обувь, уже мысленно кто-то наступает нам на неё в метро и мы отвечаем тем же случайным прохожим. Кто-то прошёлся по нам, будто ходил всю ночь. Марина наводила марафет на своём лице у зеркала, вглядываясь внимательно в свои глаза и прилегающие районы, если не сказать зоны стихийного бедствия. Утро измеряется опозданиями, в утренние часы мы мчимся куда-то сломя голову на циферблат, на себя не похожие совершенно, словно не мы это вовсе, а те, что должны сегодня беспробудно работать, до самого вечера, чтобы вновь обрести себя, чтобы вечером, стать немного добрее, вытирая с туфлей осеннюю пыль приятных воспоминаний.

Правая рука Максима сжимала телефон. Марина аккуратно вытащила трубку, посмотрела на экран и отдала её подоконнику. Потом вышла из дома, оставив мужа, спящего в постели в одежде.

* * *

– Вы замужем? – спросила соседка.

– Нет.

– Вы никогда не были замужем?

– Нет.

– А я-то думаю, откуда такое счастливое, не тронутое бытом лицо.

– Шутка, была, конечно, но уже давно. Я почему-то на автомате ответила «нет», – Марина знала, почему она соврала, она до сих пор не могла поверить в то, что разведена. И чем больше она хотела стереть этот статус со страницы своей жизни, тем сильнее он проявлялся. Поезд уносил всё дальше. Из всех впечатлений за окном самым глубоким было то, что дорога эта железная бесконечна. Как и бесконечен пейзаж за стеклом, забор, рисунки которого утоляли голод души. «Почему бы так же не выкрасить стены тоннелей метро? Было бы одно удовольствие ездить на работу, возвращаться – другое».

– Ты любила его? – часто Тома переходила на «ты», она никак не могла определиться какая форма обращения быстрее поможет скинуть форму отчуждённости или хотя бы расстегнуть её, чтобы сделать первую менее формальной. Она всё время думала о бутылочке выдержанного коньяка, который уже два дня выдерживался у неё в сумочки.

– Я? Иногда мне кажется, я до сих пор ещё люблю!

– Зачем же было уходить?

– В остальное время он меня бесил, – вспомнила Марина своего мужа, долговязого, долгорукого, его умудрённое бизнесом лицо, с морщинами чувства юмора. Она даже увидела, каким долгим стало бы и его лицо, услышав этот глагол. Нет, конечно, не мог он её бесить, скорее, она его.

– Как же вы жили вместе?

– Так и жили, – вытянула за нить из стакана мокрый пакетик чая Марина и начала выдавливать из него о стекло ложкой последнюю кровь. Это было скорее нервное, чем необходимое.

– Мне кажется, я понимаю, вы сталкивались на выходе коротким замыканием счастья.

– Ага, счастья прямо полные штаны, – нахмурилась Марина. Ей на секунду не понравилось, что залезли в её личную жизнь, пусть даже и прошлую. Вроде как кто-то рылся в гардеробе и примерял на себя её платья и не только.

– А почему расстались? – «Ей тоже не мешало бы выпить», решила Тома.

– Скучно ему стало, – глотнула Марина, добытого из пакетика чифира. Поморщилась и отодвинула от себя стекло.

– И он столкнулся с другой, – улыбнулась Тома, потянулась за сумкой и достала оттуда бутылочку. – Нельзя заставлять своего мужчину долго скучать, это опасно, – представила она Марине коньяк, повернув его лицом: – Будешь? Люблю дагестанский, он как настоящий джигит, всю ночь признаётся в любви, что башню сносит, а утром никаких последствий, его и след простыл и голова не болит.

– Нет, я крепкое не пью, – не знала Марина, как ей реагировать на предложение. – Чем опасно? – решила продолжить диалог она, держа в голове тот же самый вопрос: «Опасен ли алкоголь для шизофреников».

– Он обязательно начнёт искать себе для этого компанию, – откупорила бутылочку Тома и налила того же цвета немного в стакан из-под чая.

– Твой тоже нашёл?

– Ну, как тебе сказать. Была любовь, мы слизывали её жадно и беспощадно, как мороженое с палочки, она же, сладкая и очаровательная, исчезала, пока совсем не растаяла, потом только палочку в урну два раза в неделю, а то и в месяц. Вот и вся любовь.

– Прямо в точку, в точку G, – удивилась прозорливости соседки Марина и воспользовалась любимой фразой своей подруги по работе. Сама она, Марина, конечно, никогда бы не смогла это объяснить так точно. Дура и есть дура. Ну и что, какая есть.

– Мы не одиноки. Бабское всегда можно обобщить, в отличие от мужского, то уникально, – засмеялась Тома, потом подняла стакан и опрокинула коньяк в себя.

– Ага, как точно ты про них. А вы из тех, кто всех видит насквозь, наверное. По одному взгляду.

– По запаху.

– Да? И как узнать своего мужчину?

– От него будет нести твоими мечтами, – посмотрела Тома на Марину подобревшими глазами.

Марина пыталась вспомнить, несло ли мечтами от мужа, когда она его увидела впервые. На память кроме сладко-кислого запаха палой листвы ничего не приходило.

– Что вы замолчали? Пытаетесь вспомнить запах того времени?

– Ага.

– Ну, и как?

– Пахло листопадом.

– Я бы сказала, муравьиной кислотой. Знаете, лес в сентябре пахнет ею, аж нос щиплет.

– Вам виднее, – почесала бессознательно нос Марина, будто его укусил муравей.

– Ну всё же удовольствия какие-то в жизни совместной были? Не всё же одна кислота?

– Скорее да, чем нет.

– Сейчас их почти нет, ты хочешь сказать?

– А что, заметно?

Тома шмыгнула носом:

– Я это чувствую по твоим духам.

– А что с духами не так? – встрепенулась Марина.

– Сладковаты. Стремление к сладостям всегда говорило о нехватке любви. Да, удовольствия стали дороже, – рассуждала вслух Тома. – Поэтому мы их растягиваем, словно они резиновые, – она махнула налитые себе пятьдесят коньяка и закусила печенькой. – Мир изменился, я знаю, – скромничал в парфюмере ангел. – Сейчас заниматься любовью без презерватива – всё равно, что без любви.

– А я привыкла уже без любви, в смысле ты права, мне не с кем.

– Это дурная привычка. Женщина должна трахаться, непременно и лучше даже сразу пока есть влюблённость, не дожидаясь большой любви. Её ведь может и не быть.

Марина отвлеклась от губ соседки и вспомнила своего ночного незваного гостя. «Могла ли я рискнуть? Могла, пожалуй, но не рискнула, что-то её остановило. Интуиция? Порядочность? Отсутствие навыков? Не хватило легкомысленности. А где их было взять – лёгкие мысли, если голова забита сплошь тяжёлыми».

– Женщине это необходимо чтобы не постареть раньше времени. А вообще, чисто профессионально признаюсь вам: женщину делает аромат, именно аромат. Только он может вознести её так, чтобы мужчине хотелось носить на руках. Они сами об этом не всё знают.

– Ты про духи? – уже начала комплексовать по поводу своих Марина.

– Я про рот. Именно он – источник поцелуев. Если там всё в порядке со вкусом, то и с поцелуями проблем не будет.

«Может в этом причина? Вроде я почистила зубы», – снова вспомнила она своего попутчика, и ей срочно захотелось дыхнуть себе в ладонь, чтобы ощутить свой запах, но Марина сдержалась и только улыбнулась.

– Гормональная диета – самая опасная для женщины, – продолжала жевать печенье Тома. Она ела его осторожно, как кошка, сначала принюхиваясь потом разламывая на две половинки, между которыми лежал крем, и только слизав его, она принималась за мучной скелет.

– То есть у вас с этим всё в порядке?

– Ну, по-разному бывало. Жизнь возила меня такими троллейбусами, что врагу не пожелаю: там толпа, и все хотят вытянуть счастливый билет, и когда понимают, насколько безнадёжно это занятие, выходят на первой попавшейся остановке… Чёрт знает за кого. И любимой была, и любовницей.

– Есть разница?

– Чем дольше в любовницах, тем сильнее ощущение, что становлюсь проституткой одного клиента.

– Ну, ты скажешь.

– Я знаю. Проститутками не становятся, даже не рождаются, ими пользуются. Очень грустно быть пользой, только узнаешь об этом потом.

– А где ты его нашла? – спросила скорее по инерции, чем по из интереса Марина.

– Для меня знакомиться не проблема, целоваться проблема, я же начинаю анализировать всю подноготную, всю поджелудочную, в силу своего профессионализма. Особенно женские духи, мне кажется у меня на них уже стойкая аллергия, да и на мужиков, от которых разит другими женщинами. От этого пахло мужеством. Началось всё с банального, как-то зашла после работы в кафе, а там он:

«– Кофе будете?

– Да.

– А шоколад?

– Откуда вы знаете про мои эрогенные зоны?

– Мне всё время подсказывают оттуда, – ткнул он пальцем в небо и снова уставился на меня.

– Что вы на меня так смотрите?

– Пытаюсь разглядеть жену».

Ты же знаешь, ночью легче знакомиться. Потому что в результате естественного отбора остаются, как правило, люди, которые точно знают чего хотят. А те, что не знают спешат на последнюю электричку метро. Они бегут прочь от приключений, и их можно понять, завтра вставать на чёртову работу и надо выспаться, а не переспать. В общем, мы влипли друг в друга. Он без ума от меня, я без ума от него, – налила себе ещё немного Тома. – Кинули мозги на полку и любили друг друга так, что рыдали и кровати, и пол, и соседи.

– Какое расточительство, – перебила её улыбкой Марина.

– Да, мне пришлось выкинуть всю старую мебель, чтобы пригласить его пожить в моей голове. На тот момент у меня в голове была сплошная альтернатива: второе высшее или второй раз замуж? Хотя я-то понимала, что кофе – это не тот напиток, после которого можно рискнуть будущим. Знаете аксиому кофе: что с него начинается, то им и заканчивается.

Марина снова выпала из беседы: «Воскресенье для неё всегда было слишком мало, чтобы понять его умом. Это последняя черта, за которой тебя ждут свои будни с чужими тараканами в голове. Но сегодня они решили захватить и воскресенье. Вот, а хотела просто спокойно почитать и выспаться».

– У тебя бывает такое, что какой-то мотивчик как засядет, так и гоняешь его в голове целый день, – продолжала полоскать своё бельё Тома. – Так вот у меня там бывший. Гоню его, а он всё приходит. А у тебя что с бывшими?

– Что-что, звонят.

– Вот и мне звонят. Я всегда их волновала и буду волновать, как море любви, в которое им больше никогда не окунуться. Но с этим другое дело, я чувствовала себя с ним женщиной… Уходит такой мужик и всё, ни чувств, ни женственности. Одна тупая хандра по всему горизонту, – глаза Томы заблестели, словно бриллианты при виде света. – Иногда, гуляя, мы брались за руки, – ушла Тома дальше в свои воспоминания, – будто боялись, что кто-то сможет разбить нашу чашу любви. Осколков кругом бродило полно. Не только осколков, но и огрызков, и объедков некогда большой любви, это было видно по их грустным как осеннее небо глазам. Иногда я писала ему письма, нет, не на бумаге, в своей голове, лягу на диван и пишу, длинные проникновенные, ставлю, как положено, точку в конце, потом … комкаю и в корзину. Чёрт, не могу, не хочу ставить точку. Хочу продолжения.

Марина не верила в разговоры по душам с незнакомыми людьми. Но как бы она ни пыталась от них отгородиться, ей очень важно было чужое мнение. Она понимала, что все так или иначе от него зависят, в особенности те, кто этот факт отрицает. Так они и боролись где-то в глубине сознания, своё и чужое, демонстрируя, что если чужое мнение – это отражение того, что ты существуешь, то своё – того, что ты живёшь.

– А ты всё больше молчишь, – ощутила холодок равнодушия к её россказням Тома.

– Не обращай внимание. Одиночество – это моя среда. Я там как рыба в воде. Хочу-молчу, не хочу – тоже молчу. Как мне бороться с одиночеством, я не знаю.

– От настоящего одиночества у женщины только два средства: либо выйти замуж, либо развестись.

– Это уже было, не хочу повторяться.

– Я тоже, бывает, лежу в одиночестве думаю: «Мужика бы». А потом сама себе: «Да ты вспомни своего героя последнего, а оно тебе надо?»

– У тебя вино есть?

– Хочешь выпить?

– Нет, хочу поговорить.

* * *

Инь: Как давно мы не гуляли вместе в парке.

Янь: Что даже листья опали.

Инь: Как давно мы не ходили в кино.

Янь: Что даже оно стало цветным.

Инь: Как давно ты не делал мне массаж.

Янь: Что у меня эрогенные зоны стали зонами.

Инь: Как давно ты меня не целовал.

Янь: Что губы целуют друг друга.

Инь: Как давно ты меня не любил.

Янь: Что я даже не знаю, что такое разлюбить.

Инь: Как часто мы ссоримся.

Янь: Что без этого уже скучно.

Инь: Как часто мы молчим.

Янь: Потому что и так понимаем.

Инь: Как часто идёт дождь.

Янь: Что даже глаза не сохнут.

Инь: Как часто ты приходишь.

Янь: Что даже я сплю.

Инь: Как часто ты уходишь.

Янь: Что даже я ушла.

Инь: Куда?

Янь: В мартини. Кстати, что это за дрянь в моём бокале?

Инь: Мои губы.

Янь: Сколько мне их ещё пить?

Инь: Всю жизнь.

Янь: Что это за дрянь в моих мозгах?

Инь: Женщина.

Янь: Сколько мне её ещё носить?

Инь: Эпоху.

Янь: Что за дрянь в моих истинктах?

Инь: Похоть?

Янь: Сколько мне тебя ещё хотеть?

Инь: До смерти.

Янь: То безумие или корысть?

Инь: Банально – повод.

Янь: Значит, подсознание.

Инь: Подсознание в итоге безупречно.

Янь: Да, у моего сознания был риск без чувств засохнуть, если бы не ты.

* * *

На часах понедельник, и это немного тревожило, силу воли натягивая вместе с колготками, Алиса была уверена, что ничем не обязана прекрасному этому миру, разве что выйти из дома вовремя. Она посмотрела на мужа как на сожителя или на сожителя как на мужа: любимого, спящего, сильного. Хотела поцеловать, но остановилась, всем поцелуям сказала – некогда, потом подошла к зеркалу, сделала контрольный выстрел помадой, её губы налились кровью, молча призналась себе, что хочется быть раскованной, молодой, влюблённой, но на часах понедельник, надо брать себя в руки и выглядеть строже.

Мне не встать. Понедельник наступил… прямо на меня. Понедельник был из тех, кого не интересовало моё прошлое, чем я занималась все выходные и с кем. В понедельник я как никогда жду вечера. Когда домофон сообщает мне, что ты пришёл, я лечу к зеркалу, убираю лёгкими пальцами тени усталости, отпираю дверь и жду, считая этажи надвигающегося на меня лифта, который поднимает вместе с тобой моё настроение на самый верхний этаж, – сделала она очередную запись и поставила число.

Потом перелистнула пару страниц, пару-тройку лет назад.

Если лето для Алисы показалось коротким отрезком от станции А до пункта В, потому что его звали Владимир, то зима оказалась длинной диагональю от А до Я, так как пункт В внезапно исчез с её пути и стоило большого труда вернуться к себе. Мужчины, которые приглашали её на свидания, были странные, кто-то вёл трезвый образ жизни, кто-то торопился нажраться. И те, и другие не вызывали не только доверия, но даже такси, и ей приходилось ехать домой на метро.

«Бред, подростковый бред», – подумала она про себя. Володей был их преподаватель физкультуры на первом курсе, который вряд ли её помнил. Глаза Алисы побежали дальше на другую страницу.

Она не верила в воскресные свидания, но это подмывало её чувства только одним: вдруг не надо уже будет идти на работу в понедельник, и вообще не придётся больше работать.

Вторник, как второй мужчина: появляется для того, чтобы быстрее забыть понедельник. Вторник отдавал понедельником. Любви в нём было мало, сплошная дружба. Курить я бросила, кофе в меня уже не лез, обсуждать очевидное надоело, в общем, дружить сегодня не хотелось.

Странной пустотой отдавал этот день, было даже ощущение, что это понедельник. Пригляделась, нет, среда. Среда моего обитания.

Четверг-рутина. Проснулась сегодня. Посмотрела в окно, а выходить не хочется.

«Интересно это я про погоду или про жизнь?»

Суббота – это тёплый халат, в который можно завернуться в конце недели и скинуть для воскресения чувств.

В воскресенье проснулась поздно, голова была тяжёлой, а во рту неприятный вкус понедельника.

* * *

Понедельник. Марина тщетно пыталась собрать себя из разрознённых деталей сна, однако ничего путного из этого не вышло, они так и остались лежать запчастями в памяти. Этот наступивший понедельник был выходным и от этого ещё более странным, потому что идти было некуда. С утра так необходимо найти собственное «я». Процесс его самоидентификации шёл медленно. Я встала и прошла через платье в ванную, потом на кухню, чтобы окунуться в кофе. Жизнь как ребус.

Марина понимала, что это происходит отчасти оттого, что теперь полностью принадлежит сама себе, и некому нести за неё, что ответственность за саму себя теперь легла на её плечи. Теперь она знала точный ответ: ответственность – это когда мужчина может ответить на все женские вопросы, чтобы той было приятно на него положиться. Ей было неприятно.

Сначала одно только прикосновение того, что он нежился с другой, повергает в уныние, но это только цветочки, потом ты начинаешь понимать, что ею, другой, засраны все его мозги. Она не знала, что делать, как себя теперь вести и главное – куда. Хотя доказательств по-прежнему не было, одни только улики, осадки и отсутствие секса.

Сижу на кухне, делать нечего, есть не хочется, собираю пальцем крошки со стола, в одну небольшую кучку, потом ставлю чайник, открываю буфет, который радуется мне сверкающей фарфоровой улыбкой. Я достаю чашку, ставлю её на стол и обращаюсь к окну. Там осень. Деревья голы – верный признак идти за зимними сапогами. Листьев почти нет, все они в моей ладони. Чайник закипает, я выключаю его машинально, высыпаю чай из ладони в фарфор, завариваю саму осень, наливая в чашку и пью. Снова погружаясь в ближайшее будущее, открываю морозилку, отчётливо ощущаю, что скоро зима, достаю оттуда холодную курицу и бросаю в раковину, чтобы разморозилась. «Хватит хандрить, курица!» – говорю себе вслух. Весна не за горами, а там и лето. Натру её хреном, и в духовку.

– Что с тобой? – поцеловала она его в щеку, когда муж появился на кухне, сонный и чужой.

– Отравился.

– Чем?

– Понедельником. – «Октябрь, тот же кофе, мы другие», крутил он в своей голове мысль. «Кофе всё крепче или мы стали более мягкотелы, он горяч, мы холодны, дежурны поцелуи, не греют, будто губам нашим выключили отопление. Они просто поддерживают быт, слова не проникают, сколько не мешай в них сахара и сливок, только привкус памяти на языке, влюблённая ты, я без ума от другой. Октябрь, даже он похож на апрель».

– Ты не одинок и завтра поправишься.

– Надеюсь. Как у тебя? – достал он из холодильника два яйца.

– Думаю сходить в салон красоты, – удивлённо посмотрела на мужа Марина. Обычно она жарила ему глазунью.

– Хочешь поправить настроение? – выложил осторожно в кастрюльку с водой два бильярдных шара Максим.

– Именно, а то кошки на душе скребут.

– Правильно, сделай им маникюр.

– Как ты думаешь, если я надену это платье? – оголила Марина свою грудь, скинув одну лямку платья. Не слишком вызывающе?

– Мир не перевернётся, – поставил он железную посудину на огонь.

– А мне надо, чтобы перевернулся.

– Ну, Земля же круглая.

– И что? Опять ты всё выворачиваешь наизнанку.

– Считай, что мир переворачивается ночью, когда ты его снимаешь, своё платье.

– А я что сейчас, по-твоему, сделала?

– Извини, не заметил, – искал Максим крышку для кастрюльки, хотя не больно-то она была и нужна – Просто тебе надо найти мужчину, который будет это замечать. Идеального для тебя, – ощущал он, что своими новыми отношениями, прошёлся по чувствам жены, как серпом по яйцам.

– Нет, мне не нужен идеальный, мне нужен тот, с которым я буду чувствовать себя.

– Кем?

– Просто чувствовать. Не только «кем», но и «когда», не только весной, но ещё и летом.

– О, у тебя появилось чувство юмора. Поздравляю, – надел он железную шляпку на яйца.

– Дурак, разве ты не видишь, что-то изменилось между нами, что-то сломалось, – понимала Марина мысленно, что всё, но всё ещё боялась себе это озвучить.

– Деталь, да, наверное, и не одна. Их можно заменить, – всё ещё смотрел на кастрюльку Максим, будто яйца могли сбежать.

– Уже слишком много деталей, которые отдаляют меня и их не заменить. Я понимаю, что у тебя другая баба, что она моложе, что она лучше. Но я-то здесь причем? Я же не б/у, которое можно вот так запросто выставить из своей жизни, как сломанную стиральную машину или микроволновку. Меня кинули, вот сейчас, я понимаю, что надо вставать, но хочется отлежаться тупо, забыться с одиночеством.

– С каким-нибудь мужчиной по имени одиночество, – недовольный жизнью, пытался язвить Максим.

Вот она, та самая дистанция, тот самый шаг от любви до ненависти. Утешать значило бы давать надежду на любовь дальше, значило бы унижать достоинство Марины ещё циничнее, а презирать значило бы пустить коту под хвост все совместно-нажитые годы. Он отбивался, как мог. Нет, не защищался, именно отбивался, чтобы не нанести больший урон своей ещё жене.

– Одиночество – это последствия естественного отбора. У тебя появился другой? – наконец, оглянулся он и посмотрел на жену.

– Да. Ты стал другим. А у меня нет запасных деталей, – повесила Марина обратно лямку на плечо вместе с тишиной, в которой было слышно, как начали стучаться яйца в железное дно в нетерпении, то и дело выбрасывая пар из-под крыши.

* * *

Янь: Какой сегодня день?

Инь: Среда. А что?

Янь: Будто третий понедельник подряд.

Инь: У меня тоже такое бывает. Потерпи. Ещё два понедельника и сразу суббота.

Янь: Я не настолько толерантен. В понедельник я понимаю, что всё ещё не люблю людей.

Инь: Кого же ты любишь?

Янь: Женщин.

Инь: Я тоже их иногда люблю, но думаю, что гораздо реже, чем ты.

Янь: Надеюсь.

Инь: Я не хочу других испытаний, чтобы они влияли на мою жизнь.

Янь: А какое из испытаний в жизни больше всего влияет на женщину?

Инь: Испытание оргазмом.

Янь: Я так и знал.

Инь: Хочу испытаний, нет, даже пыток.

Янь: Девушка, я вижу вас что-то тревожит?

Инь: Мне срочно, необходимо за вас выйти замуж.

Янь: Уверены? Вы меня плохо знаете.

Инь: Важно другое: вы видите то, что до лампочки остальным, я давно такого искала.

Янь: Иногда важнее не видеть, я про недостатки.

Инь: Что ты против них имеешь, недостатки – это моё всё.

Янь: Теперь и моё тоже. Доехали?

Инь: Да, дома уже чай пьём! Как у тебя?

Янь: Хорошо. Маме привет!

Инь: Обязательно! Завтра поздравишь.

Янь: Обязательно.

Инь: У меня солнечно и жарко! Загараю на лужайке у дома. * ЗагОраю

Янь: Классно!! Шоколад я люблю. Уже скучаю! Иду стричься!

Инь: Только не налысо!!!)

Янь: Разве лысого ты меня любить не будешь?

Инь: Буду!

Янь: Приезжай скорее, я расстегну твоё платье.

Инь: Встретишь меня?

Янь: Хорошо, жду! Позвони, как будешь в метро.

Инь: Я зашла в метро. Минут через 30 буду. Или даже быстрее Ау… Ты встретишь меня?

Янь: Хорошо, жду!

Инь: Только не опаздывай, а то уже поздно, а я в платье…

Люблю тебя! Ссильно.

Устроим сегодня постельную вечеринку.

Янь: Дама жаждет секса?

Инь: Только предупреждаю вас, я абсолютно не сексуальна.

Янь: С чего вы взяли?

Инь: Это вы меня взяли, чтобы не досталось другим.

Янь: Ну, что же буду прививать сексуальность. Могу предложить черенкование.

Инь: Метод эффективный, но мне кажется, женская сексуальность – это качество врождённое, как талант, который для развития требует постоянных вложений.

Янь: Сексуальность вообще не качество, а количество ослепших от тебя мужчин.

Инь: После секса?

Янь: До.

Инь: Ре.

Янь: Ми(нет).

Инь: Фа(к оф) Вы настоящее животное!

Янь: Я знаю.

Инь: Вас надо в зоопарк!

Янь: Совершенно верно.

Инь: Вы просто хищник.

Янь: Да, погладьте меня, мадам.

Инь: Чёрт, я пропустила остановку. Прибавь ещё 10 минут.

* * *

Неожиданно поезд качнуло, и чай, выйдя из стеклянных берегов, побежал вниз по граненым дорожкам, пока не ассимилировался с белой скатертью, породив в этой короткой связи метиса. Тот схватил телефон, который лежал на столе, своими горячими влажными пальцами, будто ему срочно нужно было позвонить кому-то. Марина отобрала у него трубку и стала быстро стирать чай с поверхности экрана, который показывал уже полночь. Капли чая стекали с цифр и падали вниз. Марине вдруг показалось, что это утекало её время. Каждая секунда как капля. Талантливая жидкость хорошо чувствовала время. Она утекала вместе с ним, сквозь скатерть, сквозь пространство. Временем насквозь промокла скатерть.

Утро брызнуло белым аэрозолем на тёмный горизонт. Оно ещё абсолютно не знало, что из этого дня может получиться. Рисовало, как всегда, по наитию, как всегда, получалось в итоге неплохо. Марина взяла в руки свой электронный роман.

– Утро вроде как наступило, а ты ещё нет, ты боишься наступить, потому что под кроватью может спать кот. Так и лежишь, ждёшь, пока он проснётся.

– Встал давно он уже. И уже варит чай.

Марина представила кота, который варит чай. Как он вытряхивает старую заварку в мусор, потом моет чайник, обдаёт его кипятком, при этом постоянно шипит сам, так как не очень любит воду. Потом ему всё это надоедает, он достаёт из холодильника сливки и начинает сладко облизываться ими.

* * *

– Не спится? – оторвала её от книги Тома. Она смотрела в упор и улыбалась.

«Улыбаешься мне, а в глазах твоих сквозит какая-то неопределённость», – подумала Марина.

– Тебе тоже?

– Ещё бы. Мне уже детей пора заводить, а я с любовью пока не определилась. Чувства всегда были инертны: расстался с человеком, не видишь его и уже давно делишь кровать с другим, а они всё приходят и приходят, галдят и не дают спать. Во мне так много любви, что как только я пытаюсь признаться, чтобы кто-то ещё её признал, чувствую, что звучит банально, слов не хватает передать своё внутренне, как будто там всё говорит на другом языке. Вот в тебе тоже полно любви, это видно сразу.

– Пожалуй, полно.

– И что ты с этим делаешь?

– Я скромничаю, я делаю вид, я стесняюсь…

– Вот-вот, стесняешься нарваться на комплимент, – сделала свою ремарку Тома, потом поправила подушку и снова положила на неё беспокойную голову.

– Я даже не могу произнести первой: «Я люблю». Какого чёрта? Почему я не могу сказать то, что хочу, кого хочу, как хочу.

– Потому что ты боишься, – не могла больше лежать Тома и села, уперев свои ноги в мою полку.

– Чего я боюсь?

– Ты всё ещё верна своему старью. Ты боишься быть собой. Что ты замолчала?

– Думаю, как же трудно быть собой, – погас экран планшета в руках Марины.

– Ага. Особенно самой собой. Проблема умных женщин в том, что они продумывают четвёртый-пятый шаг, не сделав ещё и второго. Люди не меняются, но и не повторяются. Они как дни недели: есть люди-будни, то есть с которыми хорошо работать, однако тех, с которыми можно полноценно отдохнуть, – пара человек, а может, и один.

«Была бы умной, разве ехала бы я сейчас одна? Даже ты, какой бы разумной ни была, всё равно с носом, одна!» – усмехнулась про себя Марина.

– Люди никогда меня не поймут. И дело даже не в том, что я сама себя не могу понять. Дело в том, что мне нужен один, который сумеет это делать лучше других, лучше меня, – смотрела в окно Тома, где замедлялась жизнь какой-то станции, будто именно здесь мог оказаться тот, который делает всё лучше других. Видно было, как она, словно станционный смотритель, перебирает глазами встречающих и пассажиров.

– Не делайте мне больно, господа! – вытянула Тома из себя строку известной песни и ещё грустнее добавила: – Тем более холопы…

* * *

Янь: Опять выходные решила дома провести?

Инь: Погода сегодня никудышная.

Янь: Да? Вроде солнце светит.

Инь: Светит, но никто не звонит. Ты тоже не звонишь, только пишешь. Чего-то мне всё-таки не хватает в жизни. А чего – не могу никак понять.

Янь: Может быть, любви?

Инь: Нет, что ты! Мужик и меня есть. Мы друг от друга без ума.

Янь: А-а-а-а. Теперь понятно, чего не хватает.

Инь: Правда, у него есть один недостаток: он женат. Это ещё не всё.

Янь: Что ещё?

Инь: Недостатки есть и у меня. Если быть откровенной до конца, я самая обычная ленивая дрянь.

Янь: Ты не слишком самокритична? По-моему, ты сильная и волевая женщина.

Инь: Вот, теперь я ленивая дрянь, которая умеет провоцировать на комплименты.

Янь: Может, просто не выспалась?

Инь: И это тоже.

Янь: Одна спала?

Инь: Да.

Янь: Значит, гормональное.

Инь: Как у тебя с этим?

Янь: Я не один, но тоже не выспался.

Инь: Значит, аморальное.

Янь: Кстати, ты злопамятна?

Инь: Нет, что вы, я не злопамятна, я предпочитаю мстить сразу.

Янь: Какие планы на жизнь?

Инь: Любить.

Янь: Я про сегодня.

Инь: Любить.

Янь: Выключи автоответчик.

Инь: Не могу… Хочу.

Янь: Может, сначала кофейку?

Инь: Да поздно уже.

Янь: Ладно, коньяк так коньяк.

Инь: Странно сложился мой субботний вечер: позвонил один – отказала, позвонил другой – отказала, потом как отрезало, наступила тоскливая тишина. Пока ты меня не спас.

Янь: Я же знаю, что самое грустное для женщины, когда некому отказать.

Инь: Когда увидимся?

Янь: Завтра.

Инь: Завтра так завтра. Тогда нечего на меня сегодня пялиться. Кстати, чем это ты сегодня так занят?

Янь: Любуюсь. Красиво ходите!

Инь: Вы ещё не знаете, как красиво я ухожу.

* * *

Я качался в кресле в своём кабинете, пытаясь собраться с мыслями, но мысли не собирались, они игнорировали, предпочитая дебаты в курилке дум, не голова, а полная фракций Дума. Одна из мыслей, самая мрачная, кружила под потолком, после каждого дежурного облёта пытаясь выйти за пределы, на волю, в весну, втыкаясь всем телом в стекло. Качаться мне надоело, и я перешёл к более действенным методам: я начал кататься на кресле от стенки до стола и обратно. За этим развлечением меня застала Катя, которой я успел чуть раньше заказать кофе.

– Кстати, звонили опять пожарники.

– Вам, Катя?

– Мне.

– Их было много?

– Я разговаривала с одним.

– Голос приятный? – продолжал я кататься на кресле.

– Мужской.

– Ну и как? Затушили пожар вашей страсти?

– По поводу плана эвакуации. Вы обещали подумать. Есть какие-нибудь мысли, Максим Соломонович? – стала очень серьёзной Катя.

– Есть. Одна, – указал я на толстую муху, что ввинчивалась сверлом в стекло окна. – Слышишь, как ноет? Просится на волю, – её жужжание действительно напоминало нытьё капризного ребёнка. Однако через мгновение муха взяла себя в крылья, оторвалась от стекла и взмыла вверх.

– Опять меланхолите, Максим Соломонович?

– Катя, вы должны помочь мне её поймать. Эту мысль. Вы же видите, она разогнала все остальные…

– Я не умею ловить мух.

– Мне нужна ваша помощь. Вы же не оставите меня без помощи? Беспомощным.

– А кофе на что?

– Ну хорошо, не поймать, но хотя бы тогда убить, – пытался я скорее чем-то развлечься, выкинуть из головы вчерашний тяжёлый разговор с тёщей, которая приехала месяц назад и никак не хотела уезжать. Она хотела взять Питер, то есть остаться у нас насовсем, но насовсем меня совсем не устраивало, так как мне одной женщины в доме вполне хватало. Разомлев на первых родственных пирожках, я как-то не сразу заметил, что она уже через три дня жизни в моей квартире начала пытаться управлять нашей какой-никакой семейной жизнью. Это было странное ощущение, когда ты начинаешь чувствовать себя дома не в своей тарелке, в которой тебя пытаются приправить специями и съесть. Было непривычно возвращаться с работы, понимая, что домой тебе вовсе не хочется или хочется, но уже не так. Что в силу того, что ты ещё не привит к этому вирусу, начинаешь следовать указаниям извне, начинаешь заранее просчитывать свои телодвижения, чтобы избежать лишнего упрёка или комплимента, начинаешь ёжиться от излишней псевдозаботы. Я не был женоненавистником, я готов был её полюбить, как родственницу, как мать моей жены, но, видимо, она не так нуждалась в любви, как во власти. Алчная женщина, она хотела упорядочить наше всё. «Менеджер мне не нужен!» – вспомнил я свою вчерашнюю последнюю реплику, после которой всё стихло. И у меня появился враг в лице тёщи и союзник, который не знал, к какой стороне ему примкнуть, в лице жены, та держала нейтралитет, балансировала между нами, пытаясь сгладить скандал. Она не могла понять, каким несчастьем могло это обернуться для дома, как рано или поздно ему снесёт крышу, если он попытается приютить их обоих.

– Для убийства нужна веская причина.

– Представьте, что это мой самый лютый враг, – на ум снова пришла тёща и начала топтаться в своих мохнатых тапочках, которые раздражали. Потом резко ушла вверх. С высоты она уже вынюхивала что-то, кружась надо мной чёрным вертолётиком, составляя карту местности, вынашивая очередной план нападения.

– У вас есть враги?

– Разве вы не слышите, Катя, – перестал я кататься на кресле и взял со стола чашку кофе, которой уже начинала интересоваться тёща.

– Хорошо, сейчас принесу мухобойку.

– У вас есть оружие? Что же вы раньше не сказали, Катя?

– У меня есть всё, – скрылась за дверью Катя.

Я вспомнил холодную ночь с женой, холодный утренний кофе взглядов, когда решил вымыть чашку за собой в знак доброй воли:

– Привет. Как ты? – отправил я ей смс-ку. Мне нужны были союзники.

– Как на качелях: к тебе, к себе, к тебе, к себе, – засветилось на моём экране через несколько мгновений. – Мама собирает чемодан.

«Хоть одна хорошая новость» – набрал я на автомате на экране, но отправлять не стал.

– Она на вертолёте полетит, – стал я снова следить за пикирующим бомбардировщиком.

– Почему на вертолёте? – подпрыгнул мой телефон и протянул новое письмо.

– Просто так сказал. На какое взять ей билет?

– Она хочет через неделю. Ты можешь позвонить?

– Через неделю? Не могу, – не хотел я снова сейчас домой. – У меня совещание важное.

– Да, через неделю.

– А что она думает делать здесь после вчерашнего ещё целую неделю? – бросил я себя ещё на неделю в холодное не отопленное семейным теплом пространство собственного дома.

– Мирить нас. Так она сказала.

Я не стал отвечать, наблюдая, как Катя сделала уже два выстрела из мухобойки, но попала в молоко.

– Катя, я понял, вы слишком добры, вы не способны на убийство.

– Я всё время думаю: «За что?»

– За дерзость.

– Я имела в виду, мне что с этого?

– Катя, вы стали меркантильны.

Она ответила не сразу, сначала взяла стул и поставила к окну, по стеклу которого прогуливалась муха. Было заметно, что насекомое уже акклиматизировалось, а вид девушки с мухобойкой его не пугал, а забавлял.

– Все женщины меркантильны, если речь заходит о мужском внимании.

– Я мог бы предложить тебе дружбу, но знаю, что мы не сможем дружить.

– Да, это больше будет похоже на разврат.

Максим расхохотался так громко, что муха не выдержала и пошла на очередной круг. Тёще не нравился его смех. Не то чтобы Максиму мешалась эта муха, просто он хотел как-то развлечься, другими словами, понаблюдать за игрой выдающихся бёдер своей секретарши, которая была в него по уши влюблена. Флирт – он мог себе это позволить, она – нет. Ей нужен был не флирт, ей нужна была любовь, всему её тёплому доброму телу.

– Третья попытка, – перестал смеяться Максим. Катя посмотрела сначала на него, потом стала выцеливать севшую на занавеску муху. Но в этот момент ветер своей мощной рукой распахнул окно настежь и дёрнул за занавеску. Тем самым он спас жизнь тёще, та улетела.

– Вот, теперь ваша совесть чиста.

– А ваша? – поставила стул на место Катя.

– Мою уже не отстирать, Катя.

– Попробуйте «Ваниш».

– Спасибо, только она спит.

– Да, не за что, Максим, – иногда Катя сбрасывала с себя официоз и звала меня по имени. Но я не шёл, я знал, к чему это может привести. Я отгораживался работой, женой, тёщей, дверью, стеной, весной… Меня не вдохновляло совместное чтение служебного романа.

– Особенно за кофе.

– Вам окно закрыть?

– Не надо, пусть дышит, – я углубился в экран компьютера. Открыл ящик, нашёл письмо Томаса.

– Ну, я тогда пойду?

– Да, конечно. Как вы относитесь к гостям, Катя?

– Ходить или принимать?

– Принимать.

– Надо соблюдать дозу. Иначе гости могут отравить жизнь.

– То есть вы считаете, что настоящие гости – это не те, что к тебе приехали, это те, что никак не могут уехать, – вспомнил Максим одного своего старого знакомого, который жил на берегу Чёрного моря и был настолько гостеприимным, что постепенно гости вытеснили его из собственного дома. Однако, он не расстроился, рассуждая философски, он объяснял, что видимо этим людям море нужнее, чем ему. Кончилось тем, что он поставил в саду палатку и жил там. Но Максим не хотел жить в палатке, чувство собственного достоинства да и климат Питерский не позволяли.

– Нужна помощь? – взмахнула воинственно в воздухе мухобойкой Катя.

– Катя, вы слишком добры, вы даже мухи убить не можете.

– Гости не мухи.

* * *

Иногда поезд замедлял ход до полной остановки, и тогда казалось, что останавливалось само время. Наступал странный вакуум чувств, люди сидели молча и смотрели друг на друга. Будто все одним махом попали впросак, в промежность, в паузу, в пробку из сплошных вагонов. Состав стоял не шелохнувшись, он ждал. Никто не знал чего. Но кого мог ждать молодой красивый локомотив – конечно, электрички, которая промчалась перед окнами состава. Тот проводил её своими квадратными глазами, понимая, что ему с ней не по пути. Слишком разные они, слишком разные скорости жизни, да и характеры тоже были разные. Однако полюбоваться было приятно.

Поезд ещё раз качнуло, позвонки его вытянулись и он быстро начал набирать ход. Внутри поезда снова забурлила жизнь, словно кто-то снял с паузы кино, которое шло: одни начали по инерции доставать еду, другие продолжили играть в карты, третьи пить пиво, Марина и Тома сидели в своём купе и занимались любовью. Это был не секс, а скорее ликбез.

– До понедельника ещё целый день, а я уже волнуюсь.

– А что такое?

– Ведь я его не люблю, а он будет меня встречать, с цветами. Я, как обычно, воткну их в хрусталь на подоконнике, пусть там служат. Не надо соревноваться с теми, кого вы не любите. Они уже проиграли.

– Это вы о чём, Тома?

– А ты любимой быть не пробовала?

– Пробовала.

– И что? Не понравилось?

– Поначалу.

– Потом любовь, как аромат из вина, улетучилась. Все это проходили. Что делать, даже хорошее вино осаждается. Вот я и говорю, на кой теперь мне этот осадок. Сегодня проснулась лежу, и думаю, что за ночь! Ни одного звонка, только одна смс-ка от турфирмы о горящих путевках. Уехать бы. А куда? – «Куда-нибудь», ответила она сама себе мысленно, лёжа в постели. – И что там? Найти кого-нибудь. Зачем? Сделать что-нибудь. И снова «уехать бы»? Так я там была уже несколько раз.

– Тома, честно говоря я уже запуталась, один тебя встречает, а любимый-то у тебя есть?

– Есть, но он сейчас далеко отсюда.

– Где?

– Очень далеко… Точнее сказать, я с ним ещё не знакома.

– Ну, да, ну, да.

– Какую музыку ты любишь? – начала что-то напевать под свой уникальный нос Тома.

– Я не знаю, – ответила скучно Марина, ей всё время приходилось отвлекаться от своего чтива. Поезд качнуло, позвонки его вытянулись и он медленно начал набирать скорость.

– Под которую можно поговорить с собой и помолчать с другими, – ответила сама себе Тома. – А мне сначала показалось, что ты такая же болтунья, как и я. Извини, я молчать тоже умею.

– Говори, я слушаю, – отложила планшет Марина и посмотрела прямо в губы Томы, которые были ярко накрашены.

– Опять зацепка, сейчас стрелка пойдёт. Хотя на чулках это не так страшно, – потерла она свою ногу и опустила, оставив её в покое, как оставляют человека, от которого нет пользы. – Вот на душе… Зацепилась за одного, теперь стрелы из сердца, как занозы, выдираю.

– Ты же говорила, что ещё с ним незнакома? – пыталась найти логическую нить рассуждений Томы Марина.

* * *

Проснувшись от ненавистной мелодии холодного утреннего звонка, девушка машинально посмотрела на телефон и одним сенсорным движением добавила себе ещё пятнадцать минут сна. Она была достаточно взрослой, чтобы надеяться на то, что этот сон будет лучшим в её жизни, да ей и не нужен был лучший. Нужен был глубокий, надёжный, близкий, с которым можно было бы не только переспать, но и выспаться.

Будильник позвонил вновь ровно через пятнадцать минут. Она взяла трубку. Спорить с будильником бесполезно. Хорошо, что ему можно не отвечать, просто оставить ему отпечаток пальца и он доволен, он затих, он погас. Не вылезая из постели, она вытянула руку и нащупала на столике зеркало. Что могло сказать лицо в девять часов утра? Что ему, как минимум, не хватило двух часов сна, чтобы улыбнуться искренне.

Скоро она уже сидела на кухне. Кофе был крепкий и горячий. Алиса сознательно обжигала им губы, чтобы забыть вкус вчерашних поцелуев. Как часто за отличную ночь приходится расплачиваться утром. Жутко хотелось спать, несмотря на то, что погода была отличная. Наступившее утро не было исключением, оно тоже косило под доброе. И чем чаще она слышала об этом, тем меньше в это верила. Эта пятница могла бы быть лучше всякой субботы, если бы не один недостаток – недостаток свидания. Вчерашнего свидания. Алиса не знала ещё, сколько ему потребуется времени, чтобы позвонить ещё, если он вообще позвонит. Понятие скорости у мужчин и у женщин всегда были разные: то, что последние на первом свидании называли ездить по ушам, первые окрестили как ходить по бабам. Для одинокой девушки нет приятнее сюрприза, чем встретить одинокого мужчину. Считать себя всё ещё одинокой, свободной, или уже нет?

Иногда и она, не зная чем себя ещё развлечь, звонила ему, рассказывала о последних новостях её внутреннего мира, о том, что тот захвачен скукой и нуждается в герое-освободителе. Кто может устоять перед такой миссией? Никто. И когда он уже был готов рвануть к ней, сбивая цветы с прилавков магазинов, она вдруг говорила, «подожди, очень важный звонок на второй линии», и оставляла его в недоумении. Не было никакого звонка, но и скуки уже тоже не было, была обычная проверка чувств, пусть даже ревностью, главное, был человек, готовый ради неё на всё. Ради их благословлённых осенью душ. Душ, вот что могло её сейчас спасти. Алиса взяла кофе и пошла в ванную. Она не собиралась его там пить, ей нужен был аромат.

* * *

Марину разбудило радио, в котором суетилась болтовня дикторов поезда ФМ. Они сидели в своей студии на волне, точнее сказать пытаясь её поднять при полном штиле остроумия, чтобы подсадить на неё других, и беспрестанно поглядывали на часы, мечтая о конце этого эфира, потому что по их нервному смеху и натужному юмору, чувствовалось, что утро это далось им тяжело. Возможно вечер был насыщен или даже перенасыщен, а ночь бессонна. В этот момент все становились из творцов ремесленниками:

– Иногда женщина должна быть сильной.

– Зачем?

– Чтобы приводить в порядок свои слабости.

– Сама она не справится. Для этого ей понадобится опытный менеджер. Заявляю тебе как женщина.

– Мне кажется, в тебе заговорила корысть.

– Не то что бы я очень корыстна, но мне нужен такой человек, посмотрев на которого, я сразу бы поняла: это мой мужчина, с ним я смогу не только ложиться, но и не вставать… в такую рань.

Хаос всё ещё царствовал в голове Марины. Как бы она ни была хороша, она знала, что рано или поздно это пройдёт. Мысль навязчивая, казалось бы далёкая и чужая пугала и поедала мозг, до тех пор пока вчера не появился тот самый попутчик, занявший полку напротив, который, едва только бросил сумку под полку, сказал: – Раньше я не верил в любовь с первого взгляда.

* * *

– Привет! Что с настроением?

– Акклиматизация.

– Да, климат понедельника никогда не был мягким. Что делаешь?

– Муж смотрит телек.

– Я же не про мужа, я про тебя.

– Я и говорю, дети не слушаются, жизнь проходит. Ты пристрастил меня к плохому.

– Хорошего ты бы не полюбила. Может ну его, мужа, выходи за меня?

– Я не умею готовить.

– А что ты умеешь?

– Лежать и ничего не делать.

– Спать. Вчера вот шла домой, поскользнулась, упала, лежу, смотрю на фонарь над головой, как под его руководством грациозно и солидарно падает снег, вставать неохота. Подумала: «Будь ты рядом, лег бы со мной?»

– Нет.

– А муж мой лег бы.

– Ты меня не дослушала. Я бы не дал бы упасть.

Так мы и общались, будь то телефон или Интернет. Постоянная игра, в какого-то третьего, который жил между нами, который всё знал про нас, и который был тем самым зеркалом в которое мы постоянно смотрелись, то узнавая себя, то забывая, то улавливая там отражение я – Алисы, она – моё, то грустное, то идеальное, то самодовольное другим. Зеркало, которое сглаживало все углы больших и крупных разочарований.

* * *

– Для меня утро было самой настоящей работой без выходных и без отпуска, на которую я вставала каждый день, с которой я не могла уволиться, и дело было даже не в зарплате: слёзы кофе из кофе-машины и гроши печенья из буфета. Это меня, правда, мало волновало. Дело было в любопытстве: всегда хотелось знать, каким будет продолжение. Я была привязана к своей жизни. Именно кофе, именно печеньем и прочими мелкими радостями. Они словно крючки держали меня на плаву, не давая утонуть и тащили куда-то наверх. Возможно, я была просто пойманной рыбой, а тащил меня рыбак-человек, к которому в данный момент я и была привязана, он тащил чтобы поцеловать, насладиться властью и может быть даже отпустить, чтобы потом, я с окровавленным от его поцелуев ртом, навсегда разучилась клевать. Плыви потом в гордом одиночестве, игнорируя другие наживки. Одиночество – это искусство, которым я ещё не владею. Только когда ты научишься его понимать, прогуливаясь по залам своего сознания, наслаждаясь его красотой, то обязательно встретишь другого любителя этой живописи, который остановится напротив картины одной моей жизни.

Дверь приоткрыта, тёплый ветер ласкал её ноги, прекрасные ноги. Дверь в которую он входил постоянно, без стука, узнать самочувствие. Можно сказать, надоел, но не было лучше и вообще никого больше не было. Она не решалась закрыть её раньше, хотя понимала, что всё уже, всё как будто исчерпано. Страшно было остаться одной. Она знала, без него ещё хуже. Дождалась, он сделал это первым. Главное вовремя уйти, нет, главное, чтобы он вовремя пришёл.

* * *

Небо капризничало, жена тоже. Похоже было на сговор. Я проснулся от аромата кофе, который струился из кухни. Я мысленно зашёл на кухню, там пролиты люстры, их мягкий свет намочил мои ноги, я одет в кухонный уголок, стол покусывает локти, кофе жжет мой внутренний мир, дым выпускают губы. Я с ним балуюсь, в руке моей сигарета, с ней не поговорить, она скучает, потом, как жена, будет из пепельницы ворчать, что я ей сломал жизнь. Я снова закрыл глаза и постарался уснуть. Но тщетно. Сон уже ушёл в душ, и было слышно как он полощет горло и собирается чистить зубы моей щёткой. Надо было вставать.

Скоро я вышел из ванной на звуки кофе.

– Что ты молчишь всё утро? Чем-то недоволен? – налила мне жена горячего счастья и пододвинула его ещё ближе, чтобы пил, пока теплилось.

– Нет, пытаюсь общаться с тобою мысленно, – вытирал я воду с мокрой головы полотенцем, что висело на моей шее.

– Я так и поняла, что злишься. Неужели нам так сложно прийти к компромиссу?

– Давно уже к нему пришли, и чай выпили, и кофе, и даже переспали несколько раз. Теперь вот не знаем, как уйти от него, чтобы никого не обидеть, – взял я за тонкую фарфоровую ручку чашку и сделал глоток, на краю её остался след кофе, капля которого стекла, насколько ей хватило сил и остановилась в нерешительности: «Идти или засохнуть здесь?»

– Но что делать, если мы едим вместе, отдыхаем вместе, даже спим вместе?

– Да, самое досадное, что в одной постели мы видим разные сны, – поставил чашку на стол.

– Знаешь, о чём я жалею, что холодильник открываю чаще, чем книги. Что вместо того, чтобы готовить тебе, лучше бы читала, читала другие лица. Будешь? – показала жена мне тарелку с нарезкой колбасы, открыв холодильник, собираясь её убрать.

– За каждым идеальным мужем стоит на кухне своя идеальная жена, – покачал я головой в знак того, что не буду.

– Это ты идеальный? Тогда подари мне машину, – закрыла она кухонный ларец.

– Зачем? У тебя же нет прав.

– Именно, хочу уехать подальше.

* * *

А меня, кто же будет есть меня? Или я теперь настолько несъедобная, пресная? Я вывернутая, как бельё, как рыба, посаженная в клетку, я не могла понять тогда, да и сейчас не понимаю, почему ты не мог допить пойло своё, взращённую из собственных рук детку любви? Зачем было меня так мучить? Зачем было меня есть, чтобы потом столько времени не переваривать?. Я же помню, как секундная стрелка отсчитывала часы в пустоте, на кухне только я и кофе, проглатывая даты встречи и прочее, ночь промяукает Лагутенко, затягивая тушью в свою оболочку. А утром мне надо было, как и всем, на работу. Твою я тоже помню, как ревносто ты к ней относился, словно это была твоя патологии. На каждое слово моё ты собирал целый кроссворд, стал со мной грубым, вульгарным. Вставляй и властвуй. Я имею в виду мат. А я как птенец из группы начального обучения, неспособная к этому языку абсолютно. Это меня унижало, оскорбляло. Я понимаю, что всё это было предисловием к твоему новому роману, к твоей неуверенной пляске эго.

Марина лежала одна в кровати, что уже пахла спортзалом, которая больше не попросит пощады ночным скрипом, будет теперь спать одна дома, пока не появится другая женщина. Будет ли она скрипеть так же? Или, как собака, скучать по старой хозяйке, которой давно пора взять себя в руки, взять в руки сына, вещи, чтобы переехать в другой дом, сдать времени на хранение своё оружие: смех губы, взорвавшую не один ужин, атомную бомбу её красивых молочных желёз. Желёзки больше никому не нужны, когда они теперь ощутят мужскую тёплую руку, она не знала. Потому что ни сегодня, ни завтра ещё долго будет в голову приходить только вчера. Нежна ли я всё ещё? Да, я теперь в этом плане хуже тирана. Свободна ли? Да, несчастна. Люблю. На завтрак обед и ужин. Ешь, в холодильнике моего сердца для тебя больше ничего нет. Кушай холодец моего чувства, я суженая среднестатистическая брошенная. Я приготовлю ещё, потому что люблю, утром, вечером, днём, и в моём календаре больше нет чисел. Медленно и верно опускаюсь на дно этой самой кровати. Ты настоящий вор, ты хату души богатой обчистил, воспользовавшись моей любовью словно отмычкой. Я капризна сегодня, вчера, завтра, а кто-то обещал мне машину подарить. Вспомнила она последний диалог между ними:

– Думаешь, мне легко от тебя уходить?

– На, – протянул он ей связку ключей.

– Что это?

– Ключи от машины.

– Шут, как был шутом, так и остался, – отказалась она от взятки. Правда, поделился квартирой. Теперь есть только машина времени, которая у меня в мозгу, которой постоянно нужна заправка. Её постоянно надо заправлять воспоминаниями.

Марина действительно стала много гулять после их разлуки, всякий раз, возвращаясь с работы, пытаясь оттянуть момент одиночества дома. Ей было легче среди людей, где она видела себя в витринах, чаще на прилавках с пометкой «продано». Она была скуплена одним-единственным человеком на корню, каждая её клетка. «Люблю, я же всё ещё люблю его. Но как-то по-другому. Осенью, зимой, летом, погода – самое скушное из дней недели, ради тебя и висок мой целовался бы с пистолетом, иначе, чем выражена полная потеря мозгов. Люблю, на завтрак, обед, ужин. Ешь, что приготовлю, твою мать, чем же ты меня обезоруживаешь, безумием мне не понять».

Хорошо тем, кто может жить в виртуальном мире, как её сын. Марина им даже чем-то завидовала, и не важно воюют они там или любят, главное, что нет скандалов, нет капризов, нет ничего настоящего. Только любящие глаза лицом к лицу, беспокойные пальцы эмоций, мышь иногда пробегает между ними, хотя рядом ни кошки. Идиллия, роман на долгие годы, она постоянно наблюдала эти счастливые пары в кафе он или она и телефон или компьютер.

* * *

– Вот тебе ещё одно письмо от моей поклонницы, – сидел напротив меня за чашкой чая Томас, который заходил в издательство иногда по делам и так, а раз в месяц за авторскими. Он не был корыстен, скорее даже щедр, вместе с ним приходила его невидимая муза, она садилась по очереди на колени всем сотрудникам, с которыми здоровался Томас. Он думал, что здесь любили его, на самом деле – его музу. Она была хороша, да, что там хороша, настоящая очаровательная сучка. Все хотели, и мужчины, и женщины. Мужчины – её иметь, женщины – ею быть.

Томас преподавал на Восточном факультете. Жировать не приходилось, жир плавал где-то наверху, вне зоны научной деятельности. Однако, что на филфаке, что на востфаке, преподы как-то перебивались частными уроками, довольствуясь малым, но музу тоже надо было кормить. Писателю это как-то удавалось, благодаря своим арабескам. Конечно, не было в его успехе ничего гениального, если рассуждать логически: две темы, которые вызывают больше всего эмоций – это власть или секс. Но с другой стороны, попробуй человека заставить сейчас что-нибудь читать.

– А как ты попал на Восточный факультет?

– Вообще-то я хотел пойти на испанскую филологию, но у меня не было связей, чтобы поступить на бюджет, а на коммерцию – денег. Тогда мой брат сказал мне: «Чего ты паришься, тебе не всё ли равно, какой язык учить, главное же атмосфера». Я посмотрел, где конкурс небольшой, получилось, что в Африке. Короче, выбрал африканистику, суахили.

– Ты знаешь суахили?

– Да. Да, он не такой сложный, как кажется. Возможно, впечатляет названием. В переводе суахили означает – «побережье», письмо – латиница, много арабских слов.

– Много? – спросил я на автомате, в то время как меня окружили чернокожие мысли с копьями и в набедренных повязках.

– Например, китабу. По-арабски – китаб – это «книга».

– Китаб? – включился вновь в разговор, услышав знакомое слово. – По-татарски, китаб тоже «книга».

– Откуда ты знаешь татарский?

– Ездил к бабушке в детстве в Казань.

– Чудеса.

– Люди могут говорить на одном языке, достаточно только захотеть, а некоторым захотеть друг друга, – знал я, что не было никаких чудес, просто муза его в этот момент села ко мне на колени.

– Я давно это подозревал, для поцелуев больших способностей не надо, – глотнул чаю Томас и задумался.

– Ещё чаю? – пытался я вернуть его из транса.

– Да, пожалуй, – почесал он голову, потом опустил её и поднял уже с улыбкой.

– Катя, можно нам повторить, – сказал я в трубку секретарше.

– Катя, вам нравится суахили? – спросил я её, как только она воцарилась в кабинете.

– Кофе вкуснее, – поставила она на стол поднос со свежим чаем.

– Что же вы нам чай принесли?

– Что просили, то и принесла.

– Катя, вы всегда такая покорная?

– Нет, только по четвергам.

– Почему по четвергам?

– В четверг вся надежда на послезавтра.

– А что у тебя в эту субботу? – долгие переговоры с секретаршей означали только одно – мне было скучно. Нам было скучно без женщин. Мне, в частности. Для того чтобы как-то разбавить деловые отношения мужчины постоянно приглашают в них женщин. Те часто приходили из воспоминаний или из фантазий, мне повезло больше, я мог вызвать её, как святого духа, из соседней комнаты.

– Мужчина.

– Неужели?

– Напиши мне это и отправь по почте, иначе я не поверю.

– У меня кончились конверты.

– Как кончились?

– Максим, это же образно, – пришёл на помощь даме Томас. Муза тут же спрыгнула с моих колен и поспешила вернуться к своему писателю: – Женщина – это конверт, мужчина вкладывает в неё пись…мо, направляя к самому сердцу, – нарочито разделил на слоги слово «письмо» Томас. – Знаешь, что отличает настоящего мужчину от проходимца? Разборчивый почерк.

– А женщина, значит может, быть не разборчивой? – встал я и подошёл к бронзовой статуэтке, заставив её качнуть головой.

– Нет, она просто не сможет, после такого письма.

– Эти твои шарады вскружили голову уже не одной девушке. Теперь я знаю, как ты их соблазняешь.

– Не надо женщину ни соблазнять, ни совращать, она лучше сделает это сама. Задача мужчины – включить её воображение, на котором держится крыша, – улыбнулась муза его губами.

– Что скажешь, Катя? Как представитель слабой половины первой четверти 21 века, – оставил я бронзу.

– Воображалы.

– О, слышал? Вот тебе и почерк, и чай с суахилями.

* * *

– Чтобы ты знал, что не всё коту масленица, – открыл свой планшет Томас и начал листать страницы. – А, вот, послушай:

«Здравствуйте, прочитала вашу книгу… Впечатления самые грустные. Примите ложку дёгтя в общем хоре мёда.

Стихи домысливают ваши читатели и читательницы. Сами придумывают персонажей, характеры и истории. Ваши стихи похожи на французскую горчицу или соль в салате из свежих овощей, который читатели готовят сами… Поэтому и послевкусие отличное, каждое зёрнышко этой горчицы – взрыв удовольствия на языке.

А проза… Послевкусие напичканного специями фастфуда. Когда чистой воды жаждешь раньше, чем доел. Когда ощущаешь, что грязные не только твои руки, но и ты сам изнутри… А какой был удивительно вкусный запах – слабо возражаешь ты совести… Запах мужчины, который понимает женщин. Он превратился в горький дым разочарования.

И всё видится насквозь, и игра слов уже не занимает ума, и каждая последующая сцена всё скучнее и скучнее… Он сверху или сзади в доминирующей позиции)))

И дело не в отсутствии честного, не идеализированного восприятия женщин или отношения полов, не в отрицании здорового цинизма… Наверно, дело в идеализированном восприятии автора))) В авторе виделся умный, тонкий и понимающий мужчина, а обнаружился патологоанатом, умно препарирующий гениталии, которому не интересны сердце, мозг, лёгкие, язык и прочий ливер объекта…

Вы мастерски работаете со словом, но я не прочту больше ни одной вашей книги… Вы умеете говорить, но вам нечего сказать… Цитаты прочитаю ради развлечения, но запоминать не стану. Блестящий юмор, ювелирная двусмысленность, но всё слишком колется, на сердце не положишь, душу не украсишь, подрастающему сыну или дочери не преподнесёшь как жемчужину добра и мудрости…

Извините за злое слово. Как известно, на вкус и цвет… Хороших вам объёмов продаж!»

– Переживаешь?

– Я мог бы тебе соврать. Художник переживает всегда, по любому поводу, даже без повода, иначе какой он творец.

– Несчастная женщина, не повезло ей видимо с мужиком, не познала она радости секса. Но в этом не ты виноват, и даже не она виновата, а её мужик, не привил ей вкуса к прекрасному, – взял я из вазы конфету.

– Ты виноват, – засмеялся громко Томас. – Твоих рук дело.

– Моих? – посмотрел я на свои руки и отложил в сторону развёрнутую конфету.

– Ты же книгу выпустил.

– Никогда не чувствовал себя таким виноватым, – засмеялся я в ответ.

– Да. Женщины смешны.

– Чем же они так смешны?

– Они нам верят.

– Значит, ты их обманываешь, заставляя читать свои книги, – глотнул я чаю.

– Нет, я не заставляю их читать, только чувствовать.

– Что чувствовать?

– Фальшь. Точнее сказать, фальшь их жизни. Фальшь, которую они должны уметь отличать и обходить, чтобы не купиться.

– Женщины на самом деле не так глупы, как прикидываются.

– Они не прикидываются, они влюбляются.

– Вот и я говорю, целуешь её, целуешь, сосёшь её, сосёшь, а она всё без чувств, – снова я связался со статуэткой. Взял с полки цыганку, танцующую бронзовый танец, и поцеловал в голову, поставил обратно, та закачала в знак отрицания головой. «Я понимаю, что нехорошо брать без всякого разрешения, но ведь хочется», – ответил я ей про себя.

– Нет бесчувственных женщин, есть мужчины, которые не знают, куда следует целовать, – засмеялся Томас тоненьким смехом. Смех его был не выше второй октавы, будто смех флейты. Странный такой, совсем не мужской, писательский смех. Я ещё раз посмотрел на цыганку, та тоже улыбалась. Они все смеялись надо мной. Я был смешон в своём понимании женщин. Катя, это она, она довела меня до этого состояния: мужчине достаточно иметь всего одну любящую женщину в подчинении и всё, для всех остальных он пропал, ему уже кажется, что он познал саму женственность, её слабые мускулы и сильные эмоции. Ему кажется, что он их раскусил, понял, съел.

– А знаешь, что самое главное в отношениях, если ты хочешь выходить из них сухим? Никогда ничего не обещай, особенно то, что женщина может исполнить сама.

– А позитивное что-нибудь пишут? – вспомнил я, что обещал позвонить жене.

– Да, вот это меня позабавило: «Мне нравятся ваши цитаты, но я не читала ваши книги (что печально, однако исправимо)… не дай бог ещё станете моим любимым писателем».

– Письмо давно написано?

– Дня три как.

– Возможно, ты им уже стал.

– Надеюсь, по крайней мере, она обещала. «Я почитаю, вы интересны мне. Если бы вы родились женщиной вы были бы великой стервой, наслаждающейся безумием».

– А кто ты сейчас? – захотелось мне узнать формулу этого талантливого человека, а может быть, даже гениального. То, что гены его были выстроены как-то иначе (скорее, даже не выстроены, а воспитаны, я видел их сидящими за столиками у берега моря, сосущими коктейль, а мы пытались блаженных строить, создавая внутри себя государство с особым режимом) чем у остальных, чем у меня, например, было видно по ходу его мыслей. Если мои после работы, как и тело, возвращались, следуя микросхеме, в своей микробыт, то его работали постоянно, они не знали, что такое быт, что такое отдых, точнее сказать, они умели отдыхать только в работе.

– Сейчас? «Ну вы явно ненормальный», – продолжил читать Томас, – «по моим рамкам безумия далеко до полного психического затмения, но и не поверхностное помешательство. Вы или тонко чувствуете женское настроение в мире, или поэтично перебираете женщин и используете потом в своих романах. Хотя… Почему или?»

– Главное, не перебрать, – не сдержался, чтобы не прокомментировать я. «Значит и у безумия бывают рамки», решил про себя, глядя на писателя, у которого глаза горели, будто две галогенки, установленные подсвечивать постоянно его творческий путь мышления.

– Женщина – это коктейль, мужчина вставляет в неё свою трубочку и пьёт, – не собирался сбиваться с намеченного пути Томас.

* * *

– День как будто прошёл не зря, я вернулась с работы, открыла дверь, душу бросила в стирку, тело в ванную, лежу наслаждаюсь теплом. Колени торчат из пены, смотрю в зеркальце, там честные окна зрачков, набитые девичьими мечтами. Оказалось, что я – это то, что есть у меня, а то чего нет – отражение.

– С лёгким паром тогда тебя.

– Спасибо, но ты меня не понял, наверное.

– Что непонятного, ты в ванной, ты с пеной, ты переживаешь, что это не пена моря, а ванна не наполнена шампанским.

– На работе что-то не так? – посмотрела Алиса мне в глаза и улыбнулась. Я не принял её улыбку. Та подождала некоторое время в приёмной, потом исчезла.

– Знаешь, мне надоели твои закидоны, у меня других дел полно, мне кажется, что иногда ты не отдаёшь себе отчёта, что творишь, – включил я музыку, чтобы заставить хоть как-то причесать мои нервы, которые всклочились, гребнем вокала великих чернокожих певцов.

– Ну, да, я же тебе не жена твоя, она, кажется, бухгалтер, – начала заводиться Алиса.

«Надо быть внимательней, есть такие слова, которые так или иначе бросают косвенные тени на мои старые отношения, которые словно порох, только дай огня».

– Да, бухгалтер.

– Тогда не будь бюрократом, твори тоже, это же так приятно. В отношениях жизнь измеряется не продолжительностью, а вкусом поцелуев, – ехидничала Алиса. – Как мне уже надоело о ней думать, о твоей бывшей, и джаз твой тоже задолбал, другой-то музыки не существует, что ли? – она выдернула шнур из розетки и Фитцджеральд заткнулась, а Армстронг повесил себе на руку чёрный пиджак и с грустью поплелся к выходу из клуба, рабочий день закончился.

«Ей надоело думать о моей бывшей, возможно, моей бывшей надоело думать об Алисе, может устроить им связь по скайпу, пусть они договорятся и не думают», буркнул абсурд в моей голове.

– Извини, – схватил я Алису за руку. – На работе устал, наверное.

– Наверное, пошли спать, – обхватила она моё предплечье, словно любимую волосатую игрушку.

Постель ждала нас, она нас любила такими, какими мы были, голыми и развратными. Ночью обнажённые мы ложились в неё. Я и она, совсем рядом, и ждали, пока кто-то из нас не выдержит и не набросится на другого. Вот это была любовь. Чаще проигрывал я, не потому что я такой благородный, просто боялся уснуть один.

Часа в три ночи сушняк с поцелуев нехотя проводил меня босого на кухню. Я выпил из горлышка чайника воды, выключил свет и вернулся в хлопчато-бумажную нору.

– Ты с женой своей поговорил?

– Нет ещё, – говорил я уже сквозь сон, страшась, что сейчас меня вытащат оттуда и поведут на дознание, и зададут прямые вопросы, которые медленно будут вставлять мне под ногти, словно на сеансе иглотерапии, чтобы те своими вопросительными крючками, не давали мне покоя ни днём, ни ночью.

– Почему? Сколько можно тянуть? – не спалось Алисе.

– Неудобно было при сыне вчера, позавчера у неё голова болела.

– Может скажешь сегодня?

– Сегодня у неё день рождения, – распахнулись мои веки в ночь комнаты.

– Ну, поздравляю!

– Меня-то с чем?

– Запиши себе, как день смерти нашей любви.

– Я не понимаю. Что с тобой происходит? – обхватил я Алису под одеялом, снова закрыв глаза.

– Метаморфозы, – тело её было тёплым, оно хотело сдаться в мои объятия, но приказ из центра, из центра управления его полётом, был другой: «не сдаваться», до тех пор, пока не будет положительного ответа или хотя бы обещания, которое позже можно приколоть аргументом к делу.

– Поела ли ты на ночь, Дездемона?

– Я не шучу. Метаморфозы. Мне они нужны как воздух. Как бабочки, если хочешь. Помнишь, мы видели парочку, что ловила бабочек. Ты ещё сказал, что люди их ловят, когда внутри не хватает.

– Помню. Завтра будут тебе бабочки. Обещаю, – запустил я ей стаю из своих десяти бабочек на грудь.

– Иногда я ловлю себя на мысли, что надо от тебя уходить, и как можно дальше. А иногда на мысли не клюют, – чувствовала она на груди не десять бабочек, а десять гусениц, которые извивались, сжимая её железы, словно её железное оружие было взято в плен и после этого она железно должна была растаять и предаться ласкам. Но ей не хотелось предавать свои интересы. Гусеницы, понимая, это начинали изгибаться ещё сильнее, просить, умолять. Наконец, они пообещали скоро превратиться в бабочек.

– Что у тебя сегодня было? – шептал я её шее, разбавляя слова свои поцелуями.

– День пустой абсолютно. Дела не клеились, погода тоже, да, и отношения не могли держаться на одном моменте, пусть даже он был супер. В общем, сегодня я почувствовала осень.

– Я не понимаю, ты красивая молодая девушка. Что тебе мешает быть лучше, то есть всегда такой?

– Я стесняюсь.

– Кого?

– Я стесняюсь собственной профнепригодности, как женщины, рождённой не только для того, чтобы рожать детей, но и быть музой. Очень хочется быть музой. Дети пусть подождут.

* * *

Пока мы шли по центру города, к моей тайной квартирке, доставшейся от бабушки, в исторических барельефах зданий, мне позвонил мой старый товарищ. Я смотрел на экран телефона и сомневался: отвечать не хотелось, я знал, что это на полчаса, и закончится примерно одним и тем же: надо бы встретиться. Я не любил эти встречи одноклассников, однокурсников, как бал приведений, когда на коленях у тебя сидит какая-нибудь баба, а ты не можешь понять, как такое могло произойти с человеком, чем он питался и с кем он спал, что так видоизменился. «Ты помнишь…», «Я помню, конечно, помню». Неужели говорить больше не о чём. Вроде умная была девка, я тебя даже любил, что в твоей голове теперь: «Чёрт меня побрал, спросить о рыбалке? У меня уже и спина затекла, и в туалет захотелось, но вижу, тебя не заткнуть, всё о своей рыбалке. Машешь рукой как удилищем, лучше бы танцевать пригласил. Три бокала вина выпил и уже размягчился, как дерьмо». «Не могу поверить, что когда-то была в тебя влюблена. Такой Максик был симпатичный, куда что делось». Рассуждала она, сидя на его коленях и смеясь во всю помаду лица.

– Кто там? – подумала, что звонит жена Алиса. – Возьми.

– Не хочу, – посмотрел я на прекрасных атлантов, которые держали здание Нового Эрмитажа. «Неужели всё новое должно держаться на старом?» Я увидел лица незнакомых мне тел, незнакомых подруг и друзей. Они когда-то жили здесь, а я всё ещё живу. В каменном веке памяти лишь отпечатки потерь, кинув на их тела скатерти, жизнь выставила за дверь этих каменных тварей. Иногда приходила шальная мысль их всех охлаждённых, продрогших собрать и позвать домой. Напиться, устроить праздник. Но они мне, как и я им давно уже не только чужой, я хуже, я чужой, которого они когда-то считали своим. Каменные лица: однокурсники, одноклассники. Видно было, они меня осуждали.

– Это одноклассник, – показал я экран Алисе. Там всё ещё моргал именем Владимир.

– Ясно, – вздохнула с облегчением Алиса и крепче обняла мою руку. «Я ужасно себя чувствовала, когда ему звонила жена. Поднималось давление, будто это было давление её тела, которым она садилась на меня и начинала погонять. Я ощущала её присутствие каждой клеткой своего существования, в которых начинали бешено биться голодные гемоглобин и лейкоциты. Словно им причитающуюся любовь на глазах отдавали кому-то другому, точнее другой».

* * *

Помещение было небольшое, всё здесь было микро: одна маленькая кухня, санузел, микрокоридор, правда комната была с двумя большими окнами, что преувеличивало внутреннее пространство, разрывая его видами. Но всё это было лишь бонусом к тому, что у этой квартиры имелась своя крыша. То есть с балкона можно было выйти прямо на крышу дома.

С собой шампанское, коньяк и закуски. Всё сложил на стол. Я сломал багет, но он всё равно не помещался в соломенную корзинку для хлеба, осколок бабушкиного наследия. Протянул одну половину Алисе, а вторую оставил себе.

– Правильно, будем проще, – отпила она вина, откусила багет, потом взяла хлебницу и надела на голову. – Как тебе моя шляпка?

– Хлебосольно, – вспомнился мне сразу рассказ Томаса о соломенной шляпке.

Бокалов не было. Пили из чашек. Скоро в голове побежали французы, они вязали моё тело, брали в плен мою волю, я не сопротивлялся, более того, я этого и хотел. «Чего же хотела моя Франция?» – смотрел я на Алису. Всё явственнее замечая: «Она хотела быть побеждённой». Я почувствовал себя Кутузовым, что сдал Москву, чтобы выиграть войну, в моём случае – победить неуверенность в своих действиях. Но чтобы выиграть, для победы ему предстояло ещё одно самое важное сражение.

Кроме дивана не было ничего, напоминающего Бородино. Чтобы застелить поле любви, уже залитое вином, поцелуями и любовным шёпотом, простыней не нашлось.

– Идеальные условия для дебюта, – содрал я слегка пьяными руками занавески и разлил их вместо постели на диване, который предварительно разложил. С улицы на меня одобрительно посмотрел месяц, уколов мой пуританский взгляд на некоторые вещи своим острым целеустремлённым подбородком.

Я не боялась, потому что не была по уши влюблена в него и не собиралась связывать с ним всю свою дальнейшую жизнь. Я не боялась, так как любопытство уже распирало, и для страха не осталось места. Казалось, что шампанское больше переживало за меня, чем я сама. Я не боялась, когда Максим смыл с меня лаской всю одежду, я не боялась своего голого тела. Я не боялась даже забеременеть с первого раза. Представила только недовольство своей матери, которая сразу деловито сказала бы: «Звони тете Маше, узнай, где она в последний раз аборт делала». Я смеялась, когда бокал неожиданно поскользнулся на столе, и зашипела первая страсть, а Максим начал с хлюпаньем всасывать губами вино со стола. Потом разбавил наш смех ещё одним игристым. Я не боялась.

Он воткнул свой циркуль в чистый лист бумаги и медленно прочертил круг. Круг её знакомых, её общения циферблат, её личного времени. Жирная черта теперь отделяла девушку от женщины. Было больно. Пока боль тихим стоном не вышла из её вдохновлённого тела.

– А сколько времени? – невинно спросила Алиса, когда самое долгожданное её любопытство было уже удовлетворено.

– Поздно.

– Слишком поздно, мы уже часа два как, а ты до сих пор не сделал мне предложения, – шутила её голова, спокойно лёжа на моей груди.

– Как себя чувствует женщина, которую долго не берут замуж?

– Как Герда.

– То есть?

– НеприКаянной.

– Герда идёт завтра в университет?

– У меня всего одна пара.

– А что за пара?

– Запара. И ещё автошкола.

– Хочешь иметь больше прав?

– Нет, хочу бросить пить, чтобы больше не спать с кем попало, – забирал её с собою сон.

– Да, да, теперь только со мной. Ты знаешь, как это называется у французов?

– Что?

– Твой дебют.

– Как?

– Увидеть лё-лю.

– А кто такой лё-лю?

– Волк.

– Голодный милый волк, – вжалась она в меня ещё сильнее.

– Нет, я сыт, как никогда. Подожди, не засыпай.

– А что?

– Я должен познакомить тебя со своими звёздами, – встал я с дивана и потянул за собою. Она нехотя повиновалась. Женщина разделась и всё… Потом она учится повиноваться, и оттого, насколько ей это будет удаваться, зависит не только её счастье, но ещё больше будущее её мужчины. Речь не идёт о покорности, нет. Я думал о балансе в отношениях, где в идеальных интерес друг к другу должен быть прямопропорционален личным интересам.

– Какими звёздами?

– На, накинь мою рубашку.

Она снова повиновалась. Я накинул джинсы и мы вышли на балкон. Чёрный экран неба был усеян дырами, через которые пробивались лучи с того света. Между звёздами не существовало никакого баланса, они беспорядочно разбросаны в ночи, маленькие и большие. Балансируют только люди, потому так или иначе хотят быть звёздами, пусть даже маленькими, звёздами своих коммунальных галактик.

– Нравится кино?

– Не то слово. Я хотела сказать – нет таких слов.

* * *

Птицы молчали, листья на деревьях тоже, даже телефон и тот молчал, не смотря на то что я его уже включила, никто не хотел со мной разговаривать. Осуждение всей природы, вот что я почувствовала этим утром, когда вышла из его дома. Подумаешь, переспала, я же по любви. Видимо, настоящая любовь – это та, за которую приходится постоянно оправдываться. Но родителей не было рядом для этого, могла только снова и снова прокручивать в голове звёздную ночь, которой наконец-то утолила своё девичье любопытство. Ничего серьёзного, ничего серьёзного не могло из этого родиться, в это она заставляла себя поверить. Единственное, что беспокоило в этот момент Алису – сколько у него было до меня девственниц, могла ли она рассчитывать на то, что была уникальной. По крайней мере, ей этого хотелось. Уникальности, вот чего пожалуй не хватало этому приключению. Этот странный вздох природы, этой потерей, наполнившей её изнутри чем-то новым, космосом, что ли. Да, пожалуй, теперь звёздное небо появилось внутри неё тоже, раньше оно было затянуто плевой. Той самой тайной, за которой томилось грудное молоко. Она вспомнила Буратино, который проткнул своим носом очаг нарисованный на холсте. Именно очаг вспыхнул и теперь подогревал Алису изнутри.

Никогда не думала, что это будет мужчина много старше меня, который так же легко мог поступиться своими принципами, как и я моими капризами. В голове допивала вчерашнее шампанское Нина Симоне, голосом глубоким и родным, располагающим к доверию. Она не пела, просто она так дышала. Эту песню Алиса знала наизусть, та была популярна когда-то и перепета многими House Of The Rising Sun. Алиса ставила на язычок и крутила до бесконечности, до тех пор пока до самых пор её кожи не доходил покой и умиротворение. Так бы и крутила до универа, куда она ехала к третьей паре, если бы не позвонила мать, она жила в Тюмени, голос её был гораздо дальше, чем голос певицы и даже как будто менее родной. В отличие от отцовского. Отец теперь стал ближе не только топографически, так как он жил с другой женщиной здесь в Питере, но и метафизически. Папа развёлся с мамой в тот самый момент, когда Алисе исполнилось десять. Это было ужасно, ужасно страшно было сорваться в пропасть, образовавшуюся между родителями, но ещё ужаснее было так рано, так бесперспективно остаться с мамой (как шутил отец: «У тебя не мама, а настоящий Мамай, и эго её словно иго»), которая выносила мозг каждый божий день своей обильной любовью. Стоило только уехать отцу, как Алиса лишилась всяческой защиты от этого бесконечного внимания. Мужское внимание, совсем другое дело, то самое дело, которое позволяет раскрепоститься, поверить в себя, когда можно было пролить безнаказанно кофе в постель:

– Ты что будешь? – выдернула её из раздумий подруга, которую звали Маша.

– Как обычно, кофе на первое, второе и третье.

– И мне кофе с пирогом, – присоединилась к фиесте Полина.

– Нам три кофе, вот эту шоколадку и три пирога с черникой, – заказала Маша.

Скоро три подруги обняли круглый стол студенческого кафе. Разговор лился сам по себе словно дневной свет, а девушкам оставалось только открывать вовремя рты, вовремя смеяться, отрываясь от чашек и пирогов. Этот кофе был не тем, что из постели, другого рода, сдобренный обсуждением учителей, мальчиков, магазинов, домашней работы и предстоящей сессии. Приправленный корицей заграничных путешествий, он приобретал вкус неповторимый и загадочный. Одна из девочек только что вернулась из Армении, куда она ездила в гости к своему жениху. Стоило ей только произнести название этой страны, как передо мной сразу же возникли горы под музыку Арама Хачатуряна, и скрестили сабли в танце джигиты, а один, самый смуглый и бородатый, с бутылкой коньяка в руке и с акцентом во рту произнес: – Дэвушка, хочешь я покажу тебе гори?

– А мне сегодня опять Анжело позвонил, – поделилась Полина.

– И что он хотел, этот ловелас?

Алиса сразу увидела нос, большой нос с горбинкой и скачущие через него за очередной юбкой глаза. Вечный бег с барьерами. Нос, волочащий на своём горбу комплимент, словно какой-то чудесный инструмент. Комплимент – это часть тела настоящего итальянца. Настоящий итальянец никогда не оставит девушку без внимания, каким бы женатым он ни был. Выйти замуж за иностранца – этот девиз, так или иначе, был встроен в голову каждой студентки филфака. Все держали в голове сценарий со сменой гражданства, языка, моря, соседей по лестничной площадке, матерей по детской.

– «Может, встретимся сегодня?» – наслаждалась Полина своей черникой. – Я ему: «Зачем?» Он мне: «Ну просто. Кофе выпьем».

– А ты? – внимательно слушала Маша.

– Пойду. Как мне отвязаться, если я кроме него никого не хочу?

– Через не хочу.

– Через не хочу я пробовала, так он, собака, знает куда целовать.

– Да, девочки, нельзя войти в один и тот же кофе дважды, – подытожила Маша.

«Нельзя войти в одну девственность дважды», – подумала про себя Алиса и промолчала, закрыв себе рот пирогом с черникой, чтобы не проговориться о своём приключении, хотелось ещё немного попользоваться им одной.

– А у Алисы сегодня, похоже, рыбный день: молчалива, как никогда.

– Сейчас же история языка. А я домашку не сделала. Дон Кихота кто-нибудь переводил? – перевела она тему.

– Куда? – засмеялась Маша.

– Через дорогу, – включилась в шутку Полина, которая уже поправляла в зеркале губы.

– Да, он не такой уж и старый, – пожалела Алиса, что рассказала как-то девочкам о Максиме. – Хватит вам уже.

– А сколько ему? – не унималась Полина. – Он такой статный, высокий, ничего себе мужчина.

– Да, какая разница.

– Мне кажется, что большая. Её видно невооруженным глазом.

– Ну, так что с переводом? – отодвинула от себя чашку Алиса.

– Не волнуйся, у тебя есть я, – улыбнулась Маша, потом стёрла эту улыбку салфеткой. – Ну, что, пойдём, она же любит, когда опаздывают, – поставила она кавычки слову любит в воздухе, встала и начала собираться. Мы потянулись за ней.

– «Обаяние её сверхъестественно…», – перевела я своё предложение и впала в задумчивость, как только велосипед очков нашей преподавательницы проехал за переводом следующего предложения к Маше. Я уже не слышала, что она отвечала. Шла история языка, мы переводили Дон Кихота, я не слушала, меня интересовала история совсем другого языка. Который ещё вчера бродил по моему телу. Не знаю почему, но меня всё ещё волновал вопрос своей уникальности, пока очередь снова не дошла до моего присутствия, меня подтолкнула соседка и указала, куда продвинулся Дон Кихот, сопровождаемый своим слугой Санчо Пансой:

– «Девка ой-ой-ой, с ней не шути, и швея, и жница, и в дуду игрица, и за себя постоять мастерица, и любой странствующий или только ещё собирающийся странствовать рыцарь, коли она согласится стать его возлюбленной, будет за ней как за каменной стеной. А уж глотка, мать честная, а уж голосин!а» – вернулась я в аудиторию. «Да никакая я не уникальная, с чего мне быть уникальной». – спорила сама с собой Алиса.

– Вы что-то хотите добавить, остановила свой велосипед преподавательница, потом слезла с него, опустив руку с очками и припарковала их на столе. Глаза её стали больше обычного, рассеянные, словно пытающиеся объять необъятное, как у всех близоруких людей, когда они снимают очки.

– Нет, это я Дон Кихоту, – немного спало напряжение в аудитории. Лица поменяли позы.

– Надеюсь он вас услышит, – улыбнулась едко велосипедистка, будто знала, о ком сейчас думала Алиса.

* * *

Любовь. Мы всё ещё занимаемся ею, хотя есть и другие занятия, не понимая до сих пор, что важнее. С одной стороны, обязательства, наложенные, беспредметные треплют. С другой – удовольствия, когда от них становится скучно, они перетекают в разряд обязательств, приобретают их свойства: бесцветность и бесконечность. Мы продолжаем заниматься, но уже не любовью, любовь прячется под кроватью, топчется в обществе тапок. Если рука в темноте нащупает выключатель, то что мы увидим: постелью измазаны оба, я и любимая женщина. Но мы бережём электричество, мы боимся честного света, мы бережём отношения, мы держимся за них зубами так крепко, что у нас вылетают пломбы. Я всё ещё занимаюсь ею, также как и она мною, как правило, как умеем, мы делаем одно общее дело, пытаясь закончить его в срок и качественно, одним большим удовольствием. Любовь распределялась странным образом, не всегда справедливо. Кому-то одна на человека, разобраться со своим самолюбием удавалось не всем, часто это заканчивалось психушкой или камерой-одиночкой в собственном внутреннем мире, счастливым давалась одна любовь на пару, отчаянным приходилось делить её на троих, самым несчастным одна на тысячи людей, тот самый случай, когда массы любили и поклонялись одному.

Так или иначе, все занимались, но весной особенно бурно, они занимались ею усердно, но сколько ни занимайся любовью, её всё равно не хватало, никогда не было слишком, люди сбивались в перелётные пары, вдвоём было логичней и легче, улетали кружили, многие разбивались, те, что не парились, до сих пор парили.

Мы сидели на тёплом граните набережной с Алисой. Солнце строило нам глазки, мы щурились и прятали глаза в воду. Влага плескалась у самых ног приятной прохладой. Лёгкое вино Невы и тёплые бутерброды архитектуры 18 века, вот и вся нехитрая трапеза нашего пикника. Рядом, втянув голову в плечи, переминалась с ноги на ногу одинокая чайка. Я кинул ей хлеба – ноль эмоций. Потом хлеб бросила Алиса – тот же результат.

– Ни мясо, ни рыба.

– Она о нас то же самое думает: ни мяса у ребят, ни рыбы, а на хлеб я не клюю.

– Конкуренции нет, – словно услышав мои слова, подлетел голубь, за ним ещё один. Чайка внимательно наблюдала, как голуби жадно поедали её хлеб. Потом вдруг встрепенулась и с криком бросилась на них. Голуби, сожрав весь хлеб, отвалили в сторонку, поглядывая рыбьими глазами на опустевший стол. Алиса бросила под ноги чайке катыш хлеба, теперь та не растерялась и проглотила.

– Ты был прав! У птиц всё также как и у людей, – сорила хлеб птицам Алиса.

– А ты думала, они умнее? – обнял я её льняное тельце, прижал к себе и поцеловал. В наше общество скромно начал стучаться дождь.

– Думаешь, сегодня подходящий день, чтобы стать любовницей?

– А чем ещё заниматься? Погода ни к чёрту, солнце спряталось, мне тоже хочется в тень твоей кожи.

– А какой день недели?

– Пятница. Тебя это беспокоит? – не беспокоила она меня тоже. Рядом с Алисой меня вообще мало что беспокоило. Разве что она сама.

– Меня беспокоит подвешенное состояние.

– Расслабься. Наслаждайся летом.

– А зимой, что я буду делать зимой?

– Я так далеко не заглядывал ещё, – посмотрел я на её правый глаз как на голубую планету в иллюминаторе космического корабля. Словом, внимательно изучал ландшафт. Потом переключился на левый.

– Хорошо, что я буду делать в субботу? Что вы на меня так смотрите?

– Как?

– Так, что мне сразу захотелось сделать какую-нибудь глупость, – дала она кусочек хлеба и мне.

– Никогда не видел настоящих женщин, – взял я в губы её облатку.

– Только трогал. Ты слышишь мою любимую мелодию?

– Нет. Какая у тебя любимая музыка?

– Твой звонок.

– Чёрт, и вправду кто-то звонит, начал я доставать телефон.

– Жена? Чёрт, мы фанатки одного звонка.

– Не говори глупостей.

– Ответь ей, что ли? – отодвинулась она сразу же от меня, и стала отряхивать руки от крошек с таким усердием, будто хотела стряхнуть все наши отношения, которые вдруг после этого звонка превратились в нелепую ошибку, несколькими движениями.

– Не хочу, потом отвечу, – выключил я звук, пытаясь убавить громкость и её недовольству.

– Слабак.

– Наверное, – уже было видно, что дождь барабанит в воду всё сильнее. Река покрылась мурашками.

– Теперь она будет знать, что ты со мной, то есть тебя для неё нет.

– Вот и отлично. А как ты себя чувствуешь, когда меня нет?

– Не чувствую. Когда же я буду счастливой?

– Когда научишься говорить «Нет».

– Кому?

– Всем, кто крадёт твоё время. Чувствую себя, заполняющим анкету для въезда в твоё лоно, – взял я остатки хлеба и начал усерднее подкармливать свору бездомных пернатых, собравшуюся у нашего пирога, чтобы как можно быстрее разделаться с остатками еды и бежать от дождя, который уже шёл по нам.

* * *

– Ты нервничаешь?

– С чего ты взяла?

– Накрошил. А я убиралась с утра.

– Почему не убралась? – рассмеялся я.

– Я ещё не научилась насовсем, – глянула на меня нарочито строго Алиса. – Но я способная.

– Подожди, возьми с собой бутерброд в дорогу, – накрыл я кусок хлеба с маслом пармезаном.

– Мне нравится, когда ты кормишь меня из своих рук, – откусила она.

– Не боишься нажраться? – я протянул ей стакан сухого.

– Cosa? – блеснув своим итальянским, раздумывала она брать у меня вино или нет.

– Коза, коза.

– Сам пей, козлёнок, – отвела она мою протянутую руку.

– Ладно, не коза, кошка. Мягкая, ласковая, тёплая, – прижался я щекой к её плечу. – Чувствуешь себя приручённой кошкой?

– Нет, с когтями, – показала она мне свой маникюр.

– А что у тебя там нарисовано? – взял я её ручку и стал рассматривать. – Не. Не рисунок, какие-то неприличные слова.

– Это иероглифы. Тебе не понять.

– А тебе?

– Мне понравилась форма.

– Вот и я говорю форменное безобразие. Так на чем мы остановились?

– На пятнице. Как ты не понимаешь? «Пятница – это поцелуй, которой имеет все шансы перейти не только в оргазм субботы или в торжество воскресенья, но даже в будни семейной жизни», – вспомнила она запись из своего дневника.

– Любая семейная война заканчивается в спальне.

– Это было бы чудесно. Я люблю ночью заснуть прямо на тебе, врасти в тебя, и всё это было до тех пор, пока я любила.

– Любила?

– Пока не обнаружила, что ты неизлечимо женат. Что это мне всё больше мешает. Будто кто-то третий лежит между нами, даже сейчас, – посмотрела она задумчиво в небо, где кроме аквамарина не было ни облачка. Я замолчал. Я ушёл к себе, закрылся в комнате. Взял журнал, лег на диван и пытался отвлечься на что-то другое, но в журнале не было ни буквы, не за что зацепиться, только фальшивые клоны, вырезанные из какой-то другой жизни. Я листал глянец, доедая бутерброд, который откусила Алиса, пока она снова не постучала:

– Мне нравится, что ты можешь быть пармезаном или пармской ветчиной, когда не хочется говорить, просто можно есть тебя, нюхать, трепать, – уткнулась моя чайка мне в грудь и стала вить цепочку из лёгких поцелуев на шее. – Знаешь, хочется самой простой любви, любви самой обыкновенной, с которой я могла бы не только ложиться спать, но и просыпаться.

* * *

– Чай пить будешь? – увидела, что я проснулась моя соседка.

– А с чем? – вздрогнула я.

– Со мной.

– Чай так чай. Это всё, на что мы способны в поездах. Жизнь скучна. Как ни крути.

– Крути шашни, а не педали, как говорила одна моя знакомая, – засмеялась Тома и вышла со стаканами в тамбур за кипятком. В открытое купе начали мелькать пейзажи и с другой стороны тоже. Поезд стал прозрачным. Марина встала и достала из своей сумки конфеты и семечки. Эта детская привычка навязалась ещё от бабушки, когда та жарила их, а потом вкусно щёлкала, просматривая сериалы своих непрожитых жизней по телевизору.

– Что-то снилось? – вернулась с полными стаканами воды Тома.

– Прихожу вечером домой, а там никто меня не ждёт, – высыпала горстку семечек на салфетку Марина.

– Так зачем ты домой пошла? – повисла нелепая пауза после её шутки, будто отвалился кусок штукатурки на идеально-ровной стене и нечем его было залепить. Тома первая нашла краску, чтобы замазать свою погрешность, хотя цвет и не попадал в тон:

– Пары, как правило, делятся на два типа: на тех, что не могут жить друг без друга, и на тех, что не могут с другими. А твой, он тебя так просто отпустил? – кинула в стаканы по пакетику Тома. Те начали красить кипяток в коричневый. Какой бы неприхотливой ни была Тома, чай из пакетов она не любила. Ей нравилось варить его по всем правилам церемоний. Женить и пить медленно, как спокойную семейную жизнь, чтобы хоть как-то покрыть её нехватку.

– Не сразу. Ты же знаешь мужчин, они уходят медленно, они будут тянуть до последнего. В общем, мне пришлось его спровоцировать. Я просто сказала ему, что секс с ним – занудство.

– Нельзя же быть такой откровенной.

– Почему нельзя?

– Потому что больно, – пододвинула она стакан с чаем Марине.

– Ложь – это боль, а правда – нет, это не боль, это возможность её контролировать, – Марина в ответ раздвинула ещё шире пакет с конфетами, приглашая на экскурсию на шоколадную фабрику. Фантики были на любой вкус.

– Ага, это её цветочки. У нас похожие диагнозы, как мне кажется. Я тоже всему верю. Я верю абсолютно бескорыстно. Не то что бы я такая доверчивая, просто у меня нет времени просчитывать остальные варианты, хочется жить, наслаждаться, не включая логики.

– Я понимаю. На самом деле мне пришлось уйти.

– То есть в конце концов он тебя выгнал?

– Нет, перевёз меня в другую свою квартиру, поменьше. Надо отдать ему должное, поступил по-мужски, без скандалов и без судов, – ловко отделяла семя от чешуи Марина и отправляла его в рот одно за другим. Запах подсолнечный делал купе уютным и простым до плацкартного.

– Знаешь, почему люди ночью закрывают глаза? Они ждут поцелуев. Вообще он неплохой был мужик. Никогда не обижался, что бы я ни выкинула. Как он сам говорил: «Мужчина может обидеться на женщину только по одной причине: чтобы простить». Но этого мне показалось мало, скучно стало всё как-то, пресно, обрыдло и самое главное – бесперспективно. Отношения с мужчинами были, и всегда странные. В том самый момент, когда я уже готова была в них разочароваться и качнуться в сторону лесби, они вдруг начинали боготворить меня. Механизм был прост: их сводили с ума женщины на грани.

– Ты ушла? – глотнула она горячего чая и стала выбирать конфету. Взяла в руки одну большую, развернула и быстро проглотила целиком.

– Уйти я не смогла, я уехала.

– Уехать от любимого то же самое, что взять отпуск за свой счёт, – рассуждала она, пытаясь одновременно жевать сладкий шоколадный букет. Слова тонули в тягучей массе, отчего речь её стала немного медленнее, переключившись на пониженную. – Вот, я уже несколько лет в отпуске.

– Так он, значит, всё ещё был любимым?

– Конечно, это мне и помогло. От нелюбимых уходить ещё сложнее. Сама пуста и погружаешься в другую, но тоже пустоту. Почему ты ушла? – растворила она конфету и запила чаем. – Я даже знаю ты скажешь: Женщине необходим уход… Хотя бы для того, чтобы видеть как ею дорожат. Но ведь, – увлеклась рассуждениями вслух Тома, – может быть такое, что просто он тебя разлюбил?

– Скорее всего, – погрузилось в своё Марина.

– В любом случае, – задержалась на этом случае Тома, – что делать, если ты живёшь с человеком и чувствуешь, что он тебя не любит? Ноги. Мужики не понимают одного, что женщина – это цитата! Чем больше о ней думаешь, тем глубже раскрывается смысл их жизни, – сделала она акцент на последнем местоимении.

– Пошлость? – недоверчиво посмотрела на стройные ноги, сверкнувшие бёдрами из-под юбки своей попутчицы Марина. Те решили поменять позу, и сбросив тапочки, поднялись на полку. Там они вытягивались, до тех пор, пока не уперлись в стенку.

– Слишком короткая юбка на выдающихся ногах – это не пошлость. Пошлость – когда тебе звонят из туалета и говорят, что любят, а после этого возвращаются в бар слюнявить другую. Может, покурим? – остановила поток своих слов Тома.

– Ты же не куришь?

– Я ещё и не пью, – кивнула головой Тома в сторону остатков коньяка в бутылочке 0,25, которые покачивались, то и дело меняя угол атаки на стенки сосуда. – А когда-то я любила его, кажется, даже сильнее чем себя. Теперь я точно знаю, что это была настоящая любовь, – налила она себе немного коньяку и выпила.

– И как она выражалась?

– Матом. Так мог выражаться только любящий человек. Именно этот факт и стал ключевым. Я была уверена: у него кто-то есть.

– Как ты догадалась?

– Он стал подозрительно обходительным. Любезным. Он стал обходить меня там, где раньше мог бы растерзать, – добавила себе ещё коньяку Тома. – Что бы они ни говорили, мужчины никогда не разбирались в женщинах. Не успеешь ещё подумать, а их сладкие красивые слова, словно маленькие человечки, уже разбирают постель, куда непременно должно нырнуть моё тельце, будто душа уже дала согласие.

* * *

– Куда мы сегодня пойдём?

– В парк.

– Опять?

– А что?

– Однообразно, как у трамваев.

– Надевая на себя эту осень, я никак не подозревал, что обнаружу в её карманах тебя: рыжую, бесстыдную оторву, – признался я Алисе.

– Сам ты рыжий, – метнула она в меня собранные ладонями в один гербарий следы осени.

– Я хотел бы быть рыжим, пылким, не таким как сейчас, тусклым и энергосберегающим, – облетел я её порывом, сумев поймать один из листков, посмотрел на него и отпустил.

– Что же тебе мешает?

– Не мешает, скорее недостаёт. В это мерзкое время года, когда осень грустно шалит, поливая то листьями, то дождём, даже город хочет уйти в себя, вернуться к своим корням, спрятаться в тёплых молочных объятиях деревни, – мою речь оборвал телефонный звонок. Я не стал отвечать, просто отключил звук.

– Кто там так рано? – любопытствовала Алиса.

– Зима.

– Не открывай.

– Ни в коем случае, – представил жену, стоящую перед дверью с пакетами снега. – Нам вдовоем-то в этом парке тесно. Кстати, давно у тебя хотел спросить как ночь прошла? – спрятал я телефон.

– Ужасно… В темноте.

– Ты выспалась?

– Да, я считаю, что сон – важнейшее из искусств, – ответила Алиса, утаив, что модели сна всегда были её лучшим развлечением, иногда там попадались такие кадры, которых нельзя было встретить в кинопленке повседневности. Они вытворяли с ней такое, такое приятное, что трудно было сопротивляться.

«Жуткий месяц – октябрь. Люди становятся настолько сентиментальны, что собирают листья вместо цветов и дарят своим любимым», – рассуждал я про себя. – «Чтобы быть ботаном в любви, мужчине надо понимать её главный закон: женщина – цветок, а он к нему горшок».

Люди что разносолы: одни флегматичные, словно маринованные огурцы, другие веселы, но рыхлы, словно солёные помидоры, третьи грустны и оттого непривлекательны, как солёная капуста. Все, закатанные в банки своих квартир, томились и ждали очереди на вскрытие. Депрессия витала в воздухе, вместе с мишурой этого времени года. Только жадная обуревающая влюблённость могла спасти шкуру среднестатистического человека, например мою. Я спасался. Я не вякал, я уже знал, что если тебя полюбили, то надо этим дорожить. Этот трамвай может быть последним. Потом жди, мёрзни, злись. Не факт, что подойдёт ещё. Не факт, что что-то вообще ещё подойдёт к тебе, подойдёт тебе.

Осень навязывала свои традиции, обычаи и вредные привычки. Сам того не подозревая, я тоже оказался неоригинальным и, следуя рефлексам, поднял красную кленовую пятерню и протянул Алисе:

– Здравствуйте!

– Здравствуй, осень, – приложила она свою к красной ладошке октября.

– Я не осень, я октябрь.

– Тогда лучше вот так. Здравствуй, октябрь, – подхватила она с земли ещё один жёлтый лист.

– А что у вас руки такие горячие?

– Это не руки, это сердце.

– Да у вас жар.

– Ага, жёлтая листопадка.

– Это заразно?

– Очень, разве вы не видите какая я падкая? – добавила она забравшись своим взглядом мне под веки. – Китай, судя по форме и цвету, – вдруг осенило её, когда мои глаза ей надоели, когда пальцы её напомнили ей о листке.

– Листья тоже делают в Китае.

– Скажи ещё, осень.

– Может, я тебя разочарую, даже осень производят там, судя по её количеству, – крутился в моих руках листочек пока батарейки пальцев не сели.

– Ты бывал там?

– Да, – шли мы в обнимку дальше по парку. Неугомонный рыжий сеттер осени гонялся, сверкал тут и там своей лоснящейся шкурой. Что за порода? С одной стороны, такая любвеобильная и радостная, с другой, никогда не сможет тебя защитить.

– Ну и как?

– Как на другой планете. Солнце в целлофановом мешке, мутное такое и далекое.

– Смог?

– Не, не смог, – покрыл я её существительное глаголом.

– Ты про женщин?

– А ты всё ещё про атмосферу? – рассмеялся я.

– Не успеваю за тобою, – засунула мне свою руку в карман Алиса.

– Я не люблю острую еду, – вспомнил я одну симпатичную китаянку, которая работала переводчицей на той китайской книжной выставке. Она всю дорогу щёлкала жарённых кузнечиков и сверчков, предлагала и мне, но я отказался. А может, мне только показалось, что она предлагала, никогда не знаешь, какая близость поджидает тебя за улыбчивым китайским мячиком. Едва я успел представить, как буду целовать кузнечный цех её губ, то вся симпатия куда-то выветрилась.

– А я пресная по-твоему?

– Не, ты вообще не еда, ты – лакомство. Я тебя люблю! – крикнул я. Весть быстро распространилась по всему её телу, и к тому времени как она достигла самых заповедных уголков организма, там уже наступила весна: побежали ручьи желаний, вылупились зелёные листочки надежд, брызнуло эндорфинами солнце чувств, а птицы залились симфонией страсти. Много ли надо женщине, чтобы внутри у неё наступила весна? Много, целых три слова: в нужное время, от нужного человека.

Она не отдавала себе отчёта. В этот момент она не хотела быть бухгалтером своей судьбы, который смог бы подсчитать все плюсы и минусы этого знакомства, вывести астрологическую зависимость траекторий их знаков. Ей, холодной и дальновидной, по словам матери, девушке, вдруг захотелось лететь по дороге жизни, не обращая внимания на знаки, не соблюдая ПДД. Плевать на законы, плевать на инспекторов в лице родителей, знакомых, друзей и прочих родственников, пусть штрафуют, они не смогут меня лишить моих прав любить, теперь только один человек способен на это, стоит мне только согласиться выйти за него замуж.

«Кажется, я нашла своего человека», – записала она в своей дневник уже дома. Она очень хотела сначала написать «Кажется, я влюбилась», но ей это показалось слишком детской формулировкой.

* * *

– Он живёт во мне, понимаешь?

– Мне показалось – снимает.

Услышала Марина обрывок диалога, войдя в дым вслед за Томой. Громко хлопнула железная дверь.

– Мне всё время кажется, что я живу как-то не так, не по тем часам, что ли?

– Ты время перевела на летнее?

– Что толку, в душе всё равно зима. При слове «зима» Марина вздрогнула: её зимние дни тянулись так усиленно, рискуя получить растяжение, которое потом можно вылечить только влюблённостью на курорте весны.

– Что ты его постоянно грызёшь?

– Он мой любимый фрукт.

– Мне кажется ты издеваешься над ним, а не любишь.

– Люблю, люблю… Как апельсин, с которого надо сначала снять шкурку, а потом уже наслаждаться его соком.

Мы оказались в туманном альбионе тамбура, где уже нагоняли дым две девушки, присев на корточки, заедая свою беседу дымом. Они ничуть не смутились нашего присутствия, им было не до нас:

– Ну и что, что любишь, мало ли кто кого любит, он же тебе прямо сказал. Пойми, что ты ему не нужна, – закурила она, несмотря на запрет. – Как тебя угораздило вляпаться? – сделала затяжку, вынула изо рта сигарету и стала любоваться, как инфракрасный пожар радостно поедал табак.

– Не знаю. Я же влюбчивая.

Подруга неожиданно перевернула сигарету и засунула дымящим концом себе в губы, затянулась и закашлялась, вытащила:

– Это и есть любовь, когда она своим пламенем прожигает в душе беспокойной дыру, в голове бродит дым, сердце разрывается в кашле, ты чувствуешь боль, горечь во рту, который уже не целует, просто не может других целовать. Ты – пепельница, ты сам прах, только тлеешь и ждёшь, – показала она ей окурок. – Безответная, это диагноз.

– Надолго?

– Пока не выплюнешь из головы красивую горячую гадость, – послала бычок в урну подружка по красивой дуге, но траектория оказалась неточной, и он ударившись о край, упал рядом.

– Так что надо делать, чтобы быть счастливой?

– Детей.

При слове «детей» внутри Марины сработал будильник, она вспомнила, что надо бы позвонить Розе, её двоюродной сестре, что осталась курировать сына.

– От кого? – протянула открытую пачку сигарет своей подруге.

– Ты права. Не от кого, вокруг одни козлы.

– Коз тоже хватает, – хмельным голосом ухмыльнулась подруга. – Ой, сейчас опять начнёшь свою болячку ковырять. Хватит уже. Отомсти, в конце концов. Только месть сможет вывести тебя из депрессии.

– Ты так считаешь?

– Конечно. Но не для того, чтобы нанести ему вред, скорее облегчить свою душу. Может, тебе налево сходить? – достала новую сигарету девушка. Поезд качнуло, и ей удалось со второй попытки.

– Там же сердце! Нельзя же одного человека обвинять во всех своих грехах?

– Можно, если это тот самый козёл отпущения, на которую злится твоя любовь.

– А кто такой, по-твоему, козёл отпущения?

– Которого отпускают, а он всё равно возвращается. Думаешь, я не пыталась затрахать эти воспоминания кем-нибудь? Ни черта не помогает. Он один из тех, от которых невозможно уйти. Хотя по отношению ко мне ему удалось сделать это спокойно и хладнокровно. А я нет, не могу, сколько бы ни пыталась… Сколько бы ни пыталась приблизиться к кому-нибудь ещё. Я даже замуж хотела выйти за одного, – жестикулировала рукой с сигаретой она, так и не прикурив.

– Выйти замуж – не выход. Пойдём? – поднялась она.

– Ага, – согласилась вторая и тоже встала.

– Я сама себе всё время задаю этот вопрос: «Почему мы не можем расстаться, когда уже всё, уже всё исчерпано?» Часто одно знакомство решает всю жизнь, выпьешь вместо чая мартини, и вся жизнь потом наперекосяк, – продолжала она, когда дверь за ними захлопнулась.

– Меньше надо пить, – подытожила Марина.

– Надо, но как можно устоять перед мартини, – улыбнулась Тома в ответ, прикрывая свои тонкие губы рукой с сигаретой, – это то же самое что устоять перед мужчиной, которого ты хочешь.

– Или меньше видеть. Сиди себе пей своё.

Марина ничего не ответила, подумав про себя, что возможно у неё всё так и было, только с другой скоростью. Именно поэтому она не смогла его убить одним порывом, а убивала себя медленно мысленно, пока не рассталась окончательно.

– Она ничего не сделала, ушла незаметно и вернулась в обычное время.

– И как она это пережила?

– Вымещала на дочери.

– Так сильно боялась потерять мужа?

– Да, в итоге потеряла дочь. Она её извела до такой степени: туда нельзя, сюда нельзя, это не правильно, а девке-то уже семьнадцать лет, дочь чуть не тронулась. Потом уехала подальше, поступила учиться.

Марина вспомнила своего сына. Мальчикам было легче, они, погружённые в свои игры престола, могли не замечать, не переживать, не видеть и не слышать.

– А у тебя дети есть?

– Нет, но есть работа… А вместо детской кабинет. Если честно, не было того человека, который бы очень этого хотел.

– От тебя мужики уходили?

– Да, один даже сбежал прямо посреди фильма.

– Тот самый? С которым ты давила чипсы?

– Тот самый.

– Что ты с ним сделала?

– Ничего не успела. Бог знает сколько не было мужика.

– Сколько?

– Неважно. Всегда переживаешь за мужчину, если его долго нет, – положила она зажигалку обратно в сумочку.

– А если у меня его нет уже несколько лет?

– Теперь начинаю переживать за тебя, – предложила она сигарету Марине, но та отказалась.

* * *

Я шёл домой сквозь эту слякоть, но меня грела мысль, что скоро я надену на неё лифчик из моих ладоней не шёлковых, и мы перенежимся втихомолку, перепачкаем клятвами губы, растворимся в темноте. Глупые от счастья, под веселье и смелость. И чем ближе к нам будет утро, тем ближе я буду к ней, она – ко мне.

Я представлял, как разгонюсь в ночи, обезумевший распорю душу проникновением кожаным. Я слишком сильно люблю её. И память моя знает, как охватывала тоска городская без присутствующей тебя. Предчувствие плотской любви и чувство любви душевной кормило меня постоянно, хотя дебильного в этих страстях тоже хватало.

«Какая же я скотина», – корил я себя, стоя на пороге с флорой в руках, когда Марина открывала дверь в нашу гримпенская трясину. Флора туманит глаза женщинам, я это знал. Плечи Марины ушли в любовь, я сунул ей сходу букет обещаний.

– Спасибо! С чего это вдруг цветы? – она поцеловала меня в губы. – Что за праздник?

– Первый наш поцелуй, разве не помнишь?

– Первый был зимой, а сейчас лето.

– Значит второй, – отшутился я. – Опять ты пьёшь из меня кровь. Ну что ты молчишь? Меняя подозрительность на оскорбление.

– Теперь ты будешь пить из меня кровь? – ощутила она сильное атмосферное давление его взгляда и отвернулась. Я вышел, закрыл дверь за собой. Позвонил снова. Она открыла:

– Я ещё ничего не сказала.

– Да, а я уже слышу. Я же вижу, что ты вне себя, – чувствовал я как мести отвратительный барыш тщеславием комкал моё доверие. Словно подтверждая мои слова, жена взяла салфетку и вытерла губы, будто хотела сказать что-то стерильное. А доверие салфеточное бледное уже не стоило ничего. Но она промолчала. «Зазря», – снова пошёл я зачем-то в атаку с таким видом, будто не сомневался ни на минуту в единственности женщины любимой:

– Знаешь, людям свойственно путать духовное с вещественным, как палец с чем-то, делая невыносимой не столько саму любовь, сколько её законы глупые.

* * *

Когда я пришёл с работы, Марина была пьяна, её яркий макияж прибавил ватт люстре. Некоторое время я не мог понять, что меня больше всего в её образе царапает. Пока не увидел в её мочке вместо серёжки свою блесну на щуку.

– Ты куда собралась?

– На рыбалку.

– К чему этот маскарад? – указал я на серёжку, схватив её за руки.

– Я знала, что тебе понравится, – вырвалась она к зеркалу и, перебирая пальцами блесну, которая блестела золотой чешуёй наживки и красным оперением приманки, выталкивала мне недовольным языком пьяные слова.

Только сейчас я заметил, что пальцы её и одна мочка ушей были в крови, несколько пятен уже краснели на белом платье.

– Ты же на рыбалку ездишь. Вдруг и у меня кто-нибудь клюнет. Я тоже хочу поймать золотую рыбку. Ты же рыбкой по-моему её называешь? Сука! Что ты на меня так смотришь? Не бойся, это я не ей, это я себе. Знаешь, как неприятно ощущать себя бл…

– Марина, что за бред, – понял я уже, что она забралась в мою переписку, из которой я, видимо, забыл выйти, когда торопился на работу утром. Я поднял кактус с грустным пучком волос у основания, с которого сыпалась земля. Кактусы выпустили иголки в её душе, после прочитанных слов. Тело её зачесалось, красные цветы злости распустились на щеках, хотелось бежать, мстить, изменять. Плоды зла созрели на кактусах и из них кто-то предприимчиво уже гнал текилу. На глаза навернулись слёзы, которые постоянно текут где-то внутри своими чувственными реками, но иногда выходят из берегов и льются июньским дождём. После дождя кактусы смягчались, их шипы уже не были так ядовиты. Я выкинул кактус в мусорное ведро. Потом стал собирать землю с пола.

Слова, словно пули, пущенные во врага, летели в моё лицо из её прекрасных губ. Она говорила с такой ненавистью, что было понятно: всё ещё любит. Аргументов для выражения горечи и разочарования не хватало, поэтому она подошла ко мне и пытаясь втянуть в ссору, ударила меня по груди. Я схватил её за запястья: – Подожди, надо же снять это, ты вся изранена. Мы стояли напротив зеркала в прихожей и смотреть в отражение на эту картину было ещё страшнее.

Марина, как-то сдалась и обмякла: – Да, я пыталась снять се-се-серёжку, но не смогла, – стала заикаясь объяснять мне она свою боль, захлёбываясь в слезах, соплях и словах, как маленький обиженный ребёнок.

– Стой здесь, сейчас я всё уберу, – отпустил её и пошёл к кладовой, где находился ящик с инструментами. Тот час же я вернулся с кусачками. – Конечно, думать надо головой! У крючка нет обратного хода. Там тоже жало. Стой и не дёргайся, – осторожно повернул я её голову и посмотрел на настрадавшуюся мочку уха. Одним ловким движением откусил я цевьё. Отпустил рыбку и чуть позже смочил перекисью водорода её ранку.

– Какой же ты подлец! Какой же ты подлец! – хотела она оцарапать его словами, но чувствовала, что скребёт ногтями по железной раковине, и это неприятное ощущение задевало её душу. Ей было мерзко, больно, жарко.

Неожиданно рыбка подскочила и бросилась к двери. Я слышал как стучат её каблучки, и финальным аккордом стала пощёчина входной двери.

– Марина! Хватит дурить! – крикнул я вслед.

Но она уже выскочила в подъезд. Через минуту я злой двинулся за ней. Улица некоторое время наблюдала за нашим марафоном. Как только я начал нагонять, вдруг у жены кончились силы, кончились слёзы, она села на тротуар и начала соскабливать с себя туфли. Сняв одну, оглянулась и бросила в меня:

– Как ты мог! Скотина, как ты мог!

Я поймал. «Золушка», – подумал я и подбежал к ней, чтобы как можно быстрее отремонтировать сказку.

* * *

Ухо всё ещё ныло, как после первого прокола. Проколы зарастают, если вместо серёжек носить лапшу. Были моменты, когда он любил меня больше, чем я. Бывало и наоборот. Когда же мы попадали в резонанс, я боялась, что от такой страсти планета может сорваться с орбиты или, что хуже, мог сломаться диван. Спать с ним было для неё мучением, потому что он ворочался во сне и не давал ей заснуть, но спать без него было ещё хуже, начинала ворочаться её душа. Той ситуации, что он спит ещё с кем-то, она никак не могла ещё предположить. Похоже, теперь душа её долго не сможет успокоиться.

«По-моему, я прекрасна», – отразились её мысли в зеркале. Иногда ей помогал этот дешёвый аутотренинг. Она ещё раз проверила своё ушко, коснувшись пальцами. «Странно, что никто до сих пор не звонит, не приглашает прокатиться по Европе, или на худой конец – сходить в кино». Ведь я свободна. «А что толку», – осознавала она, что у этого четверга не было будущего.

Зазвонил телефон. Это была подруга, с которой они ходили на фитнесс:

– Проснулась, будто четвертовали. А всё из-за кубиков, в которые я вчера играла в зале. Их уже четыре, а надо восемь, и тогда можно будет спокойно вздохнуть: я стройная.

Марина гоняла в голове своё «Его ещё не было. Его больше не будет» и не слушала, между тем в трубке трещало: «Ты даже понятия не имеешь, что жизнь – это тебе не поле перейти и даже не лечь там, чтобы заниматься любовью. Жизнь – это ещё бытовуха, самая беспощадная, самая рутинная, самая скучная. Когда только чуткое слово мужское может помочь почувствовать себя женщиной. Разве этого когда-нибудь добьёшься от тебя? Тебе же всё время некогда, ты занят, у тебя бизнес, у тебя спортзал, у тебя новости. Так ему и сказала. Ты слушаешь меня, Марина?»

– Да, конечно! – Некоторое время она грустью выклеивала стены, потом кинула в трубку пару ничего не значащих фраз и попрощалась… Они договорились встретиться как-нибудь, чтобы обменяться новостями – перевести личное в безличное.

Выключила свет, скинула с головы люстру и, наспех накинув на ноги туфли, сбежала из квартиры влиться в толпу редких прохожих, ей необходимо было общество. Она зашла в ближайший продуктовый магазин, взяла по инерции корзинку и, семеня продуктовыми аллеями, начала сбрасывать по цвету в корзину трофеи чрева, измеряя любовь не днями, а сутками, пытаясь заложить эту брешь его отсутсвия упаковками, какой-то грустной мелодией из сплошных припевов. В голове грустно пел Джо Дассен. Скука одолела индивидуальность, скука по одному человеку, по одной жизни, внутри завьюжила зима, и близорукая точка зрения потеряла все ориентиры, горизонт неразличим, ответственность давно уже на везении и с вечера не целован рот.

* * *

Время вышло… Вместе со мной оно было настоящее. Я с ним чувствовал себя гораздо лучше.

Мы развелись через полгода, уже без истерик, без слёз, без претензий. Я оставил Марине квартиру в центре и сына на окраине его подросткового максимализма.

* * *

– Зачем люди ловят бабочек? – смотрел я на парочку с сачком, которая пыталась поймать крылатую.

– Иногда хочется бабочек внутри.

– Может, подсказать им способ менее кровожадный и более эффективный?

– А может, лучше покажем? – обняла меня сзади Алиса.

– Уже чувствую бабочек внутри, и много, – развернулся я и начал любить шею Алису.

– И у меня стая.

– Летим? – подхватил я её под руку.

– Подожди, куда мы можем лететь, я ведь тебя совсем не знаю. Расскажи мне сначала о себе.

– Мы долго сидели на ветке и чирикали от радости, потом свили на ней гнездо, я таскал пищу в клюв ей и птенцу. Всё было замечательно тривиально, пока не дунул тот самый зюйд-вест перемен и меня не снесло на другую ветку. Ветка, на которой мы сидели, треснула, рухнула вместе с гнездом.

– А как же крылья?

– А крыльев уже давно не было, были только щупальца.

– Что ты успел ими нащупать? – пыталась Алиса проникнуть в ту его старую жизнь, хотя понимала, что ей это абсолютно не нужно, что позже эти знания будут только мешать им строить новую.

– Пустоты, – обнаружил Максим, как мало получало его тело от последних встреч с женой. Видимо и она, в свою очередь, тоже недополучала.

– Что ты чувствуешь, когда ты во мне? – погасила усилием воли своей любопытство Алиса и вернулась к своим тараканам.

– Что я и есть та самая крайняя плоть, которая выворачивается наружу в каком-то влажном космосе наслаждений. И так безумно приятно, до противного. Я весь чувствительный до противного, что хочется скулить от счастья. И у этого щенка течет слюна.

* * *

Янь: Я взял молодую Луну словно трубку, прижал к щеке холодный осколок неба, набрал твой номери начал слушать гудки, а там только твой сонный голос.

Инь: Алло, Янь? Это ты?

Янь: Нет.

Инь: А кто это?

Янь: Пьянь.

Инь: А где ты?

Янь: Я уже уехал к тебе.

Инь: Безумец.

Янь: У тебя есть доказательства?

Инь: Да. Мне кажется, ты без ума от меня.

Янь: Мне кажется, это не доказательство, это гипотеза.

Инь: Хорошо, я уверена, что ты без ума от меня.

Янь: Да, да, потерял, как только тебя увидел. Ты что, нашла его?

Инь: Нет. Там было что-то важное?

Янь: Нет, только два высших и одна бывшая.

«Дура, – снова подумала о себе Марина. – Откуда у женщин эта привычка гнать пьяного любимого мужчину? Современные девочки умнее, они понимают, пьяный он или трезвый, он же твой, он же пришёл к тебе».

– Как ты относишься к пьяному мужчине в три часа ночи? – оторвалась от планшета Марина.

– К любимому? – сразу же ограничила круг отношений Тома.

– Допустим. Будешь ругать?

– Я же не стерва, ну, то есть бываю, но это не тот случай.

– Не стерва. А кем ты можешь быть для него в этот момент?

– Закуской. Конечно, я говорю не о хронике, я об исключениях. Знаешь, пусть лучше пьяный, но твой, чем трезвый, но черт знает чей. Есть люди, которые приходят, когда не ждёшь, в самый неподходящий момент. Приходят, топчутся на пороге словами, тянут за лямки время, потом долго пьют чай из твоих глаз, наконец, предлагают руку и сердце, а тебе уже жаль своего потраченного времени, тебе хочется чем-то возместить ущерб и ты, как последняя дура, берёшь.

* * *

На день рождения Алиса готовила мне торт. Она стояла ко мне спиной в одном халатике, я наслаждался её движениями. Никто не делал тортов ранее для меня. Момент был торжественный, белой мукой присыпан дубовый стол, на нём бутылка вина, ананас и красной ковровой дорожкой клубника. Миксер гонял рейв. Я взял ягоду и поднес к губам Алисы. Она стояла с миксером в одной руке, который взбивал яйца, сгущёнку и сметану в один нежный крем, во второй искрился бокал белого. Её губы приватизировали плод. Она запрокинула голову в знак удовольствия.

– Оргазм налицо, – подлил я себе в бокал вина.

– Как ты можешь видеть моё лицо? Ты же стоишь за спиной.

– Она-то тебя и выдала.

– Не люблю готовить одна. И ещё один важный атрибут, – сделала она глоток и подняла бокал. – Моё любимое австралийское шардоне.

– Ты уверена?

– Да, в горле прыгают кенгурята.

– У меня нет.

– Ты бесчувственный. Вино не хочет с тобой играть.

– Не может быть, – сделал я глоток и отрицательно покачал головой.

– Подожди, я с тобой поделюсь, – повторила она за мной глоток и прижалась своими к моим губам. В меня начали мигрировать её кенгуру.

– Ну как? – лизнула она мои губы напоследок.

– Вы не простая.

– А зачем вам простая? Она же на ночь, не больше. А мне ещё торт печь.

– Будто за вином сходил в Австралию.

– В астрал, – глотнула ещё вина Алиса. – Может, музыку включишь?

– Поставь ещё раз миксер.

– Ах, ты зараза. Я, между прочим, тебе делаю торт.

– Да? А я-то думаю, что за бардак на кухне, – привёл я одним движением руки на кухню Армстронга и Эллу Фитцджеральд. – Жди, сейчас тебе споют.

– Ожидание праздника мне всегда приносило больше удовольствий, чем сам праздник. Хочешь попробовать начинку?

– Очень.

– Вот, – протянула она мне средний палец, предварительно обмакнув его в крем.

– Чувствую, меня здесь недолюбливают? – обнял я её пальчик своими губами, потом притянул Алису к себе и начал целовать шею.

– Ну и как? – обрадовались мелодии её бёдра и начали двигаться в такт.

– Ты вкуснее.

– Я ещё не надела белое платье.

– А цвет, цвет платья имеет значение?

– Конечно! Красное – чтобы женщину заметили, белое – чтобы ценили, халатик – чтобы не отпускали.

* * *

Тома тщательно расчесывала длинные волосы, собирая потом с расчески то, что там осталось. Для любой женщины это был своего рода аутотренинг, расчесывать волосы. Если она была ими довольна, то это её успокаивало и придавало внутренней уверенности, в противном случае, когда волосы были противными и непослушными, она начинала нервничать, торопиться, даже материться. Расчесав их, как следует, она заплела себе две косички. Это было забавно, только если для неё плюсом, то для других с минусом (переживаешь заморозки в душе и ведёшь себя как отмороженный). Годы всё равно остались на лице. Временами на Тому накатывала подобная детскость. Она ни с того ни с сего вдруг начинала рьяно играть в неё, она делала из себя куклу и играла с ней в слова. У Марины на работе была одна такая девочка, лет сорока, она не осуждала, просто слушала бред взрослой женщины:

– Я как молодая республика, хочу быть независимой от всего мира, посредством одного любимого мужчины. Кстати, про любимого мужчину. Рассказать тебе самую короткую сказку о любви? – встала она с полки и заглянула в зеркало на двери купе.

– Слушаю.

– Уснула с мужчиной, проснулась с любимым. Сегодня какой день недели?

– Суббота, – не находила связи Марина.

– Жаль. Я люблю пятницы. В пятницу вечером я ничего не планирую, я потягиваю мартини и жду кого-то, кто смог бы сделать меня счастливой, – поправляла она свои косички, пытаясь привлечь к ним внимание Марины.

– А времени тебе не жалко? – улыбнулась Марина.

– Мартини – единственная субстанция, потягивая которую можно тянуть и время и удовольствия, – достала из сумки розовый лоскут Тома и вышла из купе со словами: – Сейчас вернусь другая. Другая Тома была похожа на сумасшедшую бабенку затянутую в розовые треники с точащими антеннами волос на голове.

– Ну как?

– Вполне, – не нашла ничего лучше Марина.

– Надо бы сбросить пару килограммов, – осмотрев себя в зеркало, поделилась Тома. – Надо бы, но как? – взяла она со стола печенье и откусила.

– Тебе не надо.

– Надо, надо, стройным легче не только найти мужчин, но и уходить, – улыбнулась она. – Да, так. Куда бы ни уходила женщина, мужчина плетётся за ней, даже если она уходит к другому, он всё равно будет преследовать её, чтобы постараться понять, за что его можно так не любить. Как говорит моя подруга: создай себе нового пользователя.

– Создала?

– Как и всякая капризная женщина, я сначала хочу одного. Потом другого. Потом обоих. Потом обоих ненавижу.

– Так трудно быть счастливой, – вздохнула Марина.

– Совсем нет, надо просто захотеть.

– Чёрта с два: вот я захотела, а он нет, – посмотрела на планшет Марина, будто там и жил этот он.

– Я знаю, как она непристойно себя ведёт!

– Кто?

– Тоска по одному человеку, – снова закусила печенье Тома, сделав это нарочито небрежно, чтобы накрошить.

– И куда ведёт?

– Ясно куда, к другому, – стряхнула она крошки на пол. – Каждой женщине в жизни важно найти своего человека.

– И какой из них является своим?

– Который может жить и по-твоему, – закинула в себя остаток печенья Тома.

– Может или хочет?

– Правильный вопрос, очень правильный, – рассказала мне про свою очередную подругу Тома, хотя мне показалось, что история была её личная. Муж изменял ей с секретаршей, обычный служебный роман.

– До сих пор счастливы? – спросила Марина.

– Счастливы, только живут раздельно уже давно.

– Значит, ты отомстила?

– Откуда ты узнала, что история эта моя?

– Глаза блестели.

– Предатели, – сделала она лёгкий щелбан одному, закрыв веко, потом другому. – Иногда мне хотелось сказать ему в лицо всю правду. И я сказала: «Извини, но мне скучно с тобой» Это жёстко, для мужчины это больнее всякой измены. Потому что непонятно как реагировать: что пить, куда бить, кого винить.

* * *

Инь: Странно сложился этот субботний вечер: позвонил один – отказала, позвонил другой – отказала, потом как отрезало, наступила тоскливая тишина.

Янь: Самое грустное для женщины, когда некому отказать.

Инь: Хорошо, что ты объявился.

Янь: Что хорошего?

Инь: Хорошо, что ты объявился ещё вчера. Чувствую себя богаче на целое утро, когда просыпаюсь с тобой.

Янь: Всякая мысль материализуется, если навязать её себе.

Инь: В противном случае она начинает материться. Главное, обещай оставаться со мной откровенным.

Янь: А ты обещай оставаться со мной после этого!

Инь: За меня не волнуйся, я верная как всякая надежда, я надёжная как всякая любовь.

Янь: Я бы добавил, что ты любимая как не всякая.

Инь: Первый в мире оргазм от смс-ки.

Янь: Ты уверена?

Инь: Нет, мне кажется, чего-то здесь не хватает.

Янь: Ты хотела сказать – кого-то?

Инь: Себя. Мне очень не хватает себя: молодой, красивой, влюблённой.

Янь: Ты успела постареть?

Инь: Он достал меня уже!

Янь: Я даже знаю откуда.

Инь: Счастье было недолгим. Я-то думала, это любовь пришла. А она только хвостом махнула и прощай.

Янь: Ну ещё бы. Она пришла, а ты развратная, голая, с каким-то мужиком лежишь. Ясно дело – испугалась. Ты письмо моё получила?

Инь: Да.

Янь: Что скажешь?

Инь: Ничего. Ты сам как письмо, ей-богу.

Янь: В смысле?

Инь: Не доходит, пока не пошлешь.

Янь: А как же счастливые отношения?

Инь: Счастливые отношения – это когда каждое утро не хватает вчерашнего вечера.

Янь: Ты намекаешь на сегодняшний?

Инь: Да, приедешь?

Янь: Это может стать похожим на семью.

Инь: Если бы не холод собачий, сегодня шла по городу и думала, почему я живу именно здесь, а не где-нибудь ещё, где лето даже в октябре. Потом представила себе жителя Гренландии, который тоже шёл куда-то и думал: «Почему я живу здесь, а не там, где в октябре ещё осень?»

Янь: Замёрзла сегодня что ли?

Инь: Да, такая холодрыга! Хочется всех убить.

Янь: Осень навязывает странные чувства.

Инь: Да, лучше бы вязала шерстяные носки.

* * *

Марина часто обрывала своё чтение, пытаясь как можно сильнее вникнуть в суть разговора, примерить его кружева на себя. Она отводила глаза от книги, пытаясь найти другую точку зрения для опоры, на которую, кроме того, можно было бы повесить свои личные впечатления или просто-напросто перезагрузиться, чтобы продолжить вникать в чужую переписку. Та, словно синусоида, то окрыляла и поднимала наверх, то опускала вниз, сажая на самое дно. Она отмечала про себя, где могла бы обидеться и пить чай одна, где закрыться и не выходить из ванной, где выйти из себя и бежать. А эти двое, нет, они куражились, то обнимая друг друга, то отталкивая, то облизывая, то отплёвываясь. Может, это и есть страсть?

– О какой высоте отношений может быть речь? Мне вот кажется, что я до сих пор живу на первом, потому что лифт, который должен был понять нашу пару на седьмое небо, сломался, а пешком тебе туда идти лень. А ведь хочется, чтобы кто-то спросил: «Девушка, что с вами? Чем я могу вам помочь?» А я бы ответила: «Выслушать. Ведь не будет такого, потому что принципы», – передёрнула её слух Тома.

«Как она достала уже, – цыкнула про себя Марина. – Нельзя же так. Видит же, что я не хочу её больше слушать, нет, снова и снова, несёт какую-то чушь. Можно же помолчать немного».

– Нужен такой, чтобы сказал: «Хватить уныния. Скажи мне, по каким принципам ты живёшь?» А я ему скажу: «Всё относительно». А он мне: «Вот откуда твоя грусть». – «А по каким нужно?» – «Всё относительно меня». А я ему: «Нет, всё относительно тебя. Когда ты приходишь, в моей квартире наступает весна».

– А лето? – надоело слушать этот бред Марине.

– Когда он остаётся. А на поверку что сижу дома одна.

– Ты не пробовала завести любовника?

– Нет. Боюсь потом будет не заглушить. А ты?

– Нет.

– В итоге я завела кошку, – опять слышала только себя Тома. – У тебя есть кошка?

– Нет, – соврала Марина. На самом деле у неё был кот, раньше был.

– Тогда тебе не понять одиночества. Только с кошкой можно его ощутить в полной мере. Кошка для меня – это непременный атрибут одиночества впрочем, как и я для неё.

– Любишь животных? – посмотрела Марина на шерстяные носки, которые Тома купила в поезде у торговки. Та ещё предлагала пуховики, платки, варежки, шапки и другое тепло.

– Нет.

– А как же твоя кошка?

– Моя не животное, она человечнее многих, – добавила нежно Тома. Марина не могла с ней не согласиться.

– Могу спорить ты с ней разговариваешь, – усмехнулась Марина. «Сейчас она, наверное, отдыхает от твоей болтовни».

– А как же. Вчера спросила у неё, когда она растянула свою шкурку на подоконнике, греясь на солнце:

– Как жизнь?

– Так себе, – достала она лениво из пасти несколько слов, чистая, сонная, лишённая весенней тревоги.

– А с первого взгляда не скажешь, – чешу я её бухарский ковер на животике.

– Что, совсем уже не приносит тебе удовольствий?

– Приносит, но мало, видишь лежу и растягиваю.

– Удовольствий много, любви не хватает, – отвечаю я ей.

– Нельзя же сидеть сложа руки, тупо чесать брюхо кошке и ждать любви, – стала убирать невидимые кошачьи волосы с одежды Марина. Она вспомнила, как в последний раз, когда она в коллективе бухгалтерского отдела распивала шампанское в честь своего д.р., её спросили про сына, она начала рассказывать, что он простыл и сейчас лежит дома с соплями, как только речь зашла о болезни, кто-то вставил в разговор свою кошку и пошло, поехало. Одна рассказала, как она ставит кошке клизмы, другая – подробности кишечной инфекции у своей собачки. Понятное дело, когда речь заходит о тех кого приручили, где уж место тем, кого родили. На праздничный стол посыпались такие подробности, что даже есть расхотелось. С некоторых пор кошки и собаки стали важнее детей, – в голове Марины вновь зазвонил будильник. На этот раз она достала телефон и начала, продолжая разговор, искать имя Розы.

– А что ты предлагаешь делать? – спросила Тома.

– Идти навстречу.

– Вот уж точно чего не хотелось бы делать. Только в одном случае я могу сделать то, что не хочу, даже с тем, кого не хочу.

– В каком?

– Назло.

– Извини, – приложила к уху Марина трубку, – совсем забыла, мне надо узнать, как там мой сын? Пока есть связь, – прерывая разговор с Томой, она перебирала гудки и скоро услышала в трубке голос сестры.

– Привет, дорогая. Как ты там? Справляешься с моим оболтусом?

– Да, мы ладим.

– В школу ходит?

– А как же.

– Что, и уроки делает?

– Делает. Умный мальчик.

– Чем сейчас занимается?

– Играет.

Марина слышала, фоном голос сына:

– Меч в ножнах, а топор на спине. Ну вот. Как так? Ноги ты наденешь, руки я тебе дам. Это же Паладин, что ты от него хотел. Да, забей, это я бью монаха. На 30.000 хп она должна призвать своего духа. Если успеет. Успела. Это вся суть дд, ты видишь только всех ноги. Какая вещь, нужен пояс! Мы на коне, встань под нас, и мы будем на сове. Офигенная. Даже купить захотелось. Та же самая фигня, ушёл куда-то. Что происходит? Что с этим воином? Он включил ВК. Взрыв вурдалака. О нет.

– А ты говоришь, занимается? Значит, всё как обычно, – спало озарение с лица Марины.

– Вообще изи. Потому что я танчу. Кто-то читер. Где моя триня? Не выпала, забирай себе, станешь танком. У вора-танка дофига скилов. Садись ко мне. Да, ты что-то завис, садись ещё раз. И полетели. У меня классные плечи. Зацени. О, альянс. ДК. Пофиг на него вообще. Что ты несёшь? Просто ждёшь, пока у кого-то хп мало, подходишь и валишь. Бензин кончился. Да ладно. Максимум реализма. Вот видишь яйцо, бери его. Садись ко мне. Вот видишь ещё яйцо, я тебе покажу всё, потом под тележкой и под этой штукой. Здесь где-то у кактусов должно быть.

Марине почему-то представились мужские гениталии, и стало смешно, в то время как Роза освещала что-то своё.

– Что в этом смешного, Дима? – расстроилась в трубку Роза.

– Извини, я о своём. Как был бездельником, так и остался. А раньше он тебя побаивался. Уроки-то хоть делает?

– Да, он смышлёный, всё схватывает на лету. Ты же знаешь современных детей. У них чипы в башке, скорость их нейронов в сто быстрее наших. Я читала об этом. Игры вообще-то развивают.

– Ты что, тоже подсела?

– Ну, он мне дал как-то поиграть, интересно.

– Стой, превратись в Друида. Я ещё хочу за эликсиром гоголь-моголь сгонять, поедешь со мной. Да, мне тоже не нравится, – фонило Дмитрием в трубке.

Марина живо представила, как Роза сидит за игрой. Иногда Дима брался объяснять матери тоже природу всех его нежностей и гоблинов, пытаясь затянуть в свою виртуальную секту компьютерной игры, но ей было некогда, да и незачем, хотя она и пыталась сосредоточить внимание на его науке, понимая что на сегодня путь был единственным путём к его душе.

– Хочешь поговорить?

– Да, я слышу его. Потом позвоню ещё. А то с ним как с роботом говоришь, когда он играет. Отец его заходил?

– Твой бывший?

– Видел когда-нибудь одноместного мамонта? Это за репутацию. О, шаман-попрошайка. Мне он тоже нравится.

– Ну, а кто ещё, Роза? – начала закипать Марина. Ей не понравилось, что сын играет, будто он мог измениться за эти два дня, будто Роза должна была «снять его с него чары» за эти два дня. «О, боже, я уже думаю на их языке», – поймала Марина себя на чарах.

– Был вчера. Милый такой, всё комплиментами сорил.

Всё это время, пока в купе пахло Розой, Тома сидела молча. Казалось, что она не слушает, но после этих слов она шмыгнула носом, посмотрела мельком на Марину и снова уставилась в окно, создалось впечатление, что даже слова для неё имели запах. Каждое слово – свой неповторимый запах, а предложения – букет. И как только в букет попадал неподходящий цветок, нюх её тотчас же реагировал.

– Да? На него не похоже. Похоже, у него проблемы.

– У него отец тяжело болен.

– Да? Я не знала. Мы же с ним не общаемся. Если бы не сын, вообще бы знать не знали друг друга.

– Товар – деньги – сын.

– Роза, кончай умничать. Я в его новую жизнь не лезу, он не лезет в мою старую.

– Тебе не жалко, что ты осталась в старой.

– Мне так привычнее.

– Я бы позвонила на твоём месте.

– Хорошо, наверное, так и сделаю, – уже было решено в голове Марины, сразу после того, как Роза сказала, что её бывший муж был с ней мил.

* * *

Теперь у неё в проёме стоял я, открытый как дверь, весь из лохмотьев желаний и золота похоти. Трудно не хотеть женщину, если она настоящая, и я хотел эти шелка, окна самоцветов, устный пурпур, грудь из упругого голоса, кожу из запахов фруктов и специй, ноги, врастающие в одно мясистое сердце, и само сердце. Я стоял в дверях необъяснимой стервы, моей секреции. Она обняла меня всей своей женщиной. Будто я вернулся не из командировки, а с войны, не к себе домой, а в её квартиру. Дверь в спальню была открыта. Пройдя несколько шагов в обнимку, мы рухнули на кровать, я в пальто, она в халате. Два чувства, это была другая любовь: без голодных гениталий, без срываемых фантиков одежды, разве что губы целовали друг друга, лишённые всякого ума. Мы проснулись через полчаса, уже абсолютно местными. Сосед что-то усиленно колотил за стенкой, настенные часы вздрагивали при каждом ударе, на мгновение мне показалось, что стена вот-вот рухнет и я увижу, как живут соседи, как они едят, и сколько, и как друг друга. Как любят, как ненавидят, даже когда на улице солнце, как звонят другим, но тоже любимым и договариваются о встрече, предприимчиво предупредив вторую половину, что задержатся на работе. Как приходит любовница и они это потом скрывают, как молчат часами, как реставрируют себя утром и убегают на работу с понедельника по пятницу, оставив любовь в постели не застеленной, а по выходным ищут её там. Вдруг шум прекратился, стена осталась на месте, я подумал: «Хорошо, что они меня не видят, точнее того, что я живу точно так же». Улыбаясь друг другу сонно, мы с Алисой вернулись в наши бытовые будни:

– Что это шумит там за стеной? Ты слышала, неужели опять соседи ремонт затеяли?

– Вроде бы уже сделали.

– Ремонт закончился, шум остался.

– Лучше бы это был шум моря, – услышали мы в этот раз дрель. Пронзительное соло на дрели в симфоническом концерте, конца которого все с нетерпением ждали.

– Можешь сделать мне одолжение?

– Сколько тебе надо?

– Мне приятны ваши изысканные манеры.

– Это не манеры, это руки, – обнял я её за талию и прижал к себе. – Так сколько вам надо, сударыня?

– Если про руки, то двух достаточно.

– Я в целом.

– Убей соседа.

– Это мигом, – согнул я пальцы в пистолет, прицелился и выстрелил в воображаемого соседа за стеной. Там что-то упало, но шум всё ещё сверлил наши уши.

– По-моему, мимо.

– Мне кажется, я его ранил.

– Это всё?

– Нет.

– Сейчас угадаю. Ты тоже проголодалась.

– Да. И состояние такое.

– Какое?

– Человекообразное.

– А мне что делать? Чувствую себя приматом рядом с такой красотой.

– Ты люби меня… Этого достаточно, чтобы женщина была красива.

– То есть омлет ты сделаешь сама? – смотрел я на пальто, которое легло на полу. Оно спало и косило под человека.

– Ты же не был ещё на кухне. Там есть вещи покруче яиц с молоком, – стала Алиса выбираться из моих объятий на волю.

– Какие ножки, – давился я её красотой.

– Какие?

– Точеные. Зачем же ты их в тапочки?

– Либо ты мне даришь туфли на высоком каблуке, либо я из тебя делаю подкаблучника.

– Я хотел подарить тебе машину.

– Туфлей будет достаточно. Ну, ты встаешь или нет? – пыталась стянуть она меня за штаны с кровати.

* * *

– Привет. Узнал?

– Марина? Какими судьбами?

– Извини что звоню, – улыбнулась она кротко не пойми чему. – Мне Роза сказала, что у тебя отец болен, – говорила Марина, стоя у окна, где океан горизонта волновался зелёными равнинами и переливался торчащими гребнями высоких холмов и колючими клочками перелесков. Бакенбарды ждали бурной весны.

– Да. Лечу.

– А что с ним?

– Уже лучше.

– Ладно, если не хочешь говорить. Как твоя семейная жизнь? – неожиданно в равнинах появилось озеро. Там ещё стоял лед, и видны были стайки рыбаков на белой эмалированной поверхности водоема.

– Руины.

– Что так? – билась об лед свежепойманной рыбой Марина.

– Так.

– Судя по вашему роману, такая любовь была, – не смогла обуздать свою ехидну Марина.

– Ты что, за литературу взялась? – не понравился Максиму её тон.

– Да, вашу читала. Всю дорогу читала. Я же говорила тебе, что скопировала всю вашу переписку.

– Ты сумасшедшая, – «баба», добавил про себя Максим.

– Ещё бы, представляешь, что ты потерял, – никак не могла прогнать ехидну Марина.

– Тебя это развлекло, я надеюсь? – почувствовал пустоту и никчёмность разговора Макс.

– Так ты развёлся?

– Да, живу теперь с отцом.

– Как он? – снова коснулась она этого вопроса.

– Лучше, чем в клинике. Он борец.

– Чем лечишь его?

– Народными средствами, – пытался отмахнуться Макс, но потом смягчился. – Взяли на вооружение одну методику. Голодание хорошо помогает.

– Тяжело, наверное? – начало отпускать былое Марину.

– Справляемся. Много гуляем, много говорим.

– Ты тоже молодец.

– Не знаю. С переменным успехом. Поначалу было тяжко. Страшно.

– За него переживал, наверное. Я понимаю.

– Да. Но больше всего я боялся, я всё время боялся, что не успею с ним наговориться. Живёшь с человеком рядом, а знаешь о нём так мало.

– Что не позвонил мне.

– Ты была вне зоны, – вспомнил Максим кошмары одной ночи. – Ждал, пока ты позвонишь, – пошутил Макс.

– Ну, привет ему и здоровья. Мне кажется, я поняла, почему мы разошлись.

– Почему?

– Потому что я была дурой. И никак не хотела бороться с этим комплексом, – встретилась взглядом с проводницей Марина, та затеяла уборку вагона.

– А может, я – дурак.

– Нет, ты всегда был умный, а я самой большой глупостью твоей жизни.

– Откуда вдруг взялся такой самокретинизм? – выдумал я новое слово в надежде на понимание.

– Критиковать больше некого. Разве что сына.

– Не надо, этим ты его оттолкнёшь от себя.

– Надеюсь, в твою сторону, – перешла к другому окну Марина, чтобы не мешать уборке. Там было тоже самое: бесконечное тело Родины.

– Как у тебя сейчас?

– Одна. К матери еду.

– Ну, привет ей, – вспомнил я почему-то Катю с мухобойкой и усмехнулся.

– Хорошо, передам.

– Однолюбка?

– Одномаринка.

– Зря, ты же красивая. Надо было. Хотя бы назло. Надо было попробовать. Кого-нибудь.

– Нет, я подожду.

– Кого?

– А ты не догадываешься? – связь вновь оборвалась неожиданно, будто поезду надоело и он вышел из зоны влияния старого, унося к новому, которого, возможно, и нет вовсе.

Я зашла в купе, закрыла дверь и посмотрела на себя в зеркало на двери. Иногда я ненавидела сама себя, но редко, только когда лицемерила, обманывала или курила от нечего делать. Сигарет с собой не было. Тома спала. Я смотрела на телефон. Мне захотелось услышать ответ. На экране снова появилась горка делений, Марина поторопилась набрать номер, пока та не растаяла. Она взобралась на неё. Ей было не страшно, пусть даже она неслась в самую пропасть.

* * *

Дождь тёрся влажной щекой о стекло. Настроение свернулось, пытаясь сохранить тепло. Оно боялось отсыреть и испортиться вслед за погодой. Будто сигнализация, среагировав на это безобразие, запел телефон. Он бодрился, но голос у Максима был грустным. Когда Марина его услышала, ей вдруг сразу же захотелось стать той телефонной трубкой, которую он сейчас прижимал к щетинистой своей щеке.

Окно посмотрело на неё заплаканным лицом. Длинные мокрые строчки тянулись по его стеклянным зрачкам, те были затянуты серой осенью. Читать чьи-то слёзы – значит, копить свои. Она не знала, чем его утешить, разве что сварить ему суп.

Марина вспомнила, как она просыпалась посреди ночи и чувствовала себя ещё более одинокой, глядя на сбежавшее на пол одеяло.

– Этот день отдавал свечами, тортом и гостями, он отдавал, а я не хотела брать, я не хотела брать, потому что взять у него означало выйти за границы сорокалетия.

– Какой странный вечер, ни одного мужчины. Так непривычно быть разведённой.

– У меня ипохондрия.

– А что это такое? Ипохондрия?

– Когда очень хочется начать новую жизнь, хочется уехать в другую страну и ты срываешься туда или хотя бы в Тулу, через несколько дней тебе хочется там остаться, через две недели ты вспоминаешь про свой самовар, начинаешь скучать по нему, писать нечаянные нежные письма, после третьего письма, не получив ответа, ты проклинаешь его, тебе не хватает сахара в крови, и ты уже места себе не находишь, того самого места, чтобы дотянуться до него и надрать ему задницу за такое поведение.

– Когда мне грустно, я не звоню тебе, – отвечала она Максу, с трудом выползая из воспоминани. Спроси у неё, о чём они говорили две минуты до этого, она и не вспомнит. Ей нужен был просто его голос.

– А когда весело?

– Набираю и сбрасываю.

– Я так много времени думал о тебе, что когда собирался позвонить с ужасом обнаружил на часах «уже поздно».

– Знаешь, где-то я недавно прочла, что влюблённым можно звонить в любое время.

– Влюблённым можно, – осёк её намёки мужской голос. Так одно слово запросто может увеличить дистанцию и стать вдруг чужим.

– Ты вроде перебирался в столицу? Почему вернулся?

– Если Москва – это прекрасная женщина, которую хочется покорить, то Питер – это мужик, интеллигентный мужик, с тёмным прошлым. Они без ума друг от друга, но в силу их гордыни никогда не смогли бы жить вместе, поэтому вынуждены писать длинные письма, летящие стальными строчками «Сапсанов». Наверное, мне нравится моё тёмное прошлое.

– Я могу приехать, если нужно, – лезла со своими привычками надежда.

– Нет, что ты. Не хочу отрывать тебя от дел.

– Я знаю, что такое уход за больными.

– Я знаю, что ты знаешь. Но столько воды утекло с тех пор, я хотел сказать, столько дерьма было вылито…

– Всё в прошлом.

– Я не верю, что у тебя никого нет.

– Нет, – «и не могло быть», – явился в её мысли вчерашний попутчик.

– Как так?

– Не знаю, не получается. У тебя же тоже не получилось.

– Как тебе сказать. Мы с ней разные. Знаешь, расползлись, как швы на джинсах, медленно, но верно. Знаешь, когда подшивать смысла нет, но в целом носить ещё можно. Потом выкинули друг друга на свалку воспоминаний…

– От любви может спасти только другая большая любовь, и так до бесконечности, пока не нарвёшься на дружбу. Останемся просто друзьями? – достала свой последний козырь надежда.

– Глупость какая: нам легче будет убить друг друга, – влетел поезд в тёмный тоннель. За окном вспыхнула ночь. Голос Максима словно перешёл в цифру, на азбуку Морзе колес.

* * *

– Про меня спрашивал? – спросила я Розу.

– Нет. Не успел.

– Слишком быстро ушёл? – представила я как Макс закрывает дверь.

– Нет, сама всё рассказала. Чего ты от него ушла? Таких мужиков раз в сто лет, – жевала что-то в трубку, разговаривая с Мариной, Роза.

– Сколько раз тебе говорить: не я, это он ушёл.

– Я бы тоже с тобой долго не смогла. Шучу.

– Чёрт, связь пропала, – смотрела на свой телефон Марина, извиняясь то ли перед Томой, то ли перед Розой.

– Почему он мне не звонил?

– Кто?

– Муж.

– Может, связи не было.

– Ага, а потом появилась?

– Да, нет, видимо, была бы у него с кем-то связь, не стал бы звонить точно.

– А, ты об этом, – снова досадно вздохнула Марина: «Как же хочется научиться мыслить вот так же неординарно, легко. Нет, надо же упереться рогом, принимать всё конкретно, скучная, какая же я скучная». Вдруг до неё дошло, что у людей, как и у слов, может быть множество значений, что нельзя принимать человека плоско, таким, каким ты его наблюдаешь своим недальновидным взглядом, которым никогда не проникнуть в душу.

– А может, связь появилась, когда он залез на крышу, – предложила ещё одну гипотезу Тома – Люблю таких смелых мужчин. Таким ничего не стоит достать звезду.

* * *

– Хотя во многом ты права, – стала передвигать на столике предметы Тома, будто расставляла фигуры, приглашая Марину сыграть с ней в шахматы. – Мужчины ждут какой-то женской мудрости, женщины требуют мужского начала. Надо ли ждать? Надо ли требовать? Мы же не в ресторане в предвкушении заказа, – сделала она первый ход Е2–Е4. Марина промолчала, ей не хотелось играть в шахматы, точнее сказать, она не умела. – Да, знать бы заранее: поесть к тебе человек пришёл в сердце или почувствовать. А он мне продолжает названивать: «Может, встретимся, в кафе сходим, перекусим? Что ты молчишь?» Я ему: «А что ты хочешь услышать? Расстались же уже, к чему эти встречи. А свой гормональный голод я утолю молчанием».

– Ты про бывших? – спросила Марина, про себя заметив, что вроде как уже обсуждали эту тему. Видимо, болит, щемит.

– Про них. Бывшие – это мозоли, которые начинают ныть, как только наденешь новые туфли. Извини, достала я тебя уже этим. Я бы не вспоминала, если ли бы он не позвонил.

– Кто звонил? – отвлеклась Марина. Ей было всё равно звонил или не звонил.

– Бывший.

– Что хотел?

– Да, ничего, просто хотел, – стала снова настраивать свои антенны Тома, будто потеряла нужную волну. Марине было абсолютно неинтересно, кто хотел Тому. Сейчас её волновало… Она даже не могла объяснить что, просто волновало её.

– Не люблю я бывших, и подкаблучников тоже, – отговорилась Марина, хотя никогда не имела дел с последними.

– Да уж, последних я вообще ненавижу, – закончила с антеннами Тома. – Подкаблучники – это те, которые делают вид, что не понимают, чего от него хотят другие женщины.

– В общем, одни стоят других.

– Ну, я не стала бы обобщать, с бывшими обычно так: позвонишь, будто в ренессанс попала, встретишься – полный декаданс.

Марина понимала куда клонит Тома: «Не вздумай с ним встречаться. Было и прошло».

– Потому что встретишься, кофе, то да се, а потом опять начнёшь выяснять старое. Оно ведь никуда не делось. Лежит себе в кладовке, как одежда б/у, носить не хочется, выкинуть тоже не получается. Вроде в кафе сидишь, а на самом деле в этой кладовой, перебираешь с ним реквизиты, ясное дело, слово за слово, втягиваешься в этот ископаемый спор, – раскраснелась Тома так, что Марине и впрямь показалось, что они сейчас сидят в каком-то чулане, сортируя старое томино бельё. – Всякому мужчине надобно помнить, что женщину невозможно переспорить, её можно только переспать. В каждой женщине есть от кошки: то, что она пришла и села к вам на колени, совсем не значит, что любит просто хочет погреться. Жизнь без скандалов – что женщина без капризов, а женщина без капризов – что шампанское без пузырьков. Не играет.

Тома взяла в руки свою книгу, потом отложила её вновь:

– Жаль, нет шампанского. С удовольствием бы выпила сейчас, – улыбнулась Тома и продолжила тему. – Не надо ждать, не надо требовать, любви, то что есть, иначе и это разберут, – вопросительно посмотрела она на Марину, ожидая от неё не то шампанского, не то одобрения.

– Я лично мечтаю о простых отношений, когда можно сказать всё, что хочется.

– А мне таких отношений, чтобы и говорить не приходилось, если хочется. Хотя мечтать – это неплохо, лишь бы не накрыло кризисом среднего возраста.

– Мне казалось, что это тема мужская.

– Ну да, мужиков тянет на всякое: кто гитару покупает и начинает выставлять аккорды за всю семейную жизнь, кто в духовные практики, строя из себя лотос, кто английский начинает ломать. Вот здесь надо ему дать воли, пусть он, мужик, выветрится. Всё это проходящее. А начнёшь вмешиваться, уйдёт к другой со ссылкой, что та понимает лучше, – Тома, не зная куда деть руки, взялась за косички вновь.

Марина вдруг вспомнила, как долго спорила с мужем, когда тот хотел купить себе для рыбалки катер.

– Чёрта с два она понимает, просто тоже в кризисе. Это как оказаться на одной планете без кислорода, в одном скафандре, – спорила сама с собой Тома.

– Я думала, что у женщин только климакс бывает.

– Нет, не только, кризисы тоже. Только если климакс – это хроническое, то кризис – климатическое. Когда возраст уже чувствуешь, а живёшь по-прежнему средне.

– И что с ним делать? – пыталась найти границу кризиса в своей жизни Марина.

– Налаживать свой климат, создавать себе весну. Женщине тоже необходимо чем-то заниматься. Процесс должен быть творческим. Важно, чтобы он приносил и удовольствие, и деньги.

– Ты про мужа?

* * *

– Мы – это две параллельные линии жизни, которые то сходятся, то расходятся. Параллели всегда будут независимы, они будут следить друг за другом и мчаться на перегонки. Это будут большие гонки одной большой любви и даже фото-финиш не сможет определить в итоге, кто же из нас победил, и кому пить шампанское из кубка счастья. Я не знаю, зачем я звоню, мы же вроде уже всё решили поставили жирную точку.

– Вот и я думаю, зачем? – слышал я добрый голос Марины в трубке. Он был встревожен, он провоцировал её слух на надежду.

– Почему бы не запятую, могли бы ещё звонить, обнаружив нехватку друг друга, – согласился я. Мне захотелось увидеть сейчас Марину, обнять, извиниться, наверное, даже. Нет, не оправдываться. Я хорошо помнил слова своего отца: «Никогда не оправдывайся, всё, что ты сказал, написал, сделал в конечном итоге будет использовано против тебя, всё, что ты утаил, не сказал, не сделал, будет в конечном итоге направлено против тебя, всё, что ты сделаешь, скажешь, напишешь, будет лишь оправданием, оправданием усеяна ложь». Именно оправданием я занимался в то время, как жил с Мариной, теперь я хотел бы извиниться, за то, что мучал её так долго, не ушёл раньше.

– Ты не думай, я не собираюсь тянуть тебя в прошлое. Но у меня есть одна только просьба – пришли мне вторую часть вашей книги. Без неё мне не разобраться в некоторых деталях.

– Хорошо. Может быть.

«В женщину, как и в реку, нельзя войти дважды, она всегда разная: тебя не оставят равнодушными её водопады желаний, всплески капризов и лагуны чувств. Будучи уверенным, что это твоя женщина, не бойся – иди вброд, даже если утонешь, то только в её любви, – знал я уже, что не буду ничего отправлять. – Прошлого нет, зачем его поощрять».

Часть 2

Непонимание царило не только внутри меня, но и на улице. Погода не хотела понимать людей. У погоды явно не было настроения, что-то её мучало. Она испортилась. От улицы несло дождём. Того и гляди разрыдается, однако что-то мешало разреветься как следует, на всю катушку, она всхлипывала резкими порывами ветра. Бросая в лицо мне сушёные листья открыток с видами осени.

Что делать человеку, когда ему плохо, он в заднице? Остаётся только писать стихи, делая это неосознанно. Да, жаль, я не поэт. Я делал бы это. Мы не отдаём себе отчёта в том что, самое искреннее самое нежное рождается в говёные дни, но стихи остаются стихами, а жизнь потихоньку превращается в повествование, только следы протечки зрелых мыслей сквозь потолок квартиры, где даже пыли нет, вещи покрыты толстым слоем быта, где осень желательно поздняя, весна обязательно ранняя, когда ты всё ещё одержим чьей-то жизнью. Перекраиваешь шрам за шрамом натуральную кожу своей, чтобы влезть в шкуру чужую с желанием согреться, хотя шкурка таких интересов едва ли сделает твою жизнь теплей, она как ни крути ни изворачивайся – прозябание, склонное к потере разума, доброты, да и самого себя, где шаг вперёд измученный колебанием, немедленно превращается в шаг назад. Я вспомнил Томаса, который стоя на сцене отвечал на вопросы публики:

– Вы так пишете странно, что же вас вдохновляет?

– По-разному: то погода, то настроение, дождь, похмелье и головная боль, дрожь случайных звонков, потерянный под диваном носок, кот, которого давно уже нету, порой даже посуда в раковине имеет свой вес, усталость метро, снова кот, диван, окно, сигарета, чьё-то мужество, но в первую очередь женственность, её отчаянный безнравственный секс.

– Так всё же что больше, любовь или погода?

– Любовь – это и есть погода: порой солнечна, чаще капризна, местами и вовсе безответна, стоит только понадеяться на прогнозы.

Я сбежал из Питера, сбежал от себя, от женщины, от погоды. Словно перелётную птицу меня сдуло, туда, где тепло. Я сколотил стаю своих мыслей и улетел на несколько дней на Кавказ, проведать родителей. Прилетел на юг, будто вошёл в прозрачное облако. Несмотря на осень, здесь ещё было тепло, пустынно и безмятежно. Я надел на себя море, а сверху ещё сомбреро горных вершин. Так и гулял днями напролёт.

Закат выливал последние капли красного сухого в лазурный бокал уютной хрустальной бухты, осколки стеклянные с чувством разбросаны по поверхности моря, в них уходящее солнце фехтует на шпагах лучей и не спеша, волна за волной, шаг за шагом, стирает с песка следы уходящего лета. Море было чёрное, песок грязный.

– Как красиво, – сказала пожилая женщина, которую вела под руку девушка, по-видимому, дочь. Они на мгновение разлучили мой слух и мой взгляд с морем.

– Да красиво и грустно, – согласилась дочь.

– Опять ты о нём. Может, тебе не стоило приезжать со мной туда, где хорошо было вместе с ним. Что-то мне стало прохладно, пойдём, здесь неподалёку варят чудный кофе.

– Он любит меня. Ты знаешь, он даже посвятил мне стихи.

– Лучше бы квартиру купил. А то проживёшь лучшие годы в стихотворении.

– Мама, – вздохнула девушка, – чем тебе не нравятся романтики?

– У них мечты не сбываются.

Одиночество – сладкоежка. Женщине постоянно приходится исполнять его капризы и подкармливать своё одиночество то шоколадом, то пирожными, чтобы оно не съело её.

Я зашёл в винную лавку, там мне нацедили бутылку великолепного нектара из местной лозы. Чуть позже зад мой устроился на лавочке, в тени кипарисов. Солнце уже садилось в их бархатистые хоромы. Было довольно тепло. Я откупорил свою жажду и угостил её вином. Мозги танцевали танго, они отпустили сами себя. Они перестали рассуждать, перестали задавать безответные вопросы, перестали терзать меня. Всё было хорошо, до тех пор, пока не возникла она. Прекрасная молодая женщина, залитая горем. Она прятала маринованные свои зрачки. Слёзы словно конденсат выступали на её добром лице. Я знал, что таким образом женщины давали себе возможность остыть, не перегреться. Она села рядом со мной на скамью, её поддерживал дурацкий рекламный розовый шарик. Я тоже хотел было поддержать её павшее настроение, предложить ей глоток вина, пару ничего не значащих слов, но что-то меня остановило. Если женщина плачет, то без мужчины здесь не обошлось, вероятнее всего даже без мужа. Скоро он появился с мальчиком лет пяти. Они остановились поодаль. И не нужно было Wi-Fi, чтобы уловить связь между ними. Если минуту назад её взгляд был потерян, то теперь она нашла фокус. Всякий раз помешивая шоколад в его глазах, девушка боялась, что тот сбежит от неё или подгорит от жара её любви, потеряет вкус и станет горчить.

Фокусник равнодушно не смотрел в нашу сторону. Он делал вид, что всецело поглащён сыном. Вскоре сердце мамы не выдержало, она встала и подошла к своей семье. Муж прикинулся холодильником, сын был радиоуправляемый, с ним играла машинка, ему было не до мамы. Жена взяла мужа за руку, пытаясь открыть морозилку его души, дабы приготовить что-нибудь горячее на ужин, но холодильник отдёрнул ручку и отвернулся. Женщина, глупо улыбаясь, стала сквозь влажные веки смотреть на сына.

– Придурок! – шепнул я вслух. Вместо того, чтобы обнять свою любовь, подвисшую на шарике, поцеловать её, извиниться в конце концов перед ней за такое женоподобное поведение, отнял свою руку, достал ею сигарету и закурил. Рядом бегала машинка с ребёнком.

– Какая прекрасная женщина, какой катарсис, какой убогий мужчина… Даже вино пить расхотелось, сделал я ещё глоток, наблюдая, как все трое побрели вдоль дороги по тротуару в сторону кислого вечера.

В природе всё было иначе. Я видел, как пальма протянула свою ладошку кипарису, словно сама делала предложение, сердце кипариса светилось лампочкой. Для кого-то это был фонарь на противоположной стороне улицы. Ну и что? Для меня, с моего ракурса, это было его сердце.

* * *

Я вышел на кухню, когда горы уже начали завтрак, они грызли своими чёрными клыками небо. Было видно, как из него выступила сочная розоватая мякоть. На горизонт наступало утро, и растекалась жёлтыми сливками ослепительная солнечная река. Шёпот первых шагов с улицы перемешивался с речью. На юге все встают рано, чтобы по привычке успеть сделать необходимые дела до жары, даже если никакой жары не намечалось. Возможно, биологический ритм держал их в тонусе, не позволяя прозевать утро. Мне тоже не дали как следует позевать. Я услышал, как сел завтракать трактор, чавкая железными скулами, откусывая кусок за куском хлеб земли, тракторист рыл какую-то яму под самым окном. «Не надо закапывать моё утро». Максиму есть не хотелось, он заварил себе чай, поглядывая в окно: людей становилось всё больше, те шаркали тапочками будней, гонимые нуждой, долгом, привычкой, по ещё пустынным коридорам улиц в сторону рынка. Там уже кипела оптовая торговля, машины, полные сочных фруктов и овощей, потрошили мелкие лавочники. Было видно, как те волокли на своих тележках свежий урожай к аллеям, по которым совсем скоро потянутся отдыхающие со своими галдящими детьми, надувными бабушками и резиновыми матрасами. А пока торговцы, выстраивали баррикады из ящиков, полных настоящих витаминов, вокруг своего ЧП, попутно цепляя языками друг друга, в лексиконе которых чувствовалась конкуренция, зависть и злость за свою проклятую жизнь, что заставляла их подниматься ни свет ни заря, в то время как обдыхи могли ещё нежиться в своих кроватках, абсолютно не беспокоясь, что кто-то уже поджидает их на углу с улыбкой весов на лице, за которой могут и обсчитать, и обвесить. Дворники шуршали метлами, сгоняя редкую августовскую листву в небольшие кучки. Одинокий сверчок, забыв выключить свой динамик, продолжал надоедать серенадой. Люди жаждали витаминов. Наконец, показалось солнце. Я открыл окно и поел мацони жирных южных лучей. В меня дунуло прохладой кипарисов с нотами эвкалипта. Бесстыдница разделась и танцевала, развевая на ветру лоскуты своего платья, платаны, окружившие её, любовались стриптизом, то и дело похлопывая зелёными широкими ладошками, стоя на своих слоновых ногах. Их кожа груба, вся в наплывах, будто застывшая магма. Я уважал этих великанов, они в отличие от меня могли любить платонически.

* * *

Кроме любви к испанскому и ко мне, Алиса испытывала ещё одну страсть – живопись. Было тепло наблюдать за девушкой, которая увлечённо размывала цвета на белой бумаге. Само собой, девушка с кисточкой вызывала больше вдохновения, нежели девушка с веслом. Та акварель, что растекалась у неё по бумаге сейчас, очень напоминала осеннее лицо города. Город плакал, я бы даже сказал, он рыдал во всё своё великолепное лицо. Она нет, она смеялась, мешая краски, мешая плохой погоде пробраться в её сердце.

– Какая серость за окном – пытался я понять, что творится на улице.

– Серость – это не дождливое небо, это даже не мокрый асфальт, это в голове красок не хватает.

– Чёрт, надо бы добавить, – попросил я её, когда наконец глаза мои отошли от сна.

– Сейчас добавим, – замахнулась она на меня кисточкой.

– У тебя там какой?

– Рыжий.

– Любишь осень?

– Ну как тебе сказать? Перелётные птицы, перелётные листья, хочется тоже куда-нибудь перелететь.

– С кем?

– Что за дурацкие вопросы, – пристроила она рыжий на свою картину.

– Хорошо, тогда как?

– Живописно, оставаясь для тебя тем шедевром, от которого ты не сможешь оторвать глаз. Что касается рамок к моему портрету, я имею в виду рамки приличия, то никаких рам, окна будут мыть слуги своими слезящимися от зависти глазами.

* * *

Инь: Короче, я хочу быть только с тобой!

Янь: А в чем проблема?

Инь: Куда девать остальных.

Янь: Да, с этими всегда была беда. Может, надо уже создавать дома бывших и сдавать их туда. Думаю, это было бы актуально.

Инь: Будут ли они там счастливы? Ведь придётся же их навещать.

Янь: Да, вопрос счастья по-прежнему открыт. Потому что в каждом сердце живёт кто-то ещё: я из своего никак не могу выгнать бывшую, ты лелеешь будущего. Счастливы же те, кто растягивает удовольствие с настоящим.

Инь: Я думала, ты её уже выселил.

От последнего предложения Марине стало не по себе. Она снова стала ненавидеть женщин. Глаза оторвались от планшета и посмотрели на Тому. Та спокойно спала вместе с книгой, распахнувшей свои объятия на её груди, «В созвездии рака».

Янь: Нужно время. Нужно жильё, нужно отломить кусок себя, что довести до конца это дело.

Инь: Какой кусок?

Янь: Большой. Весом в 8 лет совместной жизни.

Инь: А мне тогда что останется? Крошки?

Янь: Подожди, я ещё не накрошил, а ты уже клюёшь.

Инь: Дай мне кусок тебя и стакан любви, я буду сыта.

Янь: Не думаю.

Инь: Ты не думай, ты действуй.

Янь: Хорошо. Чай или кофе?

Инь: Лучше солнце.

Янь: Извольте дождаться весны, мэм.

Инь: К чему эти реверансы, может сразу в постель? Там всегда солнечно.

Янь: Вы с ума сошли?

Инь: Нет, но очень хотела бы.

Марина оторвалась от книги. Она больше не хотела сходить с ума от люби, а может, она и не умела.

Янь: Так чай или кофе?

Инь: У тебя крепче ничего нет?

Янь: Есть… Чувства.

Инь: Тогда лучше кофе, – нырнула она обратно ко мне в постель, бросив кисть…

Янь: Ты чем-то недовольна?

Инь: Недовольна? Это мягко сказано.

Янь: Чем?

Инь: Если бы я знала.

Янь: Какая холодная! – обнял я её крепко и поставил батарею своего тела на максимум.

Инь: Женщина не может быть холодной! Просто ваш фитиль не смог её зажечь.

Здесь Марине вдруг резко снова захотелось проявить женскую солидарность, не смотря на то что именно любовницу она считала виновной во всех своих семейных бедах. На этом месте в ходе Марининого дознания появилась ещё одна версия. А может быть вовсе не она, может быть это Макс во всём виновен.

Алиса прижалась к Максиму и закрыла глаза. Из всех самых приятных для неё занятий, будь то тонуть с ним в ароматах кофе, выматывать его душу, а потом заниматься любовью, она предпочитала сладко спать. И подсластив не двумя-тремя ложками сахара, чего хватило бы для всех этих занятий, а долгим беспробудным сном, в постели, до краёв наполненной мечтами. Сейчас две из них крепко обнимали её живописное тело. Макс чувствовал необычайную силу, когда Алиса, завернувшись в его руки, могла тут же вдохновенно уснуть.

– Знаешь, ты кто? Ты – эгоистка!

– Я эгоистка?

– Да, ты! Ты спишь каждую ночь одна. Вот и сейчас засыпаешь прямо на моих глазах.

* * *

В этой жизни терять было нечего, и я не теряюсь, скорее – она меня, как только ей будет со мной неудобно, уродливо, скучно, противно, за это я ненавижу будущее, но здесь, в настоящем, жизнь чешет мне яйца в оргазмах весны в доме, и в миазмах осени снаружи, распускает бутонами слюни, в общем, устроился я неплохо, расплескиваю поцелуи всем, налево, налево, налево, в одном был глубоко уверен: любить надо пока живой, взасос не целуют мёртвых. Я любил. Конечно, не всё было гладко, всё и не могло, иначе бы они давно соскользнули с нашей постели на нет. Некоторые вещи выводили меня из себя, а некоторые её, я бы назвал это фетишизмом, в общем, так мы и выходили поспорить, иногда дело доходит до мата, после всех оскорблений курим, извиняемся, говорим: «Извини, я был не в себе». – «Да и ты меня извини, я знал, что лучше, когда ты во мне, приятнее и спокойней».

Она никогда не завтракала утром, только кофе. Только кофе и я. Я нашёл её с чашкой в руках на кухне. Когда вошёл, у меня завибрировал телефон. Отвечать не хотелось, пока я не посмотрел на экран:

– Привет, дорогой. Как ты? Хорошо… Ладно. Давай вечером.

– Кто это? – спросила меня Алиса, когда я повесил трубку.

– Сын.

– Опять денег просит?

– Да, надо абонемент в спортзал оплатить.

– Сколько можно?

– Сколько нужно, столько и можно. Лучше пусть спортом занимается, чем будет это время прозябать у компьютера или где-нибудь во дворе. Искать его или лечить от алкоголизма или наркомании будет значительно дороже. Это мой сын, мне за него отвечать, мне его растить.

– Да он уже вырос давно, а ты всё платишь. Ты так до сорока лет собираешься его кормить? И после этого ты хочешь от меня детей? Я не собираюсь растить таких бездельников. А супруга твоя бывшая не хочет принять участие в воспитании сына?

– Он же у неё живёт, разве этого мало?

– Не знаю, разбирайтесь сами, как мне всё это надоело.

После ссор и я уже был ей не нужен. Только кофе.

* * *

– Понедельник пришёл ко мне тем непутёвым мужчиной, который обещал позвонить в воскресенье.

– Она не любила ссориться по пустякам. Вот драться – другое дело.

– Если бы ты знал, как я скучала без тебя.

– Что было бы?

– Ты бы испугался.

– Это был очень сентиментальный роман, написанный от руки, от его руки, на моей коже. До конца лета осталось семнадцать дней.

– Целая жизнь какой-нибудь бабочки. Ты знаешь, что есть бабочки, которые живут больше тридцати лет.

– И неожиданно превращаются в бабушек, но продолжают порхать. Знаю таких.

– Что является основным в вашей жизни, мне надо не так уж и много, просто знать, когда я слушаю музыку, когда она невыносимо тосклива. Вы думаете что веселье, нет, только тоска, вот что спасает людей в конечном итоге от одиночества.

– Вы отвлеклись.

– Да, я хотела сказать, когда я выгуливаю собаку, когда я травлюсь одна ароматами кофе, когда я веду машину, когда забираю сына из садика, даже в тепле на диване, укутанной интересной книгой, мне нужно знать, что он любит меня, сильно.

– Рисуешь картину нашего идеального быта?

* * *

Часто с Алисой мы общались на «вы» и это придавало какой-то пикантности в блюдо наших бесконечных бесед, мы попадали в другое измерение, которое позволяло нам высказывать те самые мысли, странные, как арабески и причудливые, словно барокко, которые в любом другом контексте могли бы обидеть либо бросить тень. Общение на «вы» позволяло немного отделиться друг на друга, не зависеть настолько сильно, посмотреть со стороны, как при первом знакомстве и влюбить заново. Я никогда не писал так много смс-ок. Что мы обсуждали, скорее всего себя, свои недостатки, свои страхи, своё подсознательное. То что невозможно, да и незачем было бы обсуждать при встрече.

* * *

– Если говорить о мужчинах, то здесь на Земле их много, и все они прекрасны, на кухне заманчиво пахнет шоколадом, от постели несёт любовью, – снова остановился поезд на какой-то небольшой станции.

– Не верю, – начала собираться Марина, чтобы выйти, вдохнуть чистого воздуха без слов.

– Правильно делаешь. Я тоже не верю, – тоже начала искать под сиденьем свои тапочки Тома.

– Ты-то почему? – «Дай мне побыть хоть пять минут одной, собой», – умоляла про себя Марина, открыв дверь купе.

– Как только начинаю верить, сразу всё пропадает. Стоит мне только не выспаться, и я уже никого не люблю, – в этот момент проходила проводница и заметив наши сборы, сказала спокойно:

– Стоянка техническая, всего две минуты, следующая будет через тридцать минут, там и выпущу.

– Совсем? – замучиво произнесла Марина. Это был любимый вопрос её мужа, когда он не слушал, о чём она ему говорит и отвечал на автомате, пытаясь повисеть ещё какое-то время на трубке общаясь с самим собой.

– Если тебя не слушают, значит, ты разговариваешь сама с собой, – сделала вид, что обиделась Тома.

– Извини. Как ты думаешь, любовь существует? – снова закрыла дверь Марина, получив команду «Отбой».

– Нет.

– Почему?

– Она не может тупо существовать: она либо живёт, либо умирает. В худшем случае ты почувствуешь её вонь.

– А где вы познакомились со своим мужем? – состряпала на своём лице любопытство Марина.

– В подземке.

– И чем он тебя купил?

– Он сказал, что я больше никогда не буду ездить в метро.

– Сбылось?

– Да, как видишь, теперь езжу на поезде. Что-то меняется в этом мире, раньше, к примеру, меня забавляли на стенах слова из трёх букв, сейчас, нет… Ни слов, ни поступков, – указала она мне в окно на забор, что провожал нас со станции. – Нация мельчает. Всё чаще соглашаюсь с тем, что зачем выставлять на публику чувства, ей вполне достаточно форм.

– Все люди как люди, пока не влюбятся.

– Но это была настоящая страсть. А может быть, показалось. Если ориентироваться на ящик, то там навязывают одни образы страстных мужчин, этаких кабальеро с револьверами в кобуре, ты понимаешь о чём я, длинными волосами и гитарой в руках. Готовых на всё ради ночи со своей богиней. А что на деле? На деле вся страсть зависит от женщины. Потому что встречаешь невесть какого мужика и любишь его как умалишённая, только выпуклости сверкают и впадины ноют: «Ещё, ещё».

– Ты знаешь, что такое настоящая женская страсть? – засомневалась Марина. А всё из-за её красноречия.

– Да, это когда кофе едят ложечками, а пирожное – большими глотками. Только она не бездонна. И мужчины это чувствуют, как правило, раньше женщин. Тут только два варианта: либо он сваливает, либо должен брать в свои руки бразды. Время действовать. Знаешь, что больше всего любят женщины в мужчинах?

– Нет.

– Действие. Женщины, будучи существами склонными к уюту и покою, нуждаются в человеке, который будет постоянно к чему-то стремиться, открывая им новые возможности.

* * *

Янь: Что за погода! Стоит промедлить, и та бесцеремонно превратиться в лето, потом в осень, в зиму, которая может заморозить на всю жизнь. Зима всегда норовит затянуться.

Инь: Погода прекрасна: ветер в лицо, мороз по коже, холод на сердце, всё красочно белое. Люблю зиму.

Янь: Больная, что ли?

Инь: Ага, жду, как лекарства, весны.

Янь: Как ты?

Инь: Чудовищно.

Янь: В смысле не выспалась.

Инь: Да, нет, выспалась, но не с тем.

Янь: Рисково.

Инь: Определённый риск есть во всем, что нам нравится. Если говорить о любви, то любовь – это всегда риск, а большая любовь – это большой риск.

Янь: Риск – благородное тело.

Инь: Думаешь, я этого не знаю? Рискнёшь, так и ходишь потом в неопределённости. Слышишь, верни мне себя!

Янь: А тебе зачем?

Инь: Просто когда ты звонишь мне, в крови моей начинают танцевать эндорфины.

Янь: А когда пишу?

Инь: Накапливается холестерин, потому что рука невольно тянется к шоколаду.

Янь: Нехватка сладкого в жизни?

Инь: Нет, чтобы наслаждение было ярче.

Янь: Чем занимаешься?

Инь: В основном собой. Газовщик приходил, починил колонку.

Янь: Симпатичный?

Инь: Я была им очарована.

Янь: Что значит очарована?

Инь: Стоило ему стрельнуть в меня своими синими глазами, как у меня вышибло все мозги.

Янь: Где этот подлец?

Инь: Только что ушёл.

Янь: Ушёл, значит не достоин тебя просто. Хватит кусать локти.

Инь: Я не локти кусаю, а ногти.

Янь: Да какая разница.

Инь: Большая, маникюр испортила. Какой же он придурок, что я его потеряла!

* * *

– Жаль, койка здесь маловата, не разлечься как дома, – согнула в коленях свои длинные ноги Марина, не отрывая глаз от планшета.

– Не надо было такие растить. Чем ты их поливала? – засмеялась Тамара.

Марина не нашлась чем ответить на шутку. Она растерялась, снова позавидовав людям, которые могли с ходу отпарировать остроумно и находчиво.

– Знаешь, как-то я жила в шведской общаге, ещё в студенчестве, так вот, там рядом в соседней комнате, жил один парень, – сразу же попыталась стереть с её лица замешательство Тома. – Нет, ничего у меня с ним не было. Сейчас ты поймёшь почему. Филолог, и этим всё сказано, все чувства в наличии, за исключением пространства, ему нужна была срочно кровать, приезжала любимая, с которой он общался давно, но ни разу интимно, она ехала в его комнату на несколько дней общежития. В магазине он выбрал побольше, я про кровать, для настоящих манёвров, привёз, а та не проходит, не лезет деревянное тело. Пришлось оторвать ему ножки, но дверь всё же не закрывалась. «А как же мы будем спать, дверь нараспашку… наши ноги практически в коридоре?» – расстроилась девушка. Её ноги действительно были прекрасны, она их сделала этим же вечером. Я встретила его утром в коридоре понурого, как облако перед дождём. В руках филолог накручивал, лакированные ножки койки, а я ему: «Хоть эти ты успел отодрать». Он заморожённый правда ничего не понял, швед одним словом.

– Весёлая история. Значит, постель не всё решает, к счастью.

– По-разному. В семейной жизни война всегда начинается на кухне, а заканчивается в спальне. Мы бьёмся за собственные чувства. А те – самые непонятливые из нас. Им бесполезно что-либо объяснять. После они мстят нам за то, что мы их постоянно испытываем.

Уткнувшись в планшет, Марина всем своим видом показала, что ей не хотелось больше слушать рассуждения Томы. Её больше не интересовала книга.

* * *

Мне было скучно, я не знал, чем это разбавить и набирал тупые смс-ки Алисе: «Как твоё воскресенье?»

– Съездили с мужем в супермаркет, прикатили домой тележку пищи, в общем, день ни о чём. А у тебя как?

Радовался коротким позывам своего телефона я, получая в ответ такие же тупые ответы с намёком: «Тебе что, со мной больше не о чем поговорить?»

– Хуже, мало того, что ни о чём, так ещё и ни с кем. Я тебе звонил. Почему не брала трубку?

– У меня нет приложения «Простить».

– Шоколад будешь?

– Не буду.

– Ты же его любила раньше.

– Нет. Раньше я любила тебя.

– А теперь?

– А теперь я люблю горячую воду. Только не пытайся меня сегодня любить, даже у меня это не получается. Чем ты занимался сегодня?

– Она шла впереди и море любви покачивало её бёдра. С одной стороны я готов был любить её вечно, но с другой, с другой подошёл мужчина с ребёнком, по-видимому, муж. А я уже успел себе нафантазировать, что она спросит:

– Что вы смотрите так на меня?

– Я люблю вас.

– Только и всего?

– Только и всего, – иногда с женщинами я чувствовал себя настоящим самцом, а порой мальчиком.

– Да, а между вами всегда лежал мужик на диване и смотрел телевизор.

– Всю романтику убила.

– Ну, я же тебя знаю.

– Спать собираешься?

– А что ещё с тобой делать. На сколько поставить будильник?

– На завтра, нет, лучше сразу на весну. Но для начала приезжай домой.

* * *

Тома взяла сигареты и вышла из купе.

Янь: Что, скучаешь по нему?

Инь: Откуда ты знаешь?

Янь: Вижу по глазам.

Инь: Да, разлёгся в моей голове.

Янь: Думает за тебя?

Инь: Я бы сказала – обо мне.

Янь: Как ты могла так запросто уйти от него?

Инь: Не люблю я его. Не люблю, понимаешь?

Янь: Он же для тебя так много сделал. Совести у тебя нет!

Инь: Да, нету. Можешь одолжить? Какой же он глупец, что я его потеряла! Зато у меня теперь есть горячая вода.

Янь: Как мило.

Инь: Ты не знаешь, что такое женщина без горячей воды. Ты не знаешь, что такое горячая вода для женщины.

Янь: Что?

Инь: В условиях наступивших холодов я бы сказала, что всё.

Янь: Как же ты могла его отпустить? Он же принёс тебе столько счастья.

Инь: У меня есть его телефон. 040. Служба газа.

Янь: Ах ты, изменница. Люди не меняются.

Инь: Но и не повторяются.

Янь: Поняв, что они не меняются, они стали обмениваться мужьями и женами. Не успеешь поцеловать – она уже любит, только влюбишься – она уже уходит.

Инь: Просто люди боятся упустить своё счастье, особенно женщины.

Янь: Что ты подразумеваешь под счастьем?

Инь: Под счастьем можно подразумевать всё что угодно, лишь бы не придавило. А ты? Про горячую воду я уже слышала.

Янь: А ты?

Инь: Счастье? Для меня – это обжигаться по утрам кофе, опаздывая на любимую работу, по вечерам – поцелуями любимого, опаздывая за своей страстью. Когда же я буду счастливой?

Янь: Когда научишься говорить «Нет».

Инь: Кому?

Янь: Всем, кто отнимает твоё время.

Инь: Короче, я могу заехать через полчаса. Ты готов уже?

Янь: Нет.

* * *

Инь: Сегодня получила неожиданный подарок от всей семьи?

Янь: Интересно, какой?

Инь: Все уехали на дачу. Заедешь?

Из-за постоянного передёргивания слов и их смыслов у Марине никак не удавалось получить точной картинки девушки. Кроме того, что она молода и по уши влюблены в мужчину, она никак не могла понять ни с кем та живёт, ни на какие средства. Но самое главное, за что её можно было так любить. Впрочем, женщине всегда было трудно понять, за что её могут любить меньше чем другую или не любить вовсе. Если вначале романа девушка её раздражала, и манера её общения, и её авангардное чувство юмора, и ход её мыслей (потому что часто Марине приходилось перечитывать реплики по нескольку раз), то сейчас она стала более-менее симпатичной. Неизвестно, как можно было это охарактеризовать: женской солидарностью, хотя, скорее, постепенным исчезновением зависти. Её любили, меня нет.

Янь: Хорошо.

Инь: Что у нас будет на ужин?

Янь: Майлз Дэвис.

Инь: О, обожаю. А ещё?

Янь: Рей Чарльз и Чарли Паркер.

Инь: Ты уверен, что они придут?

Янь: Да. Они уже у меня в машине. Ещё я взял альбом Джеффа Кунса, как ты просила. Что ты в нём нашла?

Инь: Ты тоже найдёшь, я уверена.

– Тома. Ты знаешь кто такой Майлз Дэвис? – отвлеклась от романа Марина.

– Музыкант, по-моему.

Марина вспомнила виниловые царство мужа в его кабинете, полки, уставленные дисками, со смеющимися негритянскими лицами, с которых ей постоянно приходилось стирать пыль. Она не понимала, почему их надо было хранить, почему она должна была ухаживать за этой чернокожей семьёй, когда они занимали так много места, почему их нельзя было перекинуть на флешку. Она не понимала мужа, который находил особый кайф в потрескивании иглы о винил.

– А Джефф Кунс?

– Художник. Один из самых дорогих ныне живущих.

– Откуда ты всё знаешь? – Марина вдруг почувствовала себя виноватой за неосведомлённость. Я тупая недочитанная дура, которая умеет только пыль стирать с полок, но не со своих мозгов. Она ленивее, откуда она так много знает? Марина уже давно жутко захотелось спросить об этом. По рассказам, та любила поспать, любила сладкое, и мужчин она тоже любила. В общем, по её мнению, в ней были все достоинства девушки, заслуживающей большого преданного чувства.

– Издержки воспитания. Встроенный Windows, как в компьтерах. Шучу, – ответила Тома, увидев непонимание в глазах соседки.

«От скучных женщин уходить нельзя, от них надо бежать…» – стучалась в марининой голове фраза её мужа, которая въелась в самую подкорку. Некоторые фразы способны на такое. Даже случайно обронённые, случайным человеком. Ходишь, носишь их потом с собой, обсасываешь. Особенно были проникающими те, что про внешность: «Что-то вид у тебя усталый», «Эта юбка тебя полнит», «Хорошая стрижка, только щёки стали видны».

О любви бесконечно много написано, и она читала. То жадно откусывая главу за главою, то медленно посасывая коктейль отношений из соломинки спасения от её одиночества. Всё время она ловили себя на мысли, что ей больше всего хотелось бы пережить те самые чувства, что испытывали героини её романов. Причем не только счастливые мгновения, но даже ошибки, которые она ещё никогда не делала.

– Тома, может, ты знаешь в чём смысл жизни, – снова оказалась в купе Марина, выбравшись из лабиринта мыслей.

– Чем больше начинаешь задумываться над смыслом жизни, тем крепче становятся напитки.

– Вот я и недоумеваю, что вреднее: пить или думать?

– Вреднее всего, когда ты становишься пользой, когда ты её приносишь, себя кому-то каждый день, – задумчиво произнесла последнее Тома.

– Ты имеешь в виду…

– Да, именно. Чего стоит мужчине, если он не любит девушку и всё ещё парит ей мозг, попрощаться и извиниться за использование чужого личного времени в корыстных целях.

– А если не парит?

– Ага, просто захотелось пожарить, – позволила себе пошлость Тома и тут же закрыла себе рот ладонью.

– Ну да, кстати как ты относишься к случайным связям? – вдруг вспомнила своего вчерашнего попутчика Марина.

– Как к сахарозаменителю.

– А у тебя они были?

– Случайность – это звено в цепи постоянства. А так, чтобы меня поимели или я кого-нибудь в пути, в поезде, в лифте или в самолёте, нет, не практикую. Люди всегда были ко мне добры: один любил, другой на мне женился.

– А у тебя было?

– Нет, – зачем-то покраснела Марина. – А третий? – выпалила она как спасение.

– А третий развёлся, как только я его хорошенько узнала.

– Ну, тебе с твоим нюхом, это просто.

– Здесь обоняние не нужно. Чтобы узнать, что у человека на душе, достаточно провести словом по его самолюбию.

– Так ты два раза была замужем?

– Да, нет, один, просто второй и третий – это один человек в разных ипостасях.

* * *

Инь: Кофе сваришь?

Янь: Я на работу опаздываю.

Инь: То есть нет?

Янь: То есть опоздаю.

Инь: А вы на машине?

Янь: Да.

Инь: До Восстания подбросите?

Янь: Садитесь.

Инь: Сколько будет стоить?

Янь: Цена ответа на мой вопрос: как может такая красивая женщина голосовать одна на дороге?

Инь: Предлагая свою кандидатуру, вы хотите тонко намекнуть, за кого же я голосовала, что вынуждена одна ночью ловить машину?

Янь: Ну, примерно.

Инь: Против всех.

Янь: Обижены на весь мир? Будут ещё мужчины, что вы жизнь окунули в слезу, не стоит так горевать. Вы обязательно будете счастливы.

Инь: Тогда подскажите как, если вчера проснулась в незнакомой постели.

Янь: Переспали с кем-то назло?

Инь: Нет, просто там не было уже и не будет того, что люблю.

Янь: Утешились?

Инь: Да, знали бы вы как она непристойно себя ведёт!

Янь: Кто?

Инь: Тоска по одному человеку.

Янь: И куда ведёт?

Инь: Ясно куда, к другому.

Янь: Как твоё воскресенье, любовь моя?

Инь: Так себе. А у тебя?

Янь: Хуже, мало того, что ни о чём, так ещё и ни с кем. Весна прошла, лето уходит. У меня такое впечатление, что время прибавило ход.

Инь: Да, когда тебе уже двадцать, оно уходит быстрее.

Янь: Дело не в скорости. Дело в расстоянии.

Инь: Может не туда идёшь? Не с тем?

Янь: Только не надо Омара Хайяма звать на помощь. Я знаю, ты сам справишься.

Инь: Справлюсь. Только когда ты рядом, мне достаточно открыть глаза, чтобы поверить в то, что красота есть, она существует, она дышит, она под одеялом, рядом со мной и можно положить ей руку на грудь. Я любил свою красоту, и стоило мне только её разбудить, как понимал, что и красота любит меня тоже.

Янь: Жар страсти разрывал атмосферу, словно не она, а сам воздух дышал этой женщиной на грани оргазма. Воздух дышал ею, выкрикивая: «Как же хорошо».

Инь: Не выдыхай его, этот воздух. Я скоро буду.

«Сколько сахара». Иногда диалоги казались Марине излишне сладкими, аж липко было читать, но, возможно, такое ощущение создавалось только оттого, что её в сиропе дозировали, что так сладко её не любили, и похожего никогда не говорили.

* * *

– Летом очень трудно ориентироваться в днях недели, исключение составляет понедельник. Запах этой сволочи я чувствую издалека. Надушится новой жизнью, но я-то понимаю, что внутри него всё та же рутина. Раньше, когда я была маленькой, я умела летать, пусть полёт был коротким: с кровати до пола, сейчас и таких нет.

– Необратимая детскость бытия.

– Когда я уже подрасту?

– Зачем тебе это?

– Я же сказала подрасту, а не постарею.

– Ты потеряешь шарм.

– Ну и что? Я его и так постоянно теряю. Потом он сам находится сам собой.

– Где ты?

– На улице. Вышла, посмотрела на людей, заметив, что все ищут любви, поняла, как выгодно я от них отличаюсь.

– А ты сомневалась?

– Я не об этом. Я всегда таскаю свою с собой, при любых обстоятельствах, в самом сердце.

– Я тебе звонил. Почему ты не дождалась?

– Я отключила функцию ожидания.

– Как себя чувствуешь?

– Не чувствую.

– Ущипни себя.

– Боюсь привыкнуть. Если честно. Как я себя здесь чувствую без тебя? Как сверкающая надуманным счастьем бижутерия среди бриллиантов, ограниченных настоящей любовью, и дело даже не в одежде, просто нет возможности её скинуть.

– Люди летом злые, я знаю. Некоторые из них научились кусаться даже добротой.

– Может, пригласите меня в ресторан?

– Я не голодный.

– Работаешь, что ли?

– Я безработный.

– Может, поцелуете?

– Я не голодный.

– А в кино сходим?

– Хватит трепать мне нервы!

– А мне нравится, когда ты лохматый!

* * *

Этот понедельник обходился без нас, мы валялись в кровати голые, впитывая в себя друг друга.

– Это я тебя так? – разглядывала она царапину на моей спине.

– Да, кто же ещё?

– Я люблю кровь на твоём теле, – чувствовал я, как она прикасается к моей запёкшейся корке подушечками. – А ещё больше мне нравятся твои плечи, – плавно перенесла она руку и вросла тёплой ладонью в моё плечо.

– Может, тебе надо было идти в медсёстры?

– Не, я не смогла бы делать уколы.

– Ну, хотя бы добивать, – перевернулся я на спину.

– Нет, сначала надо как следует потренироваться на тебе.

Нагнувшись над моим лицом, Алиса кинула приманку. И я схватил. Схватил губами спелую гроздь, её налитую любовью грудь. Именно грудь, а не сиську.

– Как хорошо сегодня клюёт рыба, – засмеялась она.

– Да, погода клёвая.

– Нет, это я клёвая.

Её сосок оказался на моём языке. Он негодовал, он был разбужен и возбуждён. Я видел как Алиса закатила глаза. Две маленькие голубые планетки вращались внутри её солнечной системы. Они исследовали космос. Мой ловкий и находчивый язык своей шершавостью добывал невидимый сок желаний, который источала мягкая кожа Алисы.

– Ты залез в мой нагрудный карман. Можешь забрать всё, только сердце оставь.

– Вообще-то я за молоком, – говорил, не отпуская её грудь, я. – Молоко сегодня будет?

– Зачем вам?

– Чувствую себя младенцем.

– Все мужчины младенцы, стоит им только показать грудь.

* * *

– Чем занимаешься?

– Скучаю.

– Неужели больше делать нечего?

– Остальное я уже сделала.

– И всё?

– Ещё диплом пишу между делом.

– А что за тема?

– Интерференция, возникающая, при изучении второго иностранного языка на базе испанского.

– Интерференция – это имя?

– Плоско.

– Купите шутку, понимаю, что товар некачественный, но деньги нужны.

– Интерференция – это ложный перенос.

– Ну и как?

– Вот, пока только нашла базу русского.

– Да, второй язык я бы не потерпел.

– Чего же тогда не звонил?

– Твой телефон был вне зоны моего влияния.

– Это не причина, ты обязан дозвониться до моего сердца, даже если я выключу телефон.

– Как ты?

– Да никак.

– На работе?

– Да. Все в отпусках, я как Робинзон на необитаемом острове, в ожидании Пятницы. Как ты?

– И я никак. Может, сходим куда? Что ты ржёшь?

– Сам представь, куда могут пойти два никака?

– На вечеринку, где все никакие.

– А в субботу?

– В субботу я не могу. На дачу надо, убирать урожай яблок.

– Возьми меня.

– Ты умеешь собирать яблоки?

– Только надкусывать.

– Фанат Apple?

– Нет, я люблю одну Еву.

– А где Адам?

– Он уехал с женой на дачу.

– Хватит уже.

– Да пошёл ты.

– И пойду, лишь бы любили.

– Любовь к ближнему заключается в том, чтобы находиться рядом с ним, как бы далеко его ни послала жизнь.

– Тогда возьми меня с собой. Или нет, лучше расскажи мне про свою жену.

– Можно, я лучше нарисую.

– Ревную.

– Ревность – как секс без любви и без оргазма.

* * *

– Полуавтомат, полуфабрикат, ручная коробка передач, – именно таким нашла меня спальня в этот день. Среда. С трудом переплываю экватор недели. Звонят не те, пишут не те. Штиль не только в отношениях, но и в чувствах. Жажда. Ни ветерка в моих парусах надежды, а тем временем лето на исходе. Хорошо что на горизонте острова выходных. Можно будет причалить к любимой даче и пополнить запас эмоций. Одним не хватает женского тепла, другим мужского внимания, и тем и этим очень сложно договориться, пока они общаются на разных языках, пока не выучат их досконально одним глубоким поцелуем. Мне не хватало дачи.

* * *

Один дома. Прямо, как в том фильме. Жена ушла, сын в школе, делай, что хочешь и кого хочешь. Я пошёл на кухню, поставил чайник, потом взял трубку и набрал Алису:

– Алиса, на дачу едем?

– Да, – стояла она на краю платформы, а из тоннеля уже доносился свет фонаря поезда метро, и вот уже застучали шпалы, народ сгрудился и замер.

– Завтра во сколько заканчиваешь?

– В четыре, – ждала Алиса, пока выйдут на этой остановке последние пассажиры, чтобы втиснуться в вагон и занять своё место в обществе.

– Я тебя встречу.

– Хорошо! – держалась она одной рукой за поручень. Высокая плотность населения заставляла упираться её коленками в колени тем, кто успел занять сидячие места.

– Ну, пока, – открыл я дверцу буфета, раздумывая какой чай себе заварить. Ассам, дарджилинг или улун?

– Это всё?

– А что ещё? – всё ещё не мог я определиться.

– Ну, не знаю. Чисто деловой разговор, что ли? – уже освоилась на новом месте Алиса и стала рассматривать публику.

– Ты хочешь душу излить?

– Она у меня сейчас не в том состоянии, не выльется.

– Что-то случилось? – взял я наконец дарджилинг.

– Ещё нет. Ты не обидишься, если я тебе скажу, что иногда я люблю других. В метро могу запросто влюбиться на несколько минут.

– Чёрт, какую машину ты хочешь?

* * *

Образ женщины создаёт походка. По ней сразу можно определить, к кому она плывет: к любимому, чтобы научиться летать, или к одиночеству, в котором легко утонуть. Я поймал себя на мысли, что мне перестала нравиться её походка.

Я смотрел на Марину, но видел абсолютно другую голую спину: сквозь её загорелую кожу просвечивали позвонки Алисы, они звонили станом стройного вечнозелёного растения, которое уже давно расцвело бутоном умной светловолосой головы с лепестками розовых, бескорыстно целующих меня губ.

Глядя на себя в зеркало, понимала, что я сама настоящая баба, красивая, добрая, ревнивая. А все морщины мои оттого, что на людях, корчу из себя чёрт знает что неприступное и независимое. Иногда он называл меня дурой, мне не было больно, я даже отзывалась, я знала, что в этом слове гораздо больше доброты, чем злости. Совсем другое дело, когда он не звал меня никуда, не звонил, не писал. Вот где была настоящая тревога.

В этот раз Марина не поехала с мужем на дачу. Сын приболел, и она осталась дома с ним. Обычно он ей не звонил, но это не значило совсем, что она не ждала от него звонка. Женщина всегда ждёт, как бы ни была самоуверена, это её миссия.

* * *

– Главное в этой жизни не сдаваться.

– А я бы с удовольствием кому-нибудь сдалась.

– С удовольствием – это другое дело.

– Шучу, конечно, голым сексом женщину не возьмёшь, сколько не выдрючивайся, ей любовь подавай. Общение – вот что является гарантом долгих отношений. Всё остальное: чувства, оргазмы, уважение – лишь бонусы, хотя и приятные, – прикончила курицу Тома, завернула аккуратно в фольгу косточки и положила в пакет с мусором. – Пойду руки помою.

Марина не стала рассказывать о том самом молодом человеке, который вышел из поезда в ночь, едва запахло рассветом, проехав с ней целый день. Это было странное ощущение мужчинства в её одиноком мире. Мужчина был из редкой породы тех, что соблазняют молча. Вместо рук сплошные вены, вместо глаз пара сапфиров, вместо слов – поступки. Он молча достал из сумки бутылку шампанского, взял у проводницы два стакана, будто знал, что встреча эта обязательно состоится, именно с ней, с Мариной, а не с кем-то ещё. Как та ни пыталась спрятать свой взгляд, он всё равно в итоге заходил в его ювелирный магазин, и смотрел во всё любопытство, пытаясь понять что там прячется, за драгоценными камнями. Он смотрел на неё так, что ей сразу же хотелось поправить волосы, сделать что-то ещё. Потом она отводила глаза и вспоминала бывшего мужа, будто в купе велось скрытое им наблюдение, и тот наблюдал за ней, будучи одним из тех, от которых невозможно уйти. Хотя по отношению к ней мужу удалось сделать это спокойно и хладнокровно. «А я нет, не могу, сколько бы ни пыталась… Сколько бы ни пыталась приблизиться к кому-нибудь ещё».

Вспомнила как молодой человек предупредительно вышел из купе, чтобы Марина переоделась спокойно, хотя она не просила, а только представила, как бы сделала это при нём. «Сколько времени она уже не раздевалась перед мужчиной». Когда-то каждое раздевание было на вес золота, а теперь остался только вес. Сняв юбку, Марина посмотрела в зеркало на свои ноги, и осталась недовольна, затем вошла в лёгкие спортивные штаны, которые показались ей ужасными, хотя дома надевала их постоянно, без каких-либо зазрений совести. Снова сняла их и натянула другую юбку в обтяжку и почувствовала себя в узком семейном кругу. «Вот к чему приводит одиночество».

Они выпили игристое, почти не разговаривая, что возбуждало ещё больше любопытства у чувств. Игристое кончилось быстро, словно оба страдали страшной жаждой, которую можно было утолить только шампанским. Оба улыбались, посматривая друг на друга. Надо было что-то делать. Можно было бы лечь спать, так рано, можно было бы переспать, но ещё не был подписан брачный контракт.

– Может, в ресторан? – скромно заявил Он.

Она уже знала, что его зовут Владимир.

– Можно, – «Сто лет не была в ресторанах, – подумала про себя Марина. – Это шампанское или влюблённость?» – никак не могла она определиться пока они пробирались вагонами к вагону-ресторану, пропуская через себя кадры внутренней жизни других людей, временно поселившихся в поезде. Плацкарта, словно стихия неожиданно возникших хозяйств с разными запахами и вкусами. Но Марину это нисколько не беспокоило, беспокоило другое. Странная лёгкость, будто выбившаяся из окна занавеска, флиртующая с ветром, трепыхалась в её груди. После первой она сказала, что любит мужчин. После первой он сказал, что она целует его, словно он огурец солёный. После второй она подумала, что разучилась совсем целоваться, но шампанское играло в свою игру и Марина неожиданно для себя спросила:

– Я тебе нравлюсь?

После второй он ответил:

– Мне нравятся женщины, но ты особенная.

После третьей она его целовала, как леденец, после третьей он был уверен. После четвёртой она сказала:

– Я не курю, и закурила.

После четвёртой он заказал пятую. После пятой целоваться им надоело. После шестой она замолчала. После шестой закурил он. После седьмой она рассказала про своего первого. После восьмой Марина хотела выдумать про последнего. После седьмой он взял её за руку и сказал: «Последнего я кажется знаю».

* * *

Ночью она почти не спала, она следила за дыханием соседа и каждое движение его тела будоражило её фантазию. Тот, напротив, выключился, как только они вернулись. Неизвестно, что им помешало лечь вместе: то ли отсутствие настойчивости с его стороны, то ли нерешительность с её, то ли узкая полка. Свет, что бросали бесконечно фонари в поезд, делал изображение в купе чёрно-белым. Она как будто оказалась в каком-то старом фильме советской действительности, где секса не было и не могло быть. Иногда Марине казалось, что вот-вот попутчик протянет ей руку с соседней полки, а она уже не сможет ему отказать. Ей тоже очень хотелось взять его руку, будто та сейчас была очень нужна, как инструмент, при помощи которого Марина могла бы смастерить какую-нибудь забавную вещицу, к примеру, личную жизнь.

Но руки не было, точнее сказать, они бездействовали, только свет фонарных столбов бросал чёрно-белые контуры одного и того же пейзажа купе. Хотелось самой простой любви, любви самой обыкновенной, с которой он могла бы не только ложиться спать, но и просыпаться.

Через сутки утро будет уже другим, типичным, а совсем не эпичным как сейчас. Вспомнила она любимое слово своего сына. Утро, где самая обычная кухня, самый обычный кофе, кот грызёт под ногами свой завтрак, кофе вдыхает её тепло, ароматная чашка клеится то и дело к губам. Телевизор не слышит и талдычит своё. Она напяливает на нос, словно очки, окно, мама входит и спрашивает:

– Почему ты всё время смотришь в окно? Что там такого?

– Погода.

– Хватит пялиться на неё, так ты век не найдёшь любимого мужа.

– Найду нелюбимого.

– Снова?

Потом она слышала, как он тихо собирает свои вещи. Марина всё ещё притворялась, что спит. И вот уже поезд скинул скорость, замедлился и, наконец, встал. Гость её одиночества постоял немного в нерешительности перед ней, зная, что она давно уже не спит, а может, и вовсе не спала, потом улыбнулся и губы его вместо «До свидания», собрав всю свою смелость вдруг произнесли: «А замуж пойдёте?»

– Да, сейчас только платье накину, – неожиданно для себя удалось ей пошутить. Про себя она отметила, что чувство юмора легко размножается в благоприятных условиях.

Они посмеялись, затем он вышел, она осталась.

Снова наступила странная тишина её личной жизни. Она попробовала читать книгу, но та не читалась. Марина задремала в розовой пелене рассвета, словно в несбыточной мечте.

* * *

Дверь откатилась по своим рельсам, по ходу поезда, будто возомнила себя локомотивом, за которым последует целый состав из соблазнов и прикосновений.

Стук в дверь заставил вздрогнуть её. А когда сдвинувшись, на границе личного и общественного, на границы сна и бессонницы, дверь нарисовала лицо проводницы, и вовсе отпрянула от мужчины и стала нелепо поправлять свои сбившиеся в нетерпеливые локоны волосы.

– Чаю хотите? – улыбнулось большое лицо.

Марине так и захотелось закричать ей: «Да какой на хрен чай, разве по моему лицу не видно чего я хочу?»

– Да, пожалуй.

– Хорошо, сейчас принесу. Вам с сахаром? – спросила проводница приторно.

«Нет, мне с солью», – снова комментировал её внутренний голос. Женщины всё время входили в её жизнь в самый неподходящий момент. И какими бы рафинированными не были их слова и поступки, их сахар в итоге становился чистым ядом.

– Да, если можно, – придала она ускорение словам, взмахнув своими длинными ресницами. «Яд так яд. Хочу наслаждаться».

Марина вновь проснулась от стука в дверь, это воскресла проводница, она принесла чай и ушла.

– Пора вставать, – сказала себе Марина, завернулась в одеяло и проспала всё на свете. Жизнь складывалась пока не так, как хотела, такую не жалко было менять на сон.

* * *

Мы зашли в кино. Точнее сказать, Алиса меня затащила, она сказала, что ей и мне тоже необходимо посмотреть этот фильм, на грани безумия. Экспериментальное кино, кадры которого часто выходили за грани реальности, пытаясь включить воображалку зрителей.

Это был политический детектив, в течение двух часов положительные герои морщили лоб, сыщики пытались схватить зло, зная, что зло неуловимо. Преступник самодовольно продолжал бороться с численностью населения, у него был оригинальный метод её переписи (он всё время что-то записывал в свой блокнот, надо отметить, что точно в такой же блокнот записывал что-то и детектив, в итоге оказалось, что блокнот был один на двоих). Может, преступник ненавидел людей, потому что они его достали, как кусок дикого мяса из морозилки, и выведя на чистую воду в кастрюльке, пытались сварить из него суп, может, просто любил стрелять ещё со школы, а рядом не было тира или мишени не падали, или у него кончились деньги, а он честный налогоплательшик думал: уж лучше кого-нибудь замочить, чем просрочить кредит и отчитываться в налоговой и подставлять государство. Он не любил Пени (так звали его девушку, лёгкого поведения, он это понял, когда она попросила больше чем обычно, в конце они смылись вместе, прихватив деньги алчного детектива) и нечем было платить квартплату, поэтому продолжал хладнокровно, пока ему уже не наступили на хвост, приставив к виску отверстие 45-го колибра (будь он котом, кричал бы: «Стреляйте! Только слезьте с хвоста, мне больно!»).

Когда работница зала пошла открывать двери для выхода зрителей, я вздохнул с облегчением: «Наконец-то, закончился». Алиса, напротив, была поглощена картиной. На экране двое летели по бесконечной поверхности равнины в открытом кабриолете. Я подумал, что многие захотели бы так же уехать чёрт знает куда, чтобы найти чёрт знает что, чтобы стать чёрт знает какими счастливыми. Потом пошли титры. Все начали вставать со своих мест собирать и поправлять своё имущество. Теперь предстояло вернуться из киношной в личную жизнь.

– О чём фильм? – спросил я Алису. – Ты всё-таки специалист.

– Да какой я специалист. Ну как, живёшь, убивая время, платишь пени за каждый просроченный свой шаг, преследуешь цель, словно она преступник, на самом деле цель держит тебя на мушке и вдруг в самый неподходящий момент стреляет. Всё, выстроенное тобою за годы любви и работы, летит к чертям собачьим, ты в недоумении. Потому что выбиты напрочь мозги. Главный вопрос: даже делая с твоей точки зрения добро, для кого-то ты будешь злодеем, равно как и наоборот.

У Алисы всегда существовало своё мнение на что бы то ни было. Именно его существование делало моё бытие рядом с ней интересным. Ей удавалось своим вёртким умом объять необъятное. Я чувствовал себя в её компании умным, красивым, любимым.

– Ты не знаешь как достичь мудрости? – спросила она его, поменяв очки 3D на солнцезащитные, когда мы вышли из кино. Там мы пытались расширить своё восприятие мира до объёмного, здесь снова закрыть его фильтрами, ограничить до управляемого. Спрятаться самим, чтобы нас не съели: будь то солнце или чужие взгляды.

– Тебе зачем?

– Так, чтобы было. Мне кажется – это единственное, чего мне не хватает всё время.

– Думай о чём-нибудь высоком: о Вселенной, о солнце, о небе.

– О погоде, что ли? – подошли мы к своей машине.

– Жарко сегодня. У нас вода есть в машине? – спряталась она в серебристом, доведённом до ума куске железа.

– Нет, будешь пить меня, – последовал я её примеру.

– Напиться и опьянеть тобою можно, а жажду, нет, жажду не утолить никогда.

– Включи уже голову! Не будь такой дурой… на дороге, – положил руку на её колено, где она себя чувствовала не хуже, чем на руле.

– Ты не боишься, что тогда я перестану любить тебя?

– Это практически невозможно.

– Твоя правда, таких негодяев, как ты, невозможно не любить. Ты даже не представляешь, как мало мне надо для счастья: сегодня я была счастлива только потому, что ты лежал рядом. Лучшая подушка ночью это твоя грудь. Прижмёшься к ней ухом и слушаешь перекаты твоих чувств, пока они не унесут в океан сна.

– Что снилось? – выехали мы на проспект и сразу встали в пробку.

– Ты.

– И что я делал?

– Мы были на какой-то вечеринке. Я в окружении мужчин. Ты ходил вокруг да около, не знал как подойти.

– Это и есть твой океан? – сделал я радио погромче. Там царило ретро.

– Думаешь, если ты на меня не смотришь, значит, я никого не интересую? Ты ошибаешься. Ещё как интересую. Если раньше я ходила в одежде твоего почитания, то теперь можешь считать, что я разделась до лёгкого платья летнего любопытства.

– Какое малодушие, – переключился я на свою волну. Нат Кин Кол развалился на заднем сидении на октавы.

– Что ты называешь малодушием?

– Это когда тело растёт, а душа нет: то ли больна, то ли на диете.

– Хочешь сказать, что если мне снятся другие, значит я душевнобольная?

Разговор заткнулся. Я замолчал и сделал громче музыку, высадив Нат Кин Кола, который куда-то торопился. Мы взяли в машину ещё одну пассажирку Нину Симоне.

– А тебе, тебе что приснилось? Только не говори, что я, – первой не выдержала Алиса.

– Нет. Я в окружение не попал, – улыбнулся я и посмотрел пристально на своего водителя. – Ночь без тебя невыносима. Ты даже не представляешь, как мне хотелось бы запихнуть её в мешок вместе с луной и звёздами.

– Хорош врать. Ты спал почти как младенец, – наконец доползли до нужного перекрёстка и повернули. Там уже было просторнее. Машина вздохнула свободно третьей скоростью, потом четвёртой.

– Почему почти?

– Потому что храпел.

– Громко?

– Да, даже захотелось поесть.

– Храп раздвигает постели, – Армстронг подтвердил мои слова своим скрипучим басом.

– Мужики, что окружали меня на вечеринке, оглядывались, – всё ещё описывала она свой сон.

– Мне кажется, люди во сне не могут оглядываться. Им некогда, потому что они знают, что впереди гораздо интереснее.

– Думаешь? – Алиса озадачилась.

– Как ты думаешь, он храпел? – сорвал я её своим вопросом с ручника и кивнул на приёмник.

– Мне даже страшно представить, – убавила она звук.

* * *

Любовь прекрасна до тех пор, пока не придёт в голову встроить это чувство в мебель своего тщеславия. Подумал я, глядя на красную бегущую строку её помады:

– Мог бы хотя бы мусор выкинуть.

– Мог, да не мог, – ответил я жене.

Из уст Марины не сыпалась штукатуркой дешёвая тривиальная брань (хотя, надо признать, что губы её были похожи на мягкий красный диванчик, в поролон которого хотелось упасть и забыться). Нужен был капитальный ремонт нашему зданию, построенному некогда на взаимной любви. Будь архитектор посмелее меня, предложил бы снести его и построить новое, это было бы дешевле и выгоднее. Но я не был тем рисковым чуваком, который мог так просто оставить конструкцию, принадлежащую мне.

– Ну не выкинул. Это же повод. Что за хроническая грусть на твоём лице?

– Это только цветочки! Есть вещи, которые я не могу тебе сказать. Мне приходится их постоянно носить. Будь ты внимателен ко мне, ты бы заметил, – развешивала она на сушилке бельё.

– Что с тобой опять?

– Воскресное недомогание, – упали её мокрые розовые трусики и прилипли к полу. Спущен последний флажок романтизму, заметил я про себя.

– Это что-то новенькое.

– Нет, это старенькое, старое расписание на все воскресенья, которое ты никак не хочешь менять, – подняла она хлопчатобумажный треугольник и повесила непослушного обратно на сушилку.

– Сейчас ты скажешь, что женщина создана для праздника.

– Да! Создай праздник женщине. Тебе слабо, потому что ты больше меня не любишь. Ты вообще не способен любить никого, кроме себя, – выкладывала она аккуратно носочки.

– Бред. Что ты несёшь? – взял я ложку, быстренько накормил свои туфли ногами и повесил обувной совок обратно.

– Да, ты прав! Я всё время несу, ношу, выношу. А хочется, чтобы носили меня.

– А это что за бумажка? – попытался я отвлечь её от темы.

– Счёт за свет.

– Что так много?

– Надо экономить электричество.

– Каким образом?

– Беречь тепло! Понимаешь?

– Да, да, выключать свет, «и любить друг друга», – добавил я вторую часть про себя и открыл входную дверь.

– Вот именно, – подтвердила мои мысли супруга. – Неужели это так сложно?

* * *

Алиса подорвалась на гранате. Её красные пальцы то и дело вытаскивали рубиновые тельца из гнёзд спелого фрукта. Сладкий сок сочился из её пальцев, окрашивая руки в бордо.

– Ты страшный человек, ты знаешь, как я хотела, – протянула мне целую горсть красных семян граната Алиса.

– Как у тебя сегодня прошло? – собрал я губами урожай.

– Скучно. Прямо хоть объявление давай.

– Какое?

– Отдам в добрые руки стройные ноги, – откинулась она на спину и закрыла глаза. Губы её пылали одной фруктовой раной.

– Руки тоже ничего. Вам идёт этот гранатовый браслет.

– Вы слишком внимательны, – подняла вновь веки. – Вы появились, как всегда, вовремя. Меня это пугает, – лежала Алиса в постели, словно загипнотизированная удавом моего взгляда.

– А вы слишком догадливы. Теперь я хочу с вами не только переспать, но и переживать, – взял я её руку и начал слизывать с них сладкое гранатовое вино.

– Чего хочет женщина в пятницу, ты знаешь?

– Женщина – знаю, ты – нет, – кисло-сладкое щипало мой язык.

– А я что, по-твоему, не женщина?

– Нет, вы не женщина.

– А кто же я?

– Могу вам сказать, только обещайте не обижаться.

– Обещаю. Ну, и кто я?

– Моя будущая жена.

– Ну так вот, – побежала она пальцами по моим рёбрам, словно это были клавиши пианино. – Пятница – это такой день, когда очень хочется, чтобы симпатичный молодой человек вынес тебе мозг своим пристальным вниманием и заполнил пустоту комплиментами. Всю пятницу меня не покидала приятная толчея планов и давка мыслей, я радовалась, что скоро метро недели выпустит меня на конечной станции – выходные. Мне всё время кажется, что моё время неисчислимо, потому что оно состоит не из чисел, а из дней недели. Чёрт, масло масляное. Так вот, сегодня небо затянуло пятницей. Я чувствую, как я иссякла, мне срочно нужна калорийная любовная пища. Да, что я несу, чёрт побери, я хочу трахнуть тебя, вот, – высказалась Алиса и бросила голову вперёд, так, что её локоны обрушились потоком вниз и застыли на простыне.

– Вы замужем? – спросил я, вглядываясь в темноту её густых волос.

– Откуда вы знаете? – ответила мне копна.

– Ругаетесь профессионально.

– Это мой живот, он всё время начинает урчать, стоит тебе только прикоснуться.

– Голод адский.

– А я ищу рай. Это что, сегодня такая прелюдия?

– Нет, это уже второй акт.

– Чёрт, кажется я проспала первое отделение, – тревожно вскинула она руку к своему лбу.

– Нет, не проспали, он будет сразу же после второго. Так вы подскажите, как пройти в рай?

– А вы женаты? – взяла она мою правую руку.

– Да.

– Тогда налево, потом ещё раз налево.

– Налево, говорите, – я взял её левую руку и начал целовать.

– Вы не правы, – отдёрнула она её резко и прижала к своей груди.

– Что такое?

– Доктор, недавно заметила, у меня на мужчин аллергия.

– И в чём она выражается?

– Появляются дети.

– Ты беременна?

– Почти.

– Что значит почти?

– Хочу замуж.

– Это я помню.

– Или не хочу, – глупо улыбнулась она, заставив так же глупо улыбнуться и меня. – Натворишь, а потом с ними уже никакого творчества. А правда, говорят, что для творца его произведения словно дети?

– Так и есть.

– А как же критики?

– Бьют родное дитя больно на твоих же глазах. И ты не можешь ничего сделать, пока оно не вырастет и не обретёт собственный авторитет, разве что уничтожить собственными руками.

– Как ты думаешь, у нас будут красивые дети?

– У нас будут лучшие дети в мире.

– Что для этого будет нужно?

– Иногда варить мне кофе.

– Сварю, но сначала разведись, – резко отвернулась она от меня, скорчив из своего силуэта обиду.

– Всё будет хорошо, – я взял её волосы и начал гладить.

– Я не хочу, чтобы всё было хорошо, я хочу, чтобы нам было хорошо.

Иногда я брался укладывать её волосы сам. Это было всё равно, что расчесывать её мысли, направляя их все ко мне, думая про себя: «А что женщина, кинь ей как собаке ребро, и будет любить», а вслух приговаривая:

– Если вас сегодня ещё не поцеловали, не отчаивайтесь. К чему вам случайные поцелуи, если в них нет ни вкуса, ни страсти. Если вас ещё не взяли замуж, не отчаивайтесь, главное, чтобы брали.

Иногда это не помогало. Её некогда послушные волосы вновь становились строптивыми и гнули свою линию.

* * *

– Чёрт, суббота, а проснулась в такую рань, что даже неудобно стало, – она долго лежала с открытым глазами, будто открыла их впервые. В голове крутилось непонятное чувство: «Утро никого не способно понять, гуляла ли ты всю ночь напролет, готовилась ли к экзамену или тебя элементарно мучила бессонница, оно просто наступает, топчется на твоих веках, пытаясь их отворить, играет на нервах будильником, звонит по телефону. И наконец вспомнив, что тщетно, потому что сегодня суббота, уходит, прекрасное нежное летнее, к тем, кто от него без ума».

– Чай пить будешь? – знал я, что суббота в семье – это день компромиссов: если вы вместе, то вечером неизбежно кино, если уже разошлись, то кино достанется ребёнку, однако самый захватывающий фильм ждёт тех, кто ещё не встретился.

– А с чем?

– Со мной.

– Ты любишь субботы?

– Суббота никогда не была моим любимым днём… Ночью да, днём я обычно спала.

Я попытался обнять Алису. Она увернулась.

– Хватит на меня дуться.

– Нет, не то что бы я какая-то фригидная дура, просто я могу согреть только одного.

– У вас кто-то есть?

– Нет, с чего вы взяли.

– Я подумал, что этот кто-то вас взял, а теперь не отдаёт.

– Никто меня не брал. И вообще, не будьте ко мне так серьёзны, не надо, вдруг передумаю, вы начнёте пить мою кровь, а она окажется отравлена, затягиваться поцелуями, а окажется, что они вас курят из любопытства. Рано или поздно я всё равно слезу с иглы вашего взгляда, пусть даже искреннего, и наконец исчезну, печально для вас, для меня – легкомысленно.

– Сегодня же суббота, давай устроим перемирие.

– Чёрт, а я уже постель убрала.

* * *

Янь: В среду иду на встречу с одним писателем, моим другом, пойдёшь со мной?

Инь: Пойду, а что там будет?

Янь: Он представит свой новый роман. Ну, и познакомлю лично. Может, напишешь потом по этому поводу какую-нибудь статью.

Инь: Хорошо договорились.

Янь: Но есть одно «но». Встреча пройдёт в книжном, там нльзя целоваться.

Инь: Он настолько прекрасен, этот твой писатель?

Хорошо, посажу свою любовь на поводок, надену намордник, чтобы она на тебя не бросалась.

* * *

Его Издательство сидело в книжном магазине в ожидании встречи. Жизнь здесь замедлялась, люди переключались на пониженную скорость, казалось, что сюда заходили люди, которые никуда не торопились или вовсе отбились от современного ритма жизни. Максим заказал себе чай. Даже чай остывал здесь медленней. Люди тоже собирались медленно, по страничке, в одно вечернее повествование. Мужчин гораздо меньше, чем женщин, видимо, из тех, что хотели стать писателями тоже либо ведомые своей слабой половинкой, которая всё время искала приюта своим переживаниям, то есть утешения. Содержание, вот что привлекает внимание женщин, как сделать свою жизнь более наполненной и чем её наполнить. Мужчины всёгда шли за формой. Я допил чай и налил в чашку вина, которое у меня было с собой. Мне нужен был аперитив, чтобы адаптироваться. Закусил страницей наугад. На плохие книги у меня была стойкая аллергия, обычно я мог понять это по нескольким абзацам. Чего только не приходилось читать в процессе своей работы! В этот момент я вспоминал Брэдбери, герои которого желали сжечь всё книги. Я перелистнул страницу: эта духовная пища не грозила ожирением, но холестерина здесь хватало, а особенно углеводов.

Скоро пришла Алиса. Мы поцеловались, и она села рядом, достала блокнот и ручку. Пока я наливал ей чай, она что-то увлечённо рисовала в своём блокноте.

– Что ты там карябаешь? – пододвинул я ей чашку.

– Пушки.

– Какие такие пушки?

– Вот, – показала она мне свои художества.

– Пушки в форме мужских гениталий. Дизайнерский подход к войне?

– Нет, просто хочу тебя.

– А зачем мы тогда сюда пришли? – спросил я её, всё тише делая громкость, потому что людей вокруг стало много, по крайней мере все сидячие места уже были заняты.

– Слушать твоего друга.

– Это неравноценный обмен, – заметил я, как гений занял место напротив. Не то что бы я считал гениальной его писанину, я никогда не был критиком, что судить об этом, его гений заключался в том, как он за несколько месяцев сумел занять место в партере, среди маститых уважаемых писак современной литературы.

– Добрый вечер, – начал ведущий вечера. Я посмотрел на Томаса, который уже сидел за столиком на сцене в компании своей новой книги. Он улыбался и разглядывал толпу до тех пор, пока наши глаза не встретились и не начали трепаться о роли женщины в этой грёбаной жизни. Его глаза были рады, что я пришёл не один. Я снова посмотрел на Алису, она стала серьёзной, закрыв блокнот и откатив пушки глубоко в тыл.

* * *

«– Девушка, как вас зовут?

– Вы так позвать не сможете.

– Какие красивые руки.

– Я знаю.

– Глаза какие роскошные.

– Спасибо, я помню.

– А голос…

– Что голос, вы всё равно не слышите… Сейчас вы опуститесь ниже, коснётесь груди словами и вспомните Айвазовского.

– Откуда вы знаете?

– Я только что с мужем вернулась с Карибского моря».

После этих слов Томас улыбнулся хитро, опустил глаза и стал из-под век ждать реакции публики. Его тщеславие хотело принять ванну признаний немедленно. Публика тоже тихо улыбалась, открыв краны своих чакр и наполняя ту самую ванну восхищением. Кто-то не выдержал и захлопал, ванна вмиг наполнилась пеной аплодисментов. Томас нырнул в неё с головой, оставив лёгкое: «Спасибо». Он действительно умел сочинять стихи на ходу, неординарные, но близкие каждому.

– А где вы встретили свою любовь? – спросила девушка скромно, набравшись мужества задать вопрос. Она поднесла эскимо микрофона к самым губам, отчего голос её стал шоколадным и проникновенным.

– Я часто встречал её в кафе по утрам. Однажды мне всё это надоело. Теперь встречаю по утрам её дома, – незамысловато соврал Томас.

– Вы с ней часто ссоритесь? – почувствовала вкус интервью та же девушка, голосу которой трудно было отказать.

Томас немного замешкался, ища за улыбкой ответ: – Неважно, что было вчера, скажи своей женщине пару ласковых слов, если огрызнётся, то значит, она дура, если поцелует тебя, ты счастливчик, если не скажешь, значит ты дурак.

– Можно ещё? Ещё стихов.

– Хорошо, – посмотрел в потолок Томас, будто взывал с этой же просьбой к музе. – Давайте тему.

Я посмотрел на свою: Алиса сидела не шелохнувшись, уже с книгой Томаса в руках. Казалось, она не слушала и не читала. Просто находилась рядом со мной.

Из зала кто-то крикнул: «Публика». Томас взял микрофон.

– Смеркалось. Вечер выдался творческий, – голос Томаса был мягкий и глубокий, он умел надавить на слова так, чтобы они приняли ту самую обтекаемую форму, эргономичную слуху. – Люди стремились к культуре, кто на концерт, кто на выставку, на встречу к художнику или писателю. Им не терпелось понять, чем балует или балуется этот застенчивый гений. Что он пьёт, если пьёт, что он курит, наверняка ведь он курит. Что его заставляет слагать элементы настолько талантливо, мешать вещества впечатлений, на каком подоконнике вырастить можно не кактусы, а растения. Вопросы сложены в стопки. Закат, камерный зал и занавес: он смотрит на публику – люди как люди, они на него – чел как чел, ничего в нём особенного. Чем же он их купил? Хотя «купил» звучит оскорбительно, чем же? Он научился выписывать мастерски прекрасные их пороки и чудовищные достоинства.

«Действительно чудовищные», – вновь я посмотрел на Алису, глаза которой от книги перешли к автору. Она сканировала его своими бриллиантами, те сверкали словно фотовспышка. «Неужели запала?» – ущипнул меня испуг. «Нет, тебе показалось», – положила она свою тёплую руку на мою ладонь:

– Я выйду ненадолго, – встала она и стала медленно продираться сквозь заросли коленок. «Задницы встают и уходят, отнимая моё внимание, тоже своего рода закат, взгляд его провожает до самого горизонта. О, как прекрасно сегодня падение солнца! Откуда приходят женщины. И куда они снова? Спешка, кто их торопит всё время, какая собака кусает неразделённую прелесть. Две вещи, на которые я могу смотреть вечно: огонь и броуновское движение бёдер, тот же самый огонь, они равноценны, их появление – игра на мужских достоинствах. Сильные вынуждены фантазировать, но в этом случае мечта не развивается, недоразвитые провожают закат, даже когда они просто проходят, прекрасные женские ноги по линии заурядной жизни, линии труженика, семьянина, безбожника, проповедника, преступника или блюстителя. Что-то внутри происходит, химическая реакция, сводит мозги к одной похотливой мысли. Откуда приходят женщины, которых ещё не любил».

Но я уже любил и тем самым выгодно отличался от других мужчин, которые тоже заметили как выходила Алиса. Она вышла, а я снова вошёл в зал, в котором находилось моё тело:

– Время и пространство – вот что меня беспокоило больше всего. Если время исчислялось людьми, которыми я себя окружал в данную минуту, это была минутная стрелка моих часов, то часовая, это люди окружавшие меня в общем. Пространство выражалось предметами, которыми я себя обставил и продолжал обставлять, абсолютно не понимая, кто на них будет лежать, сидеть или просто смотреть, и будет ли это удобно другому, – философствовал Томас, постоянно заворачивая в свои слова по нескольку смыслов, таким образом, придавая первым стереозвучание. Всё верно: два уха, два канала, два смысла.

– К примеру, сейчас я смотрю на стул, на котором только что сидел человек, на который я по сути его посадил. Почему он ушёл? Ему стало неудобно, неинтересно, что бы ни было: он потерял время, я пространство, – объяснялся автор, как мне показалось, одухотворённый опустевшим рядом со мною стулом. Я тоже посмотрел на него, там, в открытом блокноте было нацарапано ручкой: «Жди. Я скоро вернусь».

– Вы могли бы дать характеристику настоящего поэта? – встала юная девушка с микрофоном, поправив прямоугольники своих очков.

– Настоящий поэт тот, которому оторвали руки, чтобы не улетел, выбили зубы, чтобы не целовал, вырвали язык, чтобы говорил на своём, оглушили, чтобы никто не мешал, ослепили, чтобы освещал, вырвали сердце, чтобы сварить суп, лишили чувств, чтобы сочинял, напоили, чтобы блевал, полюбили, чтобы страдал, разлюбили, чтобы умирал, убили, чтобы жил.

* * *

Янь: Вижу, ты без настроения. Тебе музыка не понравилась?

Инь: Да не в музыке дело, я на перепутье. У меня всегда в жизни были цели, а теперь нет, ничего нет, ни ориентиров, ничего. Только страх, что я живу не так, как должна.

Янь: А куда ведут дороги?

Инь: Никуда.

Янь: Это пройдёт, наслаждайся летом.

Инь: Когда это пройдёт? Это слишком долго не проходит и, видимо, не пройдёт, пока что-нибудь не поменяется.

Янь: Глупая моя, иди спать! Не морочь себе голову депрессивной лексикой.

Инь: Вот ты всегда успокаиваешь только словами. Только слова – это всё, что ты делаешь, и именно поэтому я вечно убиваюсь. Действия нужны. У меня сейчас такой период, когда меня активно вдруг начали замечать мужчины, и я начинаю осознавать, что я действительно вроде очень даже ничего. И тогда становится непонятно, ПОЧЕМУ ты так со мной поступал? Почему я, по-твоему, не достойна нормальных отношений с самого начала, почему в семье такое потребительское отношение к женщинам?

Лицо Марины уже не было так напряжено, как в начале книги, её отпустило, содержание стало приятным для восприятия. Она чувствовала, как женщина, что вела переписку, начала нервничать. Марина не скрывала своего злорадства, хотя и не считала себя человеком, способным радоваться чужому счастью. Но одно дело радоваться чужому, совсем другое радоваться чужому, которое совсем недавно ещё было твоим.

На фоне этих диалогов она начала чувствовать, как жизнь сваливается из счастливой и романической в повседневную скандальную, а позже и вовсе в бытовую. Последняя меньше всего интересует мужчин. Именно она делает их скучными и безрукими. «Какая разница, чем тебя накроет, снегом отношений или пылью быта», – только сейчас поняла она, что пытался донести до неё бывший муж.

Янь: Ну, с этого и надо было начинать, чего ты вокруг да около. Скажи, что мужик возник.

Инь: Ты тупой идиот, ты за себя ответить не можешь. Сразу на других переправляешь, это твоя вечная тактика, типа «я ни при чём», другой возник, так легче, сбросил ответственность и привет.

Марина, не отдавая себе отчёта, качнула пару раз головой в знак согласия.

Инь: Я с тобой одинока, ты всегда отодвигаешься в момент, когда меня надо защищать, так не должно быть, все и вели себя со мной так, потому что знали, что ты защищать не будешь, это и обидно, потому что многие…

Снова Марина потянулась к кружке холодного чая, чтобы запить своё имя, а потом развернула конфету, чтобы заесть шоколадом – чужое.

…Марина, например, уже проходили через это.

Откусила Марина своё и почувствовала вкус горького шоколада.

Янь: За тебя я в ответе, я это знаю и помню.

Инь: И как с гуся вода, ты в ответе, но от моих родителей ты меня не защитил, от жены своей – нет.

После этих слов Марину передёрнуло, она посмотрела сначала на Тому, что задремала на своей полке, словно книга, которую не читали, но очень любили и ценили. Скорее даже не книга, а альбом с фотографиями. Возьмут, посмотрят сами, покажут друг другу, передадут из рук в руки и обратно. Потом взгляд её переместился в окно, за которым ему хотелось отдышаться берёзками, облаками, коровками и заливными лугами. Она смотрела на её нос и тот, как ей показалось был вовсе не носом, а глазом, её третьим глазом, который всё видел. Он вдыхал всех и всё, что происходило вокруг и переводил в цифровой изображение.

* * *

– По традиции – небольшой блиц от нашего книжного магазина, – вздохнул ведущий тому, что встреча наконец-то подходила к концу. Было заметно, что к ней он подготовился плохо, если не сказать хреново. Его вопросы не то что бы не раскрыли секретов творчества автора, они всё ещё бродили по задворкам.

– Ваш любимый фильм?

– Море, я люблю смотреть море, – пытался развить тему Томас, но ведущий не дал автору такого шанса, он уже торопился закончить вечер. «Если я выйду через 15 минут, за сколько доеду до Купчино, и как лучше поехать, чтобы не попасть в пробку, наверное, лучше по Витебскому».

– Ваша любимая еда?

– Губы.

– Любимое времяпрепровождение?

– Валяние в постели.

– Ваша любимая машина?

– Времени.

– Любимая музыка?

– Классическая.

– Хобби?

– Она.

Мне показалось, что в этот момент Томас посмотрел на Алису, которая снова рисовала что-то.

– Проблемы? – пошла на понижение интонация ведущего, мысленно он уже шёл к машине.

– Я.

– Цель?

– Мы, – подвёл эпически концовочку Томас, подразумевая под этим «мы» то ли себя с кем-то, то ли весь зал в целом.

В заключение вечера Томас предложил публике один из рассказов своего сборника, который я уже читал. Я не слушал его, включился только в самом конце, когда словно пароль прозвучала фраза: «соломенная шляпка».

Он резко поднялся с кресла и хищником набросился на неё, зацепив при этом ведро, вода полилась прозрачной кровью по полу. Весовые категории были неравные, какое-то время она боролась маленькими кулачками, но скоро сдалась. Придавив, он стянул белые кружева с её ног и вторгся в её личное пространство, растоптав все цветы. Багровый обрубок ходил туда-сюда внутри её тела, но она этого уже не чувствовала, руки в рыжих перчатках бессильно закрывали лицо, ноги были раскиданы и сдавлены мерзким чужим телом. Через сто двадцать секунд он кончил и обмяк прямо на ней, потом сполз, вышел в другую комнату, в руке было несколько купюр. Сунул ей в карман фартука и сказал:

– Вот, денег заработала. Выпить хочешь?

Она плохо соображала, очки тумана на глазах, кусок жареной обиды в горле. Молча натянула сползшие на колени трусы, всё время вытирая слёзы, пыталась нервно придать форму смятой соломенной шляпке. Наконец, оставила её в покое, надела туфли и ушла. Потом было заявление в полицию. Обьяснение с родителями, но разговаривать она пока не могла, ей было легче молчать, лучшая защита от внешнего мира – молчание. Родители были настроены воинственно и всячески утешали, даже вызвали психолога с полным чемоданом тупых вопросов. Легче не становилось. Она повзрослела вмиг, старая девочка, сломанное дерево, что теперь на нём вырастет?

Через несколько дней тюлень приехал к ним домой. Она молчала, пока родители что-то жарко выясняли на кухне, но уехал он довольный. А вечером мама уже рассуждала о том как расставить новую мебель, куда поставить диван, плазменный телевизор… Для неё это были всего лишь предметы, но мама и папа, предметы её любви, неужели и они, теряя душу, становились ими?

Девочка молча соглашалась, её красивые глаза покрылись пеленой грусти, искренность ушла, она не терпела сделок.

* * *

Странная тишина обрушилась на кухню, когда мы пили с женой утром чай. Я пытался разогнать её дежурными словами: «Как спалось?», «Какие планы?» В ответ прозвучало:

– Подстилка, прокладка, – Марина осушила чашку последним глотком, встала и понесла её к раковине.

– Так подстилка или прокладка? – понял я, о чём речь.

– Твоя новая баба. Молодая, конечно, но она же резиновая.

– Когда разговор заходит о чувствах, мне становится скучно, – злился я тоже.

– Да какие чувства, это же тебе понадобился свежачок. Только не надо меня лечить, что ты вдруг понял, что это твой человек.

– Я не понимаю, о чём мы говорим, ты сама же твердила, что я бесчувственный. Я просто решил это проверить.

– Ты – молекула.

Я замолчал, видимо это у меня получалось лучше, чем говорить о чувствах. Она продолжала:

– Враньё – вот что было самым обидным. Я же помню, стоило тебе только сказать, как тебе хорошо со мной, сразу же звонила эта гладкая шлюха.

– Все звонящие мне девушки по твоим словам шлюхи?

– Остальных я не знаю, – надела она рыжие перчатки, включила воду и начала мыть посуду.

– Ты говорила так красноречиво, что я в конце концов согласился.

– Дура, какая же я дура! Когда ты в очередной раз соврал, что любишь меня, это снова подействовало.

– Ты сама сказала, что нужны доказательства, они у меня были.

– Животное, – неожиданно бросила она мне. Я представил как она развернулась и тарелка полетела в меня, я увернулся. Потом ещё одна. Я ловко уворачивался, и после каждой разбитой тарелки успевал только сказать жене:

– У, как всё запущено.

– Посуда кончилась или осталась только чистая? – начал я собирать осколки, когда она истратила все снаряды. – Я не обиделся. Выговорись, я буду тихо рычать.

Если бы всё было так, мне было бы легче, да и ей тоже. Но она покорно продолжала мыть что-то. Все её эмоции убегали вместе с водой в дырочки раковины. Шум воды, словно часы, напоминал о текучести времени. Время тоже струилось в те самые дырочки. «Сколько мужского времени потрачено было, на те самые прелестные дырочки».

Дым между нами не рассеялся, то, что казалось сложным, стало простым, то, что было простым, вдруг приняло облик сложного. Я представлял, что кипит в её душе. «Ты знаешь, самое противное, что забыв об очевидном, ты стал примитивным в один момент. Размениваясь своей женщиной, ты гремишь мелочью личных похотливых желаний». Я мог ответить: «Когда ты сказала, что любишь меня, я был голоден, когда я тебе сказал то же самое, я соврал, просто был голоден. Я добился своего, когда дело постель, всё заканчивается молниеносным оргазмом. И твоё чуть липкое от страсти тело клеилось к моему так плотно, что казалось, их будет не расцепить никогда. Мы и так продержались слишком долго».

– Я знаю, тебе нужны новые женщины. Нежатинки-свежатинки не хватает, – выключила она воду и содрала с рук перчатки. Одна из них лопнула и показала голый средний палец.

– Да дело не в количестве женщин и ни в качестве нежности. Каждый ищет душу свою, – собирал я невидимые осколки посуды по углам кухни.

– Да, да, а находит лишь тело, в твоём случае. Ты хоть понимаешь, что обрекаешь меня на одиночество? – швырнула рыжую резину жена в мою сторону. Та шмякнулась прямо на недопитую чашку и опрокинула её, тёплый чай побежал со стола, сам не зная куда, ему было некомфортно здесь. Мне тоже. Я смотрел на лицо жены, которое не предвещало ничего хорошего: дожди, ливни и даже грозы с молниями. Веки налились вековой обидой, глаза были прекрасны, не смотря на то что были влажными, а кожа вокруг них покраснела от того, что она терла их махровым полотенцем. Глаза её, говорили только об одном: «Не отпускай меня, если тебе есть, что сказать, держи меня, если тебе есть, что ради меня сделать». Сказать было нечего, держать её я тоже не мог, потому что руки были заняты другой.

– Почему обрекаю?

– Потому что на такую большую, какую я испытывала к тебе, я уже никогда не буду способна, а на маленькую мне не захочется размениваться…

* * *

– Как моя книга, двигается? – пригубила она принесённый Катей чай. Автора звали Анастасией.

– Ну как тебе сказать, движение есть, не столь бойкое, как хотелось бы, конечно. Всё-таки литературы такого характера нынче много, сама же знаешь, сколько книг по психологии сейчас выпускается: как бороться со стрессом, как побороть стресс, как его положить на лопатки, в какую позу, даже как получить от него удовольствие. Вот, кстати, почему нет книги, секс в борьбе со стрессом, секс – лучшее лекарство от стресса.

– Ну, ведь и дома у каждого человека полно книг на эту тему.

– Да, особенно если он состоит в какой-нибудь секте эзотериков, хочет начать новую жизнь, хочет начать правильно питаться, хочет захотеть кого-то как раньше.

– Значит, у вас тоже есть?

– Есть, недавно освобождал одну кладовку, так там этого добра на многие километры здоровья.

– Вот видите.

– Настя вам чай или кофе? – сломал я на приторный, голос, что даже ощутил, как мои брови согнулись вопросами.

– Я сегодня на соках, на натуральных, – добавила Анастасия витаминов в свою реплику.

– Завидую вашей силе воли, – не понимал я, что толкает здоровых людей на такие испытания. Когда я заходил в супермаркет, я видел, что по сути еда была единственной радостью жизни сейчас для многих.

– Зайдите потом в бухгалтерию, там вам насчитали уже кое-какой гонорар.

– Хорошо. У меня новая книга.

– Да? Как называется?

– «В созвездии рака».

– Гороскопы? Чувствую, как только вы вошли, запахло звёздами, – мне показалось, что в этот момент я не льстил.

– Нет, эта книга о том, как преодолеть смертельный недуг, как перебороть себя и свой образ жизни, как справиться с болезнью.

– Ясно, – дошло до меня содержание. – Мне даже думать на эту тему не хочется, не то что читать. Анастасия, а повеселее у вас ничего нет?

– Разве это не весело – победить болезнь?

– Вот вы сами даже это слово ни разу не произнесли, я тоже его боюсь, а представляете: эта книга постоянно будет теперь попадаться мне в списках других книг, в заказах, в отчётах. И мне придётся всё время на эту тему размышлять. Может быть, лучше что-нибудь о сексе напишите? Вы же занимаетесь… этой темой? – успел я переключить стрелку, чтобы паровоз моей мысли не протаранил её честолюбие.

– Я? Да, у меня есть муж, – улыбнулась она, спрятав смущение в загар лица. – Но эта книга не инструкция к выживанию, она более живая, чем вам показалось.

«Никакая ПВО не собьёт с цели таких людей», – подумал я про себя, когда она продолжила:

– Книга о тех людях, которые сумели побороть это состояние самостоятельно. Именно состояние, а не болезнь.

Я слушал эту не то девушку, не то женщину, потому что по её счастливому умиротворённому моложавому лицу трудно было определить, сколько ей лет. Только вглядевшись внимательно, в глаза, когда те улыбались или удивлялись, можно было заметить морщинки по их берегам, еле заметные кавычки-напоминания об опыте прожитых лет.

– Люди попадают в это созвездие, в эту чёрную дыру, они растеряны, они напуганы, они не знают, как выбраться. Эта книга может им показать, что бояться нечего. Их образ жизни, точнее безобразие её. Что вовсе не болезнь, а нездоровое пространство, в которое они попали, стеснённые обстоятельствами, кредитами и прочим, – вдохновлённо внушала она. Её высокий голос метался в стенах кабинета. Я пытался абстрагироваться за окном, где дискутировали воробьи, будто их, опалённых весной пернатых, переживших тяжёлую зиму, это тоже касалось.

– Хорошо, хорошо, Настя, я подумаю. Вы мне скиньте на электронку, я почитаю, – пригубил я остывший чай. «Можно я подумаю», означало, что я пока не готов выпускать эту книгу. – Но вы тоже подумайте над той темой, что я предложил.

* * *

Янь: Сколько можно тебя ждать?

Инь: Вечно. Так что считай, что тебе повезло.

Янь: Она пришла, и это уже большая удача.

Инь: Какой-то ты сегодня неотзывчивый. Знал бы ты, какая я голодная! Я бы с удовольствием набросилась на тебя и съела.

Янь: В чем же дело?

Инь: Ты сегодня какой-то несъедобный.

Янь: Ну ещё бы, прождать тебя лишних 30 минут.

Инь: Я же писала, что опоздаю.

Янь: Что это?

Инь: Я завела черепашек. Я тебе отправляла фото. Правда, милые?

Янь: Тебе что, тараканов в голове не хватает?

Инь: Не трогай моих тараканов, а то натравлю.

Янь: Хорошо, поговорим о чём-нибудь высоком. О книгах.

Инь: Ты хотел сказать, о бумажном? А что ты сейчас читаешь?

Янь: Только то, что издаю.

Инь: И всё?

Янь: Ваши глаза – чудесная книга.

Инь: Вам понравился сюжет или оформление?

Янь: То, что она не из библиотеки.

Инь: Я никогда не знакомлюсь в метро.

Янь: А в Интернете?

Инь: Не вижу разницы.

Янь: В смысле?

Инь: Если не понравится, придётся выходить раньше времени.

Янь: Так ты можешь его потерять.

Инь: Ты не сахар.

Янь: Я даже не подарок.

Инь: Кто же ты?

Янь: Я твой муж.

Инь: Ты уверен?

Янь: Да, у меня даже есть кольцо.

Инь: Ещё есть аргументы?

Янь: Если встретил свою женщину, непремённо женись, даже не думай.

Инь: Как же обрести уверенность, что она твоя?

Янь: Для этого и надо жениться.

Инь: И тебе не страшно? Второй раз на те же грабли? Может, не стоит повторяться?

Янь: Не стоит повторяться, только в одном случае: если речь идёт об ошибках.

Инь: Значит, ты уже должен понимать, что такое счастье семейной жизни?

Янь: Входишь в подъезд, в квартиру, в тапочки, на кухню, в тепло, в жену. Если при этом ты не ищешь выхода, значит ты счастлив.

Инь: А ты, значит, искал.

Янь: Я его нашёл.

Инь: Я не хочу быть выходом.

Янь: Ты будешь моим вдохом.

Инь: Скажи ещё выдохом. Хорошо, ответь мне на один коварный вопрос. Что такое настоящий мужчина?

Янь: Это когда женщине можно больше ничего не делать. Просто любить.

Инь: Ты думаешь, это просто?

Янь: Я устал думать. Кофе выпьем?

Инь: Кофе? Это всё, что ты можешь сделать для будущей жены? Ты знаешь синоним к слову «суббота»?

Янь: Супермаркет.

Инь: Восемь букв.

Янь: Хорошо, пойдём в ресторан.

Марина остановила бег своих глаз по строчкам и пересчитала буквы, действительно восемь, действительно с мужем они чаще посещали супермаркеты, чем рестораны. Она снова на минуту оказалась во вчерашнем вагоне-ресторане. «Почему едва знакомым мужчинам пригласить женщину раз плюнуть, а своим такая слюна и в голову не приходит?»

Инь: В ресторане я всё время чувствую себя не в своей тарелке.

Янь: Нечего заглядывать в чужие.

Инь: Точно муж.

Янь: Ты такая добрая.

Инь: Ты ещё не знаешь, какая я злюка, я постоянно злюсь на себя. Правда, уже потихоньку переключаюсь на тебя. Вот, например, вчерашний вечер обещал быть чудесным… Жаль, что не все сдерживают обещания.

Янь: Не все так способны.

Инь: Стужа ты, ты самая настоящая октябрьская стужа. За день ни разу мне не позвонил.

Янь: Зато я всё время думал о тебя. Я так понял, ресторан отменяется? Что там ещё есть из восьми букв?

Инь: Думай.

Янь: Просто скажи, что ты хочешь?

Инь: Мне нравится окунуть пальцы в фарш.

Янь: Плотские радости. Может, тебе надо было на хирурга идти?

Инь: Не, внутренний мир других меня не интересует. Я говорю об осязаемом, о тактильном.

Янь: Я заметил, что у тебя есть чувство такта.

Инь: Откуда?

Янь: По смс-ке в шесть утра.

Инь: Это не такт, это тактика. А у тебя это чувство напрочь отсутствует.

Янь: Я так много времени думал о тебе, что когда собрался позвонить, с ужасом обнаружил на часах «уже поздно».

Инь: Влюблённым можно звонить в любое время. И ещё – никогда не оправдывайся, это вызывает недоверие.

Янь: Издержки семейной жизни.

Инь: Хочешь победить в споре с женщиной? Молчи.

Янь: Молчать не мой метод.

Инь: Немой.

Янь: Не мой, оставь меня таким, какой я есть.

Инь: Квартира!

Янь: Пельмени.

Марина посмотрела на кроссворд, над которым сейчас билась Тома. Она не могла понять, что люди в этом находили, загонять буквы в клеточки, загружать мозги ненужными знаниями. Тома пару раз пыталась завлечь её в этот клеточный мир, но скоро поняла, что это бесполезно, безнравственно, а главное безответно, отстала. «Пусть сама думает, когда думает, она по крайней мере молчит». Марине было немного жаль того, что книга закончилась. Закончилась на позитивной ноте. Роман открыл для неё кое-что из личной жизни, точнее сказать, то, что она пропустила в ней, в силу своих идиотских принципов, капризов, привычек, навязанных не то родителями, не то обществом, не то бывшим мужем. Не прочти она эту книгу, так и грела бы ноги в этих шерстяных носках.

Поезд накренился на повороте и в окно было видно начало состава. Уже потянулись родные излучины реки, с холмами, покорёнными ещё в далёком детстве. Стальная полоска состава, почти привезла её к дому, она скользила по зелёной купюре родной равнины, словно ещё одна защита, которая могла уберечь от любых подделок растревоженных чувств.

* * *

Отец прошёл полное обследование в пансионате, и результаты были ужасны. Не зная, за что схватиться после таких новостей, я начал судорожно искать информацию по этому вопросу в Интернете. Бестолково открывал страницы, читал, но слова не входили в меня, они проходили сквозь. Чтобы как-то отвлечься, взять себя в руки, я открыл свой ящик с электронкой и наткнулся на книгу, которую отверг ещё год назад, от Анастасии «В созвездии рака». Ответил ей сам не знаю, зачем: «Я выпущу твою книгу, Настя, только помоги нам ради всего святого».

* * *

– Четвёртая степень, и уже двинулся из лёгких в рёбра.

– А я-то думаю, что он всё время держался за бок, в последний свой приезд. Все мужики одинаковы, тянете до последнего.

– Да, да, мужики не любят больниц. Короче, дело дрянь.

– А вырезать нельзя?

– Во втором лёгком тоже обнаружена опухоль.

– Как легко потерять лёгкость.

– Мне не до иронии сейчас, Алиса.

– Я и не думала.

– Завтра полечу за ним. Хочу здесь его обследовать повторно. Вдруг ещё не всё потеряно.

– Да, да, конечно, Максим. Когда вернёшься?

– Завтра же.

* * *

– За что такие мучения, вот бы сразу, одним махом, раз – и всё закончилось, – сделал он глоток чая.

– Куда ты торопишься? Успеешь ещё.

– Сам мучаюсь, тебя мучаю, – сделал отец ещё глоток и посмотрел на меня искренней улыбкой, хитринка которых зажглась угольками губ.

– Помнишь, когда ты переехал на море, ты говорил, что должен прожить в этом красивом месте, как минимум, сто лет.

– Маловато будет, – засмеялся он, потом смех перешёл в кашель.

* * *

– Как твоя голова?

– Ещё гудит, – лежали мы рядом с Алисой, прижатые темнотой к кровати. Ночь не была сейчас тем самым местом, где я мог спрятаться от навязчивых мыслей, как бы я ни пытался к ней прижаться своим встревоженным телом. На потолке белела люстра, я пытался сосредоточиться на ней. Но та была холодна и надменна.

– Таблетку съел?

– Целых две.

– Не отпускает?

– Надо выпить чаю, – обнял я Алису, даже не Алису, а женщину. Я не видел её лица, только втёрся в доверие её телу. Это было гораздо важнее сейчас.

– Ага, зелёного. Молочный оолонг.

– Или улун, главное, молочный, – нашли мои губы её грудь и начали целовать. Стало немного спокойней. Клин клином. Рефлексы рефлексами. Только так можно было заглушить собственные страхи. Бояться за других оказалось ещё хуже чем за себя. Кто-то сосет валидол, кто-то палец, мне повезло, рядом была грудь женская.

– Чья страна-изготовитель?

– Ты.

– Я хотела сказать, страна-производитель.

– Я хотел сказать, что тебе заваривать?

– Я не умею. Переварю, ты будешь ворчать.

– Я уже ворчу, не перевариваю головную боль.

– Давай я тебе сделаю устное внушение: голова, не боли! – шепнула она мне в ухо. – Слушай, у тебя там как в пещере. Может, там кто-то живёт и болит, – Алиса пыталась отвлечь меня от переживаний.

– Разве что идеальный слух.

– Твоя проблема в том, что он слишком много слышит.

– Помогает.

– Вот видишь. О чём ты думаешь? – гладила мою голову Алиса.

– О чём ещё могу думать?

– Обо мне?

– О нём, об отце.

* * *

– Да, что с тобой! Мне не даёшь спать, сам не спишь.

– Я не знаю, – вскочил я с постели, дёрнув за ручку, посмотрел на луну и открыл улицу, которая томилась за моим окном. Она, свежая и прохладная, обняла меня и начала мною дышать. Потом долго ещё смотрел в дыру в стене, выходить не хотелось. Я уже размяк, я закрыл снова окно, потом снова открыл, я закрывал его не раз, как рот, как книгу, там люди, буквы, там слова, машины, это как-то успокаивало. Хотя их равнодушие и было причиной страданий человеческого разума. Всем было до лампочки, что со мною происходит, что я чувствую. У них хватало своих проблем. Со временем я понял, что именно его равнодушие, всего остального мира, заставляет подняться, расправить плечи, перестать клянчить жалость, взять под контроль ситуацию, поставить на место ум, на свою полку, чтобы тот работал по назначению четко как часы, тем более, что время было ограниченно. Моё открытое окно обозначало: мне здесь тесно, меня здесь слишком, как будто бы я сам себя отсюда выгоняю, и часть какую-то необходимо выставить наружу. Страх, мысли, взгляд. Когда я отдышался немного и свежий порыв выветрил панику, я нашёл на подоконнике сигареты и скоро, моя рука с сигаретой уже откладывала в небо кучки дыма, выдыхая с дымом крик души и лёгких углекислый воздух. Удушье ушло, и лёгкие стали лёгкими. Вот чего сейчас не хватало моему отцу: лёгкости, которую он где-то потерял.

* * *

– Погода меняется, – сидели мы в машине, в пробке, пожалуй, и в заднице тоже.

– И что? – тронулся я вслед за процессией, когда светофор показал всем зелёный кружок.

– Мне тоже хочется перемен, – смотрела Алиса в зеркальце. – Вы не думайте. Я согласилась с вами встретиться только ради десерта, – пыталась растормошить она меня.

– Как я могу теперь не думать?

– Снова ты свою старую песню. Надоело.

– Зима, не успеешь проснуться, уже темно. Медведи умнее нас, они просыпаются сразу весной.

Алиса сделала музыку громче, но я не слышал. Я не слышал любимого джаза. «Его кашель действительно был похож на зиму, студеный, скрипучий, глубокий. Иногда он ничего не мог говорить, только кашлял. Словно свой, понятный только ему язык, на котором он разговаривал сам с собой. Тапочки отца прошелестели по полу: чоп-чоп-чоп-чоп».

– О чём ты думаешь?

– О чём я ещё могу думать?

– Надеюсь, о медведях?

– Да, об одном. Что делать? Что делать? Что делать? Что делать? Что делать? Что делать?

– Выключай Чернышевского.

– Я не могу больше иронизировать.

– Я не иронизирую. Не сходи с ума. Я тебя очень прошу. Люди приходят и уходят, как ты не можешь понять. Все через это проходят. Смена поколений, понимаешь?

– Понимаю, но легче пока не стало, – переключился я на третью и расслышал голос Лайнела Риччи.

* * *

Инь: Чем вы занимаетесь в жизни?

Янь: Абсурдом.

Инь: Это как?

Янь: Я пытаюсь наладить отношения.

Инь: Смешно.

Янь: По-моему, ты замёрзла? Чем тебя укрыть?

Инь: Летом

Янь: Ты где была?

Инь: Гуляла.

Янь: Одна?

Инь: Нет.

Янь: А с кем?

Инь: Вышла на улицу, смотрю, дождь идёт. Так и гуляли вдвоём. Ты знаешь…

Янь: Нет.

Инь: Я давно хотела тебе сказать… А теперь уже не хочу.

Янь: Да говори уже, не томи душу.

Инь: Не отпускай меня.

Янь: Это ты к чему? Ты что, опять включила программу «Давай разведёмся»?

Инь: Что-то жизнь перестала радовать. Тоска какая-то.

Янь: Это синоптическое.

Инь: Ага, планы одни, прогнозы другие, в душе осадки, а у зонта спица сломалась. Не то что раньше, когда мне было наплевать на погоду, лишь бы ты был поблизости, – здесь она замолчала, словно забыла текст, однако найдя его продолжила: – Ты всё-таки сильный и спокойный, как слон. Люби ты меня, я бы такое устроила.

Янь: Какое?

* * *

Всю ночь я слышал его бездонный холодный кашель в бездну боли, на краю которой он висел, цепляясь пальцами своей любви за единственную и ненаглядную жизнь. Отец не спал. Мои уши следили, как он встает с кровати и начинает бродить по комнате, потом выходит из неё на кухню, включает там свет и садится. Я пытался абстрагироваться, чтобы уснуть, но получалось плохо. Я слышал, что как отец пил чай, то и дело задевая стенки бокала ложкой. Чай его успокаивал и меня тоже.

– Можно пить тише? – проснулась Алиса, она скинула одеяло, села на кровать: – Я так больше не могу. Чувствую себя в лазарете для душевнобольных.

– Дура, ты ещё скажи, можно умирать потише, – скинул я одеяло, нашёл в темноте майку, которая уткнулась мордой в клавиши пианино, накинул её и вышел из комнаты к свету.

Отношения с Алисой натянулись. Отец словно канатаходец бродил ночами по этому канату, между жизнью и смертью. И каждый раз, когда он кашлял, казалось, вот-вот он сорвётся в бездну. Я старался вытащить из себя, из своей памяти всё хорошее, что было между мной и второй женой. Я пытался этим жить.

* * *

Алиса позвонила, когда я вёл машину и был уже в тридцати минутах от дома.

– Привет, ты где?

– Я на севере, – смотрел я в лобовое стекло машины. Вот оно, окно, в которое смотришь три-четыре часа в сутки, а пейзаж один и тот же, те же машины, те же улицы, даже пешеходы одни и те же.

– Все нормальные люди летают на юг, а ты на север.

– Да, я ненормальный, – посмотрел я на соседнее сиденье, на котором пристегнутыми к картонной коробке сидели смирно пирожные. – С нормальным тебе было бы скучно.

– Я соскучилась.

– И я очень сильно, – лавировал я меж машин. Будто это были вовсе не машины с такими же, как и я, людьми, а препятствия, пущенные на ту же улицу чьей-то вражеской рукой. За рулём авто каждый мужчина – это соперник, женщины, нет, они спокойны, они вдумчивы, они аккуратны. Они могли бы добиться большего, если бы быт не перегружал их ранимые души. Ведь прежде чем им посмотреть на мир, им приходилось заглянуть в парикмахерскую, в магазин, в детскую, в холодильник, ещё чёрт знает куда.

– Не знаю, как с этим бороться.

– Я сдался. Я лечу с коробкой пирожных по улицам, считывая лица чужие, чувствую, мне они ничем не помогут. Как ты там без меня? – с одной рукой, в которой была трубка, я разговаривал, а второй держал руль.

– Если б я была там… Мне всё время мерещится: я где-то рядом с тобою. Только руки свои протяну, чтобы крепче обнять зависимость, а хватаю свободу.

* * *

Она распахнула дверь, но на шею кидаться не стала. Я увидел одно: любви ей явно не хватало, это было видно по тому, как нервно она покусывала свои прекрасные губы. Я протянул Алисе коробку, стараясь всем своим видом поднять настроение. Но вида оказалось мало. Я обнял её крепко.

– Ты помнишь, – произнесла она, словно это было название рассказа, прижавшись к моему смазанному снегом улицы лицу.

– Конечно.

– Ты помнишь, как мы познакомились заново, после одной глупой ссоры?

– Помню, – не имел я понятия о какой ссоре говорила Алиса. Столько их было.

– Я встретила его холодным простуженным днём, когда ноябрь сдувал с людей последнее тепло прошедшего лета. Я стояла на остановке. Он сразу расположил меня к себе, несмотря на такую бесперспективную для знакомств погоду.

– Что он тебе сказал? – наконец понял я, о чём шла речь, когда мы разругались в пух и прах и расстались навсегда… На полтора дня. Я первый позвонил Алисе и мы договорились о встрече. Я не помнил точно, какое было число, но в памяти моей запечатлелось время, потому что круглые часы на вокзале показывали 20.20. Оба пришли на десять минут раньше.

– Девушка, хотите, у вас никогда не будет зимы? – почувствовал я на своих щеках её слёзы. Жгучее ощущение, когда по твоим щекам текут женские слёзы.

* * *

Я барахтался ещё в теплой постели, когда Алиса подошла ко мне сонная, полы её халата были распахнуты, едва проснувшись, выглядывали прелести. Оторвав голову от подушки и подавшись вперёд, я поцеловал её лобок:

– Чай будешь?

– Ты мне или ей?

– Обеим. Она понимает шутки, ты не видишь, она сейчас улыбнулась.

– Ещё бы тебя так же поцеловали.

– Может, ещё поваляемся?

– На работу надо ехать. Сегодня опять делать репортаж, а на улице дождь.

– А я поваляюсь, пожалуй.

– Имеешь право, – Алиса вышла из комнаты. Через несколько минут она вновь появилась с журналом в руках. – Вот послушай, как здесь интересно написано.

Я не слушал. Я смотрел на её двигавшиеся ко мне губы и думал, когда же эти медлительные розовые гусеницы дойдут до меня, когда же я смогу съесть их.

– Ты меня не слушаешь?

– Не слушаю.

– Тогда пойду чистить зубы.

– Утро, когда оно ко мне будет хоть немного добрее? – протянул я руки, чувствуя, как из них ускользает моя муза. Потом уронил их обессиленные. Но мой пассаж не имел результата: шмякнулся журнал на стул, а халат исчез.

* * *

В ванной я долго смотрел на эту зубастую рыбку в банке, которую чем не корми, никогда не будет сыта. Я стоял в ванной, в руках была зубная щётка, на полке стоял стакан со вставной челестью. – Достань её и поцелуй! – сказал внутренний голос. – И тогда всё будет хорошо с твоим отцом. Я помял свою зубную щётку, воткнул её в подставку для щёток. Достал из стакана челюсть, посмотрел на ровный ряд зубов и покорно поцеловал его: «Пусть всё будет, пожалуйста, пусть всё будет хорошо». Я всосался в эту челюсть, будто пиранья вонзилась мне в губы. – Одень протез, тогда точно всё будет, – снова попал я под влияние из вне. Я натянул протез на верхние зубы, как смог, и улыбнулся!

Утром отвёз отца в больницу. Всю дорогу кашель его отдавался в моей груди, слово это и был стук. Прежде чем соглашаться на операцию, надо было, оказывается, рассчитать свои силы, а не его. Выдержать это самому было гораздо сложнее. Когда все мысли приобретают эту чудовищную форму неизбежности, текущую, сворачивающую всё в одну излучину размышлений. И это одиночество перед лицом личного горя, когда некому тебя утешить и успокоить ни футболом, ни книгой, ни алкоголем. И дикая ответственность, потому что все ответы теперь даёшь ты. Родители – тот самый фундамент, на котором ты крепко стоишь, на котором крепко стоял.

* * *

Она лежала на спине, на кровати, с ноутбуком в коротком летнем платье и смотрела какой-то фильм. Её ножки, бесстыдно раскинутые, согнутые в коленях образовывали большую букву М, подобно той, что висела на входом в метро. Я подошёл и, взяв её правую ногу за лодыжку, приложил к своей голой груди:

– Слышишь?

– Что?

– Что говорит моё сердце.

– Нет. Не слышу. Подожди, – свернула она ловко экран. – Всё равно не слышу, – приложила вторую ногу к моему сердцу. – А что оно говорит?

– Оно стучит азбукой Морзе: «Я тебя люблю».

– Не может быть, я бы такое услышала, – убрала она ноги и приложила руку. – У тебя оно точно есть?

– Ты сомневаешься?

– Только когда ты на меня кричишь, – прислонилась она ухом к моей коже. – Да, теперь слышу.

Я взял её голову в ладони и нагнувшись впился в самый пурпур. Потом в шею, потом в грудь:

– Здравствуйте, грудь, – сказал ей, потеряв равновесие и свалившись на Алису.

– Ты со всеми частями тела будешь здороваться?

– Да, а что?

– Щекотно.

– До свидания, – сказал я груди и передвинулся ещё ниже к животу.

– А, как классно, я бы даже сказала, охренительно, но я не стану.

– Какая у тебя солёная кожа.

– Да, море любви.

Потом начал зубами отнимать у женских бёдер белые трусики. Те не отпускали, пока я не помог себе руками. Потом скинул свои и вошёл в метро.

– Ты ужасный человек! Ты любишь меня так, как я хотела, – вздохнула она после того, как мы тащились двадцать минут подземкой своих низких вибраций, в электричке по тоннелям желаний, и вышли на станции «Оргазм».

– Я нет, я тебе в подмётки не гожусь, вот ты ужасна, ты женщина во всём широком аспекте этого слова.

– Скажи ещё женщина широкого профиля.

– А в профиль ты королева. Только пока не придумали тех денег, которые были бы тебя достойны.

* * *

Я зашёл в палату, поздоровался со всеми, потом подошёл к койке, в которой лежал отец, пожал ему руку и, нагнувшись, приобнял его:

– Как ты?

– Нормально.

– Обед был уже? – сел я на стул напротив.

– Да, поели уже, – старался не смотреть мне в глаза отец. Ему непривычно было такое состояние вещей. Он, всегда очень сильный и надёжный, вдруг оказался здесь, вдруг оказался вне игры. Я понимал его и смотрел на пульт, что висел над койкой. На нём две кнопки, одна, видимо, вызов медсестры. Под другой, красным, надпись «Cance». Какой-то циник стёр букву «l», дописал «r».

В белой палате сквозило радио и разговоры соседей:

– Тебя когда оперируют?

– Завтра. Вечером сестра должна сделать укол.

– Завтра полетишь под наркозом. Ты боишься летать?

– Нет, но надеюсь, у меня будет перевес, чтобы я не улетел слишком далеко, – засмеялся свистящим хохотом толстяк, повернувшись на бок.

– Как дела у Алисы? – спросил меня отец.

– Да, всё нормально, – положил я свою ладонь на его руку.

– Я хоть и старый, но вижу.

– Иногда она просто мегера.

– Женщина не может быть всё время покладистой. Иногда она встает в позу. А уж, в какую, это зависит от тебя.

– Какой же ты всё-таки совершенно-мудрый, папа, – гладил я его сильную ладонь. «Почему раньше, мы говорили как «отцы и дети», почему не как двое мужчин. Родственные связи отдаляют нас. Они создают рамки. В итоге родственники, как портреты в рамках одних и тех же стен, эти рамки мешают им приблизиться так, чтобы сказать самое искреннее или услышать.

– Ты не обижайся на неё.

– Мне не до этого, – улыбнулся он.

Зашла сестра в белом. Будто постоянная свадьба жизни и смерти. Все заулыбались невесте. У меня сразу же возник образ операционной. Я представил операцию по уничтожению бандформирований, засевших в организме, как хирург, вооружившись одним скальпелем попытается покончить с ними со всеми. Но что он может сделать один? Трудно было поверить в благоприятный исход такой операции, которая так или иначе была вмешательством во внутренние интересы. Я не любил, когда лезут в мои дела.

Удивительно было, как эти люди продолжали так же спокойно лежать, зная, что соседа, которого вчера увезли, уже не было на этом свете. Здесь они бросили все свои вредные привычки: курить, пить, есть. Одна привычка вытеснила все остальные – привычка жить. Потому что никто из них не собирался умирать, хотя и жить в таком состоянии тоже надоело. Они зависли на своих койках, между небом и землёй.

На соседней кровати лежал мужик и разглядывал ногу, в палате белой, как собственное лицо, он был самым молчаливым из всех, его диагноз неумолим, на следующей неделе он должен лишиться её, чтобы остаток тела решил, что дальше он пойдёт без неё, хотя слово «пойдёт» здесь неуместно. Когда он отвлекался от потолка, он переводил стрелки зрачков на неё, на сверток своей конечности, он смотрел так, как будто она уже была не его, как будто он проиграл её в карты и должен сдать в аренду, кому-то походить на время. Сверток, который уже вонял тухлым мясом, когда доктор приходил его осмотреть. Грустные мысли он пытался отогнать сигаретой в туалете, все знали, что курить там было нельзя, но на его нарушения смотрели сквозь пальцы, впрочем, как и он на них. Его никто не навещал, возможно, он был одинок. Вся семья его: две ноги, две руки и голова, а тут такая потеря. Конечно же, он пытался абстрагироваться, представляя, что это его от ноги отрезают, от ноги всё остальное тело и она одна будет жить дальше, одна ходить на работу, взбодриться тем, что есть части тела и поважнее, но это было слабым утешением. Глаза его были будто немного влажные всегда, жалость к самому себе проснулась и не засыпала. Он постоянно ходил, будто хотел выгулять перед смертью свою ногу как следует между туалетом, столовой и палатой. В его глазах читалось: «Скоро отпилят конечность, а дальше на костылях всю оставшуюся жизнь, скрипеть протезом». Всё чаще он смотрел на ногу, как на пустое место. Как легко мы можем себя подготовить к потере, некоторые утраченные вещи не возместить никакими находками. Я как никто понял это именно здесь.

Бродя по холодным коридорам больницы, я замечал, как медленно ходят здесь пациенты, будто растягивают тот самый последний путь к обрыву, за которым их ждал самый банальный конец. Вот где можно было сразу понять, что все возникающие проблемы, горы дел, которые предстояло свернуть там, снаружи, здесь покажутся куличиками в песочнице времени.

* * *

– Желающим выйти на дорогу большой любви гороскоп советует бросить машины, прогуляться по городу пешком, чтобы наконец найти свой знак, – наполняло радио салон моего авто.

На обочине белел регулировщик, скучно помахивая палкой, которая при удачном взмахе могла бы обогатить его скудное существование. Некоторым из них элементарно не хватало общения. Нормального человеческого общения: шеф – подчинённый, судья – подсудимый. Возможно, и этот хотел просто пообщаться, но правила из-за этого нарушать никто не хотел. Машины гуськом занимали каждый свою строку. Пробка, все терпеливо ждали, я тоже. Лишь воображение подсказывало варианты объезда по тротуару, но там в воображении всё тот же регулировщик сразу же останавливал меня. И уже казённым официальным языком объяснял мне моё место в этой жизни, в том пункте правил, в конечном итоге о моем месте в его жизни. Я представлял, на сколько похудеет моё благосостояние, и продолжал стоять. Машины, присобачившись она в зад другой, медленно двигались, реагируя на красные лампочки впередистоящего почти по Павлову, только вместо слюны у меня выделялась правая нога и жала на тормоз.

Деревья тащились за окном по своим делам. Люди ехали по своим. Я выбился из общего потока и вынес себя на поля этой тетрадки. Припарковал машину. Пройдя несколько шагов вдоль металлической охраны парка, нашёл дыру и нырнул в неё. Птицы заливали по полной, прячась в кустах. Деревья толстыми пальцами корней вцепились в землю. Мне нравилось разглядывать фактуру деревьев, корсеты из коры, в которые они были закованы. Я протянул руку старому вязу, будто хотел с ним поздороваться. Прикоснулся к его коже. Тёплая на вид, но такая жёсткая на ощупь кора сама за себя говорила, что жизнь этого вяза не была устлана розами. Не кора, а корка, которая уже окаменела и не отвлекалась на суету вокруг. Пока я мечтал, мой указательный палец уже исследовали муравьи, пробуя на зуб. Понимая, что вдвоём им такую добычу не осилить, ушли за подмогой или за советом под корку вяза. Я не стал дожидаться их возвращения и обойдя большую средиземную лужу, двинулся дальше по дорожке.

Люблю весну. Женщины играют в футбол ногами с моей порядочностью. Если тебе нравится женщина, непременно скажи ей об этом: если она будет замужем, то непременно познакомит с мужем, если одинока, то возможно проведёт с тобою ночь, если замужем за тобой, то всю оставшуюся жизнь. Последняя мысль была особенно актуальна.

Потому что весна высунула своё заспанное лицо из-под одеяла облаков, пробуждаясь от зимней спячки, видно было как она с трудом выползает из берлоги рыхлых сугробов, а свежий ветерок перемен не хотел пускать это дело на самотёк, он трепал почем зря всех, кто попадался ему на пути, словно зарвавшийся задорный щенок, он подбегал к каждому, тёрся ласковой шкурой, вертел хвостом и звал поиграть. Толпа была демисезонна. Одни весело улыбались, расправив плечи воротников, другие ёжились в лацканах драпа, боясь весенней простуды. Я был сдержан в эмоциях, я топтал проспект и никого не целовал, даже не обнимал, хотя, может, хотел бы этого сейчас больше всего. Сдержанность в чувствах, к сожалению, не увеличивает продолжительность жизни, я отдавал себе отчёт, что то, что я не сделаю сегодня, завтра я могу не сделать даже наполовину, как взрослый бухгалтер, я отдавал себе отчёт в том, что жизнь конечна и настанет момент, когда целовать уже будет незачем. Но весной лучше даже не понимать, а действовать. Женщины приятно улыбались навстречу, однако встречались они тут и там с другими. Конкуренция – вот главный крик весны. Надо было прийти, увидеть и взять любой ценой. Весна ждать не будет, она позеленеет от твоей наглости и воздаст. Единственный недостаток, который весной мне бросался в глаза, был в том, что я женат.

* * *

– А что врачи? Это такие же люди, как и все остальные, они так же ходят на свою работу, у них дома те же проблемы, что и у нас, а зарплата может быть ещё ниже. Спрашивается, почему они должны взваливать на себя этот груз ответственности за чужую жизнь? Вкалывать бескорыстно, лелеять чужие души. Просто делают свою работу, кто-то хорошо, кто-то тяп-ляп, кто-то совестливо, кто-то халтурно. Нельзя от них требовать большего, а главное, бесполезно, – раскачивал Томас море своей фантазии, сидя напротив меня в кресле.

– Неужели нет таких же способных, кудесников от Бога, вроде тебя виртуозов, которые бы не души лечили, а тела? Таких как Рэй Чарльз к примеру, я как-то попал на его единственный в Питере концерт, чем он только не играл, а всё равно получалась великая музыка. И что ни удар по клавишам, всё в такт, что ни слово, всё в ритм.

Нет, не люди, музыка играла людьми. Именно так было со мной, когда дома, не понимая как его, настроение, поднять, я ставил винил с чёрными братьями. Тот шипел словно змея перед укусом, впрыскивая в меня мой любимый яд. Джаз. Чёрные играли джаз, словно боги, многоуровневый джаз, вырванный из сердца, где клавиши – это пешеходные переходы, а по ним спешили людьми пальцы. И каждый шаг – это звук в симфонии общества или какофонии, стоило только перебежать дорогу не по правилам. Музыканты то били, то гладили клавиши своими длинными пальцами, и было впечатление что те совсем не хотели гнуться, за это их и били. Но музыка выходила чудовищно объёмная, сравнимая с литературой Кортасара, когда тебе хотят показать нечто, но ведут к этому не прямой дорогой, а причудливыми закоулками, каждый из которых сам по себе шедевр.

– Старик, как загорелись твои глаза, от них можно прикуривать.

– И женщины, знаешь, какие женщины были у него на подпевках? – всё больше воспламенялся я.

– Чёрные, наверное, – не стал прикуривать Томас. Видимо такие музы его не зажигали.

– Сёстры, медсёстры, которые знали какой инструмент надо подать маэстро, чтобы операция прошла успешно.

– Извини, я джаз не очень, – и вовсе Томас отказался со мной курить.

– Как же так? А Африка? Всё же оттуда, – всё ещё предлагал я ему своё огниво. Но у Томаса была своя зажигалка, своя выпивка, всё у него было с собой. Его нечем было пронять, зацепить, заразить, завлечь. Личность самодостаточна и внушениям не подлежит.

– Так народное.

– Да какая разница. А что касается мастеров, то они есть, безусловно есть, – покачал головой то ли в знак согласия, то ли в знак того, что понимает моё состояние, Томас. – Но медицина – это всегда эксперимент. Стоит тебе только отнестись к ним, к врачам, как к обычным людям, а они и есть обычные люди, и ты поймёшь, что жизнь человека прежде всего зависит от него самого, а не от человека в белом халате. Он просто может облегчить твои страдания, продлить твою жизнь, но выжить за тебя он не сможет, у него есть своя со своим личным хозяйством, за которым тоже надо смотреть. Единственное, что их держит в этой работе, это постоянный эксперимент, постоянный поиск того самого элексира здоровья, приняв который, человек сможет сказать ему спасибо! Или не сможет, если эксперимент будет неудачным.

– От твоих слов легче не стало.

Я сразу вспомнил свою тётю, которой разжижали кровь перед операцией, разбавили так, что она перестала свёртываться. С этой мыслью я распрощался с озадаченным Томасом и оказался в баре, где бармен разбавлял мне томатным соком водку уже в третий раз и эту красную пляску крови мне было уже не свернуть. Я пытался слушать музыку, которая играла довольно громко, но не слышал, я смотрел на людей, которые мне улыбались, но почему-то не видел. Затем пришли в голову уроки химии, где мы учились составлять правильные пропорции элементов. Тех самых элементов, из которых состоим сами. Вспомнил, как однажды что-то в эксперименте пошло не так и колба с красной жидкостью заполнилась дымом и лопнула. Жидкость образовала Красное море на парте и залила мою тетрадь и учебник, так и ходил потом с красным учебником химии до конца года. Странные вещи иногда всплывают из памяти, как отголоски какого-то опыта. Удачного или не очень. Невесть откуда взялся и Пушкин со своим: «И опыт, сын ошибок трудных».

Опытным путем идти не хотелось, свернув свою кровь, рассчитался я и вышел на улицу. Та искрилась. Город был измазан новогодним кремом мишуры. Народ суетился, сверкая одинаково озабоченными лицами, растянутый в одну гигантскую гирлянду. В глаза были вставлены подарки, подвязанные лентами красных губ. Многие не стали дожидаться и корпоративно пошли навстречу ему, Новому году.

* * *

– Ты помнишь про сто лет? Помнишь, когда ты только переехал к морю, ты говорил, что в этом месте ты должен прожить сто лет.

Отец захотел засмеяться, но снова закашлялся. Через пару минут он вернулся из своего созвездия с мужественной улыбкой на лице:

– Ты за меня не переживай. Я сам. Проживу, обязательно проживу свои сто лет. Есть ещё порох, надо только дождаться весны. Вчера мне сказал один, что я умру в… ну, в общем, не важен день недели.

– И что ты ему ответил?

– Не могу, у меня в этот день другие планы.

* * *

Белый халат лечащего врача, хирурга, взял меня за руку и низкий голос с перегаром произнес:

– Ситуация крайне тяжёлая, вы понимаете.

Я кивнул белым стенам.

– Вашему отцу нужен постоянный уход, внимание, забота близких очень важна именно сейчас. Ночью здесь дежурит сестра, она присмотрит. Но днём вы должны быть рядом, чтобы нам удалось поднять его на ноги, – глаза доктора были в очках, и мой взгляд, устав от их стекла, перешёл на белый халат, потом на белую стену. Я облокотился на стену и как маленький ребёнок начал ковырять её пока не посыпался песок штукатурки. Казалось, я готов был так пробуравить стену, лишь бы этот доктор помог мне, моему отцу, лишь бы эти песочные часы замедлили свой ход. Я подсознательно понимал, настоящая стена была последней, за которой только я, который должен был стать совершенно взрослым, мне не хотелось становиться взрослым. Мне хотелось остаться сыном.

– Только с вашей помощью мы сможем это сделать. Нужна будет поддержка, особенно после операции.

Слушая его внимательно, я был готов исполнять все наставления и рекомендации, но в тот же момент ясно осозновал, что эти бессонные белые ночи и чёрные дни меня абсолютно вымотали. Поддержка уже нужна была мне самому. Я знал, что у отца хватит духа всё это выдержать, но мне, мне его чертовски не хватало, духа переживания и сострадания. Я исчерпал его.

* * *

– У тебя время есть?

– Оно у меня с собой, – показал я часы на руке.

– Я в общем.

– Я тоже: то, что мы держим в руках, это действительно то, чем мы можем управлять. Как руль от машины, как бизнес, как женщина, с последней правда сложнее, обычно она хочет всего и сразу.

– А что в этом плохого?

– Ничего. Всё и сразу – это и есть оргазм, и он капризен. Его голыми руками не возьмешь!

– А голым телом? – попыталась улыбнуться Алиса.

– Она хочет наслаждаться мгновениями, – произнес вслух, чувствуя, что настроение её вот-вот изменится в худшую сторону. И не нужно было даже слюнявить и поднимать палец, чтобы понять откуда дует ветер.

– Ты про плоть или про меня? – продолжала Алиса.

– Не вижу разницы, – ещё раз посмотрел я на часы. Будто в предыдущий раз забыл узнать у них время. «Время есть», – видел я по глазам Алисы, что ей необходима была глюкоза, что ресурсы исчерпаны и нужно немедленно пополнить запасы положительных эмоций, иначе реакция расщепления её настроения будет прогрессировать и перейдёт в неадекватную. Я уже наметил точку, где мы могли бы пообедать, и вёл её незаметно туда, как партнёр в танце ведёт свою пару, когда та абсолютно не знает, что он ещё выкинет, но уверена в том, что он сумеет её поймать после очередного па.

– Ты слепой. Как же ты не видишь! Я устала, я устала, от этих бесконечных репортажей из жизни нашего города, то есть ни о чём. Сегодня сажали деревья с почетными гражданами.

– Я даже вижу уже заголовки завтрашних газет «Красные аллеи нашей юности» или «Не стареют душой садоводы», «Кленовый сироп в сентябрьском небе», – открыл я перед Алисой дверь кафе, чему она нисколько не удивилась. Она всё ещё пребывала в роли журналистки. Мы вошли внутрь.

– Ну, да, благородная миссия. Задолбало. Вчера освещала субботник во дворике спального района. Завтра ещё какая-нибудь садово-парковая статья.

– Надо же с чего-то начинать.

– Ага, посадил дерево, построил дом, вырастил сына. Это всё не про меня.

– Хочешь освещать светскую жизнь? – заняли столик у окна. Я смотрел в окно, Алиса на меня, официант на нас. Он принёс меню.

– Да, не так уж и многого я хочу, но как терниста туда дорога, – достала из сумочки журнал Алиса и показала мне статью об открытии Венецианского фестиваля.

– Не печалься, у тебя всегда есть я, – стал я сравнивать развороты журнала и меню. И в том и в другом итальянские кухня: в одном кино, в другом вкусы.

– Знаешь, как меня зовёт главред? Алисёнок. Противный усатый дядька. Напихают в имя уменьшительно-ласкательных суффиксов, всё равно что на чашку кофе пять ложек сахара, приторно, знали бы, какая я на самом деле, – Алиса пересела мне на колени, – ещё эта диссертация, в которой ещё никто не валялся.

– Как тебе удаётся всё успевать?

– Я не трачу время на всяких мудаков, – провела Алиса рукой по моей шее.

– Ты про главреда? Ладно, я что-нибудь придумаю. Но сначала надо перекусить.

* * *

Осень уходила, оставляя жёлтые следы на мокром асфальте, по которому она прошла босиком. Октябрь был тем кленовым демисезонным пальто, в котором уже было прохладно. Деревья словно поднятые наспех с утра с торчащими вихрами своих причесок на лысеющих головах больше были похожи на цветастые пугала, они пугали птиц. Те сбивались в стаи и поспешно покидали места рождения. Месторождения их не держали. Для них более важным было ощутить радость и высоту полёта, которые в нашем климате можно было набрать только весной. Пернатые слились, ушли в точку, за бугор, на юга. Мне тоже хотелось туда, где всё ещё можно было бы ходить в трусах и майке, как в тёплой квартире, в которой круглой год отопление. Я потрогал батарею. Та была горячей. Горячие батареи – первый признак зимы.

Паранойя цивилизованному человеку вскакивать ни свет ни заря, бежать на охоту, выполнять долг, который ему навязало общество, нестись на работу, о которой в детстве он даже не знал, не говоря о мечтах. Я пережил этот момент и теперь мог себе позволить явиться к себе на службу в любое время или вовсе остаться дома. Я служил сам себе и ещё немного людям, которые читали. Мне всегда было приятно видеть свои книги в руках других людей. В моих руках уже полчаса был руль. Я ехал на работу.

Когда я зашёл в кабинет, то обнаружил в своём кресле Катю, которая одним ловким движением уволила меня на несколько минут с поста главного редактора. Она сидела закинув одну ногу на другую и скрестив руки на своей прикрытой блузкой груди. Пиджак был расстегнут. Она тут же поднялась и начала поправлять прическу.

– Ну что это, Катя?

– Хотелось побыть немного в роли директора.

– Я не об этом. Что за закрытая поза, руки скрещены, это же ваши крылья.

– Раньше вы говорили, что мои крылья – это мои ноги, стоит ими только взмахнуть.

– Не важно, руки, ноги, они должны быть свободны.

– Вы хотите сказать: «Свободна!»

– Я намекаю, что они не свободны.

Она любила меня, а я не знал, что с этим делать. Не знал, куда от этого деться. Как это использовать в мирных целях. Этот ядерный потенцил, этот ядерный реактор. Я заказывал себе чай или кофе. Кофе у неё получался отменный, потому что она варила его с любовью, с любовью ко мне. Хотя и безответной. Мне надоело делать вид, что я этого не замечаю:

«– Катя, ты любишь меня?

– Нет, с чего вы взяли, Максим Соломонович?

– Я ещё не взял. Не гони лошадей.

– Так возьмите», – прокручивал я возможный диалог в голове.

Любовь с десяти до шести вечера. На уровне её приглашений и моих отказов, её девичьего тепла и моей профессиональной холодности. Служебные романы я считал самыми низкосортными из всех существующих. В общем, я её не любил… ещё не любил… ни разу.

– Катя, место, – рявкнул грозно я.

Она села обратно.

– Какая яркая помада! Хочешь кому-то понравиться?

– Нет, стереть поцелуи бывших, – пришла она в себя. – Я вот бумаги принесла.

– Что там?

– Бумага.

– Хорошо, оставь, я посмотрю. Жду с нетерпением кофе.

Когда сквозняк унес последние ароматы Франции, я сел в ещё тёплое кресло. В этот момент сработала сигнализация, будто я сел в чужое, звонил мой телефон.

– Да, Тим, привет, как ты?

– Потихоньку. Как сам? – ответил мне фа-диезом из трубки знакомый голос старого друга Владимира, который был главным редактором одного популярного глянцевого журнала. И не дождавшись ответа, добавил: – Я тебе рукопись романа отправил, помнишь, я говорил про одну молодую писательницу?

– Помню. Хорошо, почитаю.

– Можно не читать, сразу в печать.

– Хорошо, напечатаю. А сколько тебе надо её напечатать?

– Две тысячи для начала. Кину в свою сеть.

– Надеюсь, женщина того стоит.

– Она стоит дороже.

– А твоя?

– Моя вообще не продаётся… уже, – добавил, приставив себя к Алисе, как тот самый уменьшительно-ласкательный суффикс. Что-то было в ней трогательное, как в красивых детях, которых хотелось всем потискать, чтобы услышать их сладкий заразительный смех.

– Когда ждать? – улыбался он в трубку.

– Пару недель на корректуру, пару на печать, думаю, через месяц.

– Хорошо. Как твоя дача? Достроил?

– В процессе. Я приглашу тебя первым.

«Какого чёрта я строю эти хоромы? Для кого? Для себя? Нужна мне природа такой ценой. По сути, мне же, кроме куска озера с клевом и спиннинга с блесной, больше ничего не нужно. Для детей? Далась им эта природа».

– Вместо кошки?

– Не, кошка есть.

– Ну, да. Как она, кстати? Как тёща?

– Не сыпь мне соль на сыпь, – вспомнил я бесконечные разговоры о грядках и о болячках. – Всё на месте. Кстати, у тебя есть какие-нибудь вакансии журналиста?

– Нет, конечно.

– А журналистки?

– Для кошки?

– Ага.

– Твоя?

– Работаю над этим.

– Хорошо, пусть пришлёт мне что-нибудь из своих материалов: репортажи, интервью, рецензии. Всё, что у неё есть. Если есть.

– Этого добра у неё полно, – вспомнил я её статьи из студенческой газеты. Были среди них очень даже ничего.

– А чем конкретно она хотела бы заниматься?

– Да, чем угодно. Кино, например.

– Кино… Я тоже давно не был в кино.

– Хочешь, чтобы я тебя пригласил? – рассмеялся я в трубку так громко, что испугал Катю, тень которой некоторое время стояла за дверью и не решалась войти. Так и не зашла.

– Ты нет, ты не в моём вкусе.

– Скажи лучше, что боишься темноты.

– Ты не в моём вкусе, даже в темноте.

– Вот собака. Ладно, меня не надо, девушку мою пристрой в кино.

– Все хотят на красную ковровую дорожку, – услышал я в его басе нотки тех самых незапланированных телодвижений, которые придётся ему предпринять, чтобы решить этот вопрос.

– Оно вкуснейшее из искусств.

– Там надо более-менее владеть языком, чтобы читали, в киножурналистике такие зубры сидят. В общем, жду материалов.

– Хорошо, я понял. Целую.

– Отомстил значит. Ладно, дружище пока. Позвони, как будут готовы книги.

Я положил трубку перед собой на стол. Некоторое время ждал, пока она погаснет, будто от этого могло что-то измениться. На самом деле оттягивал время. Работать не хотелось. Я открыл почту, где уже лежала кипа того самого романа молодой писательницы, требующего печати. Осилил две страницы.

Пока читал, что-то безутешно меня щекотало в шею. Я долго не мог отделаться от ощущения этого воздушного невидимого поцелуя, пока не нашёл на одежде её длинный светлый волос. Волос Алисы. Как бы он ни был мне дорог, пришлось с ним расстаться. Намагниченный привязанностью, он усиленно цеплялся за мои пальцы. Любовница. Неужели и я до этого дошёл. Любовник.

Мы встречались уже три месяца в моей однокомнатной дежурной квартире, которая служила творческой мастерской. Квартира была удобна тем, что находилась в самом центре города, ни одна живая душа не знала о ней, даже жена. Скромная недвижимость досталась мне в наследство от двоюродной бабки. Я не знаю, почему именно мне она её завещала, были родственники ближе. Может быть оттого, что я её недолюбливал, хотя и провёл с ней лучшие лета в своей детской жизни, в её деревне.

Я вернулся к рукописи. Бегло пролистал до конца, этого было достаточно, чтобы понять, что это не рукопись, а уже зола, сюжет был заимствован из Золушки. В голове моей сразу созрел свой циничный синопсис: «Бедная девушка встречает олигарха, но вместо туфельки она оставляет трусики, по которым потом её пытаются найти не только «принц», но и его жена. Не было секретом, что женщины любят оставлять вещи, я не верил в рассеянность вторых, да и в женскую рассеянность я тоже не верил, я назвал бы это скорее коварством. Случалось, что Алиса оставляла перчатки в маленькой уютной квартире или зонтик, когда уходила домой. Но как-то однажды мы поссорились на ровном месте, и она сказала: «Меня в твоей жизни слишком много, я пойду», и не вернулась. С тех пор я думал о ней постоянно, что-то меня беспокоило, будто она забыла, зонтик в моей голове, мало того – раскрыла. Мне его было не вытащить и не выкинуть, хотя дождик обидный давно закончился. Я не выдержал и позвонил ей снова.

* * *

Я отправил эту литературу корректору и попросил у секретарши кофе. Вот она, дилемма, вот он компромисс души и корысти, общественного и частного. Книга выйдет, возможно, даже будет какое-то время продаваться, за счёт средств, вложенных в её раскрутку. Я понимал, насколько это тяжело, насколько это дорого и насколько я мягкотел, аморален, бесприципен, соглашаясь на такое преступление. Но как бизнесмен ничего не мог поделать, против прибыли не пойдёшь, так как дюжая доля мною выпущенных книг продавалась именно через его книжную сеть. Это дело необходимо было перепить. Я вызвал Катю. У неё была одна отличная привычка, она никогда не приходила без гостинца. Откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза.

– А зачем люди в фонтан мелочь кидают? – стоя с удочкой у фонтана и всё внимание отдав поплавку, я не заметил позади себя мальчика в очках и пожилого человека, вросшего в соломенную шляпу.

– На счастье.

– Почему так мало?

– Для счастья много не надо.

Я был не согласен, много не надо было для того, чтобы его почувствовать, а вот для того, чтобы его достичь, сколько крови надо было сдать, сколько выпить чужой. Может быть, в старости оно ощущается как-то иначе, меняется ракурс, взгляд на мир. Хочешь, чтобы мир обернулся – взгляни на него иначе. Или лучше не так: хочешь взглянуть на мир иначе – заставь его обернуться.

– Может нам тоже кинуть, а, дед? – продолжал ребёнок.

– Ты всю рыбу распугаешь. Не видишь, что тут клюёт.

– А мы тихонько. Можно?

– Тихонько можно… – помахал дед мне куском соломы и крикнул: – Клюёт?

– Мелочь, – ответил я ему, театрально покачав головой от досады.

– Ну, давай, кидай, – устал спорить старик.

– Дай денег.

– У меня нет.

– А пенсия? Ты же вчера получил.

– Разве это деньги. Этого на счастье не хватит.

– Да, дед, с тобой ухи не сваришь, – обиделся малыш.

– На, – протянул я мальчику золотую монету с профилем Алисы.

– Ух, ты, золотая! – взял мальчик монету, размахнулся и бросил старику в шляпу.

– Мелочь, она и в Африке мелочь, – надел старик шляпу вместе с монетой. А у меня в этот момент заклевало. Пока я выводил рыбу, парочка исчезла. Огромная рыба ударила хвостом море и скрылась вместе с куском лески.

Я проснулся от хлопка двери. В кабинете не было никого, на столе дымился кофе.

* * *

– Презервативы купил? – спрашивала она меня сквозь грохот музыки. Мы ночевали в клубе, мы танцевали. Своими жаркими телами пытались растолкать ночь.

– Нет, забыл, зато купил продукты, – передвигал я ногами невидимую листву, стоя перед извивающейся кроной Алисы. Деревьев рядом было много, все они колыхались энергично под ветром динамичной музыки.

– Лучше бы ты забыл всё остальное, – состроила Алиса недовольство голосом. Мимику скрыла темнота. – А тест?

– Нет.

– Если бы я вспомнил про презервативы, неужели забыл бы о тесте?

– Вот бы повеселил кассиршу. «Какой внимательный мужчина, сразу и презервативы, и тест», – рассмеялась она и повесила на меня руки.

– Зато я купил тебе творог, – решил я сменить блюдо.

– Творог не сделает меня счастливой.

– А меня так очень, творожная запеканка с утра.

– А мне что надо делать, чтобы быть счастливой?

– Хотя бы ошибки.

– Так вот почему ты забыл купить самое главное? – начали сползать её пальцы от моей шеи вниз. – А за творог спасибо. Я понимаю, что кальций, но только кто бы ещё научил меня его есть, – пыталась Алиса перекричать музыку.

– Что? – не расслышал я её.

– Как его можно есть, он же безвкусный.

– Ну ты можешь закончить ускоренные курсы по поеданию творога.

– А такие есть?

– Я думаю да. Кисломолочка – это тема, – положил я правую руку на грудь Алисы.

– Почему кисломолочка?

– Без твоей молочки мне было бы кисло.

– Где ты там нашёл грудь? – кричала она мне на ухо с такой силой, что я мог отчётливо разобрать запах маргаритки: текила, клубника, куантро и сахар.

– Кто ищет, тот всегда найдёт.

– Ладно, скажу тебе по секрету, там ещё одна должна быть.

– Да ты что? – повернул я Алису и обняв сзади, нашёл и вторую.

– Кажется она, нашёл! Она прекрасна тоже. А с кем ты там болтала, пока я покупал маргаритку?

– Сестра звонила.

– Что у сестры?

– У неё их тоже две.

– Не может быть.

– Я тоже не поверила, пока она мне не рассказала, что у неё есть жених, но что до свадьбы не будет с ним спать. Как ты думаешь, удастся ей это?

– Зачем мне думать о том, что кто-то не хочет с кем-то переспать. В этот момент ди-джей разбил нашу пару: он увеличил танцевальные обороты новой композицией. Какое-то время мы ещё обнимались в центре зала. Однако скоро резкий запах очень ритмичной музыки заставил нас всё же вернуться к столику.

– Ну да, творог купил можно ни о чём не думать.

– Женщины придают этому слишком много значения. В конце концов, мир не перевернётся если она с кем-то переспит, – пробрались мы сквозь резонирующую толпу.

– Мужчины придают не меньше, если речь идёт о их жене или дочери, – всосала в себя через соломинку коктейль Алиса.

– Мы же не берём в расчёт ревность.

– Разве это не чувство? – уставилась она на стену, на которой расставляли свои шаги манекенщицы. Они, беспрестанно идущие куда-то по подиуму с каменными эмоциями, олицетворяли проекцию не только на экран, но и на лучшую жизнь.

Я тоже глотнул из своего бокала виски.

– Хочешь виски? – улыбнулся я Джеком Дениелсом.

– Меняю на маргариту, – сделала шаг ко мне Алиса и прижалась своими губами к моим. Будто короткое замыкание, в штанах у меня завибрировал телефон, даже Алиса это почувствовала:

– Из больницы, – сообщил я ей и отпустил из своих объятий.

– Бл… – в сердцах выскользнуло из напряжённых губ Алисы. – Опять ночь одной.

Я поспешил выйти из зала, чтобы поговорить, готовый уже сорвать такси до больницы, где лежал отец.

* * *

Два часа уже с лишком мы лежим долго в тишине после скандала, оскорблённые друг другом, поруганные, воинственно-пленные. Я тяжело переживал такие минуты, Алиса тоже громко вздохнула. Я начал рисовать на её плече пальцем.

– Что ты там рисуешь? – хотела она отобрать у меня краски.

– Нарисую клавиши на твоей спине, сыграю Шопена «Весенний вальс», в десять пальцев.

– У тебя не получится Шопена. Ночью все клавиши чёрные.

– Некоторые я покрашу поцелуями в розовый, – понимал я, на что она намекает, и поцеловал её кожу. Любить её можно было за один аромат молочного улуна, который она источала. Её пропахшая молоком кожа, не тем грудным, которым когда-нибудь она будет вскармливать моих детей, а лёгким молоком кокоса, сорванного мною на райском диком острове влюблённости несколько лет тому назад, являлась для меня той самой иконой, которую я готов был целовать бесконечно. – Они будут танцевать, чтобы ты, словно Ева, не думала ни о ком кроме своего Адама.

– Кроме тебя? – влажно произнесла она.

– Да, я сыграю и стану богом.

– Заманчиво! – хотела она повернуться ко мне лицом.

– Только ты не поворачивайся боком, рояль покалечишь.

– Опять ты за цветы?

– Какой у тебя чувствительный холст. Ромашки, – моя кисть на минуту остановилась.

– Тащишь в дом флору, тащишь, а её всё мало.

– Не, не холст, а жалобная книга? – ощутил на себе конвульсии её тела, будто ему дали небольшое напряжение, пытаясь проверить его устойчивость к рискам.

– Это не жалоба. Это откровение. Оно всегда зреет в вопросе. Именно поэтому я тебя так часто раньше спрашивала: «Ты меня ещё любишь?» Сейчас и это уже ушло. Ты же знаешь, я жаловаться не люблю, но плакать ещё не разучилась, – стёрла она росу со щеки.

– Алиса. Что с тобой? Что за хрень опять? Нельзя же так жить постоянно. Я сам не свой. Ты сама не своя.

– Судя по всему ты не мой и я не твоя.

– Ты в порядке?

– Я в порядке. Только порядок нарушен, – взял я её лицо руками повернул к своему, чтобы заглянуть в глаза.

– Вот уже несколько лет подряд, мысли то перистые, то кучевые, как те облака, что замыкали даль в моём окне, не позволяют сбежать. Я думаю днём и ночью, то лёжа, то длиной проспекта, о нашем союзе, казалось бы, прочном, – усмехнулась она. – Мы одели его в логику плюсов. В каморке любви они развлекали нас до поры до времени. Но взгляд потускнел под монотонную речь, ты заметил как потускнел мой взгляд? Да и твой тоже, особенно когда ты смотришь на меня, он всё больше в пыли. Мы пытались разбавиться вином, чтобы не видеть этого, но это не может срабатывать постоянно. Вино без романтики просто пойло. Я хочу запомнить вкус вина. Никто не в силах вырезать мемуары, это не аппендикс, тем более они всё ещё греют за пазухой и ниже, хотя уже не настолько красочны и не пахнут цветами, просто воткнуты в сердце, как в вазочку.

* * *

– Жизнь – штука подлиннее чем х… и поглубже чем п… в этом и скрыто её разнообразие, я тоже как всякий хотела бы её прожить по полной, но всякий бережёт нервы и здоровье, – посмотрела Алиса на Максима, который нелепо приседал в углу с гантелями, – страхуясь, требует от неё гарантий, в долготе и счастье. Хотя эти понятия взаимоуничтожающие, склонные к разочарованию, поэтому каждое утро, с чувством лёгкого недосыпания, я достаю из мешка с подарками новую жизнь, разворачиваю, в надежде что она будет конфеткой или хотя бы начинкой. Сосу, вся разница в том: сосешь или отсасываешь.

Алиса ощутила вкус зубной пасты: утро начинается с щётки, далее кофе, он выливается в море одушевлённого хлама, он разбросан повсюду, люди – маленькие карликовые негодяи, мужчины и женщины, то кусаются, то ласкают. Последнее мне нравится больше. Разве я много прошу? Нет, я не прожорлива, мне много не надо, но с мясом.

* * *

Я смотрел на ворону, которая снесла яйца. Теперь вся её забота, все её помыслы лежали под её телом. «Чё пялишься?» – спрашивала она меня своими большими чёрными бусинками-зрачками. Её больше ничего не беспокоило. Я оставил ворону в покое и вспомнил свою бывшую: «Я хотела бы просто побыть матерью и находиться в этом состоянии, чтобы это не было какой-то тяжкой работой, чтобы поймать от этого кайф». Всё ещё глядя сквозь стекло, я вспомнил окно на кухне, где сегодня утром весна поскрипывали качелями. Я не знал о чём, скорее всего о том, что любое движение вперёд даётся со скрипом. И как следствие тянет назад, как и меня сейчас. Мужчинам свойственно возвращаться. Нам сложнее акклиматизироваться в новых условиях. Так и катаешься на качелях от одной к другой, вперёд – назад. Женщинам, напротив, всегда было легче уйти, нежели балансировать в нерешительности. Интуиция давала им на это джокер.

Я вернулся с кухни к себе в кабинет, к этому окну, к этой вороне, к этим проводам, которыми было расчерчено небо, одни провода перекачивали амперы, другие грузили килобайты. Тепло, свет, общение – вот всё, в чём нуждались люди. На один из проводов сел ворон, может, муж той что свила гнездо, словно его заданием было прослушать все текущие разговоры. Собрав ценную информацию, он отцепился от провода и полетел вниз гонять голубей, стадо которых паслось под деревом. Голуби на ворона никак не реагировали, хотя тот пытался их даже клевать. Голубь уже был не тот. Он сейчас не мог работать как раньше голубем мира или хотя бы почтовым, в нём уже не нуждались, он вынужден был влачить жалкое хлебобулочное существование, перебиваясь жалостью граждан.

* * *

– Что-то меня знобит, дай руку.

Она взяла мою руку и положила себе под мышку, словно градусник.

– Ты и вправду горишь, – вытащил я руку и стал её изучать.

– Сколько?

– Без двадцати час.

– Так много? – снова завладела она рукой.

– Срочно в постель. Тебе нужен постельный режим.

– Да, да, нам нужен постельный режим, – потащила она меня за собой.

– Жар прошёл? – спросил я её, когда уже вошёл и вышел покурить из её внутреннего мира.

– Нет, у меня кровь горячая, на двадцать пять процентов цыганская.

– Так вот откуда такая бронзовая скульптура, 19 век, судя по манерам?

– Девятнадцатый год ты хотел сказать?

– На девятнадцать ты не тянешь, надо откормить.

– Не округляйте женщину любя. Расскажи мне лучше сказку.

– Могу только басню.

– Идёт!

– Про ворону?

– Лучше про сыр.

– Ворону где-то Бог послал за сыром, он мог послать и дальше, но сам ведь создал. Не то что бы ему хотелось сыра, просто надоело слушать её крикливый кашель. Она слетала, взяла себе кусочек тоже. Сказала бармену: «Мне два по сто дор блю и маасдама», хотела съесть, да призадумалась, внизу сидел клошар, он пил бургундское который вечер, закуски не было, немая жажда чесала его горло:

– Ворона?

– Нет ещё.

– Ну значит будешь. Как у тебя там?

– Сыра.

– Здесь тоже сыро.

– Сыра в кой-то веки хотела съесть спокойно.

– Я тоже не отказался бы. Какой?

– Так важно?

– Наверно, сулугуни?

– Дор блю и маасдам.

– Неплохо выглядишь сегодня, кстати.

– Могла быть лучше.

– Вина не хочешь?

– Я кислое не пью.

– Бургундское.

– Ты от души или корысти ради?

– Ради.

– Я рада, что не врешь.

– Я рад бы врать, но пьян. Когда я пьян, я честен. Ну, долго тебя ждать? Могу помочь, спугнуть камнем иль палкой.

– Не надо, я сама.

– Как скажешь.

– Жди. Сейчас спущусь. Что взять с собой?

– Да ничего не надо. Мне нужна компания.

– Мужик. Послушай, я так не могу. С пустыми крыльями. По-вашему, руками.

– Ладно. Если сможешь, возьми с собой закуски.

– Дор блю и маасдаму?

– Не, дам не надо. Слишком много знают, такие пахнут скукой. С воронами куда сподручней. Они доверчивы, опять же сыр и дырки.

– Ну, вот, опошлил всё своей концовкой.

– А ты о чём подумала?

– Мир полон иллюзий!

– А где аплодисменты? – повернулся я к ней и положил лицо на ладонь, мой локоть упёрся в матрас.

– Может, спать?

– Тебе не понравилась басня?

– Я гладила тебя всё время, этими руками, ты не заметил? – вытащила она руки из-под одеяла и подняла вверх.

– Я и говорю. Разве можно засыпать неудовлетворённой?

– Нет, нельзя. Всё равно, что без ужина лечь. Поэтому сказки твои мне нравятся больше, чем басни.

– Ну, слушай. Только одна короткая: «Каждые выходные он покупал ей новое платье. До тех пор, пока платье не стало свадебным».

Хотел завтра это сделать, но терпения не хватило: встал я и что-то достал из кармана штанов.

«Неужели», – взвизгнула про себя Алиса.

Он стоял передо мной на коленях и протягивал бархатный ларчик с кольцом. И всё было прекрасно в этом порыве: и правильные слова, и тёплая атмосфера, и романтическое настроение, и даже стрелки времени жизни показывали «пора»… Только человек не тот. В этот момент он стал другим.

* * *

– Что ты там увидел в окне?

– Да так, машина какая-то шарится фарами, ищет парковку, так же как я, пока не встретил тебя, в поисках тёплого места на ночь.

Я всё ещё думал о том деде, что видел вчера: он всё ещё возвращался с войны, он шёл один по Невскому под разрывы снарядов им сохранённого мира. Салют отражался в глазах: «Не зря, не зря мы вернулись с победой». На его кителе металлом выступали слёзы, скатывались по груди ордена и медали, как память той кровавой трясины боли и страха, подвига и любви.

Из моих глаз вылупились слёзы.

– Что с тобой? – заметила это Алиса.

– Часто хочется быть жёстче во всём: в отношениях, в словах, в поступках.

– Дорогой, будь жестче во мне. Этого достаточно.

Я развернулся и вскрыл её платье, достал письмо, адресованное мне. На белой линованной бумаге было написано два слова, две жирные точки: «Я хочу».

Максим поцеловал меня в шею, я ахнула от безумия. Будто нейроны молнией доставили телеграмму от точки А до точки G с одним долгожданным предложением: «Будь моей женой».

* * *

Я слушал длинные гудки и продолжал свой немой диалог с ней, всё ещё не переставая вертеть в уме разлинованный на чёрное и белое листок бумаги, в сомнениях бессознательно, то загибая его края, то вновь выпрямляя:

– Жизнь для женщины должна быть танцем, в котором её ведёт партнёр. Я знаю здесь ты саркастично улыбнёшься: «Смотря куда». Он должен видеть «куда», он должен чувствовать «когда», ей достаточно только знать «зачем». Чувствуешь ли то, что я чувствую? Я был консервой раньше, маринованной банкой эмоций. Сейчас я стал другим, то есть собой. Я могу плакать, могу смеяться, могу любить так, как мне хочется, так, как мне ещё не приходилось. Теперь только три вещи меня в тебе интересуют: ты-вчера, ты-сегодня, ты-завтра.

– Раньше ты была млекопитающим, ты питала меня молоком своей любви. Что случилось, всё чаще ты напоминаешь мне земноводное, у которого вместо сердца бьётся холодная жаба.

Алиса в это время сидела в кино. Нужно было написать статью об одном режиссёре. Фильм в целом был неплохой, постель, которая сейчас застелила экран, ужасна. Постельные сцены в отечестве, как не умели снимать, так и не научились, видимо, это уже в генах: «Как так можно снимать, сам-то он спит с кем-нибудь?» – подумала Алиса о режиссёре и вспомнила свои трогательные ночи с Максимом. Сейчас всё у них было иначе. Что-то необратимо менялось в них. Она вглядывалась в экран и видела только одно – как он засовывал ей свои пальцы в прекрасный рот, будто хотел помочь выйти всем стонам любви, она обсасывала его кожу своим любопытством, ощущая, какое-то младенческое удовольствие, но сейчас её тянуло блевать, ей хотелось выплюнуть, всё что накопилось, избавиться от противного.

* * *

– А что мне нужно когда я возвращаюсь домой? – спросил я сам себя вслух, когда завёл машину. Про себя ответил: «Мне нужно всего-то чтобы никто не трогал, когда я уставший еду домой, неважно откуда, из театра, с рыбалки, с того света, с работы. Когда я открою дверь, вытесню пустоту из дома, по крайней мере ей уже не будет там так вольготно. Она может даже остаться, мне нужно самую малости, чтобы меня не трогала ни она, ни кто-то ещё, я поставлю диск, пусть это будет симфония, выстраданная каким-нибудь пианистом. Тот расстарался, вправил всем мозги своим идеальным слухом, на листьях оставил автограф нотами, чтоб я под неё, под музыку, чай на кухне или коньяк влил в себя (за рулём я потягивал её вместо того самого коньяка). Пусть раскинет ляжки диван, журнал раскроет глаза, телевизор переключит программу на футбол, в то время когда композитору уже надоест дирижировать, надоест первая скрипка. Вторая, сколько у него уже их было, он слышит, как цветы поклонницы ему снова тащат, измученный смотрит душой на орган (но думает о своём), я буду лежать и думать, нужно всего-то чтобы никто не трогал, никто не умеет дотрагиваться так, как ты.

Дурацкая привычка выпить бутылочку в салоне машины на месте парковки у дома. Кинул пустую тару в мусорный бак.

Я открыл дверь ключом, вошёл, жена была дома, но встретила как обычно молча, с полотенцем быта в руках. Поцеловал её, разулся, разделся, проник в гостиную, лёг на диван, открыл журнал. Какое-то недовольство витало в воздухе, потом зашёл сам источник. Марина была разочарована, будто приревновала меня к журналу. Я это чувствовал. Поэтому решил её вовлечь тоже.

– Послушай, что здесь пишут:

«Один человек не спал с женщиной три года и несколько месяцев, но однажды всё как-будто бы срослось, он встретил её красивую, интеллигентную. Прелюдия, каждый день не дальше прелюдии, три года и несколько месяцев. Он забыл, как это делается».

Марина даже не улыбнулась. Ушла. Потом снова вернулась:

– Есть будешь?

– Нет.

– Так и будешь читать?

– Да, так и буду, лёжа.

«Может, цветов ей надо было купить. Сколько раз собирался, забывал. Что с ними, с женщинами происходит? Без цветов они гибнут, цветы нужны как воздух, поэтому они любят их так нюхать».

Я оделся вновь, когда она уже легла в кровать, зажгла бра и тупила на пару с телеком.

– Ты далеко собрался? – услышал я, когда дверь уже закрылась. За меня проскрипел ключ:

– Я скоро.

Вышел на улицу. Там было просторно и темно. Блестящий пейзаж города прятался за фонарный столб, я пытался смотреть много дальше, но тщетно. Фонарь возомнил из себя ось земли, он ронял всхлипы света, потемневший со временем, всаженный в грудь тротуара шампур. Земля остывала на медленном мрачном костре луны. Кто-то медленно крутит, но мясо сырое, оно ещё не готово к восстанию, плоть проткнули сомнения. Посмотрел на часы, «время офонарело», увидел я только блеск фонаря на стекляшке часов. Через несколько секунд я уже был в самом эпицентре его света, поднял глаза на столб. Позвоночник железный ссутулился, лампочка теплилась. Вот он – фонарь, затмивший не только реальность, но даже воображение, «иногда чей-то силуэт, заслоняет целую жизнь, вонзаясь в самое сердце», – подумал я снова о супруге, прошёл мимо бетонной железяки и уже наблюдал только свою тень на асфальте, которую я быстро догонял, наконец, догнал. «Вот и славно, вышел из себя ненадолго, вспомнил я недавнюю ссору, и снова в себя пришёл».

Я вернулся домой с охапкой роз, зашёл в спальню, включил свет и высадил цветы одним движением к подножию кровати, на которой уже открыла недовольные глаза жена. Глаза её, как два соска, карие и в себе.

– Ты что, офонарел?

– Ты про свет? – погасил я люстру.

– Я уже спала.

– Без меня, какой это сон, – скинул я одежду и лёг на жену.

Я смотрел в потолок в ночи комнаты: и этой ночью дети ушли в безызвестность, сколько это будет ещё тянуться, сколько надо мне её обмануть, сколько надо ей не сказать, чтобы вот так продолжать переживать испытание оргазмом, выращивая урожаи в районах рискованного земледелия, в районах неминуемого стихийного бедствия её души.

* * *

Вот и ночь, она опять играла в бессоницу с ноябрём. Они играли, я проигрывал. Короткая юбка дня и дальше длинные ноги ночи, посмотрел я продолжение тела своей прекрасной жены, которая лежала себе спокойно рядом. Потом сбросил её ноги, встал с кровати, подошёл к окну, где застаревший зимний пейзаж.

– Что там? – проснулась жена.

– Погоды нет. Опять её кто-то стащил, – открыл я его и свежий морозный ветер поздоровался со мной.

– А сколько времени?

– Без пяти зима.

– Ты можешь разговаривать нормально? Кого ты там ждёшь?

– Жду, пока в моих глаза откроется касса, продаст билеты большой любви. Знаешь, какая мысль меня посетила? Что мы родились в ненужное время, в ненужных местах, только себе признаться не решаемся в этом.

«Почему так целомурен рассвет и так развратен закат, а между ними всё суетно?» – шёл я мысленно по улице, которая умирала постепенно книзу, потому что красные кровяные тельца стали медленно покидать её. Я тоже пошёл обратно к дому: буквы фильмы витрины, смотрели на меня. «Значит, я кого-то ещё интересую», – подумал я про себя, несмотря на то, что пустил себя по миру, по карте размазался и отметил флажком, каждый след, дом граница отели, страна страны, очередь на меня посмотреть, чувствую я не там – не найти интерес к самому себе. Как мне его найти? – предал окно и вернулся я в квартиру. Взял со стола круглое зеркало и заглянул в своё тёмное отражение. «Спокойной ночи, антропометрические опции», – сказал я себе. Алое нёбо неба, проглочено солнце, мир наелся и хочет спать.

– Возвращайся в кровать, здесь тепло, – стала влажной её речь.

– Твой плач для меня – это самое проникновенное жало, – закрыл я окно и вернулся обратно в постель, озябший, обнял жену и закрыл глаза.

Пока она молчала, я вёл внутренний диалог с самим собой: «Ревность поливаешь в горшке, кто-то что-то сказал или подумал, вечер испорчен, на х… нашу жизнь, займёмся садоводством. Поковыряемся в чужом навозе, веки опухнут от влаги, губы от злости, грудь будет колыхаться от негодования, сколько страсти впустую. Я не стал спорить оправдываться убивать, я знаю чем тебя успокоить, спирт и иньекция любви – двадцать кубиков, все твои слёзы погружу в ванну обьятий, там бы купались всю ночь, чтобы утром смеяться над растением, которое засохло в горшке».

– Не надо, – убрала она мою руку.

«Если тебе не удалось её перезагрузить, жди пока сядут батарейки», – подсказывал мне мозг то, что я давно уже и сам знал.

«Видимо, постель и есть моя кожа», – снова вернулся я мысленно к своим шкурным интересам, забираясь в обитель сна, глядя на Марс, который мерцал ещё в ночной оболочке комнаты, своей инфракрасной точкой зрения. Его сиятельство – телевизор. Я выдавил красный прыщ на лице неба, взглядом среди других. Сам себе говорю: «Я хочу на Марс». Недоверчиво, тонкой губой усмехается месяц моему желанию. «Да, ты прав! Я даже развестись не могу ради любви, какой тут может быть Марс». Надоело всё: луна, солнце, люди, в шесть утра ни до кого, один переживаю эту рань. Жена спит. Выхожу на кухню, понимаю, что кухня тоже надоела, возвращаюсь обратно не открывая холодильника. Снова смотрю на Марс. До планеты несколько лет ходу, там нет ни кислорода, ни воды. Я согласен и без, без любви, без машины, без телефона безусловно, найти то, чего мне не хватало здесь, в пустоте бесконечной истины. Ради этого бы кинулся сакраментально, я бы вылез из кожи, но как ей об этом сказать, я не знал.

Заснуть я не успел. Как назло разболелся зуб, и весь мир уже не имеет значения, чувствуешь себя эмбрионом с одной извилиной, с одной мыслью, остальное уже не волнует, у меня разыгрался каменный нерв, именно ночью, когда тебе и так нечем занять бесполезные мышцы. Боль проникла в мысли и пытается там уже наводить свои порядки, когда тень от города спит, спят даже бродячие псы. Чёрт, у меня разболелся клык. Я начал ворочаться, разбудил жену:

– Что с тобой, не спится?

– Зуб.

– Сильно? – обняла она меня. Я попытался себя успокоить, но ни одно обьятие не может спасти от боли, каждая клетка в клетке, весь организм сдался без боя. Я освободился от женских рук, встал и пошёл на кухню. Закинулся спазмалгоном, сделал себе раствор соли и соды с водой, попытался выполаскать эту боль, взбивая во рту жидкость в шампанское, сплёвывая то и дело, и поглядывая на себя разбитого в зеркало. Лицо моё было искажено, будто разбит был не я, а зеркало. «Если представить зуб больной личностью, дрожащую плоть – обществом, когда его лихорадкой колотит, каково вляние нервного гения на историю», – посетила меня неожиданно не менее больная мысль. Я понимал причину этой боли. Я знал, где её эпицентр.

* * *

Я проводил её до станции метро. Лёгкий поцелуй на прощание. «Женщины уходят, они всегда уходят куда-то, остаются мужчины, они всегда мужчины». Я не ждал хорошего от новых контактов, во мне уже не было того юношеского возбуждения, когда ещё целый вечер, а возможно и ночь я хранил бы её прикосновение, её запах в своей памяти, всякий раз рисуя в уме картины нашего следующего свидания. Хладнокровие – вот что показали бы анализы моего нынешнего состояния. На смену тем чувствам явились железобетонные. В каждом зачатии своя кончина. Обычно то, чем не дорожишь действительно не имеет цены. В голову пришли строчки: «Да, да, ты не была принцессой, я не был принцем, мы отказались от ветчины, отрезанной от свинства».

Мы курили вместе с окном одну сигарету на двоих. Я молчал, оно мне открыло своё. У него там на улице пожелтевшее сукно и тихий ужас осени. Там пластик домовых зрачков, безрыбье улиц, светило рыжее бочком, бочком, пыталось небу наступить на скулы, которые зажали хладнокровно синеву, закрыв в хлеву своём зверей, съедая покоровно облака. Вдали я видел на подходе с юга: слонихи, слоники, слоны. На Западе просматривался фрагмент верблюда, который мирно щипал траву. Много ли надо человеку для счастья, много ли кофе, много ли женщин, я уезжал от него всё дальше, хотя зловеще звучит. Улетал вместе с дымом, но всякий раз возвращался.

Целый день на работе я чувствовал непреодолимое желание вернуться домой. Меня даже не пугал страх, что там тебе будет пустынно и одиноко, как страх новых улиц и площадей, нового моря и пляжа, новых лиц, у которых ты вызовешь недоумение. Я думаю, почему я здесь в кресле, и это не кресло легкомоторного самолёта, который мог бы меня перенести запросто в любую часть Европы (когда летишь, а внизу скомканная бумага Альп), и даже не кресло того самого катера, который вышел рано утром из гавани наловить рыбы на салат с тунцом в открытый средиземный аквариум. Почему так получилось с кем-то, только не со мной, чем я хуже, каким местом я не вышел? Я, конечно, вытащил из колоды будней козырную карту, но почему такую мелкую? Да, я и есть мелкий козырь, надо это признать, и дам я бью не козырных. Сегодня я снова лягу на неё, а потом сразу в биту, спать до утра, потом снова в кресло. С другой стороны, должно же когда-то наступить время, когда налетался уже, насмотрелся, почувствовал себя самодостаточным, когда уже пора открывать тайны своей давно потерянной внутри Атлантиды. «Да, кстати, завтра утром это будет кресло стоматолога», – вспомнил я, что записался к доктору. Я дыхну на него Хеннесси, а он мне скажет: «Коньяк хороший, зубы ни к чёрту».

* * *

– Ты на меня смотришь?

– Я люблю смотреть, как ты моешь посуду, – отвлёкся я от журнала, – стройный бокал вытирает бокалы, это могло бы быть неплохим этюдом.

– Ага, а стало базовым материалом. Самое трудное для женщины – сидеть сложа руки, – вешала бокалы ножками вверх на железные рельсы сушилки жена.

– Нет, гораздо сложнее наблюдать, как этим страдает твой мужчина, – засмеялся я своей критике. Я сидел на кухне и читал, каждое слово наживляя на вилку, выплёвывая сухожилия. Статья была научной, о нейролингвистических способностях человека, населённой безумным количеством терминов. Вникал под шум бьющейся воды и хруст фарфора в раковине, который издавала жена, скрипя чипсами бытового однообразия. Разбираясь в деталях научного материала, я чувствовал, как мозг мой потеет, жёлтый необразованный детёныш, пытаясь уловить суть. И в это время кто-то входит со своим оркестром, начинает играть на бытовых инструментах, раздувая меха холодильника, до тех пор, пока не найдёт своей заднице места или аплодисментов твоего языка.

– Как быстро ты справилась с посудой. Я бы ковырялся неизвестно сколько.

– Да, сидеть у тебя получается лучше, – без злобы пошутила жена.

– Чай ещё будешь? – пытался удержать я в голове идею статьи, нажитую непосильным трудом.

– Да, я уже поставила, – на лету бросила мне жена.

Этот кто-то уходит за занавес за дверь, вместе со всей труппой, несмотря на то, что та скоро будет освистана овациями публики в виде кипящего чайника. Снова выйдет, поклонится, доставая сладости, заварит чай и тогда уже аплодировать придётся мне.

* * *

Утром она подтвердила мои опасения, сказала: «Я хочу тебя», когда я уже расхотел, не то, что я какой-нибудь злыдень или коитофоб. Почему раньше этого не слышал? Потому что был занят другой. Всё моё тело, все мои мысли были заняты другой, и даже кожа моя могла чувствовать только другие прикосновения. Оказывается, и мужчине бывает обрыдло. Инстинкты, где они, куда они попрятались. Искры сыпались бы между тел, но сегодня ничего не выйдет, неужели и я научился отказывать, думал, это бабская прерогатива. Никакого не почувствовал дискомфорта, в сексе достаточно позитивного, но всё дело в любви – она заглохла, как старый верный автомобиль, остаётся только бросить его с открытыми настежь дверьми, и молиться, чтобы кто-нибудь угнал.

Я опёр рукой голову, свой философский камень положил на ладонь, как будто собирался его забросить в дальние дали, но локоть упирался в стол и шея ни за что не отдала бы. В статье изображалась схематически, как происходит цепная реакция гнева и раздражения, и какие слова позволяют запустить её по иному пути, какие действия помогают удержать себя в руках. И я держал свою голову в руке, мысли резвились в облаках, но жили и размножались в башке, ладонь чувствовала острые скулы, щетину, первичные признаки сильного пола. Закрывая дверь кухни, жена что-то вынесла молча в кавычках своей улыбки, может быть её развеселило, что за столом за кухонным сидел задумчиво мужчина, совершенный и абсолютно голый.

Прошёл где-то час. Сижу на кухне, сошедшей с ума от «Икеи», сытый от чая, всё с тем же журналом, напротив жена вся в муке: «Вот, ты лепишь пельмени в каждом из них частичка твоей души (вкусно только то, что приготовлено с душой) и чьей-то плоти. Пельмешки выстроены как на параде в ряд, их форма выглажена и накрахмалена. Смерть их торжественна, будто несчастный случай. Ты бросаешь несчастных в воду, скоро они всплывут как после шторма трупики, но я голоден и ничто мне не испортит аппетита. Я гоню фантазию прочь, зачёрпывая ложку сметаны».

Свет погас, снова руки вышли на ночную охоту, а она мне сказала, поищи ещё такую дуру, я действительно редко дарил ей цветы, но разве дело было в венике и в посуде, иногда нас просто не любят те, кого мы безумно, а в данном случае случилось наоборот. Сегодня всё было по-другому, даже пельмени легли иначе, точнее, никак не могли улечься. Все бродили по моему внутреннему миру.

* * *

– Ты можешь в меня выстрелить, пронзить ножом, но внутренний покой не нарушишь, пусть даже тело превратиться в решето, взглядом не продырявить душу.

– Ты, что стихи начал писать?

– Ты можешь меня оскорблять, плюнуть тысячей слов, напичканных проклятиями, вымазать в грязи, послать подальше.

Жена усмехнулась:

– Так это я тебя любила, мать его, поэт.

– И у тебя больше нет такого оружия, чтобы меня пристукнуть.

– Больно хотелось брать на себя грех. Я уйду, найду третьего и уйду к другому. Мне здесь тесно, с каждым днём всё теснее.

– Тогда можешь стравить на меня всех собак, лишить имущества, пустить по миру, мне легче будет летать, – я ходил по комнате, не зная за какую вещь взяться, поправлял подушки на диване, наконец сел на него и закинул голову на спинку, закрыл глаза, представил как мысли, словно пары остывающей башки, поднимаются кверху: мы жили в одной комнате словно за стеной, о которую бились головой, пытаясь переспорить друг друга.

Жена вдруг стала похожа на людей из метро, такие же люди, злые, скучные, грустные, есть время отдохнуть от фальшивых улыбок, хотя я и сам улыбаюсь редко. В набитом вагоне от молчания пусто, он мчал по железным проспектам. Сегодня я предпочёл метро и уже ехал с работы, чтобы отдыхать целую ночь, тупо её проспать в обнимку или ничком, иллюзия существования воочию, всё ещё вспоминая последнюю реплику жены: «Всякому ничтожеству своё ничто».

Я вышел из подземки, прошёл до дома, сел в свою машину, домой не хотелось, звонить Алисе я тоже не стал, не хотел укрывать её одеялом своих мрачных мыслей. Поехал в центр города. Мне не нужен был алкоголь, разве что общение. Что надо сказать, чтобы она дала сразу, без стихов, без букетов из задрипанных комплиментов? Нужен любовный плевок, я никогда не умел делать этого, те, кто даёт, мне не нравились никогда, она не даст, настоящая дама возьмет сама, если ей это нужно. Я сейчас не нуждался в спаривании, я нуждался в компании. Предложил ей, давай прогуляемся, она согласилась, понятия не имел, куда пойдём, и перебирал в голове различные варианты с продолжением, самым предсказуемым было провести эту ночь вдвоём, нужен ли мне захват чужих территорий, вторжение, интересно, что думала она перед зеркалом в этот момент, представляя меня в его лице, женщинам так необходимо нравиться, даже стенам, она прибавила бледному контраст и цвет, не понимая что этим от меня отдаляется. Я поверил, что бог талантлив, он творец из творцов: в тёмной оправе волос изумруды взгляда, лучше бы она не улыбалась, теперь я облучён этим сиянием, её не забыть, как подругу давнюю, наверное это было, наверное, это было свидание. Немного стеснения, хороших манер, без робости слова плодились, как беспозвоночные, сквозил замочно ключ заинтересованности. Мы выпили с ней по чашке кофе, затолкали в себя по пирожному. Долго улыбались друг другу, потом она сказала мне, что ей пора. Я ей сказал:

– До свидания и спасибо.

– За что спасибо?

– За то, что скрасили моё одиночество.

– Неужели вы так одиноки? – спросила меня девушка, которая сидела по шею в море, потому что пальто её было цвета средиземноморской волны.

– Нет. У меня есть девушка, к тому же я женат, – заговорила во мне честность.

– Ого, какой богатый букет. И кто из них вам ближе? – захлестнуло её волной, когда она подняла воротничок, прячась от ветра.

– Глупые вопросы задаёте.

– Почему глупые?

– Вы не знаете, как трудно воевать на два фронта.

– И вы решили открыть третий?

– Нет, вы не фронт, вы видение, «даже не вы, а ваше пальто», – хотел я добавить, но сдержался, – которое удостоило меня своим вниманием.

– Вы думаете, я с вами флиртую?

– Нет, что вы. Флирт – это узаконенная обществом проституция. А вы не такая. Это видно моим вооружённым красным каберне 2013 года с южного берега реки Рон взглядом.

– Вы всегда такой странный?

– Нет, обычно я невинный вовсе, потому что за рулём не могу себе позволить подводить участников движения. Чувство вины для меня всегда было самым неприятным пороком. Знаете, каково крутить руль пьяными руками?

– Нет, не знаю. Я даже в метро езжу трезвая.

– Девушка была симпатична до тех пор, пока не отказала ему, – произнес я в полголоса.

– Что вы сказали, я не расслышала?

– В общем, я хотел сказать, что соображать хорошо на троих, флиртовать на двоих, полагаться на одного, а рассчитывать надо на себя.

– Мне сюда, – указала девица на подъезд с многочисленными вывесками.

– О ревуар! – сделал я реверанс, но её руку целовать не стал, хотя мог бы, наверное, на волне нагрянувшей лёгкости чувств.

– До свидания, Казанова, – увидел я её спину.

Я пошёл дальше. Довольный хорошей разминкой. Меня колбасило, и была на то веская причина. Вечер, утро, день, да что там день, целая жизнь в новом переиздании. Другое свидание перевешивало весь мой опыт, что это было: аплодисменты сердца, топот предстоящей встречи.

* * *

Я получил письмо по электронке от Марины. Оно было странным, из тех, что невозможно забыть или сжечь. «Смс-ки не горят» – тут же возник в моей голове ремикс на великого классика.

Конечно, ты не хочешь, чтобы тебя убило кирпичом с крыши, пусть даже метеоритом (хотя в этом случае известность тебе обеспечена), временем, эгоцентризмом, чтобы смертельно дёрнуло высоким напряжением отношений, ударило током любимой, задавило трамваем желаний, обезумило контрольным выстрелом, чтобы тебя убил кофе, алкоголь, табак или еда, даже не хочешь чтобы тебя убило счастьем, передозировкой блаженства или выстраданным оргазмом, придавило на смерть пышными формами прошедшей любви, что словно спасательный круг поддерживали на плаву и не давали подохнуть. Ты понимаешь, к чему я клоню? Звонки мне разрывают душу. Ты не представляешь, как меня беспокоят её ночные звонки, она звонит слишком часто, звонит мне мысленно, мне приходится о ней думать, даже больше, чем тебе, это входит в привычку, привычка – вот от чего точно не хотелось бы умереть мне. Ты правильно сделал, что порвал это любовное письмо, которое мы с тобой писали несколько лет подряд. Я постараюсь найти все клочки его, чтобы сжечь, а пепел, а пепел развею над рекою прощения.

«Неужели сама написала?» – не поверил я.

Время солит еду, нашу пресную жизнь – падает хлопьями снег, как и многие, он уже никогда не встанет, с мороженого, сдирая этикетку осени, зима перебирала ногами. Смотришь, а в душе тоска зелёная, от одного скрипа можно замёрзнуть, скрипнул шкаф, я залез в петлю шарфа, меня обнимает пальто и умоляет: «Останься!», не ходи туда, где замёрзшие слёзы лета стирают охлаждённого света пальцы. Кто-то опять отложил в моём настроении и не смыл – это ноябрь. Скучно смотреть, как двигаются стены, день, стекающий в ночи стакан, уныл, он теряет значение постепенно, выставка репродукций в моих глазах, утром откроется касса, свободная – продаст билеты большой любви. Средства поступят на счёт правды-матки, что мы родились в ненужное время в ненужных местах, только себе признаться не решаемся в этом. Ты приходишь как мелкая неприятность, стелешься утренним похмельем, не хочется разговаривать, не хочется разговаривать с кем угодно. Зима, как ненужная утомившая постельная сцена, что придёт в этот город? Простуда. Он задохнётся астмой снега, люди ёжась будут здороваться и жаловаться на погоду. Будьте здоровы, если ещё не померли, будьте здоровы, город, будьте бессмертны. Зима, я не видел холоднее стервы, на решётке Летнего сада голубь замёрз в её взгляде, лето за забором его не реанимирует, когда нужно искусственное дыхание, искусства дыхание бессмысленно. День сморщился, как и я от недосыпания, вот-вот грянет череда праздников, упавшие градусы сыграют на повышение – я устал пить, а это плохой признак, значит, нажрусь как собака, как многие. Всякая зима разыскивает свой Новый год. Сейчас шёл к тому, что Новый год – это не повод начать новую жизнь, это возможность отпустить с поводка старую.

Я скрипел зимой, оставив машину недалеко от офиса, стараясь не заглядывать в красные лица прохожих. Многие из них преувеличивали количество наличного счастья. Вот и сейчас одно, даже мне, серому, как кусок асфальта, улыбаясь, сигнализурует, подкупая: всё хорошо чувак, и сдачи ждёт в ответ, а я тупой, помятый, вредный, небритым подбородком физиономлю: «Хрен вам, сегодня у меня нет настроения, для продажи», – прошёл я мимо протянутого молодым человеком флаера.

Острый свет лампы штопает прорехи в моём сознании. В офисе я рисовал каких-то замысловатых человечков на листке ватмана. Обводя жирную точку много раз, добавляя ей детали, до тех пор, пока из неё не получился человек, в компанию ему женщину-запятую, потом пошли люди-вопросительные знаки, люди-тире, люди-скобки, многоточия, выгуливающие собачек ру, люди-доллары, люди-проценты, люди-плюсы и люди-минусы. Ты встречаешься с ними, потом или сразу же расстаёшься, так или иначе они остаются очередным знаком в прозе твоей жизни, наряду с людьми-словами и целыми предложения и даже рассказами. Мне же нужен человек-роман. Мне было скучно без него, без неё.

Я оставил работу и зашёл в магазин, купил себе бутылку сухого, мне нужно было что-то залить в бак, чтобы от этого дня не першило в горле. Устроился на скамье в скверике.

– Представляешь? – отправил ей смс-ку. – В руке консервный нож и банка с душонкой ожидает вскрытия, мне никогда не признаться в своей любви, даже если ты меня возненавидишь. Я собирался открыть бутылку вина, чтобы выпить её без тебя. Если ты спросишь, что я чувствовал в этот момент? Как отрезает себе руки художник, чтобы не рисовать один и тот же натюрморт каждый день. Он не мог нарисовать его только по одной причине: от бытовых предметов падала, словно настроение, любимой тень, твоя тень. Каждый божий день в мастерскую входила тоска и гложила. Она наблюдала, как художник размазывает по холсту, будто масло на завтрак, свой изощрённый ум, с одной только целью – забыть тебя на эти полгода твоей практики. Безумен его роман в красках. Лгать о любви он больше не может: настоящий художник – лгун, а мозг что угодно, но не талант. Его желание – выплеснуть из себя прошлое, чтобы вновь предстать перед тобой чистым и бесталанным и кормиться твоим кощунством и далеко идущими планами.

«Что же ты не отвечаешь, тварь моя любимая, моя безответная тварь?» – сделал я глоток белого с горя.

– Чувствуешь ли ты то, что я чувствую? – отправил я на Иберийский полуостров ещё одно письмо.

– Я бесчувственная, я скоро вернусь.

– Чем ты там занимаешься? – отхлебнул я ещё уже от счастья.

– Испанцами в основном.

– Хорошо, что не сексом.

– Не вижу разницы.

– Это же не кино. Я тоже не вижу, увидел бы – убил.

– Кого?

– Я пока не решил точно. Скорее всего, себя.

– Я же говорила тебе, что потом скучать будешь ты.

– Может, мне стоит к тебе прилететь?

– Нет, жди. Я люблю интересные фильмы.

Телефон замёрз и погас, в пальцах тоже сели батарейки. Писать на морозе смс-ки не дело, я оторвал зад от скамейки и накинул на себя ближайшее кафе. Пролиты люстры, их мягкий свет намочил мои ноги, и вот я уже одет в мягкий уголок, стол покусывает локти, кофе жжёт мой внутренний мир, дым выпускают губы. Я с ним балуюсь, в руке моей сигарета, с ней не поговорить, она скучает, потом, как жена будет из пепельницы ворчать, что я ей сломал жизнь.

Я сидел и пытался вспомнить, как распустилась весна, во сколько осень каркнула, как обожгло меня лето, где приморозило чувства, но не смог. Какой-то период жизни стёрся из памяти напрочь. Разве что некоторые внезапные вспышки из подсознания при виде знакомых местечек, в которых мы сиживали с Алисой, или ароматов, которые сопровождали нас, будь то любимый молотый кофе или всенощный любовный хлопковый протеин акаций, а ведь это было время большой любви.

«Любовь на реставрации, в лесах», – размышлял я, проходя по городу, который я любил всей штукатуркой своей кожи, мимо здания, одетого в саркофаг леса. Прогулки как-то успокаивали, уносили меня в другое измерение, которое не было замкнуто только на мне, ночуя там, где были замечательными дни, я мог ощутить, что не было скупости на время в настоящем, уводя себя его цейтнота в прошлом. Я шёл и пил прохладный воздух сухими губами, что, казалось, уже были отмыты от страстей. Однако до конца не могли привыкнуть к безвинной однополой пустоте, которую ни выплеснуть, ни выплюнуть. Есть такие вещи, которые окрыляют, есть – которые обескураживают. Несмотря на мою привязанность к этому городу, я шёл словно по чужому телу, прохаживаясь по проспектам неоспоримых преимуществ, заглядывая в закоулки старых дворов, зная, что там на меня наброситься шавка кусающих меня недостатков или другая грозная с виду псина – ностальгия. Которую стоит только почесать по загривку, как она уже готова будет преследовать тебя и служить, даже если попытаешься прогнать её.

* * *

Резко открыв дверь, Максим вошёл в кабинет. Его пустота явно не ожидала такого внезапного визита, она потеряла равновесие и балансировала до тех пор, пока шеф не открыл ей окно, в которое та вывалилась под звуки струящейся внизу улицы. Вытолкнув пустоту, Максим сел за стол в кресло включил телевизор, что скучал напротив и вызвал секретаршу:

– Что там у нас? – спросил он её, когда она наполнила тонким ароматом духов воздух комнаты, за которым пряталось стройное молодое тело в белой блузке и чёрной юбке.

– Кофе, – ответала она и украсила стол кучкой белого дымящегося фарфора.

– Как вы меня понимаете, Катя. А из духовного? – пригубил чашку Максим, чувствуя горечь, он пытался вникнуть в суть мельтешения электронов на экране.

– Максим Соломонович, пришло несколько материалов, то есть рукописей. Будете смотреть, или отправить сразу редактору?

– Надо же чем-то развлекаться, пришлите мне.

– Хорошо, – оставила Катя вместе с улыбкой и исчезла.

Чуть позже Максим уже открыл документ, скомкав вступительное слово автора, в котором тот пытался объяснить, о чём идёт речь в его пасквиле, словно это была упаковка текста, которым Максим должен был позавтракать. Текст носил оттенки явно общественно-политического характера, но чем дальше входил редактор в него, тем сильнее ощущал, что оттенки не могли прикрыть профнепригодность материала, которая зияла. Хотя кое-что Максим про себя отметил.

– Что работяги, бедствуете? Бедствуйте. Хотели бы жить по-настоящему. Но выдавила как прыщ из дома ответственность, ни санатория, ни курорта, в ад даже путёвки горящие.

– Что, пашете ещё? Пашите! Сколько вокруг целины. Кто создан для общежития: ни тепла, ни вдохновения. А ведь каждый из вас был уверен, что сотворен и создан по образу. Получилась копия, с подобием той большой любви, которая так и осталась мечтой.

– Что, паритесь уже? Парите! Облака ещё не приватизированы, на личном фронте потери и раны глубокой открытие, где близкие паразитируют.

– Что, умираете? Мрите! Созданная, чтобы профукали, жизнь как широкая улица, вы едете в шикарном корыте, улыбаетесь, болтаете по телефону, радуетесь, а кругом фекалии.

Прочитав ещё пару страниц, Максим отправил автору стандартную формулировку отказа: «Уважаемый автор, к сожалению, присланный вами материал не соответствует профилю нашего издательства. С уважением…»

В этот момент зазвонил телефон, это была Катя:

– Максим Соломонович, пришли сигнальные экземпляры.

– Хорошо, давайте.

– Катя, почему мужчинам отказывать легче, чем женщинам? – спросил Максим её с ходу.

– Это вам легко.

– А вам, Катя?

– А мне ещё и приятно, – заулыбалась она. – Неужели ничего интересного? – произнесла Катя словно тост, под стопку, возникшую на столе шефа.

– Нет. Горе-писатели. О любви надо писать! Неужели так трудно понять, надо писать о том, чего не хватает. Любовь продавалась и будет продаваться, – взял он в руки первую из сигнальных книг и начал листать.

– А как же вечная? – добавила чувств в разговор Катя.

– А вечную будут читать. Точнее, её даже читать не надо, её надо чувствовать. Что-то здесь с цветом перемудрили, – отложил я одну из книг в сторону. – Вот вам же хочется сильных чувств? – взял другую «Любовь не переспать» и показал обложку Кате. Она тупо улыбнулась, как улыбаются подчинённые начальникам на неудачные шутки. Переспать явно не входило в её планы, с кем бы то ни было.

– Я уже готова на любые, лишь бы чувства, а не смс-ки.

– Иногда для спасения души достаточно смс-ки, – вспомнил я минуты ожидания ответных писем от Алисы, всё ещё листая заинтересованно книгу. «Какими же раньше люди были терпеливыми. Ждали неделями, месяцами ответов. Скорости изменились, сейчас за это время можно было несколько раз жениться и развестись».

– Спасибо за сигналы, Катя, – выбрался я из своих мыслей и махнул книгой Кате, которая не обернулась, как обычно, подойдя к двери.

«Женщины уходят бесповоротно», – проводил её чёрную юбку взглядом Максим, размышляя об Алисе.

Я не ждал ничего хорошего от новых контактов, в каждом зачатии своя кончина. Обычно то, чем не дорожишь, действительно не имеет цены. Ты не была принцессой, я не был принцем.

Пока она красила себе губы, глядя в зеркальце, представляла, как скоро в жарком поцелуе их съедят другие. Потом отложила помаду и начала импульсивно ворошить свою сумочку, наконец, вытряхнула её. Любви там не оказалось, та куда-то исчезла…

Прыгали мои глаза по строчкам чужих сочинений. Я закрыл книгу и отодвинул от себя стопку. Пить чужую любовь больше не хотелось. «Научился любить, разучился читать. Как это замечательно, не уметь читать», – подумал он про себя.

* * *

– Как ты там?

Алиса смотрела на камни, которые то и дело тасовала набегающая волна, те напоминали ей суетящихся людей: больших и маленьких, угловатых и обтекаемых, круглых и вытянутых, ярких и безликих. Мужчины и женщины. Все мечтали стать драгоценными: если первые в бархатных объятиях своих избранниц, то вторые в золотом обрамлении своих воздыхателей. И только самые мудрые не суетились, спокойно лежали на дне. Они понимали, что истинная свобода состоит в ненужности. Каждый из этих камней мечтал быть драгоценным. Выброшенные на берег, они могли стать асфальтом, по которому будут ездить.

– Мне кажется, тебе там не хватает секса.

– Смотреть на море – уже секс.

– Хватит уже о себе, о погоде давай.

– Погода изо дня в день макает нас в жару. Субтропики не дают отдышаться, тяжёлый страстный воздух словно вязкое тесто, которым трудно дышать, его приходится есть.

– Ты где сейчас?

– На пляже. Пить хочешь?

– А что?

– Грудное вино.

– Грудное?

– Да. Тётенька продаёт на пляже лимонад из искусственных сисек. Резиновый бюстгальтер шестого размера с краниками, а в нём плещется молодое вино.

– Ух, ты. Я бы выпил… но из твоих. Мне бы, вскормлённому в неволе молодому орлу, ох как этого сейчас не хватает.

* * *

– Бл… Катя! Когда уже будет готова корректура книги, я же просил к четвергу?

– Что это вы со мной так разговариваете, Максим Соломонович? Я вам не девка с филфака, чтобы со мной так разговаривать.

– Вы на что намекаете, Катя? – старался я быть спокойным по селектору.

– Я не намекаю, только факты.

– И не надо тут со мной флиртовать.

– Да кто с вами флиртует, – почувствовал, как сейчас за стеной раскраснелась от стыда Катя.

– Извините, что-то накопилось. Мне нужна ванна, мне нужен массаж, массаж шеи, – постарался я измельчить ссору до шутки.

– Это не ко мне.

– Ты меня не любишь…

– Я знаю. А вы кого любите, Максим?

– Кофе.

Я задал себе тот же самый вопрос: «С одной стороны я любил отца, с другой Алису, с третьей я хотел, чтобы Бог тоже меня любил».

* * *

Она открыла дверь и зашла в квартиру. В ту самую квартирку, в которой можно было чувствовать себя в уверенности и безопасности, где не было потусторонних шорохов по ночам, где пространство было настолько личным, что даже иногда хотелось здесь жить. Повернула ключ и завела машину, чтобы уехать подальше от этой ночи, но куда можно было уехать от темноты до наступления рассвета, разве что в какое-нибудь полупустое кафе, в общество таких же одиночек, прожигающих свой реальный мир за фарфором кофе, стеклом коньяка, жидкими кристаллами экрана, повесив навязчивую неопределённость на табачный туман, как на вешалку. Она включила фары, свет уперся в стену дома. Сплошные стенания, вот во что превратилась их любовь. Она выжала сцепление, включила первую скорость: очень хотелось рвануть вперёд, чтобы устроить ДТП, с жертвами, чтобы оказаться в роли мученицы и испить всю жалость окружающего мира и потешить свою гордыню. Надавила на газ, и машина взревела табуном в двести лошадиных сил, готовым помчаться в любую секунду. Только жестокий кнут, сплетённый из жизнелюбия и оптимизма, сдерживал ретивую кровь. Здравый смысл переключил скорость и включил любимую Эмми Уайнхаус. Нужно было дать задний ход, чтобы выехать со стоянки: иногда необходимо отступать, чтобы начать новую жизнь. «Хорошо, что не взяла автомат», – подумала Алиса о своей машине. Некоторые вещи происходят на автомате, но ей всё ещё нужна была его рука. «Наверное, у меня тоже ручная коробка передач».

* * *

В ящике я нашёл письмо от Алисы:

Темень… я знаю, ты сейчас по словам ищешь мои губы, как никогда самоотверженно. Но стоит ли это того? Я понимаю, что неприятно, не хочется, трудно. Но пойми и меня. Хотя пока ты видишь только себя, ты вряд ли на это способен. Ты даже себя не мог понять без моей помощи. Это тебя сейчас и гложет, именно этого тебе сейчас и не хватает, то есть меня. Ты использовал меня как переводчика твоей души и твоего тела. Мне эта профессия надоела. Я увольняюсь, я профнепригодна для этого, я не та Алиса, которую ты себе рисовал, я не из страны чудес. Насильник прослезился бы, узнав какая я грубая, священник – узрев, какая я нежная. Я читаю твои признания, будто написанные кровью, не надо, я же не донорский пункт, оставь её для тех, кому она необходима. Я слышу, как сердце твоё барабанит в дверь. Где же оно было раньше? Почему ты не слышал ветер в моём дыхании неровном, который, пожимая от досады плечами, выдул доверие?

Что же ты замолк? Тогда я продолжу. Когда я развелась и вдохнула свободы, я поняла, насколько сильно теперь буду занята. Занята собой. Я не выцедила ни слезы, ни облачка в моих глазах после нашего расставания. Взглядом можно заморозить галактику, и в рюкзак, высушить и приколоть словно бабочку. Помнишь бабочек. Любуйся сетчаткой моей бывшей любви.

Я ответил ей, как только нашёл чем:

Когда-то я был твоим, и этот свет, что падает сейчас из спальни, служил нам простыней, мы кувыркались весело и непринуждённо, вооружённые любовью до зубов, оборонялись сексом от остального мира. Потом, сонные мы выходили утром, на кухне собирали урожай густого кофе среди плантациий шоколада и прочей дребедени. Крошилось счастьем датское печенье. Мы жили одной чудовищной эгоистичной жизнью на двоих, без общества, без мнения его, без родственников, пока нечаянный осенний ветерок, сквозняк тревог не нашептал, что долго ты не сможешь так, и надо заводить семью настоящую, не ту, что была у нас, тебе же надо было окружать себя уютом и потомством. А мне заботиться о том, что уже нажито. Надеюсь, скоро ты будешь пить одного, а я другую. Я знаю, что это невинное вино уже не сможет так пьянить, возможно, вовсе будет пресно и безалкогольно, но так тебе будет спокойнее.

Р.S.

Жизнь сложна, думаешь – горы сворачиваешь, на самом деле ковыряешься в песочнице. Хотя тот? кто их сворачивает, может, тебе даже позавидует, твоему маленькому счастью, твоему совку, которым ты добываешь его, твоим граблям, на которые постоянно наступаешь в поисках, твоему маленькому ведёрку, в котором ты запросто можешь его унести, когда найдёшь это счастье.

* * *

В обед я решил прогуляться немного. От города несло барокко и классицизмом. Настроения не было, я решил его поискать и зашёл в кафе перекусить. За столиком меня обслужила та же официантка, которая работала здесь уже лет десять. Которую жутко захотелось спросить, почему она до сих пор здесь? Почему не поменяет работу, ведь наверняка в детстве не мечтала быть официанткой в кафе. Впрочем, она могла спросить меня то же самое. И что я ей отвечу? Что редактор – это звучит гордо. В магазине, что находился прямо в моём доме, я тоже встречал одних и тех же людей, будто они так работали покупателями. Только у некоторых жизнь неизменно делала повороты, кувырки и прыжки, как например, у Алисы. Став филологом, она закончила магистратуру факультета журналистики, как и планировала, и уже успела стать востребованным журналистом, правда, не без его помощи. Я вспомнил на минуту его, своего школьного приятеля Володю, который неизменно вмешивался в мою жизнь, сначала когда мама указывала мне на то, с кого надо брать пример, и кто станет настоящим человеком и многого добьётся, потом когда он уже стал человеком и многого добился. И не скучно ему быть всё время человеком? Надо будет спросить при случае. Будь я всё время человеком, сдох бы давно со скуки. Только теперь я ясно понял, чего мне не хватало в жизни с женой, какого меня не хватало – животного. Изменения, они необходимы всем, даже если дорого то, что у тебя есть. Я снова вспомнил детство, когда с удовольствием менялся марками в клубе филателистов, пусть невыгодно, но всё же менялись картинки в альбоме моей жизни. Я захотел поделиться со своими размышлениями с официанткой, когда она принесла счёт, но увидев её глаза – две голубые пуговки, плотно пристегнувшие улыбку к лицу на весь рабочий день, просто оставил на чай больше обычного. Она бы не открыла мне дверь, чтобы понять. Я вернулся к Алисе. Ну и что, главное, что в её молодой жизни они всё же происходили – метаморфозы. Они не могли не отразиться и на нём, сегодня вечером Алиса тащила его с собой на открывшийся в городе кинофестиваль «Послание человека». Это должна была быть премьера одного из фильмов-номинантов, французского режиссёра Франсуа Гелия. Максим, вроде как дал согласие, даже надел белую рубашку по этому случаю. Обычно он избегал таких тусовок, и вообще любых других сборищ, но сегодня решил пропустить стаканчик-другой метаморфоз, тем более кое-что из фильмов режиссёра он видел, и ему понравилось.

Настроения не было и в кафе. Я попытал счастья в парикмахерской, она всегда служила для меня местом, где можно было сбросить мех старых забот.

– Что будем сегодня делать? – спросил меня Вова, так звали мастера.

– Классику.

– Не будем ничего придумывать? Материал-то есть, – потрепал мои кудри на затылке мастер.

– Не будем.

– Уверен? А то могу что-нибудь сотворить.

– Ну давай, если есть настроение.

– Ты же знаешь, я без настроения на работу не хожу.

– Счастливый.

– Тогда мужская классическая стрижка, – повесил на зеркало свою улыбку мастер и получив ответ в моих глазах продолжил: – Мужские стрижки – это кайф.

– А женские?

– Ты же знаешь женщин: ломаться, гнуть, сушить. А выпрямлять чего стоит, когда в головах у них такие завихрения.

– Чего стоит выпрямлять?

– Ты про прейскурант?

– А ты про женщин или их волосы?

– Это одно и то же.

Потом мы замолчали. Слышно было только ножницы, которые буквально танцевали в руках парикмахера. Я молча наблюдал, как меняется рама к моему портрету. Где-то сзади по телевизору шла комедия:

– У меня к нему нет сильных чувств.

– Как же ты с ним живёшь?

– Собираю малые, обычно на одну жарёху хватает.

При слове «жарёха», рассмеялся. «Свежо…» Только вчера снова начало меня алисить. Вова улыбнулся мне в ответ. Улыбаться он умел, не то, что я, со своей многовековой сдержанностью. Иногда мне казалось, что хмурость нашего климата зависела напрямую от серости лиц. Будто услышав меня, Вова включил фен, чтобы придать ветрености моей голове.

Я ещё раз представил себя зеркалу, понравился, рассчитался и вышел. Трафик был плотным, течение бурным. Но несмотря на это я пошёл вброд, перебегая дорогу без перехода, сигналя руками машинам, чтобы те пропустили. Утопая по пояс в горячем асфальте жары, я смотрел на железные морды, обращаясь именно к ним, а не к руководителям. Наконец, проспект был взят, почти взят, передо мной затормозил джип:

– Сука, куда ты лезешь?

– Сам ты сука, – огрызнулся я.

Из машины выскочил детина и бросился на меня.

– Ты кого сукой обозвал? – видимо, его настроение было ещё хуже моего.

Я уже давно не дрался ни с кем, даже очень давно. А у мужика будто четыре руки – сунул мне несколько раз в лицо, кулаки острые, как кинжалы, пара из них вспорола живот. Тело моё скрючилось от боли, он положил мне руку на спину и нагнулся:

– Ну, что живой?

В этот момент изловчившись я со всей дури врастил промеж его ног третью:

– Живой, – ответил ему и, не дожидаясь других вопросов, пошёл дальше.

По дороге достал платок, подтёр окровавленную губу, поправил немного лицо. Зашёл, как и планировал, в супермаркет. Увидев на моём лице такой натуральный грим, одни сторонились, другие норовили взглянуть ещё. Я побродил по рядам виноградника. Судя по обилию вина, год был урожайным. Сорвал стеклянную гроздь красного из Аргентины прошлого года, сломал ветку маринованных оливок и достигнув кассы, стал выкладывать на ленту трофеи. Кассы играли свою скучную мелодию Кэш в одной тональности. Соло на одной клавише. В этот момент кассир пробивал чью-то банку абрикосового джема. «Да, верно. Душа требует джем-сейшена». Если бы каждую кассу настроить на свою ноту, то могла бы получиться неплохая мелодия, а может быть даже новое направление джаз-хаос-кэш.

– А что у вас с лицом, Максим Соломонович? – выразила Катя своё сочувствие.

– Не выспался, – отплёвывался я безразличием к этому миру, сидя в кресле. На самом деле я поправлял во рту языком оторвавшийся кусок щеки. Лоскут был нежный скользкий и солёный. Весь в меня.

– Кофе будете?

– Лучше водки. У нас есть водка?

– Нет, есть коньяк.

– Плохо. А ты будешь?

«Зачем было брать вино?» – осознал я, что бродил по супермаркету в полном нокауте.

– Я на работе не пью.

– А где ты здесь видела работу?

* * *

– Какая холодная, – обняло меня её клечатое пальто.

– Засунь меня в микроволновку своих чувств.

– Как ты не мёрзнешь в колготках в такой дубак? – посмотрел я на её ноги.

– Мои ноги греются взглядами.

– Влияние моды. Женщина могла бы быть сама по себе прекрасна, но всегда всё испортит мода.

– Ладно, философ, пошли быстрее. Ты меня в кино не водишь, поведу я.

– Какую я тебе подкинул работёнку, можно бесплатно в кино ходить.

Народу у кинотеатра собралось много, все ждали звезду французского небосвода, журналисты курили, фотографы уже разминались, щёлкая затворами, сверкая вспышками, несмотря на то, что света здесь было достаточно, и он при параде, как положено в день премьеры. Алиса вела меня в свет. Наконец мы вошли в него. Поздоровавшись с кем-то уже на ходу, Алиса сразу же протащила меня к входу в зал. Она стройна, весела и игрива, словно парус, под которым я тоже чувствую себя молодым и беспечным.

– Вот, – нацепила Алиса на мою шею свой фотоаппарат, а на свою повесила аккредитацию. – Если что, скажем, что ты мой фотограф.

Но говорить не пришлось, Алиса поздоровалась с билетерами, которые стояли утомлённые постоянным поиском фамилий в списках приглашённых гостей, и прошла сквозь контроль, привязанный своей рукой к её, я поспешил за ней.

Мы сели в первом ряду. Скоро фотографы нас догнали и начали трещать на своём, на языке «Кэнона» и «Никона» совсем рядом, появился знаменитый, но очень скромный гость. Он выскочил словно юноша на сцену, за ним медленно – свита, поднял нос загрустившему микрофону. Алиса сделала несколько фото и стала мне переводить с французского, опережая официального переводчика. Режиссёр надеялся, что зрители его простят за очередную хулиганскую выходку, в которой он раскрывает тему дома и семьи, таящую множество своих скелетов в шкафу.

Фильм начался, его музыка сразу же окунула нас в эпоху французского романтизма. Я давно уже не сидел в первом ряду, разве что в детстве, когда мы выбирали фильм пострашнее, чтобы проклятый адреналин вырабатывался в нужном количестве. Чаще всего это был «Вий».

– В детстве ходили на «Вий» и садились на первом ряду, поближе к летающему гробу, когда вурдалаки, казалось, забирались к тебе в душу.

– Страшно было? – спросила меня Алиса и поцеловала в щеку.

– Да, сколько бы ни ходил.

– Не бойся, здесь страшно не будет. Здесь есть я.

– Не только, ещё бутылка сухого и сыр – открыл я свою сумку под ногами и вынул оттуда бутылку вина, открутив крышку, протянул Алисе. Она сделала пару глотков, потом вернула мне. Я положил ей в губы ломтик сыра и тоже примкнул к стеклу. Горячая река южно-африканского совиньона создавала новые вены в моём организме. Вино было прохладное, однако грело.

Кино на первом ряду разрывало моё воображение, слишком близко. Казалось, что актёры дышали прямо на меня, особенно трогательны были любовные сцены. Я не хотел, чтобы они меня трогали и попытался немного развернуться к Алисе, спасаясь от нашествия чужих ласк. Из кармана выскользнул телефон. Я нагнулся и стал шарить руками под креслом, пытаясь нащупать его, но тот видимо оказался вне поля моего шаренья. – Хватит там шарить, я уже ревную, – не отрывая взгляда от экрана, улыбнулась Алиса.

Телефон скользнул в поисках новых связей на соседнюю улицу кресел. Там внизу были свои ножки, свои отношения, между кожей и кожзамом. Вспомнилось детство, когда я забирался под стол, где своей жизнью жили ноги гостей.

– Хорошо, прекращаю шарить, буду тормозить, – разогнулся и снова уткнулся в кино.

Но ненадолго, пока не начал трещать мой телефон. Теперь все знали о его местонахождении. «На колени», – шепнул я себе. Мне пришлось повиноваться и встать на колени.

– Ну, не здесь же, – засмеялась Алиса, игриво раздвигая свои.

– Почему бы и нет, – нагнулся я заглянул под кресло.

– Зачем ты суешь нос не в свои дела, там же антисанитария, – смеясь, комментировала мои действия Алиса.

– Не мешай, я уже у подножья.

Телефон моргал мне экраном, освещая чьи-то туфли на каблуке и объятые чулками довольно стройные женские ноги, взгляд мой, бросив телефон, пошёл выше, поднялся по голеням к самому сердцу оргазмов. Здесь телефон моргнул напоследок и погас. Я вздохнул и словно начинающий акушер протянул неуверенно руку в темноту. Наконец телефон оказался в моей ладони. Я вернул тело на место, положил беглеца в карман и сделал глоток вина, проглотив вместе с ним впечатления. Дал глотнуть Алисе и хотел было отдаться фильму:

– На твоём месте я не стала бы есть этот суп.

– Почему?

– Он отравлен.

– А котлеты?

– Котлеты тоже.

– Ты шутишь?

– Нет. И кофе. Всё отравлено. Отравлена сама жизнь, стоило тебе только меня обмануть.

Только я вошёл в эту сцену, как Алиса дернула меня за рукав:

– Что там?

– Где?

– Внизу?

– Ноги.

– Красивые?

– В чулках.

– Я хотела бы прийти в кино хоть раз без белья!

– Без меня что ли?

* * *

В ларьке я купил журнал и сразу же на первой странице увидел имя Алисы. Вот она слава! Маленькая, но слава. Вот и моя любовь очутилась в своей стране чудес, о которой я ей всё время твердил, можно даже сказать, утверждал под её ногами. («Надо будет позвонить поблагодарить», – вспомнил я Володю, которому мы обязаны нашей незапланированной радостью). Алиса засияла во мне своей улыбкой, от которой не скрыться, сколько масок не надевай. Я позвонил ей, чтобы поздравить, телефон был занят: «Видимо, не я один такой», – подумал про себя, и представил, как ещё полгорода раскрыли глянец и тут же, не успев прочитать, начали звонить Алисе. Я вернулся к статье, речь шла о кинофестивале.

Когда по экрану поползли титры, мы не знали, как выйти из зала. Точнее знали, что выходить надо сразу, пока не включили свет. С собой, как назло, ни одной салфетки, и флакон с тушью остался дома. Хорошо, что пошла не одна. Режиссёр, седой мужчина в очках, уже стоял в холле возле зала и ждал гостей и зрителей для обсуждения своего фильма. Обсуждать его фильм, ещё раз прокручивая в голове кадры, сил не было. Когда я подошла к нему с мокрым красным лицом и захлебываясь высказала всё, что думаю и чувствую, он растроганно похлопал меня по спине: “Thank you! It’s ok! It’s ok!” Но, конечно, ничто никак не могло быть «окей».

Несколько дней назад я рассказывала о страшном фильме «Жидкость в венах», одном из участников международного конкурса полнометражных документалок на фестивале. Но я ошиблась. Смотреть на кровь и иглы совсем не страшно, по сравнению с тем, что такое смотреть на человека, который умирает.

Я отошёл от газетного ларька, как не мог до сих пор отойти от того фильма, на который Алиса силком вытащила меня, на который по традиции я взял шампанское и закуски, но там, в зале после пяти минут кино, не хотелось ни пить, ни есть, ни говорить. Это было кино другого формата, другой стороны медали, того света, этой дороги. Той самой дороги, одна обочина которой – это жизнь, а другая – смерть. Маленькая девочка Регина мчалась на своей машинке жизни по этому широкоформатному шоссе. Она мчалась по киноленте, кадр за кадром, сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее, ей не хотелось останавливаться, да и остановиться на ближайшей обочине, значило бы умереть, а противоположная была отрезана от неё мощным потоком встречного движения обстоятельств. Оставалось катить дальше, насколько хватит пороха и оптимизма. Последнего у неё, как оказалось, было не занимать.

Умирает не на камеру, а по-настоящему, – продолжил я читать, расправив журналу крылья. – Это безумно тяжёлая история дружбы и человеческой любви между семнадцатилетней неизлечимо больной девушкой и пятидесятипятилетним режиссёром, которые решили посвятить друг другу последние мгновения её жизни. Они познакомились на одном из фестивалей документального кино. Вместе с режиссёром они начинают снимать фильм о её жизни, болезни и борьбе со смертью. Своеобразный видеодневник. Работа над фильмом становиться главной миссией Регины: «Всё что я хочу успеть перед смертью, – это снять этот фильм». И без того драматическую ситуацию усложняют совершенно неадекватные родители. Истеричная мать-эгоистка, не может принять тот факт, что Регина проводит свои возможно последние месяцы и дни не с ней, а с режиссёром, осуществляющим её последнюю мечту.

– Привет, любовь моя, – наконец, удалось мне до неё дозвониться. Всё ещё глядя в журнал, говорил я с Алисой: – Купил твой журнал, в смысле с твоей статьёй. Так писать нельзя.

– Тебе понравилось?

– Нет. Понравилось это мягко сказано, я глаз оторвать не мог. Вот, только что оторвал, теперь они остались в журнале, хожу с пустыми глазницами. Душераздирающе.

У Генри и Регины получается даже не фильм-ода Регине и не история про её болезнь, а история о любви. О человеческой любви, любви к жизни и искусству, о любви, которая не знает измен и предательств. «Ты – та мощная сила, которая не даёт мне умереть», – говорит она ему. «Ты тоже», – всё, что может ответить он. И конечно, тут становится понятно, как влип режиссёр, ввязавшийся в эту историю, и как, должно быть, ему тяжело. Потому что чем больше привыкаешь, тем больше привязываешься, чем больше привязываешься, тем больнее расставаться. И все чувства приходится разделять пополам.

– Как тебе это удалось?

– Что? – отзывалась из другой галактики Алиса.

– Передать эмоции. Иду и шмыгаю носом.

– Только не пускай пузыри. Это некрасиво.

Фильм ужасен и прекрасен одновременно. Он ужасен, потому что мы видим её, главную героиню, главную актрису фильма, главного сценариста, порой такую больную. Мы видим, как она снимает с головы клочья волос после химиотерапии. Распухшие от игл вены. Как её всякий раз тошнит. Как её крутит от невыносимой боли, а на глазах слёзы. В этом момент возникает внутреннее противоречие: как? Как можно это снимать? Имеем ли мы право смотреть это? Это жестоко. Генри, ты видишь, как ей плохо, но безжалостная камера направлена прямо в лицо, как дуло пистолета. Откуда в тебе силы снимать это?

– Мне заново приходится это переживать.

– Ты впечатлительный, я помню.

– Ты сдираешь с меня кожу.

– Я давно мечтала о такой кожаной куртке, – услышал я её смех.

Но ведь Реджи, как любовно зовёт её Генри, ни разу не сдалась, не закричала, не потребовала остановить к чёрту весь этот процесс съёмки. Ей становилось лучше и она улыбалась, жутко цинично шутила. «Вы ведь всем моим венам уже клички придумали, да? Свою опухоль я бы оставила как арт-объект, ведь это прикольно! К тебе приходят люди, а ты говоришь: вот смотрите, это моя опухоль!» По-взрослому мудро рассуждала о кино, о своей жизни и о своей смерти. Так спокойно, что невозможно понять: откуда в такой маленькой, в такой веснушчатой и со смешными зубами девчушке, откуда в ней столько сил? Она прекрасно знает, что умрет, и вместо того чтобы биться в истерике, как её взбалмошная мамаша, стойко продолжает своё дело. «Если у нас не получится хороший фильм, значит мы хреновые режиссёры, Генри».

– Куда ты пропал? Что-то со связью.

– Нет. Я читаю.

– Хватит паясничать, Максим!

– Хорошо, пойду за цветами. Ты во сколько будешь?

– Сегодня поздно. Сегодня церемония закрытия, мне нужно там быть. Все съедутся. Думаю, ты найдёшь, куда себя деть.

– Нет, конечно, куда я могу себя деть, кроме как в тебя, – не спеша шёл я через парк в направлении дома.

– Собери волю в кулак и жди.

– Волю в кулак, – посмотрел я на руку. – Как называется это занятие у итальянцев: пятеро против одного.

– Всё время всё опошлишь, – почувствовал я, как Алиса начала уже уставать, утешая меня.

– Хорошо, я что-нибудь приготовлю, – увидел пустую скамейку и припарковался.

– Отлично, я тебе позвоню.

И дальше – новые химиотерапии, новые операции, новые мечты о режиссёрской карьере. «На свою свадьбу я хочу вот такой букет!» – хитро подбадривает Регина Генри, зная, что никакой свадьбы никогда не состоится. Но она чувствует, что он страдает из-за неё, и всё время подбадривает его. Вот она квинтэссенция – высшего человеколюбия и мудрости, когда умирающий пытается избавить от страданий того, кто ещё будет жить.

Я стёр с глаз, разлагающую там моё мужество слезу.

Любовь и смерть – самое классическое и самое сильное сочетание. Мы видели сотни кинематографических смертей, красивых и не очень, зачастую не вызывающих никаких эмоций. Но наблюдать за смертью вживую (уже что-то жуткое есть в самой этой фразе «смерть вживую»), когда это не постановка, когда две секунды назад милая шутница ещё грустно улыбалась, а теперь лежит неподвижно – это испытание, описывать которое нет смысла, ибо слова здесь только всё обесценивают. Не находит слов и Генри Корра. Он лишь восторгается ей, так же, как восторгался в каждом кадре, в каждой, пусть и самой тяжёлой, сцене. Восторгался, когда её рвало в пластиковое ведро, когда она с грубым швом на животе лежала на надувном матрасе, когда она руками сдирала волосы, когда она доживала последние дни рядом с ним.

«Надо жить, пока она прекрасна, надо любить, чтобы она была прекрасна», – посмотрел я на солнце, как на жизнь, погрелся в его славе. Свернул свой сияющий глянец, потом следом свернул и бумажный. Сунув его в сумку, двинулся к своему урбанизму.

* * *

Алиса: Что с фотографом?

Максим: Всё нормально. Вот её ответ:

«Максим, может, всё же для знакомства я вас пофоткаю немного где-нибудь… впервые увидеть вашу невесту в день свадьбы – это как-то не делается так… Думайте. Днём – перед моей работой, сейчас вообще-то на улице фотографировать надо где-то до 6. Позже уже как-то – НЕ ТО! даже, если солнце, то всё равно это мгновенно уходит».

Алиса: Хм. Что делать? Это же не так всё важно. Нам чуть-чуть.

Максим: Обещала выбрать день.

Алиса: Это обязательно?

Максим: Да ладно, это же не сложно.

Алиса: Цена?

Максим: Я так думаю, это бесплатно, вечером ей напишу ещё.

Алиса: А за свадьбу?

Максим: Пока не сказала.

Алиса: Ладно, но в целом она готова и согласна? Вообще мне кажется, она слишком серьёзно всё воспринимает.

Максим: Свадьба – это всегда серьёзно.

Алиса: Для тебя-то? Ты машину заказал?

Максим: Да.

Алиса: Я всё.

Максим: Отлично, жду, у Сенной будешь позвони, я тебя встречу, зайду пока на рынок.

Алиса: Хочу. На коленки, скорее. Забраться.

Максим: Время рассады: сажать твою попку на мои коленки.

* * *

Я медленно продирался сквозь суету расходов и прибыли. Базар кипел одним ярким компотом овощей и фруктов. В его урожайной суете я вдруг увидел мальца лет четырёх, который понуро брёл среди торговых рядов. Ручку мальчонки оттягивала огромная белая коробка из-под торта. Картонный короб бил его острыми углами по ногам и уже не радовал начинкой. Мальчик с надеждой вглядывался в полы взрослых пальто, словно мамонтёнок, который искал маму по цвету шкуры. Его щёки катали слёзы. Он шёл прямо ко мне. В груди у меня защемило, и даже навернулась слеза, совсем не та, что сейчас только вытер пацан со своего лица, слеза какого-то глупого сочувствия и жалости. Мне сразу захотелось усыновить его или хотя бы помочь найти мать, но та опередила меня. Она настигла сына сзади, нагнулась к нему и сначала как следует отругала, потом обняла так крепко, что глаза её заблестели.

* * *

Марина знала, в чем её проблема. Иногда она абсолютно не любила себя. Именно это не давало ей заострить свои чувства на ком-то ещё. «Как можно было так не любить себя? Как?» – задавала она себе один и тот же вопрос, здороваясь за ручку с холодильником, и тут же одергивая свою. Внутри белого холодного шкафа в коробочке лежали свежие пирожные с ореховым кремом. Как можно было так себя не любить, лечь спать, так и не отломив от них ни кусочка.

Я открыл холодильник, там снег, мороз, тишина, рыба плыла к весне и хрустально замерла, в жабрах её как будто застряли слова, рядом горка замороженных куриных сердец. Я достал несколько кубиков льда, чтобы впрыснуть внутривенно себе вместе с виски: «Есть такие сердца, куда весна никогда не придёт», – вспомнил я про одну и закрыл морозилку.

Череп всегда был наполнен умыслом, а кажется смыслом. Худели чувства, полнота им не грозила, они бежали прочь, как пузырьки игристого в бокале, в пространство вырываясь ностальгией, ни слова (она мысленно за ними) сбежала… А я всё ждал, когда вернётся, четвертование души уже случилось. Лишь через некоторое время, когда уже привык, я понял, что не вернётся: иди, сшивай своё отрепье и в памяти провал задвинь расшатанную мебель. Я понимал, что уже не ворвусь в её темноту без штанов, крикнув бессердечному чувству её: «Займись же мною, любовь, что-то мне стало скучно!»

Воспоминания накатывались на меня, как тёплые волны моря, били беспощадно о берег действительности. В чувствах штормило. В шлюпке ностальгии меня несло в океан одиночества. Я стал слишком чувствителен. Даже когда смотрел на совершенно незнакомых мне людей. Пропуская через себя не только чужие боли, но и чуждые мне тревоги. Словно во мне текли не вены, а колючая проволока, словно у меня были не артерии, а провода, по которым бежал электрический ток. Я вздрагивал при каждом резком звуке, я не мог слушать плохие новости, меня беспокоили беды чужих людей, словно все они были моими близкими родственниками, их горе тревожило меня как своё, а может быть даже сильнее, потому что у меня больше не было равнодушия. Вот что я потерял, неожиданно для себя сделал я открытие, словно с души моей сняли шкуру, которой она обросла за годы разлагающего благоденствия. Я не знал, как его можно вернуть, я завидовал тому большинству людей, которые могли себе это позволить, и кажется, я начал понимать тех с ума сошедших людей, что утратили в какой-то момент безвозвратно.

* * *

– Может сходим куда. Я наконец-то уволилась, – вытягивала она к потолку строчки своих волос и бросала.

– Ты разве работала?

– Да, женой.

– А чего ушла? Мало платили? – дунул я на её чёлку.

– Я бы сказала, не ценили. Что делать, если тебя не ценят?

– Поменяй ценник.

– Легче мужа. Ты его случайно не знаешь? – оставила она своё занятие и повернулась ко мне.

– У меня случайно не бывает.

– А что с любовью?

– Любовь – это же зависимость, я бы даже сказал – рабство!

– Рабство? Где душу хлещут плетями чувств. К чёрту свободу, я согласна быть рабой любви, только не рабыней отношений. Хорошо рассуждать о любви, когда есть жена.

– Так выйди замуж, в чем проблема?

– Выйди. Это же не в туалет выйти по нужде, тем более там занято. Это же должно быть по любви.

– А она такая фригидная, – вздохнул я.

– Не думаю. Поцелуй её нежно в шею. Глубина чувств измеряется количеством поцелуев на квадратный сантиметр женской шеи.

– Если бы я знал, где у рыбы шея. У золотой рыбы шея. У золотой рыбки шея.

– У неё – везде.

– Уже шесть, а мы ещё не ужинали, пора есть рыбу.

– Рыба иди сюда, мы тебя будем есть, – крикнул я на всю квартиру.

– Ну, не так культурно, а-то она поверит и приползёт. Надо бы ей сказать, ко скольки готовиться?

Мы лежали в постели в творческом беспорядке мыслей, как часто, с удовольствием проедая собственное время и друг друга в подобных перебранках. Голова моя лежала на её животе, который, услышав про рыбку, откликнулся. Надо было вставать и идти ловить.

* * *

Потом я повёз её на кухню на своей спине. Высадил на кухонный стол. Алиса не умела готовить, но умела создать атмосферу:

– Соблазнять я не умею, готовить тоже. Чем прокладывать путь к сердцу мужчины, ума не приложу.

– А ты приложи. В умных влюбляются навсегда. Я пока выберу тебе музыку.

– Ночью опять нажрался?

– С чего ты взяла?

– Холодильник пустой.

– Это мужская сущность, – открыл я морозилку и достал рыбу.

– Сущность или сучность? – обменялись холодными взглядами Алиса и форель.

– Есть разница?

– Конечно.

– Ну и какая она, мужская сущность?

– Встречаешься с девушкой, живёшь с женщиной, переживаешь за любимую, а любишь по-прежнему себя.

– И тебя тоже, – потянулся я руками к Алисе, но она увернулась.

– В таком случае, кто сегодня Максим, тот и готовит рыбу.

– Ладно. А ты чем займёшься?

– Буду тебя вдохновлять. Статью допишу, пока у меня ещё есть мысли. Очень надо, завтра просили уже прислать.

– Ну, хорошо! Раз надо.

Алиса побежала за своим компьютером. Скоро я уже наблюдал её голую, сидящую за клавишами за кухонным столом. Она смотрела в четыре глаза в экран и что-то увлечённо писала. «Какая небольшая, какая красивая грудь», – отметил я про себя. Холодная рыба остудила мои руки, но в сердце по-прежнему горячо отзывалось всё. Я посолил форель, поперчил, завернул в фольгу и сунул в духовку. Вымыл руки и, когда доставал из холодильника белое, чихнул так громко, что задрожали стекла. Алиса не шелохнулась: «Jesus», – прокомментировала она на испанском не отрываясь от печати. Я разлил вино и поставил любимого Армстронга. Родная речь заполнила кухню. «Как можно такое воспроизвести из прорези, которой можно говорить и есть?» Хрипловатая речь Луи вышла на променад, раковины разбросаны повсюду, она заглядывает в них, в чувствительные шахты серы, те задумчиво прислушиваются. Я вспомнил южный балкон, на который тоже выходил послушать джаз, заведённый соседями. Музыка по-разному влияет на людей, если она незнакома, то сразу возникает подозрение. А если речь внушительна, то этим и внушает недоверие, однако слух не идеален, кому-то ближе ящика помойка, всякий шум и мусор, для кого-то это может оказаться притчей, откровением. Сегодня у меня Армстронг гуляет с ножичком по лесу недоразумений, он своей речью собирает уши, грибы на головах и маринует.

– Попахивает сексом, – отвлекла меня от размышлений Алиса. Она взяла в руки бокал, сделала хорошую затяжку и воткнула его обратно в стол.

– Форель дала сок.

– Кстати, что вы думаете о сексе? – посмотрели на меня внимательно фианиты Алисы. Грудь по-прежнему глядела в экран.

– Трудно сказать, что я думаю, но могу сказать, что постоянно. А вы что думаете?

– С вами? – вздрогнули карими зрачками её соски.

– Ну допустим.

– Он был случайным, – продолжала набирать текст Алиса. Лицо её то напрягалось, пуская волны глубокой задумчивости по лбу, то успокаивалось, когда выходило солнце, выходило то, что надо.

– То есть?

– Она влюбилась с первого взгляда, потом стемнело. Второй взгляд был утром, даже не взгляд, а точка зрения, что ночевать лучше дома.

– Чем лучше?

– Не надо возвращаться.

– Рассказать тебе сказку?

– Лучше создай.

– Ну, послушай, не так сразу.

– Хорошо, слушаю.

– Возвращаясь домой, она заходила в магазин, чтобы купить шоколад, он тоже заходил и покупал бутылку пива, они встречались взглядами, ей хотелось предложить ему шоколад, но он не любил сладкое, он порывался купить две бутылки, её не вдохновляло пиво. «Может, возьмёте шампанского?» – спрашивали её глаза. «Может приготовите котлеты по-киевски?» – отвечал он. «О вкусах не спорят», – вздыхала она. «И на улице тоже безвкусица», – соглашался он. Они выходили вместе, он открывал перед ней дверь. Она открывала зонтик своей уютной квартирки, он накидывал капюшон своего холостятского жилища: «В следующий раз обязательно возьму шампанского». Она: «Оставлю шоколад для следующего раза», – выключил я духовку и достал из неё большую блестящую конфету.

* * *

Мне всегда везло в карты. Во всех странах, где я побывал, была отличная погода и приятное общество. Сейчас я как никогда нуждался в отдыхе. Когда в голову не приходило ничего топографического, я летел к своим родителям. На Кавказ. Причесать остатки нервов гребнем гор.

Курорт осенью был грустен: «цирк уехал, зрители остались». Раздувало его летом, в июне, когда у моря появлялось настроение принять ванну из отдыхающих. Сейчас же солнце угомонилось и перестало палить, будто его перевели на энергосберегающий режим. Город затих, резко упало количество надувных матрасов на душу населения. Мне нравилась его неторопливая печаль на спокойном лице. «Ни аванса тебе, ни пивной – трезвость», – пришли мне на ум строчки Маяковского.

Всякий курорт начинался набережной, а заканчивался рынком, я не стал нарушать маршрута. Я появился на пляже в самое пекло. Солнце, несмотря на сентябрь, было качественное. Каждый год я отлистывал этот пляж, как страницу из лета, пусть оскалятся берега, когда их ласкает море. Здесь, раскинувшись в позе Христа и такой же раздетый, ощутил себя частью галактики и истории. Жарясь барабулькой в гравии чёрноморского побережья, я не думал о смысле жизни, я вообще не думал. Моря объятие чёрное и закатов багровые губы высосали всю любовь к высоким материям. Я был брошен её необитаемый, затерянный в карнавале отдыха. Мои чувства лежали в рюкзаке вместе с полотенцем и бутылкой воды, на безделье разменной монетой, в данный момент абсолютно ненужные. Я бы выплеснул их, да некому.

На набережной вместе с морем дремали рыбаки. Ни ветерка клёва в зарослях удочек. Хотя этим людям он не особо был нужен. Скорее, они нужны были здесь, этому пейзажу, этому морю, этим крикам чаек, в частности мне, в их присутствии осеннее море не казалось таким уж мрачным и безлюдным. Для них жизнь была штукой абсолютно простой и понятной, они жили рядом с вечностью: дышали морем, когда шли к нему, смотрели на горы, когда возвращались домой. Я напротив, не переставал удивляться, как же она, жизнь, непредсказуема: кто-то женится, чтобы спать, кто-то разводится, чтобы спать с другими. Я разводился. Достал разводной ключ и уже крутил гайки, на которых некогда держался мой брак. В ту ли сторону я крутил гайки? Я долго смотрел в горизонт, над которым неровной строчкой плыл ответ. Стая птица размашистым почерком пыталась донести до меня истину, которую я мог постичь только интуитивно. Я пытался разобрать телеграмму, которую мне послало небо. Получалась тирада, меня послали на все эти буквы. Но в конце заверили, что так будет лучше для всех. Я скомкал клочок неба и бросил его в море, тот остался на поверхности белым кораблём, ответственным в данный момент за горизонт. Пока корабль рисовал край моря, рыбаки продолжали дремать. Им дела не было до этого поплавка. Море спокойно, оно осталось спокойно, даже когда кто-то на берегу разделся и полез в него в неприёмный день, в уже остывавшую воду. Я подошёл к стихии ближе. Вспомнилось лето прошедшее, теснота и галдёж: пляж из баб, которые крутились вокруг своих чад, часто без мужиков.

Потом вылез на волнорез, чтобы посмотреть морю в лицо. Оно дышало. Волны хлюпали одна за другой, чоп-чоп-чоп, равномерно, пока не появлялась одна и не била с особенной страстью и силой, проникая во все трещины и щели гранита, вспомнил Алису: как она билась тёплой волной своего тела о каменную глыбу моего.

– Чоп-чоп-чоп-чоп, – озвучивал я движение среднего и указательного пальцев. Они изображали из себя маленького человечка, который остановился у её левой груди:

– Пиво есть?

– А паспорт есть? – ответила Алиса.

– Да. Я прописан в этом районе, – очертил я её сосок.

– После одиннадцати не продаем.

– Ладно, пойду любоваться окрестностями. Чоп-чоп-чоп-чоп.

– Ты меня не понимаешь. Ты как будто меня абсолютно не чувствуешь. Закрой глаза!

– Зачем?

– Закрой глаза на многие вещи, чтобы почувствовать меня.

– Закрыл.

– Да.

– Ты должен увидеть то, чего мне не хватает. Видишь?

– Да, море.

– Мне не хватает моря.

– Мне тоже. Съездим.

– Не в этом дело. Ты должен быть морем: брать и отпускать, брать и отпускать.

Я долго ещё смотрел вдаль, будто пытался разглядеть там парус её летнего платья. Я скучал. Это было видно по моему вооружённому горизонтом взгляду. Раньше меня не тревожило это чувство, мне было чуждо скучание по кому бы то ни было. Был приятно удивлён новым откровением своей души, прошедшей тяжёлый коммерческий путь. Я достал из кармана трубку.

* * *

Максим: Скучаю!

Алиса: Ок.

Максим: Отличный ответ на мои чувства.

Алиса: Это не ответ, это взаимность.

Максим: Любовь моя, как прошёл марафон?

Алиса: Хорошо. Алина приехала в гости, в неё влюбился один итальянец, и это напрягает!

Максим: Тебя или ее?

Алиса: У меня уже один есть.

Максим: Да, девку жалко, он её враз уболтает.

Алиса: Не думаю. Она вся в меня. Как у вас? Постригся?

Максим: Да, говорят, помолодел)

Алиса: Кто? Смотри, не трать мою молодость на других)

Максим: Только на себя.

Алиса: Скорей бы. Купался?

Максим: Всё ещё собираюсь рискнуть. Вода уже не сахар!

Алиса: Далеко не заплывай.

Максим: Не дальше горизонта. Чем вы занимаетесь?

Алиса: Гуляем по городу.

Максим: Городу привет. Алине тоже.

Алиса: Ок! И тебе от них.

Максим: Скажи ей, что из всех мужчин верить можно только мне.

Алиса: Ты не в её вкусе.

Максим: Глупая) вообще я тебе это адресовал, а Алине как отражение.

Алиса: Передам. Или лучше не буду. Не поймёт.

Максим: Ок. Я тебе там фото отправил твоё, забавное.

Алиса: И что там забавного? Лицо у меня какое-то помятое.

Максим: Ниже смотри! На тень, будто кошка играется с твоей ногой.

Алиса: Да, мы и не заметили. Пойдём есть мороженое.

Максим: Повезло. У меня нет.

Алиса: Открой холодильник, а вдруг?

Максим: Вчера я его открывал уже, а там кроме маринованных поцелуев ничего. Ты оставила их мне в холодильнике. Открыл полную банку в ночи тоскуя, на вкус такие противненькие.

Алиса: Может, у них истек срок годности, и они давно паразитируют на твоей привязанности? В силу своей губастой подлости, чувственность имитируя.

Максим: Может я уже не достоин той любви законсервированной.

Алиса: Может. Но я тебе верю всё же.

Максим: Я хочу тебя. Веришь?

Алиса: Верю.

Максим: И ещё одного крикнуть: «Если кого обидел – сорри, я не прошёл тестирование».

Алиса: Ага, тестостерон зашкаливает.

Максим: Откуда ты знаешь?

Алиса: Кричишь слишком громко.

* * *

В воскресенье она проснулась поздно, голова была тяжёлой, а во рту неприятный вкус понедельника. Понедельник безжалостен. Как рука палача, которая зависла над рубильником новой рабочей недели. Она обнаружила себя одной в постели, машинально прощупала пустоту под одеялом Максима не было. Потом встала и подошла к отражению. Нет, не к зеркалу. Алиса села за комп.

* * *

Алиса: Сегодня встала раньше обычного и сама наступила на утро.

Максим: Что так рано встала?

Алиса: Чтобы выходные были длиннее. У меня будильник на 8.30 стоит. Я всегда в это время встаю).

Максим: На тебя это не похоже.

Алиса: Вру, сестра разбудила.

Максим: Сестра – это хорошо.

Алиса: Да, но муж лучше. А ты, на чем ты спишь, на диване?

Максим: Да, на новом, который мы с тобой раскачивали летом.

Алиса: Как там спится?

Максим: Не к кому было прижаться.

Алиса: Только к холодной коже дивана)

Алиса: У вас сегодня торжество намечается?

Максим: Думаю в субботу, папа приедет из пансионата.

* * *

Вечерами, как всякий курортник, я выходил на балкон за порцией кислородного коктейля, долго смотрел вверх, туда, где была одна сплошная луна в объятиях тёмного южного сумрака. Луна неожиданно стала квадратная, сквозь линзу накатившей слезы. Нет, это не были эмоции, даже не яркий свет небесной фары, дым попал в глаза. Я бросил недокуренную сигарету вниз. Та летела долго в глубокую бездну, ударилась об асфальт, оставив брызги искр: «Даже окурок может возомнить себя кометой». Я стоял в полной тишине, пока Бенни Гудман не начал свой вечерний концерт, как и вчера, как и пять лет тому назад, от балкона снизу всегда пахло хорошей музыкой и травой. И вот уже сигарета пошла по кругу, я тоже затянулся, потом Рей Чарльз, потом Чарли Паркер, погружая эту ночь всё в большую эйфорию, иногда меня тянуло крикнуть Катю, чтобы та заварила кофе, пока мы тихо болтали:

Сигаретка, снова сделав круг, возвращалась ко мне, потом к Рею Чарльзу, потом Чаку Берри, потому что Паркер уже ушёл, потом к соседке с верхнего этажа, ранним утром, как и вчера, как и пять лет назад, но ей это не пошло на пользу, она нервничала, она кричала на свою бедную старую мать, которая ночевала у неё, у дочери, мать, что каждое утро уходила к другой своей дочери, мать, которая собиралась «как копуша», которая надевала задом наперёд свою кофту «как недотёпа», которая завтракала «как свинка», и из-за которой соседка могла опоздать на работу. Бедная мать понимала свою дочь, она знала, что стоит ей, матери, только уйти, и у неё не все будут дома. Она тянула время из милосердия. Она знала, что истерика продлится не более часа. Я вспомнил кричащий рот Марины, какой же он был выразительный, губы как у Бетти Картер, жаль только, что голос другой, да и песню хитом нельзя было назвать.

* * *

– Может, застелим прежде постель? – заговорил в жене практический романтизм.

– Давай! – резко оторвал я своё тело от неё, да так, что свалился с кровати.

– Не убился? – встала жена и, переступив через меня, подошла к комоду, где хранила бельё. Ящик выкатился настолько плавно, что показалось, будто он сам кинулся в её тёплые ласковые руки.

– Не дождёшься! – наблюдал я за женой, которая уже пролила ситцевое молоко на кровать и начала поправлять волны ткани, создавая штиль морю предстоящей любви. Впрочем, для женщины это была самая важная функция: уметь выравнивать шероховатости диванов, кушеток, кресел-качалок, отношений.

– Молоко не прокиснет? – вещал я с пола.

– Пусть лучше молоко, чем диван, – подхватила мою мысль жена. – Кто последний, тот выключает свет, – нырнула она в хлопковое поле постели.

– Я готов выключать его каждую ночь, чтобы остаться для тебя таковым навсегда.

Слова, словно птицы, вырывались стаями из её рта, некоторые гнездились в моих ушах, самые ловкие западали в душу. Где-то в девять утра всё стихало, как и пять лет назад, я мог спать дальше, как и пять лет назад.

* * *

Максим: На расстоянии всё похоже на мечту.

Алиса: У вас и мечта имеется?

Максим: Да, целых две. Взять вас и не отпускать.

Алиса: Когда будете брать?

Максим: Через два дня.

Алиса: Точно?

Максим: Абсолютно.

Алиса: В таком случае, что вы думаете об обещаниях?

Максим: Женщину невозможно взять в кредит.

Алиса: Это уже было, но всё равно я тронута.

Максим: Неужели я не первый?

Алиса: А я?

Максим: Вы нет.

Алиса: Значит, был кто-то ещё?

Максим: Разумеется.

Алиса: Как ты с ней познакомился?

Максим: Самое обычное идеальное знакомство.

Алиса: Это как?

Максим: Когда я посмотрел на неё и забыл, что я должен сказать, чтобы она услышала, она тоже смотрела на меня… Так прошло несколько лет, мы смотрим глаза в глаза, и не думаем, что сказать, потому что мы и так понимаем друг друга. Но это была не любовь, влюблённость, она тоже может перерасти в хроническую. Я знал одну красотку, что бродила по весеннему городу, принимая взгляды симпатичных мужчин, будто хотела собрать большую коллекцию восторженных мотыльков, которую смогла бы потом обменять на одну большую любовь.

Алиса: Ну, и как, обменяла?

Максим: Да, я на ней женился.

Алиса: Надеюсь, ты только со мною такой добрый?

Максим: Будь уверена.

Алиса: Почему мне всё сходит с рук?

Максим: Скажи спасибо твоим ногам. Я хотел сказать, что всю жизнь искал такую как ты.

Алиса: Значит, не зря живёшь.

* * *

Мысли въедались в меня воспоминаниями и обгладывали потихоньку, смакуя каждое слово. Кожа моя ещё помнила, где пальцы Алисы вгрызались в неё, как в почву, будто она пыталась докопаться до души сквозь пронзительные стоны чаек. Те сообщали, что рыба отошла от берега, но скоро вернётся, надо только подождать. Белые кавычки, одни из них парили над морем, другие же кочевали на берегу, каждая со своим повествованием. Возвращаясь вдоль моря, я прошёл сквозь рынок, надрав там на прилавках свежей зелени и набрав из его родника домашнего вина. Потом сел на скамейку в парке, открыл вино и сломал лаваш, из которого садануло летней жарой.

Под ногами воробей шустро клевал горбушку, та была в пять раз больше него. Он то и дело суетливо дергал башкой поглядывая по сторонам, чтобы никто не подлетел и не отнял. Наконец он проделал дыру в буханке и вскоре скрылся в домике, потом прогрыз клювом окно, и уже через него стал следить за обстановкой. Все хотят жить в хлебном доме. Я вспомнил жену, которую долго облизывали другие ухажеры, пока не отвалились, понимая, что я уже никого не подпущу к кормушке. Выбора у неё не было.

Деревья ловили зелёными руками в свои капканы птиц и, подержав немного, отпускали. И снова ловили и снова отпускали. Такая летняя забава нравилась и тем и другим.

Первые, волнуясь, пересчитывали купюры. Ветер провоцировал их на игру, пытался, словно заправский шулер, вытрясти из них хоть доллар, но те расставались с деньгами неохотно. Наученные осенним опытом, они перешептывались между собой тревожно. Ещё свежи были предания, когда их обобрали до нитки, оставили в чём мать родила. Они дорожили деньгами, будто люди, ещё больше раздражаясь и галдя. Ветер, правда, скоро стих, поняв, что дело пустое, оставил всех в покое.

Жена постоянно мешалась с Алисой, да она мешалась, она всё ещё сидела в карте памяти, и стереть с её лица некогда любимую женщину было довольно трудно, а может быть даже невозможно. Слишком разные были они, когда они тебе нравились, слишком похожие, когда раздражали.

* * *

Максим: Ну так давай переживать вместе? Куда-нибудь съездим.

Алиса: И куда мы поедем?

Максим: Не знаю. У тебя есть дома карта мира?

Алиса: Твоя карта мира – это я.

Максим: Женщин берем?

Алиса: А как же. Без женщин грустно, только водку пить. А без любимых ещё хуже.

Максим: Обязательно перепьёшь.

Алиса: Всех берём?

Максим: Нет, только одну, для развлечений и потех.

Алиса: Мне кажется, твоя секретарша справится лучше меня.

Максим: Мне её на работе хватает.

Алиса: А я-то думаю, откуда у меня на лице усталость. От твоих женщин.

Максим: От наших)

Алиса: Будешь так обобщать, сбегу к твоему писателю.

Максим: Вот это поворот. У него уже есть муза.

Алиса: Вот и я хочу ею быть.

Максим: Это уже доказано.

Алиса: Что?

Максим: Что я твой мужчина.

Алиса: Мне не надо сейчас доказывать, что ты мой мужчина, мне надо постоянно напоминать, что я твоя женщина.

Максим: Почему мужчины на тебя так западают?

Алиса: Ты знаешь, что такое психология?

Максим: Да, это когда у одного едет крыша, а другой пытается её починить.

Алиса: Отношения с мужчинами были, и всегда странные. В том самый момент, когда я уже готова была в них разочароваться и качнуться в сторону лесби, они вдруг начинали боготворить меня. Механизм был прост: их сводили с ума женщины на грани. Короче, западают потому что я влюблена в одного из них.

Максим: Весной все на грани. Весна – это музыка, это большой концерт, когда женщины расчехляют все свои драгоценные инструменты любви, чтобы сыграть на мужских инстинктах ту самую мелодию, от которой рождаются цветы.

Алиса: А летом?

Максим: Если весна, это соблазн, то лето – противоречие.

Алиса: И в чём оно выражается?

Максим: Чем выше солнце, тем ниже желания.

Алиса: У меня сейчас есть одно. Я хотела бы иметь тебя всё время за пазухой. Чтобы можно было достать в любой момент, как револьвер, и палить по любым возникающим в жизни трудностям.

Максим: Девушка, вы прекрасны.

Алиса: Вы уверены?

Максим: Да.

Алиса: А я нет.

Максим: Ты создана для меня, я для тебя.

Алиса: Ты такой самоуверенный.

Максим: Я был самоуверенным, теперь стал уверенным.

Алиса: В смысле?

Максим: Открою тебе один маленький секрет: мужчина начинает верить в себя, только когда у него появляется настоящая женщина.

Алиса: Как откровенно.

Максим: Женщины всегда были откровеннее, чем мужчины. С чего ты взяла?

Алиса: Они умеют кричать, когда им хорошо.

Максим: Правда? Замуж пойдёшь?

Алиса: Пешком?

Максим: А говорила, что будешь кричать, когда тебе хорошо.

Алиса: Слушай, ты сможешь меня завтра встретить после работы.

Максим: Если успею.

Алиса: Это слова настоящего мужчины.

Максим: А как должен ответить настоящий?

Алиса: Ты всё ещё работаешь?

Максим: Ага, понял.

Алиса: Что ты понял?

Максим: Ты можешь пораньше уйти с работы?

Алиса: Да, я так и собиралась, лет в тридцать, чтобы полностью посвятить себя семье и удовольствиям.

* * *

Окнами глаз на меня таращились быт и нытьё, это и было бытием на сегодняшний день. Самое плохое в скандалах было то, что они обычно происходили ночью, а ночь мне всегда казалась ближе к смерти, в отличие от дня, который был ближе ко дню рождения. От скандалов с женой помогало только одно. Мы опять зарубались в смс с Алисой.

Максим: Я хочу тебя прямо на своём кухонном столе.

Алиса: Аппетитно. Подстели разделочную доску.

Максим: Ты слишком громко кричишь. Где у тебя звук, Алиса?

Алиса: А тебе надо прибавить. Иронизируешь. Сарказма у всех хватает, с мозгами туго.

Максим: Что же ты со мною возишься?

Алиса: Если хочешь знать, то период распада тебя, как личности в моём организме начался несколько месяцев назад.

Максим: Да, ты похожа на атомный реактор, когда не в себе.

Алиса: Я понимаю, что всякому свету приходится по счетам платить за электричество и выключатель здесь ни при чем, но кто-то нажал, и так несколько дней подряд, пока не устали руки, губы, остальное тело, выброшенное морем любви на берег. Его уже чувствам не опознать.

Максим: Иногда мне всё же удавалось найти звук, и я его отключал, если раньше выключателем могла служить точка G либо любая другая эрогенная зона, то сейчас я научился отключать собственное восприятие, слух. И тогда особенно четко я видел, как фарфором фраз кичится, давится вчера мною любимый рот. Будто в замедленном кино, я наблюдал, как взрослостью человек кричал во весь свой шёпот, и тогда я слышал только то, что он не сказал, то, что лежало в нишах сознания, журналы, давно опубликованные в мозгах.

Алиса: Ого, это ты сам придумал?

Максим: Нет, это всё муза. Пашет у станка.

Алиса: Бедная женщина. Как суббота прошла?

Максим: Алкоголично.

Алиса: Что, одна?

Максим: Нет, познакомилась с парнем.

Алиса: Ну, и как?

Максим: Нормально.

Алиса: Что значит нормально?

Максим: Значит никак. Не подходит для воскресенья.

Алиса: Сколько не валяй его в постели, утро воскресенья всегда имеет привкус понедельника.

Максим: Не, не в этом дело. Пока только ты имеешь право ко мне подходить.

* * *

Я отломил лаваш, и сев на диван, начал на автомате жевать его, наполняя рот душистым пшеничным полем. Здесь, на Кавказе, в спокойной домашней обстановке, среди фотографий, с которых я смотрел на себя взрослого с большим интересом, среди вещей, которые составляли некогда моё мировоззрение, я всё чаще вспоминал себя мелким: детство, проведённое в деревне. Воспоминания деревни, как осколочные какой-то детской гранаты вспыхнули при знакомом запахе и неожиданно вылез дед, который только что притащил из магазина десять буханок свежего хлеба и сахар, он скрипел бабке о том, что сахар опять сырой, что Клавка (продавщица местного сельмага) снова поставила на ночь ведро воды рядом с сахаром, а сама во всём винит поставщиков, что те, мол, поставляют сырой сахар.

Вспомнил, как всем колхозом, то есть семьёй убирали картошку, ни много ни мало одно огромное, почти с гектар, поле. Собирались все дедовские дети, их у него было шесть, то есть мои дяди и тети вместе с детьми. Работали вручную, чтобы дело спорилась – спорили, задевая друг друга шутками, иногда довольно жёсткими, чтобы труд не был столь утомителен. Братья были остры на язык и жадны до работы. В обед бабушка приносила две трёхлитровые банки с айраном и голые потные тела жадно наливались прохладой. Я не любил уборку картошки, но делать было нечего, приходилось блюсти традиции.

В деревне я транжирил каникулы вместе со стариками (и как им удалось прожить пятьдесят лет вместе?). Это были родители отца. Родители матери моей, то есть бабушка, которая осталась одна, после гибели своего мужа в Великую Отечественную, но больше замуж не вышла. Она жила рядом. Я лавировал меж двух домов, ночуя то там, то здесь. С другими двоюродными братьями и сестрами лето пролетало быстро. Те места, где родились мои родители, где цветами разливались поляны, зелёнкой шумели леса, а сладкий пьяный воздух кружил голову маленькому мальчику словно карусель на солнечном двигателе. В этом аттракционе он то гадал на ромашках с обрыва, в стекло прозрачного пруда, то плелся по заросшей тропинке, сбивая поганки и срывая паутинки, с удочкой, что то и дело цеплялась за ветки деревьев. В карусели сидели все мои друзья и родственники, а я всё крутил и крутил, всё быстрее и быстрее. Почему-то все эти весёлые воспоминания заканчивались одной грустной историей про клеща.

* * *

Сев за компьютер, я снова перечитал свой рассказ, правда до середины, потом отправил Томасу. Мне была интересна его реакция. Я знал, что человек он прямой и искренний, из тех, что не городят дифирамбов, чтобы перекрыть реку правды и создать себе тёпленькое водохранилище, где после можно было бы купаться и загорать. Клещ.

И мы с Володей углубились в лес, несмотря на то что бабушка категорически запрещала:

– Сучонок, не дай бог я увижу или услышу, что ты был в лесу, ты вообще ходить перестанешь. И другу своему передай: я его первым за яйца подвешу, если что.

При слове «яйца» сразу представил два белых куриных яйца, зажатых в скорлупе бабушкиной ладони на вытянутой руке, и беспомощно висящего Володю.

В деревню я был отправлен родителями, дабы дать им отдохнуть немного и пожить спокойно, восстановить недостающие прутья нервных клеток. Они выпихнули меня из своего форда на голову бабушке. И как говорила она, с того дня голова её пошла кругом (но это более менее походило на правду: тело бабушки было похоже на большую, чуть вытянутую к верху голову с выпученными глазами грудей и мощным подбородком живота, которая бодро ходила переваливаясь на двух ногах). Бабку боялись все, её добрые глаза обычно не предвещали ничего хорошего. Как бы примерно ты себя ни вёл, всё равно будешь наказан (наказание – лишь вопрос времени, преступление – сумеешь ли ты остаться безнаказанным). Казнить на её языке означало убирать навоз в сарае, помиловать – полоть огород. Но самое опасное было получить по шее, рука у бабушки была точна и тяжела, как удар со штрафного правой ногой бразильского защитника Карлоса.

Лето в деревне, бесполезное и бездельное, давило народ, как клопов, жарой и духотой. Народ пил, но не унывал. Самые романтичные ходили в лес за вареньем и компотами, соленьями из грибов. Лес сам по себе не представлял ничего особенного: дрова и есть дрова, сколько их не украшай листьями. Вся его прелесть была в том, что посередине голубым агатом лежало озеро, драгоценный источник в деревянном колодце сосен с прозрачной прохладной водой и песчаным лобком пляжа. Вот что манило по-настоящему.

Я знал, что сегодня бабуся свалит на именины к своей сестре в соседнюю деревню. Не составило труда прикинуться больным, чтобы не сопровождать ворчащую башку на ходулях, как только она ушла, рванул к Витьку что жил по дороге к раю, по дороге к преступлению.

Тропинка заставляла двигаться быстро (всякое сужение времени, пространства или средств прибавляет скорости), и скоро мы уже были у голубой лагуны. Никого. С первым всплеском скинув с себя все бабкины угрозы, как трусы на берег, ныряя то в освежающую воду, то в раскалённый песок, мы купались в счастье до тех пор, пока верхушки деревьев не проткнули солнце. Голодные, но бодрые мы двинулись обратно, старуха должна была вот-вот телепортироваться восвояси, ангел в платочке с гостинцами за пазухой, с папироской во рту мог нас опередить.

Уже подходя к деревне, я почувствовал какое-то неудобство под мышкой.

– Витёк, подожди, что-то у меня здесь колет.

– Клещ, клещ присосался.

– Чёрт, этого только не хватало.

– Может выдернуть его?

* * *

В полученных сообщениях я обнаружил альбом с лицами тех самых людей африканского племени Каро, что так полюбил Томас. Я начал листать их: действительно красиво, но меня не торкало, не вдохновляло, ни тем более не могло успокоить. Может, с ними действительно надо было пересидеть какое-то время, чтобы этим зафанатеть, может быть, даже переспать. Маски и есть маски, их я видел, вижу и буду видеть всегда и везде… Просто здесь, в отличие от Африки, они были серными и тусклыми. Я уже не говорю о современной пластической сакрификации. Фотошоп наживую. Тюнинг, если говорить автомобильным языком. И это уже не было чудом, это стало обыденностью всех женщин и даже некоторых мужчин после тридцати пяти. Все хотели быть красивыми, привлекательными и любимыми.

Потом открыл ещё одно письмо от Томаса с пометкой: «Ты хотел знать, почему я расстался со своей девушкой». Я открыл: «Причиной разрыва послужило вот это объявление, которое я увидел на её стене:

Завтра будут резать быка, нам везут мясо, кому нужно, пишите или звоните, привезут нужные части и на вас.

Что продаётся и почём (цена в рублях за килограмм):

лопатка – 500

рёбра – 450

шея – 300

рулька – 200

хвост – 70

голова – 70

язык – 700

почки – 200

сердце – 250

лёгкие – 150

печень – 200

зад – 550

пишите в личку, передам заказ хозяину быка».

Я грустно усмехнулся, это меня позабавило, впрочем, как и картинки из Африки. С одной стороны, было жаль быка, с другой – людей, которые так бесцеремонно разделали у себя на странице живого ещё на тот момент быка. Я позвонил Томасу:

– Спасибо за маски, хорошая акварель! Объявление вообще разобрало меня на детали, как того бедного быка.

– Ты представляешь моё состояние?

– После такого я бы разлюбил не только девушку, но даже шашлык. Шутка. Кто же тебя сейчас вдохновляет? Или ты на старых дрожжах?

– Как ни странно, жена.

– Первая?

– Да, она же последняя. Я рисую по памяти. Точнее у меня были кое-какие эскизы, как у художников, с той лишь разницей, что картинки эти я писал словами.

– Теперь я понимаю, почему и художники и писатели пользуются одним и тем же глаголом: писать.

– Заходи завтра, будет время, обсудим это, – улыбался я в трубку.

– Ты уже соскучился?

– Не то слово. За авансом заходи, – знал я, на что хорошо клевали писатели.

– Аванс – это дело хорошее. Зайду.

– Пообщаемся.

– Чувствую, у тебя нехватка общения, может, тебе надо больше выходить в народ?

– Я не могу на полтора года в Африку, как ты.

– А друзья где?

– По домам. Что-то не вдохновляет дружба. А может, я плохой друг. Звоню им всё реже, вижу их только на рыбалке. А сейчас мёртвый сезон. Кстати, ты там подругу себе не нашёл? Африканочку.

– Нет. И без них хорошо было.

– Без женщины разве может быть хорошо?

– Может, если ты её не любишь.

– Философ.

– Чай поставь, я завтра буду.

* * *

Волнение моё было не по теме, ни в русле событий ни в венах рек. Я снова алисил. Всё надуманное, она снова пыталась повлиять на меня, на отца, на время и главное – на себя, раз за разом убеждая собственные чувства в том, что они ошиблись. Я всё чаще разговаривал сам с собой. «Одиночеству тоже нужен собеседник», – успокаивал я себя. Скоро зашёл Томас.

– Ваше издательство! – поклонился он манерно и протянул мне свою руку. Он был свежевыглажен, свеж, щетинист и бодр. Скорее был больше похож на доктора, чем на писателя.

– Привет! Чай? Кофе? – пожали мы друг другу руки.

– Водки.

– Катя, принесите нам водки, – сказал я по селектору секретарше.

– Водки нет.

– Как нет, я же просил завести.

– Заводили, не прижилась.

– Я же пошутил, кофе достаточно, – улыбался Томас.

– Я тоже. Хорошо, тогда кофе, – поделил я две реплики между Катей и Томасом.

– Присаживайся, что ты стоишь? Спокойно поговорим.

– Может, мне хочется говорить беспокойно. Ты всё время тянешь меня в какой-то покой, в какое-то своё пенсионное болото, разве ты не понимаешь, что в покое что-то есть от покойника? Ты словно пыль на подоконнике, которая ляжет успокоившись и лежит, сколько её не слизывай. Ты всё время ссылаешься на дела, разве ты не понимаешь, что в конце концов все дела станут поделками? Часы-то тикают.

– Ты хочешь, чтобы я тоже поднялся? И тогда мы поговорим стоя, как деловые люди в бистро.

Глаза мои, вспомнив про обед, невольно посмотрели на часы на руке.

– Вот-вот, смотри внимательней. Они ходят, пока мы стоим на месте.

– Понимаю, на руках те же стрелки, что и на брюках, – абстрагировался я.

– Что-то взгляд у тебя сегодня талантливый очень. Изысканный какой-то.

– Я вообще грустный всегда.

– Да, ладно. С чего бы это?

– Извини, – не успел я ответить ему, так как зазвонил мой телефон. – Посмотри пока новости, – звонил мне бухгалтер, а это минут на двадцать. Пока он выводил необходимые цифры в сметах, я невольно поглядывал на Томаса, который листал недавно вышедшую книгу под его авторством, порою морщась, видимо, из-за неточностей, встреченных в тексте. На его лице было написано: «Здесь можно выразиться лучше… было бы». Телевизор лицо писателя не интересовал.

– Ну что там, интересного? – отпустил я бухгалтера и повесил трубку.

– Всё как обычно. Все хотят мира, но при этом готовятся к войне. Мне больше понравилось, что мужик упал с восьмого этажа: и голова цела, и ни царапины. Был мертвецки пьян, – сообщил мне новости о новостях, что передавали по ящику, Томас. Он всё слышал.

– Счастливый.

– Подсознательное – это то, что спасает сознание. Надо развивать в себе подсознательное.

– Как этот мужик?

– Нет, я столько не выпью. Текст надо будет подправить. Есть ошибки. Я посмотрю ещё, – закрыл он свою книжку и положил на стол, чтобы та его больше не касалась, по крайней мере, сейчас.

– Ну, ты перфекционист.

– Я нет, читатель – да.

* * *

– Салют, амиго! Как дела? – позвонил я своему старому товарищу, с которым ездили летом на рыбалку.

– Погода прекрасна, но всё равно чего-то не хватает.

– Как правило: ему – её, ей – его.

– Да. Ты всё знаешь.

– Может, тогда в бар сегодня?

– Я пас. Я устал пить, – ответил он мне.

– Пить?

– Жить.

– Что так?

«Вот и хорошо», – подумал я про себя. – «Весь вечер слушать по очередному кругу твои рассказы про армию утомительно. Пусть всё будет так, как ты не хочешь».

– Обстоятельства безвыходные, оттого что всё надоело.

– Как бы у меня ни обстояло, я без выходных не могу.

– Тебе легче.

– Ладно, скоро весна. Как обычно, в Карелию. Готовься, Вовчик.

– Да, весны не хватает. Я всегда готов. Рыбалка – это моё всё.

«Где же всегда, сегодня ни черта ты не готов». Нельзя со мной на автомате. Я представил его, пялящегося сейчас в экран, в график своей прибыли по шкале Форекса. Бездумно подставляет слова мне в ухо. Разве так можно? Вот так кончаются друзья, как вино в бокале. Они становятся сослуживцами, одноклассниками, приятелями, неизвестно кем ещё, но только не друзьями. Раньше я считал, что дружба – это то, что не кончается. Своего рода бутыль, из которой можно пить бесконечно, в любой момент, в любое время дня и ночи достанешь из буфета, нальёшь стопочку, опрокинешь, сразу тепло по всему телу и легче на душе. А тут какой-то густой ликер, рюмку которого я выковырял с трудом. Всё. Пусто. Осталась только бездушная стеклянная форма. Я положил трубку.

* * *

На небе был полумесяц, в часах полночь. Все таращились в ночь. Не я один рыскал в поисках своей второй половины. Я зашёл в какой-то уютный бар. Внутри всё залито флиртом. Мужчины в эту ночь хотели полюбить женщин, женщин не устраивало на одну. Из первых никто не знал, что надо сказать, чтобы она дала сразу, без стихов (хотя этого дерьма у меня было достаточно), без букетов из задрипанных комплиментов. Все понимали, что нужен любовный плевок, я никогда не умел делать этого. Не всё, что я видел, хотелось потрогать, не со всеми поговорить, некоторые внушали отвращение сразу, некоторые потом. Кого я хотел бы видеть каждый день, и в чьей тени прятаться ночью? Да пожалуй ни в чьей. В силу обстоятельств, взаимности, сна, желание проходило само собой либо оно было слеплено из дерьма. Когда мне надоела публика, я рассматривал фото французской гордости, висящее над моим столиком, мысленно отправляя себя в Париж, но чувствуя задницу в Петербурге. Я пил, голова тупела и заполнялась ватой. Будто её задачей было стать в конце концов подушкой на эту ночь.

– Может, сыграем в бильярд, – подвели меня ноги к столику, за которым сидела в меру залитая лаком и вином женщина. Она сидела давно, я не смотрел в её сторону, потому что ещё полчаса назад она мне не нравилась.

– Ты же меня не знаешь совсем, – попросила она огня, воткнув сигарету в губы.

– Это и лучше, неизвестность всегда влекла новизной, – положил я свой взгляд на её губы.

– Они созданы для другого, – заметил я вслух, всё ещё медля с огнём. – Может махнёмся?

– Чем?

– Меняю твою сигарету, на мои поцелуи. – «Не волнуйся, я не собираюсь с тобой целоваться, так ляпнул без всякого злого умысла».

– Шустрый, давай для начала бильярд, – «Целоваться с тобой я не буду. У тебя на лице написано, что женат. Встречаться с женатым всё равно, что брать в аренду».

– Хорошо, – чиркнул я зажигалкой. Женщина затянулась, с такой страстью, будто могла дышать только через сигарету. Потом выдохнула:

– Мэри.

– Максим, – признался я вслед за ней.

Пока мы катали шары в пул, она всё время теребила свой телефон.

– Что у тебя там такого интересного? – хотел разбить я треугольник, образовавшийся между нами, но кий мой киксанул, едва зацепив шар, и вяло прокатился мимо цели.

– Да так, ерунда. Когда у меня нет настроения, я начинаю листать фотографии своих друзей и друзей своих друзей, – взяла Мэри на себя миссию разбить вторую партию. В первой победила Мэри. Рука у неё была поставлена, и я чувствовал себя в роли ученика.

– Я не верю фото, они цветные. А в жизни все чёрно-белые. Тебе сейчас грустно?

– А тебе весело? Я же вижу, ты просто бодришься, как всякий самец, извини за словцо, который заигрывает с новой самкой, пусть даже в бильярд.

– Ты права, бильярд мой не самый лучший конек.

– А какой твой? Только не говори, что Горбунок.

– Чёрт, ты слишком умна.

– Нет, не умна, а грустна.

– Грусть женщине придаёт женственности.

– Ну, да, а веселье – вульгарности, – ввернула она белым шаром красный точно в лузу.

Вино из меня выходило потихоньку, и скоро я понял, что ей не нравлюсь. Когда принесли горячее, мы уже оба сидели, каждый в своём телефоне: видно было, что нас обоих не устраивала эта связь, и мы хотим как можно быстрее сменить провайдеров.

* * *

Дойдя до половины рассказа, Томас, предчувствуя что-то неладное, вспомнил, что обещал отправить Максиму альбом с фото. Он нашёл его в папках, стал листать и снова впал в африканскую эйфорию, точно он был ею инифицирован и теперь уже подсел. Фото сменяли одно другое, лица рисовали то день, то ночь, то радость, то тоску, то тревогу, то отчуждение. Но в целом все они передавали одно большое доброе письмо, для которого лицо стало бумагой. И мимика этих полотен служила орфографией. Черты лица, морщины ставили знаки препинания именно в том месте, где прошлась душа, где она сделала остановку, чтобы утолить жажду или голод на пути к истине, на пути к источнику смысла жизни, на пути к цели. «А цель моя бесперспективно проста, – подумал про себя Томас. – Лежать на берегу моря, ни о чём не думать, но при этом писать книги, на гонорары от которых построить хижину в два этажа, заполненную женой и детьми».

– А вдруг он порвётся, потом вообще не вытащить будет.

– Бабке скажешь?

– Да ты чё, она же нас убьёт!

– Не то слово.

– Слушай, может он напьётся и отвалится сам, как комар.

– Ладно, давай завтра что-нибудь придумаем.

Бабушку я всё же опередил, у неё было настроение, а это уже означало, что после ужина можно будет посмотреть телек. Я неоднакратно подходил к зеркалу, чтобы посмотреть на своего нового постояльца, который снял номер у меня под мышкой, в котором всё включено, из кожи торчала его маленькая задница с ножками. Уже лёжа в кровати, я всё думал о клеще и никак не мог заснуть, надеясь что к утру он съедет.

Рано утром я проснулся от свиста Витька, я выглянул в окно – маленький человек махал мне рукой, зазывая на улицу. Я тут же вспомнил про клеща и заглянул под мышку: его жопа так и торчала и как будто немного увеличилась. Страха не было, только любопытство, я быстренько оделся и выскользнул на улицу мимо кухни, где колдовала над кастрюльками милая спина бабуси.

– Ну что, клещ отвалился? Покажь!

– Вроде больше стал даже, во уцепился кровосос.

– Пойдём пацанам покажем.

Сейчас, только бабушку предупрежу. Ненадолго забыв о его существовании, мы побежали во двор к Толику, где обычно собиралась весёлая компания пацанов и девочек. Он также был заброшен сюда родителями из города, но с бабкой ему повезло, здесь ситуация достигала другой крайности, когда от заботливости начинало тошнить и поднималась температура.

На следующий день, стоя у зеркала, я долго боялся поднять руку, под которой жил клещ. Наконец, решился и заметил, что клещ явно увеличился в размерах. Тому, словно мальцу, что рос не по дням, а по часам, можно было покупать уже ХL вместо вчерашней М-ки, а на свесившиеся лапы – 40-й размер обуви. Сколько же может сосать клещ, сколько ему нужно, чтобы насытиться? Вспоминая, как бабушка называла клещами политиков и чиновников, паразитирующих на теле общества, и что они до самой смерти будут этим заниматься, только до чьей смерти, было непонятно. Мне умирать не хотелось, но страх, что придётся выложить рассказ о своём преступлении, был ещё сильнее страха смерти. Я решил ждать, что всё само собой как-нибудь разрешиться. Иногда это помогало, а может, так только кажется, а на самом деле ты привыкаешь к какому-нибудь неудобству, как к бородавке на руке или в данном случае – к родинке с лапками под мышкой.

Вечером Витек звал на улицу, но что-то настроения не было или у меня поднялась температура. Мысль о смерти была всё настойчивей, как старый скотч, она плелась за мной повсюду: выходил ли я из дома, из кухни, из туалета, из себя, однако страх по-прежнему был сильнее и проворнее. Я продолжал наблюдать внутри себя борьбу двух страхов: страха смерти и страха наказания.

Утром я снова проснулся под свист Витька, бабушка сказала ему, что я болен и прогнала его, чтобы он не мешал мне спать. Я лежал бледный и грустный, надежда голодной крысой грызла мой мозг. Бабушка как-то смягчилась, но это мне уже не помогало, я пытался смотреть телевизор (так делал папа, когда у него не было настроения, он говорил, что если у тебя проблемы, то главное – найти пульт), но все программы почему-то решили показать фильмы про насекомых или про вампиров. То и дело я заглядывал себе под мышку, где у меня у самого жило такое.

Через три дня бабушка сказала Витьку, что меня увезли в больницу (сил на то, чтобы его ругать за предсмертное молчание у неё не было, она осунулась и напоминала развалину древнего мира).

Дети умирают без любви.

Некоторое время Томас пребывал в задумчивости, затем пальцы его зачесались и, одухотворённые новой идеей, не дожидаясь, пока включится голова, начали что-то набирать в ответ:

Я и сам не знал точно, что я подразумевал, но уж точно не любовь, скорее одиночество, которое вытягивало из меня вены, высасывала из меня кровь. Одиночество вдвоём.

«Она укусила его.

Он не чувствовал боли.

Он не чувствовал яда.

Он был влюблён,

смотрел отрешённо на деревья,

которые волновались в небе,

он знал,

что они умирают стоя,

сам же хотел бы сделать это как можно лёжа,

в экстазе,

в ней,

да, умереть в ней,

это было бы выше всяких могил».

И подписал:

«Спасибо, старик, не ожидал от тебя такого. Тебе пора выпускать самого себя».

* * *

Когда Алиса скучала, она твёрдо была уверена, что это означало лишь одно – он тоже сохнет по ней. Часто это подтверждалось сообщениями. Ей нравились его длинные нелепые письма, что может написать только самый последний влюблённый придурок, который потерял календарь, забыл, когда у него день рождения, да что там день, забыл год.

«Ты в одном углу мира, я в другом углу дивана, у нас были разные книги, но одни мысли. У тебя во рту шариковая ручка, иногда ты смеёшься, и на твоих щеках появляются ямочки, в которые тут же хочется засадить поцелуи, и я в задумчивости. Мы вдвоём сидим дома, дома тоже бывает скучно, ты даже зевнула, как выброшенная на берег рыбёшка, я заразился и протянул руку, чтобы найти твой второй размер, полагаю, он соответствует размеру моего мозга в возбуждённом состоянии. Ты для меня так близко, так же как недосягаема для самой себя. Полдивана от гениального до простого».

Уже находясь рядом со станцией, неожиданно быстро Максим получил ответ:

«Я никогда от тебя не уйду, можешь даже не вздыхать на эту тему».

Он оторвал счастливый взгляд от экрана телефона и вздрогнул. На входе в метро лежала гадюка, извивалась и фыркала, люди боялись входить, многие поворачивали обратно, видя в этом дурное знамение. В моих венах застучал метрополитен, побежали электрички адреналина, по коже автомобили озноба, в голове самолёты мыслей, страх скакал галопом, страх оседлал радость, товарняком бытия прямо по мне, но не гадюка меня напугала: «Неужели жена всё знает? Чёрт, как паршиво, как неудобно». Остановился я в метре от змеи, которая уже оказалась на сооружённой плотным людским кольцом сцене. Не то чтобы я был змееловом, нет, я просто был в своей теме и пресмыкающее с ядом в пасти меня абсолютно не интересовало. Неожиданно рядом со мной возникла девушка в форме. Сапогом шмяк, шмяк, раздавила башку змее, та выплюнула кишки. Кто-то даже захлопал. Потом ловко ногами сдвинула тело гадюки, которая на поверку оказалась миногой, в сторону от прохода.

– Расходитесь, товарищи, концерт окончен. Молодой человек, – обратилась она ко мне, – вас это тоже касается.

– Пожалуй, вы правы, придётся расходиться, – гнал я от себя образ обиженной жены. Змея со змеей вряд ли бы так поступила. Я подумал, что это ядовитый знак. В общем, променял метро на автобус. Но прежде хотелось продышаться и прогуляться по парку. Иногда это было просто необходимо, чтобы разогнать тучи над собой. Необходимо было понять, чего я боюсь больше: предстоящего развода или надвигающейся свадьбы. Я купил зачем-то мороженое и не заметил, как съел его.

«Если бы в жизни всё прояснялось так же быстро, как и на небе», – с этими мыслями сел в автобус, который шёл в центр. Меня укачивало, морская болезнь накатывала девятым валом: вчерашнее вино и недавнее мороженое. «Эту бочку оно не заткнуло, зачем было его в себя толкать». Необдуманные поступки часто отталкивают людей. Женщина от меня отвернулась: «Ещё бы, человечество дышит моим перегаром, я источал Испанию», – от бесчувствия юмора стебался я сам над собой. Попытался читать книгу в телефоне, дергался экран, как глаз: «Видимо ему не понравился мой утренний лик, а кому он мог понравиться, после такого количества вина, после такого количества женщины красивой, с которой недавно слез. Мир мог смотреть на меня осуждающе, если ему ещё не всё равно, хотя все молчали, видимо, сегодня была среда, рыбный день», – путались мои счастливые мысли, хотя я не склонен были их сейчас систематизировать, дни в недели, недели в годы, недосыпание в выходные, пусть жалуется на меня погода, если я с чувствами передозировал, если не увидел я элементарного, когда обстоятельства держали меня за яйца, я не прошёл мимо судьбы, натыкаясь на людей как на препятствия, о они мне о нелюбви – хорошо, я им тогда о спаривании». Мне скорее хотелось выйти на мраморную широту набережной, где я мог спокойно залить похмелье Невой. Однако автобус не торопился, словно после весенней простуды он хрипел двигателем и коробкой передач всякий раз, когда водитель переключал скорость, он, звеня шестеренками, словно собирал слизь, накопившуюся в горле его трансмиссий, а потом выплёвывал и успокаивался.

Я держался за поручень. Окно смотрело на меня осуждающе. Уши, как обычно, ловили на свою волну всякую потустороннюю чушь:

– Девушка, можно с вами познакомиться? Как вас зовут?

– Долго, – ответил женский голос.

Я невольно оглянулся, и уперся в голубые глаза высушенного парня. Войска розовых угрей атаковали приятное лицо. На его скелете висели джинсы и красная рубашка навыпуск. Он был настолько худ, что казалось – даже глаза его были костлявы. Девушку я разглядеть не успел, мой фокус поймал только синий отрез её платья, который уже подхватил летний ветер и вывел на улицу. Парень выскочил вслед за ней.

– Дайте мне пройти! – отвлёк меня от пары высокий женский голос.

– Проходите, кто вам не даёт, – ответила ей большая дама, не сдвинувшись ни на дюйм.

– Никто не даёт, – ткнул её огрызнувшись всё тот же голос.

– Бедная. Что же вы сразу-то не сказали? – ужалила маленькую бойкую женщину дама, окатив её брезгливым взглядом, словно та была шестеркой в её колоде. Я тоже невольно улыбнулся и прошёл в середину салона. Снова положил глаз на окно. За ним волочился 18 век. Его архитектура была логична, принципиальна и фотогенична. Мои локаторы переключились на двух девушек, которые сидели перед моим окном:

– Посмотришь вокруг, все люди как люди.

– А ты?

– А я не выспалась.

– Люди – одинокие психи: то тепла души им не хватает, то холода авантюры не хватает – это их форма существования.

– А наша?

– Веселье. Что за грусть на твоих ресницах?

– Да так.

– В чём проблема?

– Почти тридцать, а ещё не замужем, – «я бы даже двадцати пяти не дал», оценил я про себя.

– Женщины всё время торопятся: некоторые выходят замуж до того, как станут по-настоящему красивыми.

– Почему всё так плохо?

– Потому что ты неправильно ставишь вопрос. Надо спрашивать себя: «Отчего всё так плохо?»

– От чего?

– От противного.

– Даже если я его люблю?

– Теперь плохой ответ.

– Ни в коем случае не показывай ему своей любви, не позволяй ему манипулировать тобой. Знаешь, как это бывает – через нежность, через сострадание.

– Догадываюсь.

– Нежность нужна в постели, а не в отношениях. Как это было у меня с одним. Влюбилась в мужчину, а потом оказалось, что мужского не так и много в человеке, так, ещё одна подруга. Хорошая подруга.

– Понимаю. Я никогда не была хорошей девочкой, но и плохой стать тоже не получилось.

– Дай пройти, – пищал кислым дыханием потный красный мужичок. «Что надо было такого съесть, чтобы так отравлять атмосферу?» – убрал я свой нос и снова воткнул его в «Шанель» одной из девушек.

– Не слышишь, что ли? Надела наушники и ни черта не слышит, – огрызался он, когда уже подобрался к двери.

– Молчи, урод, – пробасил другой мужской голос за весь автобус.

– Мне выходить, – отвечал кислый. «Вонь отсюда!» – заулыбался молча мой мозг.

– Для этого надо орать? – твердил бас, выгоняя из автобуса Вонь.

– Марта так соскучилась по мне, набросилась на меня. Лезет мне на колени, целует руки. А она линяет, знаешь. Пока мы смотрели сериал, вся в пуху стала, ты смотришь, кстати, сериал по первому каналу? Такая драма, такая жизнь, там все умирают. Да, у которого была мачеха, да, он с сердцем попал в больницу. А мачеха, которая его всё гнобила, теперь навещает его. Представляешь?

Я чувствовал как труха из этой пятидесятилетней седеющей головы в очках начала проникать в мою и отвернулся, чтобы только не знать, что же там будет дальше. «А то не интересно будет смотреть», – усмехнулся снова мой мозг и вспомнил одного своего друга, неглупого и успешного, который тоже переживал в своём ящике, в своей коробке передач не самые лёгкие сезоны. Я чувствовал заговор сериалов против разума. Смотреть сериалы – то же самое, что листать глянец. И не важно, какого он был качества, картинки вытесняли буквы повсюду. Смотреть всегда было проще, чем читать. Если смотреть было первой ступенью, то на вторую ступень – читать – поднимались немногие, я уже не говорю про третью – осознавать. Люди теперь жили для того чтобы передавать не накопленные знания, а краткое содержание предыдущих серий. Их коробки передач стали автоматическими. На автомате не только легче было водить, но и водить теми, кто на автомате. Людьми водили, как хотели.

Наконец, я акклиматизировался, мне удалось абстрагироваться, с высоты своего пассажирского полёта я увидел голые ноги, игравшие педалями под рулём авто (оно плыло в общем потоке рядом), их самая соблазнительная часть была отрезана юбкой. Женщина за рулём никогда не вызывала во мне страсти, совсем другое дело женские ноги под. Это можно было сравнить с глубоким декольте, которое могло изменить мужскую точку зрения на любой вопрос. Руки женщины перебирали руль, лица мне не было видно, впрочем, оно меня мало интересовало. Я опять застрял между её ног и очнулся от своих фантазий, когда ударился лбом о стекло. «Он пытался разбить лобовое стекло, чтобы утонуть в подушке безопасности», – не знало покоя моё чувство юмора. Оторвавшись от короткого сна, я увидел в салоне сладкого улыбчивого мужчину, он что-то протягивал девушке. Вот так вот и в жизни – только замечтаешься, а деву уже увели. Хотя, с другой стороны, всё правильно, зачем ей фантазёр из автобуса, ей нужен добытчик.

Наконец, транспорт доковылял до нужной мне остановки, двери сыграли на гармошке короткую тоскливую песню. Я вышел. Солнце било в голову высоким напряжением, город дышал площадью, из которой торчала серая кость. Обелиск – его открытый перелом, не заживающий с тех самых революционных времен. Он и у меня топорщился, когда я видел на улице ветеранов или просто дряхлых старух и дедов. Иногда я становился слишком сентиментальным, до такой степени, что глаза вдруг напяливали на себя контактные линзы слёз, и мир становился немного дождливым, накатывало солёное удушье. Я смущался этому, тер глаза, делая вид, что причиной всему соринка, ветер, солнце. Я смущался себя, так как никому до этого не было никакого дела. Что это? Сверхчувствительность? Вроде для старости я ещё не годился. А вот и цинизм, представил я, что обелиск – это член, который входит в станцию, в которую давно влюблён, он берёт её силой, силой своего железобетона. Но всё это было банальными цветочками по сравнению с цинизмом, который я увидел, огибая автобус. Там уже мочил колесо наш водитель, водила бесстыдно ссал на свой троллейбус, может ему приспичило, может, транспорт был грязный, и он решил расходовать источник с пользой, но думаю, его просто достала работа. «Если тебя достанет, способен ли ты сделать на рабочем месте то же самое? Что бы подумала Катя? Наверное, как всегда, предложила бы кофе».

Я отставил водителя наедине с колесом, поднял глаза и увидел на кузове того самого красочного мужчину, что, оказывается, протягивал банковскую карту с беспроцентным кредитом. Улыбнулся, и мне стало теплее от мысли, что девушка его высадила раньше, и теперь он вынужден кататься на троллейбусе. Нет, не мужчина, так – отражение.

* * *

– Что было сегодня? – прозвучал повествовательно дежурный вопрос Алисы, выглянув из спальни.

– Да ничего особенного. Всё как обычно, – оставил я туфли паркету.

– Звонил кто? – не рванулась Алиса меня встречать. Была занята, точила коготки.

– Да, дядя звонил.

– А что хотел? – сидела за работой она. Я видел, как её тонкая шея ждёт моего поцелуя.

– Хотел пристроить мед. У него две тонны меда в подвале с прошлого года.

– С ума сойти.

– Что, сладко стало? – удовлетворил я просьбу.

– Нет, я представила как Некрасову в редакцию «Современника» звонит какой-нибудь дядя и просит продать его домашний сыр, сто кругов прекрасного овечьего сыра, – прижалась ко мне персиковой шкуркой щеки Алиса.

– Им уже не сойти с этого круга. Они крутятся так быстро, что не замечают, что происходит вокруг.

– Люди понятия не имеют, чем ты занимаешься.

– А зачем? Так легче жить. Видишь только своё, своим и занимаешься, – я залёг на диван с журналом.

– И что ты ему сказал? Кстати, как его зовут? – запахло в комнате ацетоном.

– Дамир.

– Дядя дормир, дядя – спать, – перевела она мне с испанского имя, слегка переиначив, повернулась ко мне улыбнувшись, чтобы увидеть мою реакцию на её шутку. «Люди начинают замечать других только когда сами нуждаются во внимании».

– Ему нужны деньги, у него две дочери в аспирантуре, – купил я за улыбку её остроту.

– Симпатичные?

– Очень.

– Я знаю, что такое учеба в аспирантуре. Это когда ты всё ещё не знаешь, кем хочешь стать, а замуж уже не берут. Одним словом, продолжение весёлого студенческого безделья.

– Хорошо, что он об этом не знает.

– Я бы сказала, не хочет знать. Тот случай, когда любовь перешла в обязанность. Так что ты ему ответил? – слой за слоем она аккуратно придавала цветность своим пальцам. Алиса очень старалась, это было видно по её язычку, который будто копировал движения кисточки, облизывая края губ.

– Правду. – «Похоже, ужин придётся готовить самому», бросил я журнал, встал и пошёл на кухню через ванную.

– Какую правду?

– Пришли мне килограммов сто своего меда, я должен попробовать.

– Серьёзно?

– Что скоро еду на книжную выставку в Москву, – полотенце вытерлось об меня.

– Меня возьмёшь? – вышла Алиса из комнаты и подняла правую кисть, показав мне свою работу.

– Нет, любовницу.

– А я? – опустила она руку.

– Любовницей поедешь? – взял её руку и рассмотрев кремовые ногти, покачал одобрительно головой.

– Нет, любовницей не хочу. Быть любовницей всё равно что кроватью в отеле, которая остаётся одна, аккуратно заправленная, после многообещавшей ночи в постоянном ожидании любимого гостя, – забрала кисть обратно Алиса.

* * *

Самолёты в Адлере летали низко, словно ласточки перед дождём, так как аэропорт находился в черте этого городка. Раньше это вызывало во мне восторг, особенно, когда лёжа на берегу у ночного моря, ты видишь в небе яркий светящийся глаз, который приближается только для того, чтобы тебя рассмотреть поближе. Огромная железная птаха проплывает совсем близко, кажется, ты чувствуешь сквозняк от её крыльев. Но самолёты больше не радовали, скорее раздражали своим гулом долби-сорраунд. Домой поехал поездом, о чём конечно же пожалел. Это была каторга. Полтора дня в камере на четверых.

Бросив вещи, я вышел из купе и уткнулся в другое полушарие мира. Две стороны одного поезда. За окном плыло озеро, в нём купалось солнце, абсолютно голое. Увидев меня, пристально наблюдающего из окна, оно смутилось и покраснело. Перехватив своё тёплое круглое тело полотенцем висевшего на ветвях кустов облака, отвернулось и сделало вид, будто меня не заметило, стало медленно уходить. Я действительно наблюдал за ним давно, не то чтобы я положил на него глаз, просто мне нужно было ежедневное его присутствие.

Поезд продолжал напевать свою песню, я снова вернулся в камеру, словно осуждённый на сутки, после прогулки. Время икало подвыпившим рядом соседом, который щупал сидевшую рядом с ним женщину. Та была не против, и возможно даже не замечала, иметь женщину рядом – закономерность, апофеоз всякой хорошей пьянки. «Общество любвеобильно, особенно в пути, – кемарил я, – особенно если выпьет», – оно даже позволяло себе материться, хватая женскую плоть, как губами воздух. Его руки не могли надышаться формой. Форма была эпохи позднего Возрождения: бухой, соблазнительной, пошлой. Как бы я ни осуждал их, я им завидовал. В моём нетрезвом обществе не было женщины. Пиво в меня больше не лезло, лезла какая-то тоска вместе с темнотой за окнами. Я чувствовал себя лишним не только в этом купе, не только в этом поезде, но особенно в этой ночи.

Я допил пиво и завалился спать.

* * *

Мне пересёк дорогу мясник в окровавленном фартуке, на плече он тащил тушу быка. Голова животного свисала и потряхивала ушами в такт шагам. Овощные глаза животного уставились на меня словно мы знакомы, брюхо его было распорото и выпотрошено. Перед входом в магазин мясник остановился и развернулся ко мне:

– Что ты за мной ходишь по пятам?

– Вы меня помните?

– Вас много, всех не упомнишь. Ты по поводу быка? – посмотрел он мне в глаза, я узнал в нём лечащего врача отца. – Цены на стене, – поправил он на голове зелёный колпак и указал мне на объявление на кирпичной стене магазина.

– Спасибо вам за всё, доктор.

– Откуда вы знаете, что я хотел быть доктором?

– Я не могу знать всего, я могу только доверять, – я начал читать.

«Завтра будут резать быка, цена в рублях за килограмм:

лопатка – 500

рёбра – 450

шея – 300

рулька – 200

хвост – 70

голова – 70

язык – 700

почки – 200».

– А рога? У вас есть рога? – оторвал я свой взгляд от стены.

– Рога бесплатно. Подозреваешь?

– Кого?

– Жену.

– Нет пока.

– А зачем тогда рога?

– Так, на всякий случай, мало ли.

– Для профилактики значит.

– Я их один утащу? Они тяжёлые? – представил я себя, груженого бивнями мамонта.

– Лёгкие.

– Лёгкие?

– Не, давай сначала с рогами разберёмся, а потом уже с лёгкими.

– Ну да, – хотел было поправить тушу на своём плече мясник, как неожиданное та словно поняла, куда её тащат, вспомнила, что у неё ещё есть рога, встрепенулась и, выскочив из объятий волосатых врача, рванула по проспекту, оставляя кровавый след.

– Вот скотина. Ни стыда ни совести, ни внутреннего мира, – дёрнулся было хирург за ней, но потом, уронив колпак, остановился в задумчивости: поднимать головной убор или продолжить преследование? Пораскинув мозгами, сделал два шага назад, как заправский футболист, с размаху подцепил свою шапку на ногу, поймал руками и начал отряхивать.

– Но жить-то охота, – добавил я, когда он подошёл.

Тем временем скотина неслась дальше по городу, бодаясь и брыкаясь, бык свернул в переулок и побежал по узкой улице за толпой, неожиданно образовавшейся перед ним. Поначалу казалось, что бык и не думал сажать кого-то на рога, он просто наслаждался свободой, как молодой бычок выпущенный в чистое поле из загона. Его вдохновляло, что из окон ему кричали на испанском языке и махали платками: «Vamos! Venga, tore! Viva Pamplona! Viva San Fermнn!» Но потом, увидев людей, тикавших от него с ужасом Мунка на лице, мне стало не по себе. Вдруг в толпе я заметил своего отца. Бык бежал прямо за ним и уже настигал. Я дёрнулся к нему на помощь, ещё не понимая, чем я могу помочь, я отталкивался ногами, что есть сил, но будто буксовал на месте, мои конечности стали свинцовыми, я пытался бежать до тех пор, пока не споткнулся обессилевший. Через секунду я лежал на дороге, в пыли его свободы, в грязи своего страха, ощущая всем телом, как копыта бегущего быка разбивали мостовую.

* * *

Я нашёл себя лежащем на полке ночи от того, что вагон передёрнуло. Поезд мотало из стороны в сторону, как пьяного по тротуару. Посмотрев на парочку, которая сопела в обнимку рядом, я тоже почуял нужду в чьём-либо участии. Жуткие мысли стали проникать в башку. Один. Ночью. Его превосходительство одиНочество ворвалось в мою душу и заняло всё пространство. Меня колотило. Паника барабанила в голову, последнюю хотелось отключить, отвлечь, но чем? Женщина, где моя женщина? Позвонить, надо было срочно принять успокоительное чьих-то слов, я достал телефон и стал перебирать номера. «Марина. Или Катя. Да, попросить её принести кофе, – постарался я сконцентрировать свои мысли на её формах. Чёрт, где Катя? Где кофе? Почему её нет, заболела? Нет, Кати, нет, – обступила меня паника со всех сторон. Марина! «Нет зоны покрытия сети». Чёрт. Как же нужна была она мне сейчас, нет, не Алиса, с её холодным циничным костлявым юмором, а именно она, тёплая и добрая, в которую можно было бы воткнуться и заснуть. Нужна была тёплая женщина. Я вырвался из купе. Никого в длинном пустом коридоре, только красная ковровая дорожка. Жуткая тревога парализовала мозг. Одна извилина отдавала один приказ: психовать. Всему моему охваченному пламенем паники телу. Животный страх одиночества бил в колокол скачущими по шпалам колёсами состава. С собой ни успокоительных, ни водки, никого. «Надо было взять с собой водки, залить этот пожар». Снова зашёл и сел на казённую полку, сжимая кулаки и скулы, словно перед боем, но с кем? Со страхом. Я пытался отвлечься, представив боксерский ринг, на котором стою в красном углу, а напротив меня сосед – в синем, его полуголая женщина улыбается зрителям и несёт табличку с цифрой 9, она прекрасна, она обворожительна, я пытаюсь отвлечься на её формы, на её прелести, на то, как это могло бы быть между нами, я пытаюсь накормить этим, успокоить свои нервы, но в этот момент поезд снова передергивает наш вагон, возвращая меня в него, возвращая меня в этот кошмар. Я, охваченный психозом, взял со стола чужую бутылку воды, вырвал крышку и начал пить жадно, пытаясь залить страшные мысли. «Проводница», – вспыхнула у меня последняя надежда в голове, тёплая женщина проводница, которая могла бы защитить меня от этого гнетущего испуга, страха. «Чего же я так боюсь? Смерти? Нет, чего же её бояться? Умру, никто и не вздохнёт», – пытался я сам себе доказать, что испуг мой напрасен и ничтожен. Нет, это был страх не за свою жизнь, а за чужую, за жизнь отца. Что может спасти мужчину от страха, только женщина, к которой я мог бы прижаться, в которой я мог бы раствориться и обрести покой. Я готов был её разбудить, рванулся из своего и добежал в три прыжка до купе проводников. Хотелось выскочить из поезда, остановить его, вырваться на свежий воздух любой ценой, в темноту, куда угодно. Дверь была заперта, только расписание остановок и схема маршрута моей дороги в виде вопроса. Я знал, что в тамбуре есть стоп-кран, стал нервно вести пальцем по схеме пути вниз и вверх, а перед глазами стоп-кран, я долго смотрел на красный рычаг, я даже успел за него подержаться и представить, как одним движением сброшу всех с полок, создам суету и неразбериху, еле сдержал себя, чтобы не выйти. Мой палец зацепился за Воронеж, я пытался вспомнить, кто у меня есть в этом городе. Как будто это могло меня успокоить. Потом попытался высчитать время до следующей остановки. Непонимающе глядя на замёрзшие стрелки – три часа до следующей станции – словно транквилизатор, который мне вдруг дала через уши проводница. Та самая большая и тёплая, а главное – добрая, женщина стояла невозмутимо позади меня.

– Что с вами, мужчина? – взглянула она в моё перерезанное испугом лицо.

– Мне страшно. Я боюсь.

– Чего?

– Не знаю, не знаю, не знаю, не знаю, этой скорости, этой ночи, этого вагона, этих людей, что храпят рядом.

– Успокойтесь, мужчина, – достала она ключ от бытовки из кармашка пиджака. – Посмотрите на меня, я же спокойна. Вот и вы успокойтесь.

Она действительно была скалой, высокой мощной скалой, которую не могли сдвинуть с места никакие штормы.

– Выходите за меня замуж, – уткнулся я в грудь скалы, ощутив себя маленьким суденышком, пытающимся спрятаться от шторма в её тихой гавани.

– Совсем расклеился мужик, – погладила она меня по голове и после подняла аккуратно её со своей буферной зоны, чтобы посмотреть в глаза. – Вроде трезвый.

– Выйдете?

– Значит, меня вы не боитесь? – оборвала цепь моих причитаний она.

– Нет.

– Вот и хорошо, вот и славно, значит, всё не так уж и плохо. Враги отступают. А-то я думала, уже надо наряд вызывать, чтобы отбиться, – засмеялась она обворожительно собственной шутке и открыла своё купе. – Заходи, – пригласила она меня, – я тебе чаю сварю сейчас.

– Понимаете, у меня страшно болен отец, – начал сбивчиво объяснять я, чувствуя, что нервная дрожь, схватившая было меня в тёмной подворотне страха, отпускает, что я становлюсь ей неинтересен.

– Вы своих мыслей боитесь. Садись, можно я на «ты», по-простому.

– Вы как психолог.

– Станешь тут психологом. Бывает, такое вытворяют, – разбирала в шкафчике чайные дела проводница. – А сколько отцу?

– Семьдесят пять.

– Хороший возраст, я своих раньше похоронила. Так что ты не переживай, все мы там будем. Я понимаю, что отец, но иногда и дети тоже умирают, а им бы ещё жить да жить. Тем более он же у тебя ещё живой. Соберись, тряпка! – снова засмеялась она. – Нехорошо раньше времени хоронить живых. Вот сейчас выпьешь чаю, и всё пройдёт, я тебе обещаю.

Слова её странным образом начали доходить до меня, словно лекарство стремительного действия. И поезд уже как будто не так болтало, и рельсы стучали по тарелочкам не так рьяно. Раньше я не понимал, что такое фобия: боязнь темноты, одиночества, высоты. Замкнутых пространств. Всё это вызывало во мне смех. Но вот я и сам оказался в этой западне фобий.

– Думать – это страшно. Надо меньше думать, больше делать, – одной рукой взяла она два, уже огранённых железом, стакана на которых уже висели косички пакетиков, и вышла, чтобы залить кипятком. – Может, тебе водки налить? Как ты? – открыла она кран бойлера.

– Уже гораздо лучше, – становились все вокруг роднее и поезд, и ночь, и я сам. – Лучше чаю.

– Это было похоже на море, которое начинало штормить и всё время выбрасывало меня на тот же берег, и как только я хотел из него выбраться, меня не отпускала пучина. Оно играло со мной, как кошка с пойманной мышью, в ужасную игру Danse Macabre, – лил я душу ночному портье вагона девятого вагона.

– Слабые вы, мужики. Трепать языком научились, а слова эти ничего не стоят.

– Просто у нас тонкая душевная организация.

– А у нас толстая?

– Стройная.

– Не смеши, – поправила свою синюю форменную юбку на впечатляющих бёдрах проводница, стряхнув с неё крошки печенья. – У меня первый муж был такой рубаха-парень, такой красавчик. Не выдержал, сломался.

– Ушёл?

– Увели. Я же всё время в рейсах. Поначалу встречал с цветами, потом уже с кислой миной, но я не сразу заметила, что цветов-то уже нет.

Я представил, как молодой муж несётся к станции, срывая цветы с клумбы, он торопится на свидание с любимой, но пока он бежит через весь город, цветы его теряют лепестки, и вот уже когда он у цели, в руках у него только голые стебельки. «Почему же он так долго бежал? Тачка! Да, будь у него тачка, он бы не цеплялся за каждую встречную и привёз настоящий букет чувств», – продолжал я глупое расследование почему же так произошло.

– У него есть машина?

– Есть, а при чём здесь машина?

– Так, уже ни при чем. Сколько я за чай должен?

Проводница замолкла, обижаться она умела.

– Извини, я так шучу по-идиотски.

– Сначала спаси, потом ноги как об коврик. Не надо так шутить, вообще не надо шутить, если не умеешь.

– Маша, прости меня. Я тупой идиот.

– Иди спать, часа три уже болтаем, – улыбнулась устало Маша. – Я тоже вздремну. Разбужу сменщицу. Только ты к ней не лезь. Она не станет церемониться, точно наряд вызовет. При слове «церемония» я снова вспомнил о своём дурацком предложении.

Утром на выходе из вагона ярко светило солнце, кошмаров как ни бывало. Всем надели наушники с радио 80-х, в головах царапало хрипотцой «А что ей до меня, она уже в Париже». Я пропустил всех пассажиров и вышел последний, обнял Машу:

– Спасибо за тёплый приём, моё вчерашнее предложение в силе, – заговорщицки прошептал я ей на ушко.

– А я думала, ты уже забыл, – засмеялась она.

– Нет, всю ночь об этом думал.

– Нет, ты слабый. Мне нужен мужчина-скала, который сможет сдерживать мои приливы и отливы.

– И сможет говорить поступками, – добавил я.

– Точно, так что побереги силы для них. Мужчина – это тот, кто всегда настоящий. А ночью надо спать… с теми, кого любишь.

– Спасибо тебе за всё, Маша! – никак не хотел я её отпускать, так как успел заметить, что Алиса меня не встречала, хотя должна была. Я шёл по перрону, сквозь тех, кто ещё ждал своих, кто уже дождался и, обменявшись объятиями, схватился за чемоданы. Мне было хорошо и свободно: пообниматься уже успел, багажа у меня не было. Было настроение. Если есть настроение, то любить себя начинаешь с утра, потом любишь квартиру, компьютер, потом друзей, работу, машину, город, снова квартиру, и так по кругу, пока тебя кто-нибудь не полюбит, не выведет из этого круга.

* * *

– Катя, мне нужно отправить букет цветов, узнайте, пожалуйста, кто это может сделать быстро и качественно. Помните, мы как-то уже отправляли.

– А кому?

– Одной хорошей женщине по имени Маша.

– Хорошо, – почувствовал я, как за стенкой смутилась ревностью Катя. Она хотела что-то ещё спросить, но добавила лишь: – Нужен адрес получателя, точнее, получательницы.

– Запишите: Московский вокзал…

* * *

Он позвонил неожиданно, в очередной раз сказал, что сегодня не может, она выковыряла ноги из блестящих туфель, сняла с шеи золотую цепочку и долго смотрела как звенья её играли друг с другом, переливаясь улыбками, держась обручально одной тесной связью.

– Я люблю его, – стала размышлять она вслух, – он судя по всему – другую, та – своего идеального мужа, муж – любовницу, инстинктивно. Все любят не тех, пора выходить из круга, – порвала она драгоценную нить лёгким усилием.

Рука жены тоже инстинктивно потянулась к шее и нашла там закованную в цепи золотую монетку, которую Максим подарил давным-давно, сняв со своей шеи. Которую она почти не снимала, только иногда после ссор. Она даже вспомнила его слова, когда спросила, что значит эта монетка.

– Как в море, кидают на счастье, чтобы непременно вернуться. Здесь две стороны одной медали, и обе они блестящие. Тело – это одна сторона женщины, ум – твоя другая сторона, ты переворачиваешь её, когда мне надоедает, а скорее я тебе. Сидя за столом, лёжа на диване, на другом конце суши, каждый оборот даёт мне новую картинку. Ты – моя золотая монета с дырочкой, носи, чтобы я не потерял тебя, всякий раз, когда ты будешь трогать её, я буду чувствовать твои прикосновения, я буду всегда слышать твоё сердце, оно томно кричит моему что-то очень нежное, надеюсь, они не обсуждают бытовые проблемы или политику. Они пьяны и буянят от счастья, они сходят с ума, они безобразничают.

Раньше, когда она теребила эту цепь воспоминаний на шее, ей было приятно, теперь – больно: «Так или иначе, вещи дарят не только от чистого сердца, но ещё – чтобы крепче нас привязать». Кому машину, кому квартиру, ей достался изящный золотой ошейник.

Рвать её она не стала, просто разомкнула замочек, и та золотой струйкой стекла в её холодную ладошку. Зажала её и снова вернулась к экрану, где девушка уже делилась с трубкой своими переживаниями:

– Мы же словно дворовые собаки, сильнее привязываемся к тем, кто нас недолюбливает. Так и живём, пока в один жуткий день не обнаружим, что привязаны за поводок к столбу.

* * *

Когда твоя баба с тобой в контрах, она становится милой с другими мужиками и нарочито громко смеётся. Я никогда не слышал, что Алиса может так громко смеяться. Уже пожалев, что позвал её на презентацию новой книги, я продолжал пить, как будто ничего не произошло, про себя рассуждая:

«Ведёшь себя как с… как с… которая кроме казни в постели ни хрена не понимает. Но я же не боксер, мутузить свою душу, твоё тело до полной ненависти не моё предназначение, только нервы надо мной смеются, мне на них не сыграть». Я почему-то вспомнил, как бросил музыкальную школу во втором классе, нашу любовь можно было охарактеризовать как сольфеджио, в котором я ограничивался непониманием, а ты, словно препод противный, это чувствуешь и пользуешься так прилежно, так расточительно. Что в результате я так и не научился играть на своём любимом фортепиано.

Я как маньяк к маньяку к жизни обращаюсь, сколько можно терпеть это безобразие, ни любовеньки завалящей, ни дружбища, некому в душу отложить, некому помочиться в жилетку, есть работа, я стою крепко на ногах, на Евразии, но этого мало, стоит только ей отвернуться, безумной моей Алисе, как время безвозвратно уходит, и я начинаю искать что-то более настоящее.

Да, женщины всегда были очаровательны своей непредсказуемостью. Встретившись, полюбив, разведя детей, после долгих уговоров ты однажды переезжаешь в другое её полушарие и твой внутренний мир переворачивается, если раньше ты видел его лицо, то теперь зад. А она будет подливать масла в пожар твоего сердца, топить в грязи, даже если ты будешь подыхать от ран, вставит в глаза линзы равнодушия, сядет поудобнее и будет наслаждаться. Всегда приятно наблюдать, как мужчина работает, зарабатывает деньги, покупает машины, снимает квартиры, строит дом, приглашает на свидание в кино, в кафе, дарит цветы, золото, предлагает руку, потом сердце, забирает руку, оставляет сердце. В лучшем случае всё заканчивается сексом.

– А в худшем? – услышал мой бред бармен.

– А в худшем ему не дадут. Проблема мужчины в том, что он слишком много думает о женщине как об источнике наслаждений, вместо того чтобы подумать о ней как о предмете искусства.

Характер у Алисы действительно был своеобразный: вечером она с ним разводилась, чтобы ночью почувствовать себя невестой и провести первую брачную ночь, а утром вновь выскочить за него замуж.

* * *

Утром я дышал перегаром в трубку за рабочим столом:

– Мне абсолютно все авторы каждый день говорят: «Почему моих книг нет там-то?» Да потому что невозможно каждую неделю им звонить и говорить, что такая-то книга у вас закончилась. Они закажут ещё три штуки и окрысятся. У части магазинов ограниченные возможности по размещению ассортимента, другая часть не платит, как салон филфака, например, я уже лет десять с ними мучаюсь. Как с Украиной и газом. Дайте нам по рублю, иначе не заплатим за прошлые годы. Периодически пишу в Хабаровск, Владик, Красноярск – не отвечают или пишут «спасибо, не надо», то ли всё у них хорошо и так, то ли наоборот. Это пятнадцать лет назад ничего не было на полках, а сейчас у всех склады трещат. Мне, конечно, и хотелось бы продавать больше, но не настолько сильно, чтобы я начал раздавать книги налево-направо сомнительным покупателям. В деньги никто не хочет, всем дай сейчас, заплачу когда продам. Сколько их таких слиняло на моей памяти. Кроме того, – переложил я трубку в другую руку. – Книги, набирающие популярность, через некоторое время выходят у контрафактчиков. Найти и доказать – практически невозможно. Фирма «Крах» на Сочинском проспекте возьмет пачку и всю жизнь ею торгует – на прилавке честные книги, продают подделку, но только своим проверенным. Как в девяностые были бандитской конторой, так и сейчас ничего не изменилось.

Мне кажется, что ты спешишь жить, суперпопулярность не может появиться за девять месяцев продаж. Символичное число. Конечно, хочется получать хорошие бабосы и писать нетленные шедевры. Только порядок в жизни всегда обратный, как говорится: «Утром деньги – вечером стулья». А настоящий шедевр ещё впереди. Выпущенные книги хороши по-своему, но бронебойного хита ещё нет. Вот вы говорите, что я плохо продаю, а я могу сказать: Может писать надо лучше? Только не обижайтесь, просто стараюсь быть объективным.

– Хорошо, хорошо.

– Жду с нетерпением, – облегчённо повесил я трубку, продолжая смотреть моё любимое кино-окно.

– Ты с кем так дипломатично? – не заметил я, что Томас сидел за моей спиной и листал свой планшет.

– Да так. Есть там одна писательница. Чай, кофе? – вспомнил я о гостеприимстве. Да и у самого в горле пересохло.

– Лучше чай.

– Не люблю, когда мне начинают указывать, как вести бизнес, я вам не советую, как писать книги, – заказал я Кате два чая.

– Несостоявшиеся бизнесмены частенько становятся писателями, – усмехнулся Томас.

– А несостоявшиеся писатели? – снова оглянулся я на улицу и увидел себя в отражении стекла в окне.

– Это последняя грань, дальше никаких метаморфоз.

– А ты, Томас, хотел бы быть бизнесменом?

– Человеком, который просрал свою жизнь на поиски самой крупной бумажки? Нет. Хорошо пишет?

– Только не смотри на меня такой завистливой пластикой. Пишет.

– Да, нет. Мне пока не до этого. Мне тоже пишут. Романы.

– Тебе?

– Да.

– Не может быть.

– Интересно?

Я промолчал хмельной головой.

– Недавно получил такое письмо, – открыл он страницу своего экрана и сунул мне под нос. Глаза мои побежали вслед за буквами: «Добрый день! Я работаю в книжном магазине. Заказала все книги. Вы как нас – женщин, поняли! Моим читательницам нарисовали улыбки на лицах! Это одесса. Я работаю в худ. отделе и стараюсь заказывать, что спрашивают. Заказала все четыре книги и выложены на моём любимом месте – продаваемом. Вы умница! Я очень всегда радуюсь, когда открываю для себя таких авторов! Я вас назвала на работе – современный О. Хайям! Только лучше!

Вот едет наша машина в Москву за книгами. Скоро лето. К нам все прежде, чем на море, забегают за книжками. Ваши все продались, как горячие пирожки. Вы – Томас, психолог и волшебник!»

– По-моему, она тебя клеит, – внимательно смотрел я на Томаса, на его самодовольное лицо.

– Вот и ты туда же! Не понимаем мы женщин. Всё оказалось гораздо сложнее, чем ты думаешь. Нет, не в меня, она влюблена в моего брата. – И Томас открыл продолжение переписки:

«Приезжайте к нам с Кириллом летом. Мы с ним теперь тоже знакомы. Ты в моей голове – Гора, у подножия которой волнами бьются пять человеческих страстей…

У меня теперь нет дня сурка. Влюбилась в Кирилла, а он меня обидел: сказал, что я запала на тебя. Ты же Мастер! Как можно… Это такой полёт – заводить людей, они ведь спящие, а тронь добротой, столько от них любви получаешь. А Ты-волшебник… Открывать бутоны цветов-душ… Это круто!

Я счастлива, открыв для себя Ваши книги и Вас! Точнее, Открыв книги)) А Вас пытаюсь понять в книгах)) Сегодня были студентки из Краснодара. Скучали, видимо, по книгам… бродят у меня в отделе… увидели твои книги… можно было уши от визга закрывать… Ушли счастлииивые! Я представляю какие они влюбчиво-жестокие в университете, эти маленькие гарпии) И ты можешь одним словом с ними играть, а получается разный смысл и чувства. Ты женщину чувствуешь. Зачитывала подруге про дом… Так надо переводить… Например, про давление, а это просто лифт. По истине: будут смотреть, да не увидят, будут слушать, да не услышат. Ты умничка)».

– До этого Максим, я понятия не имел, как люди в Интернете знакомятся. Бывает же. На эту тему возникло даже целое стихотворение:

«– Будем знакомы, ваша ава прекрасна!

– Очень приятно, но это не я, только образ, внутреннее состояние.

– Что и грудь не ваша? А ноги? Может быть, ноги?

– Глаза…

– Только глаза? Что я буду делать с глазами?

– Смотреть.

– От кого же вы прячетесь?

– Я не прячусь, мне просто хотелось нравиться, а в халате в неубранном доме, с собакой с немытыми волосами и без лица, кому я нужна?

– Так займитесь.

– Я уже занимаюсь вами.

– Вы хотите, чтоб я в чьё-то втрескался фото, где ваши только глаза?

– Почему бы и нет?

– Почему бы и нет, почему бы и нет, Инет, что он делает с нами…

– Уверяю вас, это будет любовь взаимная, я вас так буду любить, только вы поставьте уж тоже что-нибудь привлекательное и изысканное».

– Ты ей отправлял? – спросил я Томаса. Не успел он ответить, потому что зашла Катя, она принесла два чая и вазочку с конфетами. – Пей чай, – указал я на дымящиеся чашки Томасу. – Конфеты бери, они продлевают жизнь. Да, Катя? – не знал я, как отвлечь Томаса от его тщеславия.

– Не уверена, – не знала, чем мне может помочь. Катя смотрела то на меня, то на Томаса.

– Можно сразу счёт? – отпустил я её. Она улыбнулась недовольно, но промолчала и лишила кабинет энергии инь.

– Ну конечно, – продолжал мне показывать переписку Томас, хотя я давно уже потерял к ней интерес, у меня у самого таких была тьма-тьмущая. Мне вдруг очень захотелось что-нибудь написать Алисе. «Нарцисс, лучше бы предложил стаканчик холодного пива, видит же, что я не в себе. Хотя, нет, не видит он ни черта, кроме себя и своей писанины. В этом весь творец».

«Спасибо, что пишешь!)) Весело. Тут чуть другое, если можно, останется между нами? Здесь Север хочет подружиться с Югом.) А я боюсь разочаровать и разочароваться. Но в любом случае – это невероятная история и Ты имеешь непосредственное участие. А вдруг напишешь книгу про нас с Кириллом?

Я очень дорожу дружбой-перепиской с Кириллом. Хотим встретиться, но меня просто трясет. Я такой широты души не встречала! Сама становлюсь лучше. Вот открыла тебе секрет, не спросив у тебя разрешения».

Томас отвлёкся на телефон, который заиграл «В лесу родилась ёлочка», он посмотрел на экран и огрызнулся шёпотом: – За… эта баба! – и сбросил звонок.

– А эта нет? – указал я ему переписку.

– Эта далеко, – спрятал он телефон.

Воспользовавшись паузой, я отмотал пару страниц дифирамбов. Какое мне было дело до женщины, до которой даже ему не было дела. Хотя она мне показалась доброй, отзывчивой, искренней. Декабриста на неё не хватало. Их сейчас днём с огнём. «Этот, нет этот не декабрист, этот эгоист», – посмотрел я на Томаса, который был неумолим.

«Это удивительно для меня. Покупательница год назад спросила нового автора, нашла тебя, заметки твои, ответы людей, Кирилла… Главное, я нашла двух удивительных людей! Да ещё и братьев. Да, Вселенная любит меня! Я всегда в Москве ищу спрашиваемые книги, стала читать, без твоих книг теперь не начинаю день. У тебя сплошные арабески… красиво… Ведут в сказку … Тайну русского языка. ВДОХНОВЕНИЯ! И ВСЕГО, ЧТО СЕБЕ НАМЕЧТАЕТЕ! Читаю – пишешь про меня! Но с твоими заметками соглашаются очень много женщин! Вывод – мы, женщины, похожи друг на друга? А каждая хочет быть единственной, неповторимой! Так как же надо постараться, А?»

– Что ты ей ответил? – отвлёк я глаза, полные похмелья, от экрана и поставил пустую чашку на стол.

– Стараться не надо, надо быть. Теперь видишь, как мы плохо знаем женщин.

– Честно говоря, никогда не пытался их понимать. Просто гнал своё, мужское. Зачем усложнять, чем больше во мне будет мужского, тем сильнее проявится их женское.

– А как же отношения? – глотнул чая Томас.

– Отношения наши ни больше ни меньше, лишь обстоятельства.

– Стечение обстоятельств – полноводная река, через которую мы строим мосты, соединяя берега своих чувств, несмотря на то, что некоторые так и останутся временными переправами, – снова я увидел на коленях Томаса музу. Она ему была верна, а остальным, в частности мне, только улыбалась.

– Я вот сколько лет прожил с женщиной, до сих пор не научился понимать, – развернул я конфету, посмотрел и стал внимательно изучать её профиль.

– Что ты смотришь на неё, как на жену?

– Откуда ты знаешь, как я смотрю на жену?

– Дай мне увидеть, как ты смотришь на секретаршу, и я скажу, как ты смотришь на жену.

– Ладно, гений, – усмехнулся я, завернул конфету обратно и положил в вазочку. – Ответь мне на один простой вопрос. Что делать, чтобы женщина не капризничала?

– Окуни её в ванну с шампанским.

* * *

Не всё было так уж идеально между нами. Нестыковки случались. Как у тех пилотируемых кораблей, что пахали космические поля. Я стал замечать, что стоило только Алисе проявить свою нелюбовь, как тут же она отражалась на других людях, моею нелюбовью, если не сказать больше – моим равнодушием к ним. Я смотрел на них, как на фотографии, как на далекие страны, на дорогие монеты, на заслуженные медали, они входили в мою жизнь, выходили, я чувствовал себя то коридором, то квартирой без удобств, то этим самым удобством, здороваться они любили меньше, чем прощаться, их становилось всё больше: друзей, родственников прохожих, все что-то хотели от меня, может быть, даже меня, они искали какой-то любви. Любви к ненависти, ко лжи, к равнодушию, любви к любви, иногда они разговаривали, но каждый на своём языке, и если их языки были хоть немного похожи, они становились друзьями или подругами, а если это были шершавые языки, то – любовниками. Людей становилось всё больше, но виделись они всё реже, входили и выходили, люди всегда норовили войти ко мне в душу, особенно если не удалось выйти в люди.

В такие моменты я сидел в рабочем кабинете, абсолютно отстранённым от работы, будто Алиса отстранила меня от дела, от Кати и её кофе. Я сидел в творческом поиске и писал бездарные стихи, как влюблённый школьник, те самые стихи, которые никто никогда не прочтет:

Не проходит ни дня без мысли,

Не проходит и ночи без слова,

Ты всегда хотел независимости,

и тебе её дали условно.

Отлежишь от звонка до звонка

Как положено, на диване,

Пусть любимая, пусть одна,

Нелюбимые так бездарны.

Передачи в постель и плоть,

Срок закончится по амнистии,

Ты уйдёшь, где свободы кость,

К горизонту, где тучи сиськами.

Нарисовал солнце, пробившееся сквозь большую женскую грудь в виде облака, которой никогда не было у Алисы, и представил как ухожу к Кате с её третьим размером. Ухожу от моего солнца. Перечитал всё ещё раз, потом смял в корзину вместе с бюстом и светилом. В кабинете действительно потемнело. Мистика. Над городом нависла туча, не решаясь по тихому отлить в какой-нибудь подворотне. Телефон вздрогнул смс-кой:

– Сердце твоё – морозильная камера. Кого там только нет: от замороженных рыбок и куриц, до готовых ко всему полуфабрикатов.

– Слава богу – оттаяла, – обрадовался я про себя и поставил мысли на разморозку:

– Я голоден. Я очень хочу съесть тебя.

– Я ещё не готова.

* * *

– Ты звонила?

– Нет, скучала. Что делаешь?

– Разговариваю с ладонью, – держал я трубку рядом с ухом.

– Смешно. Вообще, я не очень похожа на ладонь, – Алиса сидела в библиотеке и листала литературу для диссертации. Говорила она в полголоса, чтобы не нарушить покой других книгочеев.

– В каждом пальце по чувству, – остановил я машину на обочине и выбился из покорного стада. Никто из табуна даже не поднял голову, чтобы не терять лошадиные силы. Я даже был горд собой, что мог остановиться, когда хотел… когда любил. «Только остановившись можно понять, туда ли ты двигаешься», – осенило меня. – Большой – это любовь. Указательный – это?

– Это дверь.

– Чувство «Дверь», особенное чувство.

– Чувство «Вон!», – прыснула Алиса и зажала рот рукой.

– Да уж, за тобою не заржавеет. Средний? – убавил я музыку в салоне. – Тебе удобно говорить, я ни черта не слышу.

– Да, я в библиотеке сижу. Кресло удобное. Средний – тоже дверь. В более жёсткой форме.

– Можно расчувствоваться от такого, – закурил я и приоткрыл окно.

– Не спеши, ещё есть безымянный.

– Game over, – озвучил я.

– Да, замуж надо выйти так, чтобы никогда не посещало желание развестись, – посмотрела Алиса на блестящий камешек в оправе золотых брачных обязанностей.

– Остался мизинец, – стряхнул пепел я на суету.

– Мизинец – это вещь на все случаи жизни. Удобная ковырялка, пробовалка, чистилка. Заменяет все остальные чувства: обаяние, осязание, зрение и вкус, – в доказательство убрала Алиса из уголка глаза невидимую усталость.

– Моя ладонь не такая чувствительная, я бы даже сказал, грубая, – посмотрел я на свою конечность.

– Это от частых разговоров по телефону.

– Вот и разговариваю с ней, чтобы меня кто-то в чём-то убедил, испортил настроение, украл время, признался в любви, ненависти, в дружбе, поздравил с днём рождения, вспомнил, что ты его родственник, друг, брат, сын, жена, позвал в кино, в бар, в запой, к станку, настоял, чтобы ты за него порадовался, то есть настоял на невозможном, ошибся номером. Всё чаще разговариваю с рукой, о чём она никогда не напишет.

– Разговорчивая. Жаль, что остальные части тела у тебя не так разговорчивы, – продолжила Алиса листать книгу одного из мастодонтов отечественной испанистики.

– А ты пробовала? Тебе же приятнее с котом разговаривать. Знаешь, как я завидую? Комок шерсти, запаха и ласки на твоих коленях, ты вымещаешь всю свою нежность, в то время как другой комок шерсти, запаха и ласки на диване напротив – это я, и я знаю, почему ты меня не гладишь. Я умею говорить, любить, любить самого себя, ходить по месту и сам за собой убирать дерьмо, ходить на работу, сам умею грустить, радоваться, мыться, болеть, лечиться, быть сознательным и разумным.

– Ты к коту приревновал вчера, что ли? Ты же сам мне его подарил, – загнула она уголок книги, потом вспомнила, что в библиотеке, выпрямила как смогла и, заложив листком бумаги, стала листать дальше.

– Да нет. Я хотел просто сказать, что нет нежности к тому, что не имеет никакой бесполезности.

– Как всё сложно. Правда, у меня ещё сложнее. Вот я смотрю в книгу, и вижу только кусок большого пальца в объятиях указательного и среднего.

– Фиговое дерево?

– Ага, полный инжир.

– Моё сгорело, – посмотрел я на пенёк, который остался от кроны и намеренно уронил окурок на асфальт.

– Когда ты уже бросишь курить?

* * *

– У тебя бывает такое? Смотришь на человека как на стенку, и хочется поменять обои.

Томас оглянулся на зелёные обои за его спиной.

– На какой цвет? – успел он обидеться, но едва опустил глаза, тут же улыбнулся: – Или ты про мой свитер?

– Ага, тоже зелёный, сливаешься с горизонтом.

– На самом деле всё зависит от человека.

– От его формы или от содержания?

– Кожа, тело, волосы – это же всё красивая упаковка, в которой нам впаривают душу. Кто-то клюёт на это, я тоже когда-то клевал, теперь нет, хотя, возможно, звучит всё это цинично, но мне важнее гораздо, что там внутри. Хотелось бы войти туда, где чисто и тепло.

– Как ты так чувствуешь женщин?

– Чтобы почувствовать женщину, её надо открыть, как ты это например делаешь, чтобы услышать запах духов.

– Нажать?

– Ну, можно и так, – заулыбался Томас, – или взять более бытовую ситуацию, когда ты открываешь крышку кастрюли, чтобы понюхать и решить, есть или не есть.

– Шекспир проголодался? А у меня только чай, – посмотрел я на пустые чашки. – Может, повторить?

– Ты тоже, похоже, проголодался, в фигуральном смысле, – Томас пододвинул свой фарфор в мою сторону в знак согласия, будто у меня где-то под рукой был чайник.

– В фигурах всегда недостаток. Но партия ещё не сдана, – попросил я Катю повторить своё появление.

– Главное – не потерять королеву.

– Одну я уже потерял. Хотя, какая она королева?

– Каждую надо считать королевой. Рассуждения о том, что ты имел дело с пешкой, не прибавит тебе оптимизма. А значит не сделает королём, – будто женщина сидела внутри Томаса и вещала за весь слабый пол.

– Грёзы, слёзы, дождь, осень, сырость, постепенно покрываешься мхом одиночества. Чувствуешь себя старым пнем, по которому уже можно определить, где север, а где юг, можно определить, в каком парке ты живёшь и когда сбросишь листву. Жизнь по-собачьи поднимает на тебя заднюю лапу, её тёплая влага льётся по телу. Я уже в душе. В болоте суетных дней, глядишь, уже семейка моховиков, а какой-нибудь хищный грибник срезает её с твоей души и снова грёзы, слёзы, осень, сырость…

– Ты как будто на кого-то обижен. На судьбу, что ли?

– На осень, – улыбнулся я счастливому лицу Кати, которая зашла с подносом. – Томас, – изобразил я Катино счастливое лицо, воспользовавшись своим. – Ты волшебник. Как тебе это удаётся?

– Я люблю одну, а не всех, – сказал он серьёзно. – Что касается обиды, она как плесень, кругом. Чуть влага – сразу появляется вновь. Вот сегодня мог бы на тебя за свитер с обоями обидеться. Легко.

– Дать тебе платок? Сделаешь генеральную уборку.

– Да, от тебя утешений не дождёшься.

– Я же не женщина, я – издатель.

– Его Издательство. И слава Богу.

– А ты в рифму не пробовал писать, Томас?

– Нет, там же точность нужна, нужно быть снайпером, нужно выцеливать, вымучивать это самое слово, чтобы попасть в рифму. Взять это слово и обсасывать денно и нощно, так как значение слова в огрызке скелета. Задача моего слова, чтобы где бы оно ни стояло, оно было тем самым рентгеном, прозрачным на свет откровенным снимком. Это первая задача, а вторая – довести до абсурда значение, чтобы оно стало настолько вопиющим, что и произносить его уже не было бы смысла. Сам же смысл должен таиться внутри, стоит только сдвинуть слово ближе к началу предложения, что оно будет нести в себе: страх, который задвинет это самое слово в подкорку, сделав хозяина робким и тихим или радость, которую оно выплеснет на поверхность горячим смехом, либо равнодушие вызвать, будучи липким и вязким, – взял он чашку чая, чтобы затушить своё красноречие. Но ему не удалось: – В любом случае слова должны быть нацелены, направлены в уши, как головастики в яйцеклетку, как на войну свистящие пули, голосом оратора, едким и метким. Задача слова – растерзать пучок человеческих эмоций. Пусть отдаётся потом болью, засевшее в душе осколком чьих-то секреций, пока не вытащишь из себя, пока не передумаешь, не переболеешь…

* * *

Снег целовал в самые губы, в венах её растрескивалось стекло жажды мести, переполняя бокал красного. А сердце уже содрогалось ночным клубом. Чувства заграбастали Марину. «Я выгляжу обречённым психотиком, – посмотрела она на себя в зеркало в туалете. – Круги под глазами как кольца Сатурна», – провела она пальцами по ним, собираясь их стереть, но те не стирались, нарисованные усталостью и солёным разочарованием. Она повращала свой карий хрусталик в красных глазах, улыбнулась как дура. «Надо взять себя в руки: любовь памятников не приемлет, она выжжет меня и пеплом в урну», – вернула себя в эту комнату, окутав лицо холодной водой, затем вытерла его салфеткой. Выкинула её в мусорный бак. – «Всё, – шмыгнула она, мусорное ведро проглотило её раздражение. – Я понимаю какую глупость позволила себе душа, я понимаю, что-то со мной происходит не то, однако чувства не останавливайтесь, продолжайте. Отношения не могут быть идеальными, так же как и расставания. Идеальными бывают только знакомства. Флирт – это единственный алкогольный коктейль, который тебе дозволен, если ты замужем, верна, любима, умна, в общем, наслаждаешься тем, что ты настоящая женщина. Сегодня был странный день. Я порвала со всеми. Честно говоря, у меня никого особенно и не было, просто очень хотелось чего-то нового».

Ей хотелось праздника, Нового года, что ли. Она зашла в кафе, которое мерцало свечками танцующих огоньков и села за столик в ожидании чуда.

– А я принял вас за дуру.

– Вы поосторожнее, я могу и отомстить.

– Вы злопамятны?

– Нет, я не злопамятна, я предпочитаю мстить сразу.

– Извините, но после двух минут знакомства вы очень даже ничего.

– А поначалу вы мне показались закомлексованным холериком.

– Я же не виноват, что не разбираюсь во французской поэзии. Не обижайтесь я всегда такой искренний, вы пьёте? Может, выпьем сегодня? – приоткрыл я сумку и оттуда выглянула серебряная корона бутылки шампанского.

– Нет. Я бросила.

– Разве это повод? Дадим отдохнуть немного мозгу. Мне одному не выпить столько, я давно искал, кто меня вместе с этим пригубит.

– То есть я подхожу?

– Нет, это я подошёл. Вы похожи на цветок. Я мог бы такое сказать, если бы был первым, кто это скажет, вы бы увидели, как бутон по стеблю сползает.

– Нет, не первый. Чем дальше первый, тем больше надежд на последнего.

– Я нахожу в ваших глазах слишком много тех, кто говорил лажу.

– А вы?

– Я понимаю, что пришёл слишком поздно, предложил слишком мало, – провёл мужчина вдоль своего тела ладонью.

– Чистосердечие вас когда-нибудь вымоет и погубит. Только не говорите мне, что вы женаты?

– Хорошо, буду скрывать.

Чудо явилось официантом.

Когда Марина заказала в кафе два пирожных: одно для себя, другое для своего одиночества, её начала мучить совесть, ей тоже хотелось сладенького. Весь вечер она просидела в этом кафе, выпила кофе, съела пирожные, никого больше. Ни одной мужской души. Были и другие одинокие женщины, на лицах которых читалось: «Одинокая женщина сама себе муж». Романтика так и осталась в телевизоре. Не досмотрев фильма, она сама себе предложила пальто и вышла.

«Всё-таки женщине нужен мужчина», – убеждала она себя на обратном пути к мужу, нужен, хотя бы только для того, чтобы не есть столько сладкого. Она шла домой.

Снег растаял раньше, чем на город напали снеговики. Улицы баловались половодьем. Сексуального в этом было мало, весеннего тоже. Было смешно и грустно наблюдать, что зима косила под весну, как женщина лет сорока пяти под девочку лет шестнадцати. Никто не верил, только выше поднимали воротники. Ноги суетливо несли уже одетые в зимнее тела, мечтая воткнуть их скорее в тепло квартиры или машины. Последние неслись дружным хором по проспекту, разбивая лужи. Лужи недовольно выплескивались из асфальтовых тарелок и постепенно принимали прежние формы. Лужа всегда норовила вернуться в лужу. Ей, пожалуй, единственной, важна была не содержание, а форма.

Утро выдалось дождливым холодным и скучным. «Абсолютно неподходящее для того, чтобы начать новую жизнь», – подумала она, перевела свой будильник ещё на час позже и осталась в старой.

* * *

Максим: Как ты там спала без меня?

Алиса: Крепко. А вот ты опять поздно лег.

Максим: Да, кошмарная была ночь, гроза!

Алиса: Ты же хотел прохлады. Мне вчера Томас по скайпу звонил, долго разговаривали. Он такой подбитый.

Максим: Кто его подбил?

Алиса: Жизнь. Говорит, что экономические проблемы.

Максим: Художник должен быть голодным. Что он тебе ещё поведал?

Алиса: Душу.

Максим: И что творится в его душе?

Алиса: Он, оказывается, из-за своей невесты чуть не переехал в Швецию. Вчера у них должна была быть годовщина, восемь лет. Он так мило эти даты помнит.

Максим: Ты его утешила?

Алиса: Я его наставляла на путь истинный.

Максим: А какой истинный?

Алиса: Мне его жалко стало прямо. Такой грустный. Идти дальше.

Максим: Пусть возвращается, миссия одиночества выполнена. Шедевры написаны. Видимо, одиночество и было его музой.

Алиса: А он с ней был с двадцати двух лет. И никого другого во время неё у него не было.

Максим: Хорошо, видишь, а у неё был, оказывается. Не всегда мужики виноватые.

Алиса: А кто виноват, что ей понадобился кто-то другой?

Максим: Ты виноват только в том, что я полюбила другого.

Алиса: Ты всё цитатами разбрасываешься.

Максим: Не я, а Томас. Кстати, мне он рассказал совсем другую историю. Вероятно, для мужчин и женщин существуют разные версии его любовного недуга.

Алиса: Ты ревнуешь, что ли? Я не пойму.

Максим: Я сам не пойму.

Алиса: Всё время играешь, а когда надо реальные движения делать, отступаешь. Я билет в итоге к тебе купила за свои деньги. Я вот всё думаю, как ты так хотел, чтобы я приехала, если посмотрел только на один день и тут же заявил, что есть только дорогие билеты. Неужели если мужчина действительно хочет женщину, он не может проверить все пути и все возможности? Постоянно всё приходится решать самой. Зачем?

Максим: Что за привычка всё время обвинять меня. Что за наезды на пешеходов.

Алиса: Это констатация факта.

Максим: Мне начинает казаться, что ты от этого балдеешь. Ты помнишь, что сказал Бернард Шоу?

«Любите мужчин. Им очень нужна ваша Любовь. Даже если они в этом никогда не признаются. За каждым великим мужчиной всегда есть женщина, которая в него верила. И любила по-настоящему».

Алиса: Нет, просто меня тошнит от высоких слов на фоне полного отсутствия действий (относительно меня).

Максим: Ты меня не слышишь, по-моему. Сними наушники.

Алиса: А нет такого изречения: мужчины, вы определяетесь ДЕЙСТВИЯМИ, а не словами. В отличие от слов, поступки менее умны, но поразительно значимы.

Максим: Из всех людей самые жестокие – любимые. Они никогда не смогут оправдывать наших поступков.

Алиса: Зато оправдывают существование.

Максим: Тебе же тоже надо что-то делать. Чтобы совсем не заскучала, что в этом плохого… Или тебе кажется, что ты перерабатываешь?

Алиса: Я не вижу инициативы с твоей стороны! Ты привык, что женщины на тебя сами падают, никаких усилий прилагать не надо. Меня на работу засунул, чтобы не тратиться на мои нужды.

Максим: Я тебя на работу? Ты же сама хотела туда, даже мечтала?

Алиса: Хватит оправдываться. А то, что я недосыпаю на этой чёртовой работе? Ты всю жизнь орудуешь только словами. А они просто разлетаются по ветру. Ты же говорил: «Я хочу, чтобы ты приехала, я найду тебе билет». В итоге: «Ой… билетов нет. Я сам потом приеду».

Максим: На меня никто не падает, и ты тоже не упала, люби меня таким, какой я есть, я же не пытаюсь тебя исправить, люблю такой, какая ты есть.

Алиса: Я устала от твоего бездействия. Мужчина, который хочет чего-то, ведёт себя иначе.

Максим: Хватит поливать старые обиды, они не зацветут.

Алиса: Это не старые обиды, ты из раза в раз поступаешь одинаково. Одинаково никак.

Максим: Ладно, Томас хороший, я плохой, понял идею.

Алиса: Конечно, отписывайся, уходи от темы. Я тоже могу передумать, ты вот уже сто раз меня обманул. Я тебе уже совсем перестала верить, ты во всём выкручиваешься, все обещания – на ветер, во всём, за последнее время слишком много. Ты не хочешь ничего делать для меня, я не буду закидывать свои желания, абсолютно честно тебе говорю, я не буду подстраиваться под твои слабости, это уже абсолютно точно. Тебя хоть поддерживай, хоть нет – результат один. А раньше только сказки мне рассказывал.

Максим: Раньше они тебе нравились.

Алиса: Я про другие. Я уже сто раз это слышала. У тебя было целое лето и почти вся осень, ты ни разу не показал, что можешь сдерживать обещания, ты сам нездоров, и хочешь, чтобы я тоже вместе с тобой нездоровой стала, да? Мне надоел этот алкоголь, который поначалу вроде был романтическим дополнением, а теперь стал скучной повседневностью. Мне нужен здоровый воздух, мне нужен спорт. Я не хочу, мне уже даже страшно, я не хочу так жить.

Максим: Я прихожу в себя, только ты меня не срывай, дай довести до конца. Ты прекрасно знаешь в чём причина. Мне нужно вытащить отца.

Алиса: Ну, конечно, это ваше семейное. В последнее время я за тобой наблюдала, и мне показалось, что ты, наоборот, выходишь из себя. Вечно напряжённый и в панике, так что это ты меня скорее до конца доведешь, если я вовремя не опомнюсь. Я, наверное, должна прямо здесь бросить кличь: «Кто со мной поедет в свадебное путешествие?» А что забавно, правда? Это просто нечестно, я из-за тебя и так натерпелась, я не хочу больше, не хочу, я тебе не верю, я хочу жизни, я постоянно хочу другой жизни. постоянный поиск её, а сейчас ещё надо перед всеми демонстрировать: «Ой как я счастлива! У нас медовый месяц!» Медовый год, да ни фига не счастлива, я вообще сомневаюсь, что я когда-нибудь здесь буду счастлива.

Максим: Похоже на поэму. Будешь, никуда не денешься. Поверь мне на слово!

Алиса: Чтобы потом подавиться поступком?

* * *

Пришло время кардинальных действий, я бы даже сказал кардиокальных. Так было и так будет всегда, ты не ждёшь его, а оно приходит, ты думаешь, оно позвонит тебе будильником, а оно звонит сразу в дверь. Ты идёшь открывать, а оно уже за спиной… дышит. И в этот момент ты задаёшься вопросом: почему ты не приходило, когда я так сильно в тебе нуждался, когда я сделал всё что мог, а ты не пришло? Почему? Почему именно сейчас, когда ты не сделал ничего, оно пришло и держит тебя за яйца, им связаны руки? Я посмотрел на часы: полночь. Ты носишь его, пока оно тебя не выбросит, оно живёт в твоей квартире, кормишь его, поишь, глядишь на него влюблёнными глазами, а оно не любит, не щадит никого. Ты пытаешься отвлечься, но оно преследует тебя всюду. Я посмотрел на стену, там на картине в квадратной раме: четверть первого. Время могло бы меня вылечить, не будь оно нездорово само, у времени тик, дотянет ли оно, насколько его ещё хватит? От одной этой мысли тебе кажется, что оно движется ещё быстрее. Ты нервничаешь, почти каждый день ты садишься в машину, метро, самолёт, чтобы обогнать его, но тщетно: мощности твои ничтожны, ты всегда будешь жить и играть по его правилам. Оно наступает беспощадно на твой позвоночник, выдавливая пузо и сутулость и смотрит на тебя твоими же лицом…

Проснулся, на часах уже шесть.

Шенгенское утро, открыты визы во все стороны стен, я перехожу таможню, тихо, чтобы не разбудить Алису, встаю с кровати, беру с собой майку и штаны, вешаю их на плечо и выхожу через коридор на кухню. Я знаю, что зимним утром ей трудно было любить кого-то сильнее, чем одеяло. На меня смотрят жёлтые белки с тарелки, они меня помнят, я их нет, я жарил вчера в ночи яичницу, но мы так её и не съели, потому что я предпочёл есть грудинку Алисы. Я взял открытую бутылку шампанского, понюхал: оно выдохлось и стало обычным сухим вином, как было с некоторыми очаровательными женщинами, стоило только переспать. Поставил его в холодильник. Бросив вещи, я приглашаю свет из кухни в ванную и следую сам. Выпускаю из крана воду. Душ словно секс, тёплый ласковый влажный. Я заворачиваюсь, но помню, что мне нельзя расслабляться, потому что у меня в квартире колонка. Это значит, что в любой момент может брызнуть кипяток. В этот раз обошлось. Какое прекрасное утро. Я уже за столом, жую бутерброд и смотрю новости дня. Сытый прохожу таможню утра, оставляя коридор и багаж с незаправленной койкой, покидая родину-мать моих будущих детей, поцеловав её на прощание. Я ехал в больницу, там меня уже ждал отец. Я должен был украсть его на два дня, чтобы съездить с ним на рыбалку.

Когда мы сидели на берегу речки с удочками, отец насаживал на крючок одну и ту же мысль, что не хочет остаток жизни провести в палате. «Самое грустное, было бы сдохнуть здесь, в обществе белых стен. Пусть осталось немного, но на свободе».

Любимой его историей была о том, как мать осталась в тридцать восемь лет одна, после того как отец погиб на фронте:

– Помню пугала нас: «Зачем я вас кормлю, я же ещё молодая. Будете себя так вести, брошу, выйду замуж». И мы боялись, хотя понимали, что никуда она нас не бросит. Вырастила шестерых.

– Шесть детей, сейчас такого даже не представить. С одним бы справиться, – отвечал я ему.

Только сейчас я понял, почему он так часто рассказывал её мне, чтобы я не забывал о своём сыне.

* * *

На руках часы, на ногах километры, на глазах очки, в челюстях коронки, они пережевывали этот день. Я шёл к дому эмоциональными улицами: дождь мочился прямо на людей, равнодушие обветривало. Меня это не беспокоило, я знал, что кто-то согреет меня в ночи. Я стал замечать странную особенность: теперь после работы меня тянуло домой, а если я знал, что она дома, меня тянуло так, что я в спешке боялся получить растяжение. Кто-то греет в ночи, кто-то слишком громко. Всякий, кто любил, знает, что кровь может превратиться в пыль и лечь тонким слоем, как ложится на мебель, стоит только не отважиться, когда дикая и сильная необходимость в ком-то суетится в сердце, не находя покоя до тех пор, пока не увидишь, не обнимешь, не влюбишься заново в любимого уже не раз человека.

Снова я небритый, поздно, твой, я прижал магнит к замку, осторожная дверь захлопнулась за мой, я спрятал ключи, я представил, как усмехнулись твои глаза, ты, качнув головой, скинула недоверие и свежесть волос назад. Снова твой на целую ночь, на утро от шершавого подбородка до мыслей, до рук, мы её опорочим мутную, обнимаясь то крепко, то робко, словно мечущие икру. Ты занимаешь в моём рассудке всё пространство, много больше знаний моих, а теперь ещё и диван. Как кошка, теплотой заласканная, завернёшься в мою тень. Мы станем одним животным. Долго будет так продолжаться, насколько возможно, насколько соскучились, а потом мы долго будем дышать друг другом, поцелуями вымученные, глубоко дышать. Вот зачем я шёл сюда. Я открыл входную дверь, всё ещё репетируя в голове: «Я два дня не был дома, два дня не писал. И куда твои брови, и о чём твой рычит оскал, да, я два дня провёл с другой. Я два дня не взирал на другие холмы и дали. Да, мне дают, давали и будут давать. Я два дня в чьей-то жизни, я два дня не в своей, не в твоей. Я два дня на природе, на природе, которая мне стала ближе, роднее, теплее. Нет, я не скучал, не грустил. Да, от меня пахнет рыбой. Я два дня был на рыбалке с отцом.

* * *

Вчера была славная ругань, настоящая жизнь, без прикрас, аутентичная страсть. Всё её тело кривлялось противоречием: «Не отворачивайся, я ещё люблю, не обращай внимания, не слушай меня, весь этот хоровод недовольных слов, лишь хромое недомогание тебя, оно раскачивает веру на ходу, ходу часов, лишившихся покоя. Не отворачивайся, я ещё с тобой, так преданно, что предало бы счастье, и разругавшись напрочь с головой, безмозглое и голое, выпалю всем твоим чувствам – входи, входи в меня, ешь, пей, боже, как давно я не укрывалось тобой. Не отворачивайся профилем луны, обратной половины бледной, в отличие от слов, мои движения более умны. Не отворачивайся, всё ещё люблю, храни молчание, ты это умеешь, что спорить с бабой, я как змея меняю кожу на ту, которая будет тебя чувствовать, а внешнюю свою – на внутреннюю влагу. Не отворачивайся, я твоё люблю, не обращай внимания на то что я сейчас тобою недовольна, дай время, чтобы самолюбие моё перетекло в другую любовь, к тебе. Слова, словно пули, пущенные во врага, летели в меня из её прекрасных губ. Алиса говорила с такой ненавистью, что было понятно: всё ещё любит меня.

Всякую любовь можно профукать, можно проиграть, потерять, выбросить из головы, оскорбить, накормить изменой. Что только с ней не делают люди. Она же, бедная, терпит до поры до времени, а потом распадается на иллюзии. Я это понимал. Однако и дорожить ею чересчур означало бы впасть в зависимость. Не то что бы я искал золотую середину, нет, скорее она искала меня и находила в самых неожиданных местах. Женщины любят, когда что-то случается нежданно-негаданно, не запланированно, ненавязчиво, не на года, для них это было всё равно что поменять затертые обои существования на новые, яркие и возбуждающие. Когда вновь начинает капать на мозг кран чувств: люблю, люблю, люблю, как бы плотно ты ни пытался его закрыть.

* * *

Кран, в котором однажды кончилась вода, едва ты из прихоти попытался его раскрутить, фыркнул последним плевком и замолк. Почему? Однообразие – вот что губит любые отношения. Я был однообразен, однообраз, который втыкался своей флэшкой в гнездо всякий раз, когда хотел потешить своё мужское самолюбие и её женскую любовь ко мне. Только этого было чертовски мало, чтобы развести в нём, в гнезде, птенцов с такой голубкой, как Алиса. Я видел, как всё скучнее становились взмахи её крыльев. С мужчиной необыкновенно скучно, когда он однообразен.

* * *

Летом хотелось прохлады, зимой – тепла, так и живём на контрасте. Максим пил горячий кофе. Дома кофе был почему-то вкуснее.

Может оттого, что я бросил в чашку две ложки ароматного утра. Помешивая… всяким негативным мыслям проникнуть в мой мозг, иначе вода закипит, а я буду уверять себя как раньше – нет, это кровь, моя горячая кровь. Эмоций поднимется пена, хлынет на вымытую вчера женой белую плиту, которую жена вчера снова покрыла белой эмалью чистоты. Тогда уже держись, не поможет ни рафинад милых слов, ни сливки постели. Испорченное настроение затянет небо над кухней. Поэтому надо быть начеку, мешать постоянно… негативу внедриться в извилины. «Ничего не случилось, всё в порядке, мы по-прежнему муж и жена».

«С некоторых пор я перестал любить кофе с сахаром и молоком», – подумал я снова про жену. Я знал, что такое влюбиться, когда я не мог сказать ей, что она плохо варит кофе. Просто пил большими глотками, ложками добавляя в чашку её красоту. Я поварил ещё немного, пока коричневые губки пены не разбухли от возбуждения и не потянулись ко мне. Я выключил кофе, те сразу отстранились и опустились, как у неё, грустными уголками.

«Да, безусловно, кофе дома был вкуснее», – поставил я чашку на подоконник. Ему вдруг захотелось компота. Того самого компота, который варили в лагерной столовке пионерлагеря – с урюком и грушами. Тут же он вспомнил, что одна повариха готовила хорошо, другая отвратительно, потому что у неё были свиньи. А свиней надо было чем-то кормить – чем больше отходов, тем толще свиньи. Цепочка таких этих давних событий могла привести невесть к чему, она могла тянуться до тех пор, пока воспоминания продолжали бы свой медленный танец с фактами из жизни настоящей. Но музыка резко оборвалась в колонках моего воображения. Не то чтобы иссяк родник, просто меня отвлёк телефонный звонок.

Пока я разговаривал, я смотрел в окно. Там всех поджидала зима. Седина тронула редкие жёсткие волосы деревьев, словно готовые к последнему балу они стояли в ожидании худшего. То им был ветер, который то и дело тянул их танцевать, но настроения не было. Да и какое может быть настроение, когда впереди предстояла зима, холодная, мрачная, возможно последняя. Ни песен, ни соловьёв, только замершие на ветках чучела ворон, да отмороженные синицы.

Нет крепче кофе, чем в одиночестве. У того и у другого своя философия. Я знал, где находилась её красота. Но гораздо лучше я знал, что мне будет больно, если кто-то ещё узнает об этом.

Я позвонил Томасу, надо было обсудить обложку его новой книги.

– Чем сегодня занимаешься? Зайдёшь?

– Я уже уехал из центра. Кончился зачёт, я домой.

– Почему с работы все очень спешат домой? – решил я про себя не обсуждать дела.

– Домой – это особое чувство, как будто с войны, где ждут с победой, но примут и с поражением, туда, где я нахожу больше настоящего, чем в работе искусственного. Не все же такие фанаты, как ты. Ты настоящий бизнесмен, ты думаешь иначе: почему бы здесь ещё не подзаработать?

– Разве ты не согласишься, что деньги приносят оргазм? – слышал я в трубку, как прерывисто отвечал мне Томас, видимо, спешил куда-то.

– В общем, да: много денег – секс удался, мало – значит ты снова дрочишь. Оргазм – это пик любви.

– Нет, это элементарная несдержанность.

– А если там, дома, никто не ждёт? – вспомнил я про свой.

– Это не имеет значения, если договор с одиночеством уже подписан. Домой: вроде всего пять букв, а сколько тепла, многие там были и хотят вернуться, в те самые уютные дома, туда где царствует быт и загнулась не одна революция в борьбе за мировое признание.

Короче, Макс, я бы с удовольствием зашёл к тебе на чай, но уже рядом. Тем более после работы я – кусок мяса, кусок дерьма, пучок зелени чувств, пучок нервов. Сейчас приду и попытаюсь сварить из этого суп.

– Как ты самокритичен, Томас.

– Нет. Просто по дороге выпил бутылку пива и наметил цели.

– И какая из них по жизни?

– Попасть в десяточку! А если честно, я хочу ссать.

– А, понял, не буду отвлекать. Ищи «Макдональдс».

Томас заправил мышцы в штаны, почувствовав, как от него воротит подъезд. Пинок двери, и вот он уже снова на улице. Он достаёт из кармана свой телефон и что-то начинает записывать: «Короткие руки солнца в глубоких карманах неба ищут мне мелочь, хотя бы несколько лучей, но нет, там только купюры осенних листьев и подкладка из облаков осенних. Октябрь – он хочет ссать. В этом уголке мира в подворотне Европы, там, где никто не видит кроме меня, дождь словно бомж прислоняется к стенке и пиво льётся рекой, я перешагиваю лужу, которая разлилась между октябрём и новым годом». Сохранил запись и положил он, довольный, обратно трубку в карман. Ему снова было легко и хорошо. В голове ещё не остыло пиво, главное муза – она была рядом, она сама записывала его мысли в блокнот.

* * *

– Что ты на себя тянешь. Ты не виноват. Не надо с собою так. Ты сбрось с себя этот груз, а то и ухаживать за отцом будет некому. У меня был такой период в жизни, когда я разошёлся со своей женой. Точнее сказать, она со мной разошлась, а я ещё нет.

– А ты был женат?

– Да, ещё как. Женатее всех женатых, никого не замечал кроме неё. И так мне было от этого хорошо.

– Чем ты лечился?

– Африкой. Я уехал туда на полтора года. Я забрался в такие дебри, что никакая хандра не смогла бы меня оттуда выкурить. Это была антропологическая экспедиция по следам древних культур. Мой научник мне предложил.

Может, ты слышал об этом месте. Перекрёсток культур и цивилизаций на территории Южного Судана, Эфиопии и Кении. Местные жители разработали свои собственные, уникальные по стилю украшения, чтобы отличать себя от своих соседей, с которыми они часто находятся в состоянии войны. У женщин племени мурси удалены нижние зубы и вставлены керамические пластинки, чтобы растягивать губы.

– Я смотрел как-то фильм об этом. Сакрификация и прочее, как они вживляют личинки в кожу, чтобы шрамы казались мужественнее, – сказал я и почувствовал, что личинки беспокойства начали шевелиться под моей кожей. Я снова вспомнил отца.

– Так сложилось исторически, что выходить замуж без пластины осуждалось племенем, но всё меняется, и в последние несколько лет девушки выходят замуж без пластин в губе.

– Ты предлагаешь мне двинуть в Африку за девушкой с пластинкой в губе? Моя жена постоянно такой диск ставила, когда была не в духе.

– Не забывай, что это не они себе ставят, а им мужчины.

– Ты хочешь сказать, что это я – тот кто вставил ей этот диск?

– Надо же хоть иногда быть честным и благородным.

– Ой как надо.

– Но вообще-то пластинки эти вставляли в губу, чтобы их белые не забирали в рабство.

– Чувствую в тебе борца за права женщин. По-твоему, жена моя гоняет эту пластинку как защиту от домашнего рабства?

– Или от других мужчин, которые на неё покушаются. Ты ревнив?

– Я? – вертел в руках ручку Максим, глядя на себя в отражении зеркала.

– Да, ты жену свою ревнуешь?

– Пожалуй, что нет. Для этого же надо сильно любить.

– Или дорожить.

– Что-то не дорожает, – начал испытывать неудобства из-за обсуждения личного Максим, сломав в конце концов ручку.

– Всё же тебе не мешало бы чем-то вдохновиться, может, тебе попробовать писать?

– А ты думаешь, я прошёл мимо этого? Нет, я тоже пробовал какие-то вещи делать, что-то типа рассказов, заметок. Так, чисто для себя.

– Ну!

– Ну, это не может отвлечь меня от насущного, я бы даже сказал, что даже усугубляет.

– А ты можешь мне что-нибудь прислать?

– Хорошо, скину, – вспомнил я рассказ про клеща, который присосался к моей памяти в детстве ещё. – Так что с Африкой? – снова внимательно посмотрел я на Томаса, на среднего роста человека, так умело жонглирующего словами. Он сидел напротив меня, разминая глину в руке. Чашка чая дымилась и придавала дополнительной загадочности его лицу, доброму, открытому, с глазами, устремлёнными в окно, с щетиной неприхотливого в быту романтика, непритязательного к своей внешности любителя филологии. «Не любишь ты никого, только свои слова, переставляя их так и эдак, создавая музыку на бумаге, мешая их на бумаге в один замечательный суп. Вот, ешьте пока горячий».

– В общем, привёз я из этого путешествия кучу фотографий. И когда на меня накатывает, я их ставлю на слайд-шоу. И всё, я там. Меня нет здесь, нет ничего такого, что могло бы меня выбить из колеи, я там. Среди красивых лиц, не обременённых политическими проблемами. Там много племён: мурси, хамер, арборе, но самое необычное из них – это каро. Оно знаменито своим умением разукрашивания тела. Для этого в большей степени используется добываемый на берегу реки мел, а также жёлтый минеральный камень, уголь и красная охра. Чёрная кожа вроде рамок для ярких картин на теле. И ещё глаза, океаны белка, в которых купаются немного грустные, но счастливые зрачки. Я тебе скину альбом. Башню сносит.

– Хорошо. Хорошо бы снесло и мне, – не очень-то я верил в магию красивых лиц, неужели ими можно было заткнуть мой фонтан тревожных мыслей? Поставить плотину на пути бешенной реки паники страха, обнимающего тебя по ночам. Я не стал рассказывать Томасу, что меня тревожит, что меня грызёт. Но тем не менее, будучи человеком проницательным, он как будто понял меня сразу, вспомнив свои ощущения, а главное, свой путь, свой выход. Хотя я был закостенело уверен, что у каждого он должен быть свой, каждый должен найти свой, и я в том числе.

* * *

Я вспомнил об этом разговоре с Томасом, нашёл его фильм про Африку. Включил, глядя на размалёванных чернокожих людей, мне стало ещё хуже. Я вдруг заметил, что глаза их будто погрустнели. «Или мои уже смотрят на мир через тоскливый серый фильтр?» В общем, не пошло. Выключил. На улице тоже была Африка. Темно, лишь огоньки окон как угольки в пепелище быта. В офисе уже никого не было, когда я тоже решил двигаться в сторону дома.

«Без Эйфелевой башни не Париж, без радости не настроение», – крутились в моей башке чьи-то строчки. «Плохое утро, вечер так себе, плохие люди, потом они пойдут домой к себе, как на работу», – признавал я себя худшим из них. «Мы едем вместе», – никто и понятия не имел, что я струсил сегодня, не просто струсил, но даже обманул человека, пусть уже и нелюбимого. В этот самый момент на меня уставилась какая-то старушка. «Всё-таки заметили», – мелькнуло в моей голове. Мне показалось, что лицо моё начало краснеть на фоне серых лиц, которыми засерен город. «Ну и пусть, пусть тускнет каждый на своём рабочем месте», – ответил я молча на её взгляд. Молчание подняло ворот. Я чувствовал, как люди разлагались. Рядом вонял давно не стиранной одеждой мужчина. Тот запах, когда пот, въевшийся в одежду, уже давно прокис и теперь гноил кислород. Мужик посмотрел на меня недовольно, шмыгнул носом и отвернул глаза. «У него хотя бы тело воняет, а у меня, возможно, уже душа».

* * *

Я проснулся от холода, покрывало, что укрывало нас двоих, свалилось на пол. Утро уже тыкалось серебряной вилкой в глаз, обрекая выцветшую даль сесть, как земля на вертел, на мой карий хрусталь. Не вставая, я прихватил уголок одеяла и укрыл свою жену. – Сколько бы он не вращался, не удастся мир, как тебя, полюбить, – произнес я вслух.

– Что ты говоришь? – сквозь сон, соскучившись по одеялу, укутывалась Марина.

– Спи, рано ещё, – приобнял я её. «Неужели та любовь с первого взгляда так запросто могла упереться в быт?» – подумал я про себя и ещё больше про неё, женщину, лежащую рядом с закрытыми глазами.

– Ты что-то говорил о любви, продолжай! – произнесли её сонные губы.

– Я говорю, что любить так накладно.

– Меня? Накладно? Забери! – попыталась она отделаться от моих холодных приборов.

– И губы тоже! – отвернулась она от бокала моих уст, – раз не любишь.

– Дура, не хмурься, конечно, тебя люблю.

– Я не хмурюсь, с утра любая улыбка – оскал, целуй – не целуй. Иногда он звал меня дурой, мне не было больно, я даже отзывалась, я знала, что в этом слове гораздо больше доброты, чем злости. Совсем другое дело, когда он не звал меня никуда, не звонил, не писал. Вот где была настоящая тревога.

Я обнял её ещё крепче и глаза мои заволокло веками. Я лежал с женой, а думал об Алисе, как скитался по её телу от груди до спины и не мог себя остановить. «Вот где лечь хотелось костьми или нежностью застрелиться». Вспомнил последнюю встречу, как уносило меня, ночная шерсть и млечный запах звёзд. Вечные руки, сколько верст освоили, кажется, я бы мог так прошляться вечность, без устали. Сейчас я испытывал жажду по рекам её локонов, по её умной головке, которая, видимо тоже любила меня. Сейчас я был здесь, где тоже был счастлив когда-то. Но счастье б/у никогда не сравнится с настоящим. Похоже было на эмиграцию в другую страну. Для меня это было эмиграцией в другую страну, для Марины, узнай она об этом – на дезертирство, на предательство.

* * *

Когда я циничен, а циничен я всякий раз, когда выспался и уверен в себе, рассвет мне кажется помятым, если облака, под ногами рагу зимней простуды. Меня приветствовал блестящий затылок солнца, будто оно отвернулось и двинулось по своим делам, выполнив миссию: «А дальше поступай, как знаешь, твой день, твоя жизнь». Будильник солнца нуден, тих и суховат. Он снял одеяла с лиц, надел эмоции, на лифте поднимаясь в облака, необъективное светило выпуклым зрачком на объективное бросало ватты. Как бабочку ушастую сачком, тепло ловили люди в прищуре виноватом, и этот день им отдан в растерзание, в нём краткость счастья и долгота занудства. Числом осознавая ценность задним, оправдывают здесь своё присутствие, среди домов уютных – хранилищ тел, складов с мясом. Цивилизация гуськом тянулась к жизни, искусствами на ценности разбитая, она сама себе казалась лишней, но люди в силу занятости этого не знали и наслаждались суматошным ритмом, авто… матически в железо одеваясь, железным сердцем силились влюбиться.

Я не могу её воспринимать цитатой – жизнь короче, меня абсолютно не волновали облака, но подсознание в ночи ещё пророчило – утром упадёт вода, полураспад осеннего дождя, в разводе, молекулы, расклеилась слезливая земля, захлюпала, коричневым бесплодием от пошлых предложений октября.

Этот октябрь был бы в три раза мрачнее, если бы не Алиса. В моей трёхкомнатной квартире, она была четвёртой комнатой. Где даже в настроении противном перечёркнутым обстоятельствами, уютно теплилась заря в глазах, благоухала дрожь. Являлись чувства на рогах, прикосновением наших кож не нужен был стук языка о зубы, потому что инструментом совершенней чем слова, ты топливо по кровеносным трубам моим гнала. А я что я мог, сорвать одним движением ткань, как раздвигают одежду окон, чтоб разум в отключку – с интима пьяный, готовый рассмеяться в глаза порокам, давился мякотью и соком её. Четвёртая комната любимая, откуда не хотел уходить… И утро, находило меня здесь ленивым, вдохновлённым, беспутным. Однажды в постели я так назвал её нежно: – Ты моя комната. Войдёшь в тебя, и хочется остаться.

А она мне Бродским: – Не выходи из комнаты, не совершай ошибок. Только их послушаешь, женщин, как сразу же следом получаешь: «Не выходи из дома, побудь со мной, не выходи из коврика, ботинки грязные, не выходи из себя, меня испачкаешь, не выходи из принципа, будь мужчиной».

* * *

Мой слух слушал, как включился свет, как кто-то моет лицо, чистит зубы, смотрит в зеркало, потом поставил чайник, глянул в холодильник, из холодильника бесцветная рука протягивает снедь. Зашуршала упаковка утра, это проснулась жена, она обычно вставала раньше меня, стараясь не будить. Я знал эти звуки наизусть, и сейчас, лёжа в кровати, я переживал за неё её утреннюю жизнь. Мяукнул кот: «Видимо не я один… переживаю», – улыбнулся заспанной мимикой про себя. Шерсть его заструилась по паркету к первому завтраку, грациозно унося под своим поднятым хвостом коричневую розочку. Я включил телевизор и убрал громкость, чтобы чужие динамики мне не мешали. Мне нужна была картинка, а не слова. Показывали Испанию, точнее сказать, лысого дядьку на её фоне. Тот махал волосатыми руками, обращаясь к собору Саграда Фамилии. Я вновь прибавил звук. Умный дядька рассказывал, почему до сих пор не могут завершить его строительство, он был уверен, что, как только собор достроят, сердце собора остановится, что Саграда Фамилия – это кардиограмма Испании. Потом пошёл репортаж с праздника Сан-Фермин в Памплоне. Быки гнали людей по улицам. Я выключил звук совсем, чтобы не слышать воплей толпы. На минутку представил себя там, смог бы я? Или, скорее, стал бы я это делать? Нет, пожалуй, что нет. Мне даже быть рогоносцем казалось куда более безобидным фактом, чем оказаться на рогах. Трудно было сказать, на что это больше было похоже: на проявление смелости, раз ты решил схватиться с быками, или трусости, раз ты от них бежишь. В любом случае, лучше бегать за женщинами, чем от быков, решил я, и пошёл к своей кошке, которая уже, судя по очаровательным запахам, что-то натворила на кухне.

* * *

«Хотя друзья, как и люди, рождаются новые, – подумал я о Томасе, – с другой стороны, может быть, я преувеличиваю, зазря наполняя свои дружеские чувства силиконом? Какой он мне друг? Он даже не пьёт».

Томас работал рядом в университете, однако уже давно не заходил. Я даже начал скучать по этому крылатому парню. С ним приятно было провести время до самой парадной через густые цветущие парки рассуждений по аллеям с гипсовыми обнажёнными фигурами наших женщин.

В почте я обнаружил его письмо:

«Салют, амиго! Как ты? У меня всё ок. Новый роман я отправил в другое издательство. Не то что бы я тебя кидаю, но они предложили мне лучшие условия. То есть теперь я, наконец, смогу бросить преподавание, лечь на берегу моря и полностью посвятить себя писанине. Я теперь на творческом окладе. Плюс чаевые с продаж. Надеюсь, ты меня понимаешь».

Я не хотел никого понимать. Я убил в себе эту привычку, потому что всякий раз, когда я пытался это сделать, начинал страдать. Расстроился, конечно, но это не было похоже на расстройство желудка, это расстройство я мог переварить со временем.

* * *

Этой ночью я мало спал, а значит, был чувствительным, уязвимым, нежным, словно наполненным кофе с молоком. Покоем этой ночью был разбужен, мой сон обрезался об месяц, утончённый в сталь. Темень в бессонницу не нужна, однако окно по-прежнему завешано сукном ночи, будто от посторонних, таких же выспавшихся днём и полуголых.

Замялся город, зашептал, и тоньше звуки, они хранили мой портал скуки и тепла. Мужчина! Женщины здесь нет и быть не может, душа её была среди планет, кукожась, летела. Я слышал ровный полёт её дыхания. Она спит крепко, будто бы в последний раз, покоя зеркало, сквозь веки смотрящих глаз на меня. Мне времени дневного не хватило, чтоб мысли её изнасиловать своим интеллектом, или пободаться ими, иногда она тоже могла положить меня на лопатки одним только словом: «Сегодня хочу лечь рано, хотя бы в двенадцать. Если ты опять засидишься, я тебя ждать не буду. Я кровать закрою и тебя не пущу», – вспомнил я её детские угрозы. Что я мог ей ответить? «Сон – лучшее оружие от общения». Она спала, я смотрел на неё и думал о величии вещей, о нас в этом величии, о том, что каждый в сумме был по своему ничей. Во сне, все умирают на несколько часов.

* * *

Иногда я пытался посмотреть на себя со стороны, наблюдать из космоса, как я, один из миллиардов, сижу в городе вроде нашего, в виде сбрендившего человечества. Как сижу и кашляю о любви и чихаю на всякую на мораль невежеством. Я вижу, как встает солнце, а город вонзает свои ласковые зубы шпилями, флюгерами, крестами в сизый хрусталик неба. Во взгляд свыше, который, оценивая губит или не замечает, что гораздо дряннее. Как тянется дымок прохожих, спешащих на работу, как выкуривает и меня утро из квартиры в машину. Как я, квартирант этого мира, изучая из-за руля закоулки, открываю молнией замка, где машины прилипли к бордюрам, искусство, пьянящее в хлам. Я вижу его изо дня в день, и оно как будто приелось, а я всё хочу от однообразия очнуться. Поливалка проезжает совсем рядом и окатывает мой железный чехол цвета ультрамарина влажной пощёчиной нежности. Я включаю дворники. Те смывают с лица прозу жизни, но взгляд замылен, а мозг думает только об одном: где бы припарковаться.

День умирал, дорога тоже, до дома оставалось немного, я уже катил по родной улице под дождиком, и, как бы деятельно ни елозили два близнеца, два китайских дворника по смотровому стеклу, они не могли справиться с зимними слезами. Лысая ночь на небе, звёзды танцевали стриптиз вокруг луны. Было непонятно, откуда шёл дождь. Климат менялся, о лете я узнавал по арбузам на углу, о Новом годе – по ёлкам. Из елового питомника привезли кусок леса, выстригли и привезли. «Даже с лесником, – усмехнулся я, глядя на продавца застывшего в еловнике, под самой большой ёлкой. – Не подарок».

Часто меня кидало в воспоминания. Приятные и не очень. Я рылся в памяти телефона и находил какие-то древние переписки. Словно сходил в музей самого себя, своей прошлой жизни, посмотрел на фото, на экспонаты, понюхал слова. «Не, не пахнут, не трогают, молчат». Что они хотели доказать своим появлением? Что я ошибся или то, что оперативка моя ни к чёрту, и нужно новая материнская плата.

* * *

Алиса: Только в выходные можно понять, любит тебя кто-то или нет.

Максим: Что ты хочешь на ужин?

Алиса: Мужчину было бы неплохо.

Максим: Когда люди поняли, что они не меняются, они начали меняться мужьями и женами.

Алиса: Может, ты вернёшься?

Максим: Ты что-нибудь приготовила?

Алиса: Нет. Губы будешь? Максим, я это сообщение голосом набрала. Блин, так удобно)) Первый раз получилось. Я поняла, как это делать! В блокноте тоже можно. Только он не всё всегда понимает.

Максим: Эврика! Мне нравятся твои запоздалые открытия.

Алиса: Вот-вот.

Максим: Чего раньше тормозила?

Алиса: Не знаю. Лень – двигатель прогресса. Мне просто лень стала набирать с телефона пальцами. А так и вообще без опечаток получается. * лень сталО. Вот первая голосовая опечатка)

Максим: Как ты?

Алиса: Что-то мне сегодня как-то страшно спать.

Максим: С чего это вдруг?

Алиса: Не знаю. Шорохи и прочее. И богатая фантазия.

Максим: Боишься, что её кто-то ограбит? Не бойся, я с тобой. Если что, звони.

Алиса: Позвоню, если кто.

Максим: Уже уснула?

Алиса: Да. Максим, а за электричество у нас тоже долг висит, ты знаешь? Просто они уже звонят.

Максим: Возьми данные со счётчика и оплати.

Алиса: Максим, у меня деньги на бытовые нужды кончились! Уже давно.

Максим: Возьми в сейфе. Лучше зайти, чтобы не отключили. Потом штраф придётся платить.

Алиса: Максим, а если бы я тебе не написала, ты бы об этом даже не подумал!

Максим: Я заходил туда вроде недавно, не знаю, чего они звонят.

Алиса: Ну они всегда звонят. Автоответчик помнишь?

Максим: Ну да, зайди, это же на десять минут.

Алиса: Ок.

Максим: Отлично, пошли спать!

Алиса: Не могу.

Максим: Кто мешает? Болтаешь.

Алиса: Никто не мешает, Максим, ну я же тебе столько сказала, как ты не понимаешь. Я не могу, мне неспокойно.

Максим: Послушай свою любимую музыку.

«Лучше бы она спала, – подумал Максим, продолжая гладить самолюбие Алисы, как сенсорный экран, – спящие женщины, они так прекрасны. Смотришь на них, можешь даже потрогать, можно даже войти, разбудить любовь. Главное, чтобы не проснулась душа, голова, совесть, потом такой галдёж начнётся, как сейчас, что пожалеешь, что будил».

Алиса: Да, какая на хрен музыка. Она, как и ты, меня не спасет.

Максим: От кого?

Алиса: От родственничков – нет, от тупых поклонниц – нет. Нет, нет, нет, ни разу, я что не стою этого? Я молодая, умная, красивая, неужели я не стою нормальных отношений с мужчиной? Неужели?

А я только плачу. Да, у меня есть минусы: я совершенно не думаю, что говорю, я абсолютно не понимаю, чего хочу, но все эти мелочи меркнут в лучах одного плюса: я абсолютна и совершенна, стоит тебе только меня полюбить.

Максим: Я люблю. Я защитил тебя ото всех сразу, ты сама, тупая идиотка, этого не видишь. Нет никого сейчас, никто тебя не атакует кроме мужиков.

Алиса: Ты не защитил в тот момент, когда надо было не защитил, и не спорь, это факт, при чем тут сейчас, меня тогда морально убили, а не сейчас, а ты говорил, что у тебя нет проблем и так всегда ведь. Какая семья? Если ты меня одну не можешь защитить? Я бы хотела, но как? Это же постоянные мелкие предательства.

Максим: Ты очень странная дура, которую я люблю и по всей видимости не устраиваю и никогда не буду устраивать.

Алиса: Слова не могут устраивать, а действий нет. Ты только обещаешь, а любишь ты больше себя, если бы ты меня любил, ты бы не допускал такие вещи, от которых вся вера в жизнь подрывается. Тем более, что ты не маленький мальчик, которому эти прописные истины надо объяснять, всё ты понимаешь, просто тебе удобно жить, не напрягаясь. В жизни часто случаются трудности, но ты же вмиг не изменишься, ты так же будешь вести себя точно так же, ты отодвинулся от проблем, когда нужно было срочно быть рядом в Питере, в феврале, просто отгородился и всё, «я в домике», это позиция по жизни, нежелание решать проблемы, даже когда они бывают слишком маленькие, я не хочу быть женщиной-мужиком. Ты был с отцом, а мне нужна была твоя помощь.

Максим: Зачем нам свои герои? Другие это герои, а свои нет, свои уроды – моральные разлагающиеся уроды, но в какой-то момент другой (герой) тоже станет своим, тоже уродом.

Алиса: Тошнит от ничего не значащих слов. Вот – опять слова сплошное словоблудие. Я хочу, чтобы рядом со мной мужчина был героем, а не уродом трусливым, как сам говоришь, я женщиной быть хочу. ЖЕНЩИНОЙ, и знать, что есть он, сильный, он никогда меня не бросит в эту лаву и не сядет, опустивши голову, как это у нас обычно, потерявши голос.

Максим: Ты голосом набираешь?

Алиса: Максим, не я первая тебе это говорю, нет, не голосом, это мерзко произносить вслух. Подозреваю, другие женщины тебе уже говорили подобные вещи, может, не так много, но, они и не рассчитывали на многое, они не были девочками, которые обманулись.

А ты за весь разговор так и не ответил, почему я не стою защиты, по твоему мнению.

Максим: Стоишь, ещё как стоишь! Я лучший защитник.

Алиса: Его Издательство, наверное, ты-то весь из себя, думаешь, что прям мне за счастье, хоть на каких угодно условиях быть твоей женой? Но не так это, ты потом поймёшь. Ты защитник? Лучший? Пародия на защиту. И вообще люди должны жениться в самый разгар любви, а не когда всё разрушается и надо срочно склеивать хоть как-то. А у нас в самый были как раз твои перезвоны с женой. В самый разгар, в самый разгар любви, пальцы уже срываются. Я когда вспоминаю эту тяжбу с браком, то сама удивляюсь, как это я так себя не любила, что вес это проглатывала. Как? Я из-за тебя столько пережила, вообще-то, ещё до совместной жизни, что такое поведение просто дичайшая неблагодарность, я стою только этого? Чёрт, аж сердце заболело.

Изначально же всё шло так, будто это черновик, написал и скомкал, ты о моих чувствах не заботился. Почему?

Ты же никогда не объяснишь мне этого, скажешь, как всегда, что я злопамятна, но столько подвохов. Ради девочки, которая тебя выбрала. А зачем выбрала? Тебе ведь по барабану было выбрала бы другая, был бы с другой, мои чувства никогда не уважались.

Максим: Выпей таблетку пенталгина, Я плохой. Я знаю.

Алиса: «Я плохой. Я знаю». Вот и весь ответ. А зачем мне плохой? У меня ничего другого не было, зачем мне тогда единственный плохой? Я другого не стою?

Максим: Да, тебе нужен хороший.

Алиса: Ты же тогда ни о чём не думал, сейчас-то что засуетился? Тебе же дети и жена не нужны были, сейчас-то что? Начни сначала, выбери девушку и сразу женись, не делай так, как со мной, потому что потом девушке жить не захочется. Просто обидно, когда тебя вдруг подбирают под конец, типа, ну ладно, давай женимся. Нет?

Максим: Нет.

Алиса: А до этого дурили. Женат-разведен. Максим, я не стою такого.

Максим: Нашла таблетку?

Алиса: Я хочу быть с мужчиной, который с самого начала меня хотел, только меня. Не нашла, не искала. Не хочу. Ты убивал во мне всё. Ты убивал во мне уверенность в себе своим вниманием к другим женщинам. А сейчас я вижу, что на меня тоже смотрят, что я тоже могу крылья расправить, что я не просто домашняя дурочка.

Максим: Гуд.

Алиса: Не было действий, которые бы подтверждали, что это ты, увы. Ты однообразен.

Максим: Хорошо, я однообразен. На тебя всегда смотрели и будут смотреть. Пошли спать.

Алиса: Я хочу, чтобы на меня не только смотрели, но и любили. Но не так, а по-настоящему. Ради таких мужчин можно сделать всё, потому что только в этом случае – это действительно пара, которая будет вместе во что бы то ни стало, и мужчина всегда будет вести себя как мужчина, рядом с любимой женщиной, и она его наградит потом за это точно.

Максим: Люблю, не волнуйся, давай кофе и спать.

Алиса: Хочешь кофе покрепче, а он растворимый. Не так ты любишь.

Максим: Да какая, мать твою, тебе ещё нужна любовь?

Алиса: Женщину надо любить так, чтобы всем остальным было мучительно больно, что они так не умеют.

Иногда я выходил из себя так, что хотелось послать. Посылал телеграмму или заказное письмо. А потом, конечно, жалел. Жалел того, кого послал. Мы в ответственности за тех, кого посылаем.

* * *

Мы поужинали. Этой еды мне показалось мало и я, скользнув сквозь полы лёгкого женского халата, положил свою руку между её ног.

– Пустишь?

– Я слышу, как у меня бьётся там пульс.

– Это я своим сердцем стучусь к тебе.

– Ко мне в друзья.

– Думаешь, с этого начинается дружба?

– В Швеции с этого.

– Да?

– Там надо сначала переспать, а уже потом заводить отношения.

– Ну правильно, надо же проверить, насколько этот или эта заводит.

– Ты что, жила в шведской семье, ты мне ничего об этом не рассказывала, – начал я нарочито медленно убирать свою руку.

– Да, жила, – положила она свою ладонь на мою, пока та не ускользнула. – Я была в Швеции, ещё будучи школьницей по обмену.

– И тебя сразу поставили в известность?

– Да, нет, это я уже после узнала. Помнишь, как было у Лили Брик об этом что-то.

– По-моему, у Цветаевой. Что-то типа: «Как вы можете меня любить, вы же ещё не спали со мной».

– У Брик тоже что-то было, но я не помню. Вот женщина, гуляла себе почём зря, но при этом никто не звал её шлюхой.

– Может, и звали, но к таким, я думаю, она не ходила.

– Опять тарелки на кухню пошли, – насторожилась недовольно Алиса.

– Да ладно тебе, одной тарелкой больше, одной меньше.

– А он останется у нас?

– Кто?

– Дима, – опёрлась на локоть Алиса. – Кто ещё? Бедный мальчик, ему всё это слушать.

«Сейчас трахаться будут, думают, что я ничего не слышу. Слышу, конечно, всё слышу, всё вижу, всё чувствую, я только делаю вид, что мне по барабану. Хорошо быть взрослым: привёл домой молодую и трахай её сколько хочешь. Только эта не в моём вкусе. И мать вслух ревнует: Что в ней такого? Что он в ней нашёл?» – У них ещё до фига скилов. Вован, не мог бы ты скрафтить мне грин? Помойте меня. Клёво. – «Но это его дело. А мать жалко. Она до сих пор его любит, дура. Нашла бы мужика себе где-нибудь за границей, я бы с ней туда уехал. Английский у меня есть. Она думает, что тупой, и кроме как играть, ни на что не способен. Задрот, ну они сами взрослые не задроты, утром – на работу, вечером – к компьютеру или к телевизору, и так вся жизнь, не считая выходных, там вообще сплошной ящик. Они не понимают, что ХП не бесконечно. Ну, пусть мать думает так. Ей же надо о чём-то думать тоже». – Я тут колечко с – 6 % пения скрафтил, не надо кому? Сколько у тебя ХП осталось, Вован? Дай оружия. Молодчик. Ещё есть? Они тут со всех сторон. Хорош флудить. Ну, прикрой, ну! Меня убили. Вот ты кидала. Лучше бы вообще не играл. Да пошёл ты. Пока ты там флудил, меня убили. Ладно, пойду что-нибудь поем.

– Он играет, у него наушники, вместо берушей, – слышали мы, как Дима прошёл на кухню и открыл холодильник.

– Мои беруши – это ты.

– А может, всё же наушники? Я думал, я твоя песня.

Она красиво потянулась всем телом, выбросив вперёд руку, взяла чашку со столика. Сделав последний глоток, посмотрела на дно чашки и повернула её тем самым, размазав по керамике гущу. Вспомнился кофе тех вечеров, когда шоколадная гуща на дне неминуемо рисовала сердце, теперь же кроме коричневого пятна ничего на ум фарфору не приходило. Спустился тот самый вечер, когда вино пить уже было бесполезно, так как опьянённая любовью кровь уже была с градусом. И осмелевший гемоглобин целовал её в щёки.

– В клан? Кто-нибудь его знает? А ты кто? Ну и что. Опоздавшему поросёнку сиська возле жопы, – вместе со смехом жевал в микрофон печенье Дима. «Скоро они перестанут скрипеть, отец зайдёт, скажет, чтобы я потише играл. Вот и всё общение. А если бы я к ним так же зашёл и попросил потише стонать?»

* * *

Я лежал с журналом, хотя моей точкой зрения сейчас были обои напротив. Там не было ничего выдающегося, даже намёка на это. Скучные жёлтые обои под бамбук. Смотри не смотри, никаких светлых мыслей. Я вспомнил, как в детстве, перед тем как уснуть, я принимал успокоительное, таблеткой снотворного для меня служил потолок. Там на белой извести появлялись знакомые профили. Родители работали в ночную, спать в темноте было жутковато, поэтому я оставлял свет в коридоре или на кухне. Если кусок света отрезала кухня, то на потолке я читал Толстого, когда свет дул из коридора, возникал профиль Достоевского.

Глаза мои снова вернулись в глянец, когда пришла смс-ка от Алисы:

– Так и будем молчать?

– Нет, можем печенье погрызть, – ответил я.

– Сижу на поляне в пуху одуванчиков и по угасающему стрекоту сверчков понимаю – близится осень – стрекот становится медленнее и тише. – Лежала Алиса в пене ванны, в руках держала телефон. Так происходило частенько: вроде как физически близко, а ментально далеко. Она отправила ещё одну следом: – P.S. Это факт – по стрекоту сверчков можно определить температуру воздуха с точностью до одного градуса. Есть формула.

– На самом деле сверчков нет, это стрекочут желания! – ответил я ей.

– Вот, и я говорю, одиноко… Здесь в ванной, хотя и тепло.

– Женщины как рыбки, если им одиноко, поставь им зеркало, и они найдут чем заняться.

– У меня другая точка зрения.

– Я знаю твою точку зрения, это точка G. Не легче ли прийти в спальню?

– Я не могу, я вся в пене.

– А говорила, что вся, – я зашёл в ванную, когда Алиса уже чистила зубы.

– Ты пришёл меня спасти?

Я приобнял её сзади и подставил свои руки под струи воды: – Вода в четыре руки, – начал целовать я Алису в шею.

– Так нешестно, – прошипела она глядя на нас в зеркало.

– Я знаю. Если бы я был всё время честным, до сих пор сидели бы в кафе, скромно улыбаясь друг другу и теребя соломинкой в бокале с мартини свою смелость, – попытался я захватить её рот во взбитых сливках пасты, своими губами.

– Ты с ума сошёл! – забилась она в моих руках, отмахиваясь зубной щёткой, словно муха, попавшая в сеть паука, которая всё сильнее стягивалась вокруг жертвы.

– Я тоже хочу зубы почистить, – почувствовал я мятный вкус утренней свежести.

– Может, тебе и щётку дать, – наконец вырвала она свои губы и выплюнула в раковину белую пену и, набрав в рот ладошкой воду, прополоскала рот. Потом, резко обернувшись, впилась в мои губы.

* * *

Влюблённые готовы были поверить, что звёзды имеют аромат, как цветы, но стоило только кому-нибудь их разлюбить, как букеты тут же портились и душок одиночества по всему микрорайону. По вечерам многие выходили на улицу, вроде как подышать воздухом, на самом деле хотелось вдохнуть полной грудью новую любовь. Они жаждали приключений и романтично поглядывали на ночное небо. Те, что смотрели на звёзды, всегда делились на три большие группы: одни хотели по ним вернуться домой, другие смотрели оттого, что домой совсем не хотели. Были и третьи, которые смотрели на них по телевизору.

Мы скорее всего относились ко вторым, и нас уже отнесло на главную площадь города. Площадь круга была равна нулю, потому что круг этот абсолютно не мой, круг туристов, прохожих, пусть даже знакомых и даже друзей, потому что я был в поисках чьей-то руки, я всё чаще ищу не любовь, а часы. Я взял Алису за руку и нашёл на её запястье часы, стал вглядываться в стрелки. Время как цифра меня не волновало. В этот момент я понимал, что площадь круга часов, проведённых с Алисой, тоже равна нулю. В отличие от времени, которое я потратил на других женщин, мне абсолютно не жалко было уходящего времени в этот момент. Я не спешил за ним, не пытался догнать, задержать, сказать ему: «Слышь, не спеши, подожди немного, сейчас я разберусь с этой красоткой», которая уже отцепилась от моего рукава и скакала по булыжникам площади. Площадь добрых встревоженных глаз, площадь их понимания, смотрящих сейчас мимо меня, тоже равна нулю. Людям всегда трудно было понимать чужую любовь, а может даже не дано, особенно когда не имелось своей.

– Мало того, что понедельник, так ещё и осень, – взял я под руку Алису, когда пересекли Невский, свернув с площади. Машины рванулись с места за спиной, скрипнув шинами, будто хотели резинкой стереть наши следы.

– Осень – это грустная улыбка лета, – состроила мне рожу Алиса.

– Фу, как похожа-то. Вот так осенило.

– Непоправимо?

– Почему же. Может, в кафе зайдём?

– Лучше в машину. Там моё счастье, – подошли мы к своему авто. – И твоё, кстати, тоже. Хорошая машина, рядом красивая женщина, что ещё нужно для счастья?

– Нужно ещё пристегнуться, чтобы она не сбежала из-за какой-нибудь глупости.

– Она настолько не серьёзна.

– Легкомысленна.

– Ты прав, женщины легкомысленны. Но это не оттого, что она не уверена в тебе, просто ей нужно время, для неё вопрос чести и достоинства всегда на первом месте, нежели удовлетворение и оргазм. Иногда даже достаточно просто сесть за руль, даже не трогаясь с места, чтобы ты уже был далеко от этих мест, – достала из сумочки ключи Алиса.

Алиса не нуждалась в алкоголе, ей достаточно было сесть за руль своей серебристой кошечки, включить музыку, сорваться с места и выйти на асфальтовую орбиту, выжав педаль газа, которая напрямую качала в кровь адреналин. Педаль газа, вот что всегда позволяло ей изменить жизнь к лучшему, не было лучше антидепрессанта, чем выжать её, чтобы брызнул сок адреналина и пофигизма. Вела она уверенно и умело, получше некоторых мужиков.

– Счастье – это точка G души, которую постоянно приходится искать, – крякнула сигнализацией Алиса, и машина поглотила нас обоих.

– Ты считаешь, оно связанно как-то с сексуальностью?

– С женской.

– Мне кажется, женская сексуальность – это качество врождённое, как талант, который для развития требует постоянных вложений.

– Сексуальность вообще не качество, а количество ослепших от тебя мужчин.

– И ослепших от тебя женщин.

– Ты думаешь, что каждая новая женщина – это победа? Ошибаешься – это поражение, ты можешь поразить её своей чёрствостью так сильно, что впредь ей придётся накидывать на свои чувства бронежилет. Алиса пристегнула ремень безопасности и улыбнулась. Дождь робко стучался в лобовое стекло. Алиса кликнула дворника, тот вышел и на скорую руку навёл порядок.

– Хочешь секса? – тронулась она с места. Секс был быстрым, будто полуфабрикат, куплённый в ближайшем магазине и приготовленный на скорую руку. Не знаю, было ли это недостатком, скорее достоинством, когда Алиса занималась чем-то любимым, она отдавалась этому целиком, будь то секс или вождение, не отвлекаясь на разговоры. Скорость и качество, вот что её отличало от меня. В общем, я не заметил, как мы проехали половину пути, то и дело погружаясь в своё под пианино Оскара Петерсона, у которого были свои педали газа. Клавиши его авто играли огнями ночного города, казалось мы шли сквозь Америку пятидесятых.

– Классно играет.

– Хватит фанатеть от джаза, фанатей от меня.

– Я просто представил, как Оскар Петерсон на своём пианино везёт нас через весь город, не снимая ноги с педали газа.

– Тебе не нравится, как я вожу? – переключилась Алиса уже на четвёртую.

– Да при чём здесь это? Я же про музыку.

– Меня с детства мучает вопрос: зачем пианино педали?

– Тормоз.

– Все три?

– Нет, весь один, – улыбнулся я ей.

Алиса переключила радио и мы оказались в России девяностых.

– Ты всё о педалях думаешь? – посмотрел я на неё через зеркало заднего вида.

– Нет, думаю, отчего рождаются дети? – прибавила она газу, выплескивая тем самым эмоции, повышая октановое число и без того взрывоопасной смеси наших характеров.

– От большой любви, отчего же ещё, – стал внимательнее смотреть я на дорогу.

– Я думала, от большого ума.

– От большого ума рождаются сразу большие.

– От других браков, что ли?

– Ты про Диму? Чем он тебе мешает?

– Он опять сегодня придёт? – поздно притормозила Алиса, и автомобиль тряхнуло на лежачем полицейском.

– Не знаю.

– Скажи, что я за ним не намерена убирать, я не мать ему.

– Твою мать, началось, – переключил я радио снова на джаз. – Иногда музыка создаёт настроение, – положил свою руку на бедро Алисы, будто отправил её попросить таким образом не шалить с педалью газа.

Как ни странно, помогло, по крайней мере, она замолкла. Скоро мы были у дома. Даже нашлось место для парковки. Свет фонаря проводил нас до самой парадной. Пока вёл, он держал нас за руки, как двух провинившихся школьников, а те, потупив взоры, по-прежнему дулись друг на друга и сохраняли дистанцию тишины между собой. В темноте слышна была только польская речь, западающая на букву «Ш». Это нашу обувь встречали шероховатости асфальта. Непредвиденные выступы обстоятельств возникали у подошв уставших туфель. Мужчина открыл дверь подъезда и пропустил женщину вперёд. Этого было достаточно, чтобы она поцеловала его в лифте, простив за те капризы, что он не успел исполнить. Я знал, что всё дело в деталях: «Не скупись на них, и весь стройный механизм будет служить тебе верой и правдой сколько угодно долго».

* * *

Я алкоголичка, я понимала это с каждым новым глотком тебя. Я спивалась, это было заметно всем окружающим, кроме меня. «Нет, кричала я им, я могу бросить в любой момент, когда мне расхочется, я смогу завязать. Вечер с тобой – наутро сушняк! При одной мысли, что сегодня я снова увижу тебя: безумный автограф радости на моём лице и повышенная влажность белья. У меня, как у алкоголика, начинали приятно чесаться руки, которыми скоро смогу приручить тебя, хотя бы на несколько часов. Его же, напротив, его руки – электрический ток. Достаточно было им ко мне прикоснуться, чтобы я зажглась, влюбилась, сгорела, погибла…» Марина сняла платье, вспомнив, как однажды попросила помочь застегнуть молнию на её платье. Он исполнил и поцеловал в шею так соблазнительно, что ей тут же захотелось, чтобы он вернул молнию на место. Они в тот вечер опаздывали куда-то, и с удовольствием опоздали. Повесила платье в шкаф, оставшись в бюстгальтере и чулках, прошла на кухню, где её ждал холодильник. Достала вчерашнюю котлету, откусила, потом понюхала, та вкусно дыхнула жареным луком, потом Марина поставила чайник. Порой в её движениях не было логики, только интуиция. Логика – дело мужское и навязывалось оно женщинам мужчинами. Марина вспоминала о сыне, который сегодня пошёл на день рождения к другу. Она снова открыла холодильник и достала ещё одну котлету. Потом она снова вернулась в гостиную, утонула в диване и включила телевизор:

– Мне кажется я встретила своего человека.

– Отлично! Не вздумай его упустить, делай всё, что угодно: стерви, капризничай, уходи, возвращайся, люби, делай всё что угодно: пироги с клубникой, массаж, комплименты, минет… Своих на Земле единицы.

– Главное, чтобы человек был хороший.

– Ты мужчину ищешь или мужа?

– А в чём разница?

– Хороший человек для любви не подходит, для уважения – да, для настоящей любви нужен человек, который будет постоянно терзать твою душу в широкой постели чувств.

Он был её садом, её запущенным садом. Она запустила его так далеко в своё сердце, что теперь там непроходимые джунгли чувств, теперь в лианах её чувств мог заблудиться всякий, кто надеялся на какие-то отношения. В этот момент засвистел сторож сада. Марина вернулась на кухню и выключила чайник.

Раньше пока никого не было дома, она строила из себя белого лебедя перед зеркалом, выкручивая фуэте под музыку из балета Чайковского. Не трудно было перевести текст подобных её закидонов: ей жуть как хотелось с кем-нибудь закрутить, но непременно так, чтобы выросли крылья. Крылья так и не выросли, лебедь повзрослела и успокоилась.

* * *

Лампа питается темнотой, я смотрю на луну, там кто-то ест на ночь, я нет, я держусь, я держусь за ручку холодильника как за мечту, как бы он ни был холоден, внутри у него что-то есть для меня: кусок ветчины, сыра круг или круг сыра. Где жизни наши – обычные дырки в пространстве. Я подержался за ручку, но открывать не стал, потому что там был ещё виски, а завтра собирался рано вставать.

Женщина начинается с мужчины, но и заканчивается тоже мужчиной. Как только в баке у неё заканчивалось топливо и красная лампочка злости уже начинала сигнализировать, что настроение на нуле, она торопилась найти заправку собственной нервной системе, поставив свою старую бобину, на магнитной ленте которой был записан её монолог. У каждой женщины в приложениях имеется такой. Пасквиль о том, что ты украл её счастье, что столько лет было ею потрачено впустую, что ей нужен другой, что ты её не любишь, а только пользуешься её телом и трахаешь её душу.

Я зашторил глаза солнцезащитными очками, чтобы защититься от лишних белков, содержание которых зашкаливало. Люди жили в поисках углеводов, чего-нибудь сладенького. Теперь я был пуленепробиваем, теперь никакая зараза не сможет заглянуть мне в душу. Я читал утреннюю газету, в которой не было ничего ценного. Люди как люди, погода как погода. За погоду отвечала лёгкая промышленность, она отвечала потрясающими вырезами, а иногда и полным отсутствием ткани (я сразу вспомнил Марину, кроме того что моё мировоззрение было придавлено её выдающимися формами, и в двадцать пять это влияет на выбор гораздо сильнее, чем всё остальное, она ещё к тому же работала бухгалтером на швейной фабрике, одним словом, я был прошит насквозь, с одной стороны, всё было легко, но с другой, если говорить о жизни в целом, приобрело промышленные масштабы), возможно это было связано с перебоями в поставках или с новой диктатурой моды, я даже мог поверить, что этот факт напрямую был связан с утренним настроением модельера, в любом случае мне это было на руку, так же как и всем мужчинам, которые жаждали зрелищ, так же как и всем женщинам, которые жаждали развлечений. Летнее настроение выходило далеко за рамки нашей морали. Ему там было хорошо, свежо и свободно.

Жарясь креветкой в паэлье Иберийского полуострова, я не думал о смысле жизни, я вообще не думал. Заграницы объятие пестрое и закатов багровые губы высосали из меня всю любовь к высоким материям Я был брошен её необитаемый, в карнавале затерянный чужих полуголых масляных тел, мужских и особенно женских, блестевших бриллиантами граней. Мои чувства лежали в кармане, на безделье разменной монетой, здесь ненужные, ино…странные. И некому было их выплеснуть. По ящику шла программа о путешествиях, а именно об Испании. В тёмных очках легко можно было закинуть себя на один из пляжей.

– А что это вы в очках, Максим Соломонович? С женой подрались?

– Я не в очках, я в Испании, Катя.

– Да, в каком месте?

– Коста-Брава. Вам не жарко?

– Нет, а что? – посмотрела на себя внимательно Катя, стряхнув одной рукой невидимые соринки с полы пиджака.

– Вы так тепло одеты для пляжа.

– Не настаивайте, Максим Соломонович, я не… – не решилась она сказать слово «разденусь» и добавила просто: – я другая. Кофе?

– А сметаны нет? Что-то я подгорел.

– Я поняла, сделаю со сливками.

Катя ушла. Я в комнате, пустой. Я в комнате пустой. Ни женщины, ни вдохновения. Впрочем, это одно и то же. Качаюсь на стуле, как маятник часов, то ли в прошлом остаться, то ли податься в будущее. Как выдержанный хамон в подвешенном состоянии, в который вгрызаются мысли в сиреневый мозг, цветущий холодный сад. Я катался в кресле по кабинету. Это была часть моего производства. Маршрут был однообразен: до стены и обратно, зато без пробок. Стрелки в нерешительности топтались на месте, я стал на мгновение студентом на скучной паре, когда минута шла за две, конспект был полон сокращённых ненужных слов. «Работаю сам у себя, за собственные деньги трачу собственное время».

В творческом беспорядке стола пальцы поймали скрепку. И начали её мучить, как пленницу. Та молчала. Невербально я сделал из неё сердце, железное. Позже оно стало котлеткой, потом шницелем, который я растянул в колбаску. Пальцы было не унять, я начал раскручивать её по полной до полной неузнаваемости. На эмоциях скрепка сломалась, я посмотрел на её равнодушно и смел в корзину.

* * *

Мы сели на ступени, ведущие к спорткомплексу, бетонная лестница была шириной с проспект, солнце предлагало нам свой апельсиновый сок, глядя на нашу трапезу, но мы отказались, так как у нас кроме пиццы было кое-что получше.

– «Мадам Клико» из пластиковых стаканчиков, как ты думаешь, она не обидится?

– Нет, мы же сделаем это абсолютно бездарно.

– Да почему бездарно, ты даришь мне этот закат. Мне, правда, кроме себя подарить тебе нечего.

– Нет лучше подарка, чем женщина на грани соблазна.

– Я бы сказала, по уши в разврате.

– Это если бы мы дружили… Но мы же любим.

Внизу на асфальтовом поле рычал одинокий байкер, разгоняясь то и дело, он пытался поднять своего коня на дыбы, но кишка была тонка: риск упасть на спину не давал ему ни шанса. Я сразу вспомнил: «Кто не рискует, тот не пьёт шампанское». Я рискнул, сразу получил и шампанское, и королеву. Посмотрел на неё, она никак не могла понять, чем занимается гонщик. Видно было, что он ей не нравится. «Женщинам вообще трудно понять таких мужчин, которые не могут решиться на что-то, но хуже всего, когда они пытаются с такими мужчинами жить. Вот где начинается настоящая пытка. Такие жёны либо тоже становятся нерешительными, забитыми, сутулыми, либо уверенными настолько, что мужчина отваливается сам собою». Мы постепенно привыкли к этой заставке с его загонами.

– Не байкер, – глотнув, поставил я на место стаканчик.

– Не мужик, – улыбнулась мне дочь вдовы Клико и добавила, – только настоящие способны пить Клико из пластиковых стаканчиков со своими любимыми, купленное на последние деньги.

– Ну, не последние.

– Сегодня последние.

Мы поцеловались и когда очнулись, мотоциклист пропал. Стало тихо.

– Ты поцеловался с вдовой.

– Да, не мог же я её бросить с таким хозяйством.

– Кстати, ты знаешь, что успеху своего предприятия она обязана русским, которые закупали шампанское для гусар коробками, в то время как во Франции был экономический спад?

– Гусарили?

– Да, «не то что нынешнее племя».

– А что изменилось?

– Ценность жизни выросла, а любви – упала. Все хотят жить вечно.

– А раньше что?

– А раньше хотели вечно любить.

– Где же взять столько шампанского, – добавил я вина в пластмассу.

Солнце исчезло. Целоваться надоело. Шампанское кончилось.

– Пойдём к дому, мадам Алиса? – обнял я её, увидев, как она уже ёжилась от прохлады. Надо было идти, потому что обычно с падением температуры могло упасть и настроение. Очень не хотелось его потерять.

* * *

– Раньше осень не казалась мне настолько скучной и грустной, – гладила свою рубашку жена. Кошки не было, и когда Алиса была не в настроении, она начинала гладить свои вещи, видимо, её это успокаивало.

– Раньше осенью ты шла учиться, а теперь работать, – я отжался от пола несколько и сел на него. – Против депрессий хорошо бы какое-нибудь позитивное хобби.

– Например?

– Вышивание крестиком.

– Плюсами?

– Да, но без фанатизма, чтобы не приплюснуло.

– Пока у тебя такие друзья, передоза не будет, – перевернула рубашку Алиса и продолжила ласки.

– Ты про Володю?

– Да. Уронил моё настроение, козёл.

– Куда? Может, я поищу? Я, как раз на цокольном, – пытался всеми силами я поднять её настроение.

– Поищи. Вся надежда на твою находчивость.

– Тяжёлое, чёрт возьми. А чем тебе не угодил Володя? Пришёл с цветами, весёлый, неглупый. У него излом такой интересный, от лба до носа. Линия ума.

– Умные мужчины приходят с цветами.

– Да? – озадачился я.

– И вообще, он мне не нравится.

– Почему?

– Почему он говорит о своей подруге, которая была якобы моделью, о твоей бывшей жене, какая она стильная, о своей красивой сестре, о ком угодно, почему он ничего не говорит про меня? Это так противно – слушать про других женщин. Будто я чучело в этой комнате, – рассуждала Алиса. – И какая большая удача, что ты, наконец-то, взял меня в жены.

– Перестань, я всё время говорю, что это мне повезло.

– Не он один так считает.

– Все люди сволочи, когда мы ими недовольны. Ты о Володе?

– Да, о ком ещё.

– Он глубоко женатый человек.

– В смысле?

– Развёлся и хочет жениться снова.

– Ты неизлечимый циник.

– Цинизм – это форма борьбы с доброжелателями, – показалось мне, что мне удалось приподнять её настроение.

– Какого чёрта он приходит к нам в дом и несёт всякую чушь?

– Он тебя провоцирует, а ты ведёшься, – ошибся я, продолжая сидеть на полу. С этого уровня мне легче было вести спор. Иногда было просто необходимо посмотреть на ситуацию снизу, чтобы лучше её понять.

– Кто ему дал право меня провоцировать, это позволено только тебе и то только когда я голая, в постели рядом с тобой.

– Женщина провоцирует, мужчина ведётся. Если не ведётся, ищите другой рабочий материал.

– Я так и подумала, что завидует.

– И вообще он ни черта не видит. У него зрение минус шесть, – пододвинулся я к ногам Алисы и гладильной доски.

– Хорошо ему, он может летом ездить без кондиционера, – не знала Алиса, отчего она так взъелась на бедного Володю, может быть, просто имя напомнило ей физрука из универа.

Я рассмеялся, представив Володю у которого в салоне всегда минус шесть от зависти. – Тебе не кажется иногда, что мир наш окружён Володями? Куда ни ткни, кругом он.

– Это такой дизайн.

– Мне не нравится такой дизайн, – гладил я ногу Алисы, она взяла для этого другую рубашку.

– Меньше надо смотреть телевизор. Оттуда пытаются навязать нам свой дизайн, свой дизайн нашему внутреннему интерьеру, – показала она мне утюг, намекая на то, как горячи её прикосновения. – Что-то я проголодалась, – намекнула она мне на примерение.

– Ты про кухню или про спальню?

– Я про холодильник.

– Знаешь, что мне ещё не нравится? – говорила она уже на кухне, на которой тепло пахло солянкой, которую Алиса только что разогрела. – Мне надоели эти вечные разговоры о здоровом образе жизни, о здоровом питании, я не хочу думать об этом сейчас, что есть, с кем, когда и для чего это полезно. Ещё меня бесят твои состарившиеся друзья, вроде этого твоего Володи: «С кем я встречу старость?» Будто им по сто, а ума так и не прибавилось.

– Ты похожа на дикарку, – оставил я её выпад без внимания.

Мои слова не оторвали Алису от куска мяса с косточкой, которую она сочно обгладывала.

– Ещё бы, две недели без мяса. Я-то раньше думала, почему папа так любит обсасывать косточки? – принялась она добывать из неё костный мозг. Наконец Алисе это удалось, и она с довольным видом бросила косточку в тарелку. Потом обмыла победу глотком белого вина.

– В следующий раз вместо конфет ты покупай мне лучше сахарную кость.

– Хорошо, но ты не боишься?

– Чего?

– Что закостенеет душа, и ты превратишься в собаку.

– Тебе же лучше, буду служить верой и правдой. Ты только выгуливай меня вечерами, скоро мне станет скучно проводить их все дома. Нет ничего страшнее скучающей женщины.

* * *

– Какая глубокая мысль. Ты мне открываешь глаза на прекрасное. Что бы я делал без тебя, – затянулся и воткнул сигарету меж пальцев своей ноги, закинул одну ногу на другую и стал любоваться, как дым отрывается от жала окурка. Я подумал про себя: «Мне тоже хотелось бы мыслить так же рационально, глядя на всё как на карту мира, понимать сразу, где Гольфстрим, а где Бермудский треугольник». – Мне можно уже командовать своей собакой?

– Р-р-р-р-рискни, – зарычала Алиса.

– Что, я похож на самоубийцу? – попытался я подтянуть ногу к лицу, чтобы затянуться, но растяжки не хватило. – Давай я мысленно отдам тебе приказ, а ты, как умная собака, должна догадаться.

Алиса подползла на четвереньках к ноге и затянулась сигаретой, затем вернулась к моему лицу и выдохнула в поцелуе порцию дыма.

– Умная собака, – выпустил я из губ дым и погладил её по голове. – Чёрт, у тебя глаза позеленели.

– Да. Зелёные линзы. Как тебе?

– Необычайно.

– Чем больше учусь, тем отчётливее понимаю, что делать глупости ничуть не легче, чем говорить умные вещи. Ты помнишь, какого цвета у меня глаза?

– Ну? С этим проблема. Только одни глаза я запомнил на всю жизнь.

– Чьи? – успела насупиться Алиса.

– Её звали Анна-Мария. Препод по литературе. Мы прозвали её Марианской впадиной. Не, ты не то подумала, за глаза. Они шизовые, будто один голубой – принадлежит Анне, а другой, зеленоватый – Марии.

– Никогда не смотри филологу в глаза, утонешь, – закрыла мои глаза ладонью Алиса, положив свою голову на мою грудь точно так же, как это было в нашу первую ночь.

Она услышала, как бьётся его любовь в груди. «Мужчина – это, конечно, приятнее подушки, что-то тёплое, доброе, твёрдое».

* * *

Алиса: Я хочу детей.

Максим: Ты в моей подкорке, я это чувствую, особенно когда ты корябаешь меня своими истериками.

Алиса: Мне от одной мысли – страшно!

Максим: Когда тебе трудно, замкнись и будь самодостаточной. Я скоро буду.

Алиса: Тебе хорошо заниматься софистикой, когда твоя девушка просто-напросто хочет детей.

Максим: Давай разведем.

Алиса: Я же говорю, что страшно.

Максим: Развивай мозги, и страх отступит.

Алиса: Лениво.

Максим: Знания передаются воздушно-капельным путём.

Алиса: Почти, как и дети. А куда мне столько знаний?

Максим: Для того, чтобы их передавать. Голова – это коробка передач.

Алиса: Ты меня не догоняешь.

Максим: Подожди, сейчас переключусь на четвёртую. Я понял про детей. Но учти, размножаться будем в благоприятном месте.

Алиса: Сегодня как раз получила оттуда письмо.

Максим: От кого?

Алиса: От тебя.

Максим: Я вроде бы не писал.

Алиса: Когда шла по аллее, оно упало мне прямо в руки, жёлтое, скукоженное письмо. Я сразу всё поняла: жёлтый – цвет расставания и измены. Ты сожалеешь, ты мёрзнешь от одной мысли, что я уйду, ты до сих пор сохнешь по мне. Знаешь, что я с ним сделала? Скомкала и в урну.

Максим: Чувствую себя гербарием.

Алиса: Усох от любви?

Максим: Как ты с ним рассталась?

Алиса: Безболезненно.

Максим: Значит, заранее побеспокоилась об анастезиологе?

Алиса: Мне нужен художник, а не анестезиолог. Я люблю его.

Алиса: А он?

Алиса: А он любит вино.

Максим: Понимаю, не хочешь быть закуской.

Алиса: С умными женщинами легко: их можно брать, пока они думают.

Максим: Что ты думаешь по поводу того, что очень много великих художников с психическими растройствами?

Алиса: В голове все расстройства от недостатка красок. Надеюсь, ты не про себя?

Максим: Точно, купи мне холст 30 х 40, карту мира и карту звёздного неба. Может, всё же лучше анестезиолог?

Алиса: Дурак. Жду тебя. Лю.

Алиса оставила телефон на столе и взяла забытый дневник:

Странное осеннее билось в окно, то ли настроение, то ли животное, сотворённое из опавших листьев лета, из безнравственных порывов ветра, из прозрачного холода отношений. С одной стороны, мне хочется плюнуть на всё и начать новую жизнь, может быть, даже в новой стране, с новыми людьми… Но с другой – зачем я тогда сегодня делала уборку?

Воскресенье – непутёвое дитя субботы и понедельника, – написала она чуть ниже и добавила: – Было весело заниматься любовью с утра, особенно в понедельник, особенно, когда опаздываешь на работу, особенно с тем, в ком души не чаешь. Да, на чай времени сегодня не осталось.

* * *

Максим: Тебе с чем чай?

Алиса: Лучше вино.

Максим: Останешься сегодня?

Алиса: Не, я люблю спать дома. Иногда я не нахожу себе места даже дома, не то что в гостях. А когда меня пытаются положить, вовсе начинаю чувствовать себя вещью.

Максим: Вроде как собиралась.

Алиса: Да. Даже бельё белое надела.

Максим: А я красное вино к антрекотам.

Алиса: Почему вино подбирают к еде, а не к белью?

Максим: Вино будем менять или бельё?

Алиса: Пойми, что женские капризы – это коралловые рифы, за которые ты можешь ухватиться, чтобы не утонуть в океане моих чувств.

Максим: Я понял, значит, и то и другое. Признаю, твои коралловые рифы бесценны. Сплю и вижу, когда ухвачусь.

Алиса: Люди бесценны – пока на них не навешают ярлыков.

Максим: Ты опять про бельё?

Алиса: Скоро начну кусаться.

Максим: Скорее бы уже.

Алиса: Давай завтра.

Максим: Не скрою, что иногда после таких слов я от тебя устаю.

Алиса: Ничем не могу помочь, моя скамейка запасных пуста. Так что играй. Думаю, тебе надо перейти из защиты в нападение.

Максим: Ты ангел.

Алиса: Нет, я тренер.

Максим: Ангел-тренер.

Алиса: Да, хватит заливать, какой я ангел? У меня и крыльев-то нет.

Максим: С такими ногами зачем тебе крылья!

Алиса: Чтобы скакать.

Максим: Для этого точно крылья не нужны.

Алиса: А что нужно?

Максим: У меня есть сыр. Козий.

Алиса: Козий я не люблю.

Максим: Почему?

Алиса: Так. Напоминает одного козла. Живёшь-живёшь с человеком, а потом понимаешь, что он – животное.

Максим: Бросай, пока не подсела.

Алиса: Как? У меня к животным любовь особая взаимная, их не бросишь.

Максим: Самая сложная штука в жизни – это взаимность. Одному всегда кажется, что его недолюбливают.

Алиса: Да, со штукой в кармане сейчас тяжело рассчитывать на взаимность.

Максим: Неужели ты так корыстна?

Алиса: Ещё бы, а то наберут взаймы. Потом ходи по пятам, чтобы вернули. Кредиты отравляют жизнь.

Максим: Так нечего давать.

Алиса: У моего рта теперь даже поцелуя не выпросишь. Без любви.

Максим: Правильно. Никогда не целуй нелюбимых. Ты можешь отравиться.

* * *

Мы сидели на гранитных плитах набережной, точнее, сидел я, опершись о парапет, а она укрывала своим телом мои колени. Наши взгляды купались в Неве.

– Представляешь, что когда-нибудь мы окажемся по ту сторону таких же плит.

– Смерть меня не пугает. Лет сто двадцать мне хватило бы, я думаю.

– А что пугает?

– Раньше пугала старость. А теперь нет, хочу ощутить, что ощущает женщина увядая, чувства которой уже никому не нужны. Как ты думаешь, что?

– То же самое, что недельная роза в вазе со старой водой, где вода – это её среда, – смотрел я на проплывающие кораблики. Они махали нам руками, то ли завидовали, то ли здоровались.

– Нет никакого кризиса среднего возраста, да, и что такое кризис среднего возраста. От двадцати пяти до пятидесяти, кризис может быть только творческий или экономический, скорее даже только экономический, причем как от недостатка денег, так и от избытка. И последний практически неизлечим, так как не к чему стремиться, но мне до последнего было далеко, я занимался самоидентификацией, рассматривая свою жизнь то в микроскоп, когда чувствовал себя ничтожеством, то в телескоп в приступах величия.

– Неприятности – это своего рода аллергия на внешнюю среду. А что касается твоего кризиса среднего возраста, то пройдёт.

– Разве я сказал, что моего? – прикрывал я своими ладонями её грудь от лишних взглядов, будто та стеснялась того, что была сегодня без бюстгальтера.

– Мне показалось, что твоего.

– Когда?

– Завтра.

– Почему именно завтра?

– Сегодня среда, завтра четверг.

– Ну, здесь я должен смеяться? – засмеялся я нарочито громко.

– Тебе не обязательно, у тебя же кризис.

– Желёзка внутренней секреции знает о секретах всех. Сегодня поехал на работу в автобусе, подумал, что живу остановками, жизнь из окна автобуса идёт медленней. Люди сидели покачиваясь в такт дирижеру, в руках которого вместо палочек был руль. Надо сказать, что вёл он бестактно. От того пассажиры нередко дергались, наступали друг другу на ноги и даже падали. Оркестр играл рок-н-ролл в прямом смысле. Климат в оркестре был плохой, дирижера откровенно не любили, поэтому утечка кадров всё больше опустошала автобус.

– Ты у Томаса научился?

– Чему?

– Цепляться за слова. Только он это делает как человек, а ты как человек-паук, ты цепляешься за слова, покоряя вершины, где терпят бедствие души людей, – подняла Алиса ладонь в небо, пытаясь защититься от солнца.

– Что, послелюбовная депрессия?

– Угу. Только влюбившись, можно ясно ощутить, насколько ты глупа, уязвима, шальна, насколько ты баба, в самом прекрасном смысле этого слова.

– Баба?

– Да. У тебя есть у тебя какая-нибудь микстура?

– Мужик.

– Не, мужик у меня есть, – положила Алиса свои руки на мои ладони. Теперь у её груди была двойная защита.

– Тебе срочно нужен карантин: на море, к солнцу, к манго, к себе. Выстираешь бельё прошлых отношений и развесишь на ниточке горизонта вместе с мечтами. Тёплое море – это форточка, через которую можно проветрить твои мозги.

– Мужчинам легче. Они умеют переспать свои проблемы или замолчать. Женщина всё время ляпнет какую-нибудь ерунду. Надо бы тоже научиться, – закрыла Алиса глаза солнцу и скоро задремала. Волосы вытекали из её головы на мои руки. Я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить Алису. Только убедившись, что она спит, я тоже мог спокойно закрыть глаза, какое-то отцовское чувство проявлялось во мне всякий раз, когда я видел её спящей.

Она не спала: – Если бы ты знал, как я тебя ненавижу… Иногда.

– Я знаю, ненависть всегда была хорошим аперитивом для жаркого постели.

– С тобой хорошо заниматься глупостями, переворачивая постели и общую картинку мира, но жить, нет, растить детей я буду с тем, кто твёрдо стоит на ногах, каким бы слабоалкогольным не показался мне этот коктейль…

– А я?

– А ты сидишь? – посмотрела она на меня одним хитрым глазом.

Я поцеловал Алису, уловив её призыв к действию.

– Ты знаешь что губы в двести раз чувствительнее, чем пальцы?

– Пальцы берут количеством.

– Знаешь, о чём сожалеет моя шея?

– Что она не умеет целоваться.

– Мне кажется, твоя научилась, – прижался я к её шее щекой.

– Страшно? Неужели мужчины боятся женщин?

– Да, особенно настоящих. С ними всё по-настоящему.

– Ты опять про мужика?

– Я про холестерин.

– В смысле.

– Доказано, что уровень холестерина напрямую зависит от мужчины. Чем вреднее мужик, тем выше уровень холестерина у женщины.

– Так что позаботься о моём здоровье, – повернула Алиса голову, и наши губы встретились.

– Так что позаботься о моём здоровье.

– Хорошо, как прошли выходные?

– Прямо по мне.

* * *

Она варила какао, почти голая. Она переминалась у плиты с одной стройной ноги на другую, не менее стройную. Я – сама тишина, стою в проёме двери и не дышу, чтобы не опьянеть от запаха и не выдать себя. Между нами встала прозрачная плита шоколадного аромата.

– Что, нравлюсь? – спросила она меня неожиданно, даже не повернув головы.

– Нет.

Я сел за стол.

– Какао хочешь?

– Нет.

– Тебя заело?

– Да, – встал я, достал из холодильника и открыл шампанское.

– Давай не будем его пить, какао, пусть просто пахнет.

– Для кого же я старалась?

– Для атмосферы, – разлил я вино по бокалам и мы стали медленно втягивать в себя углеродный бисер, будто хотели нанизать одно веселящее ожерелье.

– Приятное.

– Икры не хватает.

– Пузырьки – это и есть икра.

Мы сидели за столом в окружении Майлза Дэвиса, Алиса поджала под себя ноги и рассказывала мне увлечённо об открытии кинофестиваля. Потом, увидев, что я отвлекся, помахала перед моим лицом ладонью:

– Глаза у тебя задумчивые какие-то.

– Просто головой думать надоело.

– Значит ты меня не слушаешь?

– Уже весь внимание, – наполнил бокалы вновь. Глотнув ещё немного шампанского Алиса медленно вытянула ногу из-под стола и изящно, словно розу, положила мне на колени: – В чёрных колготках ноги выглядят бл…

– Да, возбуждающе, – положил я руку на её стройную конечность.

– Хочешь вторую? – хитро улыбнулась она мне.

– Сочту за честь.

В это же мгновение их уже было две. Я провёл рукой по обеим и почувствовал, как грубость моей кожи на ладонях начала цеплять колготки.

– Ну ты, будь поласковей, – подтянула она обратно к себе обе ноги.

– О, так даже лучше, – кивнул я на белый треугольник за чёрной шёлковой сеточкой.

– На что похоже?

– На хишшника, которого держат за сеткой, который в любой момент может схватить мою руку.

– Хишшника! Ммхатовская школа. Скажи ещё «дощщь».

– «Дощщь» будет чуть позже, – засмеялся я громко. – Может, пойдём поваляемся? Я покормлю твоего хищника.

– О, ты ещё не знаешь, на что способна эта зверюга, она запросто может оттяпать тебе руку.

– Поэтому она сидит за сеткой. Ну, что идём?

– Да, – переехали мы в спальню. Она хотела, я это чувствовал, она задрала вверх свои ноги и начала их сгибать в воздухе. Сладкая пьяная лень обхватила меня, а я обхватил Алису.

– Ты похожа на букашку, которой оторвали остальные лапки, она машет в воздухе капроновыми чёрными ножками и никак не может вернуться в прежнее положение. За что тебя так?

– Эти две оказались самыми стройными, – продолжала сверкать своими конечностями в колготках Алиса, вытягивая их, чтобы придать наибольшую длину. – А букашка просто залипла, как клавиша, на одном на тебе. Но вернуться к прежней жизни она действительно уже не сможет.

Я обнял Алису со спины и начал сосать её ухо. Шампанское всё ещё бродило в моей голове, точнее, мы уже бродили вместе по каким-то неведомым фантазиям. – Я тебя не боюсь, ты слышишь, – гудел я в её ракушку. – Более того, я тебя люблю.

– Давай выпьем какао, и я побегу, – смяла одним движением постель моего сна Алиса.

– Да, ещё пять минут, и пойдём, – тащило меня шампанское за собой обратно в сон.

– Чем ты хочешь заниматься в жизни, каким делом? – села на меня Алиса. Я почувствовал как её влажное лоно клеит меня.

– Любимым, – положил я свои ладони на её грудь.

– В данном случае существительное или прилагательное?

– В данном состоянии существительное.

Я отпустил её груди и опрокинулся на спину. Те обрадовались и весело запрыгали в моих зрачках. Алиса наращивала темп, то глядя на меня, то закидывая голову назад, казалось груди вот-вот оторвутся от Алисы и продолжат пляску на полу. Мои ладони аплодировали в ладоши её ягодиц, в такт танцу. В этот момент у их госпожи всё напряглось, она задрожала, из недр вырвался дикий стон, будто кто-то ударил по струнам её альвеол всей пятернёй своих чувств.

«Я оторвала ему губы, он вырвал мне грудь, под которой отстукивало телеграмму сердце: “Люблю, люблю”, потом он ворвался в меня и начал рыскать по всем углам, до тех пор, пока не нашёл его, мой оргазм».

– Я кричала? – лежала на спине без чувств закрыв глаза Алиса.

– Да, как чайка. А я?

– А ты меня кормил.

Жестокость – вот что делало нашу любовь неуязвимой, та самая ласковая жестокость, которой мы кормили друг друга, тот самый фастфуд, беспощадный, плотский, алчный.

– Знаешь, что нас выгодно отличает от других? – подняла веки Алиса.

– Что?

– Все хотят секса, но никто не хочет, чтобы их поимели. А вот я не боюсь, что ты меня поимеешь.

– Поэтому поимела меня сама.

– Нет, на сома ты не похож. Усов у тебя нет.

– Есть, просто я их брею иногда, – провёл я рукой над её губами.

– Ты побрился? – провела она над моими. – Жаль.

– Тебе нравится моя щетина?

– Да, цепляет. Врун, – потёрла она ладошкой мой подбородок. – Врун. Странное ощущение, – прохаживалась она пальцами по моей трёхдневной щетине. – Будто надела перчатки, связанные из мужества. Знаешь что? Напиши мне письмо на коже, распишись щетиной, чтоб острее, чтобы чувствовать, что ты не прохожий, не случайный, не сон, не женатый, со мной, а не с кем-то. И вообще, ты пиши мне чаще, без твоих писем я чувствую себя некрасивой.

– Хорошо, как только отрастут усы, напишу, дам телеграмму.

– Скорее бы. Я никогда не целовалась с усатыми.

– Я часто. Это непередаваемо.

– Ты? С кем?

– Догадайся, – улыбался я про себя.

Алиса засмеялась громко, потом налетела на меня со своими любовными кулачками. – Значит, и я ничего нового не открою.

– Никто не застрахован от новых ощущений.

– Может, прогуляемся?

– В два часа ночи, – сказал я наобум.

– Хотя бы до холодильника и обратно. Или ты боишься, что я растолстею?

– Нет.

– Ты ничего не боишься. Значит, у тебя нет ко мне никаких чувств?

– Есть. Чувство юмора, – добавил я басов своему голосу. Глаза Алисы блестели, они смеялись.

– Ты будешь любить меня вечно?

– Всё зависит от погоды. Не люблю неожиданные дожди.

– Обещаю не ныть. Если будешь кормить меня поцелуями и анекдотами.

– Ну, слушай, – поцеловал я её в губы.

«– Мама, а где мой папа?

– В Риме.

– Значит он Римский?

– Да, сначала у меня были “Римские каникулы”, а потом у тебя появился Папа Римский».

– Чёрт, – рассмеялась Алиса, – теперь в Рим захотелось.

– Чувство юмора было единственным, которое не хотело секса.

Я приблизил её губы к своим, так что даже в темноте видны стали все трещинки от её прошлых поцелуев не со мной. Щетина бросилась на них, как на старых врагов, но неожиданно ворота открылись сами, и в одном потоке хлынули эмоции, языки, слюни и эндорфины. Сейчас мы были близки как никогда, мы могли меняться щётками, когда по вечерам чистили зубы, а потом, полные мятной пены, бороться за струйку воды под краном. Мы могли меняться взглядами, когда у нас были закрыты глаза, а по утрам открывать их друг на друга, влюбляясь каждый день заново.

* * *

– Почему я не чувствую этой уверенности, ведь мужчина должен быть стеной? Я старею с тобой, я это ощущаю. Постирали как вещь в разных режимах. Дожила. Ищи своего человека. Со мной можно было только время моё потратить, устроить шоу. Ты одинокий волк, ты думаешь много, думаешь о себе, я не овца, конечно, но меня надо пасти, – она мне так и сказала, выплыла сначала из комнаты, потом из квартиры, только ключ прокрутил железное фуэте, больше ни слова. Молчаливо, обидевшись рыбой. Я представил, как жабры её всхлипывают в тишине подъезда, в сумраке на прощание не зацелованные. Это на пару дней, вечером я позвоню, в каждой страстной любви, слышится канонада гражданской войны, войны внутренних недовольств, раздавленных интересов, я взглянул в зеркало, на меня посмотрел шелудивый пёс: «Волк? Это громко сказано, чем я вооружён? Зубы? У неё в арсенале губы, ноги, глаза, ну что ж, повоюем немного, хотя манёвры в постели милее, без стратегий без фарса, без канители».

Мне приходилось жить в плену её противоречий, несмотря на то что я был гораздо старше Алисы, иногда я чувствовал себя влюблённым в училку школьником, следящим за каждым её движением, который ловил на лету колебания её связок, пытаясь решить уравнение с двумя неизвестными: я и она. Я даже чувствовал, как сквозь меня проходят синусоиды колебаний её настроения, а голос её, словно колесико на радиоприёмнике, то прибавлялся в порывах страсти и притягивал всё живое, особенно меня, то становился тише и проникновеннее, я верил в тишину любви.

Постель наша была глубока настолько, что мы засыпали в объятиях, доверяя друг другу свои мечты, свои страхи, свои чувства, свои тела. Лишь утром обнаруживая последних разбросанными по всей кровати в том беспорядке, который больше нравился ночи, у неё были свои счёты с любовниками.

Только когда я остался один, я понял всей душой и частью тела, какое благотворное влияние оказывала она на меня. Будто чего-то недоставало, точнее сказать, она уже доставала другого. Как же ему повезло…

* * *

– Вот дура! Я же всю жизнь хотела быть любимой. Вместо того чтобы полюбить самой.

Тело её набирало скорость, раздвигая пространство толпы на тротуаре словно на взлетной полосе, чтобы, расправив крылья, перейти на бег, но всё время сдерживала себя. Сквозь пелену мокрых ресниц танцующие огоньки, словно человеческое племя, вооружённое факелами, то преследовало её, то маячило, подстерегало где-то впереди.

«Ты расстроена?» – спрашивала она сама себя. «Я? Нет! Что ты! Меня не расстроили, меня четвертовали!» – тут же ответила она себе. «А я тебе говорила, что он подонок, что он будет крутить тобою как захочет, когда захочет и сколько захочет. Ты же меня не слушала. Теперь получила!» – начала она читать себе мораль. «И куда ты идёшь в таком состоянии, в такой поздний час?» – чуть смягчился её тон. «А тебе какое дело? Может, в руки нежного насильника, может, в лапы жестокого мецената, да хоть в ноги бывшему, мне уже всё равно». «Иди, иди! Только тушь сначала вытри, а то не возьмут». Некоторое время она шла молча, убирая платком слабинки характера, пока вновь не включился внутренний голос: «Послушай, хватит уже убиваться. Ты же красивая баба и не глупая, у тебя же вся жизнь впереди, у тебя же молодость в руках, у тебя же есть я».

«Куда я бегу?» Обессилив Марина плюхнулась на асфальт. Она видела краем глаза, что Максим сзади уже догоняет. Сняла туфлю с ноги и запустила в мужа. «Надо же, поймал. Пусть поднимает меня, утешает и ведёт домой».

* * *

– Мне важно содержание. Мне абсолютно наплевать, как натянута кожа на её лице, где там отверстия. Всё равно под ней тот же самый скетелет, тот же самый череп, как и у всех. А молодость тела никогда не сможет сравниться с молодостью ума. Сколько смогут общаться ваши тела, тридцать минут от силы, а душам нужно общаться постоянно. Я понимаю, что сейчас важна форма, содержание никого не волнует, возьми, к примеру, шоу-бизнес или модельный, разве кому-то важно что там внутри звёзды, важнее, как она выглядит, как она сложена. Даже если взять литературу, в памяти поколений остаются только те произведения, которые послужили новыми формами выражения мысли.

В этом плане женщины мудрее. Я всегда знал, что если мужчину больше волнует форма, то женщину – содержание. Если говорить о моём содержании в эту пятницу, то я, наверное, был похож на граненый блестящий стакан среднего размера лет тридцати, в костюме и джинсах, наполовину наполненный виски. И чтобы добавить ещё оптимизма моему отлаженному механизму не хватало одной маленькой, но важной детали, который можно было бы привести его в действие, одной маленькой музы, чтобы вдохновить его на подвиги. Я заказал ещё одну порцию виски.

Я слушал Томаса и вспоминал Алису. Её бесконечно творческий характер напоминал мне улей с пчелами, которые то зло кусали меня, защищая своё личное пространство, то угощали бескорыстно медом, признаваясь в любви.

– Разочарование тоже способно вдохновлять иногда пуще красоты. Если люди вдохновляют писать про них, то женщины – вдохновляют писать для них, – снова включил я слух и погрузился в шёлковый баритон Томаса.

– А природа? Мне кажется, тема природы не раскрыта в твоих произведениях, – нарисовал я на своём лице улыбку, тем самым давая понять, что это была шутка.

– Разве женщина не природа?

– Ну, тогда ты природовед, – рассмеялись мы вместе.

– Ой, как только меня не назвали уже: бабознай, женщиновед, феминолог. Но если уже говорить о деревьях и прочих животных, то природа тоже вдохновляет. Сегодня утром не вылезая из постели отвечал на вопросы одной местной газеты. «Как вы считаете, наш город сексуален?» Я не знал, что сразу ответить, и решил взглянуть на него ещё раз, встал с кровати, раскидал по углам занавески. На меня посмотрело окно своими честными серыми глазами, и я сразу же нашёл доказательство своим опасениям: наш город действительно сексуален, стоило взглянуть в окно, а там сто пятьдесят оттенков серого.

– А у меня под окном ворона гнездо свила.

– Сколько комнат? – допив виски, деланно озадачился Томас.

– А ты корыстен, оказывается?

– Не, из коры мне не надо, из кукурузы ещё куда ни шло.

– Вот и я в раздумьях.

* * *

Любая связь испытывает человека на прочность: верёвки из него вить или общаться мобильно. Иногда в ожидании звонка, смотришь на телефон умоляюще, а он, паразит, молчит. Покрутишь его в руках, погладишь экран – нет, ни в какую. «Боже мой, до чего я докатилась, телефон ласкаю, лишь бы позвонил». В пятницу мне для счастья достаточно было того, чтобы он не застрял в пробке.

– Тебе чем-нибудь помочь? – появился Максим на кухне. Рука его сорвала с вазы яблоко, он вошёл в плод, зубы его начали слаженно маршировать в упоительном параде.

– Накроши лук.

– Хочешь увидеть мужские слёзы?

– Не волнуйся, режь. Что бы ты ни делал, плакать придётся мне.

– Ну, готовься, – блеснул в руке моей нож. Скоро тот уже жевал лук на разделочной доске.

– Сколько лет уже этой разделочной доске? Помнишь, кто нам её подарил?

– Ну конечно. Я всё помню, – отвёл я свои глаза в окно. В небе над домом висели гирлянды, высь была исчерчена связями. Люди общались, в доказательство, словно видео одной из любовных переписок, на проводе сидела парочка голубей. Два сердца смотрели друг на друга, пока она не вспорхнула, рванув куда-то, а он за ней.

– Никогда не думал, почему вещи переживают людей?

– Потому что не переживают, – пододвинул я ей доску с кучкой лука и уткнулся ей в спину, когда она колдовала над скородой, полной картошки.

– Держись мужик, – ловко управлялась она лопаткой. Картофель огрызался.

– Это трудно. Есть хочу, – шмыгнул я носом.

– Скоро уже, – сдвинула она луковую гору в сковороду.

– Опять думала обо мне?

– Откуда ты знаешь?

– Картошка подгорела.

– Лук немного, лучше скажи мне что-нибудь тёплое.

– Шуба.

– Сегодня увидела свой автобус и за ним на автомате. Догнала и думаю: куда я так тороплюсь? На работу, которая уже надоела до чёртиков.

– Британские ученые доказали, что лежать утром в тёплой кровати и никуда не идти – полезно для здоровья.

– Это аксиома.

– Зачем же ты каждый день доказываешь это от противного?

– Я люблю свою работу.

– О, аутотренинг пошёл.

– Рутина, – бросила она в него полотенце.

– Что именно?

– Кухня, жареная картошка, ты! Всё рутина. Нет, я не создана для семейной жизни.

– Почему?

– Для полного счастья никогда не хватает терпения.

– Ты про оргазмы?

– Я про лук. Я же говорил, что плакать приходится мне.

– А что тебя не устраивает?

– Семейная жизнь должна быть путешествием, в котором всегда есть куда бросить свою задницу.

– Не стоит так разбрасываться драгоценностями.

– Да какие драгоценности, я уже не в форме.

– В смысле? – посмотрел я под стол на её ноги.

– Влюблённость – это моя форма существования. Когда я не влюблена, я не в форме.

– Мне кажется, влюблённость – это такая игра, в которой никто не прочь поучаствовать. Но не стоит торопиться выигрывать, здесь всё удовольствие не в победе, а в процессе.

– Я чувствую, что к этому всё и идёт, к процессу.

– К какому процессу? Лук эт ми.

– Что?

– А как же наш ресторан? Кстати, может, так его и назовем: «Лук и тмин».

– Да какой ресторан. Я думаю, как уйти и понимаю, что не умею.

– Надо уметь уходить красиво.

– А если не получается?

– Уходи некрасиво, в любом случае, это честнее, чем оставаться, – обнял я её. – Только я не отпущу.

– Хорошо, пошли вместе!

С электричеством на небе было туго. Одно бра, да несколько галогенок. Видимо, электрик запил. Страшно. Темно. Пусто. Небоскребы, чувствуя себя баскетболистами в толпе плановых застроек, вяло перекидывались луной. Мы – словами. Мы любили их как своих детей, они нас – нет, они нас использовали. Они ставили на нас эксперименты. Стоило только одному из них выскочить не вовремя на волю из уст и спрятаться в чьём-то ухе, из которого можно было прямиком к сердцу.

* * *

Мы слушали Вагнера. Валькирии летали по всему залу. Дирежёр-сумасброд, настроение которого менялось каждое мгновение, пытался собрать их в стаю. Но едва согнав всех жестами в одну симфонию, он тут же разгонял снова. И так до бесконечности. Именно процесс приносил ему удовольствие. Валикирии трепыхали крыльями, колебаниями создавая прекрасную музыку. Алисе не леталось. Крылья её не держали уже после первого отделения. Мы выбыли из оперы первыми.

– Да что с тобой?

– Сама не понимаю, что-то меня гложет.

– Гложет? Может, забыла выключить утюг?

– Максим! – посмотрела она осуждающе. – Всё не то. Хочется быть спокойной как море. Бросаешь в воду камни, а ему наплевать, то есть при желании оно могло бы плюнуть так, что мало не показалось бы. Но нет, молча проглатывает и камень, и обиду и блестит себе дальше.

– А если бросить утюг? – не унимался я.

– Да какой нахрен утюг! – проснулась в Алисе злость.

– Электрический. Когда ты начинаешь пылить, я пытаюсь размышлять философски, но не знаю как мне быть: буду спорить – дурак, соглашусь – тряпка.

– Не спорь, не соглашайся, просто действуй.

Погода, как всякая любящая себя женщина, была капризна, весной, под давлением нахлынувших чувств, она получала парки свежих писем, которые ей некогда было читать, а осень комкала. Гулять по городу было грустно, не то что летом. С заморозками сдуло всю женственность с улиц. За драпом скрылись все женские прелести, задраены все люки, словно подводная лодка, одиссея любви медленно погружается в зиму. У дома зашли в магазин. Пока я выбирал корзинку, Алиса замёрзла у окна.

– Ну, что ты там застряла?

– Смотри, муха.

По небу окна действительно скользила муха, для нас это было странно, потому что ноябрь. Для неё нет, для неё это был первый лёд.

– Дай человеку покататься спокойно, – взял я Алису за руку и повёл в мясной отдел.

– Что ты хочешь?

– Ничего не хочу.

– У вас есть ничего? – улыбнулся я продавщице.

– Я же сказала, не хочу, – начала оттаивать Алиса.

– Взвесьте, пожалуйста, немного колбасы браунгшвейской, – обратился повторно. Продавщица улыбнулась глазами, сохранив полное спокойствие на лице.

– Немного, это сколько?

– Ну, палку.

– Вы считаете, палка – это немного?

– Считаю. А вы?

– Я не считаю. Я и так знаю, что больше одной не будет.

– Я не буду есть эту колбасу. Пошло.

– Что?

– Продавщица пошлая, и ты вёл себя пошло.

– Я потом только понял, что к чему.

– Не оправдывайся, это скучно.

Дальше мы шли пешком, меня преследовала вина, с которой я никак не хотел считаться. «Разве это пошлость?» На Алису надвинулся циклон неудовлетворённости, я примерно представлял её состояние, когда все твои гадкие мысли вдруг материализовались и от этого хотелось материться.

– Давай уже матерись вслух.

– Ты всё время найдёшь способ выкрутиться. Я знаю, некоторые умеют читать по глазам, моя подруга, к примеру, она видит всех насквозь, особенно мужчин. Она так много и быстро читает, что до сих пор одна. Я же, напротив, читаю медленно, никак не могу, а главное не хочу осилить один роман.

– Ты моё тёплое пятно, – начал я делать тюнинг её угловатому настроению.

– Спасибо, лучше я буду фигурой.

– Фигурой речи.

– А ты тогда будешь Винни-Пухом.

– Почему Винни-Пухом?

– Он мягкий, – принял её нрав более обтекаемый вид.

– Я бы хотел.

– Я бы нет, тем более, которого подняли из берлоги и заставляют работать.

– Любить?

– Тогда это должен быть Винни-Пах.

– Мультфильм ужасов, – прижал я Алису к себе и взял в собственность её тельце.

* * *

По теле шло фигурное катание. Выступали пары. Медленно размеренно они катали свои ледяные этюды с поддержками и прыжками. Я начал дремать, пары я не любил, разбивать их было выше моего благородства, а бесперспективно флиртовать не было никакого желания, мне больше нравились одинокие женщины, готовые на всё. Возможно, только я был так повернут на этом, я не любовался балетом во всей его грации, я тупо смотрел под юбки балерин, то же самое и в фигурном катании. Сейчас, мне было больно, что её обнимает кто-то другой. «Похоже, ты её просто ревнуешь, чувак!» «Чёрт, это ещё что?» – восстал мой внутренний мир, будто к девушке за соседним столом подсел мужчина и начал страстно её обнимать. «Это нервы, это недостаток Его Величества Секса! Не успел познакомиться, а уже ревнуешь», – ответил мне внутренний голос и попросил сигарету. «Сначала кофе», – ответил я ему. Что могло быть лучше одиночного катания женских ног? Судьи выставляли оценки. У меня была своя шкала оценок за технику и скольжение. Я считал, что важнее не пируэты, а гармония движений и музыки. Прыжки в три оборота меня не вдохновляли, я переключил на новости культуры, где два пятидесятилетних мальчика хотели раскрыть коммерческий секрет успеха одного из московских театров. Они плохо понимали, с кем связались, что всякий талантливый режиссёр, да и не только режиссёр, легко может вставить тебя в свой спектакль в не самой положительной роли, а порой даже отвратительной, и только после занавеса, если тебе хватить смелости, ты признаешь, что всю передачу играл на него. Актёры они, правда, были хреновые, им роль в массовке, моя Катя могла бы сыграть куда лучше, когда хотела, когда хотела меня. Я попросил у неё кофе. Если уж говорить о театре, то я туда абсолютно не годился, почему я такой нехарактерный? Взял бы её и брал бы потом, когда хотел. Видимо, я хреновый режиссёр. Я любил совсем другую актрису:

– Слушай, я что-то не хочу ничего. Твои песни будут вечны. Я не хочу гробить свою жизнь. У нас с тобой разные интересы и потребности, я не получаю удовольствие от такой жизни. Я постоянно хочу жить иначе, хватит меня мучить, я всё равно не буду так жить всегда. Просто брак показывает: всё окраина, так будет всегда, так что надо задуматься, я хочу жить по возрасту. Ты думал, я вечно буду терпеть твоё равнодушие, что я смогу ограничить свою культурную жизнь прогулками от холодильника до спальни? Баста! Шарик, который болтался в голубом небе моей мечты, лопнул.

– Какой шарик?

– Под названием терпение. Я ухожу. И хватит уже кусать губы.

– А что мне ещё кусать?

– Можешь приниматься за локти.

«Наше мировоззрение покалечено морем. Штормит. – Хочешь быть любимой, не надо умничать. Глупить, да. Женская глупость вселяет мужчинам уверенность, – продолжал я эту бессмысленную композицию, не зная зачем. – А ведь когда-то мы вместо этого слушали джаз».

* * *

Максим: Ты сама загоняешься, я чувствовал, что сегодня вечером такое будет. Тебе нельзя так много работать.

Алиса: Угу. Придумай причину. Все молодые люди отдыхают, ездят, получают удовольствие от жизни, а вы нашли себе дурочку, которая ещё и сама себя обеспечивает, вообще париться не надо, ещё дела будет разруливать, вот лафа. Адьос, я так жить не буду и пофиг даже, что все эти свадьбы напрасно и т. д., я не своей жизнью вечно живу, когда ты это поймёшь?

Максим: Вот это совпадение, и я не своей.

Алиса: Я не буду рожать тебе детей, чтоб потом быть как в тюрьме привязанной. Я так и не успела пожить нормально, ты меня просто в клетку загнал. Вся жизнь: работа-кухня-болтовня о старых-работа-работа-работа-работа-кухня-болтовня. Максим! мне не пятьдесят лет! А двадцать пять ты забыл? Мне скучно, я не вижу направления, ты меня никуда не ведёшь. Можешь сваливать всё на работу, которую ты сам мне подкинул, чтобы я не скучала и не сидела у тебя на шее, ты можешь свалить на что угодно, а я смотрю на молодых людей, свободных, не ограниченных всякой чушью, и мне завидно! Я сбегу, точно.

Максим: Если это правда, то, что ты говоришь, то жаль. А если тебе трудно, то нет никакой надобности в твоей работе. Я могу тебя обеспечить, ты это знаешь.

Алиса: Мне тоже жаль. Прикольно, что я тебе нужна для работы по дому. Можно на мои желания забить полностью. И быть с папой. Будь.

Ты даже не представляешь, как мне сейчас жаль! Я-то думала, что всё поменяется, особенно после свадьбы, но нет, старая песня продолжается. Уже два года мне лапшу на уши вешаешь, а я повелась, какой смысл было выходить замуж, чтобы потом дальше страдать. Просто чтобы понять всё и оценить, видимо.

Максим: Свадебное путешествие не проблема, ты сама знаешь, в чём проблема, я даже не хочу сейчас об этом говорить. Мне жаль, что я не знал раньше твоего отношения к моему отцу. Хотя раньше он тебе даже нравился. Что случилось?

Алиса: Я попала не в своё поколение. Да, ты сделал мне предложение, правда через несколько лет. Так что это было похоже на какое-то противостояние. Так предложения не делаются. Я живу в каком-то пробеле.

Максим: Я согласен, я затянул со свадьбой. Я сам от этого пострадал. После этих событий мне самому надо научиться себя контролировать, ты не понимаешь, что такое, когда невозможно отключить голову. Эти мрачные мысли, это убивающее давление мыслей.

Алиса: Может, без меня у тебя получится лучше. Вот здорово: у тебя мрачные мысли, а я должна из-за этого ненавидеть свою жизнь. Без меня ты прекрасно всё контролировал, и жил, как хотел. Что у меня, карма что-ли? Я-то при чём тут? Я тоже хочу жить, а ты мне не даёшь.

В театр ты купил билеты, в Испанию тоже и многое прочее, да? Если бы я тебя в кино не таскала, вообще бы никуда не выходил из своей трёхкомнатной конуры. Жизнь – тоска, я вижу, что тебе самому ничего этого не надо. Хоть что-нибудь бы придумал, чтоб медовый месяц скрасить, так нет: «Дай мне с папой побыть». Ты с ним всю жизнь и так будешь.

Максим: В Мариинский пойдём на следующей неделе, я уже присмотрел билеты.

Алиса: Мне можно несколько лет обещать. Идите вдвоём. Не, с тобой на концерт не сходить – ты не любишь, попутешествовать не съездить – ты не любишь, людные места ты не любишь. Разные интересы, я хочу, чтобы мои интересы поддерживали. Ты нет. Я уеду на следующей неделе.

Максим: Куда?

Алиса: Не знаю. Надеюсь, ты найдёшь, куда мне можно уехать.

Максим: Хорошо, найду.

Алиса: Как ты быстро всё решаешь. Не хочешь – уезжай. Всё вот так вот просто у тебя.

Максим: Не говори ерунду. Не просто. Не хочу, чтобы ты страдала. Как когда-то страдала Марина.

Алиса: О, давай, вспомним ещё твою бывшую жену. Может, ты к ней вернёшься? Идиллия. Я думаю, она с радостью примет.

Максим: Мне надоела эта чушь.

Алиса: Мне тоже. Страшная вещь – осознать всё это сейчас.

* * *

– Что там с погодой?

– Понедельник.

– Нет ничего лучше, чем иметь выходной в понедельник.

– Чем займемся сегодня?

– Не знаю. Холодильник проголодался, – толкнул я его холодную дверь его сейфа, не найдя ничего путного, кроме пары зелёных яблок.

– Значит, выходной обычной крепкой семьи: кино, супермаркет, мороженое – детям и пиво – взрослым.

– Ну, да, с той лишь разницей, что не все могут себе позволить выходной в понедельник.

Выпив чаю и причесав свои сонные лица, мы вышли из дома. Там торжество осенней мглы, дорожных пробок и спешащих к метро людей. Понедельник всегда был праздником для тех, кто любил работать или учиться, спасением, живительной влагой, адреналином для тех, кого засасывал быт. Для меня дни недели уже не играли такого значения. Я жил временами года и вполне мог бы обходиться часами с циферблатом, поделенным на четыре части по временам года. Сейчас стрелка показывала ровно – осень. Та ещё раз напомнила, что она существо женского рода, как и зима, и весна. Лишь лето, всё ещё сомневалось, не могло сориентироваться. Питерское лето всегда сомневалось, в нём никогда не хватало страсти. Ему трудно было определиться. С одной стороны давила молодая любовница – весна, с другой старая жена – осень.

Холодный ветер покусывал наши лица. Это было приятно, до поры до времени. Скоро мы перед нами уже разъехалось стекло торгового центра. На входе в торговый цент нас встречала девушка с шариками. Она протянула один Алисе, а другой мне, Алиса взяла оба и включив какую-то детскую скорость, прибавила ходу, я остался сзади, я не спешил, теперь я мог найти её в любой толпе по оранжевым шарам.

Мы покидали еды в корзинки, добавив туда ещё бутылку вина.

– Пока мы тут бродили, самой есть захотелось, – уткнулась мне в плечо Алиса, когда мы стояли на кассе.

– Люблю тебя кормить. Пойду помою руки. А ты закажи пиццу.

– И два пустых стакана?

– Смышлёная.

– Хорошо, – расстались мы ненадолго.

Скоро я нашёл её среди множества столов, по тем же оранжевым пятнам. Обе руки её, которыми она держала нож и вилку, были привязаны за шарики, она уже разделывала пиццу.

– Как еда? – достал я из рюкзака бутылку воды.

– Отлично. Одна с грибами, другая с томатами.

Я разлил из бутылки по стаканам.

– Здоровское изобретение, – сделала она глоток.

– Всё гениальное просто, – я тоже глотнул. – Ну, а как же быть людям, когда хочется праздника? Здесь даже пива, по-моему, не продают.

– Здесь слишком много детей.

– В детстве этому и учат.

– Может, тебе здесь провести мастер-класс. А теперь, дети, я научу вас пить в общественных местах. Берёте пустую пластиковую бутылку из-под воды, идёте в туалет и наливаете там в неё белое сухое вино. В бутылку из-под колы можно налить коньяк или виски.

– Это для старшеклассников. А вот фанатам футбольным придётся сложнее. Здесь вам пригодится резиновое изделие номер один, наливаете в него пол-литра алкоголя и подвязываете на шею. Обычно охранники на шее не щупают.

– Эволюция налицо.

– На шее.

– На шею лучше меня.

– А ты не эволюция?

– Я революция. Всё, я больше не хочу… пока, – простилась она с тарелкой и двинула её в мою пользу. За ней стакан. Я подлил ей и себе вина. Достал фисташки, которые мы купили только что в супермаркете.

– Как ты думаешь, они сами так растрескиваются, или им кто-то помогает?

– Да, сидит какой-нибудь туземец и растрескивает орешки своими белыми как жемчуг зубами.

– Фу, ты серьёзно?

– Нет, не белыми, конечно, я думаю, что зубы у него уже ни к чёрту.

– Я-то думаю, отчего они такие вкусные? Зло, а вкусное.

– В них много витаминов.

– Только давай без разговоров о здоровой пище. Мамы и бабушки хватает.

* * *

На сколько поставить будильник? – стоял я голый перед постелью, в которой уже лежала Алиса.

– Абеструс.

– Что?

– Ты любишь абеструсов?

– Это что ещё такое? Похоже на фамилию?

– Абеструс – это страус по-испански.

– Хорошо, сейчас надену.

– Не, сначала поставь будильник. Ой, как спать хочется. Знал бы ты как усталость навалилась на меня всем телом, будто хотела изнасиловать, но мне удалось уговорить её сначала отпустить меня в душ. После которого я обрела силы, чтобы скинуть её с плеч, с кожи. Не кожа, а кожзам, дай мне, пожалуйста, крем.

Я лёг на постель и любовался, как она разводила на ногах невидимую краску крема, своими длинными пальцами мягко-мягко. Она не стеснялась своей наготы, скорее даже гордилась. Закончив с ногами, Алиса посмотрела на меня. Я пародировал её киску, высовывая язык и жмурясь от удовольствия, как это делают дети, после того как насолят кому-то, находясь вне зоны досягаемости.

– Да хватит тебе уже, – пыталась она стереть с моего довольного лица тряпкой ладони копию её прелестей. – Лучше скажи мне, как из такой крошки, – в ответ на мою пародию скорчила она свою, изобразив сморщенный конец, кислым лицом и собранными в узелок губами, – как из такого сморчка вырастает такая громадина?

– При помощи секстанта.

– Это компас?

– Ну почти, прибор космической навигации. Чем ближе я к тебе, тем сильнее он реагирует.

– Эрогирует, – засмеялась Алиса. – Думаю, без сектантов здесь не обошлось.

– Ну, конечно, влюблённые – это и есть секта, только маленькая. А секстант только помогает найти своего человека.

– Ты уже искал своего человека, а он ещё даже не родился. Представляешь? – вдруг подумала Алиса, скольких уже нашёл до неё Максим, но тут же шмыгнула носом, чтобы не дать этой мысли паразитировать в мозгу. Где-то она читала, что таким образом можно было уйти от тяжёлых дум, так как между кислородом позитива и углеродом негатива, голова выбирает первое.

– Парадоксы.

– Парапланы.

– Парашюты.

– Паровозы.

– Параллелепипед.

– Мне кажется, я встретила своего человека, – посмотрела она нарочито внимательно на Макса. Тот давно уже наблюдал за ней, он вёл, касаясь только подушечками пальцев, по её коже свою игру.

– Да? Чем же я тебе угодил?

«Виниловые диски, – подумал он про отпечатки пальцев. – Десять дисков играют одновременно, на её коже. Он чувствовал, как затвердел. – Вот их уже целая футбольная команда».

– Ты неадекватный, – Алиса тоже это почувствовала. Игроки бегали по кожаному полю, по её бархатному покрытию. Не атаковали и не защищались, красивая игра в пас.

– Трудно быть адекватным в три часа ночи, потому что ты образуешь перпендикуляр с теми, кто уже в горизонтальном положении. Они не понимают, что ты, как всякий безобидный перпендикуляр, ищешь свой тёплый угол.

– Мой тёплый угол?

– Твой горячий угол.

– Скажи ещё красный уголок или Бермудский треугольник, – перевернулась она и легла на живот.

– Ты, как всегда, преувеличиваешь, – я продолжил второй тайм на её груди.

– Женщинам свойственно экзахерировать.

– Хватит выражаться. У нас же могут быть дети.

– Само собой. Это по-испански, преувеличивать.

– А теперь уже эротично. Чувствую себя на стадионе, – посмотрел я на настенные часы, где в потемках бродили стрелки.

– В смысле?

– По второму кругу возвращаемся к секстанту, – потянулся я телефону, который лежал на комоде. – Тебе на сколько поставить будильник?

– Поставь на завтра или нет, давай сразу на лето.

– Я тоже так думаю. Чего тянуть. Экзахерацию в жизнь.

* * *

Пластинка чесала виниловую спину, и та очень быстро достигла эрогенных зон, он был продолжительным проникноваенным, заразным, пела не кто-нибудь, а сама Элла Фицджеральд. Тут же на течь этого чудного тембра прилетел Армстронг. Их голоса разбрызгивались по комнате одной арией из оперы «Порги и Бесс».

Она сидела в кресле, подогнув под себя колени, как на жердочке, то и дело исполняя обороты вокруг своей оси, цепляясь после очередного витка за стол и погружаясь ненадолго в экран. Алиса выбирала фильм на ночь: – Кого ты хочешь посмотреть?

– А что там есть? – лежал я в кровати, наблюдая за её фуэте, вокруг своей оси. Я как художник рисовал Алису, очерчивая контуры её тела карандашом своего простого взгляда. В этих этюдах не хватало озвучки. Мне всё время хотелось добавить туда ещё её пылкие речи.

– «Любовники». «Пятьдесят восьмой год». Там много тел и костюмы от Коко Шанель.

– А помоложе ничего нет?

– Есть Годар. Ух ты, он снимает три фильма в год.

– Годар и его команда. У него есть фильм про Тимура?

Мой взгляд слёз с Алисы и стал расхаживать по комнате, где вещи побросали свои тени, готовясь ко сну. Типичная творческая обстановка: на батарее грелись носки, со стены хохотала разноцветными брызгами листьев осень, мне было видно, что висит она криво, либо её так скривило от ироничного смеха, скоро зима. Понятия не имею откуда взялась она, надо будет поменять на весну, что ли, книги стояли почётным караулом в своих полках нетронутыми, сколько же времени я не читал ничего классического, кактус на книжном шкафу вновь собирался зацвести, неугомонный, на пианино играло ноктюрн платье Алисы, давно она не бралась уже за клавиши, хотя умела это делать, внизу, на полу, творческое уже собралось в комок пыли, что даже я мог с высоты кровати рассмотреть его, интересно, когда его заметит Алиса эту материализованную тень вещей, скорее всего никогда, если я ей напомню об этом, она скажет, что это инсталляция беспорядка в отдельно взятой душе или ещё что-нибудь в этом роде, вещи зависели от хозяев, они служили, и, как всякие рабы, мечтали, что придёт их время, когда они смогут захватить власть и подчинить себе нас. В этот вечер всех их связывало одно, все они смотрели на Алису, которая наконец обнаружила то, что искала:

– Вот, тебе не понравится, но надо посмотреть.

– Я знаю, ты всегда подбираешь такие фильмы. Я как всегда буду смотреть на тебя.

Кино было только прелюдией. Мы оба знали, чем закончится кино, все фильмы заканчивались нашей любовью.

И тут же куколки её пальцев, что катались по коже, затрепетали бабочками внутри. Её объятия были похожи на ванну с ароматными травами.

– А что за шампунь?

– Дурак, это не шампунь, это я так пахну.

– Благоухаешь. Пойду искупнусь, – нырнул я в её тело, прижавшись ещё сильнее.

– Можешь поцеловать меня?

– Куда?

– Ты не сможешь.

– Я-то?

– Ты знаешь, что такое ла бока?

– Лабок женского рода?

– Ну почти. Это рот.

– А, я понял, к чему ты клонишь. Ноги Алисы, идите сюда, я буду вас целовать в то самое место, где вы срослись.

* * *

Потом она подолгу собирала изуродованное долгим плачем лицо у зеркала. То оставалось таким же измождённым для неё и ещё более милым для меня. Я не знал, почему они так реагируют на какие-то мелочи, что для меня не стоили ровным счётом ничего. Я не знал, почему женщины могут так страдать со мной. Иногда я даже начинал искать в себе того самого эгоиста, что испортил их жизнь, чьей единственной целью было размениваться ими и пользоваться. Размениваться до тех пор, пока когда мелочь эту можно будет отдать в добрые руки, кинуть какому-нибудь попрошайке в ладонь, пользоваться до тех пор, пока по они не дойдут до того самого состояния б/у, когда они попадут под программу утилизации. Чем больше они пытались мне это внушить, тем меньше я им верил, тем больше отстранялся, обрастал корочкой противоречий. Алиса собрав силы, снова пришла в гостиную, где я уткнувший в экран, пытался в очередной раз отстраниться.

– Да какой ты мужчина, трахал меня четыре года, чтобы потом вот так выкинуть на улицу.

– Алиса, никто тебя не выкидывает, ты сама всё время норовишь уйти, во-первых, во-вторых, если ты всё же соберёшься, я позабочусь о твоём благоустройстве, сниму тебе квартиру.

– Мне уже сейчас собирать чемоданы? – стояла она абсолютно голая передо мной, зажав кулачки у груди. – Сниму, какой рыцарь, какое благородство! Ты такой заботливый, первой жене ты оставил квартиру, а мне хочешь просто снять. Чем я не вышла? Уродина я, да? Конечно, сейчас я наверное страшнее её. Посмотри на меня, до чего ты меня довел. Может, ты ещё вычтешь с меня те расходы, что я тебе доставила? Давай, предъяви мне счёт, я тебе выплачу всё до копейки, – слёз у Алисы уже не было, сухие всхлипывания время от времени увлажняли этот спектакль.

– Алиса, хватит.

– Что хватит?

– Всхлипывать, а то захлебнёшься в жалости к себе. Хватит реветь, хватит ре-минора. – Её эмоции подсохли и драма уже приобрела оттенок мелодрамы. Когда главные герои могли прийти к компромиссу, будто после мощного ливня, где природа начинает стягивать с себя мокрую одежду, стряхивая с себя дождь.

– Бесчувственная пьяная обезьяна, – снова полезла она в бутылку.

– Уродина, как ты меня уже достала! – сорвался я. – Вали отсюда, вали, если хочешь. Мне надоело тебя успокаивать, каждый божий вечер, одно и то же. Я не виноват, что отец мой заболел и я вынужден за ним ухаживать. Да, дело даже не в этом. Я его люблю, – нырнул я за ней.

– Я заметила, что его ты любишь больше меня. Если бы ты знал, как я устала приходить сюда, вроде как домой, как я боюсь просыпаться ночью, утром, встречая всё ту же обстановку, ту же больную атмосферу. Разве для этого я родилась, в моё время, в мои годы люди живут как-то по-другому, по-другому проводят время: они ходят на концерты, путешествуют, а не торчат дома. Как ты не понимаешь, я чувствую себя здесь старше лет на двадцать, словно вышла из машины времени не на той остановке. Я же не виновата, что моложе тебя, – рылась она в шкафу, пытаясь собрать какие-то вещи.

– Тем более, значит у тебя всё впереди. Ты будешь счастлива. – В это утро я уже не мог послушать свои любимые песни в исполнении любимой певицы, радио сломалось, оно не хотело говорить, сколько бы я ни пытался его починить… Сколько бы я ни гладил её ручку, ни целовал её шею, ни утешал буквами. С любимыми всегда так – одна идиотская выходка, и остаёшься без музыки чёрт знает на сколько.

– Буду, конечно, буду. Только не с тобой. С тобой надо встречаться, как с любовником, но не жить. Жить вместе у нас не получается. Разные мы, – бросала она свои одёжки из шкафа на кровать.

– Разве это причина? – застыл я напротив неё.

– Да, именно это. Женщина никогда не уйдёт от любимого человека без причины.

– Да, она даже причину забирает с собой. Что-нибудь кроме секса со мной тебе приносит ещё удовольствие?

– Не волнуйся, больше никто ничего мне не приносит. А ты урод, – бросила Алиса свои вещи и села спиной к батарее, закрывая руками воспалённые глазницы.

– Я знаю. Я знаю. Не смотри на меня, а-то…

– А-то?

– А-то простудишься. У меня взгляд холодный.

– А у меня? – оторвала она руки от глаз.

– У тебя на лице мегера.

– Что?

– Да, вы заплакали мой бар и плачем своим разогнали всех посетителей. Можно один безличный вопрос? Что вы делаете одна вечером в баре? – подошёл я к ней, чувствуя, что пар мой выходит.

– Вам честно сказать? – улыбнулась сквозь слёзы Алиса.

– Лучше соврите, вдруг у нас что-то получится.

– Врать я не умею, но когда-то получалось.

В этот момент, я понимал, что гроза прошла и можно было строить новый шалаш любви, который может послужить пару-тройку дней, не больше. В душе каждый из нас знал, что это конец, конец тех отношений, что вынашивали нас, как долгожданных детей, но так и не вынесли. Выкидыш, он ещё не знал, как ему дальше быть и где, он ещё не был готов к самостоятельной жизни, он ещё цеплялся за старое и рассерженно топал ножкой.

Впервые за много лет, после того как оба в очередной раз были ошпарены кипятком взаимных проклятий, ей не хотелось бежать в ванную плакать и жаловаться раковине. «Разлюбила», – осенило её.

– Не надо на меня так смотреть, сегодня я лучше уже не стану, – убрала Алиса его руку и пошла в спальню.

Развелись легко, в один день, так могло показаться, если бы мы не пользовались ещё какое-то время: я – ею, она – мною, допивая друг друга кровь.

* * *

Я преданно посмотрел в окно. Город в зимнее утро похож на мишку, которого разбудили и заставили идти на работу, собирать мед. Мишка встал, потёр свой бок, пососал лапу и пошёл, не отдавая себе отчёта в том, что зимой не бывает цветов, не бывает меда. Только белые пчёлы покусывали его щёки.

Добрался только часа через два. Снег остановил движение. Рождённые ездить машины ползли. Белые зубы зимы перекусывали меня пополам. С некоторых пор я разлюбил эту женщину, я не любил зиму, я не любил снег, не любил, когда холодно. Поморозив свой взгляд немного на улице, я вошёл в офис, в своё книжное логово, в рабочее кресло.

Через несколько минут, раскачиваясь в раздумьях в нём, я вдруг ярко осознал, как уходят великие цивилизации: отец умер, жена ушла к другу. Они исчезают, затянутые песком времени в какую-то чёрную дыру, грациозно, от них остаются только руины или даже скорее овраги. Чувство руинного не покидало меня всё время, пока по телевизору продолжался документальный фильм о раскопках какого-то древнего города. Где люди не спеша сдували слой за слоем с артефактов тот самый песок времени, пытаясь восстановить некогда процветавшую систему. Они сдували ту самую пыль истории или скорее историй, которой цивилизация успела обрасти.

Потом я увидел картину, на которой всё ещё ворковали голубки, собираясь куда-то улететь, так и не решив, сделать это вместе или вместе, но с другими. Взял со стола дротик и кинул в холст. Дротик попал в небо. «Промахнулся», – усмехнулся я про себя. Кинул второй, тот воткнулся в крыло голубки. «Вот, так им и подрезают крылья, всякие», – пожалел я её и метнул третий, который угодил голубю в голову. «Да, засядет такая дротиком в голове, и всё, вытаскивай её потом или ходи так, с новым мозжечком, чтобы чувствовать мир её кожей», – вспомнил я Алису. Небо над голубками было истыкано чёрными точками, будто те общались в клубах мошкары. Стрелы кончились, рука потянулась, чтобы вызвать секретаршу и попросить собрать, но остановилась. «Хватит уже заниматься самоубийством», – посмотрел я на голубя с дротиком в голове.

Взгляд мой снова перехватил экран. В следующем сюжете он сверкал танцами африканских племён реки Ом. Тела их пели под ритм барабанов. Лица были счастливы. Глядя на это полуобнажённое счастье, я тоже хотел получит его глоток, чтобы стать ненадолго счастливым. Иногда это срабатывало. Я смотрел и ждал, пока сработает. «Видимо, не сегодня», – будто заметил я в этой цветной массе Томаса и Алису. Я мог бы им тоже пожелать счастья, но не хотел. Выключил телевизор и набрал по селектору секретаршу:

– Таня, сделайте кофе, как обычно.

– Может быть два?

– Вы тоже хотите?

– Нет, ваша жена звонила, сказала, что будет через пять минут.

– Спасибо, Таня, я и забыл, – вспомнил, что Катя действительно собиралась заехать.

– Так одну чашку или две?

– Одну пока.

– Хорошо.

«Любовь – что чашка кофе, которую можно выпить, можно оставить, можно добавить сливок для вкуса или сахара, а можно даже не заваривать и растворить по-быстрому. А две чашки кофе – это уже не любовь, это привычка», – получил я через минуту сообщение по мейлу от секретарши. Улыбнулся самодовольно и безответно растворился в кресле.

* * *

Возьмём отдельно живущую женщину, отдельно стоящую, отдельную от других. Есть у вас на примете такая? Наверняка есть, просто вы её избегали, вы не знали не то что имени её, вы не знали, как подойти к ней, что ей сказать, чтобы из отдельностоящей она сразу же стала стоящей рядом или даже дышащей вами. Вы не знаете просто, что ей очень нужно, и это, несомненно, пугает. Но женщины все в желаниях бескорыстно похожи, если не испорчены чьим-то вниманием, если не были замаринованы в банке удручающего равнодушия. А нужно, чтобы любили, и это должно занимать всё пространство в роскошном доме её любви к вам и чайную ложку скандалов для сброса эмоций. Возьмите отдельно стоящую женщину. Возьмите, пока кто-то не взял её, накрыв своим телом.

– Что значит свой человек? – спросил я сам себя.

– Когда можно и без прелюдий, – тут же нашёлся у меня ответ. Я посмотрел в небо, там висела задумчивая голова: не то Билли Холидей, не то Эллы Фицджеральд. Женщины, как облака: есть кучевые, склонные к общественному кучкованию, волнистые всё время в смятении, слоистые могут расслоиться в самый неподходящий момент. Мне больше всего по душе перистые, те никогда не бывают грозовыми, мало того, что они легки и высоки, они никогда не сядут на твой горизонт. Хотя они могут в процессе движения влюбляться и мутировать, прикидываться теми или иными, подстраиваясь под ту или иную розу ветров. Именно ветер расставляет всех на свои места, что бы ни надуло, важно было запомнить одно: никогда не сравнивай своих женщин, не любишь – просто оставь, оставь их несравненными.

– А почему кофе один? – спросила Катя, как только вошла в знакомый до боли кабинет.

– Это тебе.

Конец

Content

Ринат Валиуллин
Соло на одной клавише

Часть 1

Часть 2