Софи Макинтош

Исцеление водой

Sophie Mackintosh

Water Cure

© Sophie Mackintosh, 2018

© Флейшман Н., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Часть первая. Отец

Грейс, Лайя, Скай

Был у нас отец – и больше нет его. Даже не успеваем заметить, как его не стало.

Хотя неверно было бы сказать, что мы его как-то не замечаем. Просто в тот день, когда он навсегда уходит, мы чересчур поглощены собой. Жара нынче стоит не по сезону. И мы, как всегда, между собой по мелочи грыземся. Наконец мама выходит на террасу и, резко взмахнув ладонью на фоне неба, кладет конец нашим пререканиям. Еще какое-то время мы просто лежим, прикрыв лица серыми полотенцами и стараясь не закричать, а потому ни одна из нас, женщин, не может ни запечатлеть воочию его смерть, ни сопроводить его.

Возможно, мы сами же и вынудили его уйти: кажется, будто наша общая энергия не налипла на ткань, как он планировал, а обратилась в смог, окутавший и гостиную, и кухню, и пляж. Именно там, на пляже, мы последний раз и видели его. Он положил на песок полотенце и растянулся на нем вдоль воды. Так и лежал там неподвижно, даже не смахивая капли пота, что выступили у него над верхней губой и на непокрытой голове.

Поиски начинаются уже вечером, когда он так и не появился к ужину. Нервничая, мама неловким движением смахивает со стола тарелки и еду, и мы, все бросив, отправляемся обследовать дом с его бесконечным множеством комнат. Отца нет ни в кухне, где он мог бы замачивать рыбу в бочке с рассолом, ни рядом с домом, где он мог бы извлекать на свет сморщенные картофельные клубни, рассматривая ссохшуюся почву. Его нет ни на террасе наверху дома, откуда бы он с высоты третьего этажа вглядывался в неподвижную гладь бассейна, и, разумеется, нет и в самом бассейне, поскольку он всегда издает там такие бурные всплески воды. Нет его ни в комнате отдыха, ни в танцевальном зале – пианино стоит явно нетронутым, а бархатные шторы на окнах тяжело свисают из-за пыли.

Мы еще раз поднимаемся по лестнице, что, словно спинной хребет, проходит по самой середине здания, и проверяем каждая свою спальню, включая и ванную, хотя прекрасно знаем, что его там нет. Затем, после разрозненных поисков, мы собираемся все вместе и идем обшаривать сад, даже прощупываем длинными ветками зеленую муть тамошнего пруда. В конце концов мы оказываемся на пляже – и уже тут внезапно замечаем, что пропал не только сам отец, но и одна из наших лодок. В том месте, где ее спускали на воду, по песку тянется длинная борозда.

На мгновение мы успокаиваем себя мыслью, что отец просто отправился за продуктами, однако тут же вспоминаем, что на нем не было белого защитного костюма и не устраивалось никаких, обычных по такому случаю, проводов. В недоумении мы вглядываемся в далекое округлое зарево над самым горизонтом, где воздух от ядовитости своей светится оттенком спелого персика. И мама в отчаянии бухается на колени.

У нашего отца было массивное и неуклюжее тело. Когда он садился, то его купальные шорты всякий раз съезжали кверху, обнажая яркую белизну обычно скрытых от глаз бедер. Если бы его кто-то убил, его тело тащили бы как мешок с мясом. Для этого явно потребовался кто-то куда более сильный, нежели мы.

Образ отца, оставшийся у нас в памяти, быстро превращается в отверстую пустоту, в которую теперь мы можем складывать всю печаль и скорбь, и в некотором смысле для нас это какой-никакой шаг вперед.

Грейс

Спрашиваю у матери, не замечала ли она у тебя какого-либо недомогания. Какого-то намека на то, что твое тело уже готово сдаться.

– Нет, твой отец был в наилучшей форме. – Мрачно. – Сама о том прекрасно знаешь.

И все же твое тело было не совсем в полном порядке. И естественно, я улавливала это там, где не могла видеть она. За день до того, как тебя не стало, я заметила за тобой небольшой кашель и сделала отвар с медом: заварила для тебя крапивы, разросшейся в дальнем конце сада, куда мы сбрасывали всякий мусор, оставляя его там гнить. После того как на самом солнцепеке я частично повырывала ее из земли, руки у меня сплошь покрылись волдырями. Отвар ты выпил прямо из кастрюльки. Видно было, как под металлической емкостью ходит туда-сюда кадык.

Мы с тобой сидели в кухне, сдвинув рядом два стула. В глазах у тебя стояли слезы. Ко мне ты тогда даже не прикоснулся. На разделочном столе я увидела три сардины со вспоротым брюхом.

– Ты умираешь? – спросила я у тебя.

– Нет, – ответил ты, – во многих отношениях мне никогда еще не было так хорошо.

Лайя

Подтверждение своим подозрениям мы получаем в виде выброшенного водой отцовского ботинка с пятном крови. Находит его мама, однако мы его не засыпаем солью и не сжигаем, как поступили бы с любым другим, принесенным волнами, опасным мусором.

– Как ты можешь! Это ж твой отец! – кричит мать, стоит мне высказать такое предложение.

Так что вместо этого мы надеваем резиновые перчатки и, почтительно коснувшись кровавого пятна на его обуви, погребаем ботинок в лесу. Напоследок в полученную могильную ямку кидаем защитные перчатки, и мать небольшой лопаткой все это засыпает. Я вовсю плачу на плече у Грейс, пока сквозь промокшую ткань платья не становится видна ее кожа, однако сестра лишь глядит сухими глазами на полог листвы у нас над головой.

– Можешь ты хоть раз-то что-нибудь почувствовать? – шепчу я ей уже потом, ночью, забравшись к ней в постель без разрешения.

– Надеюсь, ночью ты сдохнешь, – шипит она в ответ.

Грейс частенько мной пренебрегает. Я же не имею такой привилегии брезговать сестрой, даже при том, что изо рта у нее плохо пахнет, а на лодыжках вечно налипает какая-то грязь. Я счастлива любому общению, которого мне только удается от нее снискать. Порой, когда мне делается совсем невмоготу, я даже прибираю волосы с ее расчески и прячу потом у себя под подушкой.

Сестре не на шутку полюбилась пара черных лакированных сандалий, которые еще несколько лет назад оставила после себя одна из женщин. Время от времени Грейс застегивает сандалии и носит, несмотря на то что они ей сильно велики и шлепают при каждом шаге, а кожа на них растрескалась и облезает.

Как-то утром, надев их в очередной раз, Грейс бухается посреди сада ничком прямо в густую росу. Когда мы со Скай ее находим и вдвоем переворачиваем лицом вверх, Грейс где-то с полминуты, а то и больше лежит неподвижно, уставясь в одну точку. Потом, едва придя в себя, она начинает дергать на себе волосы, и мы сразу принимаем это за какую-то игру, уже готовые включиться. Но тут же делается ясно, что это какой-то сигнал, от которого я даже не знаю, чего ждать. В итоге мы просто усаживаемся втроем на лужайке с порядком переросшей травой и ждем, когда же нас найдет мать.

Поскольку скорбь для нас нечто совсем новое, то маму охватывает тревога. Для этого неизвестного доселе потрясения у нее нет уже готовых лечебных методик. Впрочем, наша мать изобретательная женщина, которая всю свою жизнь занималась тем, что усердно чинила чьи-то поломанные души. Более того, она всегда была человеком из отцовского лагеря – тем, кто увлеченно подхватывал его теории, оттачивая их на практике до совершенства.

Наконец ее бледные руки опускаются нам на макушки. Очень скоро мать находит решение проблемы.

Целую неделю мы со Скай спим в одной постели с Грейс. Целую неделю мать три-четыре раза в день кладет нам каждой на язык по маленькой голубой таблеточке снотворного. Время от времени шлепками и встряхиванием она ненадолго вырывает нас из сна, и мы, как в тумане, пьем воду из стаканов, выставленных на прикроватной тумбочке, едим крекеры, которые мама намазывает нам арахисовым маслом, и в буквальном смысле ползем в ванную, поскольку уже к третьему дню ноги нас совсем не держат. Тяжелые плотные шторы на окнах все время задернуты, чтобы внутрь не попадал солнечный свет и в комнате не повышалась температура.

– Ну, что вы чувствуете? – справляется у нас мать в те редкие промежутки, когда мы всплываем из бессознательного состояния. – Хорошо вам? Плохо? О да, представляю! Мне бы так все это переспать! Повезло вам, девочки.

Она постоянно следит за нашим дыханием, прощупывает у каждой пульс. Когда у Скай случается однажды рвота, мама уже тут как тут, бережно вытирает большим и указательным пальцами ей губы. Потом относит Скай в ванную, чтобы помыть, и льющийся там душ смутно напоминает нам с Грейс отдаленный шторм.

На протяжении всей этой долгой дремы мои сны – точно коробочки, наполненные более мелкими коробочками с маленькими потайными люками. Вот мне кажется, будто я вовсю бодрствую – и вдруг руки у меня отваливаются, или небо над головой пульсирует ярко-зеленым, или я на берегу погружаю пальцы в песок, а море встает вертикально, разваливаясь передо мной огромными пластами.

Телу требуется еще несколько дней, чтобы наконец я могла почувствовать себя нормально. Разве что когда стою, колени все так же подгибаются. А еще я во сне искусала себе язык, так что теперь он распух и с трудом шевелится во рту, точно гусеница по пересохшей земле.

Грейс, Лайя, Скай

Очухавшись после недели полузабытья, мы обнаруживаем вокруг себя исписанные матерью листочки бумаги, похожие на «напоминалки». Они пришпилены к стенам спальни, рассованы по ящикам, вложены нам в одежду. На бумажках написано: «Никакой больше любви!» Ее боль придает этим словам суровость предсказания. В нас же эти записки вселяют изрядную тревогу. Мы спрашиваем о них у матери – и она выдает нам несколько иной вариант:

– Любите лишь своих сестер!

Ну ладно, решаем мы. Для нас это вообще проще простого!

– А также свою мать, – добавляет она. – Вы и меня тоже должны любить. На это я имею право.

Да пожалуйста, соглашаемся мы. Уж это точно не проблема!

Грейс

Иногда мы молимся в танцевальном зале, иногда – в спальне у матери. Зависит от того, нужна ли напыщенность. В зале мать поднимается на сцену, воздевая руки к потолку, и звуки ее голоса эхом отражаются от гладкого паркета. В спальне все намного проще, тише и печальнее. Там мы сидим очень тесно друг к другу, держась за руки, а потому весьма размыто ощущаем, где заканчивается свое я и уже начинается сестра.

– Помолимся за женщин нашей крови, – в один голос произносим мы.

Это так замечательно, когда желаешь своим сестрам только лучшего. Я даже чувствую, как сами они сосредотачиваются на мысли о нашей взаимной любви как на некой важной части информации, что необходимо глубоко запомнить.

– Иной раз, – говорит нам порой мать, когда пытается быть любящей и доброй, – мне вас, девчонки, бывает и не различить.

Иногда нам это даже нравится, а иногда – нисколько.

Когда мы первый раз после твоей смерти собираемся в спальне у мамы помолиться, я высказываю мысль снова снять со стены оковы. Когда я об этом заикаюсь, никто со мной не соглашается, никто даже и не кивнет. Но у всех глаза сами собою поднимаются к тому месту, где они подвешены на стене. Пять крюков, пять железных цепей с оковами. Пять имен над крюками, хотя на самих оковах – только четыре имени.

– Раз в год, Грейс, – напоминает мать. – Хотя бы потому, что результат тебе явно не понравится.

Лайя искоса взглядывает на меня. Именно ей в последний раз достались оковы без имени – это означало, что в этом году особой любви никто к ней не питал. «Не повезло», – сказали мы ей тогда. Держалась она стоически. Мы все дружно обняли ее, говоря, что на самом деле мы, конечно же, все равно ее любим и, естественно, будем любить и дальше, – однако мы знали, что ничего подобного не будет, что ей придется хорошенько покрутиться ради нашего расположения, что так просто это не придет. И что мы уже не сможем так вот вольно и невзначай к ней прикоснуться. Ты, как обычно, выбрал меня – еще на один год «приковав» меня к себе. Ты сделал это нарочно. Все было сплошное надувательство.

– Во мне сейчас все умерло, – говорю я.

– Скорбь – это тоже любовь, – отвечает мать.

Я жду, что она рассердится, однако вместо этого в ней появляется какая-то тревога. Можно сказать, в чистейшем ее виде.

Вот тебе и любовь к одним лишь сестрам.

Внезапно мне приходит в голову, что я, пожалуй, хотела бы, чтобы ты вернулся к жизни, тогда я могла бы сама тебя убить.

– Кого-то из людей мы всегда любим больше, чем других, – объясняла нам мать, когда мы первый раз пользовались железными оковами. – Таким образом, все будет вполне справедливо. Каждый в свою очередь это получит.

В тот раз, когда мы впервые держали в руках оковы с выведенными свежей краской именами, все это казалось проще некуда. Лайя тогда выбрала меня.

Мы по-прежнему все любим друг друга, но ритуал этот означает вот что: случись вдруг страшный пожар, и две твоих сестры застрянут в адском пламени, выкрикивая твое имя, единственно правильным решением будет схватить ту, чье имя самой тобою выведено на оковах. Поскольку здесь самое главное – проигнорировать любой обратный инстинкт твоего предательского сердца. И к такому выбору мы уже полностью привыкли.

Лайя

Уже месяц, как мы потеряли своего отца, Кинга. Я стою на краю бассейна в легком сиреневатом отсвете, источник которого там, где наша водная граница упирается в небосклон. Наш бассейн – это кусочек моря, сделанный совершенно безопасным, где соленая вода фильтруется сквозь множество невидимых глазу трубок и затворов. Вокруг него вымощена бело-голубая плитка и даже имеется мраморная столешница, служившая когда-то для подачи напитков. Еще на плитках вдоль самой воды выложены массивные головки соли, дабы защищать ее от приносимых ветрами токсинов. Помнится, когда Кинг раскладывал эти соляные надолбы у бассейна, споро и деловито орудуя своими сильно загорелыми, иссушенными солнцем руками, он объяснял нам, что соль вбирает в себя, точно влагу, все плохое и вредоносное.

На мне белое хлопковое платье, куда по подолу, в рукава и в горловину вшиты рыболовные грузила, и я ключицами ощущаю их холодящую тяжесть. С тех пор, как умер Кинг, я еще ни разу его не надевала. На пастельно-полосатом шезлонге позади меня остались мои вещи: полотенце, бутылочка с водой, солнечные очки и эмалированная чашка с остывшим кофе. Сделав глубокий вдох, я с легкостью бросаюсь в воду.

Только мы вдвоем с Грейс играем в игру с «утоплением». Скай уже тоже достаточно взрослая для подобного действа, однако стоило Кингу предложить и ей – нашей малышке, всеобщей любимице – начать в этом участвовать, как мать устроила целую сцену. Ну а сама мама всегда имела привилегию остаться в стороне. Дескать, она и так уже достаточно в своей жизни настрадалась. К тому же (как смягчающее обстоятельство) сами мы вряд ли сумеем, если что, спасти ее из воды.

Когда мы с Грейс были совсем еще юными, мать считала своей обязанностью наблюдать за нами с одного из шезлонгов, держа в руке высокий стакан с водой и поддернув до середины бедер свое любимое голубое полотняное платье.

На первых порах мы с Грейс еще могли погружаться в бассейн одновременно – Кинг без труда удерживал нас обеих под водой. Уже потом, когда мы выросли побольше и ему стало труднее управляться с нашими конечностями, он изобрел эти платья с грузилами. Моя сестра всегда была миниатюрна для своего возраста, и когда мне исполнилось двенадцать, а ей четырнадцать, я ее догнала ростом, так что мы целый год были примерно одних размеров, после чего я переросла Грейс. Я хорошо помню тот золотой год – тот год, когда мы с ней были как двойняшки. Мы носили одинаковые купальники, которые мама сшила нам вручную, – красные, с бантиком на левом плече. Легкие у нас уже стали такими же емкими, как у взрослых женщин, а потому мы могли задерживать дыхание на очень долгое время. И в спасательный свисток мы умели дуть, казалось, не одну минуту.

Все чувства у меня сейчас – словно убогие, хромающие, подбитые твари. Под водой, уткнувшись в пятнистые плитки дна бассейна, я принимаюсь кричать как можно громче. Вода гасит звуки. Потом, открывая глаза, переворачиваюсь на спину и гляжу на солнце сквозь толщу воды – на этот дрожащий, светящийся шар. В подобные моменты я представляю, как буду держаться до тех пор, пока вода не заполнит легкие – причем я четко сознаю, что мне это совсем не трудно. Главная загвоздка на самом деле в том, как и почему мы вообще до сих пор живы.

В груди начинает болеть, но я все равно остаюсь под водой, пока перед глазами не начинают бегать искры, и лишь тогда резко прорываюсь к поверхности. Выхожу из воды, бессильно бухаюсь на шезлонг и жду, когда во мне осядут всколыхнувшиеся чувства. И мою душу затопляет чувством великой благодарности.

Отчасти потому наш прежний мир представляется столь ужасным, столь склонным к саморазрушению, что люди подчас совершенно не готовы к проявлениям энергии личности, часто именуемым чувствами. Мать рассказывала нам об этих видах внутренней энергии. Особенно опасных для женщин, поскольку наши тела изначально куда более уязвимы, нежели у мужчин. Казалось просто чудом, что где-то еще остались такие безопасные места – вроде нашего островка, – где женщины могут оставаться здоровыми и невредимыми.

– Наша взяла! – радостно восклицал Кинг в первые дни, когда у нас только появилась эта игра в «утопление».

Изобретение новых лечебных методик всегда приводило его в состояние этакой дикой, экспансивной радости. Он задорно кружил по комнате маму, прижав ее к себе лопатками, так что ноги у нее отрывались от пола.

Помнится, счастливый день был тогда! Отмечая успех, мы съели целую пачку шоколадных вафель, совсем лишь чуточку перележалых, макая их в козье молоко.

Даже сама атмосфера как будто стала тогда легче. К дому, помню, прилетели небольшие морские птицы – они кружили над садом, над бассейном, громко щебеча и перекрикиваясь друг с другом.

И все же далеко за лесом, за горизонтом по-прежнему существовал исполненный губительными ядами мир. Он просто дожидался своего часа.

Грейс, Лайя, Скай

В эти незаметно пролетающие, словно в дурмане, дни без отца мы поистине отдыхаем всем телом. Нам не надо больше дышать в специальные склянки, обхватив губами стеклянные трубочки, чтобы Кинг мог измерить уровень накопленных нами токсинов. Мама вместо этого полагается на разные косвенные свидетельства: на температуру, пульс, на бледноватую, скользкую и бугорчатую внутреннюю поверхность щек. То она выдает нам двойные порции консервов и проваренной в кастрюле морской капусты. То зажаривает на сковороде тушенку, чтобы нас провести – чтобы мы думали, будто она без нашего согласия забила Лотту, огрев ее ломом по черепу где-нибудь подальше на пляже.

– Бессердечная ты! – пронзительно вопим мы, как только выясняем, что коза на самом деле жива и невредима.

Мать частенько говорит нам, что однажды мы, вполне возможно, убьем ее во сне – если не вызовем ее смерть каким-то обходным путем, через сердечный приступ, – потому что дочери якобы от природы запрограммированы на предательство. К этому ее утверждению мы относимся по-разному.

– Ты насколько сегодня любишь маму? – спрашиваем мы поочередно одна другую, лежа на жухлой траве в саду или закапывая на пляже друг другу ноги в песок.

Ответы обычно выдаются без малейших раздумий:

– На два процента.

Или:

– На сорок процентов.

– На сто двенадцать процентов.

Грейс

Учуяв в нас состояние раздрая, мать решает восстановить в доме прежний железный порядок. В кухне, на большой грифельной доске, приставленной к пожелтелым плиткам стены позади кухонной тумбы, она расписывает нам домашние дела. По мере выполнения заданий – делая это совсем не торопясь – мы прямо ладонями стираем слова с доски.

Нам велено: заправлять по-больничному постели – ровненько и без морщинки. В безветренные дни открывать окна и двери, впуская в дом свежий воздух. Мыть все поверхности в кухне водой, разбавленной хлоркой и уксусом, а также таскать ведра с этим раствором наверх, обрабатывая по очереди каждую ванную. Укреплять на кромке берега и вокруг бассейна солевые защитные барьеры. Кормить и доить Лотту. Вытирать с окон усеивающие их брызги соленой воды.

Это бесконечное повторение одного и того же убивает меня. Всякий раз, умывая пропахшие уксусом руки, я спрашиваю себя: ну, теперь-то хоть всё? Дайте мне просто поваляться в высокой траве в конце сада! Дайте спокойно проспать всю оставшуюся жизнь!

Перед работой по дому мы проделываем обязательную утреннюю гимнастику. Встаем рядком на влажной от росы лужайке возле дома, спиной к тяжелым стеклянным дверям в танцевальный зал. Если погода к этому делу не располагает, мы возвращаемся в сам зал, и звуки от нашей зарядки эхом отражаются от гладкого паркета. Мне уже больше не позволено выполнять отдельные рискованные упражнения.

Вместо этого я наблюдаю, как Лайя и Скай заваливаются назад и обрушиваются в траву. Они прекрасно знают, что их ждет, однако всякий раз, касаясь земли, пронзительно орут. Мать, дабы заглушить их вопли, запихивает им в рот по лоскуту кисеи. Главное здесь то, что они все же падают. И в руках-ногах у них не видно ни малейших колебаний. По замыслу игры предполагается, что падают они, конечно, не всегда: чаще их все ж таки ловят. Мать крепко обхватывает их сзади руками и медленно пятится.

Было время, когда нас с Лайей принимали за двойняшек, но теперь, глядя на своих младших сестер со стороны, я отмечаю, какие у них все же одинаковые глаза – с редкими, торчащими торчком ресницами вокруг бледно-голубых радужек.

– Тебе бы надо расслабиться, – сказал ты, когда я плакала перед тобою, как оказалось потом, в последнюю нашу совместную зарядку.

Я не могла тогда расслабиться – как не могу этого сделать и сейчас, когда у меня перед глазами сестры безвольным кулем валятся назад. Ведь все, что ты делал в последние свои дни – так это открывал мне неизвестное обо мне самой. Кому нужны были все эти откровения.

Следующее наше упражнение: мать запускает в нас по земле тяжелые, блестящие лаком шары – красные и синие, – и мы должны либо от них уворачиваться, либо ловить их руками. Причем целится она прямо нам в лодыжки, и чтобы избежать попаданий, сопровождаемых резкими сполохами боли, приходится все время оставаться начеку. Меня это, впрочем, уже тоже больше не касается. Я присоединяюсь лишь к упражнениям на растяжку, и даже от этого у меня ноет спина. Медленно поднимаюсь, скрючившись и держась за поясницу, и мама это сразу замечает.

– Тебе надо отдохнуть? – спрашивает она, не прерывая наклонов своего хрупкого, исхудалого тела. – Тебе не следует перенапрягаться.

– Мне хорошо, – отзываюсь я, однако к растяжке уже не возвращаюсь.

Мать, больше не говоря ни слова, лишь вскидывает руки, и мне видна каждая выпирающая вена. Кажется, будто мама сейчас бравирует передо мной. Показывает, что даже ее уже немолодое тело не ощущает боли, а значит, порядком превосходит мое.

Когда гимнастика заканчивается, я обеими руками обхватываю мать, будто пытаясь загладить вину от своих раздумий. К объятиям тут же присоединяется и Скай, щекой прижавшись к моему плечу. Лайя остается на месте и продолжает заниматься растяжкой, сцепляя ладони и толкая ими воздух перед собой. Меня удручает, что она не смеет влиться в наш кружок. Мать быстро взглядывает туда, где упражняется Лайя, и, думаю, она тоже из-за этого переживает. Но тут уж я ничего не могу поделать.

Обычно моя кровать располагалась у стены, а у Лайи в ее комнате – словно зеркально отражала мою, приставленная к тому же месту. Однако, став постарше, я начала чувствовать себя очень некомфортно, оказавшись точно поджатой со всех сторон, и теперь мое ложе стоит в самом центре комнаты. Лайя, повторяя все за мной, свою кровать тоже передвинула. Иной раз я прижимаюсь ухом к стене, чтобы послушать, как она дышит, хотя никогда и никому бы в этом не призналась.

Сегодня мне слышно, как она плачет. Причем так, как обычно плачет рядом с нами, сестрами, когда мы остаемся где-то втроем, – и меня это немало удивляет. Это явно не напоказ. Сдавленные звуки, что я слышу, вырываются из самой глубины ее горла. Впрочем, у меня глаза все равно остаются сухими, и я не собираюсь идти ее утешать, хотя, конечно, и могла бы.

Лайя

Сильные чувства всегда ослабляют, вскрывая твою плоть, точно рана. И чтобы держать их в узде, приходится быть все время бдительным и не забывать о регулярных лечебных процедурах. За долгие годы мы хорошо узнали, как эти чувства ослаблять, как пользоваться ими и их высвобождать в условиях повышенного контроля, как овладевать собственной болью. Я умею выкашлять ее в кисейный платок, загнать в пузырьки, выпускаемые из-под воды, выпустить наружу со своей же кровью.

Некоторые более ранние методики лечения со временем впали в немилость, и одним из них был «обморочный мешок». Кинг относился к этому с презрением, считая метод сильно устаревшим. К тому же мы уже много лет назад наглухо закрыли сауну, экономя электричество, а без нее этот прием не работал. Для меня это было в некоторых отношениях очень и очень досадно. Мне доставляло удовольствие испытываемое при этом головокружение и разливающаяся по неподатливому телу дурнота, быстро превращающая его в ничто.

Из-за постоянных отключений света мы в то время очень бережно расходовали электричество. Случались эти отключения чаще всего в самый разгар лета. После захода солнца комнаты становились похожими на загадочные пещеры, там и сям подсвеченные огоньками свечей. Я думала, это как-то связано с тем, что происходит за пределами нашего тесного мира, но мама однажды призналась, что они с Кингом сами все организовали, что это была просто очередная часть их замысла, как уберечь нас от опасности.

Шиты были наши «обморочные мешки» из какой-то материи грубого плетения – явно не из кисеи, хотя и не из мешковины. В этих мешках когда-то держали муку или рис. Мама сперва их распорола, потом сшила заново, уже придав нужную форму, и на каждом спереди аккуратно написала наши имена. В дни лечения она выводила нас гуськом через заднюю дверь из кухни к старой бане-сауне на краю леса, торчащей там своими растрескавшимися досками посреди пышно цветущих сорняков. В одном исподнем мы вытягивали над собой руки и так стояли неподвижно, пока мама продевала их через отверстия в грубой ткани. Затем она быстро зашивала нас в мешки по самое горло, после чего заносила в сауну и там запирала, вручив каждой по бутылке с водой, которая очень быстро становилась теплой, как кровь.

Вскоре мешки пропитывались нашим потом – нашей собственной соленой влагой. Нам делалось дурно, и мы укладывались на скамейки вдоль стен. Я всегда первой приканчивала свою бутылку с водой, потому что обладала «слабой силой воли», как это раз за разом мрачно констатировали мама и Кинг. Когда вместе с потом из меня выходили все нехорошие чувства и эмоции, на меня снисходила невыразимая легкость. Украдкой я позволяла себе разок-другой лизнуть кожу предплечья, чувствуя даже нежелание расставаться со своими печалями.

Постепенно одна за другой мы теряли сознание. Когда мать приходила, чтобы привести нас в чувства, плеская нам на лицо холодной водой, мы все втроем неуклюже выбредали наружу, на лужайку, с лоснящимися от влаги лицами и мокрыми волосами. Мы ложились ничком на траву, и сырая грубая ткань неприятно терла вспотевшую кожу. Мать брала в руки ножницы и сверху донизу разрезала каждый мешок по швам. Когда мы наконец приходили в себя, чтобы встать на ноги, то спускали с себя жесткую холодящую материю, точно старую кожу.

Грейс, Лайя, Скай

В комнатах, где никто не обитает, некоторые кровати стоят уж очень непривычно. Жившие там женщины давным-давно уехали. Женщины, предпочитавшие спать у окна или желавшие, чтобы в их поле зрения постоянно была дверь. Женщины, которых преследовали какие-то мучительные видения и у которых ночами болело сердце и ныла душа.

Нам повезло, потому что, в отличие от них, нам был нанесен минимальный вред. Мы хорошо помним, что представляли собою эти женщины, когда только к нам приезжали. И также помним, как проявлялся на них эффект лечения. Как тела их крепли с каждым днем, пока наконец пациентки не были готовы подвергнуться главной процедуре – исцелению водой.

Единственное, что мы сейчас делаем в брошенных комнатах, – так это заботимся о собственных постелях, стаскивая с тамошних кроватей простыни и покрывала для своих нужд. Так что там, на каркасах, лежат теперь лишь голые и пухлые матрасы.

– Скучаете по женщинам? – спросила нас однажды мать.

Ей мы ответили:

– Нет.

И лишь потом, оставшись одни, признались друг другу:

– Да, пожалуй, есть немножко.

Грейс

За тот все возрастающий отрезок времени, что отделяет нас от твоей смерти, я часто вспоминаю о людях, которых с нами больше нет. Обо всех тех женщинах, что прибывали к нам чахлыми и настрадавшимися и уезжали бодрыми и исцеленными. Твое отсутствие воспринимается как нечто совершенно иное. Этакая обширная подавленность с тяжелым шоком посредине. Дом наш теперь кажется пустым, как никогда прежде.

Сколько себя помню, эти душевно надломленные, пострадавшие женщины постоянно проплывали через нашу жизнь. Они приезжали к нам с вещами, сложенными в мешки, пластиковые пакеты, в большие кожаные чемоданы, растрескавшиеся по швам. И мать встречала их лодки на пирсе, крепко привязывая швартовы к причалу.

На регистрационной стойке женщины одна за другой вписывали свое имя и причину приезда в «Журнал новоприбывших», а мама тем временем искала им подходящие места для заселения. Они редко когда задерживались у нас дольше месяца. Помню, как гостьи водили ладонями по стойке, сделанной из искусственного мрамора, но все равно холодной на ощупь, – как теперь я понимаю, не веря своему осязанию. Мы же, девчонки, тем временем тихонько выжидали в полумраке лестницы, забравшись на нее повыше и беспокойно крутя между пальцами грязные катышки с ковра. Для нас было сильно нежелательно приближаться к людям, только что прибывшим с большой земли, с их вредоносным дыханием, с токсинами на коже и волосах. И мы едва сдерживали побуждение устроить между собой возню, чтобы заставить гостий оглядеться вокруг и вскинуть на нас покрасневшие глаза.

Ты, кстати сказать, тоже держался подальше от этих женщин – по крайней мере, на первых порах. Им требовалась своего рода акклиматизация. И вот они сидели в холле, зажав ладони меж коленей и уставясь взглядом в пол. Они столько всего пережили, хотя мы понятия не имели, чего именно.

Работа с пострадавшими женщинами начиналась незамедлительно. Что толку было позволять им предаваться слабости дольше необходимого! В столовой мама выставляла на один из круглых полированных столиков два ряда стаканов. Внизу, на пол, ставила ведерки. Предполагалось, что мы за этой процедурой наблюдать не будем.

Сперва женщины, морщась от отвращения, пили соленую воду. И раз за разом их выташнивало водой в ведерки. Их тела конвульсивно передергивало. Женщины пытались лечь на пол, но мама настойчиво помогала им подняться. Они ополаскивали рты, сплевывали. Потом пили уже из второго ряда, стакан за стаканом – нашей вкусной, чистейшей воды, что, точно великое чудо, льется из всех наших кранов. Той воды, что в ранних утренних сумерках распыляют в саду разбрызгиватели, создавая над ним влажную завесу. Той воды, что сами мы первым делом с утра выпиваем по целой пинте, причем мать внимательно следит за нашими горлами, наблюдая, как мы глотаем. Женщины принимали нашу воду вовнутрь – таково было начало исцеления. Вода, словно пламенем, опаляла им клетки тела и кровь. Очень скоро все стаканы оказывались пусты.

Как-то раз мы с Лайей увидели, что одна из лечившихся женщин бежит по берегу к пирсу. Мы наблюдали за ней из окна, ожидая, что за ней тут же устремится мать, – как бы непременно та сделала, попытайся сбежать мы. У женщины были босые ноги, а волосы – как распушившийся одуванчик, колыхавшиеся на морском ветру, когда она мотала туда-сюда головой. Мы не знали, как ее зовут, но сейчас что-то мне подсказывает, что то ли Анна, то ли Ланна – с таким гладким звучанием. Имя, на конце которого как будто слышится зов. Она нашла на причале свою лодку. Мы видели, как женщина забралась в нее, как стала дергать бечевку на моторе, пытаясь его завести. Видели, как она уезжает. Она описала кривую линию по бухте и наконец скрылась из глаз. Помахав ей на прощание, мы прижали жаркие ладони к стеклу. Нам мало что было о том известно, и все же какой-то частицей сознания мы поняли, что наблюдаем начало конца.

Лайя

У Грейс неуклонно растет живот, наполняясь то ли воздухом, то ли кровью. Первый раз я обращаю на это внимание, когда сестра в купальнике нежится возле меня на солнце. Я разглядываю ее в упор сквозь солнечные очки, пока она не замечает мое внимание и, несмотря на жару, накидывает на себя кучкой полотенце. Первая мысль у меня – что это какая-то болезнь, что Грейс умирает. Что такой отек живота связан с глубоким истощением. И правда, сестра задремывает, стоит только ей куда-то присесть, и под глазами у нее вечно темные круги.

Это сильно действует на меня. С тех пор, как я научилась держаться обособленно, она уже не пытается оттолкнуть меня, когда я подбираюсь слишком близко. Я теперь чаще делаю себе порезы, словно пытаясь заключить какую-то негласную сделку. А еще раскладываю на белой наволочке пряди своих волос в качестве обетных приношений. Однако с ее телом все равно происходят изменения. Всякий раз, как я занимаюсь «утоплением» или промакиваю выпущенную из ноги кровь, я возношу короткую мольбу: «Спаси мою сестру! Забери меня вместо нее!»

– Считать себя исключительно ужасным человеком есть своего рода нарциссизм, – всегда напоминал мне Кинг, когда я приходила к нему поплакаться, что больше никто меня не любит.

«Ради этого я готова на что угодно!» – горячо обещала я морю, небу, земле под ногами.

– Подай-ка Грейс стакан воды, – велит мне мать. – И ты сегодня готовишь ужин.

Я отправляюсь в сад нарвать к столу зелени и замечаю небольшую черную змейку, греющуюся на солнце на расчищенном от сорняков пятачке земли. Обычно я бы дико заорала при виде этой твари, однако теперь нахожу поблизости упавшую ветку и что есть силы молочу по змее, пока она не превращается в полопавшуюся, точно от долгой готовки, бесформенную массу. Хорошенько засыпаю это месиво солью, после чего мою руки в хлорном растворе.

«Ну, теперь-то все? Достаточно?» – взываю я в никуда.

Сразу после ужина сестру, устроившуюся в углу комнаты отдыха, начинает мучить приступ рвоты. Она выскакивает из комнаты и несется по коридору к ванной – слышно, как торопливо шлепают ее босые ступни по паркету. Когда Грейс наконец возвращается, лицо у нее бледное, как луна. Она ложится прямо на пол – точнее, на коврик с кисточками перед пустым камином.

Меня вдруг охватывает беспокойство, что у меня не настолько могучие бицепсы, чтобы суметь выкопать ей могилу – а если не я, то кто же? А еще я боюсь, что сама этим заражусь, и потому зажимаю себе нос и старательно полощу горло соленой водой, пока не начинают слезиться глаза.

Грейс, Лайя, Скай

Мать поначалу держится с нами даже строже, чем некогда Кинг, но спустя какое-то время все же расслабляется. По вечерам она нацеживает себе в стакан немного виски и выпивает его, сидя на террасе и глядя поверх перил на лежащий внизу бассейн, на недосягаемые верхушки деревьев. Там мы к ней присоединяемся, и порой она рассказывает нам о том, как мы сюда приехали. Историю о том, как мы вообще тут очутились.

Рассказывает о Лайе, что тогда камнем сидела у нее в животе, оттягивая тело вниз. О туго спеленутой Грейс, похожей на белый сверток. О Скай, чье появление пока даже представить было невозможно, и тем не менее она уже тогда присутствовала в нас двоих, родившихся на свет намного раньше. Она существовала в раскинувшейся над головами россыпи звезд или уже сидела в родительских сердцах, подобно крохотному семечку.

Кинг правил лодкой, выглядывая по сторонам возможные опасности, а мать держала в руках Грейс, неся на себе бремя ответственности за две маленькие жизни. Сзади была привязана еще одна лодка, низко проседавшая бортами и едва не перегруженная пожитками пополам с надеждой. Ни мама, ни Кинг не оглядывались назад, поверх бурно ходящих волн, – туда, где оставленный нами мир постепенно сжимался до еле заметной полоски на горизонте, этакого размытого мазка из света и дыма. Это был обетованный край, как ныне рассказывает нам мать. Место, которое она с самого начала почувствовала своим.

Грейс

Погружение в воду разных частей тела дает разный эффект. Равно как и разная температура. Для ладоней и стоп, где концентрируется энергия, применяется ведерко со льдом. Самое важное для нас – избавиться от чрезмерного жара чувств. Естественно, это очень холодно, и мне такое прописывают редко. «Ледяная рыбка» – таково придуманное тобой для меня прозвище. Бывшее мое прозвище.

У Лайи выдается скверный день – она плачет, не переставая, и даже не пытается это скрывать. Наоборот, еще и сидит у меня в постели, несмотря на то, что для меня ее присутствие совсем нежеланно.

– Ты мне тут воздух отравляешь, – раздраженно говорю ей.

– Отстань! – бросает она в ответ, сгребая вокруг ног в кучу стеганое одеяло.

Сегодня очень жаркий солнечный день. Мне видна каждая пылинка, кружащаяся в полосе яркого света на фоне цветочных обоев. Щеки у Лайи чересчур уже горят. Она у нас очень возбудимая. И всегда невероятно упрямая.

Мать наполняет доверху ведерко – наполовину льдом, наполовину водой. Мы все четверо собираемся у нее в спальне. Судя по одежде, мама нынче не в духе: на ней старая серая футболка Кинга и легинсы, продравшиеся на коленках. Мы же, сестры, все в ночных рубашках – сегодня мы даже не потрудились переодеться. Лайя по-прежнему в слезах. Она сама вызывается первой погрузить руки в ведро. Ей хочется почувствовать себя лучше. На миг я даже этим тронута.

– Умница, – тихо бормочет мама.

Она крепко удерживает запястья Лайи, в то время как сестра закрывает глаза и отчаянно морщится.

Скай гулко постукивает ладонями по бело-голубому мозаичному полу, не отрывая глаз от лица Лайи. Ее движения становятся все быстрее и быстрее.

– Прекрати, Скай, – велит мать.

Слышно, как Лайя ворочает кистями в ведре, пошевеливая лед, и оттуда доносится глухой невнятный звук. Я наблюдаю, как краска постепенно сходит с ее лица. Воздух в комнате неподвижно жаркий, как в теплице. На подоконнике лежат уже буреющие листья цветов. Мы постоянно приносим в дом цветы и тут же о них забываем, неспособные заботиться о чем-либо, кроме самих себя.

Чуть позже я отправляюсь к бассейну вместе со Скай. Собственное тело для нее ничуть не тяжесть, и я даже проникаюсь завистью. Она лежит у бассейна, расслабленно положив руки по бокам, и лицо у нее прикрыто солнцезащитными очками, что ты привез с большой земли. Кожа у Скай очень ровная и тугая, не выпирает пупырышками, как у меня. И внутри нее не прячется ничего сокровенного – ничего, что шевелилось бы туда-сюда. Когда я опускаюсь рядом с ней, Скай сразу же обнимает меня рукой, и я нисколько не противлюсь. Прикосновение у нее легкое, совершенно бездумное. Когда же Лайя, бывает, меня крепко обхватит, то это мучение, кажется, для нас обеих.

Удивительно, что мама до сих пор не появилась. Обычно, если мы с сестрами оказываемся возле бассейна, она никак не может оставить нас одних. Сама она в воду не заходит, но неизменно располагается рядом на шезлонге, усталая и безразличная, вся блестящая от масла для загара, которым нам не разрешается пользоваться. Когда мы идем плавать, мать придвигается как можно ближе к воде, разве что ее не касаясь. Нам от нее и там не ускользнуть, не скрыться.

Сняв солнечные очки, Скай встает на ноги.

– Смотри, чему я научилась.

Она проходит на самый край небольшого трамплина для прыжков и, встретившись со мною взглядом, ждет, когда я одобрительно кивну, после чего высоко подбрасывает себя в воздух. Сделав кувырок, Скай аккуратно уходит в воду. От меня она ждет лишь восхищения – и я с удовольствием ею восхищаюсь, потому что если этот мир вообще кому-нибудь принадлежит, то только Скай.

– Отличный прыжок! – хвалю я ее.

Плюхнувшись обратно рядом со мной, Скай с угрюмым сопением разглядывает венозную сетку на моей ноге. За те двенадцать лет, что нас с ней разделяют, тело изрядно успевает испытать и многое себе заработать. Так, когда я ем, то всякий раз на задней стенке горла, точно приливную отметку, оставляет свой едкий след изжога. При этой мысли по спине бежит холодок, будто говоря мне: «Хватит уже». Уверена, свое взросление Скай воспринимает с зачарованностью и страхом. Она еще только-только успела подрасти.

Скай переворачивается на живот, подставляя солнцу спину. Руки ее сжаты в кулачки – так, как я помню у нее еще с младенчества, когда ее повсюду носили в специально сшитых для нее белых мешочках, точно подарок перед торжественным вручением. И на минуту я чувствую себя счастливой – здесь, рядом с моей сестренкой, чье беспорочное тело напоминает мне о том, что не все на свете напрасно и впустую.

Лайя

Примерно раз в три месяца Кинг отправлялся на оставленную нами большую землю, чтобы закупить продукты и все необходимое. Это всегда было опасное путешествие, требовавшее тщательной подготовки тела, а потому Кинг разработал оригинальный способ дыхания, предполагавший короткие резкие вдохи и долгие выдохи, чтобы как можно дальше отгонять от себя токсичный воздух материка. Когда он упражнялся в этом в танцевальном зале, лицо у него краснело, и мы обреченно присоединялись к этой процедуре в знак солидарности, так же, как он, мерно и тяжело дыша. Снаружи в зал проливался разбитый оконными рамами поток солнца, занавес на сцене бывал раздвинут, являя ее темный мрачный зев. Одной из нас, дочерей, при этом неизменно становилось дурно. А бывало, что и двум, и сразу всем.

Когда подобное случалось, Кинг сразу оживлялся.

– Вот видите? – восклицал он, когда мы обступали упавшую в обморок сестру, брызгая ей на лицо водой. – Теперь понимаете, как быстро вы там вымрете?

В назначенный день он складывал в лодку еду и воду себе для поездки, прихватывая с собой и самодельные обереги, которые мы сами же и придумывали, вышивая крестиком красными и голубыми нитями по основе из старых простыней. Узоры на них были абстрактными и загадочными, и Кинг продавал эти вещицы мужьям и братьям пострадавших женщин на большой земле – тем, что усматривали в наших осоловело однообразных движениях рук проблеск надежды или волшебства.

Готовясь в путь, Кинг надевал белый льняной костюм, который был ему уже немножко маловат и к тому же слегка заляпан, несмотря на все попытки матери его отстирать, с желтоватыми пятнами под мышками.

– Функциональность важнее внешнего лоска, – говорил нам Кинг еще давно.

И впрямь ничто из того, что было ему впору, настолько хорошо не отражало свет. Кроме того, он обматывал белой хлопковой тканью кисти и ступни и прихватывал с собой широкие отрезки кисеи, чтобы закрывать ею рот.

Все мы собирались на берегу его проводить и наблюдали, как Кинг неторопливо идет по пирсу. В такие дни нам разрешалось поплакать, поскольку это все же был наш отец и именно он нес ответственность за жизнь каждой из нас. Мы оглядывались назад, на наш общий дом – на то жилище, что благодаря этим и другим его стараниям являлось для нас безопасным, и нас переполняло щемящее чувство признательности. Благополучно забравшись в лодку, Кинг поднимал на прощание ладонь. Когда он наконец отплывал, мы снова, с еще пущим рвением, принимались делать дыхательные упражнения, ощущая приятную легкость в душе и в голове. При этом мы высоко вздымали руки. Не плодом ли нашего воображения была та неведомая хмарь в дальней дали океана – тот барьер, что предстояло ему пересечь? Вполне может быть.

Довольно скоро Кинг скрывался из виду. Поначалу он некоторое время двигался вперед по прямой, после чего сворачивал вправо и наконец покидал бухту. Мы знали, что легкие у него достаточно здоровые, чтобы отфильтровать случайно попавшие туда токсины, даже если его крупное тело окажется ослаблено враждебной атмосферой. Когда мама принималась плакать, мы все втроем успокаивающе гладили ее руками.

В дни его отсутствия у нас не бывало ужина как такового. Вместо этого мы питались крекерами, подъедали последние консервы, которые мама вскрывала куда чаще обычного, поскольку к нам вскоре должно было прибыть все новое: какие-то предметы обихода, продукты, способные долго храниться, мешки с рисом и мукой. Иногда, бывало, и украшения с финифтью, которые Кинг опускал маме на ладонь, и она зажимала их пальцами. Целые галлоны хлорки в больших синих канистрах. Еще кое-что по нашим собственным запросам: мыло, пластыри, карандаши, спички, фольга. Я неизменно просила привезти шоколад, и мне всякий раз в этом отказывали, что не мешало мне просить снова и снова. Журналы для матери, упакованные в трехслойные бумажные пакеты и с легкостью поднимаемые нами, девчонками, которым запрещено было эти журналы читать.

Поездка обычно занимала у Кинга три дня. Первый день – чтобы добраться до большой земли, второй – провести там, а третий – на обратную дорогу. В день предполагаемого прибытия Кинга мы ждали его целый день. С утра мы дружно помогали матери готовить праздничный ужин по случаю возвращения. Саднящими пальцами мы очень споро орудовали ножами на пятнистых от старости, разделочных пластиковых досках, измельчая лук до размеров рисинок и отправляя его полупрозрачную россыпь обжариваться в сковороде. Мы всей душой концентрировались на этом занятии. Заканчивая с одной луковицей, мы, прежде чем взяться за следующую, поднимали взгляд к просторным окнам, занимавшим большую часть кухонной стены, и искали на глади бухты точечку отцовской фигуры.

Уже в сумерках мы наконец замечали вдали его лодку и торопливо выстраивались на берегу, чтобы его поприветствовать. Возвращался он к нам какой-то обмельчавший и подавленный, и для нас очень важно было не показывать, насколько тяжело нам это видеть. Поэтому мы старательно держали на лицах улыбки, несмотря на то что глаза у него были сильно покрасневшие, а подбородок без ежедневного бритья с утра и перед ужином покрывался густой порослью. И запах от него исходил всегда вонючий. К счастью, он сам не хотел, чтобы кто-нибудь к нему прикасался сразу после возвращения, даже мама. Мы оставались разгружать лодку, а он тяжело брел на второй этаж, чтобы как следует отмокнуть в ванне и смыть с себя всю скверну тамошнего мира. К тому времени, как Кинг спускался к ужину, выглядел он немного поживее, хотя под глазами все равно оставались рельефные темные круги, словно к его лицу кто-то приложился резцом. А к следующему дню он уже возвращался к нормальному своему состоянию, к привычным размерам, но все равно еще несколько дней держался от нас на расстоянии, на случай если вдруг принес какую-нибудь отраву с собой, и нам без конца напоминали, насколько легко нам повредить здоровье. Можно подумать, мы могли о том забыть.

Как-то раз меня поймали на том, что я открыла один из привезенных журналов. Мама оставила их лежать в бумажных пакетах на бывшей регистрационной стойке, отвлекшись ненадолго на что-то срочное по хозяйству. Скай увидела, как я его читаю, и громко заорала, по-настоящему за меня испугавшись, отчего все мигом сбежались ко мне. И хотя я не успела одолеть и вторую страницу, меня все равно заставили всю оставшуюся неделю ходить в латексных перчатках, на случай если я могу кого-то заразить, а еще до конца недели отлучили от ужина. Сестры приносили мне в комнату тонко намазанный маслом хлеб и сушеную рыбу, что удалось им припрятать под столом на коленках. Грейс сопровождала свои подношения строгими выговорами насчет того, как глупо я поступила. А Скай к своим угощениям присовокупляла искреннейшие извинения, что подняла тревогу. Естественно, я с легкостью ее простила – ведь ее крик был доказательством ее заботы, любви ко мне. Точно так же она заорала бы, если бы рядом со мной вдруг вскинула голову гадюка, метнувшись с обнаженными клыками к моей протянутой руке.

Грейс, Лайя, Скай

На пробковой доске у стойки регистрации пришпилен листок бумаги. В заголовке лаконично указано: «Симптомы». Далее идет перечень:

– Кожный зуд

– Исхудание и сгорбливание тела

– Необъяснимые кровотечения из любых мест, в особенности из глаз, из ушей и из-под ногтей

– Выпадение волос

– Истощение и упадок сил

– Затрудненное дыхание, тяжесть в горле, в груди

– Беспричинное оживление

– Галлюцинации

– Полный коллапс организма

Бесполезно пытаться скрыть все то зло, что мог нанести внешний мир, если женщина вовремя не предприняла нужных мер, защищая свое тело.

Когда к нам прибывала какая-то новая женщина, мама с самого начала могла определить, насколько серьезно та больна и есть ли шанс ее еще спасти, и удрученно качала головой, пеняя на безнадежную враждебность большого мира и полную невозможность от этого защититься. Не их, дескать, вина, что тело оказалось не готово к этому.

– У нас совсем юные девочки, – помнится, приглушенно сообщала она очередной новоприбывшей пациентке из-под кисейного шарфа, топорщащегося возле рта. Возможно, та женщина просто была чересчур взволнована поездкой. При переправе к нам на остров у нее, похоже, случилось кровотечение из носа – смазанные пятна крови до сих пор виднелись на рукаве в том месте, которым она утерла ее с лица. – Пожалуйста, подождите пока на пляже. Просто на всякий случай.

Бывало, этим женщинам хватало всего несколько часов в новой атмосфере, чтобы почувствовать себя намного лучше. Из окна было видно, как они отдыхали на берегу, положив головы на свой убогий багаж, и мы своими глазами видели, как у них восстанавливаются силы – в точности, как у Кинга, когда он возвращался на нашу землю. Видели, как расправляются у них плечи, как проходит в теле дрожь.

Грейс

В наших прославлениях в твой адрес появляется какая-то неистовость. Мне кажется, она сродни насилию: мы делаем с тобой такое, чего ты никогда не позволял. Мы превращаем тебя в нечто, совершенно иное: в человека, все-таки побежденного в итоге большим миром. Я знаю, ты ни за что бы не хотел именно таким остаться в нашей памяти. Вспоминать о тебе – это все равно что тащить обратно к берегу твой разбухший в воде призрак. Зачем вообще нам постоянно возвращать это назад?

Лайя придумывает даже нечто вроде святилища. Красиво расставляет твои фотографии, перемежая их ракушками. При этом руки у нее нисколько не дрожат, хотя из глаз и льются слезы. Я оставляю ее старания без комментариев – пусть находит себе утешение, только задерживаюсь на потрепанной фотографии вашей с мамой свадьбы, где ты в короне из цветов и в белом льняном костюме, который тогда только-только купили.

Однажды утром на меловой доске, расставленной прямо перед столом, где мы всегда завтракаем – так что проигнорировать это просто невозможно, – мать пишет желтым мелом: «Святилища запрещены».

Да, правильно, останься в настоящем. Останься со мной.

В эти дни я очень много думаю о твоих методах защиты жизни. О том, как ты заявлял, что, случись такая необходимость, ты – во имя любви – сразишь кого угодно. И даже в самые безрадостные дни мне слышно, как во мне поет дитя. Или мне это только кажется? Внезапные тычки из околоплодных вод – словно далекий зов дельфинов.

Лайя

В один из вынужденно тихих вечеров, завершающих такой же вынужденно тихий день, мать призывает нас в танцевальный зал и там выводит Грейс на небольшую сцену в его конце.

– У вашей сестры будет ребенок, – сообщает она.

Мы громко аплодируем, топаем ногами по полу и, явно перестаравшись, поднимаем слишком большой шум, отчего Грейс даже морщится.

– А он откуда? – спрашивает Скай.

– Грейс выпросила его у моря, – объясняет нам мать, теребя рукой кончик косы Грейс. – Ей посчастливилось.

Я во все глаза гляжу на Грейс, и она встречается со мной взглядом. Как же она посмела.

Спустя какое-то время я перелезаю через перила террасы и, подтягиваясь вверх, усаживаюсь на самой крыше. Края шифера болезненно врезаются мне в бедра. Я гляжу на темное ночное море и прошу его снова и снова, однако не чувствую внутри себя ни малейшего отклика. Внизу все так же мерно перекатываются волны. Прозрачный вечерний воздух кажется неподвижным. Возможно, я просто слишком сильно этого желаю – как всего и всегда?

Будучи помладше, мы с Грейс играли в одну игру под названием «Умирание». Там надо было принимать лежачую позу, складывая руки, и крепко зажмуривать глаза. А еще как следует трястись. Я, разумеется, всякий раз выступала тем, кто умирает, и потому ложилась у сестры перед ногами, а та закидывала меня солью.

– Мы говорили тебе не высовываться на большую землю?! – ругала меня Грейс, в точности подражая матери. – Что на тебе там было?

Только тело да платье – вот и все.

– Теперь ты начинаешь усыхать и скукоживаться, – строгим голосом сообщала Грейс. – Легкие у тебя выжжены, глаза высыхают. Скоро ты вся совсем исчезнешь.

«Да сколько угодно!»

Когда я потом прохожу мимо комнаты Грейс, то вижу, что она лежит неподвижно на животе. На белой простыне темнеют ее грязные ступни. На миг мне даже кажется, будто она мертва, но, стоит мне ее позвать, как сестра вяло дрыгает ногами, убеждая меня в том, что она вполне даже жива.

Грейс, Лайя, Скай

Без отца время становится каким-то тягучим и мягким. Словно сахар, растопленный в кастрюльке и вытягиваемый в совершенно новую форму, прежде чем уплотниться и затвердеть. Много таких дней, что просто незаметно перетекают один в другой. И солнце на небе все время кажется к нам ближе.

Куда чаще нам выпадают теперь минуты веселья и радости – например, когда мы в редкий дождливый день играем вместе в прятки. Вода забрызгивает стены дома, струится по водостокам. Из высоких стеклянных дверей танцевального зала мы наблюдаем, как она проливается на землю, как наполняет пустые горшки из обожженной глины, в которых некогда произрастали небольшие благоухающие деревца. Потом дружно разбегаемся, прячась кто куда. Находим друг друга то в недрах бархатного занавеса, то в старой промышленной печи, не использовавшейся уже десятки лет, с окаменевшим слоем копоти, слежавшимся на верхнем своде, то за какой-то мебелью или за дверью – скрываясь и долго, терпеливо ожидая, пока нас найдут.

Иногда на нас нападает небольшая хворь – головная боль или спазмы в животе. И если одна из сестер нездорова, то нездоровится и всем остальным, а потому мы все свои силы направляем на ее излечение. Приболевшая сестра лежит в постели, а мы расчесываем ей волосы, выдаем привезенные некогда Кингом маленькие белые таблетки, хранящиеся в картонных коробочках и пузырьках из фольги. Когда сестре делается лучше, мы искренне радуемся.

– Только посмотри, какие мы молодцы! – говорим мы друг другу. – Гляди, как мы поставили тебя на ноги!

Грейс

Всякий раз, когда мне хочется отделаться от сестер, я отправляюсь в лес. Единственное место, где я могу найти хоть толику покоя, это среди непроглядных издали деревьев и их теней.

Ускользнув из дома, я перебегаю лужайку, украдкой пробираюсь через затейливо, точно орнаментом, разбитые клумбы, мимо камней, отмечающих границу овощных грядок, за которыми мы давно уже не ухаживаем. Зеленая фасоль перестала расти у нас уже несколько лет назад, а томаты возле дома живут сами по себе, своею собственной жизнью. Плоды у них осыпаются, привлекая к себе ос и прочих кусачих насекомых. Этакая мешанина из грязи, раздувшейся круглой оболочки и семян.

В самом конце сада я поддергиваю юбку и перелезаю через низкую каменную ограду. Здесь как раз и начинается лес. Пения птиц не слышно – лишь сухой шелест листвы. Оказавшись по другую сторону ограды, я провожу по ней ладонями, пока не нахожу нужный камень и вытягиваю его. Там спички, бережно завернутые против отсырения в тряпочку. И маленькая зажигалка из желтого пластика, принадлежавшая тебе. Я пытаюсь ее опробовать на кучке сухих веточек – жидкости внутри мало, однако она еще работает. На миг мне вспоминаются твои руки, когда ты пальцем двигал кремень и из-под него выскакивал язычок пламени, – и меня словно пронизывает что-то. Я не плачу. «Черт бы тебя побрал», – говорю я одними губами. Ответа не приходит. Где, скажи, твой дух, когда он мне так нужен?!

В самой глубине леса, куда я не осмеливаюсь ходить, тянется забор из колючей проволоки. На случай, если кто-то вдруг приедет на наш остров с другой стороны. Она служит той же цели, что и буйки на входе в бухту, обозначая строгое предупреждение: «Вход воспрещен». А если в другом ракурсе смотреть – «Выход воспрещен». Представляю, как над проволочной оградой сейчас вьется дым – довольно дерзкий знак. Впрочем, я слишком далеко отошла от дома, и к тому же через пару минут все равно затопчу свой крохотный костерок. Интересно, а что будет, ежели поджечь тут целый лес – чтобы посмотреть, как все вокруг обратится в черный клубящийся дым? Однако это маленькое пламя – все, на что я могла бы отважиться. Так что опасности никакой нет. В лесу всегда царит тенистая прохлада, под ветвями сумрачно и влажно.

После полудня у бассейна Лайя беспрестанно говорит со мною о тебе. Это ее «А помнишь…» снова и снова разносится на ветру, как заклинание. Она ведь тебя боготворила!

Отчаяние в ее голосе просто невыносимо! Не выдержав наконец, я даю ей оплеуху, и Лайя едва не падает с ног. Потом резко подступает ко мне, сжав кулаки, будто собираясь драться. Я непроизвольно отклоняюсь назад.

– Я не собираюсь тебя бить! – говорит она, явно ужаснувшись такой мысли, несмотря на туго сжатые ладони. Понятно, это у нее на уровне рефлексов. – И уж точно не при твоем положении.

Я ухожу в дом посидеть немного в холодке и все же так сильно хлопаю напоследок дверью, что с потолка в шлейфе штукатурочной пыли падает старая люстра. Стекляшки разлетаются по всему полу. Я принимаюсь вопить и ору до тех пор, пока вокруг меня не собираются все домашние. Они с недоумением глядят на меня, настолько ошарашенные моей реакцией, что даже бегут за кисеей, дабы заткнуть мне рот.

– Этот дом однажды нас убьет! – кричу я матери.

И тогда она без малейших колебаний – в положении я или нет – бьет меня по лицу.

Лайя

Кончики двух пальцев на левой руке темно-багрового цвета – это от долгого держания подо льдом. По той же причине отмер ноготь на большом пальце левой ноги.

Отпечаток в виде запятой от скрепки, что я долго держала в пламени свечи, виднеется на нежной коже внутренней стороны плеча.

Шрам в виде звезды сзади на шее, где мать однажды прихватила мне кожу, зашивая «обморочный мешок». Двумя стежками. Сделала она это специально – и все же почему-то, когда я вырвала из стежков кожу, в пролившейся из ранки крови обвинили меня. Всякий раз, как я об этом вспоминаю, мне хочется умереть.

Лысый пятачок на затылке размером с ноготь большого пальца и такой же гладкий. След принадлежит Кингу, что собственноручно вырвал мне оттуда волосы.

Большое красное пятно на правом большом пальце руки. Этим пальцем я прикладываюсь к конфорке, когда что-то готовлю. Надо сказать, помогает.

На боку след от кипятка. Мать пролила на меня горячий чайник. Я завопила как резаная. И ударила ее прямо в челюсть. А она в ответ просто ухмыльнулась – этаким розовым оскалом, потому что я разбила ей губу об зубы. Не причинив, впрочем, никакого смертельного вреда.

Грейс, Лайя, Скай

Впервые увидев Кинга, пострадавшие женщины частенько шарахались по сторонам. Оно и понятно – мужчина! Однако мама объясняла им, что здесь есть мужчина, отрекшийся от большого мира. Мужчина, осознавший всю его опасность. Мужчина, который на первое место ставит женщин и детей.

В отсутствие пагубных токсинов мужское тело способно беспрепятственно расти и развиваться. Вот почему Кинг был у нас таким высоким и массивным. Мы думали, что волосы у него на макушке тоже опять отрастут, но оказалось, этот ущерб уже непоправимый.

– А какие там, за границей, мужчины? – спрашивали мы у него.

Однажды он все же выдал нам ответ. Рассказал об извращенных склонностях мужчин. О том, что, несмотря на отравленную атмосферу, тела у мужчин становятся очень сильными. Что мужчины там словно деревья, растущие против ветра – все искривленные и узловатые. Что некоторые на этих ядах очень даже хорошо себя чувствуют – их плоть, дескать, уже не просто перестает противиться воздействию отравы, а даже начинает в ней нуждаться. Еще рассказал нам об опасности повстречать таких людей. Что подобные мужчины беспечно обретаются вблизи токсинов, и влияние скверны чувствуется в их дыхании, в прикосновении их рук. Что подобные мужчины могут, не задумываясь, сломать тебе, к примеру, руку.

– Вот так, – говорил Кинг, демонстрируя это на нас – а именно, обеими ладонями сжимая нам по очереди предплечье и делая вид, будто сейчас его сломает. Нам казалось, кость вот-вот переломится, однако сохраняли спокойствие. – И даже хуже.

Грейс

Спустя пять месяцев после твоей смерти сезон сменяется, начинается прилив, и вода на сей раз поднимается куда больше обычного, прижимаясь к самой границе побережья. Для нас это ежегодное событие. Море устремляется вперед, подминая под себя пирс, затопляя пляж и разрастаясь аж до галечной полосы выше по берегу.

Неделю назад мама сверилась с таблицей приливов в своем альманахе, так что мы уже заранее знаем, что нас ждет. Собравшись в комнате отдыха, мы наблюдаем из окна раздувшуюся луну. Ее свет кажется нам очищающим.

Мне вспоминается все то, что приносило нам море в прошлые высокие приливы. Приземистого сома размером с мою руку, тухлого и вспучившегося, как волдырь. Ядовитую медузу. Иные штуки, что нам не дозволено было видеть и из-за которых родителям приходилось оцеплять пляж и плотно опускать в доме шторы. Приливы словно сетью вычерпывают море, выкидывая все найденное наружу, и чужой далекий мир подступает к нам вплотную.

– Будьте начеку, девочки, – наставляет нас мать.

В этот раз она позволяет нам наблюдать прилив из окна, потому что это на самом деле очень красиво. А еще потому, что в полутьме за окном все равно мало что разглядишь. Скосив взгляд, я вижу, что у Лайи глаза, мокрые от слез. А у Скай закрыты совсем, и я тоже опускаю веки, представляя, как сердце переворачивается в груди. Под ним я мысленно вижу неподвижно лежащее дитя. Даже сквозь стекло я чувствую, как в воздухе веет сосновой смолой и солью. И от этого запаха чуть не саднит в носу.

На следующий день начинается домашний арест, когда мать обходит дозором берег. Она надевает белые льняные брюки Кинга, которые ей велики и свободно висят на ногах, и шляпу с широкими полями, с которых свешивается, как вуаль, отрезок кисеи, закрывая лицо. Смотрится очень даже элегантно. Мать должна проверить линию прилива, мелководье, даже окраину леса, хотя вода никогда так высоко не добирается. Нас она запирает в доме. Сгрудившись у бывшей регистрационной стойки, мы наблюдаем, как она покидает нас через парадную дверь, как поворачивается дверная ручка, слышим, как с щелчком прокручивается в замке ключ. Мир снаружи как будто начинает сиять для нас новым и чистым, манящим светом.

Мы переходим в комнату отдыха. Мать опустила шторы, однако не трогала затемняющие жалюзи, способные полностью перекрывать солнечный свет. Лайя сразу направляется к окну, но Скай с таким искренним страхом кричит ей «Нет!», что у той не хватает духу от этого просто отмахнуться. Вместо этого Лайя возвращается назад и опускается на четвереньки, чтобы наша младшая сестренка могла покататься на ней, как на лошадке, несмотря на то что Скай уже достаточно для этого большая. С безрадостным видом они обходят комнату, и Лайя низко кивает головой, отчего ее темные волосы волочатся прядями по полу, точно отпущенные поводья. Описав круг, сестры ложатся на ковер и вскидывают руки-ноги, шевеля ими в воздухе.

– Мы мокрицы, – говорит Лайя, наблюдая движения собственных конечностей и постепенно их замедляя. Это наша давнишняя игра. – Мы к чему-то прилипли и не можем подняться.

Вскоре возвращается мама, сообщая, что мы снова в безопасности, однако мы все равно, просто на всякий случай, решаем оставить все окна и двери закрытыми. Мать кивает, одобряя такую осмотрительность.

– Вы молодцы, очень хорошо держались, – говорит она, снимая с себя шляпу. Лоскут кисеи неторопливо опускается на пол. – Я так вами горжусь.

Лайя

Любая травма – своего рода токсин, что накрепко впивается нам в волосы, во внутренние органы и кровь, становясь частью нас самих, проникая в самое нутро, точно тяжелые металлы. И наши тела теперь не более, чем наслоение плоти поверх всего, нами поглощенного и пережитого. Все это прочно сидит внутри нас, точно уродливые жемчужины, что мы отбираем порою у моллюсков. В наших жилах и сердечных камерах все больше затвердевает страх. Боль – это средство обращения, натурального обмена, как те обереги, что мы шили для пострадавших женщин. Это способ укрепить и подготовить тело к испытаниям.

– Думаете, вам известно, что такое боль? – обычно говорила мать. – Да ничего вы не знаете, даже и понятия-то не имеете.

И тут же напоминала о любви семьи – о том целительном бальзаме, что не дает пересохнуть нашим дыхательным путям, что вообще заставляет нас дышать.

В семье всегда боялись, что я подцеплю от Грейс какие-то, сидящие в ней внутренние поражения, потому что она, дескать, подверглась воздействию внешнего мира в совсем нежном возрасте, когда даже само прикосновение токсинов способно причинить непоправимый вред – не важно, запомнила она это или нет. Мама с Кингом – каждый по-своему – тоже, конечно, были травмированы тем миром, однако они объясняли свою незаразность взрослостью, которая, как защитная оболочка, способна отразить скверну.

Тогда, в первые годы нашего пребывания здесь, родители практиковали лечение криком. Предполагалось, что это вытряхнет из нас все ненужные чувства и эмоции, позволит исторгнуть их переизбыток через рот.

Как-то в особо ветреный день мы поднялись на верхнюю террасу и встали рядом на открытом воздухе. У Кинга, помнится, тогда еще имелись волосы, ютившиеся возле ушей. И он казался мне настоящим великаном. Помню, как мы с Грейс на ветру даже сгибались пополам. Мать, заткнув уши берушами, обхватила нас руками, придерживая на теплых и сильных порывах ветра.

У Кинга в руках была палочка, которую он называл дирижерской. Сам он встал в нескольких шагах от нас, без беруш – чтобы лучше убедиться, на нужной ли высоте и с достаточным ли энтузиазмом мы кричим.

– Крик должен идти из груди, – объяснил он нам. – И пониже кричите, без гортанных воплей. И, естественно, не через нос.

Так мы и сделали. Плотный, мощный поток воздуха извергся тогда из наших ртов.

– Громче! – закричал Кинг.

Исторгаемый нами звук уносило ветром. Мне никогда не удавалось кричать достаточно громко. Я испускала свой голос изо всех сил – и чувствовала себя нестерпимо счастливой. Я словно всю свою короткую жизнь только и ждала, чтобы испытать это ощущение.

– А теперь переходите на горловой крик, – велел Кинг, поднимая свою палочку выше.

Мы послушно перенастроились на иной способ выталкивания воздуха. Теперь наш крик получался очень высоким, и звучал он скорее как дикий страх, а не буйство радости. Палочка Кинга покачивалась из стороны в сторону, и то Грейс вопила сильнее, то я. Наконец у меня слегка надломился голос. Во рту у обеих пересохло.

– И еще один разок, – подбодрил нас Кинг. – Последним заходом. Выдайте все, на что вы способны!

Пауза, глубокий вдох.

Мы внутренне собрались – и резко высвободились, открыв рты насколько можно шире, так что мне кровь хлынула к лицу и стало будто нечем дышать. Щеки сделались мокрыми от непрошеных слез. Это было такое раскрепощение. Такое облегчение.

Грейс, Лайя, Скай

Теперь в отсутствие отца очень трудно не думать о том, что что-то у нас здесь все же происходило не так. Много лет назад мы подглядели нечто для нас запретное – нечто такое, что вынесло на берег штормом. Это был один из тех случаев, когда мать заперла нас в доме, плотно закрыв шторы. Однако в доме еще очень много комнат и много окон. Когда мать вышла наружу, мы просто нашли другую комнату, на самом верху дома, и сквозь стекло увидели бесформенную кучу, для которой Кинг вместе с матерью копали яму. Это мог быть только выброшенный морем мертвец – раздувшийся и посинелый. Когда-то это была женщина – а теперь лишь кошмарное воспоминание о женщине. Она, без сомнений, источала отраву – и все же мы глядели на ее останки, не в силах оторваться.

Мама стояла в окружении пациенток, и они истерически рыдали, все без исключения. Только Кинг не плакал. Он был мрачен и решителен. Мы видели, как он накрыл тело простыней и с силой вогнал лопату в песок, точно убивая врага.

Грейс

Идя к твоей могиле, я вдруг замечаю, как пожухли на деревьях листья. Для обычного летнего увядания зелени еще слишком рано. Я осторожно пробираюсь через лес, обнаруживая и другие изменения. Когда подхожу к границе нашей территории, то вижу, что проволока ужасно проржавела, а местами чуть ли даже не рассыпалась.

Я склоняюсь к мнению, что беременность повышает способность интуитивно ощущать угрозу. Обостряет сверхчувственную способность. У матери же совсем иная теория: что беременность вызывает у женщины истерический драматизм. Так что я безропотна и скрытна, тихо переживаю свои гормоны и вечно норовлю сунуть в рот прохладную чайную ложку, чтобы ощутить во рту металлический вкус.

Я попыталась обсудить с матерью состояние нашей ограды, но то ли она вообще не желает об этом знать, то ли не хочет говорить об этом со мной.

И я сильно переживаю при мысли, что мне придется выпихнуть свое будущее дитя, этот влажный крохотный комочек, в столь сомнительный и полный опасностей мир.

Лайя

Мне казалось, кое-что из нашей жизни исчезнет вместе с отцом, однако, как выясняется, я ошибалась. За завтраком мать объявляет, что нам предстоит отправиться на берег для так называемого «лечения любовью», и я невольно опускаю ложку. Внезапно у меня пропадает всякое желание есть. На тарелке плавают в сиропе скользкие шарики дряблых консервированных фруктов. Рядом чернослив, похожий на почернелый желток. Грейс невозмутимо продолжает орудовать ложкой, отправляя в рот дольки мандаринов. Ей все эти процедуры не кажутся столь ужасными. У нее никогда не дрожат руки, когда она засовывает их в мешок или когда тянется за оковами.

Когда мы доходим до пляжа, я вижу там две небольшие картонные коробки с дырочками в крышке для воздуха, а рядом – большое ведро емкостью в несколько галлонов, уже наполненное водой. Еще есть ведерко поменьше, коробок спичек, кучка веточек и листьев, а также две пары плотных садовых перчаток. Скай тут же хватает за руку Грейс, а я свою мигом убираю за спину.

– Ну, девочки мои… – молвит мать.

Лицо у нее, как всегда в это время года – плюс еще и от жары, – сплошь усеяно веснушками, глаза на фоне такой кожи кажутся двумя бледными стекляшками, губы растрескавшиеся. Ей всегда нравится эта процедура – нравится наблюдать нашу храбрость и решимость. Мне и Скай она ладонью дает знак выйти вперед.

– Лайя, ты первая, – говорит она.

Всегда начинает та, к которой питается меньше любви. Я натягиваю толстые перчатки. Наклонившись, мать поднимает сразу обе коробки:

– Выбирай.

Я забираю у нее одну и некоторое время держу в руках. Что-то внутри ее скачет по кругу, постоянно смещая центр тяжести. Я опускаю коробку рядом с собою на песок и беру другую. Там явно тоже кто-то есть, но двигается уже медленнее. От обеих исходит сырой земляной запах. Вторую коробку тоже ставлю на песок.

– Я выбираю первую, – объявляю я матери. Скорей бы уж покончить с этим.

Мать кивает.

– Там мышь. Достала утром из мышеловки. – Она переводит взгляд с меня на Скай: – Скай, возьми коробку.

Сестра берет первую коробку. Движения там становятся быстрее, на краю коробки слышно царапанье. Руки у Скай трясутся.

– Ты можешь позволить Скай самой утопить мышь, – говорит мне мать, – или можешь сделать это за нее.

Скай умоляюще смотрит на меня – однако в этом вовсе нет нужды. Я и так уже тянусь к коробке, хотя при мысли о маленьком бархатном тельце внутри ее мне хочется плакать. Представляю, как она будет тыкаться у меня в руках.

Сестры молча наблюдают, как я открываю крышку.

– Смотри не упусти, – предупреждает мать, но я одним ловким движением хватаю мышь под брюшко, вынимаю из коробки и кидаю в ведро с водой. Она отчаянно начинает барахтаться, однако сил у нее уже мало. Вскоре она захлебывается и плавает неподвижно, словно зависнув на поверхности воды. Чувствую, как к горлу подкатывает комок слез. Скай одними губами говорит мне «спасибо», глаза у нее уже на мокром месте.

В другой коробке оказывается жаба. Кожистая и словно оцепеневшая. Я знаю, что Скай было бы очень страшно брать ее в руки, но у меня нет подобных проблем, а потому я спокойно держу ее, легонько поглаживая пальцем в перчатке ее приземистое тело и надеясь, что на этом все закончено. Все-таки мыши – вредители, разносчики заразы, враги всего живого. А к жабам подобное не относится.

Однако мать указывает мне рукой на то, в чем только теперь я угадываю материал для растопки, и на лежащие рядом на песке спички.

– Мама, нет! – вскрикивает Грейс. – Это слишком жестоко.

– Жизнь вообще жестока, – отвечает ей мать. – И если вы, девочки мои, не сумеете принять тяжелое решение друг для друга сейчас, то не сможете и никогда.

Я опускаю взгляд на жабу, на ее бугристую уродливую кожу. Она еле шевелится у меня в руках, словно тепло моих ладоней ее успокаивает.

– Мама! – взываю я к ней тоже. В горле у меня разом пересыхает.

– Если не сделаешь ты, это придется сделать твоей сестре, – отрезает мать.

– Прошу тебя, мама, не надо! – кричит Скай, уже опять на грани рыданий. – Пожалуйста, не заставляй никого из нас это делать!

– Давай я возьму ее голыми руками, – предлагаю я, – и утоплю.

– Нет, – мотает головой мать. – Я не хочу, чтобы ты чем-то заразилась. К тому же она умеет плавать. Я, знаешь, не вчера родилась. – Она переводит взгляд на моих сестер: – Ну что, поджигайте огонь.

Когда символический костер готов, я приседаю на корточки рядом с его крохотным пламенем. Мать в упор глядит на меня, оценивая, сумею ли я с этим справиться.

Я могла бы отпустить жабу – зашвырнуть ее подальше на пляж. Но тогда она тоже погибнет, ее разбившееся тело будет лежать там никому не нужным. Дыхание у меня делается хриплым и прерывистым.

– Если ты не в состоянии это сделать, отдай ее Скай, – в последний раз предлагает мать.

Но я ни за что не заставлю свою сестренку такое сотворить, и мать это хорошо знает.

Я бросаю жабу в огонь и отшатываюсь назад.

Почти мгновенно мать опрокидывает на костер ведерко воды. Жаба выскакивает оттуда, слегка лишь почернев от сажи.

– Испытание пройдено, – говорит мне мать. – Умница.

Скай потрясенно и признательно глядит на меня снизу вверх. Наши чувства мощным электрическим разрядом проскакивают между нами, я принимаю их, впитываю… и тут меня словно накрывает волной. Расплакавшись навзрыд, я стягиваю грязные перчатки и закрываю ладонями лицо.

Грейс, Лайя, Скай

По-прежнему бывают дни, когда мама даже не выбирается из постели, хотя теперь это случается гораздо реже. В такие дни мы знаем, что она поглощена мыслями о Кинге, как знаем и то, что она страдает от так называемого «разбитого сердца» – о чем мы не имеем ни малейшего представления и, возможно, никогда и не будем иметь. Мать говорит, что наше неведение – дар судьбы, как та жизнь, что ей удалось в нас вдохнуть. Жизнь, которую она теперь так яростно защищает.

– Неужто вы не благодарны мне за это? Неужто не скажете мне за это спасибо? – спрашивает она у нас с постели, которая от дверей кажется лишь размытым пятном в сумраке спальни.

– Да, мама, – отвечаем мы. – Спасибо, мама.

Грейс

– Нарисуйте то, что сделали с вами мужчины, – предложила мать пострадавшим женщинам. Иногда мне, Лайе и Скай дозволялось сидеть на этих лечебных сеансах. – Тогда вам не понадобится ничего рассказывать словами.

Все это держалось в страшной тайне. Мне хотелось заглянуть у них на каждую страничку, но женщины старательно заслоняли собой свои блокноты, словно скрывая от всех какую-то совершенно убийственную информацию.

Сгорбившись, они сидели над своими рисунками, размашисто водя по ним карандашами и ручками. В тот раз выдался очень загруженный сезон. С нами тогда проживали семь или восемь женщин, которые за завтраком глядели на нас, дочерей, через стол исполненными слез глазами. Или стояли рядом с тобой и матерью у самого края леса, потерянно держась за руки и напряженно вглядываясь в темноту.

– Если хотите, можно придерживаться абстрактной формы, – благосклонно молвила мать.

Лак у нее на ногтях порядком облупился, да и в целом выглядела она очень усталой. Медленно переходила она от одной рисовавшей женщины к другой и, осторожно погладив по плечу, заглядывала в очередной блокнот:

– Можно мне посмотреть?

После чего внимательно изучала там каждую страницу.

Излагать свою историю на бумаге было намного легче, нежели высказывать все вслух, что в отношении нас было равносильно передаче заражения. Рисунков мы не видели. Одна женщина расплакалась, прорвала ручкой дыру в середине страницы. Другая нарисовала что-то в мельчайших подробностях, а затем весь оставшийся день усердно стирала это ластиком, сантиметр за сантиметром.

Потом, когда уже все их рисунки были сожжены и женщины покидали в свой символический костер спички и соль, нам разрешили присоединиться к группе на берегу.

Ты неизменно держался на расстоянии, обозревая происходящее с дальнего тыла. Тебя, должно быть, очень влекло посмотреть, что же там изображено. На рисунках не было именно того, что проделывал ты, однако сами действия были так же характерны для тебя, как и боль этих женщин – для нас. Твоя плоть, несмотря ни на что, превращала тебя в предателя.

На берегу мы оставались до тех пор, пока поднявшаяся вода не добиралась до углей, обращая их в мокрую черную грязь.

Лайя

За годы «тренировок» я успела привыкнуть к этим внезапным побудкам, когда мать зажимала мне ладонью рот. К этой вечной подготовке к какому-то особому происшествию, к ожиданию, что худшее еще только ждет нас впереди. К постоянно сырому, «овощному» духу у нее изо рта и поблескивающим в полутьме белкам часто моргающих глаз. Я шла с ней всякий раз, даже когда сестры отказывались, притворяясь, будто слишком глубоко и сладко спят, и мать умиленно решала их не тревожить. Для меня же было достаточно, чтобы позвали, не говоря уже о страхе, что на сей раз все окажется по-настоящему. От страха у меня все переворачивалось в животе и одновременно ощущалось еще нечто смутное, очень похожее на надежду. С каждым годом сезон дождей мне казался все теплее – словно сама земля настойчиво внушала мне, что грядут перемены. В воздухе будто носилось: «Так будет не всегда», – и в минуты этого уединения с матерью, когда я спускалась вслед за ней по лестнице в холодном свете фонарика, при том что остальные отказывались идти, когда я шла просто потому, что быть послушной – значит быть любимой, я действительно в это верю. Я и впрямь была хорошей и послушной. Послушной всегда.

В ту ночь, когда это наконец случается, на море сильный шторм. Мать всех нас будит, не принимая в ответ никаких «нет», и препровождает к себе в ванную. Там тесно и очень жарко, на полу для нас в качестве постели навалены подушки и одеяла. Единственное окошко очень маленькое и закрыто деревянной шторкой, перекрывающей весь свет. Кинг сам смастерил эту шторку, чтобы в непроглядной тьме проявлять фотографии, развешивая их мокрыми по всей ванной. Мать запускает плавать в раковине маленькие свечки. Мы заботливо обустраиваем постель в ванне для Грейс, однако она уже стала слишком большой, чтобы туда влезть – она сейчас как пузатое насекомое на тонких ножках, – а потому в итоге Скай одна укладывается спать в фаянсовую ванну, подложив под голову свернутое полотенце. Грейс вытягивается рядом со мной на полу, и руки у меня оказываются у самого живота. Возникшая у меня потребность ласки заявляет о себе до неловкости открыто.

– Не надо, – бросает мне Грейс совсем не приветливым тоном.

Воду мы пьем прямо из крана, касаясь губами холодного металла. Пальцами брызгаем друг на друга водой, немного тем самым освежаясь. Мама встает, пытаясь хоть что-нибудь увидеть из окошечка. Сильный ветер крепко прижимает к нему шторку, и мать, пытаясь ее открыть, сжимает трубочкой губы и издает то же приглушенное шипение, что и Кинг, когда перед своими путешествиями предпринимал дыхательную гимнастику. Как будто способна выдуть эту шторку наружу.

Наконец под шелест дождя, под эти шумные старания матери мы засыпаем, свернувшись поудобнее на одеялах.

Утром оказывается, что шторм уже улегся, и мамы рядом с нами нет. Втроем мы будим друг друга, медленно выходим к ней в спальню – и обнаруживаем мать у окна, пытающуюся разглядеть что-то внизу на пляже. Она вся дрожит, и эта дрожь сразу же передается мне. Я ничего не могу с собой поделать.

– Оставайтесь там, – велит мать, не оглядываясь. – Не двигайтесь.

Не обращая на это внимания, мы идем к окну.

– Нет, – говорит она, но уже слишком поздно.

На берегу лежат три человека. На песке, подальше от воды, за линией прибоя. На наших глазах один из них приподнимается, и его сильно рвет прямо в песок.

Другой тоже усаживается на месте.

– Мужчины, – произносит мать и, растопырив руки, отпихивает нас назад, хотя незнакомцы слишком далеко и сейчас мы в полной безопасности. – К нам явились мужчины.

Часть вторая. Мужчины

«Благодарю вас, что открыли для меня свой дом. Тягостно чувствовать, что никакой надежды не осталось, что мой удел теперь одно страдание и никакого исцеления. Я должна была бы знать, что здесь меня встретит сестринская солидарность. И мне не терпится познакомиться с остальными…»

Лайя

Рядом с нами всегда жила опасность – если и не настоящая опасность, так постоянное ожидание, что она вот-вот нагрянет. В точности, как вибрирует воздух, когда затихнет какой-то громкий звук. Отсчет секунд от вспышки молнии до грома. И вот наконец настает та самая опасность, которой мы ждали, казалось, всю свою жизнь.

Прихватив по отрезку кисеи и по ножу, мы спускаемся к самому берегу, пока незнакомцы еще без сил. К тому моменту, как мы подходим, они уже все трое сидят на краю берега. Двое взрослых мужчин и один мальчик. Все трое в соли и в песке. Самый младший из них плачет навзрыд. Мы встаем полукругом на безопасном расстоянии, комкая в руках ткань, все настороже.

Один из мужчин встает на ноги. Тело у него долговязое, волосы, включая растительность на подбородке, темные и коротко подстриженные. Второй мужчина – постарше и явно поприземистей, волосы у него то ли выгоревшие, то ли седые, то ли одно и другое вместе. И очень светлые глаза – такие же, как и у первого. Между ними, вымокший насквозь, валяется голубой рюкзак.

– Прошу вас, не бойтесь, – говорит поднявшийся мужчина. Слова его звучат совсем не с нашим выговором. Он протягивает нам ладонь, хотя мы стоим слишком далеко, чтобы ее пожать. Хотя мы все равно не станем этого делать.

– Стоп! – обрывает его мать.

Он тут же убирает руку.

– Мы потерпели крушение, – объясняет он, слегка покачиваясь. – У нас потонула лодка.

Он показывает рукой на море, однако никаких обломков в воде не видно.

– Вам не следует здесь находиться, – говорит ему мать. – Это частная территория.

– Мы ищем себе укрытие. Мы знакомы с вашим мужем, Кингом. Можно с ним поговорить?

У матери в лице появляется сомнение.

– Девочки, пройдите-ка дальше по пляжу. Отойдите отсюда.

Мы делаем, как велит нам мать, пока та не поднимает ладонь.

– Мужчины, – перешептываемся мы, почти соприкасаясь головами. – Мужчины, мужчины…

Мы в шоке от случившегося. У меня даже трясутся ноги. Я оборачиваюсь к незнакомцам, пытаясь разглядеть, нет ли у них острых зубов, когтей или оружия, однако ничего, несущего нам опасность, не различаю.

Немного поговорив с мужчинами, мама жестом велит нам вернуться.

Теперь незнакомцы стоят, а мать ненавязчиво демонстрирует им свой нож, будто это просто продолжение ее руки. Часть ее плоти, которую она знает в высшей степени хорошо.

– Почему бы нам вас просто не утопить? – вопрошает она.

– Неужто вы утопите ребенка? – спрашивает в ответ темноволосый.

Он выпихивает вперед мальчика. Мы с сестрами крепко вцепляемся друг в друга. Мальчишка на самом деле вполне милый и безобидный. Только глаза у него красные, как у кролика.

– Ради своих девочек я готова на все, – твердо говорит мама.

Мужчина глядит на море. С виду оно спокойно, но там много течений, что способны вмиг утянуть тебя под воду.

– Мы можем вам пригодиться, – подает голос тот, что постарше. – Мы способны вас защитить.

– Мы не нуждаемся в защите, – отрезает мать.

– Это пока. Возможно, вскоре такая нужда и возникнет, – возражает ей темноволосый. – Поймите, от нас вам нет никакой угрозы. Но там, в большом мире, много чего происходит. И к вам могут заявиться те, что куда хуже нас.

Мать как будто обдумывает его слова.

– Может, это счастливый случай, – продолжает увещевать темноволосый. – Ведь мы такие же отцы и мужья, как был он.

Значит, она им уже сообщила. Меня мгновенно пронзает укол горечи. Мужчина переводит взгляд на нас.

– Мы кое-что смыслим в том, как обеспечить безопасность.

Мальчик резко садится обратно на песок, словно у него вдруг отнимаются ноги. Мужчина постарше кладет ему на макушку ладонь.

С тех пор как не стало Кинга, мы не снарядили ни единой ловушки. С тех пор, как не стало Кинга, мы напрочь запустили обход территории. Мы не убивали никаких животных, способных содержать в себе токсины. Мы вконец уже размякли, уставшие от постоянных тягот бдительности.

Однако мама не спешит с решением. Она знает, как лживы бывают мужчины и как они умеют убеждать.

– Нам нужно время подумать, – молвит она. – А пока что оставайтесь здесь. Там, где мы смогли бы вас видеть.

– Но где нам тут укрыться? – недоуменно глядит на нее темноволосый.

– Шторм уже закончился, – пожимает плечами мать.

– Можно попросить у вас хоть немного воды? – спрашивает тот, что постарше.

– Да вон, сколько хотите! – широким жестом показывает она на море.

– Мы что, так вот и позволим им умереть? – спрашивает Грейс с несвойственным для нее оживленным интересом, когда мы возвращаемся в дом и садимся за столиком, где всегда завтракаем, словно бы ничего не случилось.

Мама запирает двери в столовую и в кухню, что обычно бывают у нас открытыми.

Из окна мы смотрим, не отправятся ли мужчины к причалу – впрочем, у нас нет ни одной достаточно большой лодки, чтобы вместить их всех. Оставшаяся у нас моторка, издали сияющая бело-красной расцветкой, унесет самое большее только двоих. А гребная лодка подтекает и годится лишь для коротких вылазок.

– Дай мне подумать, Грейс, – отвечает мать.

– Может, это друзья Кинга? – продолжает Грейс, не обращая внимания на ее слова. – Может, они явились отдать дань уважения?

Мать держится рукой за голову. Из-за нынешнего стресса у нее, похоже, развилась мигрень. От левого глаза болевое напряжение отдается по всей стороне тела, и хотя обычно в такие дни матери хочется побыть одной, сегодня она настаивает на том, чтобы мы все держались вместе, пока ее не отпустит. И вот мы долгие часы сидим в ее комнате с плотно занавешенными окнами, периодически поглядывая из окна, как там незнакомцы, и чего-то ждем с замиранием сердца в бархатном предвечернем полумраке. Грейс то и дело кладет маме на лоб холодную влажную тряпочку.

Когда маме наконец становится полегче, мы все втроем идем посмотреть на прибывших мужчин из окошка ванной. Темноволосый, сняв рубашку, стоит к нам спиной по колено в воде. В этот час, должно быть, уже очень жарко. Мальчонка безвольно лежит на песке, точно сплюнутый. Мужчина постарше сидит, подтянув колени к груди, и так же, как и ребенок, не шевелится.

* * *

Ночью мы посменно стоим на страже дома. Когда приходит мой черед, я брожу по комнатам нижнего этажа, вся в нервном оживлении. Во рту у меня пересыхает. Когда я в кухне сажусь на плитки пола – выложенный шахматкой черный алмаз по терракотовому полю, – раздается негромкий стук, и за дверью, ведущей в сад, я различаю тень мужчины.

Присмотревшись, я вижу, что это тот темноволосый и мальчик. Расплывчатыми фигурами они глядят на меня сквозь стекло. Мальчик опять плачет, лицо у него какое-то иноземное и водянистое, а мужчина неслышно говорит мне какое-то слово, в котором я не сразу угадываю «пожалуйста». Я как-то не привыкла, чтобы ко мне обращались с этим словом. Для меня оно звучит как действенное заклинание – это мое слабое место. Я, конечно, растрогана, и я впускаю их внутрь.

Всего лишь шаг через порог – какие-то несколько дюймов, рубеж между внешним и внутренним. Мужчина, нимало не колеблясь, суетливым движением проталкивает ребенка вперед, словно боится, что я вдруг передумаю и закрою дверь. Что я вполне могла бы сделать – даже должна была бы. Оказавшись в доме, оба замирают и глядят на меня, впервые со своего появления устанавливая со мной прямой, ничем не защищенный, зрительный контакт. Глаза у них – будто темные, непроглядные впадины в голове, в которых таится нечто такое, что я не в силах постичь.

– Мы просто хотим попросить воды, – тихо, но настойчиво говорит темноволосый. – И может, еды какой-нибудь, если у вас есть. И мы сразу уйдем.

Повернувшись к ним спиной, я наполняю над раковиной стакан воды, потом другой. Такая близость их запретной для нас плоти создает какое-то гравитационное притяжение. Оба вмиг опорожняют стаканы, и я наливаю еще по одному. Я нахожу бутылку молока и тоже наливаю им по стакану. Потом протягиваю, не касаясь их кожи, сушеные фрукты, что я только что собиралась есть, – инжир из нашего сада, разрезанный половинками, словно расщепленное сердце, разложенный по подносам и высушенный на чердаке, теперь сморщенный и засахарившийся. На этом они и вправду исчезают – не оглядываясь уходят в ту же дверь, и я даже выхожу вслед, наблюдая за ними, все так же неся свою стражу.

Утром, избавившись от мигрени, мама чувствует себя словно обновленной. Ей дышится намного лучше, ей уже хочется хлеба с маслом, и яблок, и чаю. Ночью матери явилось видение. Кинг, велевший ей «выказывать глубочайшую доброту ныне и навсегда». Во сне они плавали вдвоем в бассейне, собираясь встретиться под водой посередине. И в тот момент, когда они уже должны были коснуться друг друга руками, мама пробудилась.

Рассказывая нам об этом, она тихонько плачет, утирая мокрые потеки под глазами.

– Это всего лишь сон, – молвит Грейс.

– Но ты же не умеешь плавать, – вставляет Скай.

– Какие вы жестокие, – роняет мать. Ногтем она подцепляет кожицу на кусочке яблока и резким, хищным движением ее сдирает.

Нам не позволено смотреть, что она намерена делать с мужчинами, однако мы наблюдаем за этим из окна комнаты Грейс, откуда, оказывается, открывается очень даже хороший вид. Мы со Скай пригибаемся пониже у окна, так что волосы свешиваются на лицо и прикрывают рот. Грейс подробно комментирует увиденное, и голос ее кажется каким-то отчужденным.

– Она заставляет их снять всю одежду, – сообщает Грейс.

Мы сразу напрягаем глаза, чтобы самим увидеть происходящее. И впрямь, мужчины на берегу стягивают с себя футболки и джинсы. Мама что-то говорит, жестикулируя, нацеливая на них пистолет Кинга. Потом они снимают исподнее. Кожа у них от загара широкими полосами разного оттенка, как и у нас, но это единственное, что есть у нас общего. Я гляжу с мрачной завороженностью. Грейс тихо фыркает с отвращением.

– Она проверяет у них одежду и рюкзак, нет ли там оружия, – продолжает комментировать сестра.

И впрямь мужчины отступают назад, а мать поднимает их брошенную комком одежду, энергично потряхивает, после чего роняет обратно на песок.

– Опять наводит на них пистолет, – говорит Грейс.

Лучше бы она молчала. Мы и так все видим маму, которая с поднятым оружием оказывается прямо возле незнакомцев. Они пытаются прикрываться ладонями, но она, судя по всему, велит им этого не делать, а держать руки по бокам, чтобы тела у них остались выставлены напоказ.

Уже как полагается, мы с ними первый раз встречаемся за ужином, когда они входят в столовую, одетые в то, что некогда принадлежало нашему отцу, – в одежду, которая им слишком велика, даже при том, что взрослые мужчины как минимум на голову выше любой из нас. Когда они появляются, мы уже сидим за столом, однако по этикету поднимаемся на ноги. Я на всякий случай нащупываю в кармане лоскут кисеи. Мужчины, измученные и обожженные солнцем, выстраиваются рядком по другую от нас сторону стола. Мать встает во главе.

– Я Ллеу, – представляется темноволосый. Потом кладет ладонь на плечо стоящему с ним рядом мальчику: – Это Гвил. Поздоровайся.

Гвил смущенно водит по полу ногой, потом быстро взглядывает каждой из нас в лицо, после чего поднимает глаза к закопченному потолку.

– Здрасте, – выдавливает он.

– А я Джеймс, – говорит тот, что постарше. – Я дядя Гвила. Брат Ллеу.

Меня очень удивляет и радует мысль о том, что они тоже между собою кровно связаны. Такое чувство, будто мы уже друг с другом знакомы.

Мы тоже по очереди называем свои имена, в возрастном порядке.

– Садитесь, – велит мать, и все мы делаем, как она сказала.

Мужчины едят торопливо, пожалуй, чересчур торопливо. Я даже беспокоюсь, что они вот-вот подавятся. Ллеу вскрывает ракушки устриц и выкладывает их содержимое на тарелку себе и Гвилу. Во всех его движениях чувствуется удивительная слаженность. Глаза блестящие, юркий внимательный взгляд. Руки покрыты густой порослью, что вызывает у меня отвращение и в то же время приводит в восторг. Грейс, замечая, как я его разглядываю, легонько пинает меня под столом.

Ллеу учит правильно произносить его имя, но ни у одной из нас это как надо не выходит. И я решаю втайне попрактиковаться его говорить, чтобы потом произвести на Ллеу впечатление. По запотевшему винному бокалу, в который у меня налита вода, скатываются вниз капли влаги.

Джеймс спрашивает, сколько мне лет, и я пожимаю плечами. Потом он переводит внимание к Грейс, интересуясь, на каком она уже сроке, и мать тут же пользуется возможностью, чтобы проповедовать насчет превосходства дочерей.

– А у вас есть дочери? – спрашивает она мужчин.

Те отвечают, что нет. Пока нет. Дескать, однажды, может быть, появятся. Мать глядит разочарованно. Грейс с таким видом, будто хочет кого-то убить, раздирает надвое хвостовой кусок рыбы.

Некоторое время мы ужинаем в молчании. Мать как будто пытается решить про себя, сказать еще что-нибудь или нет. Наконец она кладет свою вилку.

– Сюда никто больше не приплывет, – сообщает она мужчинам. Говорит она очень приглушенно, но нам все равно это слышно. – Сейчас все совсем не так, как было прежде. – И, помолчав немного, добавляет: – Так что не знаю. Вам придется самим как-то отсюда выбираться.

Мне вспоминаются приезжавшие к нам на лодках больные, сломленные душевно женщины с жидкими волосами, странными голосами и с подарочками, завернутыми в жесткую оберточную бумагу. С полупрозрачной кожей на висках и запястьях.

– Приплывут, – возражает ей Ллеу, накладывая себе еще еды. Голос у него мягкий и доброжелательный. – Они найдут нас. Нам просто необходимо пересидеть здесь несколько дней, пока нас ищут.

Мать ничего больше не произносит, задумчиво поднося вилку ко рту. Мне же хочется плакать от той невозмутимой легкости, с какой они говорят, что их непременно найдут.

После ужина мы с сестрами украдкой совершаем наш обычный ритуал. Мама отвлекает мужчин картами, веером раскидывая их на столе и приглашая гостей поиграть. Мы же покидаем столовую через высокие стеклянные двери, видя позади себя их движущиеся тени с тянущимися по столу руками, слышим удаляющийся непривычный гул их голосов. Мы направляемся к берегу, неся по пригоршне соли в сложенных ладонях, и с привычным старанием рассыпаем ее вдоль пляжа.

Не успев улечься спать – когда небо еще не потемнело, – я вижу пролетающую над домом необычную птицу. Таких я никогда прежде не видела, а потому с благоговением любуюсь ее крепкими раскинутыми крыльями, ее темнеющим на фоне неба силуэтом. Летит она достаточно далеко, и все же мне немного слышны сквозь щелочку в окошке ванной ее далекие крики. Грейс у себя в комнате, и я сперва просто зову ее, потом бегу к ее двери и стучусь, пока она не идет за мною следом. Сестра встает на сиденье унитаза, чуть шире приоткрывая створку, но успевает увидеть птицу лишь несколько секунд, после чего та исчезает из виду. Мне становится любопытно, где у нее гнездо и парит ли она без устали над морем или чаще покачивается на волнах, стаскивая себе в подобие плота плавающие обломки ненадежного мира. Грейс находит своей ладонью мою, и мы на мгновение крепко сплетаем пальцы. Но тут же она быстро убирает руку, словно напоминая, что больше мы этим не занимаемся.

Нам никогда не разрешали плакать, поскольку это вытягивает много энергии. Дескать, плач делает человека слабым и легко уязвимым, изнуряя тело. И если вода извне лечит нас от всех недугов, то исходящая из наших глаз и наших душ влага действует как раз наоборот. Она успела впитать всю нашу боль, и ее опасно так просто выпускать наружу. Эту экстренную ситуацию, требовавшую дополнительного количества кисеи, комнатного заточения и погружения головы под воду, Кинг описывал как «патологическое уныние и подавленность». Под экстренной ситуацией подразумевались те случаи, когда мы с сестрами дружно рыдали, не в силах остановиться.

Хотя я все равно люблю поплакать. С уходом Кинга я перестала из-за этого чувствовать за собой какую-то вину. Теперь некому даже и заметить, чем я занимаюсь – одна в своей комнате, с окнами нараспашку и подставив лицо лениво катящемуся по небу солнцу. Или в бассейне под водой, где одну воду от другой не отличишь.

Иногда я воображаю смерть своих сестер: представляю, как они стоят у перил террасы и одна за другой, точно скомканные бумажки, падают на землю, – и тут же начинаю плакать, хотя и сама напоминаю себе, что они обе живы. Это очень важно – сознавать, что все в любой момент может оказаться гораздо хуже. Эта мысленная картинка того, как они уходят из жизни, обостряет мою любовь к сестрам. В такие моменты я до самой глубины души проникаюсь тем, как много они для меня значат.

В ночь после появления на берегу мужчин я долго плачу, сама не зная почему. Потом уплываю в неглубокий и зыбкий, совершенно пустой сон. Их отдаленные тела для меня – будто следы немыслимого жара, отпечатавшегося где-то в нашем доме.

«Мой муж покинул деревню. Как покинули ее и мои братья, и все прочие мужья и братья, отцы и сыновья, дяди и племянники. Они ушли от нас целыми толпами. И просили прощения, что уходят. В них таилась опасность для нас. И они надеялись, что мы их все-таки поймем».

Утром я хожу туда-сюда по коридору вдоль наших спален, как будто обозначая границы. Мы любили играть с сестрами, будто желтые участки на ковре – это огонь, и что если наступишь на них – то до смерти сгоришь. Очень осторожно я прохожу до окна, глядящего на лес, и опираюсь локтями на подоконник. Просачивающийся из окна воздух свежий и чистый, хотя видно, что некоторые деревья в лесу буреют, явно засыхая. «Будь бдительна», – шепчу я себе. Я прижимаюсь ухом к каждой двери своих сестер и, услышав их мирное дыхание, чувствую себя почти удовлетворенной.

С верхней площадки лестницы до меня доносятся отдаленные звуки пианино. Спустившись, в танцевальном зале я ожидаю встретить мать, решившую музыкой развеять мысли, однако, зайдя туда, обнаруживаю Ллеу, сидящего ко мне спиной. Широкие массивные плечи, стриженные на затылке волосы. Наткнуться на него – для меня настоящий шок. Хочется мгновенно скрыться – как змея, метнувшаяся в заросли леса. Обернувшись ко мне, он нервно шарит пальцами по клавишам, и я вдруг понимаю, что он тоже меня боится. Или, вернее, того, кто мог бы на моем месте оказаться. Моей матери с пистолетом. Или склонных к мести, пострадавших женщин, пытающихся застать его врасплох.

Пианино вместе с ним идеально расположены в падающем из окна треугольнике яркого света.

– А, это ты, – молвит он. – Та, что напоила нас водой.

Я в ответ киваю.

– Я тебя разбудил?

Я мотаю головой.

– Ну, хорошо. А ты играть умеешь? – показывает он на инструмент.

– Нет.

– Почему ж?

Я пожимаю плечами.

– Впрочем, все равно оно расстроено, – говорит Ллеу. – Наверно, из-за морского воздуха.

Тут он склоняет голову набок:

– Знаешь, я ведь не кусаюсь. Иди-ка сюда.

Мама не раз обсуждала с нами, сколь важно внимательно относиться к каждой реакции своего тела. Что на каждом шагу нужно быть настороже. Что наше тело – это сигнальное устройство в чистом виде. И если что-то для него «не так» – значит, так оно и есть на самом деле. Сейчас в моем теле нисколько не пульсирует страх, хотя руки и дрожат немного. Мне просто любопытно – только и всего. Я направляюсь к Ллеу, и он с улыбкой глядит на меня.

Он подвигается на банкетке, высвобождая мне место. Даже сквозь одежду его тело кажется куда горячее, чем было бы у женщины. Как и мой отец, он сделан сплошь из мяса. Оказывается, сидеть к нему очень близко – совсем не так ужасно. Я наугад касаюсь пальцем клавиатуры, извлекая звук. Ллеу тут же подхватывает и нажимает клавишу рядом, создавая гармоничное созвучие, потом берет другой звук.

– Кто угодно может научиться играть на пианино, – говорит он. – И дети могут освоить. И старики. Так что для тебя еще совсем не поздно.

Я никогда не училась играть на нем, потому что всегда считала себя неумехой, и к тому же мне это было неинтересно. А еще потому, что звуки пианино натягивают мне нервы до предела и порождают в груди тяжелый ком печали. Я могла бы объяснить Ллеу, что мне этого просто не надо, что мне и без этого достаточно тоскливо. Но я позволяю ему обучить меня простенькой мелодии, которую мне удается сразу же запомнить. Я проигрываю ее разок, потом другой, с каждым разом все быстрее. Ллеу меня поздравляет – но это всего-то пятнадцать нот, не бог весть какое достижение! Он довольно втягивает воздух меж зубами, которые, кстати сказать, у него куда белее моих.

– Вот видишь?

Когда дверь в зал открывается в следующий раз, там стоит мать. Это я могу сказать и не оборачиваясь. Я мигом подскакиваю, Ллеу даже не трогается с места.

– Утро доброе! – восклицает он.

Но та игнорирует его приветствие.

– Время завтракать, – сухо говорит она, вцепившись в меня взглядом. – Остальные все уже проснулись.

Ллеу без лишних слов опускает крышку пианино, отодвигает назад банкетку. Несмотря на немалые размеры, во всех его движениях присутствует какая-то плавность, даже можно сказать – текучесть, и это говорит мне о том, что такому человеку явно никогда не приходилось оправдывать свое существование или скрывать от всех собственное естество, пытаться сделаться незримым. И мне становится любопытно: а каково это – знать, что твое тело безупречно?

Я пытаюсь выйти вслед за ним из зала, но, когда я прохожу мимо матери, та хватает меня за запястье. Она ничего не говорит, но выразительно глядит на меня из-под узко прищуренных век.

На мгновение во мне вскипает ненависть. Мне хочется с силой сомкнуть пальцы у нее на горле. Но тут я, как всегда, вспоминаю, что мне полагается ее любить, и спокойно гляжу ей в глаза, представляя розовато светящийся во мне шар – мое покорное сердце.

За завтраком мать излагает нам новые правила. Она, дескать, всю ночь не спала, «перенастраивая» нашу систему защиты, обороняя нас от окружающего мира. И намекает, что мы должны при этом чувствовать себя виноватыми. Мол, мы постоянно испытываем ее дух на прочность и причиняем ей боль, сами того не сознавая. Дочери всегда неблагодарны – теперь мы уже это знаем. И пренебрежение у нас порой бывает столь острым, что недолго и порезаться. Мол, мы самовлюбленны, безрассудны и высокомерны. Нынче утром, признаюсь, я действительно натягивала пальцами кожу вокруг глаз, пробуя ее молодую упругость. А еще надела самое белое, что только у меня нашлось, платье, отбеленное уксусом, с шитьем по подолу.

– Ни одна из моих дочерей не смеет оставаться с кем-то из мужчин наедине, – зачитывает она из блокнота. – Никому из мужчин нельзя находиться возле комнат дочерей. Никто из мужчин не смеет как-либо прикасаться к моим дочерям, пока я лично не дам на это разрешение.

Интересно, что такое должно случиться, чтобы она позволила к нам прикоснуться? Сестрам это, похоже, не менее любопытно узнать. Может быть, если мы будем тонуть? Или в нежном горле у кого-нибудь из нас застрянет кусок хлеба или рыбья кость? Даже представляю на полях блокнота всякие формулы и вычисления, где рассчитывается, сколько способны вынести наши тела, прежде чем им будет принесен достаточно серьезный ущерб. Меня вот, кстати, беспокоит засохшая царапина на тыльной стороне ладони – ранка, которой я как-то не припомню.

В проливающемся сквозь широкие окна свете нового дня – в свете, от которого нам никуда не скрыться, – я рассматриваю наших гостей. Более четко различаю морщинки возле глаз у Джеймса, постепенно исчезающую детскую припухлость на лице у Гвила. Ллеу, сложив руки на груди, откидывается на спинку стула. Хорошенько разглядев на свету его фигуру, я чувствую в себе непривычную слабость – и в то же время ликование. Понимаю, что если сейчас встану перед ним, то упаду и тем самым сразу себя выдам.

Тем временем мать вытаскивает откуда-то из-под стола пистолет и кладет его на скатерть.

– Если тронете моих девочек, мне придется вас убить, – говорит она, явственно наслаждаясь собственной непримиримостью.

– Что ж, – отвечает Джеймс, – нам это понятно.

Он кладет ладонь на плечо Гвилу и взглядывает на Ллеу.

– Четко и ясно, – молвит тот, улыбаясь моей матери, а потом и всем остальным.

– Ну, – хлопает разок в ладоши мама, – раз мы уже все выяснили, давайте займемся хлопотами нового дня. Девочки, вы мне понадобитесь. Пойдемте-ка со мной.

Мы выходим вместе с ней из дома, направляясь к пирсу, а мужчины остаются в доме. Воздух сухой и жаркий, всякая влага на теле сразу исчезает под неистово палящим солнцем, отражающимся в тихом неподвижном море. Пот у меня со лба и затылка мгновенно испаряется.

Дойдя до дальнего конца пирса, мать поднимает кверху дулом пистолет. Мы тихонько покачиваемся в ритм воды, что у нас под ногами.

– А теперь запоминайте, – начинает мать. – Настало время вам узнать, как этим пользоваться. – Она тянется рукой в карман. – Вот это патрон. Смотрите…

Она вскрывает оружие, вкладывает туда патрон и снова закрывает. Потом разворачивается в сторону моря и целится в никуда. Слышится очень громкий хлопок, маму даже отталкивает немного назад, от пистолета поднимается тонкой спиралькой дым, а Скай крепко вцепляется руками в Грейс. Больше ничего не происходит.

– Если вы в кого-нибудь из него выстрелите, он сразу же умрет, – спокойно объясняет мать. – Это самый действенный способ убить человека. Надо только прицелиться ему в голову или в грудь. – Она потирает себе плечо.

Мама всех нас заставляет выстрелить из пистолета, даже Скай, которая ударяется в слезы, когда ее отбрасывает отдачей на деревянный настил пирса, – впрочем, плачет она лишь считаные секунды. Я пытаюсь уверенно и ровно держать руку и не отвожу глаз от выбранной на среднем расстоянии точки, даже когда толчок отдачи пробегает у меня по всему телу – причем гораздо сильнее, нежели я ожидала. Мы умолкаем, прислушиваясь к звукам после выстрела, однако ничего необычного не слышим.

Когда мы поворачиваем по пирсу обратно, то видим, что мужчины, привлеченные шумом пальбы, наблюдают за нами с берега, и на лицах у них читается нечто вроде облегчения – что они видят нас, пусть и далеко, но все же целыми и невредимыми.

Немного позже я отправляюсь в одиночку покататься в лодке. Вдоль деревянного ее корпуса не высовывается ни одной акульей головы. Я им неинтересна – что им мои кости да горькое печальное сердце. Надеюсь, что если это они убили моего отца, то от его мяса их вывернуло наизнанку. Грязные от ила водоросли шевелятся на мелководье, точно мокрые волосы.

Оказавшись наконец на безопасном расстоянии от берега, я прижимаюсь голой кожей к торчащему из досок лодки старому гвоздю. Остается еле заметная красная отметина, которая исчезает прямо на глазах. Кинг, помнится, предупреждал меня о столбняке, о заражении крови от ржавчины. Такого варианта мне совсем не надо.

Вместо этого я опускаю ладонь на металлический стык обшивки – сталь, изрядно напитавшуюся жаром. Это уже получше, но все равно совсем не то, что мне нужно. Добравшись до нужного места, я вытягиваю из воды полную сетку серебристых рыбешек и оставляю их «засыпать» на дне лодки, наблюдая, как дыхание у них делается все отчаяннее и наконец совсем прекращается. «Как мне знакомо это чувство», – мысленно говорю я им.

Наш здешний мир – это влажный воздух над бурным морем, это теоретически предсказуемые, неистовые, смертоносные приливы, это птицы, рассекающие лазурное небо своими неугомонными телами. И справа, и слева, и впереди до края видимости наша территория окаймлена лесом, торчащим, точно темный ворс. Этакая внушительная гряда из дуба и приморской сосны – Кинг учил меня, как они называются, отрезая ножом полоски бурой, в трещинках, коры и давая мне в руки подержать. А в середине стоит наш дом, что сейчас глядит на меня с некоторого удаления, белый и широкий, точно торт. Отсюда, с моря, он по-прежнему кажется надежным домом, способным действительно спасти. Или, по крайней мере, помочь спастись. Хотя бы отчасти.

Многие женщины, положившись на такое обещание, приезжали в этот дом, укладывались на белые простыни, закрывали окна от солнца и свежего воздуха и давали себе просто отдохнуть. Те годы, когда пациенток здесь больше не было, тянулись очень долго и уныло. В памяти до сих пор умиротворяюще звучат их тихие женские голоса; вспоминаются прохладные потоки воздуха, врывающиеся в комнату отдыха сквозь открытые окна, неуверенные шаги по деревянным половицам, сдвинутые к середине танцевального зала стулья, приготовленные, чтобы слушать какую-нибудь лекцию или наблюдать целительные процедуры. Прежде у нас ни разу не было мужчин. Мужчины не нуждались в том, что мы могли здесь предложить.

Когда я возвращаюсь на берег, то вижу, что мальчонка, стараясь не промочить ноги, внимательно шарит глазами по краю мелководья. Методично он тыкает палкой в песчаное дно, будто бы что-то ища. Запястья у него тоненькие, губы плотно поджаты. Я держусь от него на расстоянии, переворачивая ногой камешки, пока кое-что не привлекает вдруг мое внимание: гладкий зеленый драгоценный камушек или же кусочек стекла, просто помутневший от времени. Он идеально помещается мне в ладонь, и я быстро кладу его себе в карман – ибо даже тот, кто недостоин любви, чего-то да заслуживает. А еще потому, что я всегда принимаю подарки, которые мне случается где-то найти.

Чуть дальше от воды я нахожу мертвую птицу. Черные перышки отливают на солнце зеленым. Я замечаю ее из-за мух – вокруг ее тельца жужжание и мельтешение. Она лежит как раз на линии прилива, так что трудно сказать, то ли ее принесло сюда море, то ли она погибла у нас тут в небе. Некоторое время просто стою от нее подальше, наконец решаю дунуть в висящий на шее свисток. Тут же появляются мать с сестрами, высыпав из двери и устремившись ко мне по песку бело-голубыми тенями.

Я вскидываю ладони.

– Здесь мертвая птица! – кричу им. – Мертвая!

– Отойди от нее быстро! – велит мать.

Мне не требуется повторять дважды – я с готовностью пячусь назад. Широким кругом мы останавливаемся возле птицы.

– Неси соль, Лайя.

Когда я вбегаю в кухню, Ллеу стоит, опершись на столешницу из нержавейки, и горстями поедает кукурузные хлопья. Запускает руку прямо в пакет, потом полную подносит ко рту и откидывает назад голову. Про себя я делаю пометку обязательно эту упаковку выбросить.

– Что делаешь? – интересуется он с полным ртом, когда я кладу на стол сетку с рыбой и, отвернувшись, достаю из-под раковины большую завинчивающуюся стеклянную банку с солью.

Он отставляет пакет с хлопьями и очень внимательно за мною наблюдает.

– Ничего, – отвечаю я. Ему это знать не обязательно.

Мне удается спокойно удалиться из кухни, но только я избавляюсь от его пристального взгляда, как в ту же секунду припускаю бегом, так что галька вылетает из-под ног. Кожа у меня чуть ли не горит.

Мать, пока я бегала за солью, собрала выброшенные морем деревяшки, камни с берега, еще какую-то труху, и теперь вместе с Грейс и Скай они складывают все это поверх мертвой птицы. Гвил следит за их действиями с расстояния, по-прежнему держа в руке палку, но на него мы внимания не обращаем.

– Соль, – командует мама.

Я отвинчиваю крышку, чтобы она могла запустить туда ладони, и мать достает пригоршню соли. Скай уже готова расплакаться, у Грейс на лице скука. Обе тоже набирают полные ладони соли, рассыпают по будущему костерку, и я в точности повторяю то же самое. Наконец мать вынимает из кармана коробок спичек, поджигает растопку – и мы сразу отскакиваем от полыхнувшего пламени. В небо поднимается неровная струйка дыма.

– Ох, девочки мои, – полным скорби голосом произносит мать, глядя, как горят скукожившиеся водоросли и деревяшки, – это совсем не добрый знак.

Она мельком взглядывает на меня, и я чувствую горечь вины. Лимоннокислую горечь. Я понимаю, что означает этот взгляд.

У меня нет ни малейшего желания играть в «утопление», когда мужчины лежат распластавшись возле бассейна, точно неживые, а потому я ухожу к себе в комнату и плотно закрываю за собой дверь. Обойдя кровать, усаживаюсь по другую ее сторону – подальше от двери – на ковер. Никто не сможет меня там увидеть. Я вытягиваю ящичек прикроватной тумбочки и достаю оттуда острый кусок кварца, бесцветное стекло и бритвенные лезвия, которые я стащила из шкафчика ванной в спальне у матери и Кинга. Выбираю себе лезвие, хотя и опасаюсь, что без Кинга и его поездок на большую землю они скоро закончатся. В хозяйстве у нас тоже уже замечается нехватка разных вещей. Например, я стала экономить мыло, фруктовым ножом разрезая его на кубики. Вот разве что соль у нас никогда не кончится, поскольку мы добываем ее из мелких ванночек, оставляя морскую воду выпариваться под солнцем.

Сидя, я вытягиваю вперед ноги и задираю юбку выше колен. Рисунок на ковре – весь в тошнотворно сплетающихся завитках. Предполагалось, будто там изображены узоры леса.

Поначалу кожа лишь тянется за лезвием и краснеет, но не вскрывается. Следующим заходом мне удается это сделать, и на ней возникает алый бисерный след. Один сантиметр, два, три.

Кинг говорил, мой организм из тех, что будто сами притягивают к себе все пагубное, из тех, что нигде не смогут долго продержаться. Однако на самом деле он разумел при этом мои чувства, рвущиеся из груди, точно щупальца морского чудища. Сестрам не нравится видеть ранки на моем теле, они сразу отводят глаза от аккуратных марлевых квадратиков, хотя и понимают, что никуда от этого не деться. Просто предпочли бы, чтобы им об этом не напоминали.

В ванной комнате я осторожно обмываю ранки. Еще немного, и кровь перестает пачкать стенки ванны и разбегаться водянистыми потеками по сливу. Наконец я накладываю себе перевязки и оценивающе гляжу на свое отражение в зеркале.

Потом убираю все обратно в тумбочку и подхожу к окну. Чуточку отодвинув занавеску, вижу мужчин внизу у воды – уже совсем в другом ракурсе. Они точно белые бесформенные куски, свалившиеся с неба и оставшиеся лежать там, где упали. С пробивающимися волосами на груди и на конечностях. Сейчас они довольно далеко от меня, но тем не менее я вся сжимаюсь, когда они поворачивают ко мне голову. Не хочу, чтобы они заметили, как я за ними наблюдаю. Я перевожу взгляд на море, оценивая на нем уровень зыби, рассматривая белые фракталы облаков. Пытаюсь различить на песке оставленные нами угли, но я от того места слишком далеко, и к тому же для нас это больше не проблема. Мы сумели сдержать опасность. Мы приняли необходимые меры предосторожности.

«Случалось, мои подруги по квартире – девчушки, что поотважнее – приводили к себе мужчин, и я все не могла понять: зачем же они это делают? То ли из безрассудства, то ли как своего рода прививку посредством заражения, то ли по обеим причинам сразу. В такие дни я затыкала щель под дверью полотенцем, наливала в таз крутой кипяток и дышала над паром…»

На следующее утро мы своей женской чувствительностью улавливаем какие-то пертурбации. Что-то как будто чуточку в нашем мире искажается, и давно привычные вещи делаются уже как-то не так. Например, мужчины, все трое, вышли на мелководье с оружием, что сами себе смастерили, привязав ножи к найденным в лесу палкам, – и бродят там по колено в плещущейся воде.

Грейс, так и не смирившаяся с их присутствием у нас в доме, мечтательно говорит с соседнего шезлонга:

– Было бы весело, если бы их сожрали акулы.

Бо́льшая часть моего существа – причем значительно бо́льшая – готова с этим не согласиться. Я наблюдаю, как Ллеу поднимает под мышки Гвила и раскачивает его, пока мальчонка не начинает кричать. Тогда он опускает сына туда, где помельче, взъерошивает ему волосы и отгоняет ближе к берегу. Увиденное дает мне кое-что понять. Это нечто совершенно новое для меня и притом очень доброе – когда любовь проявляется так открыто, совершенно без какого-либо скрытого мотива. Неожиданно для себя я ретируюсь подальше от окна, в глубь дома, и бегу выплакаться в голубоватом полумраке ванной на первом этаже, прижав к лицу пахнущее сыростью ручное полотенце, дабы заглушить звуки рыданий. Когда я возвращаюсь назад с красными глазами, Грейс прекрасно понимает, что со мной, однако не говорит о том ни слова. Просто старается глядеть куда-то в сторону.

Кинг всегда предпочитал какое-либо менее очевидное оружие, нежели копья. Он считался настоящим докой по части капканов, силков, всяческих хитрых западней и вообще был убежден, что в открытом насилии есть нечто недостойное и отвратительное. Что это как будто накликивает беду, нарушая порядок вещей. Однако единственное, что можно видеть сейчас, – так это то, что мужчины быстро наполняют корзину блестящими на солнце рыбинами и несут ее матери, которая сразу же эту рыбу и готовит. Получается невероятно вкусно! Так что даже и не скажешь, что эти рыбы умерли, извиваясь от боли.

В полдень, когда солнце в самом зените и когда мать может увидеть, что мы по-настоящему потеем, мы выполняем на лужайке перед домом обычную свою гимнастику. Пот с меня просто льется ручьями. Я делаю выпады и перекатываюсь, хорошенько потягиваюсь по-кошачьи, потом, выпростав руки, без малейших усилий подхватываю под мышки Скай и отпускаю, как только возможно. В какой-то момент обернувшись к дому, я замечаю в темном проеме окна еле уловимое движение и внимательно вглядываюсь туда, ухватив себя за колено и поднимая ногу сзади. Это Ллеу следит за нами. Ошибки быть не может. Замечая на себе мой взгляд, он застывает, однако и не думает прятаться. Я же быстро поворачиваюсь обратно, чтобы мать не насторожилась и не встряла в очередной раз.

– Теперь отжимания, – велит она.

Мы тут же опускаемся на землю, пробуем силу своих рук. Отжиманий у меня всегда получается больше, чем у других. Я способна сделать их десять, двадцать, тридцать, даже больше, в то время как сестры со стонами опускаются на землю. Сейчас я проделываю множество отжиманий, чтобы поведать ему о своем крепком теле – однако, повернувшись в следующий раз к окну, обнаруживаю, что Ллеу там уже нет.

Надо сказать, это уже не первый раз, когда мужчины за нами наблюдали. За столом они, к примеру, жуют и пристально смотрят на нас, перекатывая по рту пищу. Может, случись хоть мало-мальская возможность, они и нас бы так же съели? У них такой голодный вид, что кажется, от них можно ждать чего угодно. На нервах у меня все в животе переворачивается, и я стала заметно меньше есть. Когда мы вечерами садимся шить, то они глядят на наши руки. Кинга больше нет, и продавать амулеты больше некому, однако мы все равно продолжаем их мастерить – поскольку чем еще нам тут заняться! Когда мать замечает, что кто-то из мужчин на нее пялится, она смотрит ему в глаза, пока тот не отведет взгляд. Я же по этой части не мастак: глаза у меня сразу отводятся сами. И Ллеу много улыбается. Чувствуется в нем все же какая-то нежность.

До сей поры мое тело являлось для меня всего лишь некой сущностью, способной источать кровь. Сущностью с огромнейшими запасами боли. Странным устройством, которое всегда для меня было совершенно непонятно. Однако под этими внимательными мужскими взглядами что-то в нем вдруг сработало и запустилось. Наверняка это какой-то природный инстинкт, и пока что я не уверена, что рядом с ним уместно будет слово «выживание».

«Теперь или никогда», – говорю я своему отражению в зеркале, натянув на себя платье из гардероба Скай, что на несколько дюймов выше колена и к тому же очень тесное. Я неторопливо прохожу в нем вдоль края бассейна, убеждаясь, что все мужчины заметили мое появление, и что-то для себя проверяя.

Дойдя до своего лежака, я раскладываю его пониже, ложусь на живот и тайком посматриваю сквозь солнечные очки туда, где за полоской сверкающей на солнце воды отдыхает Ллеу. Под моим взглядом он поднимает с глаз очки, подмигивает мне и снова их надевает. Я опускаю лицо на руки.

Мать свой шезлонг поставила с переднего торца бассейна, рядом с бывшим креслом спасателя, и присутствие ее на этом месте будто проводит между нами разделительную черту. Оттуда ей хорошо видны обе части бассейна – мужская и женская его половины. Голова ее изящно обмотана легким шарфом, кожа щедро умащена маслом.

И вот грандиозный финал! Я сажусь на лежаке, сдергиваю через голову платье и, поднявшись в одном купальнике, на несколько секунд задерживаюсь, делая вид, будто разглядываю небо над опушкой леса. Сердце колотит в грудь, как молоток. Жду, что кто-то меня разоблачит, что чем-то меня вот-вот собьют с ног. Наконец теряю самообладание и «бомбочкой» прыгаю в воду. Скай резко взвывает, разрывая царящую у бассейна тишину, и Грейс тут же тянется ее успокоить. Когда я выныриваю на поверхность, обе они смотрят на меня во все глаза, обхватив друг друга руками.

После ужина, когда мы в сгущающихся сумерках, как обычно, отправляемся на берег посыпать пограничную линию солью, мать прямо перед сестрами дает мне две оплеухи. Один раз с силой шлепает тыльной стороной руки, задевая мне ухо кольцами, что унизывают у нее каждый палец, а потом – для вящей убедительности – ладонью. Я вскидываю кулаки, чтобы дать ей отпор, и ору во всю глотку – и тут же руки сестер закрывают мне лицо, зажимая рот.

– Ты говорила: не прикасаться! – кричу я. – Ты ничего не говорила насчет того, чтобы не встречаться взглядом! На что еще нельзя мне смотреть?!

– Не устраивай мне тут сцен, – говорит мать, будто это не она первая меня ударила. – Всё, пошли со мной.

Она решительно направляется обратно к дому, но перед самой галькой внезапно останавливается и садится на влажный песок, делая нам знак сесть рядом. Берет нас за руки. Даже меня, хотя и заодно с рукой Скай – моя ладонь, словно по запоздалом раздумье, положена сверху.

Немного поодаль светятся огни дома, поблескивает гладь бассейна.

– Я знаю, что значит быть юной девушкой, – сообщает нам мать. – И знаю все, что способно вас погубить.

Мы ждем, что она добавит что-нибудь еще.

– То, что вы сейчас чувствуете, – это естественно, – продолжает она, на сей раз большей частью обращаясь ко мне. – Это вполне естественно, когда хочешь смотреть на мужчин.

Грейс фыркает коротким смешком.

– Прекрати, Грейс, – велит ей мать и сжимает наши ладони крепче.

Мужчины где-то там, внутри дома, хотя не знаю точно где. Они ходят по нашим коридорам, дыша одним с нами воздухом, они сидят на нашей мебели, везде оставляя свой след.

– Вам необходимо «лечение любовью», – говорит в итоге мать и отпускает наши руки. – «Журнал новоприбывших» я положу в комнату Грейс. Через час приду и постучусь.

Вместе с журналом мама оставляет у Грейс в спальне для нас большущие шарфы – тонкие шелковистые отрезы ткани, которые падают на пол широкими прямоугольниками, стоит их выпустить из рук. «Прикрывайте ими тело, – говорится в оставленной рядом записке. – Надевайте всякий раз, как выходите загорать». Сестры раздосадованы и злятся на меня – и они правы, это, безусловно, моя вина. Мы ложимся на ковер, чтобы их примерить. Шарфы достаточно большие, чтобы закрыть нас с головы до пят. Свой я тут же стряхиваю, испытывая под ним нечто вроде клаустрофобии. Грейс и Скай лежат точно под саванами – видно лишь, как от дыхания вздымается тело да чуть шевелятся под тканью руки, показывая, что обе на самом деле живы.

Устав возиться с шарфами, мы забираемся на кровать, и Грейс начинает заунывно зачитывать нам из «Журнала новоприбывших» причины приезда пациенток – одну историю за другой, и так бесконечно. Свидетельства того, как мужчины губят женщин. Свидетельства из прежнего мира. Все это мы уже слышали раньше, и не единожды, но я по-прежнему закрываю глаза, словно загораживаясь от этих слов, от скрытого в них предчувствия беды, от весомости их пророчеств. Скай ерзает, пытаясь пристроиться поудобнее, – однако тут, как ни пристраивайся, слушать подобное все равно не по себе. С содроганием мы вспоминаем, как выглядели некоторые из тех женщин, когда только к нам приехали. Они казались будто обескровленными, с обвисшей кожей. У них безо всякой причины сами собой слезились глаза, выпадали волосы.

«У меня возникла аллергия на мужа. Но тот отказывался признавать, насколько мне от него плохо. Говорил, что я все это выдумываю, что такое просто невозможно, – даже когда я начала кашлять кровью, когда от моих волос забивался в ванне слив. Ночами он не отпускал меня от себя, а к утру в тех местах, где он меня касался, кожа становилась красной и саднящей. Да и все прочее тоже болело. “Оставь меня, – молила я. – Неужто ты не можешь без этого обойтись?” А он купил мне стероидный лосьон да марлевую маску, от которых не было никакого толку, и заставлял меня каждое утро в постели мелко-мелко дышать…»

– Жуть какая! – бросает Грейс, прочитав с полдюжины, а то и больше подобных откровений. Она закрывает глаза, делает медленный вдох и выдох.

Такая реакция для нее довольно необычна, и это меня потрясает даже больше, нежели все, ею прочитанное. «Журнал новоприбывших» для меня, по большому счету, нечто слишком отвлеченное, чтобы я чего-то там сильно пугалась, хотя мне, конечно же, очень грустно за этих женщин с их страданиями. И где-то в глубине души я смутно сознаю, что эта боль вполне закономерна для той цепочки преемственности, к которой я сама принадлежу.

Потом мы начинаем делиться первыми впечатлениями о явившихся к нам на остров мужчинах.

«Шумные». «Скользкие».

Грейс от отвращения морщится. Все мы сравниваем их с Кингом – это единственная для нас точка отсчета, наш критерий безопасности мужского начала. Все они ниже его ростом, отмечаю я. Положительное это качество или нет? Меньшие тела вроде бы меньше поглощают воздуха. Волосы у них на висках все время влажные от пота. Я держу при себе, что я чувствую, когда рука Ллеу оказывается рядом с моей или когда я наблюдаю, с какой грациозной легкостью разбегаются его кисти, играя на пианино, – но я думаю об этом, все время об этом думаю, и я в ужасе от самой себя!

Скай тоже вставляет свое словечко: «Дружелюбные», – и Грейс сразу ощетинивается.

– Легко быть дружелюбным, когда тебе чего-то надо, – говорит она сестренке. – Посмотрим, покажутся ли они тебе такими же дружелюбными, когда захотят перерезать тебе горло!

– Грейс! – возмущенно протестуем мы. – Они не станут этого делать!

Она лишь вскидывает руки, даже не глядя ни на одну из нас.

Когда мать решает нас помиловать и отпустить, предварительно тронув ладонью наши лбы, чтобы пощупать температуру, и объявив, что теперь мы здоровы, – я очень долго стою под душем. Обеими руками намыливаю волосы и ради искупления позволяя попадать пене в глаза. Наконец растираюсь уже изрядно поношенным полотенцем и намазываю ноги густым, пахнущим ванилью кремом, который отдала мне Грейс еще несколько месяцев назад. Его привез ей из последней своей поездки Кинг. Сестре он оказался не нужен, а мне, она знала, он понравится.

– Зачем тебе это надо? – спрашиваю я себя.

Нехорошая привычка разговаривать сама с собой прицепилась ко мне несколько месяцев назад, когда Грейс стала все больше меня сторониться, на долгие часы запираясь у себя в комнате за соседней дверью и с каждой минутой неуловимо меняясь.

Теперь, когда нам доходчиво напомнили, что именно поставлено на карту, мама разрешает мужчинам находиться вместе с нами в комнате отдыха. Мы с сестрами устраиваемся на продавленном посередине диване. Скай едва не висит на Грейс, я усаживаюсь в уголке, подтянув одно колено к груди и делая вид, будто вышиваю. Когда никто на меня не смотрит, я просто тыкаю иголкой в ткань, на самом же деле снова наблюдая за Ллеу и Гвилом. Мужчины играют в карты, оживленно кидая их на стол, и масти так быстро мелькают у них в руках, что их почти не различить. Мальчик, выиграв, радостно смеется, и отец шутливо поддает ему кулаком по руке. Мягко и нежно. «Отец», – с тоскою проносится у меня в голове, и я так крепко сжимаю руки, что вышивка падает из рук.

Получается, это «лечение любовью» так ничего мне и не дало. Ллеу подносит ко рту стакан с водой; на лоб ему падает прядь темных волос, и он сразу откидывает ее назад. Глотая, на мгновение прикрывает глаза. Я тоже на секунду опускаю веки. Мать и Грейс вяжут полосатые вещички для будущего новорожденного, а Скай играет сама с собою в «ниточку», растягивая красную хлопковую нить между зубами и большим да указательным пальцами. Ну по крайней мере хоть сестры у меня обрели какое-то умиротворение.

Когда Ллеу выходит из комнаты, я сразу чувствую себя обездоленной. Отправляюсь в ванную, чтобы омыть лицо холодной водой. «Вот дурочка, – говорю я себе. – Ничего ж не выйдет».

Однако, когда я выхожу из ванной, он тут как тут – стоит в коридоре, приникнув к окну, которое открыто во всю ширь. За ним, четко проступая по мареву уходящего знойного дня, стелется с соснового леса туман.

Несмотря ни на что, я порой все же осмеливалась верить в то, что ко мне однажды придет любовь, что она непременно меня отыщет. Что она явится ко мне с океана или по воздуху. Что ее выбросит на берег, как какой-то редкостный обломок пластика, исписанный обрывками слов. Или что я подплыву на лодке к самой границе и каким-то образом вдохну это в себя. Я всегда жила надеждами. «Горький оптимист», – назвала меня однажды Грейс. Видимо, произносилось это как ругательство.

Ллеу, похоже, ничуть не удивлен моему появлению. Подняв в знак приветствия ладонь, он малость подвигается, давая мне тоже место у окна. Я пристраиваюсь рядом с ним у подоконника и чуть не наполовину высовываюсь наружу. Он спрашивает меня про горы. Их едва видно сквозь собирающиеся над лесом облака, они очень далеко отсюда.

Я не знаю, о чем с ним говорить, не представляю, какими речами можно его заинтересовать. Он спрашивает, смогли ли бы мы поехать у них погостить – но ведь у них там полно зверья, способного кого угодно растерзать, да и по-любому этого никак не сделать, так что я ничего не могу тут обещать. Мне совершенно нечего ему предложить.

– Ваша мать довольно свирепо с нами держится, – говорит мне Ллеу. – Но ты-то ведь ничего против нас не имеешь, правда? – Он протягивает руки в окно. – Уверен, ты и мухи не обидишь.

Однажды, помнится, нас едва не растерзал волк. Кинг перерезал ему горло, а потом вывесил его шкуру в лесу – в назидание другим волкам. Выглядела она как гигантская хищная птица, застигнутая в полете. С рыжим мягким подшерстком на брюхе, что со временем побурел. Кинг держал там шкуру, пока она не истлела, после чего срезал ножом.

Мне слышно, как позади меня, в комнате, отчетливо переговариваются сестры – наверное, опять о чем-то споря. Их голоса звучат мне упреком: я должна быть там, рядом с ними. Вместе мы в безопасности. Присутствие других – тоже своего рода защита.

Мужчина всем телом подается ко мне ближе, и я тоже придвигаюсь к нему. Почему бы нет? Я ничего не могу с собой поделать. Теплый запах его кожи окатывает меня волной.

Ллеу поворачивается посмотреть на меня. Пол-лица у него остается в тени, рта почти не различить.

– Знаешь, ты очень красивая, – тихо произносит он.

У меня словно что-то застревает в горле. Протянув руку к моему лицу, он убирает прядь волос мне за ухо, после чего разворачивается и уходит по коридору обратно в комнату отдыха, не сказав больше ни слова.

Я иду налить себе стакан воды и пью его в одиночестве в потемках кухни, глядя, как проплывают на фоне луны ночные облака. Потом выхожу в сад и поворачиваю к пляжу. Иду, пока не начинаю чувствовать под ногами песок, там сажусь куда придется и наискось зарываю в него руки, как будто пытаясь там укорениться.

Море неподвижное и гладкое, лишь тоненькая каемка пены видна там, где оно встречается с берегом. Мне хочется, чтобы Ллеу пришел сюда за мною следом, но это, разумеется, невозможно.

Когда-то давно я три недели держала у себя под кроватью крольчонка. Жил он в коробке из-под обуви, и я нежно его любила. Но мать однажды утром обнаружила его, прибираясь в моей комнате. Кинг вынес крольчонка в сад и убил его, крепко придавив ногой, а потом с силой ткнул меня лицом в землю, влажную от сыплющейся с неба мороси.

Подобная жестокость со стороны отца, который, помимо всего прочего, был все ж таки мужчиной, казалась самым крайним средством. По-видимому, даже тогда мое стремление к любви подвергало риску всю нашу семью. Матери пришлось дезинфицировать всю комнату, нося по ней докрасна раскаленную сковородку с солью. Я наблюдала тогда за этим через замочную скважину и будто сейчас вижу, как она размеренно и величаво, вся в белом, перемещается от одного угла спальни к другому.

«Мы как могли пытались защитить друг друга – естественно, это оказывалось недостаточным, но мы все равно старались изо всех сил. Кто еще попытается это сделать ради нас? Кто еще готов безропотно мешаться с грязью, если не сами наши женщины – матери, дочери, сестры? Мы не были слишком горды, чтобы так унижаться».

Когда я просыпаюсь, от тоски тело не желает ничего делать. Наконец я все же поднимаюсь и умываю лицо холодной водой, чтобы снять красноту с воспаленных глаз. Тогда мать не будет заставлять меня макаться руками в ведро со льдом, не станет унижать перед мужчинами. Почистив зубы, я затыкаю рот кисейным лоскутом и некоторое время глубоко и часто дышу. Затем, налив в ванну на три дюйма холодной воды, замачиваю там кисею и, открыв слив, даю воде утекать прочь, сама же ложусь на плитки пола в скудном свете утренних сумерек, проникающем из маленького окошка.

«Будь послушной, будь послушной, будь послушной».

Это своего рода расплата с моим телом. «Пожалуйста, хоть на чуть-чуть», – молю я свои всколыхнувшиеся чувства, лежа на полу ванной и дожидаясь, пока они утихнут.

«Мужчины носили охотничьи одежды, – вспоминается мне из «Журнала новоприбывших». – У себя дома в подполе мужчины хранили оружие и упражнялись на оленях. И мужчины моего родного города, и мужчины из моей семьи. Все без исключения отцы семейств. Так что трудно было отличить мужчин скверных от хороших…»

– Значит, все-таки некоторые из них были хорошими! – торжествующе восклицаю я.

Потом, когда я наконец спускаюсь вниз, мать дожидается меня в столовой, сидя в одиночестве перед остатками завтрака и задумчиво глядя в окно. Я немного ее побаиваюсь, ведь последствия моих душевных волнений, кажется, лежат на поверхности, однако все, чего она от меня хочет, – это подкрасить ей волосы. Мы обе переодеваемся в одинаковые, заляпанные краской серые футболки и идем к ней в ванную, где под подоконником сложена целая коллекция коробочек с краской.

– Кончается моя красочка, – говорит она скорее сама себе. – В следующий раз, может, попробую шампунь с кофейным оттенком.

Мать опускается на пол возле ванны и болезненно морщится, опираясь на колени. На ее ступнях с вывернутыми ко мне пятками видна глубоко въевшаяся грязь. Тронув пальцем щеку нарисованной на упаковке женщины, я открываю коробочку и смешиваю содержимое флаконов. Тискаю получившуюся массу – черную и студенистую – прямо голыми руками. Уже готовлюсь к очередной лекции на этот счет – однако мать только вздыхает, и я втираю краску ей у корней волос. Наконец она покорно склоняет голову над ванной, и я ополаскиваю ей волосы, пока вода не становится полностью прозрачной. Гляжу на ее выпирающие позвонки. Сейчас она кажется не столько дорогим для меня человеком, сколько очень хрупким. Когда-то ведь и она была чьей-то дочерью. И возможно, как раз это она и пытается мне внушить: что при нашей уязвимости – а ее шея представляется мне очень ненадежной, ломкой штукой! – женщины должны держаться сообща.

О мужчинах на сей раз между нами не говорится ни слова.

После этого я поднимаюсь к террасе и нахожу там Грейс. Присаживаюсь с ней рядом. Сестра чуть подвигается, но ничего не говорит. Я надеваю солнцезащитные очки и подтягиваю голые ноги к туловищу. Посмотрев наконец на свои ладони и ногти, обнаруживаю, что они все в краске. Так что и сегодня, и завтра – пока совсем не отскребу – я всякий раз, что-нибудь делая руками, буду вспоминать о матери.

– Как себя чувствуешь? – наконец спрашивает Грейс.

Она ест крекеры, и с полдесятка их еще осталось на блюдце, выложенных в форме полумесяца. Мне она не предлагает.

– Нормально.

– Не болеешь? – Она наполовину кладет на язык крекер и так и оставляет, не жуя. – На тебя-то они изрядно надышали.

– На тебя тоже.

– Неправда, – возражает она. – Когда они разговаривали, я следила за тем, чтобы держаться от них подальше. Это совсем нетрудно.

– В общем, я отлично себя чувствую. Лучше, чем когда-либо, – говорю я и украдкой касаюсь рукой лба. Кожа как будто чуть теплее обычного, меня даже немножко лихорадит.

– Нам нельзя рисковать, – принимается увещевать меня сестра, проглотив наконец крекер. – Хочу, чтобы они уехали. – Она касается своего большого живота. – Нам они тут не нужны.

– Когда, думаешь, за ними явятся другие?

Грейс пожимает плечами.

– Может, за ними вообще никто и никогда не явится. Кому охота сюда плыть, если без этого можно обойтись? – В ее словах чувствуется горечь, быстро, впрочем, приглушенная.

Интересно, а под «другими» можно подразумевать еще нескольких мужчин, что приплывут сюда на лодках под покровом сумерек? Хочется спросить это у Грейс, но я все же чересчур взволнована, и мне от этих мыслей слишком страшно.

Вглядываясь в небо до тех пор, пока не мутнеет в глазах, я замечаю еще одну птицу. Полет ее в голубой выси еле различим. Она от нас очень далеко – словно внезапный проблеск в небе.

– Грейс… – шепотом зову я.

– Что теперь? – откликается сестра, и я указываю на странное появление над нами птицы.

Грейс садится повыше на шезлонге и спокойно в нее всматривается, покуда та не исчезает из вида.

– Ну и что?

– Надо сказать маме, – говорю я.

– Потом, – отмахивается она. – Все в порядке.

Сейчас у нее добродушное настроение, и от этого мне даже еще больше обидно. Она низко раскладывает шезлонг, так что оказывается почти что лежа, и кладет блюдце себе на бедра, под самой выпуклостью живота. Если она внезапно дернется, то блюдце упадет и разобьется, однако я не собираюсь забирать его и ставить на стол. Просто наблюдаю, как оно потихоньку шевелится при каждом ее вдохе и выдохе, пока мне это не надоедает.

Всякий раз, стоит мне подумать: «Как же я одинока!» – это кажется все печальнее и все больше похожим на правду. Как будто мыслью можно воплотить что-то в реальность. Измыслить нечто от начала и до конца.

Жара усиливается. Оставив сестру лежать в шезлонге, я спускаюсь вниз, прохожу через закрытый от солнца, тихий дом и вскоре оказываюсь на берегу, пробираясь по гальке и каменной крошке.

Мне надо что-то делать. Хоть что-нибудь.

Наконец песок упирается в деревья, и густые метелки песколюба уступают место березам и соснам с их прохладной тенью. Этакая переходная зона, где льющийся с открытого неба зной обращается в нечто защищенное, нечто укромное.

Я раздвигаю руками высокую траву, не обращая внимания на больно жалящие колючки и крапиву. Тут где угодно могут оказаться змеи с их широко, чуть не до вывиха, разинутым клыкастым зевом. Во мне вечно чередуются чувство неуязвимости с болезненным страхом смерти. Вся наша жизнь сосредоточена на выживании. Из этого следует, что в этом отношении мы куда подготовленнее других. «Кичливая самонадеянность», – назвал бы это Кинг, будь он сейчас жив. До сих пор, оказываясь в лесу, я всякий раз выглядываю по сторонам останки его тела. Ведь очень может быть, что его поразила гадюка. Невидимый враг вполне мог притаиться среди деревьев.

Вскоре высокая трава сменяется расчищенными участками грунта. Я замедляю шаг, на случай если вдруг где остался несработавший капкан, и зорко ищу глазами пометки на деревьях, указывающие, где можно идти, а где нельзя. Довольно скоро я вижу первые такие отметки – горизонтальные насечки посередине ствола – и там задерживаюсь ненадолго, садясь на поваленное дерево у края расчищенного пятачка. Вся моя храбрость и решимость угасают. Кидаясь в самое лицо, вокруг вьются насекомые.

Тут слышится внезапный шум, я поворачиваюсь на звук – и на лесную прогалину выходит Ллеу. Один. В конце концов та часть леса, где нам разрешено гулять, совсем невелика. Должно быть, он пошел за мною следом, увидев, как я, точно в трансе, вышла из дома. И следил за мной на берегу. Подняв голову, Ллеу всматривается в лиственные кроны над нами, сияющие зеленым светом. Где-то вдалеке кто-то тихонько стрекочет – то ли птица, то ли какой-то грызун, трудно сказать.

– А где этот лес кончается? – спрашивает Ллеу, опершись на дерево.

Я его нисколько не боюсь, хотя и знаю, что должна бы.

– Он идет далеко через горы, – говорю я. – Но я покажу тебе, докуда нам можно ходить.

Некоторое время мы идем дальше, и деревьев с надсечками попадается все больше. Вдруг я чувствую на волосах, на голове прикосновение Ллеу и останавливаюсь так внезапно, что он непроизвольно натыкается на меня.

– Паук, – объясняет он. – Я вытащил его с твоих волос. Не дал слезть по шее. Так что я только что спас тебе жизнь.

Он, не торопясь, убирает паука и опускает руку.

Наконец мы выходим к первому пограничному ограждению из колючей проволоки. Снова и снова переплетающаяся крест-накрест эта проволочная изгородь оказывается выше Ллеу, потому что Кинг был его выше, и именно Кинг сооружал ее по собственным расчетам и своим размерам.

– А ток там, часом, не пущен? – справляется Ллеу.

Я мотаю головой, и он подходит прямо к ограде, осторожно касается шипов и просто стряхивает их. Проволока совсем проржавевшая. Я уже очень давно не подходила к ней так близко. Дальше, по другую сторону проволоки, все выглядит точно так же, как и по нашу.

– А если я спрошу, к чему вообще все это, ты расскажешь? – спрашивает Ллеу и, когда я в ответ мотаю головой, усмехается: – Я так и думал.

Он отпускает проволоку и легонько пинает ее ногой.

– Покажи мне здесь еще что-нибудь, – просит Ллеу, и я иду вместе с ним дальше вдоль проволочного забора, ограничивающего нашу территорию.

Вскоре я указываю ему рукой туда, где вдалеке, на небольшом возвышении, ярким пятном белеет наш дом. Мы оказались с его тыльной стороны. Под ногами у нас комья земли и сосновые иголки.

– А этим путем тоже можно добраться до дома? – спрашивает меня Ллеу, и мы сразу меняем направление.

Я рада, что колючая проволока остается далеко позади нас и вскоре совсем скрывается деревьями. Ллеу идет со мною рядом, чуточку лишь отставая – настолько чуточку, что у меня на загривке встопорщиваются волоски. На мгновение, словно очнувшись, я вспоминаю, где мы вообще находимся и что рядом со мною зверь, о котором я совершенно ничего не знаю. Он может казаться тихим и нежным рядом с Гвилом, но это вовсе не означает, что он всегда такой нежный и безобидный. Может, у него в кармане припрятан нож или тряпка, чтобы заткнуть мне рот? Да все что угодно. Способов убить тут столько, что мне и не снилось!

– Иди впереди меня, – говорю я.

Остановившись, он усмехается мне в лицо:

– Ты меня боишься?

И подступает на шаг ближе. Я чувствую на волосах его дыхание.

– Нет.

– Вот и хорошо. Меня тебе не стоит опасаться. – Он будто хочет взять мои ладони в свои, но передумывает, и руки его опускаются обратно по бокам.

Ллеу разворачивается и шагает дальше, на сей раз впереди меня на целый шаг. И на ходу насвистывает.

Я со спины слежу за ним, думая о том, что можно огреть его по голове какой-нибудь поваленной веткой, чтобы сразу упал замертво. Или взять кусок колючей проволоки и обмотать себе костяшки пальцев – так, на всякий случай.

Но тут он, повернув ко мне голову, бросает:

– Давай-ка пошустрей!

И я невольно подчиняюсь. Ноги сами меня несут быстрее, будто он ими управляет. Внезапно мне хочется расплакаться, но я понимаю, как важно этого сейчас не делать – и перед ним, и вообще в таком месте.

Довольно скоро мы перебираемся через старую каменную ограду. От нее вверх идет пологий склон, ведущий к задней стороне нашего дома, с многочисленными клумбами, что некогда держались в безупречном состоянии, а теперь являют собой беспорядочные заросли неухоженных роз. Наверху склона располагается стоячий прудик, рассадник комаров. По пути, пока Ллеу не видит, я бухаюсь на отлогую лужайку и прижимаю ладони к этой чудесной земле, к траве и листьям. Хочется остаться тут насовсем.

Пока доходим до пруда, у Ллеу уже оказываются в ладонях разные цветочные головки. Пачкая руки пыльцой, он вылущивает из них будущие семена.

– А эти как называются? – спрашивает он меня снова и снова.

Я говорю ему те названия, что мне известны. У стены, сплошь увитой плющом и цветущей жимолостью, он останавливается.

– Как тут романтично, – молвит он. И улыбается мне.

Запах здесь витает невероятно сладкий. У самой стены он срывает с лианы на стене цветок и преподносит мне:

– Это тебе.

Цветок я не беру, дав ему упасть на землю, и вообще стараюсь дышать ртом, чтобы не вбирать в себя тянущийся по саду запах гнили. Растения вокруг нас словно захлебываются собственными соками.

Ллеу дает мне другой цветок. На сей раз я задерживаюсь взглядом на его чересчур крупных руках и все же принимаю подарок.

– Смотри-ка, что там! – внезапно опускается он на колени у стены. – Иди сюда!

Он что-то нашел на земле, но что – мне не видно. Когда я опускаюсь рядом с ним на корточки, чтобы посмотреть поближе, Ллеу обхватывает меня за плечи – но я и не пытаюсь освободиться. Моя плоть – предательница. Я и тоже предательница.

Он быстро приникает ко мне и на мгновение прижимается ртом к моим губам. Когда Ллеу отстраняется, я вижу, что это что-то на земле – останки мыши, причем не так давно погибшей. Я думаю, не сплюнуть ли на землю попавшие мне в рот токсины, но я не успеваю что-либо решить, как он целует меня снова. Потом, усмехнувшись, на мгновение прижимается лбом к моему лбу. И встает на ноги.

– Бедняжка, – роняет он.

Это он о мыши. У нее разорвано горло. Ногой Ллеу накидывает поверх тушки кучку из земли и листьев.

Тыльной стороной ладони я вытираю губы. На вкус на них как будто кровь, словно меня ударили в лицо.

– Теперь давай ты пойдешь впереди, – говорит Ллеу. – Кто знает, а вдруг ты все то время, пока шла за мною следом, планировала, как меня убить.

Когда мы доходим до тыльной стороны дома, я пропускаю его вперед через большие, обшарпанные, стеклянные двери в тенистое помещение танцевального зала. Никто нас не заметил, никто не видит и сейчас. Вместе мы проходим по сумрачному коридору, где по стенам слабо отражаются отблески заходящего солнца. Долговязое тело Ллеу маячит на безопасном расстоянии от меня. Больше мы друг друга не касаемся.

– Мне бы хотелось побыть с тобой наедине, – говорит он. Таким же тоном он мог бы сказать: «Мне бы хотелось сходить искупаться».

Наконец я все же проглатываю слюну, изрядно скопившуюся у меня под языком, и со спокойствием, удивляющим даже меня саму, представляю, как она проскальзывает дальше, попадая мне в нутро.

Прежде чем лечь спать, я четыре раза вычищаю зубы щеткой. На первый раз, сплевывая в раковину, замечаю в слюне с пастой тоненькие вкрапления крови. К четвертой чистке там вообще чуть не одна кровь, и я не уверена, то ли это он виноват, то ли я сама, чересчур сильно орудуя во рту щеткой. Наконец я выполаскиваю рот просто водой, не рискуя пойти в кухню за солью и на кого-то там наткнуться. Я полощу и полощу его, чтобы уж точно избавиться даже от малейшего следа попавшей туда отравы. Однако смыть ощущение ее присутствия все равно не удается – да и не хочу этого делать, несмотря ни на что. Когда кровь идти перестает, я оскаливаю перед зеркалом рот, разглядывая десны – они довольно бледные, но без каких-либо заметных изменений.

Мне следовало бы поразмыслить об искуплении своей вины, однако все, о чем я сейчас способна думать, так это о том, что, когда он поцеловал меня второй раз, то прихватил мне ладонью затылок, словно сознательно стараясь держать меня вертикально. И он был прав: мне и впрямь казалось, что я вот-вот упаду. Надо мной точно качнулось небо, будто я напилась допьяна или что-то такое приняла. Но откуда он знал, что я это чувствую? Как он догадался, что меня надо поддержать, не дав упасть моему, уже готовому опрокинуться телу с широко распахнутыми глазами.

С первыми лучами солнца мне слышится, будто вновь прилетела та самая птица. Ее крики – словно разносящийся по небу зов. И все же, выглянув в окно, я ничего там не наблюдаю – нет ни птицы, ни даже какого-либо звука, хотя я уверена, что мне это не приснилось. Я вновь забираюсь в постель и, крепко зажав ладони между колен, считаю до ста, до двухсот, до трехсот, пошевеливая костяшками кистей, и эта управляемая тихая боль мало-помалу меня убаюкивает.

«Первоначальной моей стратегией было перенять поведение мужчин. Я пыталась подставлять тело этому гибельному воздуху, чтобы сделать себя крепче и выносливее, и подолгу лежала на любимой скамейке в парке, задрав на пару дюймов блузку и обнажив ребра. Я старалась говорить как можно громче, чтобы людей коробило от моего голоса, и они поспешно отходили прочь. Я усвоила развалистую бесшабашную походку…»

Когда-то давно мы подсматривали за Кингом и мамой, когда они каждую неделю ужинали вдвоем, после чего целовались, точно птицы на песке, обнимались на лежаках, а потом удалялись к себе наверх, где бы их никто не мог побеспокоить. Такие публичные проявления их плотской близости были не менее важны, чем то, что оставалось в тайне от наших глаз, демонстрируя нам, что родители по-прежнему друг в друга сильно влюблены. И этот их ритуал всегда действовал на меня успокаивающе. Происходило все это с четкостью часового механизма. Именно такая спланированная близость, как объясняла мама, и должна быть между любящими людьми в идеальном мире, чтобы ничего умопомрачительного и в то же время всегда в радость. Этакие небольшие порции любви, подносимые на ладони как подарок.

Утром мать наблюдает за тем, как я слежу глазами за Ллеу. Возможно, она даже читает мои мысли, когда я мысленно перебираю возможности насчет «наедине». После завтрака, когда все остальные из столовой уходят, она заставляет меня остаться.

– Ты явно заболеваешь, – говорит она. – До вечера тебе придется побыть в изоляции.

– Но я прекрасно себя чувствую, – пытаюсь возражать я.

Нахмурясь, мать достает из футляра термометр, всегда лежащий на тумбе у стены, и протягивает мне. Я смирно держу стеклянную трубочку под языком.

– Ну, так я и думала! – вспыльчиво восклицает она, поднося градусник к свету. – Ты проводила с ними слишком много времени. Когда ты наконец научишься за собой следить?!

Я поднимаюсь вслед за матерью к нашим спальням. Но направляемся мы в ее комнату, а не в мою.

– Поразмышляй-ка малость об оковах, – велит она. – Садись вот тут на пол и гляди на них.

На этом она уходит из спальни, запирая за собой дверь на ключ, так что мне отсюда никуда не выйти. Я неподвижно гляжу на эти куски железа, пока на глаза не начинают наворачиваться слезы. Я и сама-то себя терпеть не могу – не представляю, как вообще кто-то может любить этот мешок с костями и всякой требухой.

И все-таки там, в заброшенном саду, когда штаны у него на коленках перепачкались землей, а я балансировала рядом с ним на цыпочках, готовая в любую секунду упасть, я испытала нечто совершенно для себя новое. С горячностью страсти я вдруг постигаю, что любовь для меня, возможно, и не является чем-то запретным и недосягаемым. Что для меня это возможность.

Я знаю, что просто умру без осязательных, физических прикосновений. Я уже давно за собою это замечаю. Мне всегда казалось, что я нуждаюсь в куда большем телесном контакте, нежели остальные, – и мои руки всякий раз сами тянутся погладить сестер по плечам или по макушке, и те неловко уворачиваются, потому как никто за мной сейчас не «закреплен». Я ни для кого не являюсь «самой любимой», во всяком случае, уже немалое время. Долгими днями, а то и неделями я живу без малейших прикосновений, и от этого мне начинает казаться, что кожа у меня словно истончается. Мне приходится ложиться на траву или на какую-то бархатистую поверхность или, например, поближе к углу дивана и тереться кистями рук, локтями, бедрами, покуда не начнет саднить кожу.

Ближе к вечеру, выпущенная наконец из заточения, я возвращаюсь в свою комнату, и открывающаяся дверь цепляется за обрывок бумаги. На ковре меня ждет записка. Страничка, вырванная из «Журнала новоприбывших» на регистрационной стойке с бледно-золотистой разлиновкой. На одной стороне бумажки синими чернилами выведено от руки: «Благодарю вас, что открыли для меня свой дом». На другой – черными каракулями написано: «Встретимся попозже вечером у бассейна. Ллеу».

«Выходит, он за мной следил, чтобы узнать, которая комната моя», – недоверчиво думаю я. Я перечитываю записку пять, шесть, даже семь раз, и тут меня пробирает смех, и я начинаю тихонько смеяться, пока не прижимаюсь лицом к подушке, чтобы заглушить звук.

На вечерней молитве я гляжу матери в глаза. Так и смотрю на нее, не отрываясь, все это время. Она выглядит польщенной, все улыбается мне и улыбается. Как же легко порой ей угодить!

– Помолимся за всех пострадавших женщин. Дай Бог им силы и покоя, – произносим мы.

– Дай любви к нашим сестрам и нашему дому.

– Дай крепкого здоровья нашей матери! – Для усиления эффекта она прижимает ладонь к груди.

На сей раз появляется и кое-что новое:

– Помолимся о защите от мужчин и их мужской плоти.

– Помолимся о добре в сердцах этих мужчин, об их светлых помыслах.

Затем она достает какой-то стеклянный пузырек. Мы с сестрами выстраиваемся перед матерью рядком. Она прикладывает нам к языку капельный дозатор – каждой по разу, – и вскоре по нёбу растекается сладость. Этикетку на склянке мама зажимает большим пальцем, так что никак не прочитать, что там внутри.

– Невозможно даже переоценить, сколь важно держаться от них на расстоянии, – степенно вещает она нам.

Но она, бывало, и раньше ошибалась – так что, вполне возможно, ошибается опять. И сегодня вечером в кои-то веки я не испытываю от своего непослушания ни малейшего чувства вины.

Уже издалека мне видно, как он светится в посверкивающей воде бассейна, плавая там на спине. Стараясь не шуметь, я прохожу через спящий дом, мимо спален сестер. Мое предательское сердце колотится громко и неподдельно. В бассейне мы с Ллеу слишком на виду, и все же я скольжу по воде к нему поближе. Он полностью уходит под воду, я делаю то же самое, открыв глаза, чтобы за ним следить. Щеки у него надуты воздухом, и он выпускает изо рта светло-голубоватую струйку пузырьков. В этом непривычном свете лицо его кажется бледным и каким-то сосредоточенным. Протянув вперед руки, ухватываю его за предплечья.

– Ты пришла! – тихо восклицает он, когда мы, уже порознь, выныриваем на поверхность.

– Ты пришел, – эхом отвечаю я.

Обернувшись широкими полотенцами, мы поскорее удаляемся на пляж, и вскоре наш дом тает позади в ночи. Возле небольших, оставшихся после прилива каменистых озерцов в самом конце пляжа Ллеу скидывает с себя полотенце и стелет его для меня на песок. Указывает рукой, чтобы я села, и я послушно опускаюсь. Меня познабливает, в крови бушует адреналин. Ллеу непринужденно усаживается со мной рядом и вновь обнимает меня за плечи.

– Все хорошо? – спрашивает.

Да, вполне. Я стараюсь не думать о его отравляющем дыхании – об этом облаке токсинов, вылетающих у него изо рта. Стараюсь не думать о том, что будет дальше. Еще есть время остановиться, однако любопытство завело меня уже слишком далеко. А что – я кровь с молоком, я лучшая по части гимнастики и растяжек, и тело мое выше и сильнее, нежели у моих сестер. Аккуратные отметинки на бедрах – своего рода защита, которая, конечно же, еще продержится какое-то время.

Перед нами – бескрайняя водная гладь. Обрывки света, пробивающиеся сквозь небо, похожи на разбитое стекло. Он целует меня в висок, касается губами моих влажных волос, верхушки уха.

Почему мне вдруг так хочется заплакать? Или это потому, что на меня сразу, одним махом, свалилось все то, о чем я так мечтала? Я сжимаю ладонью его колено – хоть какой-то контакт, что я способна контролировать. Сейчас мне все на свете – целую вселенную – хочется удержать в своих руках.

Это его: «Все хорошо?» – которое он произносит снова и снова, становится для нашего свидания рефреном. Со мною Ллеу подчеркнуто нежен. Оказывается, я могу быть еще и чем-то неведомым, необычайным, с чем следует обращаться с осторожностью и опаской.

Я вспоминаю о бывавших у нас женщинах и о тех вещах, что они рассказывали и что не было предназначено для моих ушей. Думаю о вытягивающихся, словно при беге, мышцах в своих ногах. Все мое тело подвижно, руки извиваются, выгибается тело. И от этих незамысловатых вроде бы движений я чувствую изумительную радость!

Мне вдруг становится неловко за свои грязные ногти на руках, за шершавые грубые пятки. Хотя, в конце концов, сейчас, во влажной и соленой темноте ночи, это совсем не важно.

Первое, что возникает у меня в мыслях в наступившей после тишине: «Я выжила!» Это моя маленькая и в то же время значительная победа. Моя жажда прикосновений вовсю раззадорена, однако Ллеу откатывается спиной на песок и отнимает от меня руки.

Кинг всегда внушал, что, если к нам заявятся мужчины, для всех нас это будет означать, что дом спалят дотла, а наша кровь обагрит берег, смешается с водой в бассейне. Теперь же мне кажется, что наши родители в своей любви к нам, детям, в вечном страхе за нас, должно быть, просто сильно ошибались. Просто они постарели, их души успели увянуть. И это не их вина. Волна сожаления во мне, впрочем, сразу же стихает, я словно разом все постигаю, наполняясь великодушием. Как будто больше уже ничего плохого не может с нами случиться.

И тем не менее, когда я возвращаюсь к себе в ванную и обнаруживается, что мое белое хлопковое белье в крови, меня охватывает страх, что я умираю. И это совершенно непропорционально испытываемой сейчас боли, которая в общем-то пренебрежимо мала. Мне не с кем этим поделиться, не у кого спросить – и потому я перебираю мысленно все прочие симптомы, разглядывая кожу на тыльной стороне ладоней, белки глаз. Там, где он вскользь, так что я даже не могла встретиться с ним взглядом, притрагивался ко мне руками – на ключице, на плечах и щеке, – не видно никаких следов. Вскоре кровотечение заканчивается, и я предположительно делаю вывод, что на данный момент я вне опасности, даже при том, что в зеркале кажусь очень бледной.

Вот у меня была самая что ни на есть тесная близость – и вот ее снова нет. Лишь влажная тяжесть его отсутствия. Внезапно я чувствую себя еще более одинокой, чем прежде, и острый укол этого одиночества куда хуже настоящей боли. Принимаюсь проигрывать в голове случившееся. Вспоминаю каждое малейшее движение его тела, думая о том, что даже в испытанной мною боли было нечто знакомое и необходимое. Медленно, по кусочкам соединяю все воедино. Мой анализ, конечно же, совсем не полный, в нем слишком много зияет пробелов. На мгновение у меня вспыхивает мысль порасспросить сестер. Но тут же, с глубоким и пьянящим страхом, я вдруг понимаю, что по этой части я их превзошла. У меня теперь есть знание, коего нет у них.

Единственное, что я знаю без каких-либо сомнений, что Ллеу сильнее, чем проявлял себя до сих пор. И гораздо сильнее меня. Хотя до этого – во временно́м окошке между смертью Кинга и появлением Ллеу, в этот свободный от мужчин промежуток – я здесь была сильнее всех. И на миг я чувствую себя точно ограбленной.

Стоит мне выйти из ванной и подойти к кровати, я понимаю, что с Грейс в соседней комнате творится что-то жуткое. Сквозь стену доносятся стоны умирающего животного, крики птицы, попавшейся в силки. На миг мне делается страшно, я боюсь сходить и узнать, что происходит, но потом напоминаю себе, что она моя сестра, что ее жизнь – и моя жизнь. И пусть даже дверь Грейс для меня давно закрыта и мы можем позволить друг другу лишь небольшие нежности, старательно скрывая их от всех, потому что мать считает их недопустимыми, – я все же с силой толкаю дверь, покуда она не открывается. Сестра сидит на полу, сложившись пополам и привалясь к кровати. Постель у нее чуть не вся мокрая, с ярко-красными разводами. У нее начались роды. Грейс оскаливается на меня, и я понимаю, что должна бежать за помощью.

Все то время, что я мчусь по коридору к комнате матери, я глубоко чувствую страдания Грейс. Этот белый вихрь ее боли еще сильнее привязывает меня к ней, и где-то я даже испытываю странную радость от того, что она не сможет так легко избавиться от меня, что наша сестринская близость оказывается намного глубже всего того, что Грейс способна контролировать. Ллеу уже забыт, его твердый и складный облик – ничто рядом с моей совершенно неузнаваемой сестрой, с этим лежащим на земле раненым зверем. Я впиваюсь ногтями в ладони, чтобы испытать и собственную боль, как будто через нее сумею лучше понимать Грейс. Конечно, эта боль и близко не лежит к ее страданиям, и хотя я сама это сознаю, все равно пытаюсь прочувствовать. Проверив ладони, я обнаруживаю на коже глубокие закорючки в виде крохотных месяцев. Ну, и на том хоть слава богу.

«Каждый день я проходила мимо него, и каждый день он орал на меня, пытаясь перекричать шум улицы. И каждый день я чахла от этих криков. Уши у меня были закрыты наушниками и широким шарфом. Он начинал кричать громче, а потом подходил вплотную, чтобы я могла по губам увидеть, что он хочет до меня донести. Каждый божий день я рисовала в воображении, как буду его убивать. От этих мыслей мне делалось невероятно хорошо…»

Мама, оказывается, уже успела все заранее приготовить: ведра для горячей воды, целую охапку простыней и полотенец. Новые молитвы и даже новые для нас слова – «люлька» и «послеродовой». Когда я бужу ее среди ночи, то нет надобности ей объяснять, что случилось. Просто помогаю ей нести в комнату Грейс подушки и полотенца, ножницы и перочинный ножик. По пути стучимся и в дверь Скай. Мужчинам мы ничего не сообщаем и запираемся в спальне Грейс изнутри.

– Мое дитя… – говорит мне Грейс так, будто рядом с нами никого больше нет. – Мне постоянно снилось мое дитя. Снилось, что это мальчик. Даже хуже того… – Сквозь нее совершенно осязаемо прокатывается волна боли. – Мне снилось, будто у ребенка нет рта, – продолжает она. – Снилось, будто мы похоронили его в лесу…

– Ладно тебе, – роняет мать, словно уже все это видела. А может, видела и в самом деле? – Когда впервые возьмешь в руки свою дочь, то сразу все напрочь позабудешь.

Дочь, дочь, дочь. Она приближается к нам издалека, вся в сиянии света. И нам не терпится с ней встретиться.

– Помогите-ка мне, – велит мама. – Надо повернуть Грейс.

Мы дружно протягиваем руки, чтобы вместе удержать ее вес. Мне сразу вспоминаются все те случаи, когда мы обращались с молитвами к морю. Всякий раз тогда мы упражнялись, одолевая мнимую катастрофу, и теперь тяжелое тело Грейс ощущается прямо как та беда, к которой мы готовились.

Мать подвязывает ей повыше волосы. На впадинке под горлом остается кровавый отпечаток большого пальца.

* * *

У Грейс вовсю идут схватки, и ее тело вытворяет сейчас такое, чего сама она бы ни за что не допустила. Дрожа всем телом, она взглядывает на меня.

– Лучше бы я умерла, – говорит она мне, потом переводит глаза на мать: – Наконец-то я, надеюсь, сдохну…

– Ладно тебе, – снова бросает мама, руки ее не знают жалости. Грейс закрывает глаза, с лица у нее струится влага.

И наконец, уже глубокой ночью, после очередной ужасной схватки, когда Грейс издает протяжный хриплый вопль, на свет появляется нечто на длинном шнурке, сплошь залитое кровью и не издающее ни звука. Мама касается пальцами его рта. Губкой стирает кровь с его, похожего на лягушачье, тельца – голубоватого в свете лампы, с прозрачной тонкой кожей. Грейс лежит, вся обмякшая, тяжело дыша.

Мама приникает ртом к лицу новорожденного, надеясь вдохнуть в его легкие воздух, но очень скоро оставляет свои попытки. Она берет в руки ножницы, перерезает тянущуюся от Грейс нить, потом заворачивает дитя в покрывало и кладет мне в руки.

– Можно мне ее увидеть? – спрашивает Грейс.

Мать кивает мне, и я подношу крошечное тело к изголовью кровати. Поглядев на него, Грейс отворачивается, из глаз у нее льются слезы.

– Унеси, – произносит она.

До сегодняшнего дня Скай была единственным, известным мне ребенком. Колючая, как креветка шримс, и очень-очень шумная. Она вечно совала свои неугомонные ручонки нам в рот, царапая нам крохотными ноготками десны, стремилась везде залезть, все увидеть и обо всем узнать. Даже когда она выросла в подростка с длинными руками и ногами, наделенного чувствами и разумом, когда ее собственные размышления слетали с ее губ, вызывая немалый шок как у нас, так и у нее самой, – мы все равно не могли избавиться от ее младенческого образа, от самого первого впечатления о ней. Грейс предо мной предстала уже полностью оформившимся человеком или, скорее, это я предстала перед ней. Любую дистанцию между нами требовалось отстоять, нужно было ее добиться. Со Скай все оказалось совсем иначе. Ей трудно в чем-либо отказать. Мы всегда, всей душой стремимся сберечь ее в тихости и безопасности нашего островка, сознавая, что Скай целиком и полностью дитя этого мира, что и мать, и Грейс, и даже мое, тогда еще крохотное тельце, ворочавшееся в маминой утробе, не сумели до конца избавиться от мира прежнего. Что кровь у Скай поистине безупречна, в высшей степени чиста от токсинов и цельна.

* * *

Вместе со Скай мы заходим в сумрак ванной, неся перед собой неподвижное дитя. Закрываю за нами дверь, включаю свет, и мы садимся на холодные плитки пола. Я быстро пытаюсь сообразить, что делать. От моей ладони на двери и на выключателе остается кровавый след. Я решаю обмыть ребенку лицо, а Скай тем временем присаживается на край ванны. Все это время она невероятно тиха и послушна и очень хочет быть полезной. Без всякого выражения на лице она наблюдает за моими действиями. Я же украдкой приоткрываю покрывало, едва ль не ожидая там увидеть плавники. Но то, что я обнаруживаю, наверно, еще хуже: это мальчик, хоть мама и говорила, что такое невозможно. Я торопливо вновь заворачиваю ребенка, даже еще туже, пока этого не увидела Скай.

Имени у младенца нет. Мать говорила нам, что выбирать имя еще до рождения – к несчастью. К несчастью – обременять таким грузом еще столь маленькое существо.

– Дай мне подержать, – просит Скай.

Я боюсь, что все это ее очень огорчает, но, когда я осторожно передаю ей в руки сверток, Скай без колебаний целует крохотное личико. Потом мы вместе разглаживаем на головке еще мокрые волосы.

Из-за двери слышится то и дело повышающийся голос Грейс, ее выкрики и рыдания. Потом становится тихо. Мы выжидаем, пока нам скажут, что все спокойно и можно выходить. Проходит довольно много времени, и у меня уже ноют руки, но я все равно никуда не укладываю ребенка. Наконец мать открывает дверь и протягивает за ним руки, сообщая, что можно зайти в спальню. Грейс спит. В полумраке комнаты, освещенной одной лишь тусклой лампой в самом углу, мы тихонько проходим мимо сестры, лежащей с головой под простыней, в коридор. Мать, не обмолвившись ни словом, закрывает за нами дверь. Мужчины, где бы они сейчас ни находились, умеют не выдать себя звуком.

Когда мы доходим до моей спальни, я настаиваю на том, чтобы Скай забралась в ванну, сама усаживаюсь рядом с ней и, открыв кран на полную мощность, направляю нам на головы душ. Скай поворачивается ко мне спиной, и я старательно намыливаю ее длинные волосы. Хорошенько намывшись, мы забираемся на кровать, и Скай, свернувшись в ногах моей постели, почти мгновенно засыпает. Потолок над нами кажется высоким и каким-то сквозным, в воздухе трудно дышать. Я все гляжу на Скай, пока за окнами не начинает светлеть небо и в расползшемся ореоле сырости с ее мокрых волос не проступает сквозь простыню узор матраса.

«Однажды я посмотрела на своего мужа и подумала: “А сможешь ли ты их победить? И станешь ли вообще за меня драться, если они за мной придут, или просто поднимешь руки?”. Я вообще часто думала о том, что “за мною придут” – вот только кто “они”, оставалось неопределенным, то и дело меняясь. Стоило лишь однажды мне в голову явиться этой скверной мысли, и я уже думала об этом не переставая. Особенно, когда он засыпал, а мне не спалось. Нет, поняла я однажды, он спокойно ляжет и позволит им делать что заблагорассудится».

Ранним утром мать открывает дверь ко мне без стука, с искаженным от усталости лицом. Встретившись со мною взглядом, она беззвучным жестом велит мне выйти к ней в коридор. На миг ее рука тянется коснуться моего лица. Я хорошо вижу в ней себя – в этих по-птичьи раскинувшихся плоских скулах.

– Как сильно любишь ты свою сестру? – спрашивает шепотом она и, когда я широко простираю руки, показывая: мол, во как сильно! – мать удовлетворенно кивает. Потом наклоняется к самому моему уху и тихонько просит меня кое-что для нее сделать.

В тусклом свете ее ванной я первым делом ополаскиваю лицо холодной водой.

– А почему это был мальчик? – спрашиваю я, расхрабрившаяся от ее просьбы.

Мать отвечает, что ничего подобного. Мол, никаких даже сомнений. Вот так.

Я несу дитя через весь дом, держа к себе поближе, и выхожу на пляж, боясь ненароком развернуть заляпанную кровью материю. Как бы исступленно я ни отмывалась, меня все равно не покидает ощущение, что на мне по-прежнему осталась его кровь. Я постоянно слышу ее запах, чувствую на ощупь. И мне становится страшно, что однажды где-то расползется пятно, которое мы не сможем вывести, и для всех нас это будет означать полный и безнадежный конец. Я боюсь, что куда-то внутрь меня уже просочился принадлежавший Ллеу пот, которому я позволила на своей коже высохнуть, ядовитая скверна, которую я до сих пор с себя не смыла, и я вдруг ловлю себя на мысли, что это первый раз за долгие часы, когда я вообще вспомнила о нем.

«Пожалуйста, дай мне жить чистой, безгрешной жизнью. Пожалуйста, не допусти, чтобы еще хоть что-либо меня коснулось, кроме него – ибо без него я совершенно точно умру», – такую молитву я говорила про себя, навсегда унося младенца из нашего дома.

Сейчас очень важно – ни на чем не сосредоточиваться, кроме этой жуткой стылости внутри свернутого одеяльца, источник которой не больше стеклянного пресс-папье, что я однажды прибрала в одной из опустевших комнат.

Я кладу плотно завернутое дитя в лодку. Сейчас еще не жарко, и оттуда, где море встречается с линией горизонта, стелется свежий рассветный туман. Я гребу изо всех сил. В обычной ситуации мне было бы очень страшно, но сейчас никакому страху просто нет места. Все тело еще ноет после прошлой ночи. Я понимаю, что любое несчастье может случиться само по себе, несмотря ни на что, что от беды ни у кого нет никаких гарантий. Пот затекает мне в глаза, свет начинает преломляться, и мир вокруг меня на мгновение будто взрывается – и я этому только рада. Я подплываю к линии буйков настолько близко, насколько мне хватает храбрости, и, глядя в совершенно неподвижную воду, в последний раз беру в руки дитя.

– Я отдаю его тебе, – обращаюсь я к морю.

Не получив ответа, опускаю руки в воду по локти. Крохотный сверток медленно падает в толщу воды. Погребение в море. Единственный достойный вариант.

На полпути обратно к берегу я решаю, что разумнее будет хоть ненадолго остановиться. Вытягиваю в лодку весла и, дав волю слезам, реву так, как не ревела еще ни разу в жизни. Ни когда я первый раз взрезала себе лезвием кожу, ни когда, неудачно упав, сломала лодыжку, ни когда на несколько часов уснула на солнцепеке и от солнечного ожога у меня полопалась кожа и мать поливала ее соленой водой, чтобы остановить распространение по телу инфекции. Я прижимаю ладони к глазам, издавая такие звуки, что саму меня пугают, и вся скрючиваюсь, чтобы это горе перенести. На берегу неясно вырисовывается наш дом, и впервые за очень долгое время – а может быть, и за всю жизнь, – мне не хочется туда возвращаться. Но тут же я вспоминаю про остальных моих домашних, что меня там ждут, вспоминаю про Ллеу. Возможно, он ждет меня тоже. И, взяв в руки весла, я все же гребу назад.

После ланча Грейс чувствует себя уже достаточно окрепшей, чтобы спуститься в комнату отдыха. Вместе с ней мы идем по коридорам, и я слегка поддерживаю ее под руку. Под ногами у нас словно развертывается ковром послеполуденный свет. Мужчины тоже уже здесь – все трое сидят, поплюхавшись в кресла. Рядом с ними, на боковых столиках, – уже использованные стаканы, на которых вполне могут остаться следы их слюны и пота. Возле ног на полу – сброшенная обувь. И обувь, и одежда на них некогда принадлежала Кингу.

– Ну, как самочувствие? – хмуро справляется у нас Джеймс. Он сразу поднимается с кресла, протягивая руку Грейс, и та нехотя ее пожимает. Вторую ладонь он кладет поверх ее руки: – Нам было очень жаль услышать такие вести.

– Паршивое самочувствие, – отзывается Грейс, и не думая ему подыгрывать.

– Что ж, – кивает Джеймс, – это понятно.

Я останавливаюсь у окна, открываю его пошире. Грейс приносит шахматы, и мы расставляем их на столике, там, где нас будет овевать ветерок с моря. Гвил наблюдает за нами тревожно бегающими глазками, словно ожидая от нас какой-то дикой выходки. На мгновение у меня и впрямь возникает желание с силой швырнуть шахматы на пол, и к горлу уже подкатывает грубый, ужасающий смех. Ллеу сидит невдалеке. Словно почувствовав что-то, он протягивает руку к сыну:

– Иди-ка сюда, Гвил. Не мешайся под ногами. – Он привлекает к себе мальчонку и, быстро обняв, отпускает.

– Мы сварили кофе, – сообщает Джеймс. – Угощайтесь.

Из остывающего уже кофейника я наливаю нам одну чашку на двоих и щедро сыплю туда сахар. Грейс пьет его без малейшего недовольства. Джеймс глядит из окна на море, а Ллеу придвигает к нашему столику с шахматами стул, чтобы понаблюдать за игрой. Гвил тоже пристраивается к нему рядом, но быстро теряет интерес и уползает на четвереньках за диван.

– Ладьей ходи, – громко шепчет из-за ладони Ллеу, а я лишь тупо гляжу на фигуры, парализованная его близостью ко мне.

– Это нечестно, – произносит Грейс. – Не подсказываем.

– Я тебе тоже помогу, когда будет твоя очередь, – отвечает ей Ллеу.

– Мне твоя помощь не нужна, – огрызается Грейс.

Ладьи я не касаюсь. Понимаю, что куда больше выиграю, ежели пойду конем, что я и делаю, объявляя шах.

– Ну, вы только посмотрите! – восклицает Ллеу, все так же улыбаясь.

Отвернувшись, я гляжу на море, пытаясь отыскать глазами то место, где опустила в воду дитя. Мягкая, податливая вода вечно меняется. Совсем как будто ничего и не было. И это позволяет мне надеяться, что когда-нибудь я и впрямь поверю, что ничего такого не произошло.

За нами с Грейс приходит мать, Скай уже с ней рядом. Мужчины провожают нас глазами, однако следом не идут. В голубоватом сиянии дня мы делаем обычные растяжки, наклоняемся, сгибаясь пополам и касаясь пальцами травы. Грейс сидит на скамейке в стороне под раскидистой магнолией.

Потом мама велит всем нам, даже Грейс, лечь на землю. Прямо на влажную лужайку. Лечь и закрыть глаза. На каждую кладет тяжелое покрывало, закрывающее все, от макушки до пят. Еще что-то новенькое.

– Это – чтобы излить скорбь, – поясняет она. – Под покрывалом вы можете поплакать. У вас есть пять минут.

Что мы безропотно и делаем.

Потом я возвращаюсь в свою комнату, измученная всем произошедшим, и ненадолго прикладываюсь поспать. А когда снова раздвигаю занавески, глядя слипающимися после тягучего дневного сна глазами в еще светлое небо, то вижу, как по морю, между волнами, плывет нечто неразличимое, но явно не от нас. Кинувшись на колени к тумбочке, я выгребаю все оттуда, пока не нахожу бинокль, – и тогда взмываю по лестнице и по верхнему коридору устремляюсь к двери, ведущей на террасу. Пару секунд руки шарят по шпингалету – и вот наконец я уже там. Сразу бегу к перилам и, насколько можно, перегибаюсь через них, боясь, что это нечто потонет раньше, чем я его сумею разглядеть.

Там утопленник. Я хорошенько разглядываю его в бинокль – и чуть ли не сгибаюсь от подкатившей тошноты. Как хорошо, что он все же от нас так далеко! Так что по-любому никак до нас не доплывет. Он слишком большой, чтобы быть останками младенца. Покачивается, омерзительно шевеля конечностями, на волнах. Но мне нельзя так просто глядеть на него – ни с отвращением, ни как либо иначе, – это уже не просто что-то человеческое, а еще и нечто более опасное. Нечто распухшее и изъеденное болезнью, прибитое к нашим берегам.

И все же я не знаток по этой части. Бегу в комнату Грейс, где она тоже прилегла днем поспать. Вид у нее еще очень бледный и обескровленный, однако я все равно ее тормошу, сообщая:

– Там, в море, призрак.

Сестра поднимается, садясь на постели. Лицо у нее такое, будто она этого вполне ожидала.

– Я знала, – произносит она каким-то отрешенным голосом. – Я знала, что это случится.

Проходя мимо комнаты матери, мы слышим размеренное дыхание. Мама у себя вместе со Скай – они спят в постели вдвоем, причем мать лежит лицом вниз, уткнувшись в сложенные руки.

– Не буди ее, – останавливает меня Грейс. – Ей не следует этого видеть.

В подобные минуты я в очередной раз убеждаюсь, что никогда не стоит сомневаться в своей сестре.

Вместе мы возвращаемся на террасу, но на море уже ничего не видно. Я тяну за собой сестру вниз, потом на берег, прямо на пирс. Там мы довольно долго стоим озираясь, передавая друг другу бинокль и вглядываясь в зыбкую воду вокруг. Просто на всякий случай. Ничего нигде не видно.

– Призраки хрупкие, – молвит наконец Грейс. – Я верю, что это было на самом деле.

И я признательна ей за это.

Солнце к тому времени уже вовсю садится. Длинные, напитанные влагой тучи у горизонта окрашиваются лиловыми тонами. Мы возвращаемся к дому, задерживаясь у бассейна. Там я скидываю платье и в купальнике соскальзываю в воду. Грейс остается сидеть на краю, наблюдая, как я, освещенная в центре бассейна, плаваю, держась на одном месте. Из леса, что у нее за спиной, тихо и протяжно перекрикиваются птицы. Я закрываю глаза, чувствуя на лице наш чистый, безупречный воздух.

– Ты когда в последний раз играла в «утопление»? – спрашиваю я.

– Да ни разу, пока была беременной. Не хотела навредить ребенку. – Губы у нее сразу жестко сжимаются.

Осмелев от прилива любви, к которому сама покуда не привыкла, я выхожу к ней сбоку на мелком месте, обхватываю рукой за плечи. На сей раз Грейс меня не отталкивает.

– Мне жаль, что тебе пришлось это сделать, – говорит она.

– Ничего, – отвечаю. – Я сделала это, потому что люблю тебя.

– Ты хорошая сестра, – кивает она.

Грейс ложится на плитки и закрывает глаза, я же пригоршнями плескаю ей на голову воду, чтобы ее немного освежить.

Довольно скоро из дома, чтобы посидеть у воды, выходит мать, за ней следом торопится Скай.

– Глядите-ка, что покажу! – радостно восклицает она, немного посидев на краешке лежака.

Вскочив, она скидывает платье и прыгает в воду слева от меня, плеснув водой едва ли не на маму.

– Чудненько как, правда? – молвит мать. – Прямо как в старые добрые времена.

Я ухожу под воду, делая из рук ступеньку, чтобы Скай могла опереться ногой. Потом поднимаю сестру в воздух, чувствуя, как дрожат ее ноги, пытаясь удержать равновесие. Скай в восторге. Очень скоро она валится на меня, и мы обе скрываемся под водой, а выбравшись на поверхность, вовсю хохочем и хлопаем в ладоши. Внезапно меня словно укалывает болезненное воспоминание. Но уже через мгновение моя радость по-прежнему сильна, ничто не способно ее омрачить.

Зачем вообще кому-то говорить об этом призраке? Зачем портить такой чудесный вечер, зачем лишать эти лица столь радостных, хотя и очень усталых улыбок? Мать в своем шезлонге откидывается назад, кладет ногу на ногу. Она вновь полная правительница всего, что только оказывается под ее цепким взором.

«Ходили мы везде маленькими группками, словно разделившись на лепестки. Иногда носили в ушах беруши. На разные физкультурные занятия, вроде бега, мы отправлялись по двое и всегда везде держались настороже. Но все равно мои подруги страдали от боли и обид. По телефону мы передавали друг другу подробности причиненных нам несчастий и вместе проливали слезы…»

Поднявшись на следующий день, мы вдруг узнаем, что мать пропала.

Именно Скай первая обнаруживает, что мамы нет ни в кухне, ни в саду, ни в комнате отдыха. Скай закатывает нешуточный вой, выкрикивая наши имена, и мы несемся к ней что есть мочи, мысленно уже перебирая все имеющееся под рукой оружие – разные тяжелые предметы – или прикидывая, как крепче заехать коленом кому-нибудь в живот или в нос.

Притом «кому-нибудь» не подразумевает женщин. На бегу к нам само собой является новое защитное поведение, в голове всплывают разные слова и образы, которые как будто там уже существовали, просто скрытые до поры, ожидавшие, когда их что-либо внезапно призовет – мускусный дух из-под мышки у Ллеу, выступающие у Джеймса на предплечьях вены или даже неказистая, бесцветная фигурка Гвила, слоняющегося туда-сюда по саду. В нас неожиданно пробуждается эта новая, непривычная для нас готовность к рукоприкладству, в которой у нас нет надобности и которую мы и применить-то не сумеем в некий предельно сжатый момент времени. Все, на что мы способны, – это успокоить Скай, прижав к себе ее трепещущее от страха тело так крепко, чтобы не чувствовалась собственная дрожь.

Мы представляем маму в белом одеянии. Представляем с закрытым кисеей ртом и сплошь замотанными тканью конечностями. Закутанной даже больше, чем это требовалось Кингу. Намного, намного больше. Представляем, как она проскальзывает последний раз длинным штрихом на горизонте океана, прежде чем исчезнуть в предрассветных сумерках, оглядываясь напоследок на свой окутанный туманом дом, где ее дочери изменнически сладко спят.

Нам приходит в голову, что это, может быть, для нас проверка – просто совсем непохожая на те испытания выносливости, что мы успели вынести в своей жизни. А потому мы ходим вокруг дома и громко ее зовем, пока не садится голос. Открываем кухонные шкафчики, что не открывались, наверное, годами, не находя там ничего, кроме каких-то старых щеток да едкого мышиного духа. Заглядываем даже в морозильную камеру и в холодильник – оба достаточно большие, чтобы вместить совсем не крупную женщину. Открываем угольный подвал, запертый уже годами, – небольшой отдельный закуток с дверцей-люком позади дома, хотя одна мысль об оставшейся там черной пыли и мраке заставляет нас содрогаться. Там тоже ничего.

– Мы нынче видели вашу мать. Рано утром, – сообщает нам у бассейна Ллеу, где он упражняется, отжимаясь, у самой воды.

При виде, как он двигается, я втайне испытываю глубокое волнение, откладывая это в памяти наряду с другими его движениями. Когда мы оказываемся рядом с ним, Ллеу прекращает зарядку, встает и, слегка запыхавшись, глядит на нас сверху вниз. Волосы у него торчком, глаза усталые.

– Она отчалила еще до рассвета. Перед уходом постучалась к нам. Не хотела вас беспокоить.

– Вам следовало бы нас разбудить, – говорит Грейс. – Она никогда не ездит на большую землю. Никогда. Туда всегда отправлялся Кинг.

Кинг, чье массивное тело способно было вынести любые, витающие там в воздухе, токсины, которые мы здесь, у себя, в силах обезвредить.

– К тому же мы не делали дыхательных упражнений, – вставляет Скай.

Но Ллеу только пожимает плечами:

– Я только знаю, что она взяла моторку и уплыла.

Вместе мы идем на берег – и так и есть, у пирса виднеется лишь гребная лодка.

– А почему не поехал вместо нее ты? Или Джеймс? – не унимается Грейс. – У вас это быстрее бы получилось.

– Ты и правда очень хочешь нас отсюда спровадить, да? – беспечно отзывается Ллеу. – Просто я пока что не готов оставить одного Гвила, он еще слишком слаб. К тому же за нами скоро прибудут наши люди, и нам сейчас лучше держаться вместе. Вообще, мы все с ней обсудили.

Некоторое время мы молча глядим на одинокую лодку, пришвартованную в конце пирса и с расстояния кажущуюся совсем малюсенькой.

– Ваша мать – неподражаемая женщина, – с легким смешком говорит Ллеу, тряхнув головой. – Мне кажется, вы ее просто недооцениваете.

– То есть теперь вы, значит, с ней в друзьях? – вскидывается Грейс, сразу посуровев. – С чего бы она оставила нас вместе с вами?

– Она должна была нас предупредить, – говорит Скай, ногой откидывая на песок камешек, за ним другой.

Тут Ллеу вскидывает руки.

– Да ладно вам уже, – говорит он, взглядывая на меня. – Вы теперь хозяйки в доме. А это, надо думать, означает, что вы теперь диктуете здесь правила.

– Будем жить как обычно, – решает Грейс. – Она может вернуться в любой момент.

Ллеу бросает долгий взгляд на море, ладонью прикрыв от яркого света глаза.

– Вы уже взрослые люди, – молвит он, снова поворачиваясь к нам. – Делайте, что хотите.

Вернувшись с сестрами в столовую, мы рассаживаемся на наши обычные места, смиряясь с новыми обстоятельствами. Скай раскладывает из ножей и вилок разные геометрические фигуры. Грейс долго глядит сквозь окно на пустынный пляж, не делая Скай замечаний, чтобы оставила приборы в покое.

– Отпуск от мамы, – произносит вдруг Грейс и закатывается нервным смехом.

Ведь разве не об этом мы, сестры, даже не осмеливались и мечтать! Мы со Скай присоединяемся к ней, тоже истерически хохоча.

Угомонившись наконец, мы едим вчерашний хлеб, намазывая его остатками меда, засахарившегося на донышке банки. Мужчины появляются в столовой, когда мы уже заканчиваем завтрак, и мы, приветствуя их, вскидываем руки. Джеймс ведет перед собой, сжимая за плечи, Гвила. Все они в хорошем настроении. Ллеу, встретившись со мной глазами, украдкой подмигивает.

Мне следовало бы вместе с сестрами и дальше идти разыскивать мать, однако возможность побыть наедине с Ллеу слишком притягательна, чтобы ее упустить. Надо найти какой-то предлог. Хоть какой угодно. «Она может вернуться домой в любое время, – говорю я себе. – Пока что ничего чрезвычайного не произошло». И все же, несмотря на свой радостно-возбужденный настрой, я злюсь на то, что она оставила нас, никак не предупредив.

Ллеу не оказывается ни в комнате отдыха, ни в бассейне, ни в леске. Наконец я нахожу его на заброшенном теннисном корте – он лупит заплесневелыми мячиками в размякшую от дождей и возраста сетку. Когда я возникаю в его поле зрения, он не подскакивает от радости, а просто между ударами наклоняется за другой ракеткой и кидает ее мне. Какое-то время мы играем с ним в липкой полуденной жаре, и постепенно во всем теле начинает ощущаться тяжесть и неповоротливость. Вскоре, поглядев на меня, Ллеу бросает ракетку на настил.

– Пошли-ка в дом, – говорит он и легонько прихватывает меня ладонью там, где спина переходит в шею, где соединение косточек кажется очень хрупким.

У меня в комнате, где под высоким потолком видно, как в воздухе витает пыль, Ллеу пытается поговорить со мной о том, почему мы тут живем, вдали от всех. Но когда я принимаюсь ему объяснять, что мы просто пытаемся сохранить себе жизнь, держась подальше от опасностей большого мира, которые пропитывают собой даже саму атмосферу, он как-то сразу притихает. «Хватит болтать, Лайя», – говорю я себе. И так сказала слишком много.

Ногами мы сбиваем на пол атласное покрывало с вычурной вышивкой, где под блестящими бугорками предполагаются цветы. В знойном воздухе торопливо скидываем с себя одежду.

Когда, после нежностей соития, он отстраняется от меня, мы лежим рядом, рассказывая друг другу побольше о себе. Ллеу куда более разговорчив, чем когда-либо, и меня переполняет радость. Все, что я слышу от него, пытаюсь соотнести с собой. Я с легкостью подхожу под его склонности и пристрастия.

– А что ты любишь? – интересуюсь я.

Отвечает, что томаты и недозрелые фрукты. И вид океана поутру.

– А я терпеть не могу мидии, – сообщаю ему.

И правда, мне противно и то, как они выглядят, и то, какой звук издают. Эти сморщенные склизкие мешочки, похожие на сердце мертвой птицы или лягушки.

– О, а я их как раз очень люблю, – отвечает он.

В груди легкий приступ паники.

– Ну, не то чтобы я их ненавижу, – иду я на попятную. – Но все же предпочла бы съесть что-нибудь другое.

Я захожу в ванную налить стакан воды, дабы из соображений предосторожности – чтобы все же чувствовать себя достаточно ответственной женщиной – хоть какое-то время побыть от него на расстоянии, – и подставляю лицо к раскрытому окошку, чтобы подышать тем воздухом, что недоступен ему. Задерживаюсь я там, кажется, чересчур долго. Мне становится вдруг страшно, что он решил уйти, что я наскучила ему своей болтовней или что у него имеются какие-то иные дела. Однако, когда я открываю дверь, Ллеу все еще там. Покрывало натянуто у него до пояса, и в сумраке спальни кажется, будто его разрезали пополам.

Размышляю, какое бы можно организовать маленькое происшествие, чтобы удержать его к себе поближе. Перелом ноги, к примеру. Или я могла бы уронить с ним рядом стеклянную бутылку, чтобы он наступил на осколки. Мысленно прикидываю, глядя на внушительные очертания его фигуры. Нет, у него такое тело, что на нем все мгновенно заживет. Иначе говоря, мужское тело.

– Скажи, а что было самое худшее, что с тобой когда-либо случалось? – спрашиваю я. Мне снова вспоминается тот крольчонок под ногой у Кинга и соленая земля у меня во рту и в ноздрях.

– Это когда у меня умер отец. Как у тебя. Уже много лет назад. Гвил тогда еще только родился.

– А что самое худшее, что ты совершил в своей жизни? – спрашиваю я дальше.

– Нет, ты давай первая.

И я рассказываю Ллеу о младенце. Глаза у него в испуге расширяются. Он уверяет, что это была не моя вина. Потом снова это повторяет.

– А ты когда-нибудь кого-то убивал? – в свою очередь спрашиваю я.

«Ну же, окажись еще хуже, чем я!»

– Всякий когда-нибудь кого-нибудь убивал, – уклончиво отвечает он.

Однако я этого не делала ни разу.

– Тебе на большой земле понравится, – немного помолчав, говорит он. – Мне кажется, тебе действительно там очень понравится. – Он садится на постели и оглядывается вокруг себя. Безобразные бумажные обои, давно выцветшие от времени и солнца. Старое плюшевое изголовье кровати нездорово-розового цвета. – Здесь совсем не место для молоденькой девушки. Да и ты не из тех, кого надо прятать от мира.

– Я могла бы отправиться вместе с тобой.

– Могла бы, – улыбается он. – Это было бы очень здорово, правда? – тянется он рукой к моему лицу.

Любовь могла бы защищать меня там точно так же, как всегда защищала здесь. Любовь может превратиться в своего рода барьер для моего рта, для языка и дыхательных путей – как та капа, что Кинг однажды привез для Грейс, чтобы та не скрипела зубами по ночам, словно вторя далекому шелесту моря. Новый мир – это новые привязанности, новые меры защиты, новые средства спасения жизни. Я пока не знаю, на что способна эта любовь, но, изучая сейчас вблизи его лицо – угловатые очертания скул и подбородка, мягкий изгиб рта, прикрытые глаза, – я готова поверить в то, что она способна на что угодно.

Одна в саду, я срываю белые цветки, подрезая им стебельки ногтями. Выделяющийся оттуда сок окрашивает мне кожу желтовато-зеленым цветом. Обрываю лепестки и переворачиваюсь на спину, сложив руки у сердца и несколько секунд притворяясь, будто я умерла. Солнце припекает мне сомкнутые веки.

Сквозь завладевшую мной эйфорию я все же напоминаю себе, что необходимо быть осторожной. Я уже знаю, что чувственность у меня, как у женщин с большой земли. Окажись я там, это манило бы ко мне мужчин, точно зажженный маяк. И сейчас очень важно не дать это понять Ллеу: пусть он знает, что я женщина, которую можно любить, а не тот человек, что чуть не вынуждает себя обидеть. Чему-то подобному как раз и наставляли нас мама с Кингом, говоря о любви по ту сторону границы.

Где-то в глубине сознания я понимаю, что должна что-то делать. Взять, к примеру, гребную лодку, отплыть на ней насколько можно дальше, всю дорогу вычерпывая со дна воду, и напряженно высматривать в бинокль, не покажутся ли где вдали очертания возвращающейся к нам матери. В этом году я выбрала ее как «самого любимого человека», и это наделяет меня какой-никакой ответственностью… Но я все равно никуда не отправляюсь.

Вместо этого я иду к бассейну, где Грейс и Скай отдыхают на шезлонгах, раскинутых под таким углом, чтобы лучше всего обозревалось море. Соприкасаясь головами, рука в руке. При моем появлении у них на лицах тут же вспыхивает: «Ты где это была?» Однако я не собираюсь испытывать никакой вины. Мужчины вместе с Гвилом кучкуются в другом конце бассейна. Похоже, они что-то очень серьезно обсуждают, и мне не хочется их прерывать – но вдруг Ллеу взглядывает на меня и машет мне рукой, зовя по имени. Я машу ладонью в ответ. Он глядит, как я прохожу к шезлонгам в мятно-зеленую полоску возле сестер, выбирая тот, что почище, и, садясь, подбираю свою выцветшую юбку выше колен. Хорошо опустить на глаза солнцезащитные очки, сдвинуть пониже бретельки и откинуться поудобнее назад, чувствуя на себе его взгляд, скользящий по мне, как вода, как нечто такое, чего я вполне заслуживаю.

Довольно скоро нам делается очень жарко под полуденным палящим солнцем, но мы все равно не двигаемся с места: после утреннего шока мы с сестрами какие-то вялые и застопоренные. Даже с приближением вечера воздух кажется душным и неподвижным. На небе собираются густые темно-лиловые тучи, однако жара и не думает спадать. Мы не уходим до тех пор, пока на нас не начинают падать первые крупные капли дождя, и лишь тогда дружно припускаем в дом. Собираемся в комнате отдыха с пылающими лицами, и сестры под взглядами мужчин натягивают поверх купальников платья. Живот у Грейс, растянутый беременностью, теперь мягкий и округлый.

Мужчины предлагают приготовить для нас ужин. Грейс, хоть и неохотно, но все же соглашается. Когда дождь ослабевает, они отсылают Гвила на берег за мидиями и устрицами, и сквозь распахнутые окна слышно, как он с радостным гиканьем несется на пляж. Мы же втроем по привычке удаляемся в комнату Грейс, как делали уже бессчетное число раз, и распластываемся на ее постели.

Но тут же Грейс, чем-то вдруг осененная, взволнованно садится на кровати.

– Пойдемте в мамину спальню, – предлагает она. – Так будет лучше.

Мы перебираем в шкафу вещи матери, пахнущие антисептиком и сорванной в саду лавандой. Затем переключаемся на шкафчик в ванной, где хранятся коричневые склянки с лекарствами, таблетки в белых картонных коробочках с красными надписями. «Трамадол», «Оланзапин», «Диазепам». Грейс зачитывает их названия с особым выражением, с гримасой на лице. Для нас эти слова ничегошеньки не значат. На всякий случай проверяем под кроватью, заставляя Скай пошарить там рукой в потемках. Вытягивает она оттуда полный рукав пыли. Мы пересчитываем, сколько пар белья у матери в ящиках, потом открываем тумбочку возле кровати, найдя там лишь пинцет да огарок свечи в плошке и больше ничего.

– Когда мама вернется? – спрашивает Скай, когда мы заканчиваем осмотр спальни и укладываемся втроем поверх постели.

– Не знаю, – отзываюсь я, глядя в потолок, с матовой лампой в бронзовой оправе.

– Скоро, – уверяет сестренку Грейс. – Очень скоро.

Дождь за окном снова припускает, становясь еще сильнее. В груди у меня потихоньку нарастает новый взрыв энергии. В неровном свете лампы сестры быстро проваливаются в сон. Поняв, что сейчас они уже не проснутся, я поднимаюсь и иду по коридору в свою спальню, к себе в ванную. Я оставила там раскрытым окно, и теперь плитки пола и стена забрызганы дождем. Потянувшись закрыть окошко, я вижу, что волны на море куда выше обычного. На окнах комнаты отдыха да на больших стеклянных дверях столовой наверняка останется солевой налет. Когда-нибудь эти волны вообще захлестнут наш дом, и от влаги пойдут плесенью ковры и вспучится паркет, на обоях останется характерная приливная черта. Хотя меня, надеюсь, к тому времени здесь давно уже не будет.

Для игры в «утопление» сегодня чересчур штормовая погода – однако мои чувства никак не могут ждать, тело просто жаждет погрузиться в воду, а потому я открываю над ванной краны и, пока набирается вода, снимаю всю одежду. Пробую рукой воду, желая сделать ее чуть тепловатой – средней между температурой воздуха и моря. Когда ванна уже достаточно наполнена, я залезаю в нее, откидываюсь назад и одним резким движением ухожу под воду. Там звуки шторма разом обрываются.

Долгие годы одиночества, должно быть, сильно изменили мое тело. Мне кажется, сердце у меня потеряло здоровую форму и уже непригодно к нормальной работе, изрезанное узловатыми лиловыми венами, как те, что вьются у матери по ногам. В каналах мозга – темная вода, в руках – онемелость. Из моих легких – красных и влажных – как будто выдавлен весь воздух.

Вскоре я начинаю задыхаться. Мысли сжимаются до тоненькой полоски света. Я выжидаю еще секунду после того момента, когда понимаю, что больше уже не выдержу, и выскакиваю из воды, отчаянно хватая ртом воздух. Я выжила! Я снова выжила! Сердце у меня радостно поет, зрачки расширены, и даже ветер за окном как будто приутих, заглушенный бешено стучащим в ушах пульсом.

Еще какое-то время я сижу в уже совсем остывшей ванне, после чего, внутренне собравшись, возвращаюсь к своим сестрам. Они по-прежнему спят. У Грейс под глазами снова темно-синие круги, да и Скай сейчас кажется тоже чересчур бледной. Что-то с нами все-таки не так. С нами всегда было что-то не так. Я нахожу выделенное мне на кровати местечко и вползаю туда опять. Дышу мелко и часто, до сих пор чувствуя под ребрами боль. Волосы у меня еще влажные.

Набравшись терпения, я жду, когда вернется мама, однако к тому времени, как снизу слышатся хором зовущие нас к ужину мужские голоса (два низких и один высокий и пронзительный – Гвила, впервые настолько ярко пробивающийся, будто мальчик уже не настолько-то и слаб), она все еще отсутствует. Я бужу сестер, и вместе мы идем сквозь тишину дома, в котором, как я понимаю, мы остались из семьи одни, и наконец ступаем в освещенное пространство столовой.

После ужина, когда мы все расходимся спать, меня дожидается последний сполох радости – на подушке у меня небольшой букетик цветов из сада. Фиолетовые и желтые, с уже немного подвянувшими лепестками. Мне хочется их сохранить, но тем не менее я заставляю себя вдавить их поглубже в мусорное ведерко и спрятать под обрывком туалетной бумаги – ради секретности, ради нашей безопасности.

«Долгих три месяца я горько оплакивала его, когда мне вдруг пришла открытка. На ней была женщина, одетая в томатно-красное с оборками платье. На обороте значилось: “Я жив. Обо мне не беспокойся”. Руки у меня дико затряслись, а потому я сразу же избавилась от этого губительного, ядовитого предмета в мусоросжигателе, стараясь не вдохнуть от него даже толику дыма…»

На второй день после исчезновения матери берег усеян невероятным количеством выброшенного водой сора. Обрывками мокрых веревок и водорослей, камушками – крупными и поменьше. Часть мусора успело смыть обратно вместе с песком. Втроем мы долго бродим среди всего этого, ища что-нибудь, более-менее представляющее ценность. Уходим от воды подальше лишь тогда, когда Скай находит белесую медузу, в которой на мгновение мы с ужасом предполагаем обрывок разбухшего утопленника, и это сразу напоминает нам, что без материнского пригляда мы подвергаем себя большому риску буквально в каждый момент дня.

Отыскав безопасный с виду пятачок пляжа, мы с сестрами более-менее расслабляемся и позволяем себе чуточку выплакаться, положив друг другу руки на плечи. Сестры даже берут меня в свой круг.

– Давайте-ка обойдем нашу границу, – предлагает Грейс, когда мы немного приходим в себя, усевшись по-турецки на песке. Она поднимает голыш возле своей ступни и пытается зашвырнуть его в воду, но тот падает намного ближе. – Может, там есть кто-то, кто нам поможет.

«Интересно, кто?»

Вслух я этого не спрашиваю, однако иду вместе с сестрой. Она собирает еще пригоршню камешков и сует себе в карман. Оказавшись в лесу, мы с осторожностью ступаем сквозь густую листву. Дойдя до границы, Грейс запускает камень как можно дальше за колючую проволоку, прежде чем мы успеваем ее удержать.

– Есть там кто-нибудь?! – громко выкрикивает она.

Я обеими руками закрываю ей рот, и Грейс, сопротивляясь, сваливает нас обеих на землю. Скай прикрывает ладонями голову, однако ничего не происходит. Ни малейшего движения среди деревьев и листвы кустарников.

– Ты зачем это сделала?! – спрашиваю я, как только мы, тяжело дыша, поднимаемся на ноги.

Грейс мотает головой:

– А ты их, вижу, любишь. Любишь этих мужчин.

Ну, это уже просто оскорбление! Возмущенная, я хватаю ее голову в крепкий зажим. Борясь, мы подступаем чересчур близко к проволоке, едва уже не глядя в лицо смерти, и лишь там отпускаем друг друга.

– Как ты вообще посмела ко мне притронуться?! – бросает сестра злобным, ядовитым голосом.

Втроем мы садимся на усыпанную старыми листьями землю. Я пытаюсь отдышаться, напряженно следя за Грейс. Через некоторое время она снова сует руку в карман и достает небольшой рулончик белой материи – явно кусок старой простыни. Один конец вручает мне, разматывает и другой конец передает в руки Скай. Мы натягиваем ткань, а Грейс раздирает ее ножом на маленькие полоски. Потом привязывает эти лоскутки к ближайшим веткам и даже – совсем расхрабрившись – к самой проволочной ограде, там, где она меньше всего проржавела. Это чтобы мама могла найти обратную дорогу, объясняет Грейс. Или еще кто иной – в смысле, другие женщины, – кто захочет пополнить нашу компанию. Потому что, несомненно, они есть – где-то там.

– Давно уже надо было это сделать, – говорит Грейс, завязывая все новые узелки. – Еще когда только умер Кинг.

Скай от этих слов пробирает дрожь: мама никогда не употребляла слова «умер». Всегда только «ушел». Грейс замечает ее состояние.

– Умер! Умер! Умер! – со злостью говорит она. – Произнеси это, Скай. Ну же! Кинг умер.

– Кинг умер, – неуверенно повторяет Скай. Потом поднимает прутик и ведет по земле черточку.

– Ну что, не так это и трудно, правда? – не унимается Грейс. Завязав наконец последний лоскуток, она обозревает плоды своих трудов.

Расположившись на террасе, мы в ожидании матери устраиваем там своего рода наблюдательный пункт. Я старательно разглядываю через бинокль море, пока у меня не начинает «заплывать» поле зрения и я вынуждена прилечь, прижав к глазам ладони. Вместо меня на дежурство заступает другая сестра. И так мы время от времени сменяем друг друга.

Где-то во второй половине дня мне слышится музыка, слабо доносящаяся из танцевального зала, и я прошу дать мне отлучиться. Грейс едва заметно передергивает плечами:

– Делай как хочешь. – При этом взгляд ее устремлен совсем в другую сторону.

На сей раз Ллеу играет на пианино что-то очень скорбное. Когда я вхожу в зал, он поворачивается ко мне с улыбкой, оборвав игру, но не убрав пальцы с клавиш.

– Надеялся, что ты услышишь.

Он встает, опускает на пианино крышку и, приблизившись ко мне, берет мое лицо в ладони, к чему я начинаю уже привыкать.

На сей раз в спальне я подергиваю ногтями ему мочку левого уха, пробуя его реакцию. Потом аккуратно прикусываю зубами. Это нисколько вроде бы его не сердит, однако тяжесть его тела надавливается на меня чуть сильнее. На всякий случай ищу у него какие-нибудь слабые, чувствительные точки.

Не выдержав наконец, он снисходительным тоном произносит:

– Слушай, ты делаешь мне больно.

«Это хорошо», – думаю про себя.

Все с той же нежностью он касается пальцами моих волос, отчего сердце у меня как будто сразу вдвое распухает, точно сломанная рука.

«Люби только своих сестер», – вспоминается мне.

Когда Ллеу от меня уходит, я отправляюсь в комнату матери и некоторое время сижу на ее кровати, глядя на оковы. В обязанности того, кто не снискал любви домашних, входит начищать железо до блеска и регулярно вытирать с него пыль. Я этим занималась недостаточно часто. Зная, что мама всегда держит у себя в трюмо банку полироли и специальную тряпочку, я достаю их и приступаю к работе.

На железяки Кинга я трачу совсем немного времени: живые нуждаются в куда большей любви. Вот уж о чем я вполне способна судить сама! Когда же доходит до материных оков, я начищаю их с предельной заботой, представляя при этом, как она плывет к нам через океан, и на дне лодки у нее плещется вода, и от порывов ветра ее тело сгибается пополам, точно от ударов волн… Два дня…

«Молюсь о добром здравии для нашей матери».

И прежде чем уйти, я, будто с вызовом, прикасаюсь ко всем по очереди оковам.

Возможно, матери просто не будет с нами некоторое время. Возможно, то, что я чувствую, вскоре пройдет – как сон или как боль, – ощутимое лишь потому, что я не привыкла получать желаемое. Очень может быть, что к тому времени, когда она вернется, я снова смогу стать прежней. Если буду послушной.

А потому я измеряю себе температуру и, забравшись в теплую ванну, решительно рассекаю кожу на лодыжках. Мне уже так долго удавалось это пережить, не так ли? Однако мои изголодавшиеся чувства, укрощенные было до полной апатии, еще полыхают у меня в груди.

На ум приходит новая молитва: «Хоть бы мне все это опостылело. Пожалуйста!»

Пульс учащенный, нервный.

«Скоро. Еще чуть-чуть…»

Сегодня на небе кровавая луна. Дойдя до дальнего конца пирса, я ложусь на деревянный настил, чтобы наблюдать столь необычное полнолуние. Мне хочется побыть с этим наедине – самой налюбоваться небесной сферой, которая, кажется, сейчас так близко, что можно потрогать руками.

В ушах стоит лишь шум воды, тяжело плещущейся под головой. Мне становится не по себе от того невиданного числа плывущих к нам красноречивых символов, от того, сколь проницаемы вдруг оказываются границы неба, земли и воды, все разом.

Сейчас самое время мне быть вместе с сестрами, и я понимаю, что должна бы сходить за ними, вытащить их за руки из дома и привести сюда смотреть луну, чтобы мы вместе сидели тут на досках причала и думали о том, что неминуемо грядет. Однако мне так хочется побыть одной!

И все же сестры в конце концов сами сюда приходят – я вижу их белые фигуры, приближающиеся ко мне по мосткам. Голые плечи у них закутаны шалями из плотного хлопка. Не говоря ни слова, они ложатся рядом со мной на спину, и я тут же порываюсь сесть, но Скай удерживает меня за руку.

– Не уходи, – просят одна за другой. – Пожалуйста!

По-свойски и ласково, совсем как прежде. Как же легко они умеют переключаться с одного на другое по своему желанию!

Мы вскидываем взоры к небу, протягиваем к нему руки и молимся так, как учила нас мать. Вокруг нас все окутано туманом.

Мы почти не слышим, как к нам приближается Джеймс, однако его выдает внезапный скрип доски, и мы сразу поднимаемся в сидячее положение. Слезящиеся, как всегда, глаза, землистого цвета кожа. Я так любовалась, разглядывая Ллеу, что теперь облик Джеймса вызывает у меня разочарование. Интересно, меня и моих сестер он так же видит по отдельности или же воспринимает как три ветки одного дерева, почти одинаковые, различающиеся меж собой разве что ростом да длиной и кудрявостью темных волос, подсвеченных сейчас красноватым сиянием.

– Знаете, почему луна такая? – спрашивает он. Голос у него хриплый, взволнованный. Джеймс прокашливается, прочищая горло.

– Это кровавая луна, – отзывается Грейс.

– Это всего лишь пыль, – отвечает ей Джеймс. – Витающая в атмосфере пыль.

Мы ничего не отвечаем. Он теребит что-то, висящее у него на шее.

– Что у тебя там? – спрашивает Скай.

– Это? – вытягивает предмет наружу Джеймс. Приподнимает на ладони, показывая нам: – Чётки.

Серебряный крестик на бусах.

– А зачем они? – снова любопытствует Скай.

– Чтоб молиться, – отвечает Джеймс. – И для защиты. Вы же, девчонки, тоже молитесь, правда? – с быстрой, неуверенной улыбкой добавляет он.

– Молимся, – говорит Грейс.

– Теперь мы можем помолиться все вместе. Если хотите.

– Нет, спасибо, – отрезаю я.

– Нет, – отвечает Грейс. – Но ты можешь пока побыть тут вместе с нами.

Мы подвигаемся чуть на настиле, освобождая ему место. Джеймс явно чувствует себя здесь неуютно. Все мы не сводим с него глаз. И на сей раз у нас перед ним явное силовое преимущество. Я это ощущаю всем нутром. Мы можем сделать с ним что угодно, легко причинив ему боль. И он вряд ли сумеет от нас отбиться. Он сейчас, наверное, даже не представляет, как от нас защититься.

Волны, что повыше, разбиваясь о пирс, окатывают нас легкими мелкими брызгами.

– А мама еще не вернулась? – спрашивает у него Скай.

– Нет, – отвечает Джеймс. – Хотя, наверно, это вопрос времени. Надеюсь, она приедет завтра.

Скай расстроенно приваливается к Грейс. Та целует ее в лоб и гладит по волосам, убирая их с лица.

– С Кингом такой путь может занять несколько дней, – говорит Грейс. – Занимал несколько дней. Так что все в порядке. Нет никаких причин для паники.

Джеймс согласно кивает.

Мы разом умолкаем, видя над собою падающую звезду. Я слежу за ней глазами, покуда она не исчезает из виду – еще долго после того, как у всех остальных пропадает к ней интерес. Крохотная звездочка из миллиона таких же. Далекое небесное светило с преломленным медовым сиянием, приукрасившееся пылевым хвостом. Она невероятно далеко отсюда, но мне все равно хочется добраться до неба и, несмотря ни на что, спустить ее вниз. Хочется ухватить ее покрепче, разломать пополам и полностью присвоить себе.

Ближе всего мне довелось оказаться к одной из пострадавших женщин, когда та сидела в сауне, – было это давно, еще в ту пору, когда она у нас работала. Я тогда вряд ли была старше десяти-одиннадцати лет. Меня вообще редко когда оставляли с кем-либо из пациенток без присмотра. Так что это никак не могло произойти случайно. Та женщина все ерзала на месте, кашляла. Как у многих из них, тело ее казалось истощенным и измученным. Это было ослабевшее создание, неспособное уже к расцвету. Я очень внимательно, опасливо за ней следила – примерно так же я наблюдала бы какое-нибудь притащившееся к нам из леса больное существо. Я тогда уже изрядно перегрелась в парилке, а она, дрожа всем телом, будто в ознобе, принялась пригоршнями зачерпывать воду и плескать ее на нагревательный элемент. Мое здоровое девчоночье тело благополучно продолжало потеть. Время от времени женщина издавала слабый вскрик или скорее стон. Я же делала вид, будто ее не слышу.

Каково это – жить в том мире, что стремится тебя убить? Где каждый твой вздох воспринимается как оскорбление. Жаль, что в тот день я ее об этом не расспросила. Она то и дело прикладывала ко рту кисейный лоскут, однако никакой крови я на нем не замечала. Ее страдальческие глаза, периодически устремлявшиеся на меня, уже действовали мне на нервы.

В тот вечер мы все собрались в танцевальном зале. Одна из прочих пациенток как раз признана была готовой к исцелению водой – тело ее сочли достаточно окрепшим и открытым для лечения. Кинг сидел на стуле, отодвинутом к стене, за пианино, что создавало некий физический барьер между ним и находящимися в зале женщинами. Было их четыре или пять. Большинство уже перестали вздрагивать при виде его, однако он все равно великодушно старался сохранять дистанцию.

Мама явилась в зал самой последней, когда остальные уже расселись по местам. Она сразу подошла к той женщине, положила ей руку на плечо, дав знак подняться, и вывела перед всеми. Там была приготовлена большая широкая чаша для целебных процедур, уже наполненная водой. Рядом с ней на полу стояла неизменная банка с солью. Мать набрала в обе руки соли и с неторопливой грациозностью, спиральными узорами высыпала ее в чашу. Раствор получался более соленым и густым, нежели морская вода, скорее даже ближе к нашей собственной крови.

Женщина с трудом опустилась перед чашей на колени, и голубая ткань ее платья с шелестом осела на пол. Мама сцепила ладони и, положив их женщине на затылок, медленно погрузила лицо той в воду. Все лампы вдоль стены, помню, горели ярким светом.

Время шло и шло. Тело женщины поначалу было совсем безропотным, однако вскоре ее прижатые к полу руки принялись извиваться, затем с силой по нему молотить. Она отчаянно пыталась подняться и дергалась, расплескивая воду через край. У мамы намокло даже спереди платье, но она никак на все это не реагировала. Мы ждали, затаив дыхание. Наконец, как всегда, когда мы уже уверены были, что все кончено, женщину быстро оторвали от воды – пунцово-красную, судорожно хватающую ртом воздух. Потеряв равновесие, она едва не повалилась на пол – в последний миг ее поддержали мамины руки. Потом так бережно, будто перед ней была одна из моих сестер, мать обернула ей плечи небольшим белым полотенцем.

Исцеленная женщина встала – и все остальные повскакивали на ноги, неистово аплодируя. Мы тоже с сестрами, сидя позади них, захлопали в ладоши. Отец же просто тихо наблюдал за происходящим, по-прежнему сидя на своем месте в сторонке, сознавая свою непричастность к всеобщей атмосфере праздника. К этому состоянию на грани истерики, к пронзительному ощущению спасенности.

Плача навзрыд, женщина пошла к своему месту, волоча в руке полотенце. Что это было – радость или шок? Или то и другое вместе? Интересно, сразу ли она ощутила в себе произошедшую перемену? Жило ли в ней уже зерно этой новой силы? И когда женщина вернется на большую землю – будет ли та сила как-то заметно выделять ее среди других? Или она просто станет теперь жить с осознанием этой силы в своей душе, совершенная и наполненная внутренним светом?

Тогда я мало что знала о том, что довелось вынести этой несчастной пострадавшей женщине, хотя впоследствии все же вычитала ее историю в «Журнале новоприбывших». Почему же мужчины ничего не предприняли? Вот что меня больше всего удивило, когда я наконец узнала о ней правду. Почему они никак не облегчили ей жизнь? Но тогда, наблюдая, как она бредет на свое место от чаши с целительной водой, я ничего не ведала ни о любви, ни о власти, ни о том, что можно что-то отнять просто потому, что можешь это сделать. Да и с чего мне было это знать! Для меня ее тогдашние признания совсем не предназначались. Это не было необходимой для юной девчонки информацией. «Порой лучше вообще того не знать», – сказала как-то мать. В ту пору для меня этого было более чем достаточно.

«Глупо было встречаться с незнакомцем, однако я еще оставалась так наивна и была так убеждена в присущей людям доброте и великодушии, да и не считала себя слишком беззащитной перед миром. Я еще не понимала, что этот мир, оказывается, изменился и все, что теперь требовалось, – это разрешение все послать к чертям. И такое разрешение у них имелось. Так что мужчинам больше не было нужды сдерживать свою плоть или продолжать лгать, что мы для них что-то особенное значим…»

На третий день отсутствия матери я просыпаюсь очень рано. Начало дня очень ясное, что обещает в дальнейшем сильную жару. Я выхожу постоять на террасе, глубоко вдыхая соленый воздух нашей застывшей в штиле бухты. Внезапно снизу, от бассейна, доносится резкий всплеск. Я подаюсь к перилам и вижу фигуру в длинном белом платье – в том самом, как я сразу понимаю, специальном платье для «утопления», с грузилами и шитьем. Она выныривает на поверхность. Это Грейс. Распущенные волосы мокрыми длинными прядями облепляют плечи. Я от нее слишком далеко, чтобы видеть выражение лица.

Сестра отплывает к мелкому концу бассейна и, сделав череду глубоких вдохов, несколько мгновений просто отдыхает, опершись на бортик. Затем она возвращается на более глубокое место и вновь надолго исчезает под поверхностью воды. Я отсчитываю секунды. Наконец она отчаянно выскакивает наружу. Потом погружается вновь. Судя по всему, это занятие не приносит Грейс такого же удовлетворения, какое обычно испытываю я. Она не доходит до конечной точки, не ощущает завершенности.

Движения ее становятся с каждым разом все более злыми, яростными, а не наоборот. Может статься, Грейс пытается наверстать упущенное – ведь теперь ее тело принадлежит только ей, и она может использовать его, как ей захочется.

После третьего захода я, устыдившись, перестаю за ней следить. Пусть спокойно делает то, что ей необходимо.

Я стою посреди кухни. Через открытую дверь сюда проникает морской воздух. Чувствую запах цитрусов, хотя мы уже давным-давно перестали их выращивать. Здешняя среда все менее к этому располагала: почва стремительно оскудевала, лишаясь изначальных минералов. Некогда мы из медицинских соображений резали апельсины и лимоны на крупные дольки и раздавали больным женщинам, чтобы те, засунув куски клином в рот, держали их там какое-то время, позволяя соку струиться вниз по подбородку, стекать по горлу. Иногда мы проделывали это и друг с другом.

Ллеу тенью возникает на фоне поверхностей из нержавейки и потрескавшейся белой краски с плотной осевшей пылью, появившись здесь из ниоткуда. Он быстро обхватывает меня за талию, опустив мне на макушку подбородок. Никто, думаю, заметить нас не мог, впрочем, я даже не уверена, хочу я, чтобы нас вместе поймали, или нет. Это будет целая катастрофа, если хотя бы кто-то станет свидетелем наших отношений, если сможет действительно подтвердить, что все это есть на самом деле, что со мной и впрямь такое происходит.

Однако, услышав звук чужих шагов, Ллеу мигом отшатывается в сторону. В кухню входит Грейс и при виде нас застывает на месте. Тем не менее его руки уже далеко от меня, так что нет никаких доказательств. Любовь порой бывает такой изворотливой! И мгновенный переход от нежных касаний к полному отсутствию контакта, и вовремя отказывающая память и мигом забывающая о ласках кожа.

Приветствуя Грейс, Ллеу поднимает ладони, да и потом старается держать руки у нее на виду.

– Обеих – с добрым утром! – Его первые за сегодня слова и мне, и ей.

Я много думаю о том, что бы все это могло значить. Он вообще для меня словно окутан ореолом значимости. Каждое его покашливание, каждый взгляд о чем-то мне да говорит. И руки, разумеется! На сей раз, усевшись за завтраком рядом со мной, он кладет ладони на стол, и между пальцами его проглядывает белая хлопчатая скатерть. Грейс вычерпывает из банки консервированные фрукты. Он легонько задевает мою коленку своей, а когда все уходят в кухню мыть посуду, задерживается в столовой. И это, конечно, не случайно. Ллеу берет меня за руку и, бросив: «Пошли», – быстро увлекает вверх по лестнице. Сегодня его просто переполняет восторженная радость от моего тела, как будто он ни разу не видел его прежде.

Впрочем, новые опасности все же выплывают на поверхность, точно мыльные пузырьки. В его дыхании – медная горчинка. Этот запах, кажется, заполняет комнату, когда он на несколько минут засыпает в моей постели, шумно дыша ртом. Я даже отворачиваюсь от него. Мне снова хочется причинить ему боль. Хочется то ли спасти ему жизнь, то ли, наоборот, ее разрушить – но сделать хотя бы что-нибудь. Что – я пока еще не решила. Мне хочется, чтобы он добивался признания мною, прыгая и извиваясь, точно пойманная рыба. А еще я хочу быть между нами тем, кто диктует правила. Но когда я пытаюсь верховодить, легкими потыкиваниями побуждая его к близости, он откликается совсем не так, как бы мне хотелось. И при этом закрывает мне рот моими же волосами.

После мы идем вместе к морю, и я показываю ему на пугающее свечение воздуха у горизонта. Несмотря на опасность, Ллеу заходит в воду сперва по щиколотки, потом глубже. Я едва удерживаюсь, чтобы не пойти за ним – инстинкт самосохранения уже давно мною попран. Но все-таки я твердо стою на берегу, наблюдая, как его фигура вот-вот скроется под водой… Хотя, что я сама себя обманываю! Меня спасает лишь то, что он напрямую не просит об этом, не протягивает за мною руку, не умоляет с ним пойти.

На сей раз я решаю устроиться на «мужской» половине бассейна. Я уже поняла, что совершенно нормально себя чувствую, находясь рядом с ними, что мой организм на самом деле не испытывает никакой разницы. Глаза у меня нисколько не краснеют. Из ушей кровь не идет. И все же, когда я зову с собой сестер, они не идут. Грейс даже не находит нужным ответить – просто глядит на меня с дико раздражающей полуухмылкой и тут же отворачивается. А потому я оставляю их обеих на террасе и с полотенцем спускаюсь к бассейну, занимая лежак между Джеймсом и Ллеу. Джеймс тут же пытается развлечь меня своими шуточками, которых я не понимаю, но тем не менее слушаю с улыбкой.

Ллеу уходит в дом и вскоре возвращается с напитками, неся их на эмалированном подносе, который мать обычно использует, когда мы болеем или посажены взаперти. В стаканах у него смесь какого-то алкоголя с соком из баночек. Внезапно во мне вспыхивает картинка из прошлого, словно полузабытый сон: как мать с Кингом впиваются друг в друга в кратком исступлении своей большой любви. Я закрываю на миг глаза, стараясь взять себя в руки. В этом видении – вся наша прежняя жизнь, стоящая сейчас перед глазами. Гладкая и непроницаемая, точно пенка на горячем молоке. И мне не хочется в это вдумываться, не хочется видеть все это настолько вблизи.

Когда Джеймс отворачивается, Ллеу касается моей ноги. Я лежу на животе, чтобы солнце попадало на спину. Оба они, не сомневаюсь, меня разглядывают, и такое подтверждение моего существования наполняет меня значимостью. Джеймс тоже прикасается ко мне – только к руке и по-отечески.

– Ты ведь нам друг, правда? – молвит он. – Наш маленький друг.

Речь его какая-то невнятная. Мне совсем не кажется, что их надо бояться.

Когда Джеймс соскальзывает в воду бассейна, Ллеу притягивает меня за волосы, наматывая их себе на руку.

– Красотка, – говорит мне в ухо. Потом слегка прикусывает за шею, и я издаю истерический хохот.

Джеймс, услышав его, останавливается и поднимается над водой, весь обтекая струйками, однако ничего не произносит.

Вспоминаются наши давние долгие дни у бассейна. Долгие дни, как полные любви, так и ее лишенные. Кинг своей атлетической фигурой рассекал воду – раз за разом, то в один конец, то в другой, – кожа его блестела, как будто полируясь на глазах. У нас не получалось плавать, как он плавает, и он делался нетерпеливым и раздражительным от того, какие мы медлительные. Иногда я плакала, закрывшись солнечными очками, чтобы никто не мог увидеть. Больные женщины, как правило, оставались в доме. Открытому воздуху они доверяли только ранним утром, в рассветных сумерках, когда легко дышать.

Едва Джеймс уходит в дом налить себе стакан воды, Ллеу протягивает ко мне руку, ухватывая за предплечье. Воздух кажется пересушенным, от зноя перехватывает горло. Он быстро целует меня открытым ртом, не снимая солнечных очков – в которых я сразу узнаю очки Кинга, – после чего прыгает в бассейн. Я, не раздумывая, следую за ним. Под водой, нагревшейся от солнца, я делаю кувырок, потом еще, еще и еще. Ллеу хватает меня за ноги под водой, и я не сопротивляюсь, не тороплюсь выскакивать на поверхность, а расслабляюсь, чувствуя свое тело бездеятельным и невесомым, с одной лишь, крутящейся в голове, мыслью: «Делай, что хочешь… делай, что хочешь…»

Пока я так отстраненно и блаженно покоюсь под водой, наверху начинается непонятная суматоха. Ллеу вовсю молотит по воде, потом подхватывает меня на руки – и я в ответ тут же обнимаю его за шею. Однако, радостно вынырнув на поверхность, обнаруживаю, что он в настоящей панике. Еще и Джеймс стоит у края бассейна, глядя на нас круглыми глазами.

– Я уж думал, что случилось! – кричит Ллеу, уворачиваясь от моих рук. – Зачем ты так сделала?! Я испугался, что тебя утопил! – Он встает в воде на ноги и наклоняется надо мной: – Знаешь, на что это было похоже?! Это что, шутка такая, да?!

– Да все со мной отлично, – отвечаю я.

Просто забылась, испытав несказанное умиротворение, когда он удерживал меня под водой. Ничем не нарушаемое состояние полного покоя и равновесия. Свет, просачивающийся сквозь толщу воды.

– Успокойся ты уже, Ллеу, – подает голос Джеймс. – Никто ж не пострадал, верно?

Ллеу откидывается назад, сразу оказавшись по шею в воде.

– Никогда больше такого не откалывай, ясно?

– Извини, – бросаю я, выбираясь из воды.

Мне совсем не нравится то, какими глазами он теперь на меня смотрит – как будто я раскрыла о себе нечто такое, что лучше было бы держать в тайне.

Спустя немного времени Джеймс, разморенный зноем, проваливается в сон, притенив лицо закинутой за голову рукой. Я гляжу на его вздымающееся от свистящего дыхания тело, на краснеющую под солнцем кожу.

– Давай опять смотаемся в лесок, – громким шепотом предлагает Ллеу.

Он уже простил меня, и я, как дуреха, ему за это благодарна. Ллеу запускает в меня одну из моих сандалий, и я чуть не подскакиваю, ее ловя. Потом едва не опрокидываюсь с лежака, их надевая.

– Быстрей! – взглядывает он на Джеймса. – Пока этот старый пень не проснулся.

Когда мы торопимся по галечной полосе к лесу, я оглядываюсь, ища в каком-нибудь окне лицо Грейс, хотя я все равно не смогла бы ее увидеть: стекло сильно бликует, отражая свет снаружи, к тому же окон у нас – не сосчитать. Сестра могла бы скрываться за любым из них.

В лесу мы направляемся к самому краю территории, пока не оказываемся там, где нас уж точно никто не сможет увидеть. Где мы в очень неуютной – для меня по крайней мере – близости к границе. Но мне приходится довериться ему, надеясь, что он, если что, меня сумеет защитить. И чем дальше, тем доверяться ему у меня получается все легче.

У Ллеу с собой полотенце, однако ветки и камешки все равно сквозь него выпирают, тыкаясь в кожу. Я опускаюсь на четвереньки, зная, что почти мгновенно на коленках появятся синяки, что у меня очень тонкая, легко ранимая кожа. И где-то в глубине души мне это даже нравится: у меня теперь есть доказательства, есть своего рода карта неведомых прежде наслаждений. Сохранять равновесие оказывается нелегко, алкоголь все же сказывается на том, сколь ровно вокруг стоит лес, сколь ровно держусь я сама.

Потом я чувствую себя невероятно счастливой. Вокруг нас перешептывается лесная листва, словно радуется вместе со мною. Как же хорошо быть влюбленным, когда весь мир за тебя! Я лежу на полотенце, а Ллеу тем временем прохаживается поблизости, отбрасывая в сторону камни, разглядывая листья на кустах. И хотя мы здесь в тени да на ветерке, жара почти невыносима. После их приезда солнце вообще печет как никогда, и я знаю, что мне это совсем не кажется.

Наконец Ллеу ложится в тенечке рядом со мной. Я подвигаюсь, кладя голову ему на живот. Поглощенный какими-то мыслями, он рассеянно касается пальцами моего лица, то проводя их быстро между губами, то прихватывая мне подбородок.

Я завожу разговор о внешнем мире, и Ллеу спрашивает, что именно мне хотелось бы узнать. Но я боюсь произнести все это вслух: «А что ты чувствовал, когда родился ребенок? А у тебя будут еще дети? А каково тебе было в юные годы? Каково это вообще – жить мужской жизнью, иметь мужское тело, такое плотное и увесистое? А что собой представляют другие мужчины? Что чувствуешь за пределами наших границ? Не стягивает ли на лице кожу от тамошней атмосферы? И не калечит ли она тело? А ты тоже думаешь о смерти?..»

– Господи, какое пекло! – роняет Ллеу.

Приподнявшись на локтях, я вытягиваю губы трубочкой и обдуваю ему лицо. Глаза у него закрыты, а губы трогает легкая улыбка. Внезапно у меня подкатывает тошнота.

– Расскажи что угодно, – отвечаю я.

– С чего наш мир тебя так беспокоит?

– Просто хочу знать. – Чувствую, как в глазах появляются слезы.

– Ты что, плачешь? – спрашивает он, не поднимая век.

– Нет. Просто голова разболелась.

Я ложусь лицом вниз, чтобы предательская влага не бежала по лицу. Старая хитрость, усвоенная даже не помню когда. А может, это вообще присущая всем людям уловка, с которой я родилась на свет?

– Не плачь, – говорит Ллеу, посмотрев на меня наконец. – Терпеть не могу, когда женщины плачут. Сущая манипуляция. – Он встает на ноги и поднимает меня следом: – Иди-ка домой и прими аспирин. Тебе бы надо получше за этим следить, – добавляет он. – И вообще, побольше о себе заботиться.

Положив мне руки на плечи, Ллеу быстро целует меня в лоб. Интересно, знает ли он, как сильно воздействует на меня его тело? И предпринимает ли он собственные меры предосторожности?

По дороге обратно к дому мы слышим голоса. Это явно разговаривают мои сестры, но различается еще и какая-то посторонняя возня. Непонятный шум постепенно сходит на нет. Ллеу в недоумении глядит на меня, но лишь какое-то мгновение.

– Похоже, затеяли какую-то игру, – высказываю я предположение.

Мы выходим на ближайшую полянку. Сестры стоят там перед чем-то или кем-то и злобно насмехаются. Здесь довольно сумрачно, густая листва плотно сплетается, совсем не пропуская света. Торчащие из земли камни, обросшие мхом, похожи на зеленые языки. Листья подернуты плесневым налетом. Сестры не слышат нашего приближения.

– Где твоя мать? – спрашивает Скай, все так же стоя к нам спиной. – Где она?

Она протягивает руку и небрежно встряхивает перед собой ветку куста. Резко вспорхнувшие оттуда птицы скрываются в листве над головой.

– Почему ваши мужчины о ней не заботятся? – присоединяется Грейс. – Почему ты сам не беспокоишься о ней?

– Небось бросили ее там одну, да? – продолжает Скай.

– Что бы она подумала, если б узнала? – добавляет Грейс.

Ллеу быстро возникает перед ними, и сестры, отшатнувшись от неожиданности, пятятся назад. Он берет Гвила за руку. У того лицо в слезах, штаны застегнуты лишь наполовину.

– Вы что ему такое сделали?! – грозно спрашивает Ллеу.

Но Грейс нисколько не пугается.

– Ничего, – вскидывает она подбородок. – Просто нашли его одного в лесу. – Она бросает взгляд на Гвила: – Шнырял тут вокруг, делая то, что делают мужчины.

Гвил, опустив низко голову, отворачивается от них, утирает глаза тыльной стороной ладони.

– Оставьте его в покое, – говорит Ллеу.

– А то что? – с улыбкой спрашивает Грейс. Однако стоит ему подступить к ней всего на шаг, как сестра, несмотря на всю свою браваду, быстро ретируется.

– Так безжалостно вести себя с ребенком! Это отвратительно. Будь ты мужчиной, я бы врезал тебе не задумываясь.

– Что ж, хорошо тогда, что я не мужчина, – отвечает Грейс.

У Ллеу непроизвольно вскидываются руки, но тут же опускаются по бокам.

Мы с сестрами уходим, оставляя мужчин позади густых деревьев. Обе они в нервозном, даже каком-то эйфорическом состоянии. Мы пережили кое-что еще! Ведь что такое мальчик – как не маленький, уязвимый мужчина. Безопасный образец. Так что мы сумели кое-что для себя выяснить, кое-что доказать. Но тем не менее мы по-прежнему очень хрупки и ранимы, и нам нельзя об этом забывать.

Вечером, задремав у себя в комнате перед ужином, я просыпаюсь, оттого что Грейс тянет меня за волосы и охаживает оплеухами, пока я наконец не вскидываю, защищаясь, руки и не скатываюсь с постели. Поглядев на сестру, вижу, что она вся красная, что ее буквально бьет истерика.

– Мама! – с придыханием вскрикивает она, на миг прекратив меня лупить. – Мама!

– Что? – недоумеваю я, даже забыв о своих звенящих от боли ушах. – Что стряслось?

– Ее еще нет! – кричит Грейс.

В комнату вбегает Скай и принимается царапать себе лицо и громко голосить, пока мне не удается найти в комоде хороший отрез кисеи, чтобы замотать ей рот и заткнуть глотку. Однако это все равно не унимает ее стенаний.

И тут меня тоже охватывает страх, ноги подкашиваются, и я вместе с сестрами начинаю отчаянно вопить. Потому что внезапно это превращается в реальность: мать пропала.

– Она не вернется! – хрипло кричит Скай.

И Грейс с силой шлепает ее по лицу – при том что она никогда не бьет Скай, мы вообще всегда очень нежны и бережны с нашей младшей. И тогда я даю хорошую затрещину Грейс, давая ей понять, что больше она не в разряде неприкасаемых, что она ничуть не лучше нас. Грейс ошарашенно глядит на меня, подняв руку к лицу.

И в этот момент в дверном проеме – сперва даже скорее, ощутив их присутствие, мы обнаруживаем мужчин. Они заходят в комнату, и я инстинктивно хочу вытолкать их прочь, но руки у меня опускаются раньше, чем я успеваю добраться до незваных гостей. Все же нам необходимо регулярно выходить на лужайку и там по очереди откидываться назад, то позволяя друг другу упасть на землю, то подхватывая одна другую руками; а еще необходимо снова и снова надолго загонять себя под воду.

– Мама! – вскрикивает Скай, сдвинув ото рта намотанную мною кисею, мокрую от слюны и слез. – Мама!

– Девчонки… – произносит Джеймс, явно оторопевший от всколыхнувшейся в нас стихии. – Пожалуйста, не надо так. Она скоро вернется. Наверняка скоро будет здесь. Может, даже сегодня ночью. Должно быть, она просто задержалась в порту. Или осталась где-то поужинать…

– Откуда ты знаешь? – накидывается на него Грейс. – Почему мы вообще должны вам доверять?

– А что, у вас есть выбор? – дает он, пожалуй, единственно возможный ответ.

Я, как обычно, перевожу взгляд на Ллеу, который в ужасе, оттого что увидел нас такими. Причем настолько в ужасе, что я чувствую в себе стыд. Он даже отказывается встречаться со мной глазами. Гвил единственный, кого наша истерика никак не взволновала. Он наблюдает за нами с напряженным интересом на лице, едва ли не граничащим с восторгом.

– Я это уже слышала много раз, – всхлипывает Скай и тут уже начинает в открытую рыдать: – Вы все время говорите одно и то же – но мама-то где?! Когда она вернется?!

Неожиданно она опускается на пол, как будто у нее резко подгибаются колени.

– Пожалуйста, прошу вас, – стонет Джеймс, словно своим поведением мы причинили ему боль, – пойдемте с нами вниз. Позвольте, мы о вас позаботимся.

Он подается к Скай, чтобы ее успокоить, но та быстро отползает от него на четвереньках, и Джеймс так и остается стоять с протянутыми вперед руками.

– Верно, хватит уже, – подает голос Ллеу и, хлопнув в ладоши, выжидающе глядит на нас. – Пошли-ка вниз.

Скандальный дух успел из нас выветриться. Немного поколебавшись, Скай поднимается на ноги. Мы спускаемся вслед за мужчинами по лестнице, держась за руки, объединенные своим поражением.

В столовой жуткий беспорядок: повсюду валяются поваренные книжки и грязные тарелки, пустые бутылки и пакеты из-под еды. Нелегко живется мужчинам на нашей территории! Я искоса смотрю на Грейс, но та, похоже, моего взгляда не замечает. У меня руки чешутся сложить посуду по стопкам, переправить в раковину и пустить там воду. Однако мне не хочется оказаться с мужчинами на кухне, откуда уже слышится их шутливая словесная перепалка. Вместо этого мы открываем как можно шире высокие створки окна и, скучковавшись, садимся на подоконник, с наслаждением ощущая на лицах вечернюю прохладу.

– Представляешь, как бы рассердилась мама, случись ей все это увидеть? – говорит Грейс, и мы все одновременно с притворно-виноватым видом цокаем, хотя на самом деле все это совсем не смешно. Матери бы сильно не понравилось увиденное. Она бы сразу, ни секунды не раздумывая, нас наказала.

Джеймс заходит в столовую с подносом, на котором стоят три фарфоровые чашки. Он ставит их на стол, и мы завороженно наблюдаем, как от них неторопливо поднимается пар.

– Это какао, – сообщает Джеймс. – Только там, увы, лишь какао-порошок и вода. – И он виновато разводит руками.

Ллеу тоже возвращается в столовую. Никто даже не заикается о том, как мои сестры третировали в лесу Гвила.

Я первая отпиваю из чашки, и все внимательно за мной следят. На самом деле оказывается вкусно. Порошка они всыпали туда от души, и некоторые гранулы так и не растворились. Чувствуется, как они пристают к зубам и оставляют на губах сладкий налет.

Затем мужчины препровождают нас в комнату отдыха. Сперва они садятся у противоположной стены, но вскоре все трое перебираются туда, где кучкой пристроились мы, оказываясь к нам снова слишком близко. Мы чувствуем даже тепло, испускаемое их телами и греющее нам кожу.

– Мы тут, знаете, поговорили… – начинает Джеймс. Он переглядывается с Ллеу, и тот кивает. – Когда нас будут забирать, вы ведь могли бы поехать вместе с нами. Как вы на это смотрите?

– Нет, – категорически отвечает Грейс, и мы со Скай тоже отрицательно мотаем головами.

– Не надо так сразу отбрасывать эту мысль, – говорит Ллеу. – Если ваша мать не вернется, если она оставила вас навсегда, мы вас сможем защитить.

– Она нас не оставила, – вскидывается Грейс.

– Конечно же, конечно, – торопливо отвечает Ллеу таким голосом, словно боится нас испугать.

– У вас ведь вся жизнь еще впереди, – добавляет Джеймс.

Я перевожу взгляд на него, уже ненавидя эти его дрожащие искривленные губы и облезлый от солнца нос.

– Просто за нами же приедут, – объясняет Ллеу, – и мы могли бы взять вас с собой. Нам бы очень не хотелось оставлять вас тут одних.

– Мы не останемся одни. И хватит уже, пожалуйста, об этом, – говорит Грейс и зажимает ладонями уши.

Тут Ллеу берет ее за кисти и опускает на колени. Мы с сестрами напряженно застываем.

– Ну что за детское упрямство, – фыркает он.

Мне очень не нравится, что он к ней прикоснулся, и я подаюсь к нему поближе плечами, надеясь на больший физический контакт.

– Просто подумайте об этом, – говорит Джеймс. – Пораскиньте умом.

– Мы там не выживем, – мрачно молвит Грейс.

Я пытаюсь встретиться глазами с Ллеу, дать ему знак, что как раз я этого хочу, что мне хочется оказаться с ним рядом в том новом мире, о котором мы с ним говорили, – однако он на меня и не смотрит. Взгляд его прикован к виду за окном, где море вздымается волнами, точно мерно дышащий зверь.

* * *

В эту ночь он остается у меня до утра, впервые за все время. Мы никак это заранее не обсуждаем, но когда тьма ночи сгущается, когда я уже давно лежу в постели, дверь в мою спальню открывается. Подойдя, он отпихивает меня двумя руками с середины кровати, шепчет тихо: «Подвинься». Он не обхватывает меня, не прижимает к себе, как обычно не делает ничего такого, чем мы всегда занимаемся, а просто сворачивается на постели ко мне спиной. Я лишь чувствую рядом его разгоряченное тело. Вскоре дыхание его становится ровным. Протянув руку, я касаюсь его затылка, прихватываю его волосы ладонью. Под ними – уязвимый череп. Я могла бы убить его в любой момент, стоит только захотеть. Очень нежно я притрагиваюсь губами к его плечу – так, чтобы он этого даже не почувствовал.

Посреди ночи я внезапно просыпаюсь и чувствую, как он, на спине лежа, весь трясется. Возможно, он плачет во сне. Я обхватываю его поперек живота, зарываюсь лицом ему в шею, и почти сразу дрожь прекращается. Ллеу ничего не говорит. Возможно, он сконфужен случившимся или же его исцелило мое прикосновение. Я бы предпочла второй вариант. Мне по душе мысль, что мое тело, став объектом любви, открыло в себе такие внутренние силы, о которых я и не мечтала.

«Ничего крупного, серьезного как будто не случалось – но происходило много противных мелочей. И каждая меня понемногу изводила, словно сдергивая с меня защиту. В итоге я почувствовала себя словно ободранной. Кутикулы теперь постоянно кровоточили. Я очень сильно состарилась. И вообще ужасно себя ощущала из-за того, что так мало у меня в запасе сил, что другие женщины вполне справились бы с этим. Казалось, будто я их всех подвела…»

На четвертый день отсутствия матери я, просыпаясь, обнаруживаю опустевшую постель. Первое, что я делаю, – это стягиваю простыни и лихорадочно их рассматриваю, ища доказательства того, что Ллеу вообще здесь ночью был. На подушке обнаруживаю темные волосы, которые заметно короче моих. Прижимаюсь к ним лицом, принюхиваясь. Однако мылом мы пользуемся одним и тем же – не имеющими этикеток рыжевато-розовыми кусками, отдающими карболкой и жирными на ощупь. Пытаюсь увидеть соль, успевшую бы кристаллизоваться на наволочке в доказательство того, что он плакал, но поиски ни к чему не приводят. Еще немного волосков на простыне, слабый запах его пота.

Внезапно у меня в животе словно все переворачивается. Я быстро стягиваю постельное белье, сложив кучкой посреди комнаты на полу. Потом пускаю в ванну воду – нестерпимо горячую, в которой почти невозможно будет сидеть. Но я все равно в нее сажусь. Вспоминаю фразу «болевой порог» – представляя при этом опорный прыжок, который непременно нужно сделать. Забываю вовремя открыть окошко в ванной, и в считаные мгновения там все заволакивает паром.

Торопливо, пока не развеялась решимость, я делаю на бедре два крохотных искупительных пореза, по сантиметру каждый. Порой бывает трудно сказать, какие отметины остались от того лета, когда я выросла сразу на четыре сантиметра, а какие – из тех, что сделаны недавно, ради нашей безопасности. И тогда, и сейчас – сплошь свидетельства несуразности моего тела. Теперь вот новые опасности и новый позор – как я с ним издавала ужасающие звуки, как теряла над собой контроль, как молила Ллеу проделывать со мной такое, что заставляет теперь радоваться этой «водной» боли. Вокруг меня все больше розовеет густо испускающая пар вода.

А еще, дабы защитить себя от всего того, что я с ним делала, я выпиваю много воды. Пинту, потом другую я, стоя возле раковины, заглатываю очень быстро, прихватывая заодно и воздух. Под платьем тут же проступает вспучившийся желудок. Представляю, как вода сейчас будет очищать мне кровь, и пока во мне это происходит, я иду в комнату отдыха и ложусь ненадолго на уже лысеющий бархатный диван, прислушиваясь к звукам, говорящим о перенастройках в моем теле.

Без матери никто хлеб не печет, коза перестает давать молоко, и вообще все мы чересчур разобщены, чтобы поддерживать порядок в доме. После скудной трапезы все остаются голодными. Содержимое принесенных к завтраку консервов стремительно исчезает в наших животах, и Ллеу настаивает на том, чтобы вскрыть еще четыре банки. Кусочки персиков в сиропе, сливы, фруктовый коктейль, сгущенное молоко – все это мы поедаем оттуда прямо ложками.

Явившись в столовую за руку с Гвилом, Ллеу никак не проявляет, что минувшей ночью что-то было. Начинает ворчать, что от постоянной сладкой еды его уже тошнит. Потом забирает у меня из рук открывашку, потому что я, мол, слишком медленно вожусь с банками, – и впрямь, в его руках они вскрываются в считаные секунды.

– У меня скоро зубы все повыпадают, – жалуется он и для наглядности широко разевает рот.

Гвил его мигом копирует. У обоих зубы все такие же белые и крепкие, прямо как у волков, в то время как у нас – у меня и у сестер – задние уже порядком почернели. При виде красных и влажных, зияющих мужских глоток у меня подкатывает тошнота.

– Вам надо бы разнообразить свое питание, – строго выговаривает нам Ллеу. – Девушкам-то вашего возраста! Вам следует употреблять красное мясо. Кальций принимать, фолиевую кислоту. Это необходимо вашему организму.

С моим организмом явно не все в порядке. Консервированные фрукты и правда чересчур сладкие – в этом он, конечно, прав. Они как будто застревают, сбиваясь в комок у меня в желудке. Когда Ллеу встает из-за стола и уходит, беззаботно оставив на столе свою миску с ложкой, я еще заканчиваю завтрак. На донышке у него осталось немного сиропа. Когда все покидают столовую, я беру его миску и быстро выпиваю сироп сама – лихорадочно, не в силах удержаться.

Сестер я нахожу в пахнущей стоячим болотом спальне Грейс. Они лежат на полу с закрытыми окнами, укрывшись большими шелковыми шалями, что некогда дала нам мать. От такой картины я, распахнув дверь, замираю, некоторое время глядя на них, совершенно неподвижных. Потом Грейс садится, и шелк тут же соскальзывает с ее лица. Круги у нее вокруг глаз с каждым днем делаются все темнее, напоминая уже настоящие синяки. Она изучающе глядит на меня, не произнося ни слова.

– Можно мне с вами? – вынуждена я спросить.

Грейс укладывается обратно.

– Давай, если хочешь. Мы медитируем над словом.

Это старая добрая техника, которую использовала мама, когда надо было нас успокоить. Бывало, она подбирала какое-нибудь слово, какого мы еще ни разу не слышали. Для нас это было как лакомство, как конфетка или сахарок, что можно было покатать на языке. «Думайте об этом слове, – велела нам мать. – Думайте, пока не наскучит. Пока не уснете».

– И что за слово? – справляюсь я.

– Тра-ма-дол, – вздохнув, медленно произносит Грейс. – Это из аптечного шкафчика.

Дух изо рта у нее сладковато-порченый, точно от прогорклого молока.

Снова и снова я прокручиваю в мозгу это слово, наблюдая, как от моего дыхания легкая полупрозрачная материя вздымается над лицом. Даже несмотря на раздражающий ноздри запах немытого тела от обеих моих сестер, лежание рядом с ними действует умиротворяюще. Мне вспоминаются маленькие белые таблеточки и маленькие голубые таблеточки, и стакан воды, и пузырек коричневого стекла. И наши раскрытые, пересохшие рты, и головы, точно налитые свинцом. Тогда, после недели тяжелого сна, Грейс научилась прятать под языком то, что ей дают. А потом, когда мать уходила, сестра выплевывала таблетку на ладонь и показывала нам. «Глядите, – говорила она нам. – А у вас обеих эта гадость внутри».

Скай первая поднимается в сидячее положение. Потом в ящичке тумбочки Грейс она находит ножницы и приносит нам.

– Ты подстрижешь меня? – просит она меня.

Я отрезаю кончики там, где они у нее секутся, где-то на пару сантиметров, однако Скай решительно мотает головой:

– Нет, все отрежь.

Меня эта мысль приводит в ужас. Я категорически отказываюсь это делать, но Скай начинает умолять. Но ведь без волос она же может заболеть! Кинг утверждал, что мы их отращиваем как свою природную защиту.

Тогда вместо меня она обращается к Грейс, и та отвечает:

– Можешь делать, что тебе хочется.

И, обняв, привлекает Скай к себе. Делает она это явно в пику мне.

– А что говорил Кинг? – напоминаю я.

– Ну, так и чего, – отмахивается Грейс. – Мы однажды уже укорачивали себе волосы. Ты, наверно, этого не помнишь, – говорит она уже Скай, – но тем не менее это было.

Вдвоем они уходят в ванную и закрывают дверь. Я остаюсь рассматривать свои обкусанные ногти. «Чик-чик-чик», – работают ножницы. Слышно даже сквозь деревянную дверь.

Когда сестры выходят, темные волосы Скай обстрижены аж до ушей. Гляжу на нее, не скрывая страха.

– Так лучше, – объявляет Скай, крутанувшись вокруг своей оси.

Новая прическа делает ее намного старше – словно в один большой прыжок она вдруг нас догнала. Скай отворачивается к трюмо и разглядывает себя в зеркале. Грейс восхищается плодом своих стараний. Я же, глядя на это, делаю глубокий вдох, потом еще один.

– Прелестно выглядишь, – говорит Грейс. – Мужчины оценят. Только не позволяй им никаких вольностей.

– Фу, какая мерзость! – брезгливо сморщивается Скай.

– Да, мерзость, – соглашается Грейс. – Рада, что ты так считаешь.

На меня они при этом и не смотрят. А у меня кровь ударяет в голову, лицо пылает.

Скай уходит в ванную собирать свои обстриженные волосы, раскладывая их по кучкам в зависимости от того, что будет с ними дальше делать. Приносить в жертву или делать амулет. А может, возьмет и посадит часть их в саду – и вскоре появится новое дерево, пропихнув сквозь землю свои мягкие коготки.

Я вглядываюсь в нее, пытаясь увидеть первые признаки болезни. Может быть, мое тело уже и поздно спасать, но для сестер я обязательно сделаю все, что в моих силах, несмотря на всю их неблагодарность.

Когда Скай заканчивает свое дело в ванной, я иду в спальню к маме, в ее ванную, и достаю из аптечного шкафчика аспирин. Скай открывает рот, закрывает глаза, и я кладу ей на язык одну таблетку, другую, после чего одну закидываю заодно и себе в рот – потому что, хотя я больше и не ощущаю тошноты, но по всему телу у меня начинает потихоньку нарастать неясный жуткий страх. Какой-то непонятный симптом. То, что, по правде говоря, появилось во мне несколько дней назад, когда Ллеу был на мне сверху, и я, внезапно открыв глаза, увидела его холодный, угрюмый взгляд, прикованный к стене за кроватью. Словно я для него случайный, незнакомый человек, словно вместо меня мог бы быть кто угодно.

Джеймс находит меня плачущей в саду, там, где никто не мог бы моих слез увидеть. Я будто очутилась в детстве, и никто не хочет ко мне подходить, и ничто не в силах побороть во мне нестерпимое желание, чтобы меня обняли, приласкали или хотя бы просто выслушали, – и я ничего не могу с этим поделать. Я опускаюсь на корточки за одной из полуразрушенных каменных стен и сажусь на траву, еще влажную от росы, отчего у меня сразу намокает юбка платья. В самом центре моей боли – жаркий комок злости. Нахожу у стены острый осколок камня и, взяв в ладонь, крепко сжимаю.

– Что с тобой? – слышу я рядом и от неожиданности замираю.

Джеймс усаживается рядом со мной, не обращая внимания на царящую вокруг сырость. Берет меня ладонью за плечо, но поскольку от его прикосновения я резко вздрагиваю, то сразу убирает руку.

– Надеюсь, мы вчера вечером не слишком вас, девчонки, расстроили?

Он постоянно обращается к нам «вы, девчонки» – но я теперь просто девчонка, сама по себе, и к тому же за пределами дома. И со мной может случиться все что угодно.

– Меня не расстроили.

– Можешь рассказать мне все, Лайя. Что случилось?

Я лишь начинаю плакать еще пуще. Джеймс сидит и просто ждет, и в конце концов – вопреки моему желанию – я выдавливаю:

– Сестры…

– Что с ними такое? Вы что, поссорились? – очень мягко и осторожно спрашивает он.

Я утираю глаза.

– Ох, Лайя, Лайя, очень грустно это слышать. – Он умолкает на несколько секунд. – Но ты уже достаточно все же взрослая, чтобы жить своею жизнью. В твоем возрасте это даже ненормально – настолько зависеть от сестер.

Я чувствую себя пристыженной.

– Знаешь, я всегда терпеть не мог своего брата, – задумчиво продолжает Джеймс. – Порой мне даже хотелось его убить.

Я мигом затихаю, жаждая побольше услышать о Ллеу.

– А потом он заболел. Очень сильно заболел. Мы были тогда еще детьми. Мне казалось, он скоро умрет.

Силюсь представить Ллеу больным, маленьким и уязвимым – но вообще никак не удается представить его ребенком. Вместо этого сразу вспоминаются все те отклонения, что чуть не каждый год случались с организмом Грейс, не столь выносливым, как у меня. Два раза у нее была горячка, причем один – настолько тяжелая, что ей устроили голодание, а перед дверью в ее спальню насыпали порог из соли. Еще один раз у нее от осиного укуса раздулась лодыжка, но яд все же попал, к счастью, довольно далеко от сердца. Все это ничуть не готовило ее тело к решающим переменам.

– Это заставило меня осознать, что же значит для меня брат, – продолжает Джеймс, не сводя с меня взгляда. – И этого я уже больше не забыл, даже когда он поправился. Нельзя пренебрегать родной кровью, верно? – И, помолчав, добавляет: – Так что все пройдет, что бы у вас там ни случилось. Я в этом уверен.

«Ты же ничего не знаешь!» – так и хочется ему сказать. Что бы он там ни думал, во мне кровь – сама по себе, безразличная к их крови. И тем не менее все, что во мне есть, принадлежит им, стоит им только этого пожелать. Мне хочется рассмеяться ему в лицо, хочется указать на все, что есть вокруг меня – на этот дом, этот лес, на этот сад, что раскинулся позади нас. «Между нами нет никаких параллелей, – хочется сказать ему. – Есть вещи, которые никогда не пройдут и не забудутся».

С легкой и удовлетворенной улыбкой он поднимается на ноги, стряхивает с брюк приставшую траву и грязь.

– Может, пойдешь со мною в дом? А то перегреешься здесь.

– Мама, – произношу я в ответ. – Буду высматривать, когда вернется мама.

Он снова вздыхает, кивает головой:

– Ну, если тебе так хочется…

Скай снится какой-то кошмар. Разморившись в полудреме на перегретой к вечеру террасе, мы видим, как руки у нее извиваются и выкручиваются, рот разевается буквой О, как мечутся туда-сюда коротко остриженные волосы. Еле сдерживаю в себе порыв высказать Грейс: «А я тебе говорила!».

Та, в очках от солнца, полулежит, согнув колени, на шезлонге, с задумчивым видом продолжая умащать себе плечи и ляжки запретным для нас маминым маслом для загара.

– Мне страшно! – проснувшись наконец, говорит Скай, вся взбудораженная и в поту, когда встречается с нами взглядом. – Но я не знаю отчего.

Повисает долгое молчание.

– Мне кажется, тебе нужны целительные процедуры, – произносит Грейс. – Давно уже не делали.

Скай в ответ мотает головой.

– Я думаю, это поможет, – продолжает Грейс и взглядывает на меня: – Как думаешь, Лайя?

Мне совсем не хочется опять причинять боль своей сестре. Чувствую, как бока у меня под платьем намокают от малодушного пота.

– Пожалуйста! – умоляет Скай. – Я не хочу этого делать!

Она крутит в ладонях край полотенца и начинает резко, совсем по-детски повизгивать, так что мы вынуждены кинуться к ней и зажать ей рот ладонями. Грейс тыльной стороной ладони трогает ей лоб. Скай демонстративно скатывается с шезлонга на пол и оттуда глядит на нас, оценивая про себя нашу реакцию.

– Извини, – говорит Грейс, – но думаю, это наилучший вариант.

Опустившись на колени, она берет в ладони дрожащие от страха руки Скай.

Когда мы были помладше, мама вдохновила меня как-то завести любимую игрушку – вещицу, вырезанную Кингом из выброшенной на берег коряги. Однажды она прямо на моих глазах отдала ее Грейс и сказала: «Теперь она принадлежит тебе». Позднее было время, когда мне за столом накладывали в тарелку больше – причем систематически, в течение нескольких дней. Грейс, не мигая, следила за моей тарелкой, я же, загораживая ее собою, защищала свою еду от посягательств сестры.

Всякий раз мы с Грейс бурно реагировали на произошедшее, лупя друг друга наотмашь по лицу, вырывая целые клочья волос или вцепляясь друг в друга ногтями до тех пор, пока на коже у обеих не оставались маленькие пунцовые серпики. В какой-то момент – незадолго до появления на свет Скай – подобные родительские меры, эти странные эксперименты над нашими душами, прекратились, будто детские игры. Неизвестно, кто именно решил это остановить – знаю только, что временами, когда мы в ярости катались по полу, не на шутку сцепившись с моей презираемой и в то же время горячо любимой сестрой, я замечала вдруг, что мать с Кингом взирают на нас так, будто видят впервые, будто мы вовсе и не их дети. Нас сильно задевал такой их взгляд, однако очень скоро мы напрочь забывали об этом, в очередной раз успевая в полной мере прочувствовать, каково это – и ненавидеть, и любить, и делать друг другу больно, всецело проникаясь и новыми, и давно знакомыми эмоциями.

В несколько ходок мы приносим с кухни большое количество стаканов и все их ставим на полу в маминой ванной. Когда проходишь через ее необитаемую спальню, всякий раз возникает ощущение, будто мать где-то на нижнем этаже. Разве что если получше принюхаться, можно ощутить в доме дух ее пропажи. На каминной полке все так же, словно в осуждение, стоит наше последнее семейное фото – как дурное предзнаменование, без Кинга. Хотя он никогда и не присутствовал на наших фотографиях, всякий раз фотографируя нас сам.

Когда я выдвигаю нижний ящик маминого комода, ища скатку кисеи, которая может нам всегда понадобиться, то нахожу еще несколько групповых портретов. Волосы у мамы на них то удлиняются, спускаясь ниже талии, то укорачиваются до ушей. И мы с сестрами из маленьких внезапно вырастаем высокими, как деревья. На моем любимом снимке Грейс сидит у мамы на коленях, напряженно уставившись прямо в камеру на треноге. Наконец я зарываю фотографии маминым бельем с прохудившимися кружевами и блестящим, телесного цвета капроном. Я бы рада была заползти, как когда-то, под ее кровать и побыть там минуту-другую в темноте и пыли – однако мне там уже совсем не место.

В одном ряду стаканов содержится соленая вода, в другом – свежая, причем самая холодная, что только можно получить из крана. Грейс отмеряет нужные объемы. Осторожно, чтобы ничего не пролить, мы обходим наполненные емкости. Скай сидит, завывая, возле унитаза, подтянув колени к груди. Грейс кончиками пальцев массирует ей виски.

– Давай-ка приободрись, – говорит она Скай. – Перестань вести себя как малое дитя.

Я вручаю той первый стакан – с соленой водой. Отпив немного, Скай кривит мину, после чего резко выпивает все до дна. Крепко зажмуривает глаза. Грейс передает второй стакан, и Скай повторяет все в том же порядке, после чего поворачивается к унитазу, вцепившись руками в стульчак, и извергает туда выпитое. Ногой задевает один из опорожненных стаканов.

– Хватит, – говорю я Грейс, которая уже держит в руках очередной стакан соленой воды.

Когда Скай перестает наконец рвать и она, бледная и ослабшая, поворачивается к нам, я даю ей емкость с чистой водой. Ее она выпивает без проблем, потом, одну за другой сразу, – вторую и третью. От четвертого стакана уже отмахивается. Мы к ней куда добрее и бережнее, нежели были бы мама с Кингом, и не заставляем ее пить еще. Вместо этого расчищаем местечко на полу, переставляя стаканы на бачок унитаза, на шкафчик, на край ванны и подоконник. Скай вытягивается на полу, лицо у нее влажное от пота. Мы исполнили свой долг. Я выхожу из ванной, оставляя сестер сидеть там, посреди отражающегося от стекла и жидкостей света.

Спустя некоторое время, сидя уже у себя в ванной, я внимательно разглядываю на коже все те новые синяки, что проступили после появления в нашем доме мужчин. Я не заметила, как они возникли но тем не менее вот они, прямо перед глазами. Может, у меня в крови уже вовсю вынашивается какой-то вирус и клетки вот-вот прорвет от их внезапного бремени? Любовь как внутрителесный протест. Или, может, я всего лишь не привыкла к прикосновениям и ласкам, не имею такого опыта. Тело не врет. Все, что я вижу, – доказательство того, что он прикасался ко мне здесь, и здесь, и здесь. Щипнув себя за тыльную сторону предплечья, с удовлетворением обнаруживаю нетронутый им пока участок кожи.

В этот момент ко мне без стука входит Ллеу, застав меня за этим придирчивым разглядыванием самой себя, еле видных шрамиков на своих руках и ногах, небольшого квадратика марли наверху бедра.

– Ты иногда приводишь меня в ужас, – молвит он. И все же он улыбается – значит, все хорошо.

Если вернется мама, это будет означать конец нашей любви. Будет означать, что Ллеу не будет больше лежать, растянувшись во весь рост, на моей постели, прикрывшись бледно-голубым полотенцем.

Он только после душа. У его коленки осталось небольшое облачко пузырьков, которые я тут же лопаю большим пальцем.

«Поменьше открывайся мужчинам или найди такого, который не будет желать тебе зла, – довелось мне подслушать однажды. Одна пострадавшая женщина торопливым приглушенным голосом советовала это другой, предполагая, что я ничего не слышу. – Самые опасные – это те мужчины, которые даже сами не знают, что хотят причинить тебе боль. Такие будут обманывать тебя во имя любви да еще и распускать нюни по этому поводу. Именно эти и ненавидят женщин больше всего».

Мы с ним старались быть осторожными и скрытными. И всегда у нас это получалось. Однако на сей раз, когда Ллеу, как обычно, выскальзывает из моей двери в коридор, он на мгновение замирает.

– Привет, Грейс.

– Привет, – слышу ее желчный голос в ответ.

– Как дела? – спрашивает Ллеу.

Я быстро закрываю за ним дверь, оставшись стоять за ней.

Слыша его удаляющиеся шаги, вздыхаю с облегчением, думая, что все обошлось, но тут же слышу стук в дверь. Застываю на месте, боясь пошевелиться.

– Я знаю, что ты там. Знаю, знаю, – шипит за дверью Грейс. Голос у нее, будто воздух, выходящий из баллона.

Я отказываюсь ей что-то отвечать.

– Я тебя слышала, – продолжает она. – Я же не вчера родилась, черт возьми.

«Нет, – одними губами говорю я белой крашеной древесине, что, точно оголенный мускул, вся из прядей и узелков. – Пожалуйста!»

На глаза постыдно наворачиваются слезы.

– Ты отдаешь себе отчет, что делаешь? – спрашивает Грейс, отлично зная, что я ее слышу. Говорит, что теперь мой организм в смертельной опасности. – А что в голове у тебя происходит? Мысли не путаются, не скачут с одного на другое? Сознание нездоровым не кажется?

«Ну да, путаются и скачут – но что с того?! – так и хочется мне зашипеть в ответ. – Ты что, готова запретить мне даже эту радость?»

Впрочем, об этом ее можно и не спрашивать.

Сестра меняет тактику, и голос у нее становится скорбным, завывающим. Пеняет мне, что я, возможно, навлекаю на всех нас нечто очень страшное.

– Ты заметила какие-нибудь признаки? Ведь ты, может быть, заразна?

Я щупаю языком ямку в глубине челюсти, где некогда был выпавший зуб.

– Впусти меня. Я померяю тебе температуру, – идет она на хитрость.

– Уходи, – шепчу я Грейс.

Сажусь на ковер, прижавшись спиной к двери и глядя на кровать, на скомканные там простыни. Они, наверное, еще хранят его тепло. Хочется завернуться в них покрепче, пока не задохнусь.

В конце концов сестра уходит, напоследок стукнув кулаком по моей двери и тут же вскрикнув от боли в руке – это тоже, судя по всему, моя вина. Грейс ворчит, что во мне разочарована, что я на самом деле могу их очень сильно подвести.

– Ты бессовестная сучка, думающая только о себе, – бросает она в итоге, и ее неспешные шаги постепенно затихают в коридоре.

Этим словом мы еще ни разу друг друга не называли. Уж лучше бы она меня ударила, врезала мне крепко в живот, чем сказала мне такое слово!

Втянув из горла скопившуюся слизь, сплевываю ее в ванной. Потом с неистовостью чищу зубы, еще, еще и еще. Но я уже знаю, что никак не могу без него, что я бессильное, беспомощное существо, что я, можно сказать, ходячий мертвец.

Подальше отойдя от дома, я устраиваю пробежку по пляжу. Он весь в моем распоряжении, длинный и пустынный, и никто не может меня увидеть. Возможно, на меня и смотрит кто-то из окна, но мне до этого нет дела, мне просто не до того. Ступни у меня босые, и с каждым шагом, зарываясь, вскидывают вверх песок. Заставив себя ускорить бег, я едва не вывихиваю лодыжку, но все равно разгибаюсь и бегу, точно в искупление, все быстрее и быстрее. В груди нарастает боль, но это всего лишь легкие. Это честная, открытая боль, а не предательская из сердца. Все жду, когда свалюсь в изнеможении, однако это изнеможение почему-то все не приходит.

Возле лужиц приливной воды на камнях в конце пляжа я наконец разрешаю себе остановиться и передохнуть. Восстановив дыхание, я подхожу как можно ближе – насколько хватает смелости – к океану и испускаю пронзительный и долгий, бессмысленный зов. Кричу, пока не иссякает голос. В ответ не приходит ни звука. Рука словно сама поднимается к горлу, и я чувствую под пальцами, у голосовых связок, напряженную пульсацию крови.

Нечто из того, что я когда-то совершила, то и дело преследует меня, пульсируя чувством стыда, стоит только закрыть глаза.

– Сделай больно Грейс или это придется сделать Скай.

Мы снова на пляже. Инструменты, отрез кисеи. Мои сестры, напряженно ожидающие, когда я сделаю то, что должна сделать. Я миллион раз бы предпочла сама испытать боль, нежели делать больно им.

Вот Грейс послушно легла на песок, выправив наверх волосы через плечо. И все равно в ней явно нарастало негодование, когда я, скомкав покрепче ткань, закрыла ей сразу рот и нос. Глаза у нее потемнели, посверкивая на меня над белой материей, горя упреком, от которого было не скрыться. «Ты же знаешь, у меня нет выбора!» – пыталась я донести до сестры своими ладонями, передать мысленно. Поначалу она не проявляла никакой зримой реакции, но затем принялась яростно кусать меня сквозь ткань. Я понимала, что она это не специально. Знала, что сама вела бы себя точно так же.

Потом, когда Грейс пришла в себя, настало время причинить боль Скай. Возможно, для матери это было просто своего рода испытание моей благонадежности, проверка того, достаточно ли я люблю своих сестер, достаточно ли люблю ее саму. Что ж, любви у меня в избытке, сказала бы я матери, спроси она меня тогда об этом. Столько любви, что ее саму бы даже и стошнило.

Что касается Скай, то мать заставила меня тереть ей наждачной бумагой плечо в том месте, где не было риска подхватить инфекцию. И я делала это, чтобы то же самое не пришлось делать Грейс, чтобы Грейс могла спокойно спать той ночью, да и в следующие ночи тоже. Скай все умоляла меня не делать этого, даже когда кожа у нее покрылась кровавыми пупырышками. «Пожалуйста, Лайя! – взывала она, закрывая глаза. – Я все что угодно для тебя сделаю». А затем стала издавать сквозь зубы тонкий непрерывный звук, гул очень высокой частоты, точно жалящее насекомое. Это было просто невыносимо.

Потом Скай лежала, распластавшись на песке, рядом с Грейс, а мама накладывала ей повязку на плечо, приподняв его повыше, чтобы туда не попала грязь или песок. Я же отошла от них подальше, и меня, как обычно, начало рвать в море.

Все легче, легче, легче. Водой мгновенно все смыло прочь.

Несколько ночей после этого были для меня самыми тяжелыми. Я позаботилась о том, чтобы мои физические страдания оказались не меньше, чем у сестер, чтобы я от них нисколько не отстала. Не включая в комнате свет, я стояла у окна, чувствуя, как саднит от ранок бедра, и ожидая от моря ответа.

Глухая гармония боли, три знака, пускаемые вдаль по воде, точно сигнальные огни. Я даже ощущала, как мой зов достигает границы, как он находит нужную цель.

«Если бы мы плюнули в них, то они плюнули бы в нас еще сильнее. Мы ожидали этого и даже успели к этому приготовиться. Но вот чего мы никак не ожидали, так это вскипевшей в них ярости, оттого что мы посмели вообще набрать во рту какой-то влаги. А потом гнев на то, что у нас вообще имелись рты. Они бы предпочли, чтобы мы все сдохли. Теперь я это знаю точно».

На пятый день без мамы мое тело начинает сильно подводить. Проснувшись утром, я чувствую, будто тону – только вместо воды лицо мне заливает кровь из носа, просачиваясь и в рот. Подушка вся в багровых пятнах. Защипнув пальцами мягкий кончик носа, тороплюсь в ванную и встаю, вскинув лицо, над раковиной. Оскаливаю сжатые зубы – они тоже сплошь в крови.

Ночная рубашка безнадежно испорчена. Прямо в ней я забираюсь в ванну и, прежде чем ее стянуть, пускаю горячий душ. Сброшенная ткань сразу облепляет мне лодыжки. Кровотечение прекращается. Возношу воде самую горячую молитву, благодаря ее за мое здоровье. В ней то и дело слышится насчет «Прошу тебя» да про «немощность», да еще «не дай сестрам узнать». Выбравшись наконец из ванны, покрепче отжимаю ночную рубашку и заворачиваю в крафтовый пакет, потом еще в один и сую в ящик комода.

А что будет, если мне придется уползти в лес, спрятать свое пораженное болезнью тело, испускающее вокруг себя заразу? Будут ли сестры стоять там надо мной посреди густой листвы? Или они просто поглядят мне вслед, молча выпрямившись у перил террасы?

Те женщины, что некогда к нам приезжали, тоже успели познать в жизни любовь. Как раз от этого они сюда и удалялись, и вообще от мира. На наших глазах каждая из них восстанавливалась, духовно и физически, и, как всякий раз подчеркивала мама, их возрождение к жизни было замечательно наблюдать. Женщина вновь обретала целостность. И это истинная правда, что после исцеления водой тела их наделялись новой крепостью и статью, как будто в считаные минуты кто-то успевал быстро перерисовать им контуры фигур. Глаза у них прояснялись, облик наполнялся смыслом, и женщины готовы были вернуться обратно в большой мир.

То, что они перестали приезжать, возможно, означает, что мир сделался лучше – или же что там стало хуже, чем когда-либо. И что они умирают там, на дальних берегах, десятками, сотнями, тысячами. Что они влачат жизнь, полную оскорблений и насилия, и это неминуемо отражается на их телах. Что каждое слово отдается им страданием, и воздух режет горло, точно битым стеклом. Надеюсь, конечно, что правилен первый ответ. Я желаю им невозмутимого душевного равновесия, спокойной жизни в гармонии с миром. И чтобы лица их надежно укутывались кисеёй, а могущественные обереги отводили опасность. Желаю им мужчин, которые будут к этим женщинам великодушны. И у которых все же не слишком пугающие тела.

Ллеу сидит угрюмо у бассейна, что-то попивая из коричневой стеклянной бутылки. Когда я подхожу к его шезлонгу, приподнимает ее, предлагая мне:

– Нашел вот в подвале. Попробуй!

Я делаю глоток чего-то тепловатого и шипучего. Тут же непроизвольно сплевываю на пол. Получается очень комично, однако Ллеу не находит это смешным.

– Не свинячь, Лайя, – недовольно бросает он. – Чего зря переводишь?

Голос у него мрачный.

Какое-то время я молча отдыхаю с ним рядом на лежаке. Моя плоть точно прикована к нему. Как будто без него она не нужна и бессмысленна. Наконец Ллеу поднимается и уходит в дом, я следую за ним.

– Ты что, теперь за мною вместо тени? – недовольно вздыхает он.

На самом деле я была бы и не прочь, однако этого ему не говорю.

Когда мы уходим с палящего солнца и взглядываем друг на друга в кухне, в окружении кафеля и нержавейки, настроение у него немного поднимается. Ему хочется что-то показать мне в своей комнате. Нечто такое, что меня повеселит.

– А то ты какая-то, я б сказал, сама не своя.

Мне приятно, что он это замечает, но в то же время кажется ужасным.

Я жду у его комнаты в коридоре, ковыряясь в ногтях. Наконец он зовет меня войти.

– Та-дам! – восклицает он, оборачиваясь вокруг своей оси.

На нем белый льняной костюм Кинга, тот самый, с жестким пожелтелым налетом под мышками. В свете, падающем из окна, я замечаю, что глаза у Ллеу красные. Костюм немного длинен ему в рукавах, но в целом сидит идеально. Даже застегнут на все пуговицы.

Я отступаю на шаг назад.

– Ну что, скажи, забавно смотрится? – спрашивает меня Ллеу, потом озирает себя донизу. – Ты только глянь! Должно быть, принадлежал какому-то из ваших гостей. Реальный тип!

Костюм его украшает. Я сразу представляю, как он стоит в нем на террасе, твердо уперев ноги в деревянный настил, и настороженно глядит в море, чего-то ожидая, читая знаки беспокойных волн. Мужчина, которого я люблю!

– Да, забавно, – говорю я наконец.

Если не защитный костюм, которым пользовались в таких случаях уже годами, то что тогда надела мать? Обернулась в несколько слоев кисейной тканью, сунув в рот края, чтобы, если что, мягко было падать?

Потом мы, никак не договариваясь – это вошло уже в привычку в последние дни, – идем ко мне в спальню, однако, когда я задираю платье, Ллеу на меня почти не смотрит, а просто тяжело валится на кровать, уже напрочь забыв о костюме. Снова делается каким-то смурным.

– Не уверен, что этого хочу, – роняет он.

– Почему нет?

– Просто как-то нет желания.

– Пожалуйста, – пронзительно говорю я. Во мне вмиг вскипает злость, под которой где-то глубоко таится страх.

– Ох, Лайя, – поспешно говорит он, неверно истолковывая мою реакцию, и, протянув руку, прихватывает мне ладонью подбородок, – не надо. Я не хотел тебя расстроить.

Как бы то ни было, это срабатывает.

Время от времени он замирает, как будто колеблясь, как будто спрашивая себя, не слишком ли далеко он зашел.

– Не останавливайся… – требую я в такие паузы. Раз, другой, третий… и он продолжает, крепко обхватив меня рукой за шею.

После у меня начинает кружиться голова. Тело словно скручивает узлом, сердце гулко бухает у самого горла. Иду к унитазу и опускаюсь рядом на колени, однако из меня так ничего и не выходит.

Ллеу садится на край ванны, наблюдая за моими пустыми позывами.

– Смотри только не понеси от меня, – говорит он каким-то нервным тоном.

– Что?

– Что значит – что?

– Ничего, – медленно встаю я на ноги.

– Ты же как-то бережешься, да?

Я вспоминаю про целыми пинтами выпиваемую воду, про ранки у меня на бедрах, про душ с горяченной водой.

– Да, – отвечаю я, внезапно охваченная нежностью при доказательстве такой его заботы в отношении меня.

– Вот и хорошо. Нам, наверно, следовало бы пораньше это обсудить. Но коли ты и сама принимаешь меры… – Он почесывает пальцами загривок.

Тут у меня словно свет в глазах моргает, на малую долю секунды я проваливаюсь в темноту. У меня все так же кружится голова, и я чувствую себя совершенно разбросанно, не желая складывать все воедино.

– Мне надо полежать, – говорю я ему.

Я надеюсь, Ллеу останется со мной, однако он уходит, выключив напоследок свет и закрыв за собой дверь. Без поцелуя, просто коротко махнув рукой.

Помню, как мама однажды – еще при жизни Кинга – рыдала и причитала на полу. Свернувшись в позу зародыша, обхватив руками колени. В лунном свете казалось, будто волосы ее – это вода, проливающаяся из туго завязанных на голове тесемок. И помню, как я стояла там безмолвно в стороне и все думала: «Подложи ж ты себе плед, хоть что-нибудь! Зачем вообще ты тут лежишь, когда наверху у тебя теплая и мягкая постель? Когда тебя ждут люди с распростертыми объятиями?» И чувствовала злость – потому что она была любима. «Мама, тебе нет нужды так убиваться!»

Только теперь я понимаю, почему ты там лежала, зачем нашла себе место порыдать, где так холодно и жестко.

Проснувшись, я обнаруживаю над собой вовсе не Ллеу, а Джеймса. Оказывается, я проспала до самого ужина.

– Меня послали за тобой. Пойдем-ка, – говорит он.

Воздух в комнате после сна спертый, занавески на окне задернуты. Вижу, как Джеймс оглядывает царящий вокруг беспорядок, раскиданные повсюду вещи.

– А где Ллеу? – рассеянно спрашиваю я.

– Внизу. Чем-то там занят. Он сказал, ты себя плохо чувствовала. Как ты? Голова еще кружится? – спрашивает он с озабоченным видом.

Глядя ему в лицо, киваю.

– Возьмись тогда за мою руку, – предлагает он.

Схватив его за руку, поднимаюсь с кровати.

– Ага. А еще тебе надо бы одеться, – говорит он, старательно отводя глаза.

И я понимаю, что стою перед ним в одном нижнем белье. Что где-то в долгом и безжизненном пространстве минувшего дня поскидывала почти всю одежду. Впрочем, меня не особенно и беспокоит, что он видит меня такой. Непоправимое давно уже случилось.

Между тем в кучке тряпья на полу Джеймс замечает мое платье.

– Повернись-ка и подыми руки, – велит он. – Я не смотрю.

Прохладная ткань проскальзывает мне по голове, потом по телу. На миг я задумываюсь, хочу ли я, чтобы он ко мне прикоснулся. Или мне просто хочется прикосновений – от кого угодно? Когда он только зашел в комнату, то на несколько секунд я в тусклом свете вполне могла принять его за Ллеу. Я уж давно привыкла к компромиссам.

– Так-то лучше, – молвит он, застегивая платье мне на шее. – Вот, теперь прилично выглядишь. Можно и в общество. – И он легонько похлопывает меня по плечу.

– Когда же вернется мама? – беспокойно спрашивает за ужином Скай у Грейс.

Я распихиваю по краям тарелки холодный консервированный горошек и другим концом вилки медленно раздавливаю его в тюрю.

– Завтра, – чуть помедлив, отвечает Грейс.

– Обещаешь?

Я жду, что Грейс ей ответит «да», но та вдруг встает из-за стола. В руках у нее по-прежнему нож с вилкой. Глядя на прибор как на нечто, невесть откуда взявшееся в ее руках, Грейс швыряет его на пол. С паркета слышится дробный стук. Грейс выходит из столовой. Мы глядим ей вслед. Джеймс вскакивает, чтобы помчаться следом.

– Оставь ее, пусть идет, – останавливаю его я и наклоняюсь поднять нож с вилкой, ползая по полу под четырьмя парами молчаливо глядящих глаз.

Скай тоже встает и торопится вслед за сестрой. Я остаюсь.

Мужчины принимаются что-то энергично обсуждать. У всех уже за эти дни появился здоровый румянец на щеках, и руки приобрели нормальный оттенок. Гвила тоже как подменили – это уже не прежнее, тощее и малахольное дитя. Он сидит и отстукивает ножом по краю тарелки какую-то мелодию, и ни Ллеу, ни Джеймс не велят ему перестать, поглощенные своим разговором о каком-то другом мужчине, их общем знакомом. Мне этот другой мужчина совсем неинтересен. Гвил глядит на меня в упор, явно меня провоцируя, потом начинает постукивать громче. Так и хочется стиснуть покрепче его щупленькое горло. Но этого я, понятно, не делаю.

* * *

После ужина я иду по дому и, ища сестер, открываю одну дверь за другой. Их нет ни в комнате отдыха, ни в собственных спальнях, ни в маминой комнате. Наконец в одной из не используемых ныне комнат, в нескольких дверях от моей спальни, я нахожу Скай – та потягивается в льющемся из окошка свете. Ее короткие волосы до сих пор вызывают во мне шок. Она больше не кажется мне одной из нас – хотя, может быть, это как раз я успела за последние дни измениться безвозвратно, изведав новую любовь? Или, может, мы никогда и не были тремя ветвями одного древа, тремя тесно связанными друг с другом дочерями?

– А где Грейс? – спрашиваю.

Скай указывает на закрытую дверь санузла.

– Принимает ванну. Загляни к ней, если хочешь.

Я стучусь в дверь, и Грейс приглушенным голосом разрешает мне войти. Шторки по бокам ванны задернуты. Сестра почти полностью скрывается под водой, и тонкий налет пены окутывает пузырьками ее тело, поблескивает бусинками на темных волосах. Когда она подвсплывает, высовывая из воды всю голову, я вижу, что волосы у нее теперь тоже короткие, как у Скай. Сев на край ванны, опускаю ладонь в воду – она, оказывается, совсем холодная. Над поверхностью тут же показываются пальцы ног – и ногти сияют светло-вишневым лаком, как у мамы.

– Мне их Скай накрасила, – поясняет Грейс, заметив мой заинтересованный взгляд. – И тебе, может, сделает, если попросишь.

И она снова погружается поглубже, плеснув водой по сторонам.

– Ты постриглась… – бесцельно говорю я, чувствуя на спине привычную тяжесть собственных волос.

Грейс касается ладонью головы:

– Да. И Скай была права: так и впрямь намного удобнее. Они все там, – указывает она на металлическую мусорку. – Можешь взглянуть, если есть желание.

Желания такого у меня нет.

– Вода у тебя какая холодная, – вместо этого говорю я.

– Мне так больше нравится. А то как-то слишком жарко. – Тут она впивается в меня взглядом: – Кстати, ты заметила, что с появлением мужчин стало вообще намного жарче?

– Это просто совпадение, – вяло отзываюсь я, сама не веря собственным словам. Пот с меня ночами льется так, будто водою окатили, по коленкам и лодыжкам вспухли пятна от укусов москитов. А еще я устала, немыслимо устала таскать свое тело сквозь туман неизвестности.

– Чушь собачья, – оживленно говорит Грейс. – Хотя это все равно не важно. Не сейчас, по крайней мере. Пусть хоть весь мир растает – разницы не будет никакой. Пусть хоть все развалится на части.

Через бортик ванны тоненькими струйками переливается вода, образуя на плитке пола лужицы. Грейс уходит с головой под белесую поверхность воды, и я с беспокойством слежу за сестрой, пока та вновь, с глубоким вдохом, не поднимает облепленную мокрыми волосами голову.

– Мы ничего плохого не делаем.

– Ты предала нас, – напрямик заявляет она.

– Это неправда. – Хотя сама знаю, что так оно и есть.

– Лайя, – наставительно говорит Грейс. – Он опасен. – Внезапно она закрывает на секунду мокрыми ладонями лицо, хотя и видно, что не плачет. – И не надо думать, что ты одна тут пострадаешь, – добавляет она, вновь поднимая ко мне лицо.

Как же она все-таки прекрасна! Что бы Грейс ни чувствовала, это никогда не отражается на ее лице так откровенно, как на моем. И тут же на мгновение вспоминается, как отец впервые вложил мне в ладонь заостренный предмет. И как от его использования я испытала глубокое и жуткое потрясение, потому что кровь у меня оказалась куда краснее, чем у моих сестер. И текла она обильней, чем у них. Это ощущение было таким же физически осязаемым, таким же ритмичным, как биение пульса на шее.

– И все же я решила тебя простить, – немного помолчав, говорит Грейс. – Я знаю, что тебе нужна моя помощь.

Меня сразу бросает в слезы. «Нужна! Еще как нужна!»

– Перво-наперво, – продолжает Грейс, – тебе отныне надо себя предохранять.

– Как? – спрашиваю я, чувствуя, как затекает в рот со щек соленая влага.

Она объясняет, что я могу добавлять в ванну уксус или питьевую соду. Что, по крайней мере, надо добавить в воду соль, а еще принимать ванну как можно горячее, чтобы было гораздо горячее, чем приятно.

– Чтоб никаких больше младенцев. Ни от какого моря они, естественно, не появляются.

Гляжу на Грейс во все глаза. Только теперь до меня доходит, о чем мне говорил сегодня Ллеу. И понимаю наконец, что именно на самом деле имеет в виду она.

– Только не спрашивай меня об этом, – добавляет Грейс, словно читая мои мысли. – Никогда.

Я и не спрашиваю. Вместо этого жалуюсь на то, что у меня что-то с волосами – вылезают, стоит их где-то чуточку потянуть. И что-то с глазами, и с ушами, и с сердцем.

– Просто не смотри на него вблизи, – советует сестра. – И постарайся, чтоб было поменьше прямого контакта. Если уж так надо, то прикасайся к нему хотя бы через одежду.

Тут я напрягаюсь.

– Ну, не можешь, так не можешь, – уступает она. – В конце концов, именно ты пострадаешь больше всех.

«Значит – перемирие».

Поерзав в воде, Грейс оглядывает меня так, будто лишь сейчас увидела, будто я только что зашла к ней в ванную. Внимательно смотрит на мои бедра, и я невольно натягиваю пониже подол платья.

– Я часто думала о том, что мать с Кингом к тебе слишком жестоки, – говорит она, касаясь мокрой ладонью моей руки. – Я бы хотела, чтобы все было совсем иначе.

Что ж, возможно, еще и не поздно. Я спрашиваю, не пойти ли нам втроем в комнату матери, и Грейс пару мгновений оценивающе глядит на меня из воды, подтянув к груди колени.

– Ладно, давай, – говорит она и протягивает мне руку: – Помоги только подняться.

На моей ладони кончики ее пальцев кажутся сморщенными и словно обструганными. Я распахиваю полотенце, чтобы обернуть сестру после ванны, непроизвольно отмечая хрупкие выступы ее тазовых костей под еще пухлым после беременности животом.

Да, мы и впрямь делаемся все слабее и слабее.

В маминой спальне мы с сестрами останавливаемся перед стеной с оковами. Перед блестящими, с именами – и позорными, неподписанными.

– Почему бы нам не сделать выбор снова? – предлагаю я. – Пока мамы тут нет. А еще же можно позвать мужчин – пусть выбирают вместе с нами. – Я оглядываюсь по сторонам на сестер, ища поддержки своей идее. – Или хотя бы просто мы втроем выбирать будем.

Сестры хранят молчание. Это вполне естественно – избегать нечто покалеченное и разбитое, держаться от этого на расстоянии.

– Я правда сильно сомневаюсь, Лайя, что это что-нибудь решит, – говорит наконец Грейс.

У меня щемит в груди, и я кашляю, пытаясь облегчить свою боль.

– Что ж, нет так нет, – говорю я, и мы выходим из маминой комнаты еще быстрее, чем туда вошли.

Грейс непринужденно обнимает Скай за плечи, и от ее влажной еще кожи платье на спине младшей сестры делается прозрачным. Промокшая ткань кажется тонкой и голубоватой, и на мгновение мне представляется мертвяк с его безвольно шевелящимися конечностями. Мне даже приходится с силой помотать головой, чтобы избавиться от этого жуткого образа.

«Я решила, что, если как следует возьмусь, то тоже смогу быть злой и мстительной. Что он у меня растворится от страха, точно аспирин в стакане воды. Что он падет передо мной на землю и станет молить о пощаде. В самом деле, почему нет? Я решилась на это одна – остальные женщины не пожелали участвовать в этих замыслах. Дескать, я умру, пока пытаюсь что-то сделать. А я ответила, что мне без разницы. И мне действительно было уже все равно…»

На шестой день отсутствия матери я, проснувшись, сразу выхожу из дома, решив обойтись без завтрака. Пока иду коридорами, никого вокруг не вижу, и на миг я даю волю фантазии: будто к берегу прибыла лодка и всех уже забрали на борт. Однако забавляет меня это лишь потому, что ничего подобного в реальности нет. Если последний год меня вообще чему-то научил, так это тому, что одиночество для меня разрушительно. Я не тот человек, что способен с этим справиться.

Проведя пальцем по краю большой вазы, что одиноко украшает каминную полку в холле, я снимаю изрядную щепотку пыли. Ваза пустует, если не считать залетевшей туда осы, с дрожащим гудением тыкающейся в фарфоровые стенки, обреченной умереть в собственном гуле.

– Вот тебе! Страдай, – неслышно, одними губами говорю ей.

Где-то посреди ночи – снова в постели одна – я проснулась с четким осознанием того, что нет ничего на свете, чего бы я ни сделала для него. И пока сюда не примешиваются прочие мысли, осколки каждодневных переживаний и забот, это вроде бы совсем просто. Напоминание о том, какой непосредственной и прямолинейной порой оказывается любовь, когда все вдруг сложится в единую картину.

Отыскав Ллеу на старом корте, где он с Гвилом играет в теннис, я сижу по-турецки на песчанистой земле возле площадки, ковыряя потихоньку ногти и прислушиваясь к звукам отскакивающего туда-сюда мяча. Вот Гвил вопит: «Есть!» И Ллеу в ответ смеется. Наверняка просто позволил мальчишке победить. Пыль пунктирами осела на ногах под сандалиями. Я впиваюсь ногтями в голень, почти у лодыжки, так что похоже, будто меня укусило какое-то насекомое или даже змея.

Кажется, протекает целая вечность, прежде чем оба они выходят с корта, обливаясь потом. Высоко вскинув руки, хлопают друг друга ладонью в ладонь, и наконец Ллеу поворачивается ко мне.

– Что случилось? – Улыбка на его лице немного гаснет.

Гвил, шлепая ракеткой по сторонам, сразу навостряет уши, прислушиваясь к нашему разговору.

– Я просто подумала, не пойти ли мне тебя найти, – натянуто говорю я. – А вдруг тебе захочется кое-чем заняться.

Я не стала говорить: «Чем угодно, что тебе только пожелается», – тем более при ребенке. Хотя, если бы того здесь не было, то я, возможно, упала бы даже на колени и стала умолять.

– Я сейчас занят. Извини. – И он поворачивается к Гвилу: – Ну что, еще один сет?

Мальчишка согласно кивает. Они направляются обратно на корт, и я устремляюсь следом. Догнав, хватаю Ллеу за руку. Тот останавливается.

– Прошу тебя, – говорю я, чувствуя, как вмиг пересыхает рот. – Пожалуйста! Ты не понимаешь…

Он пытается отнять свою руку, но я вцепляюсь еще крепче. Тогда он отталкивает меня, потом еще раз, уже сильнее, но я все равно его не отпускаю.

– Не уходи! – повышаю я голос. – Пожалуйста!

Почти физически ощущаю, как любовь уносится мимо меня, точно легкий ветерок. Точно сбегающая в слив вода. Если потребуется, я даже готова унизиться.

Ллеу толкает меня в третий раз, и я отшатываюсь назад, тяжело падая на землю. Так что все равно в итоге оказываюсь на коленях.

Гвил глядит на меня уже с заметной тревогой.

– Да что с тобой такое?! – вскрикивает Ллеу, потирая руку.

– Ничего! Просто останься со мной. Не уходи!

Поднявшись, я снова бросаюсь к нему, но на сей раз он просто отступает дальше.

– Ты что, не можешь хотя бы перед мальчишкой сцен не устраивать? – возмущается Ллеу. – Можешь ты хоть на секунду побыть нормальной?

Не понимаю, почему любить, как все, с моей стороны кажется ненормальным!

Ллеу вскидывает руки, призывая Гвила укрыться за его спиной, как будто я несу угрозу, будто я нечто гадкое и отвратительное. Что ж, может, так оно и есть.

«Ведь он должен знать, – думаю я, словно впадая в транс. – Он должен точно знать, что происходит, тем более в его возрасте. Все-таки он мужчина. Это его наследие, его нынешнее и будущее право».

– По-моему, все это уже слишком, тебе не кажется? – продолжает между тем Ллеу, пытаясь говорить со мной помягче, немного сбавляя напряжение. – Да что в тебя такое вселилось, в самом деле?

Возникает пауза. Тут я понимаю, что он пытается пристыдить меня за мое влечение – но, к несчастью для него, я не испытываю ни малейшего стыда на этот счет. Я готова снова и снова демонстрировать свое влечение, свою безудержную потребность любому, кто об этом спросит. Если б могла, я бы вырвала из груди свое странное и недотепистое сердце и выставила бы всем на обозрение, избавив себя тем самым от ответственности.

Я даю ему пощечину, причем очень крепкую, и первая его реакция – изумление.

– Ты меня ударила! – говорит он, ища на лице ладонью повреждения, которых считай что и нет. – Не думал, что ты на это способна.

Гвил роняет ракетку и, скуля, несется в другой конец корта, рассчитывая позвать кого-нибудь на помощь, однако никого рядом нет.

Я пытаюсь снова накинуться на Ллеу, но он хватает меня за запястья и крепко держит, не давая мне двинуться с места.

– Все, с меня уже хватит, – говорит он и встряхивает меня хорошенько: – Давай-ка возьми уже себя в руки!

Отметина, оставшаяся на его лице от моей руки, уже почти сошла на нет. Вся моя сила не произвела на него почти никакого эффекта. Мой гнев его почти что не затронул – это трудно даже воспринимать всерьез. И он все больше отдаляется от меня.

– Да, нам с тобой было хорошо. Но я не твой, черт подери, я тебе не принадлежу! – продолжает он, когда я перестаю вырываться из его рук и, усмиренная, стою перед ним, глядя на него пронзительным, жгучим взглядом. Он по-прежнему обеими руками крепко, до боли, сжимает мне запястья. Ладони у меня саднит. Я не могу куда-то двинуться, да и не хочу этого. – По-моему, я не делал ничего такого, что внушило бы тебе такую уверенность.

Тут до меня доходит, что я ни разу еще не слышала от него слова «люблю». Может, сейчас как раз тот самый момент, когда он его скажет?

Ллеу наконец отпускает мои руки, поднимает ладонь, легко и нежно проводя ею по моему лицу. Чувствую на щеке костяшки его пальцев.

Момент уходит.

Они оставляют меня на корте одну. Я швыряю заплесневелые теннисные мячики об землю, пока не начинает ныть рука. Пинаю ногой сетку, пока уже самой не надоедает эта никому не нужная мелодрама.

Небо быстро делается темным от дождя. Зайдя в дом, натыкаюсь в комнате отдыха на Джеймса, одиноко сидящего там на диване. Я включаю свет и тут же выключаю, наблюдая за гостем от входа.

– Выпьешь? – протягивает он мне бутылку. – Хотя, я понимаю, рановато.

– Эта дрянь тебя убьет.

– Да все убивает рано или поздно, – отвечает он и потягивает из стакана, доверху наполненного льдом. У Джеймса, казалось бы, есть все, что ему необходимо для душевного покоя, однако ему это все равно не помогает. – Когда доживешь до моих лет, то перестанешь так печься о своем теле.

– Ты не настолько еще стар, – возражаю я, попутно с удивлением замечая, что это и в самом деле так. У обоих мужчин подбородки успели изрядно зарасти, и хотя у Джеймса волосы более седые, чем у Ллеу, разницы между ними такой уж огромной нет.

– Слишком все же стар для всего этого, – произносит он себе в стакан. Потом вскидывает на меня взгляд: – Вот ты счастлива? Интересно бы знать.

У меня вдруг комок подступает к горлу, и Джеймс это замечает.

– Извини, я не хотел тебя расстроить, – поспешно говорит он. – Иди-ка сюда. Садись, – похлопывает по дивану рядом с собой, и я присаживаюсь на краешке сиденья. – Бедные вы девчонки. Так долго тут одни, – бормочет он, скорее даже сам себе.

Он легонько касается ладонью моей спины, и мне приходит в голову идея.

– Ну что ж, – продолжает он, – теперь мы сможем вас защитить, верно?

Я придвигаюсь к нему поближе, склоняюсь головой к его плечу. Он такой теплый и пахнет морской солью. Джеймс всегда так добр и внимателен ко мне. Когда я его целую, это оказывается нисколько не противно. Он возвращает поцелуй. Касается ладонями моего лица, шеи, плеч… но тут вдруг останавливается и, мотая головой, встает с дивана.

– Прости. Я не должен был этого делать.

– Неужто ты не хочешь? Что тут плохого? – Я нахожу рукой его шершавые пальцы.

Он явно потрясен произошедшим.

– Лайя… – говорит он, отнимая от меня руку. Потом грузно садится на кресло с другой стороны комнаты. – Разумеется, хочу. Ты восхитительная девушка… – Он опускает взгляд себе в колени. – Но это было бы нехорошо, неправильно. Мы здесь совсем не для того.

– Но я этого хочу, – заявляю я, исполненная смелости, какого-то дикого отчаяния.

– Наш долг о вас заботиться, – упрямо говорит он. – Извини. Я просто не могу.

Джеймс неловко щиплет себя за переносицу, а я впериваюсь перед собою в пол, придумывая другие способы, как сделать гадость Ллеу.

«Соорудить в лесу ловушку, чтобы он сломал себе лодыжку или руку, или свернул шею. Или заманить его в море. Или подбросить ему в еду стекла…»

– Я вообще печальный случай, Лайя, – говорит между тем Джеймс и хрипло усмехается: – Знаешь, порой ужасно быть мужчиной.

Мне как-то трудно ему поверить. Учитывая все обстоятельства, не так уж это и ужасно.

И снова на меня накатывает гнев. Тот гнев, что для меня совсем не нов и даже кажется мне чересчур знакомым. Такое чувство, будто что-то подобное ждало меня все это время. Как будто страдания и боль приезжавших сюда женщин так и продолжали жить где-то рядом. Впитавшись в верхний слой почвы, растворившись в атмосферных осадках, обратившись в прибрежную гальку. И мы все время вбирали эту боль в себя, дышали этой болью, ели ее и пили, превращая в свою собственную.

Несколько лет назад Кинг взялся обучать нас самозащите. Возможно, он уже тогда предвидел, что за нами явятся мужчины. Возможно, он знал куда больше, нежели нам выкладывал. Я всегда считала своего любимого отца человеком всеведущим. Как будто что-то раскрыло перед ним глубочайшие тайны мира; как будто все то, что мы видели и знали, являлось лишь панцирем, под которым таилось истинное и неизведанное сердце мироздания, недоступное обычным людям.

– Мне очень трудно вас этому учить, – признался Кинг, когда мы стояли перед ним в танцевальном зале, и у каждой перед ногами лежал небольшой нож. Отцовский подарок. – Я предполагал привлечь к этому вашу маму. Но в конце концов решил, что это было бы как-то неуместно.

Матери тогда рядом не было. Она оставалась где-то наверху, над нашими головами, принимая вечернюю ванну со специальными маслами. Со смягчающей кожу маской из молока и соли. Она обо всем этом уже знала.

– Может настать такое время, когда граница уже нам не поможет, когда отравленный воздух донесется до нас через моря, – продолжал он. – Может так случиться, что у вас вдруг пойдет кровь изо рта или из глаз. Может настать такая пора, когда нас здесь не будет и больше защитить вас будет некому.

Мы взяли в руки ножи и стали повторять его движения. Красиво и изящно. Я представила, как рассекается воздух, как расходится кожа под острым клинком. Кинг поднес нож к собственной шее, всего на пару сантиметров от нее.

– Вот так, – произнес он, и мы сделали так же, как и он, проведя перед собой ножами раз, другой, третий. – Как видите, достаточно просто.

– Просто, – согласилась Грейс.

Он сверкнул на нее глазами. Грейс еще раз провела перед собой ножом и аккуратно положила его на пол.

Знаю, что я должна сделать. Оставив Джеймса сидеть сгорбившись в кресле, отправляюсь в мамину комнату. Снимаю со стены все оковы и складываю в тряпичный мешок, из которого мы каждый год их по очереди вынимаем. По освежающей после дождя прохладе я иду с ними через сад – по мягкому, влажному дерну, по собравшимся на дорожках лужам, мимо гниющей без надобности растительности. По пути взглядываю на ту мертвую мышку за каменной стеной – ее обнаженный скелетик и череп теперь открыты всем дождям и ветрам.

«Боже, помоги…»

Наконец впереди вырисовывается лес. Здесь уже темно. В темноте мне как раз самое место. С волками, змеями, с прочими тварями, не ведающими любви.

В старом стволе упавшего дерева, что давно прогнил изнутри, я прячу мешок с оковами – и вот тут заливаюсь слезами. Надо же, я все же пошла и это сделала! Мать, когда вернется, будет вне себя от злости. Возможно даже, выгонит меня из дома. «Вот что, – скажу я ей, – делает с человеком недостаток любви». Я в состоянии все объяснить. Такое случается, когда ты уже не в силах это переносить. Я скажу ей, что все это явилось для меня неким пробуждением – эти горячечные грезы, это внезапное открытие. Что кровь у меня пылает новой, неведомой болезнью. И хотя мне, чувствую, не так-то много времени осталось, я все же непременно ей скажу, когда она вернется, с глубоким сочувствием взяв ее за руки, что я это расценивала как искупление, как самое что ни на есть искреннее подтверждение моей любви.

Ужин я готовлю в латексных перчатках, приятно поскрипывающих на моих руках. Они словно новая кожа, что куда надежней старой. Я с нежностью думаю о том, что не погублю вместе с собой своих сестер, что буду защищать их бережнее, чем саму себя.

На ужин у нас то, что удалось добыть из консервных запасов, кое-что из сушеных продуктов плюс несколько крабов, которых поймал для нас и размозжил Джеймс. Но никто особо много не ест. Ллеу вообще не показался в столовой, и после того, что произошло на корте, меня до сих пор трясет при одной мысли о нем. Цикады стрекочут так громко, что нам приходится закрыть окна, с трудом загнав их в перекосившиеся рамы. Сестры с недовольным видом жуют и сплевывают, жуют и сплевывают. Кожа у них на локтях и коленках, как и у меня, облупленная от солнца и соленой воды. Во время еды я перчаток не снимаю, и никто ничего не говорит на этот счет. Когда мою посуду, рука в мыльной и вздувшейся под водой перчатке становится похожа на мертвый коготь. Еле сдерживаю искушение отрубить его мясницким ножом.

После ужина мы втроем выходим на террасу – и тут море нам являет нового призрака. Скай, первая его заметив в бинокль, принимается вопить. Но она столько раз уже пускалась в крик с тех пор, как к нам на остров прибыли мужчины, что мы с Грейс не бросаемся стремглав на ее зов. Однако когда Скай выкрикивает: «Призрак!» – мы быстро поднимаемся с шезлонгов и спешим к перилам. Я достаю бинокль, который она с испугу выронила на пол, и разглядываю, целы ли линзы. Грейс обхватывает руками Скай, но та вырывается, убегает на другой конец террасы и, перегнувшись через перила, тужится от рвоты.

Теперь моя очередь на это посмотреть. Призрак на сей раз подплыл ближе, и он куда более узнаваемо человеческий, нежели в прошлый раз. Кожа у него водянисто-голубоватая – бледнее, чем у младенца, – конечности вздувшиеся.

Грейс тоже тянется к биноклю, тихо спрашивая меня на ухо:

– Это мама? Да?

– Мне не различить, – отвечаю. Что называется «правдоподобное отрицание». – Никак не различить.

Я передаю ей в руки бинокль и подхожу к Скай, которая, сама того не желая, залила рвотой всю выложенную камнем площадку внизу.

Грейс долгое время вглядывается в призрака.

– Не думаю, что это она, – произносит наконец. – Она к нам обязательно вернется.

– Он что, плывет сюда?! – кричит Скай. Она бледнее полотна.

– Возможно, – отвечает Грейс. – Он то и дело пропадает из виду. Будем за ним следить в бинокль.

Кинг однажды сказал нам, что в принципе привыкнуть можно ко всему и что плывущий по морю труп странным образом довольно быстро начинает восприниматься как нечто вполне обычное.

Мы с Грейс договорились по очереди дежурить с биноклем, чтобы Скай не довелось увидеть это еще раз.

– Откуда, думаешь, он тут? – спрашиваю я.

Грейс передает мне бинокль, и я потихоньку навожу его сперва на воздух над призраком, потом на воду, медленно опуская окуляры, пока плавающее тело не оказывается полностью видно.

– Из моря, – отзывается Грейс. – Оно отдает назад мертвецов.

– Почему?

– Потому что все в мире рушится и гибнет.

И хотя она даже не скашивает на меня взгляд, я понимаю, что она имеет в виду.

На призраке нет такого платья, что мы могли бы сразу распознать как мамино. На нем вообще, похоже, нет никакой одежды. Он слишком далеко от нас, чтоб можно было разглядеть черты лица, и, если честно, я этому даже рада. Будь это и правда мать, я бы предпочла не знать об этом.

Глядя, как призрак покачивается вверх-вниз по волнам, так и не приближаясь к берегу, я чувствую, как в груди у меня словно сжимается кулак скорби. В воздухе меж нами витает какая-то новая «неправильность», ненормальность, грозящая поглотить все вокруг.

Вот что случается, когда люди, которых ты любишь, тебя покидают. Вот что случается, когда защита больше не действует.

Я так долго предавалась молчаливому раскаянию, что больше не в силах выносить это бремя вины. Оставив Грейс на террасе с биноклем, я ухожу в коридор и сажусь прямо на пол, на выцветший ковер. Это не самое лучшее для меня место – бесконечный обшарпанный коридор с непроглядными тенями в обоих его концах. И давящая душу тишина без матери поистине ужасна – я не в силах больше этого не замечать.

Не вставая на ноги, я заворачиваю в одну из неиспользуемых спален и даю себе возможность отдышаться, вбирая воздух маленькими частыми глотками. Потом ползу на четвереньках в ванную, где мгновенно чувствую себя в безопасности. Это место, где безликие женщины избавлялись каждая от своей боли и обид. Где, натягивая вокруг коленей юбки, они извергали из себя желчь с водой, где плакали до тех пор, пока уже не в силах были исторгать какие-то звуки.

Мама. Длинные платья с обтрепанным подолом. Собранные пучками пряди волос, что падают на скатерть всякий раз, как мать склоняется над едой, и так и лежат, извиваясь продолговатыми восьмерками. Когда-то она всем своим обликом являла, что значит быть здоровой привлекательной женщиной, и с каждым днем мы с постыдным вуайеризмом наблюдали, как ее тело потихоньку сдает позиции.

Она все время говорила нам, что отдала бы за нас жизнь. Я не придавала особой значимости этим словам, полагая, что просто все матери, наверное, так говорят.

«То есть предполагается, что то же самое я должна бы сделать ради тебя, – чуть не с ужасом думала я, – хотя не уверена, что я на это способна».

Меня всегда пугала ее способность с легкостью лишить нас почвы под ногами, ее умение быть жестокой и доброй в одном и том же суждении или действии. В Грейс я, кстати, тоже замечаю подобное качество. Должно быть, это некое предварительное и обязательное условие для того, чтобы стать матерью – нечто, что требует от женщины растущий внутри ее человек. Душевность и бессердечие одновременно. Как будто из нее вычищается напрочь примитивное человеческое сострадание и замещается чем-то более основательным, более способствующим гарантированному выживанию.

В комнате вдруг появляется все тот же Джеймс, опять отправившийся меня искать. Он опускается на колени, так что его крупное тело оказывается вровень со мной, скрючившейся в ванной под раковиной. В глазах его тревога.

– Ты его видела, да?

Я в ответ киваю.

– Пойдем со мной. Мы все там, внизу, – говорит он и протягивает мне руки.

Мужчины сидят с мрачными лицами, даже маленький Гвил. Все трое устроились напротив нас в дальнем конце комнаты отдыха.

– Откуда же его принесло? – снова и снова спрашиваем мы, предполагая, что они-то должны знать больше нашего.

Грейс с глубоким подозрением вглядывается в их лица.

– Это наша мать? – спрашивает она напрямик, и мужчины категорически мотают головами.

– Это, должно быть, с материка, – молвит Ллеу. – Вероятно, что-то там случилось.

Улики, зацепки, доказательства. Небеса низвергаются. Земля трещит под ногами.

Ллеу и Джеймс переглядываются.

– Нам бы не хотелось, чтобы вы это видели, – заявляет Джеймс. – Так что будем сидеть здесь, пока мы не убедимся, что опасности нет.

Двое старших периодически выходят наружу, пройтись вокруг, осмотреться, все ли в порядке. Когда начинает темнеть, Ллеу приносит нам воду и крекеры, банку джема с тремя ложками, а также рисовый пудинг в консервной банке с вытяжным кольцом и снова уходит. Мы настороженно беремся за еду, не сводя глаз с оставшегося с нами Гвила, который сидит на месте, не говоря ни слова, и глядит куда-то мимо, впериваясь взглядом в стену у нас за спиной. Наконец Грейс тыльной стороной ладони утирает рот.

– Сам-то не желаешь к чему-нибудь приложиться? – спрашивает она, протягивая ему банку с пудингом.

Мальчик крутит головой, и Грейс опускает банку назад.

– Малявка, – очень тихо говорит Скай. – Глупенький еще. Почему бы тебе не вернуться домой?

– Прекрати, – толкает ее Грейс.

Но Скай, передернув плечами, отмахивается от нее.

– Ты почему молчишь-то? – спрашивает она Гвила. – Почему сам не можешь за себя постоять?

Мальчик прикрывает глаза, словно очень старый человек, набирающийся терпения. Глядя в его маленькое измученное лицо, я задаюсь вопросом: как он живет, ежедневно осознавая, какой вред может нанести женщинам, когда вырастет? Или для него это как сложенный во много раз листок бумаги с каким-то тайным словом, что он пока не в состоянии понять? А еще мне интересно, причинял ли когда-нибудь Ллеу женщинам зло, и если так – то был ли Гвил тому свидетелем и не успел ли он уже этому научиться?

– А что с твоей матерью? – обращаюсь я к нему таким же точно тоном, как и давеча сестры в лесу. Гвил сразу мотает головой, но я вовсе не пытаюсь его обидеть, я спрашиваю его безо всякой злобы. – Где она?

Он снова мотает головой, на этот раз даже сильнее.

– Я не хочу о ней говорить. – На глазах у него выступают слезы.

Я подхожу к нему поближе, чувствуя, как снова подступает к горлу тошнота. Сестры за моей спиной напряженно следят за мною.

– Малыш, – вновь подает голос Скай, – это всего лишь вопрос.

Ллеу любил ее достаточно сильно, чтобы создать от ее плоти еще одного человека. И она любила его достаточно сильно, чтобы пройти через все то, что довелось перенести Грейс – эту полную крови и диких, животных криков комнату. Доказательство их любви сидит сейчас передо мною – уже совсем в слезах, с мокрыми щеками. И во мне внезапно вспыхивает злость. Я ужасно ревную из-за внезапного осознания того, что он для меня значит, и из-за той, другой, любви, на которую я никогда не смогу претендовать.

– Расскажи нам о своей матери, Гвил, – продолжаю я. – Расскажи о ваших женщинах.

Мы втроем обступаем Гвила, касаемся руками его рук и плеч, пытаясь успокоить, слегка подталкиваем его назад. Он, несомненно, слишком мал еще, чтобы причинить нам настоящий вред, и осознание этого факта наполняет нас внезапной эйфорией. Мы никакие не чудовища и не пытаемся разорвать его на части. Мы просто женщины, которые хотят кое-что понять.

Пожалуй, мне следовало бы добрее быть к нему. Теперь я понимаю: чтобы Ллеу любил меня больше, мне надо было больше любить Гвила. Я везде, где только можно, потерпела неудачу, я все могла бы сделать лучше… Руки у меня тянутся к мальчишке еще отчаяннее, лихорадочнее. Он уворачивается от наших ладоней, начинает отбиваться, причем уже настолько сильно и резко, что может сделать больно.

– Оставьте меня в покое! – вскрикивает он на высокой ноте, и мы сразу отступаем. – Уйдите!

Он встает и быстро уходит за диван, садясь на свое обычное место. Слышно, как он плачет, и на какое-то мгновение я даже чувствую себя пристыженно, однако вскоре звуки за диваном затихают.

Немного погодя Гвил исчезает из комнаты. Мы очень сожалеем, что позволили ему уйти без малейших объяснений, что оставили его одного, не успев загладить свою вину, так и не доказав ему, что мы вовсе не те, кого надо бояться или ненавидеть.

Мы с сестрами играем в «камень, ножницы, бумагу», определяя, кому достанутся последние крекеры, после чего от скуки и усталости ложимся вдоль дивана на ковер. Грейс включает маленький светильник, окутывающий ее оранжевым сиянием.

Трудно сказать, сколько времени мы так лежим, но в какой-то момент мы понимаем, что на дворе уже темно, а Гвил так и не вернулся. Самим нам очень страшно выходить из комнаты, и мы все дожидаемся, когда придет Джеймс. Увидев в комнате нас одних, тот лишь пожимает плечами, решив, что Гвил пошел искать отца.

Когда же возвращается Ллеу, то ребенка при нем не оказывается. Мы с сестрами то и дело проваливаемся в сон и, чтобы этого не случалось, начинаем вонзать в ладони ногти или пинать пятками стулья, ударять в пол, потому что уснуть – значит остаться беззащитным. Джеймс выглядит сильно озадаченным.

Вот так, в одно мгновение все меняется.

Широко светя фонариками, мы обследуем пространство вокруг дома. Оглядываем все и везде. Пожухлая трава под ногами на лужайке оказывается уже довольно высокой. Такая же попадается нам в руки, когда мы шарим за кустами, за деревьями в саду. Ллеу ни слова не произносит, разве что время от времени выкрикивает имя сына. Я хорошо понимаю, что сейчас его лучше не трогать и даже не приближаться.

На пляже тоже никого, у пирса одиноко покачивается наша гребная лодка. Волны издают негромкие посасывающие звуки. Мы с сестрами молча переглядываемся: нам вспоминаются совсем другие поиски.

– Ч-черт… – роняет Ллеу, когда мы безуспешно заканчиваем проверять в угольном отсеке. С силой пинает ногой ком земли и резко отворачивается от нас, глядя в небо. – Черт!

Может, мальчишку поглотила сама земля? Может, так же поглотила она и нашу мать? Может, нас всех тут забирают поодиночке?

Что-то тайком прокралось в наш дом и сожрало их живьем. Необъяснимое отсутствие матери и исчезновение Гвила сливаются в одну мрачную тайну. Мне делается очень страшно. Ллеу не плачет, не кричит, но лицо у него сурово и взгляд тяжел. И когда мы обходим сад по внешней границе, видно, что внутри у него что-то разворачивается. Как и у всех нас, впрочем. Снова и снова Ллеу хриплым голосом выкрикивает: «Гвил!!!» И мне уже не справиться со своей тоской, со своей растущей паникой – и я даже не знаю, где моя и где его, Ллеу. Любовь сделала меня эгоцентричной, сделала отвратительно жадной и ненасытной, так что я и не способна мыслить уравновешенно.

Когда я падаю, споткнувшись о торчащий крепкий сук на окраине леса, не кто иной, как сестры поднимают меня с сухой земли.

Вернувшись в дом, мы снова собираемся в комнате отдыха, все в поту и пыли. Мы с сестрами хотим уйти к себе, однако Ллеу встает и перегораживает нам выход.

– Вы остаетесь здесь, – говорит он. – Ради вашей же безопасности.

Вид у него при этом угрожающий.

Грейс пытается протолкнуться мимо него, но Ллеу без малейших усилий удерживает ее за руки.

– Остаетесь здесь, – еще с большей настойчивостью повторяет он.

Видно, как его пальцы вдавливаются ей в кожу. У меня такое чувство, будто это мои собственные.

– Я хочу к себе в комнату, – говорит Грейс. – Я устала.

– Можете и здесь поспать. – Он скользит взглядом по нашим лицам. – Ляжете на диванах.

Джеймс выходит и вскоре возвращается с большой флягой воды и ведром. То и другое ставит возле камина.

– Всем доброй ночи, – говорят напоследок мужчины, и, не успеваем мы сообразить, что к чему, как щелкает замок, закрывающий комнату снаружи.

Грейс всем телом кидается на дверь, испуская низкий гортанный вой.

– Вот так оно и начинается, – обреченно произносит она.

Хотя, разумеется, это уже успело начаться. Для нас это началось уже очень давно.

Ночью мы, естественно, не спим. Мы несем стражу. Впервые за долгие месяцы мы разговариваем о Кинге. Разговариваем о матери. Я припоминаю сестрам, как однажды Кинг поймал маленькую акулу и как мы ели потом ее мясистую плоть. Но сперва он подвесил эту акулу в саду на дерево, чтобы как следует ее пофотографировать, и капающая с нее кровь окрасила внизу траву. Я тогда, помнится, совала ей руки в пасть, аж по самые запястья.

Грейс, в свою очередь, напоминает нам тот день, когда наши родители оба напились. Была зима, они зажгли огонь в камине, и мы повскрывали кучу пакетов с едой, устроив на полу в гостиной пикник, и Кинг разливал виски по низким узорчатым стаканам.

– А помните, как мы однажды спрятались на чердаке? – говорит Скай. – Мы тогда целый день просидели в том шкафчике.

И мы сразу мысленно переносимся туда, где мы прятались, скукожившись, в темноте, точно засохшие цветы, потому что нам хотелось узнать, как скоро родители заметят наше отсутствие. У них это, кажется, заняло где-то полдня. После столь долгого сидения у нас покалывало в конечностях от застоявшейся крови, и тем не менее мы еще долго способны были пребывать в неподвижности.

«Все вокруг об этом знали, и никто не помогал. Это был внутрисемейный секрет, от которого все мы задыхались. Даже моя мать, сестры и тетушки передавали это по кругу. Глазами они словно говорили мне: с какой стати ты должна этого избежать? С чего считаешь, что ты лучше нас? Или не видишь, что наши сердца уже годами истекают кровью?»

На седьмой день без матери мужчины отпирают дверь уже при первых лучах солнца. Вид у них виноватый. Ллеу даже поглаживает меня рукой по спине, несмотря на то что кто угодно может это заметить, и это меня просто сражает – впервые выказанное обещание меня признать. Никто на этот счет ничего не говорит. Мужчины приносят нам еще еды: жестяные банки с фруктовым коктейлем и с консервированными грушами, однако этого все равно нам всем оказывается недостаточно.

Перекусив, мы вновь отправляемся на поиски, разбившись на две группы. Я иду вместе с Ллеу, а сестры – с Джеймсом. Мы снова возвращаемся в лес.

Теперь вокруг хорошо все видно – при дневном свете и в знойном мареве. Места, где спали и чесались дикие звери, извилистые следы змей на мягком грунте – все это Ллеу, останавливаясь, внимательно рассматривает. Гадюки ядовиты, они способны остановить у человека сердце. От их яда пальцы покроются язвами и отвалятся один за другим. Мне не оторвать взгляда от загривка Ллеу, от этого открытого участка кожи – незащищенного, покрасневшего после вчерашнего пребывания на солнце. Он шелушится и выглядит болезненным.

Гвила находит Джеймс. Сразу за границей территории. Когда солнце успевает подняться уже высоко, мы с Ллеу слышим протяжный свист. Ллеу резко вскидывает голову – так, будто кто-то сломал ему шею, – и без оглядки бежит к брату.

Когда все собираются вокруг мальчика, когда я вижу его тело, мне совсем не составляет труда представить картину случившегося. Разодранная кожа на ногах Гвила дает понять, что в темноте он споткнулся о пограничную проволоку и зацепился за колючки. И все же одного этого было бы недостаточно, чтобы его убить. Его ноги и руки, туловище и щеки усеяны красно-белыми, похожими на мишени, кружками. И весь он пухлый и бугристый, точно старая подушка.

Это явно шершни. Они испокон веков живут в нашем лесу, тяжело и величаво роясь у самой земли. Обычно мы забегали к себе в дом, когда они принимались кружиться над лужайкой, и сидели не высовываясь, пока они не наедятся сладких фруктов и не улетят или не погибнут. Представляю, как Гвил решительно пробивается сквозь подлесок через границу. Должно быть, он задел гнездо и, когда потревоженные насекомые тучей устремились к нему, быстро оказался побежденным.

Мужчины несут через лес раздувшееся тело Гвила, часто спотыкаясь и чуть не падая, однако все равно нам не позволяют помогать, а стоит нам попытаться к нему притронуться – издают жуткие, пугающие звуки. Так что мы просто бредем следом, выверенно ступая между камнями и хворостом. Добравшись наконец до дома, они укладывают тело мальчика в комнату к Ллеу, откинув с кровати покрывала и простыни. Мы стоим позади открытой двери, наблюдая за их действиями. Обоих переполняет горе, перехватывая дыхание и давя в груди. Я понимаю, что нам надо бы уйти от них подальше. Ллеу обеими ладонями держит руки Гвила, причем держит так крепко, что с расстояния даже кажется, будто он хочет их сдавить.

– Вы его напугали, – резко развернувшись к нам, говорит Ллеу. – Это вы вынудили его туда пойти. Что вы ему сказали?

– Ничего, – совершенно спокойно отвечает Грейс. – Должно быть, ему просто очень захотелось домой.

Это почти что правда, но на душе у меня все равно очень тяжело.

Ллеу препровождает нас в спальню Грейс, взяв в руки связку запасных ключей, что обычно хранились за регистрационной стойкой.

– Сюда давайте, – бросает он и, едва мы заходим в комнату, запирает за нами дверь. Грейс на сей раз и не пытается на нее кидаться.

Мы забираемся в постель и, обхватив друг друга руками, даем волю слезам. Когда нас начинает мучить ощущение обезвоженности, я встаю с постели, набираю в ванной воды в пыльный стакан и передаю его по кругу. В промежутках между рыданиями мы прислушиваемся к тому, что делают мужчины. Грейс кладет на тумбочку у кровати свой телохранительный нож.

– Пусть лежит на всякий случай, – объясняет нам она.

Однако никто за нами не приходит, никто не открывает дверь. Закрыв головы покрывалами, мы совсем не слышим мужчин. И даже без покрывал звуки от них доносятся настолько тихие, что кажется, будто это ветер играет за окном.

Когда Скай крепко засыпает, Грейс поворачивается ко мне, упираясь мне в голени своими ледяными ступнями.

– Какая ты всегда теплая, – шепчет она. – Даже теперь.

Намек на то, что я изменилась.

«Я все та же», – хочется мне ей сказать. Очень скоро подушка между нами становится мокрой от слез.

– Мы умрем, – выдыхает она мне в ухо.

– Не говори так, – возражаю я. Однако смерть витает над нами, и в этом слове чувствуется неизбежность.

Какое-то время мы молча лежим на спине.

– Тот ребенок был мальчиком, да? – Ее вопрос звучит как утверждение.

Я делаю медленный вдох, потом выдох. Мне нет надобности отвечать ей «да».

– Может, мужчины просто здесь не выживают? – предполагает она. – Может, именно это нас по-настоящему и бережет?

В голосе ее сквозит надежда. Я закрываю глаза.

– Грейс, – зову я ее я спустя пару мгновений. – Грейс, как ты думаешь: мамы нет в живых?

Сестра отвечает не сразу.

– Нет, я так не думаю, – говорит она. Потом поворачивает ко мне лицо: – Тем более после всего, что она сделала.

– А где она, по-твоему?

– Думаю, она заблудилась, – отвечает Грейс. – Наверно, она слишком ослабла, пересекая границу, и теперь где-то плавает по морю. Возможно даже, она ранена. Но все равно она плывет к нам.

Внезапно просыпается Скай.

– Мама! – плачет она. – Мама…

– Тш-ш, – тихо говорим ей. – Тш-ш.

Потом перекладываемся на постели так, чтобы Скай оказалась в серединке, между мною и Грейс. Ласково гладим ее по волосам.

– Она еще в пути, – говорит Грейс. – Завтра наверняка уже вернется. Она приплывет к нам из-за моря, и мужчины отсюда исчезнут. Они уплывут, и мы никогда их больше не увидим.

Мы обвиваем руками Скай, и вскоре она снова забывается беспокойным сном.

– Что нам теперь делать? – очень тихо спрашиваю я Грейс, почувствовав, что дыхание Скай стало медленным и ровным.

– Будем ждать. Столько, сколько понадобится.

Скай лежит в постели, а мы с Грейс по очереди ходим к двери прислушаться, наваливаясь на нее всем телом. Я пытаюсь шпилькой вскрыть замок, но ничего не получается. Открываю окна в комнате и в ванной, чтобы расслышать как можно больше. Свежий воздух – как напоминание о том, что мир вокруг по-прежнему существует, – даже вызывает во мне оторопь.

Где-то около полудня мы слышим, как мужчины разговаривают, проходя мимо нашей комнаты. Мы замираем, стараясь не издавать ни звука, однако их шаги за дверью ни на миг не прерываются. Из окна нам видно, как они несут по пляжу тело Гвила, завернутое в простыню. Очертания его фигуры под покровом где-то вздымаются, где-то опадают. Вид у обоих мужчин ужасен, даже с такого расстояния. Джеймс едва не падает, все время спотыкаясь, а Ллеу идет твердой уверенной походкой, приторочив за спину лопату. Вскоре они скрываются из виду.

– Они уносят его в лес, – произносит рядом Грейс.

Когда-то мне снились женщины, лежащие там, под толщей земли и палых листьев. Впрочем, мучили они меня недолго, эти измышления моего коварного сознания.

Довольно приличное время спустя шумы из леса затихают, и мужчины тем же путем идут обратно, оба угрюмые, с измазанными лицами. Должно быть, утирали себе грязными руками глаза и щеки.

Исход приближается. Мы это ощущаем, как наэлектризованность всего вокруг, как начало мигрени. Раздвинув шторы, я с изумлением вижу, что вода в нашей бухте вовсе не кишит оторванными конечностями. Море как море – как обычно. Разве что, может быть, немного более бурное. В ванной у Грейс я с силой ударяю локтем в кафельную стену и гляжу в зеркале, как расплывается чернильного цвета синяк.

Я молюсь за Скай – такую несуетливую и податливую. Молюсь за то, что она появилась на свет, с легкостью вписавшись в наше окружение. Возношу молитву ее коллекции камней и костей мелких животных, и ее звонко рассыпающемуся смеху, и отчетливым линиям загара, и безжизненным пучкам ее отрезанных волос, где бы она их ни оставила.

Я молюсь за нашу мать, с ее хрипловатым голосом и не знающими устали руками, с ее ароматическими маслами, вечной бессонницей и подведенными глазами, с ее мятными пастилками, которые она постоянно держала во рту, точно бранное слово.

Молюсь за Кинга, где бы он сейчас ни был. За его прямоту и искренность, за его дырявые футболки и ту странную пищу, что он нам подавал, когда приходила его очередь готовить ужин, – непривычные сочетания продуктов, призванные сделать нас здоровыми и крепкими. Например, размятые томаты с медом и растительным маслом, которого было столько, что все прочее в нем просто плавало.

Я молюсь за несчастных больных женщин с их редеющими волосами и растрескавшимися губами, с их жалкими подарками. Молюсь за их редкие для меня объятия во время групповой молитвы, за их вспучившиеся, переполненные водой животы, и мокрую, прилипающую к телу одежду, и за их страдания – их непонятные для меня в ту пору страдания, ставшие теперь моими.

Молюсь за ребенка, который мог бы быть сейчас среди нас. Молюсь за его жизнь, за тот крохотный промежуток времени, который так ему и не выпал. Молитва за дитя звучит как: «Мне жаль, мне жаль, мне очень жаль…» Щиплю себя за переносицу. В зеркале глаза у меня уже красные.

И конечно, возношу молитву за Грейс с ее холодным телом, холодными руками и холодным сердцем, за ее успехи там, где я всегда терпела неудачу, за грязь у нее за ушами, за ее густые волосы в моих ладонях, когда я заплетала ей косу, за ее грубую, прямолинейную честность, за животный дух от ее тела, за ее отдаление от меня. Молюсь и в то же время удивляюсь, как это я могла когда-то думать, будто мы две разные части одной личности. И знаю, что я готова сделать что угодно, лишь бы вернуться в ту пору – и снова быть с нею вместе, крепко сцепляясь с ней руками, пока отец удерживает нас обеих под водой и нас окутывает общим светом. Я могла бы там умереть, видя перед собой лицо Грейс, ее сжатые надуто губы – и все было бы тогда хорошо, это могло бы стать благом для всех, однако отец всякий раз вытаскивал нас на поверхность, вновь поднимая к солнцу и жаркому воздуху, и мы откашливались от попавшей в гортань воды.

Где-то во второй половине этого долгого, душного, знойного дня в дверь спальни слышится стук, потом раздается тихий щелчок открываемого замка. Мы беспокойно переглядываемся.

– Привет, – говорит Ллеу, когда я открываю дверь.

Лицо у него серое и осунувшееся, но спокойное, и на нем чистая рубашка Кинга. Ллеу заглядывает в комнату за моей спиной.

– Пошли все вниз, – предлагает он. – Мы приготовили поесть.

Возможно, это и ловушка, но от голода у нас уже подводит животы. Так что мы спускаемся вслед за ним.

– Гвила мы похоронили в лесу, – сообщает Джеймс, когда мы принимаемся за панкейки, сготовленные лишь из муки и воды, пересохшими ртами запивая их жиденьким кофе. – Хотели сделать это как можно скорее. – Тут его голос осекается. – И сделать это одни.

Мы с сестрами не произносим в ответ ни слова. Мужчины никак не объясняют, почему заперли нас в комнате. И в то же время ничего больше не говорят о том, что в смерти Гвила – наша вина.

После еды мы хотим уйти, однако Ллеу перед выходом хватает меня за руку:

– Останься, – роняет он. – Прогуляешься со мной немного.

Звучит совсем не как просьба. Я быстро взглядываю на сестер, и те кивают.

Мы с ним идем по берегу, по самой кромке, там, где вода то и дело выскальзывает на песок. Ллеу пинает все, что попадается под ногами, лицо у него резкое, неприязненное. Непроизвольно я оглядываю гладь бухты, не видно ли акульих плавников или еще мертвяков, однако на море совершенно чисто.

– Ты как? – спрашиваю.

Ллеу мрачно усмехается:

– А ты как думаешь? Не лучшим образом, Лайя. Далеко не лучшим.

– Прости.

– Ты тут не виновата. Просто ты не знаешь, как вообще разговаривать с людьми. И не знаешь, что следует говорить в подобной ситуации. Ты должна была бы, к примеру, сказать мне: «Я сочувствую твоей утрате», – говорит он с надрывом в голосе.

– Я сочувствую твоей утрате, – повторяю я вслед за ним.

Ллеу сворачивает на пирс, направляясь туда, где привязана гребная лодка. Я с сомнением гляжу на нее.

– Давай-ка в лодочке прокатимся, – говорит он. – Погода нынче хорошая.

– В ней небезопасно.

– Это верно, – отвечает он.

Сама не ведая как, я забираюсь в лодку, видя, как темнеет моя обувь от уже давно собравшейся на дне воды. И напоминаю себе, что готова сделать все, что он только захочет.

Я уступаю Ллеу место на веслах. Лодка с ходу начинает подтекать, но я уже понимаю, что мы в ней ненадолго.

Воздух кажется душным. Где-то высоко над нами слышится какой-то резкий звук – или это у меня в ушах? Трудно сказать. Море кажется чересчур даже спокойным. Я крепко вцепляюсь руками в бортик лодки, пока не чувствую, как немеют кончики пальцев.

– Чего ты так боишься? – не выдерживает Ллеу. – Я, черт возьми, даже расслабиться не могу, когда ты так себя ведешь.

– Я не боюсь, – уверяю я его.

– А я вижу, что боишься. Вон какая вся напряженная. В чем дело? – Он ударяет веслом по воде и еще громче спрашивает: – Чего боишься?

Я запоздало замечаю у него на поясе нож. На дне лодки, вокруг его ног, вьется змеей уже намокшая веревка. Дыхание у меня делается мелким и резким, и я понимаю, что умру, даже если он и пальцем меня не тронет.

Ллеу глядит на меня пристально.

– У тебя прямо какой-то приступ паники, – едва ли не с удивлением говорит он.

– Я умру.

– Ничего подобного. Все с тобой будет хорошо.

Наклонившись вперед, он берет меня за руку, прижав свои пальцы у основания моей ладони, и я вся замираю. Но все, что он делает, это вслух отсчитывает пульс, пока мое дыхание не делается вновь нормальным.

– Здесь остановимся, – объявляет Ллеу, опуская весла вниз.

«Я никогда не отойду от дома дальше этой черты. Никогда не пересеку нашей границы. Никогда больше не оставлю своих сестер».

Возможность сделки? Или претворение грез в реальность? Или то и другое сразу? Вокруг ног набирается промозглая влага, видна отметка поднявшейся к щиколотке грязи. И я наконец мысленно возношу молитву за себя саму.

Благодарю за все мои дни под здешним солнцем. За морские анемоны и идеально ровные камни под ладонями, за холодную воду, скользящую по рукам, и за удивительное чувство очищения, и за рывок к поверхности, молниеносный, взрывной. И за птиц, парящих в небе над деревьями, и за горячий шифер крыши подо мной…

Подняв глаза, вижу, что Ллеу смотрит на меня в упор. Немыслимо, как это могло мне показаться, будто у него добрые глаза! Мое тело вечно меня обманывает!

– Надо бы уже вернуться, – говорю я.

– Я устал грести. Не хочу пока что возвращаться, – отвечает Ллеу, не отрывая от меня глаз. – А мы не слишком ли тут близко к дому? Нас оттуда, часом, не увидят?

Мы, конечно, довольно близко, но я все же мотаю головой. Он тянется ко мне, и я принимаюсь расстегивать ему рубашку.

Вскоре он на мгновение, словно задумавшись, замирает и берется за веревку. И я понимаю: вот он, мой конец! Даже с моими натренированными легкими я не продержусь в этой воде дольше двух минут со связанными руками – и меня охватывает великое спокойствие. В тот момент, когда он, обмотав мне запястья, закрепляет узел, я думаю: «Что ж, это не самый худший в мире вариант». Да, жизнь за жизнь. Я всегда была готова отдать свою жизнь за сестер.

– Доверься мне, – роняет он. – Тебе понравится.

И я отдаюсь на волю скорбящему мужчине, позволяя делать со мной все, что ему хочется. Крепко зажмуриваю против солнца глаза, обнаруживая под веками круги красного света, и просто жду. В какой-то момент ко мне даже возвращается отголосок былого наслаждения, и сердце начинает радостно подскакивать в груди, потому что он, вероятно, все так же меня любит.

Внезапно вспоминается, как в один из первых дней после исчезновения матери я отдыхаю на лежаке, усталая и разморенная, и вполглаза приглядываю за сестрами. В какой-то момент – видимо, перегревшись на жаре, – я отключаюсь и некоторое время сплю на краю угловатой тени. Будит меня Ллеу, усевшись ко мне на лежак и прихватив меня пальцами за лодыжку. Причем трогает ее он очень нежно. Касается легонько так, бездумно – и тут же уходит. А я еще долго боюсь пошевелить этой ногой, пока не начинает в ней покалывать. Такая вот, еще одна, нездоровая реакция.

Развязав на мне веревку, Ллеу быстро одевается и, снова отсев от меня, опускает лицо в ладони. Несколько мгновений тянется молчание. Я колеблюсь, не сказать ли ему те три слова, что я так старательно в себе вынашиваю. Сможет ли это что-то изменить?

– Это было в последний раз, – говорит наконец он. – Теперь уж однозначно.

– Почему?

– Лайя… – Он еще ниже опускает голову в ладонях, потом резко вскидывает и смотрит на меня в упор: – Мы не можем дальше этим заниматься. Я ведь уже все тебе объяснил.

Я решаю все же сказать ему эти три слова – вдруг это как-то да переменит его решение. Произношу их очень, очень тихо.

Ллеу оборачивается, глядит на наш дом, потом снова поворачивается ко мне.

– Мне казалось, ты будешь невосприимчивой ко всей этой дребедени, – в отчаянии произносит он. – Думал, ты не такая, как все они.

В его голосе явно сквозит что-то еще, и лишь через несколько секунд я понимаю, что это отвращение.

– Господи, – в сердцах говорит он, швыряя весло на дно лодки. – Я скорблю по сыну, Лайя. Я изо всех сил пытаюсь держать себя в руках. Можешь ты хоть это-то понять наконец? Можешь ты не возлагать на меня ничего больше? – Голос его уже чересчур громкий. – Чего ты от меня ждешь?!

Всего лишь своего перерождения – ничего больше. И чтобы знать, всем нутром своим чувствовать, что все, чему я нас с сестрами подвергла, действительно этого стоит.

– Прости, – тихо говорю я. – Но я тебя люблю.

Он вздрагивает, слыша из моих уст эти слова, и я понимаю, что отчасти ради этого их и повторяю.

– Я пока не готов к этому, – отвечает он. – Не сейчас. Да и, если честно, никогда. Сожалею. Хотя не ожидаю, что ты способна это понять.

Но я-то как раз все понимаю.

– Ты жесток. Как же ты жесток!

– Что ж, не стану даже отрицать, – мрачно усмехается он. – Разве мне это сейчас не позволительно? После того, что я пережил? Ты даже этого не представляешь.

На глазах у меня выступают слезы. Я гляжу в его лицо, на эти искривленные в полуухмылке губы, и всеми силами пытаюсь его возненавидеть.

– Не плачь, – горько фыркает он. – Это мне надо плакать.

И он на самом деле пускается в слезы, утирая их тыльной стороной руки.

– Прости, Лайя. Но я совсем не хороший человек. Да и не был таким даже в лучшие времена.

– Зачем же ты вообще это со мною сделал?

– А зачем и все другие это делают, – звучит от него даже не вопрос, а утверждение.

Чувствую, как от моря вокруг исходит соленый дух, и понимаю, что услышала уже достаточно.

– Пора возвращаться, – говорю я, вытирая слезы подолом платья.

Ллеу отворачивает от меня мокрое лицо. Больше мы не говорим друг другу ни слова. Когда он садится грести ко мне спиной, у меня появляется возможность что-то сделать, но я ею не пользуюсь. Несмотря на распирающую боль в груди – точно вдруг наглоталась воздуха, – я все равно не способна причинить ему вреда.

На пирсе мы без малейших слов расходимся. Я лишь взглядываю напоследок на его высокую фигуру, удаляющуюся по берегу в сторону дома.

Я бреду по пляжу, плача так, что в глазах двоится горизонт, одна граница с небом будто наслаивается на другую. От боли мне хочется упасть на месте, однако я превозмогаю это побуждение. Дохожу до приливных озерцов в камнях и внимательно обследую каждое, чтобы как-то отвлечься. Анемоны и двустворчатые моллюски вырастают в них огромными и увесистыми. По гладкой полоске базальта, что обнажилась уже спадающим приливом, я прохожу так далеко, насколько мне хватает храбрости.

За изгибом берега вижу, как что-то высовывается из песка – то ли какая-то окаменелая деревяшка, то ли некогда заброшенный сюда морем обломок. Как пометка, как сигнальный флажок. Я подхожу ближе и сперва разгребаю возле нее песок ступнями, потом опускаюсь на колени и берусь за дело уже руками. На свет обнаруживаются обломки деревянных планок и стеклопластика, выкрашенные в белый и красный цвета, перепачканный бок мотора. Вокруг всего этого нанесло изрядно песка, или же они пролежали тут уже очень долго. Или же кто-то специально здесь все это закопал – с внезапной ясностью доходит до меня, когда извлекаю наружу еще больше фрагментов.

Наконец я слегка присыпаю находку обратно песком и поднимаюсь на ноги. «Не стоит прямо сейчас это до конца обдумывать», – говорю себе. Разве не благо, в конце концов, проявить милосердие к самой себе в столь тяжелую и без того минуту? А потому я ухожу от этого места, не оглядываясь. Над этим я поразмыслю потом. Не сейчас.

Я иду в танцевальный зал, сажусь за пианино и некоторое время просто бесцельно нажимаю клавишу за клавишей.

«Не будь такой себялюбивой», – мысленно ругаю я себя, замечая, как на клавиатуру падают крупные капли слез. Я достаточно способна взять себя в руки и признать, что эти плачущие глаза – всего лишь шарики желейной плоти, которые есть даже у рыб.

«Я продала бы тебе душу, если бы ты смогло сокрушить его черное сердце. Я бы стала твоей навсегда, если бы ты просто утянуло его на дно», – без особой уверенности обращаюсь я к морю.

Однако, если он будет мертв, то никогда уже не сможет передумать, никогда уже не скажет, что на самом деле меня любит. И я в испуге беру свои слова назад.

«Прости».

Я просто только что покончила с любовью. И больше мне некуда идти и не к чему стремиться.

Слышу позади себя шаги и с надеждой думаю, что это Ллеу меня ищет, торопясь сказать, что совершил ошибку. Поднявшись, я вижу, что это всего лишь Грейс.

– Лайя! – вскидывает она руки, сплошь покрытые грязью.

Сморгнув, пытаюсь приглядеться получше. Вечернее солнце, преломляющееся сквозь окна, слепит глаза. На руках у нее кровь. На белой ночной рубашке, прямо на груди, тоже расплывается темное пятно крови.

«Она ранена! – сперва решаю я, делая шаг вперед. – Она умирает».

Сестра снова произносит мое имя, опуская руки, и я делаю еще один шаг к ней, потом еще.

«Это старая история – я даже устала ее всем рассказывать. Моя история проста и стара как мир – и все равно я не в силах ее изложить. От этого у меня щемит и ноет все внутри, так что не заставляйте меня это еще раз выкладывать. Не я тут первая и не я последняя. Сами все можете представить. И сами себе можете пересказать».

Часть третья. Сестры

Грейс

Я часто вспоминаю ту падавшую из окна женщину. Когда это случилось, я была на пляже – так что видела это своими глазами, хотя и с расстояния. Вот только что она видна была в окне – то ли помахала мне ладонью, то ли просто коснулась лица, убирая назад волосы. Единственное, что я помню точно, что я помахала ей в ответ. А в следующее мгновение она свалилась с подоконника. Со мной на пляже были еще две женщины, и они скорей помчались к ней, дико крича, – хотя в ту пору лечение криком у нас уже не практиковалось. Ты решил тогда, что от этого становится все только хуже, а не лучше. А нам не хотелось, чтобы все стало еще хуже.

Причем даже сильнее, чем переживание от произошедшего, в памяти у меня осталось само движение падения. В те дни мое тело вообще, казалось, пребывало в вечном движении. То пробежка по саду и по пляжу, то плавание в бассейне. То я сгибала-разгибала руки, то вставала, вытягиваясь вверх. Я просто не могла удержаться на месте. С другой стороны, мне не давала покоя сама необычность того, падающего движения, его красота. Падать вниз – и вдруг остановиться.

Несколько дней после этого мы с Лайей тайком от всех стаскивали матрас на пол в одной из пустовавших комнат и часами в этом упражнялись. Забирались на стулья и сбрасывались вниз. Однако наши падения казались чересчур импульсивными. Мы были слишком уж нетерпеливы.

Прошел не один год, прежде чем я решилась наконец тебя спросить: «Что за чертовщина там случилась?» А ты ответил, что я, вероятно, что-то перепутала, что никто и ниоткуда не падал. Мол, дети склонны к разным выдумкам и театральщине. И сколько я ни пыталась открыть какое-нибудь из окон наверху, все они были старательно заделаны. И ты объяснил мне: дескать, да, они специально закрыты, чтобы уберечь детей, этих маленьких и опасных созданий, с немыслимым упорством рвущихся к собственной смерти: то сующих себе в глотку камни, то закапывающих себя живьем. Иначе говоря, сделано все это было ради меня.

Где-то уже через год я и сама начала верить, что эти окна никогда не открывались. И что та женщина была лишь хитрой игрой света. Но именно после того случая пациенток стали уводить, когда они пытались с нами пообщаться.

И однажды, несмотря на все твои старания, в памяти снова ярко нарисовалось то происшествие, и на сей раз я не стала это воспоминание прогонять.

Я планировала назвать свое дитя Магнолией – в честь моего любимого дерева в нашем саду. Цветет оно очень редко. А в последнюю пару-тройку лет вообще, кажется, вымирает. Так что совсем недалек тот день, когда нам придется взяться за цепную пилу.

Я бы носила свою дочь у груди, бережно спеленутую в кусок материи. Привязывала бы ее к своей спине в минуты опасности. Когда наступит великий прилив. Когда обрушится небо.

С того дня, как пропала мама, я держала под подушкой, рядом с моим ножом, ее пистолет. Каждое утро я прикасалась к его металлическому корпусу, знакомясь с его механизмами. У меня в руках это было нечто холодное и непоколебимое. Однажды я вынесла его на террасу, когда все остальные были внизу у бассейна. Упершись в подлокотники шезлонга, я понарошку отстрелила всех мужчин, одного за другим. В одного только Ллеу я всадила четыре или пять воображаемых пуль. Надо сказать, помогло.

Когда Лайя с Ллеу уходят, Джеймс зовет нас пойти с ним. Вслед за мужчиной мы поднимаемся на террасу.

– Здесь больше воздуха, – говорит он. – Не повредит немного продышаться.

С этим я не могу не согласиться. Но тут Джеймс опускается на шезлонг, закрывает лицо руками и, несмотря на наше со Скай присутствие, предается своему гадостному мужскому плачу. Я в принципе настроена сочувственно, а потому не мешаю ему выплескивать чувства.

На столике рядом с ним замечаю бинокль, оставшийся с тех пор, как мы разглядывали на море мертвеца. Я вижу, как что-то направляется из нашей бухты к открытому морю. Лодка. Взглядом скользнув через бинокль по водной глади, нахожу наконец лицо сестры. И Ллеу ее лапает. Обхватывает ее своими большими и отвратительными ручищами. И я тут ничего не могу сделать.

* * *

У меня не осталось никаких воспоминаний о прежнем мире, как бы ты ни настаивал, что я должна бы что-то помнить. Ты говорил о них как о засевшей в теле шрапнели – будто бы в моей душе и плоти кроется какой-то след, которого никому другому не увидеть. На самом деле у меня не было ни малейшего желания даже пытаться что-то вспоминать из прошлой жизни, однако ты не считал этот довод убедительным.

Как-то раз, когда мы были с тобой одни, когда мать ушла куда-то вниз – возможно, вздремнуть немножко среди дня, ты объяснил мне, что спас тогда все, что сумел. Что мы были для него единственно ценным, достойным спасения. Мол, когда дом охвачен пламенем, из него спасаешь все самое любимое. Я и так это знала. Но для отца семейства, как ты объяснил, все оказалось далеко не так просто.

* * *

Сев на шезлонге, Джеймс замечает, что я гляжу в бинокль, и прищуривается на море.

– Дай-ка сюда, – впервые жестко командует он, протягивая руку за биноклем.

Мне отдавать не хочется, но я все же уступаю. Джеймс глядит в него где-то с полминуты, потом опускает перед собой.

– Так я и подозревал, – произносит он. – Что ж, теперь всё. Сделанного не воротишь.

Скай тоже хочет взглянуть в бинокль, но Джеймс отрицательно качает головой. А потом швыряет бинокль об пол. Линзы разбиваются вдребезги, но мы с сестрой глядим на это и не вздрогнув. Мне даже интересно наблюдать эту, невиданную прежде, собственническую расправу. Наконец, как и следовало ожидать, Джеймс показывает свой настоящий облик, и его лицо начинает морщиться, точно как у тебя в твои последние дни. Как будто бы все старания мышц удержать выражение лица причиняют ему боль. Я невозмутимо наблюдаю за ним, прикидывая свой следующий шаг.

Внезапно Джеймс берет меня за запястья и вперивается взглядом в то место, где его грязные ногти оказываются поверх моих просвечивающих вен. Я никак ему не препятствую, хотя это и вызывает у меня брезгливость.

– Мне надо кое-что тебе поведать, – говорит он в конце концов. – Мне необходимо с кем-то поделиться. Мне очень жаль, что это будешь ты, но кому еще я мог бы все это рассказать?

Что ж, мне даже нравится вызывать мужчин на признания. Для меня это совсем не ново. В нашем мире удел женщин – впитывать в себя всю вину и все печали. Это одна из тех премудростей, которым ты научил меня по части любви.

– Ладно, давай, – отвечаю ему. Точно так же, как некогда отвечала я тебе. – Только сперва зайдем куда-нибудь. Пошли в мою комнату. А Скай пусть останется здесь.

Джеймс согласно кивает. Скай пытается возражать, но я приструниваю ее взглядом. Надеюсь, у нее хватит ума спрятаться.

В последние пару дней мысленно я все торжественно прощалась с нашим миром. «Прощайте, деревья. Прощай, трава, побуревшая и вялая. Прощайте, море и песок. Прощайте, скалы. Прощайте, птицы. Прощайте, мыши, ящерицы, насекомые…» Каким-то чувством я понимала, что наши дни здесь подходят к концу. Что небо над нами уже вовсю полыхает. Что границы больше не способны что-либо сдержать.

Пустив Джеймса впереди себя, я продолжаю свои мысленные литании. «Прощайте, обои. Прощай, ласковый вечерний свет. Прощай, ковер. Прощай, потолок с твоей потрескавшейся штукатуркой. Прощайте, двери…»

Джеймс идет, шаркая и приволакивая ноги, держа руку у груди, как будто что-то причиняет ему несказанную боль.

У меня в комнате он и делает свои признания. В воздухе на свету кружится пыль, из открытых окон веет запахом моря. Начинает Джеймс с совершенно бесполезной болтовни. Вещает о том, что я и так уже знаю или же успела догадаться.

– А еще я поцеловал Лайю, – присовокупляет он и тяжело сглатывает. – Или она меня поцеловала, но я как-то не пресек этого сразу. Мне самому этого захотелось.

Услышанное я оставляю без комментариев. Заметив, каким надтреснутым сделался его голос, даю ему стакан воды, и когда он его осушает, отправляюсь в ванную налить еще. Пока стакан наполняется водой, встречаюсь глазами с собственным отражением в зеркале.

«Дай ему разговориться, – мысленно велю я себе. А сестер, где бы они ни находились сейчас в доме, призываю: – Держитесь отсюда подальше».

– Знаешь, мир совсем не такой, как вам об этом говорили, – заводит он после второго стакана воды. Джеймс вдруг делается каким-то беспечным и самонадеянным, словно выпитая вода что-то такое в нем запустила, неким образом укрепив его решимость. Говорит он так, будто пытается подойти к некоему делу издалека. – То есть мир-то, конечно, очень ужасен, но все же вам говорили о нем массу неправды.

Я в ответ спрашиваю о женщинах с разрушающимися легкими и сморщенной, иссохшей кожей. Подтверждение тому я видела своими собственными глазами, сметая с дорожек их выпавшие волосы или сжигая окровавленные носовые платки.

Джеймс пожимает плечами:

– Не мне судить об их страданиях. Но тем не менее такие женщины в меньшинстве. У всех есть какие-то личные тайны. И болезни есть везде, куда ни кинь.

– Но ты же не можешь отрицать того, что мужчины убивают женщин?

– Ну, в общем, да, не могу. Но все это совсем не так, как ты себе представляешь.

«Так расскажи же мне, как!» – с нетерпением взываю про себя.

И он принимается меня уверять, что мы вполне могли бы уехать за пределы своего маленького мирка. Что женщины порой и носят марлевые маски, но это, мол, одно притворство. Причиной тому лишь загазованность воздуха, зеркала кругом да чересчур острая у кого-то возбудимость. Там, дескать, мы сможем питаться тем, что не застревает в глотке и не заполоняет все внутри желчью. И вообще большой мир никак нас не отравит – если мы, мол, именно этого боимся. С самыми обычными мерами предосторожности мы могли бы жить там, как все нормальные женщины. Ну да, мол, риск насилия, конечно, там весьма велик. Даже сам он как мужчина не в силах это отрицать. И не станет врать нам насчет этого. Но тем не менее: там мы точно так же сможем расслабляться у бассейна и сможем общаться с другими людьми. В смысле с другими женщинами. А может, и с мужчинами… Может, даже влюбимся в кого-то, коли захотим? Именно так, с вопросом, чуть ли не с надеждой, он это и произносит. Словно приманку подсовывает, дабы подсластить для меня сделку.

Любовь явилась для меня величайшим учителем в последние годы, особенно в последние месяцы рядом с тобой. И в первую очередь она научила меня тому, что женщины тоже бывают врагами. И в прошлом, и в настоящем, и в будущем. К своему ужасу, я поняла однажды, меряя шагами комнату, что очнулась слишком поздно. Мне приходилось отворачиваться, когда ты целовал маму, – этак демонстративно, за завтраком в щеку. Младшие сестры пока являлись для меня безопасной территорией, но я все равно уже видела их сквозь призму изменившегося восприятия. Впервые в жизни я обнаружила, что рядом могут быть женщины, способные забрать то, что для меня желанно, а потому я начала серьезнее заботиться о своей защите. Я стала больше проводить времени одна, часами медитировать, а также задвигать твои подарки подальше под кровать – так, чтобы никто о них больше не узнал.

А еще любовь научила меня, что в жизни кругом одни потери. И что то, что может показаться безопасностью, на самом деле всего лишь отсутствие открытого зла. А это совсем не одно и то же.

* * *

Джеймс все продолжает распространяться о той жизни, что откроется там перед нами. О том, как мы сможем полюбоваться великолепным видом почти невидимой отсюда горы, и озера за ней, и берега, что скрыт сейчас от взора. Сможем увидеть страны, что лежат за этим узким отрезком побережья. Сможем носить сверкающие ткани, гулять в толпе людей и наслаждаться теплым вечерним воздухом, овевающим нам лица, напитанным запахами еды и ароматного дыма. Впервые Джеймс говорит со мной таким авторитетным тоном. Для него самого, как я понимаю, этот мир оказался не так уж и приветлив – и тем не менее он его любит. Это нормальная среда. Самое замечательное место для человека, подразумевающее его выживание. Выживание там, можно сказать, гарантировано.

– Послушай, то место, где вы живете, – говорит он, все больше оживляясь, – это очень маленькая и необычная часть огромнейшего мира. А мир на самом деле разнообразен и велик! Причем ведь он совсем недалеко отсюда. Через лес туда, конечно, долго пробираться, но если двинуться морем, то из бухты вашей выбраться времени много не займет.

Я всегда верила, что мы живем на острове. Целительное умиротворяющее местечко, оставшееся незамеченным и затерянное среди морей. Этакое географическое чудо. Однако, оказывается, это тоже часть большой земли, как и все прочее. Это просто другая часть того же берега – та же опасная, тлетворная земля. Ты лгал нам насчет этого. И в чем тогда ты лгал еще?

Потрясение от этого открытия ощутимо во мне физически – оно отзывается дрожью в ногах и руках. Но Джеймс как будто ничего этого не замечает. Он перестает вдруг говорить, поднимается и отходит к окну. Сразу делается спокойнее, словно вспоминая тот мир, о котором только что рассказывал. Прижимается лбом к стеклу.

– Мы связались с нашими, – говорит он, все так же глядя в море. – Нашли, как это сделать. Они уже на пути сюда.

– А как же мы? – спрашиваю я.

Я уже успела продумать, где нам с сестрами спрятаться. Где мы сможем переждать то время, пока мужчины наконец уплывут. Пусть даже заберут с собою все, что им угодно. Серебряные столовые приборы, тяжело лежащие в руке. Или твои заметки. Могут даже вытащить из земли тело Гвила. Пусть даже дом снесут – мне это все равно.

– Грейс, – оборачивается ко мне Джеймс. – И тебя, и твоих сестер… Мы вас тоже заберем. – Тут он садится прямо на пол. – Понимаешь, Кинг жив. И это он нас послал сюда. – Он поднимает взгляд на меня: – Все это делалось исключительно ради вас. С самого начала.

* * *

«Но я-то ни о чем таком не просила! – порой говорила я своему отражению в зеркале, когда все женщины от нас уехали. А потом, когда и сам ты исчез, твердила это снова: – Никогда, черт подери, я для себя этого не просила!» И не раз я, затаив дыхание, припоминала тот случай, когда я пошла одна через лес, пока не уткнулась в нашу границу, и как без малейших колебаний переступила через колючую проволоку. Сестры мои о том не знали.

Далеко уйти я не успела: ты очень скоро меня нашел. Неумелую и никак не снаряженную. Человека, который прежде никогда не пытался сбежать. До тех пор мне такая мысль и в голову не приходила. Отпечатки моих ног успели набухнуть от унылой осенней мороси. Волосы прилипли к лицу, шее и плечам, обнаженным в ночной рубашке. Я думала, ты убьешь меня на месте. Как признание неудачи. Что-то во мне неудержимо менялось, уводя меня туда, куда бы ты не мог за мной последовать. И все же у тебя было достаточно сил, чтобы поднять меня на руки и понести назад, хотя я принялась лупить тебя по лицу и попыталась даже выцарапать глаза. Тогда ты положил меня на землю и связал мне руки.

Вот тогда я и познала истинное значение твоих давнишних слов, повторяемых тобою как заклинание: «Любовь к семье оправдывает все».

На какой-то миг я даже теряю способность дышать. Выходит, мои чувства меня подвели? Я настолько без сомнений чувствовала, что ты мертв – твоя плоть никак не сообщалась сквозь расстояние с моей, как это бывает, когда двое друг друга любят. Как я прежде чувствовала тебя вдали от дома. Как знала всякий раз, когда ты плывешь к нам по морю назад. Однако я, выходит, ошибалась.

Джеймс между тем рассказывает мне, как ты предупредил их, что мы будем напуганы их приездом. Как объяснил, что есть вероятность того, что мы попытаемся причинить себе вред. Ведь так нас воспитали, научив прикладывать к собственному горлу нож. Казалось настолько маловероятным, что мы вернемся к тебе без малейшей царапины. Мужчинам, мол, следовало действовать очень мягко, осторожно. Завоевать наше доверие, показать собственную уязвимость.

– Он хотел, чтобы твой ребенок родился не здесь, – продолжает Джеймс. – Для тебя и твоей жизни это был бы новый старт.

– Вот только мне он не нужен, – возражаю я. В смысле, новый старт.

– Они уже в пути. Будут здесь через считаные часы. Уверяю тебя, все будет не так плохо. Я буду за этим следить. – И он протягивает мне ладонь.

Но я его руки не принимаю.

В разгар лета того года, когда я пыталась сбежать, мы с Лайей обнаружили, что нам очень приятно загорать с голым верхом в старой оранжерее. Воздух там был пьянящим от кислорода. Кругом валялись разбитые горшки. Из своих спален мы натаскали подушек, чтобы на них лежать, а в стеклянной крыше открыли форточки, чтобы поступал свежий воздух. Пусть мы и оказывались там в запертом пространстве, но в кои-то веки это было наше собственное решение. Жирные глянцевые листья заброшенной растительности прикрывали со всех сторон наши тела. Тогда мы еще не ведали, что своих тел надо стыдиться.

Любовь неизменно требует каких-то жертв – теперь я это знаю точно. И всегда требует соучастия. Вспоминается, как мать однажды за ужином, еще давным-давно, задумчиво произнесла: «Что ж, даже если все это – неудавшаяся утопия, по крайней мере мы сделали попытку».

Я тогда не поняла, что она имела в виду. И сестры тоже ничего не поняли. Мать была пьяна, и челка у нее свисала на лоб под этаким залихватским углом. Себе она в тот день небрежно резанула волосы поперек лба, но нам с сестрами удалось улизнуть от ее ножниц. Ты сказал матери, что выглядит она ужасно, и она после этого долго-долго плакала. Даже за ужином ее глаза оставались еще красными.

Ты-то, естественно, понял тогда, о чем речь. Когда она произнесла эти слова, то ты весь прямо замер, словно заполонив всю комнату своим зловещим молчанием. Мы с сестрами тоже застыли на месте, ожидая, что будет дальше.

– Идите спать, – велел ты нам.

Выйдя, мы закрыли за собой дверь и прислушались, прижав ладони к деревянной двери. Ты стал что-то говорить приглушенным низким тоном. А у мамы, я слышала, голос вдруг повысился и тут же притих.

Наконец мы отправились по постелям, но перед этим я успела уловить, что мама опять принялась плакать. На мгновение голос у нее снова сделался громче, настолько, что я смогла расслышать единственную реплику:

– А долго мы так сможем протянуть? Долго ли?

Старший ребенок должен быть самым грубым и выносливым, иначе он просто не уцелеет после всех допущенных над ним ошибок. Тело старшего ребенка – это само по себе суровое оружие. Все это ты мне объяснила уже много лет спустя.

– То есть вы совершили много ошибок? – спросила я.

Мать долго смотрела на меня совершенно застекленевшими глазами. Она поняла, что я имею в виду.

– Я не являюсь ничьим оружием, только своим собственным, – сказала я ей тогда.

– Мама… – говорю я, ища для себя хоть какое утешение. – А мама с ними? С теми людьми, что сюда плывут?

Он всего лишь взглядывает на меня, и слез у него в глазах непомерно больше.

– Вы убили ее, – говорю я утверждением вместо вопроса. – Вы ее убили.

Он склоняет голову.

– Все не совсем так, как ты думаешь.

Разумеется, сделал это Ллеу.

– Кинг хотел забрать лишь тебя и твоих сестер, – говорит Джеймс. – Ты еще так молода, Грейс! – И, немного помедлив, добавляет: – Тридцать еще совсем не так много, чтобы начать все заново. Ни в коем разе. Если тебя именно это беспокоит.

Ну да, мы же твоя собственность, полноправно принадлежащее тебе добро! Мать уже износилась, превратившись в обузу. Ее заменила я – вдвое моложе, с более приспособленными к выживанию телом и сознанием. Все просто! Ты бы все это нам очень убедительно сам объяснил, будь ты сейчас рядом. И мы бы даже поняли, что это единственно разумный поступок.

– У тебя еще столько лет впереди, – продолжает Джеймс. И взглядывает на меня с невыносимой жалостью.

«И столько лет позади», – хочется ему ответить.

Все эти годы собрались во мне, точно огромный запас воды. Очень тяжелой и давящей воды. И я не могу забыть эти годы, не в силах скинуть их с себя. Да и не хочу этого.

Как-то утром мы обнаружили, что наша оранжерея вся разбита. Проволочный остов сверкал окутывавшими его осколками стекла. Ты понял, чем мы тут занимались, и приложился кувалдой к каждой стеклянной панели. С такой же легкостью ты мог бы разбить и наши сердца.

Джеймс между тем начинает вдаваться в детали. Мол, это мать виновата, что так все закончилось. Это она с самого начала унижала Ллеу, устраивала обыск с раздеванием, отказывала в питьевой воде. От такого, мол, и в куда более благодушном мужчине могут взойти семена возмущения и обиды. И Ллеу на самом деле не стоит и винить. Это произошло почти случайно. Скорее даже вышло как самозащита. Он просто немного не рассчитал свои силы, недооценил нажим своих рук, размах и тяжесть удара.

– Ты же можешь это понять, да? – спрашивает меня Джеймс. – Можешь же понять, как такое могло произойти непреднамеренно – с таким-то человеком, как он?

Это мужчины, которые по самой своей природе способны причинить большое зло. Такое заложено в них изначально. И ты нас об этом предупреждал. Ты сам один из них, хотя ни за что бы этого не признал.

Джеймс и Ллеу закрыли ей глаза, привесили к телу рыболовных грузил и просто пустили ее в море.

В далеком прошлом, когда выпадала такая возможность, я разговаривала с пострадавшими от мужчин женщинами. Я была тогда совсем еще юная. Они неохотно делились подробностями, вместо этого все норовили тайком сунуть мне в руки всякие никчемные безделушки. Маленькие мыльца с пропечатанными на них узорами, унизанные ракушками бечевки. Я ненавидела все эти подношения даже больше, чем те вышивки, что мы мастерили для них своими распухшими от иголок пальцами. Столько добрых намерений с обеих сторон – и все это было ни к чему.

Мне от тех женщин нужна была лишь информация. Даже тогда я понимала, как важно себя вооружить. И как важно хорошо знать своего врага. Когда вы с мамой подчас рассказывали нам что-то о большом мире, это делалось в контролируемых обстоятельствах, и нам давалось время оправиться от шока. Но для меня этих знаний было недостаточно.

Чем больше я выведывала, тем больше понимала, что, даже физически от того мира удалившись, мы не сможем от него спастись. Что зло и насилие доберутся до всех без исключения женщин – хоть ограждай они себя границами, хоть нет. Это уже сидит у нас в крови, в нашей коллективной памяти. И настанет день, когда мужчины явятся и за нами.

Вот в чем источник нашего гнева. У пострадавших женщин эта боль куда сильнее, но в нас она тоже присутствует. Этакая потенциальная обида. Я до сих пор кричу порой во сне. И Лайя тоже, хотя я ничего ей не рассказывала. Хотя вроде бы лично на себе мы не ощутили никакой мужской жестокости.

С каждым новым открытием я обнаруживала, что смотрю на тебя уже другими глазами – на человека, который отрекся от мира, который заявлял, что его любовь к женщинам превыше всего. И ты уже успел мне причинить страдания, во имя любви. Просто в ту пору я еще не подозревала, как во мне это проявится.

Немного времени прошло, и это дало о себе знать. Боли внизу живота, металлический привкус во рту. Прежде я всегда спала на животе, как дитя, однако теперь уже не могла так лежать: слишком болезненной сделалась грудь. Какое-то время я даже думала, что умираю.

Теперь мне захотелось все узнать об этих двух мужчинах, в первый и единственный раз. Глядя в мокрое и красное лицо Джеймса, я хочу услышать историю их жизни, их разочарований. Как это преломилось в его – вернее, их решение сюда приехать? Мне представляются два брата, примерно возраста Гвила, копающихся в грязи. Хочу выяснить для себя, что же превратило их в таких, как ныне. Хочу понять, как сама я могла бы стать такой же бессердечной.

– Расскажи, откуда вы знаете Кинга, – это все, что я способна в итоге спросить.

Для меня и впрямь загадка, почему ты послал этих людей к нам.

Оказывается, в вашем знакомстве нет ничего особенного. Они знают тебя уже не один десяток лет. В свое время ты даже внушал им страх. Будь ты человеком совсем иного склада, то мог бы выйти против пяти сотен душ. Мог бы просто стряхнуть их с себя, точно дохлые тушки.

Я ожидаю услышать, что именно Ллеу подбил тебя послать его с братом сюда. Но нет! Оказывается, это Джеймс решил оказать тебе услугу. Ллеу увязался просто за компанию. И ты милостиво на это согласился. Ведь он ни за что бы не захотел увидеть своего братца мертвым. Так что это тоже было проявление любви. Если мы вообще что-то узнали в этой жизни, то это и есть сплошные проявления любви. Только вот мне от этого не легче.

– Кинг считает, что твоя жизнь здесь обречена на неудачу, – говорит мне Джеймс. – Кинг решил, что для всех вас самое лучшее – это все начать заново.

Мне непонятно, что он под этим подразумевает. Наша жизнь – это наша жизнь.

Джеймс начинает плакать опять, отчаянно и безнадежно, как будто сознавая, что от его признаний ситуация ничуть не улучшилась. Что его душу уже ничто не облегчит.

– Я слишком много тебе наболтал, – с горечью произносит он и цепко берет меня за руки.

Я на мгновение закрываю глаза.

– Мы никуда не поедем, – говорю я ему. – Ты даже не знаешь, что за человек Кинг.

– Знаю, – качает он головой, – ох, как знаю, уж ты мне поверь. И мне ужасно жаль… – Он так заходится в рыданиях, что на миг даже не способен говорить. – Я правда очень сожалею о том, что мы причинили и тебе, и всем вам.

Подвинувшись поближе, я обхватываю его рукой. Он сразу хватается за меня, точно утопающий. Одной рукой я легонько поглаживаю его по спине, другой же шарю под подушкой. Сдвинув пальцами пистолет, нащупываю нож. Он настолько острый, что на днях я порезала им себе палец и даже едва это заметила. Ранка была на редкость аккуратной.

Это самый тихий и спокойный вариант, и именно он кажется мне наиболее правильным. Мне надо выживать, как ты меня всегда учил.

Голова Джеймса еще покоится на моем плече, и платье уже намокло от его рыданий. Я чувствую в себе какую-то неведомую прежде безжалостность, беспощадность – или, может быть, она всегда сидела во мне, просто ожидая момента опасности. Может, ты первый ее в нас разглядел и прав был насчет нас с самого начала?

Я заношу руку.

Как странно, что порой случаются вещи, которые словно к чему-то тебя в дальнейшем готовят. Когда я подношу клинок к его шее и, нацелившись прямо под ухом, вдавливаю и оттягиваю к подбородку, я вполне могла бы вспомнить о том, как ты поднимал за ноги кур и перерезал им горло. Безголовые, они еще бились и вырывались, а ты посмеивался над ними, складывая их на краю берега, так чтобы море слизнуло их кровь, приняло это подношение. Остальные птицы с крапчатыми перьями в страхе сбивались в кучку.

Или я могла бы вспомнить, как ты свежевал кроликов. Одним точным разрезом от горла до хвоста. Влажные их тушки походили на очищенную мякоть фруктов. Мы перестали есть кроликов из-за высокого уровня токсинов в их мясе. Ведь кролики могли убегать далеко за пределы территории и потом возвращаться.

Но вместо этого мне вспоминаются сумрачные комнаты, где ты старался как мог меня спасти. Где исцелял меня от душевных потрясений. Вспоминаются твои крупные ладони у моей головы, ощупывавшие мне череп на предмет ненужных воспоминаний – тех вещей, что мне совсем не следовало знать. И вымышленных, и кем-то посеянных в моем сознании, и вполне реальных. Машина из металла, с огромными колесами, испускающая клубы дыма. Небо, утыканное высоченными, тесно стоящими зданиями. Бледная женщина, замертво упавшая на террасе, со светлыми волосами, разметавшимися по лицу.

Вспоминаю сестер, выстроившихся вместе со мною и матерью для ежегодного семейного портрета. И тебя, устанавливающего на треногу фотокамеру. Тебя, проявляющего фотографию в крохотной ванной комнате при выключенном свете в кювете с реактивом. Тебя, крепко, слишком крепко обнимавшего меня порою в этой кромешной тьме. Кто станет беспокоить мужчину за серьезным делом! Мне нравились эти чересчур крепкие объятия, хотя раньше мне ничего подобное не нравилось. Фотографию потом торжественно выставляли в комнате отдыха. Мужчина на ней не запечатлевался. Задача мужчины – создавать документальное свидетельство. И, безусловно, курировать всю нашу жизнь.

Вспоминаю, как ты погружал нас в бассейн вместе с Лайей – еще тогда, когда мы с ней, казалось, были одним человеком, разделенным надвое, точно расщепленное по самой сердцевине дерево. Вспоминаю, как каждый вечер, когда это начало у нас практиковаться, я испытывала жуткий, до дурноты, страх. Вспоминаю лицо Лайи напротив моего лица, когда нас удерживали под водой. Лайя тянулась ко мне, пытаясь взять за руки, чтобы я перестала корчиться. Она всегда справлялась с этим лучше меня. Тогда все казалось проще. Мы принадлежали друг другу, и вопрос о том, куда уходит любовь, для нас еще не стоял.

И еще одно воспоминание всплыло напоследок: как мы втроем стоим у меня в комнате с вздувшимися от выпитой воды животами. И едва ль не слышно, как гудит над головами наша общая тоска. Лайя тогда только начала всерьез причинять себе повреждения. А ведь предполагалось, что мы должны были проникаться благодарностью.

Это жуть. Это безумно страшно. Джеймс в ужасе отшатывается от меня. Это совсем не похоже на то, как должно было быть, со слов матери. Все остальные смерти случались не на моих глазах. А тут я столкнулась лицом к лицу с ужасной ее абсурдностью.

Пистолет с ножом я кладу себе в карман. Задергиваю занавески, оставляя на них пятна крови. Мне это уже не важно – пусть хоть все вокруг будет в крови. Я поворачиваюсь спиной к обмякшему телу Джеймса и, опустившись на пол, еще долго там сижу.

Каково мне было любить тебя! Это казалось мне чертовски ужасным, даже после того, как ты открыл мне, что с формальной точки зрения все в порядке. Что это лишь укрепило любовь в нашей семье. Если не считать, что я оказалась не твоей крови. Если не считать, что ты просто вырастил меня как свое дитя. Если не считать, что я не имела возможности сравнивать нашу семью с другими.

Это ощущалось как постоянное, неотпускающее похмелье. Чистая, искристая слабость, приятное головокружение, легкая дурнота – совсем не то, что я испытывала впоследствии, почувствовав себя беременной.

– Кто же я тогда своим сестрам? – спросила я, когда ты мне поведал, кто я тебе на самом деле.

И ты ответил, что я по-прежнему их сестра, только наполовину. Что лишь четыре пинты крови в моих жилах – чужеродные. Что, возможно, потом, с возрастом, наши различия и дадут о себе знать, когда мы, три сестры, удалимся друг от друга.

Я горько плакала тогда, узнав, что половина моей крови невесть откуда. И потом, когда я оказалась беременной, эта мысль снова не давала мне покоя: «Что же это тогда у меня внутри?»

Каково мне было любить тебя? Знаешь, какую тайную молитву возносила я каждый день после твоей смерти, даже когда оплакивала тебя – искренне оплакивала, честное слово, потому что я все же не так чудовищно жестока:

«Пожалуйста, не появляйся больше! Останься навсегда в пучине моря! Исчезни навсегда! Прости…»

Ты велел мне перестать называть тебя отцом, потому что ты, по сути, не был мне отцом, потому что параметры наших отношений изменились, но вряд ли мне удалось отвыкнуть от этого вплоть до твоей смерти. Привычка все равно брала свое. Ведь я так долго была одной из трех.

Вы с матерью столько всего скрывали он нас в отношении наших же собственных тел. Позволяли нам считать их неприспособленными к жизни, слабыми и беспомощными – но это настолько далеко было от истины! Вы держали нас все время в каком-то полусонном здравии, кости у нас вечно ныли, а зубы гнили на корню. В пору беременности мне давались витаминные таблетки формой и размером с ноготь большого пальца на руке.

– Для твоих сестер это смертельно опасно, – мрачно предупреждала меня мать.

Но когда она отвернулась, я смогла прочитать то, что написано на обороте упаковки, – и там говорилось о совсем обратном.

– Вы, девочки, являете собой совершенно новый, необыкновенный, блистательный вид женщины, – сказал ты мне, помнится, где-то за год до того, как мое тело стало стремительно меняться.

На сей раз это было вечером. Мы с сестрами наконец успели свыкнуться с новым ритмом жизни нашего дома, уже без лечащихся у нас женщин. Наступило этакое усыпляющее затишье. Мы с тобой тогда сидели на террасе, накинув на колени пледы. Все друг другу простив.

Любовь неотвратимым приливом накатывала на меня. Ты сидел, указывая мне на звезды своими большими, способными причинить боль руками, и объясняя, где какое созвездие. Для меня же все их названия звучали как «Осторожно», «Будь всегда послушной» и прочее в таком же духе.

– В мире никогда и никого не рождалось такой, как ты, – со значением продолжал ты.

– Ну, мне уже этого никогда не узнать, верно? – отозвалась я.

В ту ночь, когда ты объяснил, что со мною происходит, – с невозмутимым, как всегда, лицом, в котором все же слегка ощущалась исходящая от тебя энергетика, твое возбуждение, – воздух вокруг казался мне таким прекрасным и живительным! Лес укрывал нас своими кронами. С мелодичным звоном, прямо как далекий колокольчик, море посылало нам свои светозвуковые сигналы.

Я тогда использовала тест-полоску, что ты привез с одной из своих морских поездок, и латексные, с присыпкой изнутри, перчатки, защищавшие мои руки от этой неведомой, современной штучки. Отчетливо помню свою темную ванную, куда я удалилась, пока все остальные в полном неведении сидели в гостиной. И две голубые полоски.

Выплакавшись вволю, я отправилась в комнату к Лайе и стала ждать, когда она придет спать. Мне не хотелось тогда оставаться одной. Лайя, с ее необычными, прозрачными, подсвеченными луной глазами и абсолютным незнанием того, что со мной случилось и чему еще только предстояло произойти.

– Ты унаследуешь все это, – сказал ты мне на следующий вечер, сидя на террасе. – Здесь твое место, Грейс.

Мягкими шагами мы неслышно прошли через уснувший дом на кухню, и там ты мне отрезал кусок кровяной колбасы, которую сам ел по ночам. Это была мужская еда, запретная для нас. Я попыталась ее разжевать, но она словно застряла во рту жестким хрящевым комком. Проглотить это было невозможно. С «сухими» рвотными позывами я наконец выплюнула ее в раковину.

Ты погладил меня по спине, потом взял за руки и тихо произнес:

– Вот видишь?

На какое-то время – сразу после того как мать узнала о нас с тобой – мы с нею даже сделались друг к другу ближе. Все ж таки в первую очередь я была ее дочь. И в наше уравнение теперь добавилась еще и ее внучка. Потихоньку растущая во мне, еще не видная воочию.

Мы много времени проводили тогда с мамой. Она не всегда была такой откровенно озлобленной.

Вместе мы частенько шили, сидя напротив друг друга за обеденным столом. Порой пикировались с ней жесткими репликами, и ее слова звучали куда грубей моих. Но мои слова шли не от сердца. Мое сердце было совсем в другом месте. Время от времени лицо у нее сморщивалось, будто она плакала, но я тогда не плакала ни разу.

Мать рассказывала мне о своем детстве, и эти истории, как я понимала, были скорее объяснением, мольбой о понимании. Всего этого мне вообще не хотелось слышать: о том, как она ела вместе с мамой горячий хлеб, о том, как общалась с другими детьми, мальчиками и девочками. И как они толкали друг друга, сваливая на землю. Это было совершенно иное время. Ободренная происходящими во мне переменами, я попросила ее поделиться воспоминаниями о моем настоящем отце, но мама отказалась. Имея такую возможность, она предпочитала держать это в тайне от меня.

Я не хотела, чтобы она сделалась моей подружкой-наперсницей. Иногда она бывала мне врагиней, а иногда просто матерью – врагом уже в другом отношении.

Похоже, мама знала, что ты на самом деле жив, и этот факт она ощущала как позор, как глубокую рану. Она писала тебе письма, пусть даже и не имела возможности их отослать. Я обнаружила их в первый же день, как она исчезла. Я тогда сразу – одна, без сестер, – пошла в ее комнату посмотреть, вдруг что удастся там найти. Вдруг что сумею обнаружить, или использовать для себя, или просто подержать в руках, угадывая предназначение вещи. Так нашла я пистолет. И блеск для губ – цвета замороженного апельсина, совсем не ее оттенка. Да и никому другому не подходящего, как я убедилась сама, мазнув себе его по губам.

Я посчитала, ее письма к тебе являли собой сложную, искусную метафору. Ее скорбящая душа отказывалась понимать, что ты, по сути, оказался всего лишь куском смертной плоти. И мое сердце смягчилось. В конце концов, в ней все-таки жила любовь.

Каждое ее письмо заканчивалось фразой: «Только заклинаю, не посылай за нашими девочками!» – или другими мольбами о том же самом. Я тогда приняла это за истовую молитву, призванную отвести от нас смерть. Решила, что мать написала это как страстное обращение к морю. Как послание, что следовало передать тебе, где бы ты ни хоронился, в окружении таких же, плавающих по морю призраков.

«Прости, что вынудила тебя уйти», – говорилось в одном из писем, но в ту пору я перестала особо вчитываться в смысл. Я уже знала, что такое вина выжившего.

Первый раз, когда я тебя ударила, ты только рассмеялся. Ногтями лишь оторвало чуточку кожи на твоей щеке. Даже крови не было.

– Ты прям как твоя мать, – усмехнулся ты. – Такая же стерва.

Ты был прав, она и впрямь была стервой. Она отпускала себе длинные ногти, заостряла пилкой и красила в чересчур яркие цвета. Именно она стояла за самыми садистскими методиками лечения. Мне даже трудно сказать, то ли она искренне верила, что жестокостью творит для дочерей благо, то ли просто втайне ненавидела нас.

Какое-то время я даже думала, что она отравила тебя и как-то сумела оттащить твое тело подальше в лес. Что ее слезы фальшивы, и ничего за ними не стоит. Когда тебя не стало, она сумела обмануть всех остальных.

И при всем этом она так часто нам твердила, что нас любит, что это уже превратилось в настоящее преследование, в то, от чего никак невозможно отвернуться.

И с каждым днем граница большого мира подступала к нам все ближе. И каждый день нам приходилось глядеть в лицо матери и молиться о ее здоровье, и о ее душе, несмотря на все то, что она нам причинила. И то, что некогда причинили ей.

Сама не знаю как, спускаюсь вниз по лестнице. Иду на звуки пианино в танцевальный зал. Там явно кто-то не умеющий играть. Лайя. Мгновение она глядит на меня от инструмента, затем встает. Я зову ее по имени, потом еще раз.

– Что они тебе сделали? – спрашивает она, вся дрожа.

Я оглядываю себя, видя кровь на своем платье и на руках, и понимаю, что не способна вымолвить ни слова.

Скай мы находим в кухне – сестра рыскает по буфету в поисках что бы поесть, чуть не наполовину забравшись в шкафчик. Мы с Лайей касаемся ее ладонями и уводим вместе с нами наверх, в спальню к Лайе.

От ощущения опасности все тело полыхает, бешено пульсирует кровь. У меня холодеют конечности. Джеймс, возможно, меня чем-то заразил. Кто знает, какую заразу на самом деле принесли с собой эти мужчины! И кто знает, что сейчас сжигает изнутри тело Лайи.

Кровь у меня на платье уже высохла и заскорузла. Во мраке коридора сестры без малейших вопросов – даже не спросив «зачем?» – проглатывают новость о случившемся.

В том, что я никогда не вырасту такой же высокой, как мои сестры, оставшись миниатюрной, как мать, ты винил мое раннее общение с пагубным внешним миром. И именно поэтому, мол, у меня случались в малолетстве приступы отсутствия дыхания. Когда у меня сжимало грудь и настигало, как ты говорил, рудиментарное чувство обреченности. С годами мое состояние стало лучше, и ты был доволен тем, как удачно отразились на мне твои методики лечения.

Слежу глазами за идущими передо мною сестрами. Шаги у них нетвердые – они явно еще усваивают страшную информацию, пытаясь понять, что для всех нас это значит. От страха я начинаю кашлять. Если мы сейчас где-то остановимся, то знаю точно, страх сконцентрируется у нас в суставах, наполнит легкие, и мы застрянем на месте и неминуемо погибнем.

Когда мы добираемся до комнаты Лайи, сестры по очереди заходят в ванную, чтобы хоть часть этой отравы выпустить из себя со рвотой, и, засунув пальцы в горло, склоняются над унитазом. Пока они это делают, я принимаюсь отмывать над раковиной руки. Вода сразу окрашивается кровью. Возле рта тоже застыло пятно, его я вытираю влажной салфеткой.

– Ллеу скоро выяснит, что я сделала, – говорю я, возвращаясь к сестрам в спальню. Обе уже сидят на постели, бледные и настороженные. – Надо решить, что делать дальше.

Мы можем убить его и сберечь тем самым себе жизнь.

Мы можем немедленно куда-то спрятаться, дав Ллеу возможность найти тело Джеймса и решить, что мы давно уже отсюда скрылись.

Можем, взявшись за руки, войти в океан и признать, что все кончено – полностью и навсегда.

Можем молить Ллеу о прощении, просить его защитить нас от тебя.

Можно нанести ему серьезные увечья, чтобы подчинить его себе.

А еще можно притвориться, что мы вообще тут ни при чем.

Можно его простить.

Перебирая возможные варианты, беру Лайю за руку. Я уже так давно не прикасалась к ней дольше чем на секунду. Пальцы ее заметно тоньше, нежели были когда-то, и совсем холодные.

– Он никогда нас не простит, – как можно осторожнее говорю я.

Повисает молчание. Лайя подносит руки ко рту и начинает обкусывать кожу у ногтей. Когда наконец опускает ладони на колени, пальцы у нее уже изрядно кровят. Сестра с удивлением глядит на них и отправляется в ванную, чтобы сполоснуть под краном.

– Мы просто вынуждены его убить, – говорю я тихо Скай, пока Лайя в ванной.

На меня накатывает невероятная усталость. Скай напряженно глядит на меня, однако согласно кивает. Я выкладываю на постель между нами свое оружие. Внезапно мне делается страшно: а как все это расценит Скай? Как примет то, что ей внезапно раскроется о нашей здешней жизни? Может, мне страшно потому, что она уже больше не ребенок? А может, она вообще идеально подготовлена к жизни в большом мире – к тому, что ты все это время для нас планировал?

Когда приходит Лайя, мы дружно обхватываем ее руками.

– Нет, – говорит она в испуге, – нет, нет, нет. – И пытается вырваться из наших объятий. – Я не могу.

– Это единственный способ, – уверяю я.

– Я люблю его, – бессмысленно говорит она.

– Без тебя мы этого не сможем сделать.

В тот день, когда я впервые поняла, что между ней и Ллеу что-то происходит, я сидела у окна, наблюдая за Лайей и мужчинами. Едва прикрытая одеждой, она устроилась между ними на пляжном лежаке. У самых их ног опасно посверкивала вода бассейна. Мужчины исторгали из своих ртов отравленные речи, нимало не заботясь о том, как это скажется на ней. Я еще тогда подумала: «Что же ты, сестра, ничего сама-то не предпримешь!» Села бы хоть под зонтик, по крайней мере! Или скрылась бы от них в воде. Или просто держалась бы от них на расстоянии. У меня даже руки задрожали, пока я за ними наблюдала. Совершенно непростительная беспечность с ее стороны!

Во всем, что касалось моей сестры, я всегда держалась настороже и чего-то ждала. В нас как-никак половина общей крови. Но даже до того, как я об этом узнала, я порой чувствовала себя ближе к тем пострадавшим женщинам, нежели прочая наша семья. Ведь мои ноги уже ступали некогда по их земле. Я боялась, что меня все равно уже не спасти. Боялась, что мне совсем немного надо, чтобы перейти за черту дозволенного.

Я представляла, как Лайя с Ллеу стоят лицом к лицу среди лесных деревьев, как ложатся вместе, где только найдут подходящее место. И меня захлестывала ревность – не из-за него, нет. Я завидовала тому, каково это, когда тобой любуются. Когда тебя познали. И я закрывала глаза, пытаясь на мгновение побыть в ее сознании и плоти, пытаясь разжечь дремлющую между нашими душами связь чем-то похожим на чувство вины.

Вот большой его палец у нее на скуле, ладонь прикрывает ей ухо. Над головой жизнерадостно щебечут птицы. Стрекот цикад, дальний шум моря, томительная жара. Ллеу спокоен. Он понимает, что если хочет подвигнуть ее к риску для жизни, то надо пойти на обольщение. Что надо просто все иначе осветить. Чтобы ее душа сама этого пожелала. Чтобы ее сердце стало предателем.

Но мы все в каком-то отношении предатели. Как-то раз Ллеу сидел рядом со мной и, улучив момент, когда никого в комнате не оказалось, положил мне руку на колено. Я сразу же убрала его ладонь, однако он положил ее обратно. Это была совсем не игра. Тогда я снова подняла его руку и со всей силы вонзилась ногтями. Его это, похоже, привело в шок. В его сузившихся глазах читалось, что он не из тех людей, что легко смиряются с неудачей.

После этого случая я стала держаться поближе к Скай, которую немало удивляло это внезапно повышенное внимание с моей стороны. Мне показалось, однажды я заметила, как он оценивающе поглядел на нее – цепко так скользнув глазами с головы до пят. Для меня этого было уже более чем достаточно. Впрочем, когда я велела Скай не оставаться с ним наедине, ее одна эта мысль привела в ужас. Лайя была единственная, которая ничего не боялась. Или, точнее говоря, она вообще была в силу обстоятельств человеком более храбрым, более отчаянным, и теперь я наконец все понимаю.

Теперь мне понятно, как все развивалось. Что мне еще оставалось делать, как не пассивно наблюдать, глядя, как в моих сестрах происходят необратимые изменения. Ллеу все держался поближе к Лайе, подглядывая за ней в вечерних сумерках, следя из окна, как мы делаем гимнастику. Реакция в ней пошла с самого его приезда. Этого было уже не избежать и не остановить.

А потом она ему наскучила. Я прямо чувствовала, как эта холодность исходит из него в палящем зное, когда он с заносчивой пренебрежительностью ложился загорать возле бассейна. Он начал отдаляться от нее, перестал на нее глядеть. Лайя вызывала к себе разочарование. Она была, как все другие женщины, нетерпеливой, нежной и ранимой. Ждущей, когда развеют в ее душе этот черный сгусток тоски.

Это вовсе не преступление – потерять интерес к женщине. Возможно, он даже и не понял, с какой жестокостью себя ведет.

Негодование пострадавших женщин, казалось, окутывало их извне. Это была ярость, переполнившая их нутро и выбившаяся наружу. Без этого они, наверно, даже и не выжили бы. Лично я всегда только приветствовала это – подобные проявления силы. Этот испепеляющий жар изнутри.

«Разозлись!» – так и хотелось мне сказать Лайе. Она же с понурым, выжатым видом рассеянно бродила вокруг дома. Я так хорошо узнала это ее состояние! Ей невыносимо было видеть, что я пытаюсь ей помочь. Как невыносимо было и то, что Ллеу теперь сделался настолько далеким от совершенства, что он оказался просто скользким самолюбивым типом с увертливыми глазами. Будучи странной, необыкновенной девушкой, она заслуживала куда больше обычного. Даже я, совершенно ничего о нем не зная, понимала, что он самый обычный человек. И не сомневалась, что он должен перед нею трепетать. «Не будь с ним такой благодарной! Будь злой! Будь грубой!» Я знала, что она на это способна. Это он привел ее в такое жалкое, безвольное состояние. И мне ужасно было видеть свою сестру настолько слабой, при том что она во многих отношениях как раз самая сильная среди нас трех.

Я до сих пор помню тот случай из родительской практики «лечения любовью», когда мне велено было держать над горящей свечой ладонь, насколько хватит сил терпеть. Однако один запах плавящегося воска приводил меня в ужас. Никогда еще не доводилось мне испытывать такого страха. Помню, когда я задрожала и расплакалась, вы с матерью многозначительно переглянулись, словно ты что-то мысленно отсеял для себя.

Тогда вместо меня свечу взяла Лайя. В тот год она была для меня самой любимой, а я, в свою очередь, – самой любимой для нее. Наши оковы тогда висели рядом. Любовь вдвойне, и вдвойне удача. Она лишь мгновение поколебалась, прежде чем занести ладонь над пламенем. Все вместе мы, не отрывая глаз, следили, как огонь лижет ей кожу. Время шло, босые ноги прибрежный ветер заносил песком. «Тысяча один. Тысяча два. Тысяча три…»

Весь следующий месяц на ее ладони чернела небольшая обугленная дыра. Из нее сочилась желтоватая влага, и мама дважды в день обрабатывала ее антисептиком. Лайя тогда ни разу даже не заплакала.

Да и во многом я в большом долгу перед своей сестрой.

Мы с Лайей решаем одни спуститься поискать Ллеу. Скай удается уговорить остаться в спальне. Руку мне оттягивает тяжелый пистолет. От Ллеу нигде ни звука, ни следа. Возможно, он уже где-то спрятался, почуяв, как изменилась в доме атмосфера. Рядом со мной дрожит всем телом Лайя. Для нее все это чудовищно, как ни крути.

В столовой я кладу пистолет на белую скатерть и разминаю руки. Мы подходим к наружным дверям посмотреть, нет ли его на море или на пляже. Между кухней, регистрационной стойкой и танцевальным залом на самом деле столько дверей, что, даже будь с нами сейчас Скай, мы не смогли бы все их охватить.

«Думай, – говорю я себе. – Думай».

– Может, он в бассейне? – высказывает предположение Лайя.

– Не угадала, – слышим за спиной мужской голос и, обернувшись, разумеется, видим Ллеу с пистолетом в руке, напряженно следящего за нами.

Возможно, он и трепетал перед ней – наедине, когда никто этого не видел и не перед кем было притворяться. Я не вправе судить о любви других людей. Я и сама много чего делала неправильно.

Днем она подолгу не выходила из своей комнаты. И лицо у нее то и дело расплывалось в широкой, непотребной улыбке. Я могла лишь вообразить, чем они занимаются, и старалась отчетливо представить себе то зло, что он ей причиняет. Я пыталась заметить, каким Ллеу уходил от нее после этого. Похож ли он был на человека, охваченного любовью? Потому что за тобой я это замечала. Походка у тебя, помнится, стала неторопливее, а взгляд потяжелел. И ты в целом сделался рассеянней, небрежней.

Тогда-то, понаблюдав за ним, я и поняла, что мы в беде, что на нас надвигается такое несчастье, что мне не снилось и в самых страшных снах.

– Вы мне не объясните, зачем вы это с собой носите? – спрашивает Ллеу. И самодовольно улыбается. Вот же мерзкий тип!

– Так, на всякий случай, – отвечаю я, глядя ему в глаза. Еле сдерживаюсь, чтобы не сплюнуть перед его ногами.

– Вот и правильно. А где Джеймс? Что-то нигде не могу его найти.

Мы в ответ молчим.

– Где Джеймс, девчонки? – спрашивает он снова, намного громче и уже не улыбаясь.

Как же он мне опротивел! Как противны вообще эти мужчины и то, как они нас унижают, как подавляют нас настолько, что даже сейчас я съеживаюсь под его грозным взглядом.

Мы с Лайей придвигаемся друг к другу ближе. Вот бы нам с ней объединиться телами, чтобы единой силой сразить его наповал. Между тем он делает к нам шаг, потом другой. Руки его умело и уверенно держат оружие. И в этой уверенности я впервые за все время чувствую его обаяние. И я не могу винить Лайю за то, что она сделала.

Рефрен, универсальный для всех мужчин во вселенной: «Я в этом не виноват!»

А также: «Я никакой ответственности не несу…»

Или еще: «Я ничего подобного тебе не говорил. Нельзя же принимать физические действия за слова».

Спасает нас Скай. Всегда найдется женщина, что принесет спасение, – теперь мы это знаем точно. Мужская защита всегда очень шатка и своекорыстна.

Скай все равно пошла за нами вниз. Увидев, что собирается сделать Ллеу, она повыше заносит у него за головой большую вазу из холла. Нам даже не видно самой сестры, пока он не обрушивается перед нами.

Случившееся – точно картинки во вспышках света. Внезапное движение. Его разом обмякшее лицо. Грохот вазы, которая, грянувшись об пол, дает трещину, но все равно не разбивается.

Приятно видеть Ллеу у своих ног, внизу, где ему и место.

Мы тяжело дышим, приходя в себя. Стараемся не думать о том, что могло бы только что случиться. Скай, сбегав на кухню, находит шпагат, и мы быстро связываем Ллеу – за лодыжки и запястья. Он все так же пребывает без сознания, пока мы выволакиваем его из дома и тащим к берегу. Песок забивается ему в одежду и волосы. В нас что-то словно подымается, вскипает – и я этому очень рада. Хочется даже остановиться на мгновение и дать захлестнуть себя этой волне.

Главное в данном случае правило – это сохранить себе жизнь. Именно так нас всегда учили. Проявлять подчинение, доброжелательность. Помнить, что женщине при вспышке насилия всегда приходится тяжелее.

– Если к вам явятся мужчины, проявите к ним долю милосердия, – наставлял ты нас. – Но только не надо болтаться возле них и ждать, пока они покажут, насколько вы перед ними слабы.

Но вот перед нами Ллеу – бессильно валяется на песке. Да и наши родители уже перестали быть теми, кто не способен ошибаться. Когда мы зашли так далеко, мне уже совсем не хочется приставлять нож к своему горлу.

У нас, выходит, теперь свой, новый порядок защиты жизни – с нашими собственными ритуалами. Физическое обезвреживание врага, лишение его сил. Восстановление прежних границ. Внезапно для меня все сразу проясняется.

Ллеу открывает веки и взглядом вперивается в меня. Но я, хоть и встречаюсь с ним глазами, переговариваться с ним совсем не собираюсь.

Вместо этого, взирая на лежащего у моих ног мужчину, я вполоборота к Лайе командую:

– Неси соль.

Самое, пожалуй, удивительное, чему меня научила любовь, – что мне, вопреки всему, не стоит и пытаться что-то делать по-другому. Я никогда не отвечала себе отказом. Никогда не лишала себя ранних рассветных лучей, и запаха озона, и бьющего в открытое окно дождя. И я бы не отреклась от тех дней моего уединения, и от своего будущего дитя. От его толканий пяточками в мои легкие и печень. Ребенок велел мне оставаться в живых куда более убедительно, чем все, что я слышала до этого.

Внезапная любовь к человеку, к которому привык не питать любви, способна доводить до тошноты и лихорадки. Это то, за что начинаешь цепко держаться и ради чего готов унизиться. И это то, от чего себя необходимо избавлять – понемногу, малыми шагами. Сильно сомневаюсь, что Лайя так и поступала.

Ожидая возвращения сестры, я в упор гляжу на Ллеу, бессильно извивающегося на песке. Надеюсь, он способен прочитать мои мысли:

«Ллеу, я уже знавала такого, как ты. Я знаю, что ты считаешь нас жалкими ничтожествами. Знаю, что ты явился из того мира, где мы бы точно уже погибли. Я знаю, что ты – мужчина, жаждущий убивать женщин, потому что это свойственно всем мужчинам. Даже тем, кто заявляет, будто бы нас любит. Но здесь тебя твое могучее тело не спасет. Ты больше не на своей территории. Это место наше. И всегда будет нашим».

Мы с сестрами всегда были по-своему жестокими, но я уверена, что такая жестокость вполне позволительна. Она помогает нам выжить, помогает навести в жизни порядок. Правильнее рассматривать это как допустимую с моральной точки зрения погрешность.

Горсть за горстью мы закидываем Ллеу солью, и он почти никак не реагирует на наши действия, только жмурится и моргает. Это его немного усмиряет, он явно обескуражен происходящим.

Потом мы подступаем к нему ближе и принимаемся пинать. До чего же приятно наконец причинить боль этому массивному и крепкому телу! Однако очень скоро я передаю в руки Лайи пистолет.

– Сделать это должна именно ты, – говорю я сестре.

Взяв оружие, она в смятении глядит на него. Ллеу следит за ней глазами, начиная часто дышать.

– Ты станешь вновь одной из нас, – добавляю я.

Для нее это удар ниже пояса – что верно, то верно.

Это последнее доказательство любви, что я от нее потребую. Я знаю точно: если она этого не сделает, то будет потеряна для нас навсегда.

Последнее преступление Ллеу не имеет прощения. И мне даже интересно: чувствует ли он это сам? Из какого-то непонятного милосердия я все предполагала, что убийство способно изменить этого человека. Представляла, как после этого он смотрит на нас совершенно иными глазами, словно видя нас в первый раз.

Может, именно ощущение вины и отдалило его от Лайи? И в рассветных сумерках это чувство накатывало на него, и Ллеу просыпался с воспоминанием о том, что совершил?

Я представляю, как наш дом обретает для него слишком неприкрытую реальность. Это больше не напоминает праздник жизни. Тут нет больше ни бассейна, ни песчаного берега, ни моей сестры, загорелой и бесхитростной, с которой можно уединиться в спальне вечерком. Есть просто дом, разваливающийся прямо над головой. Ничего райского! На потолках – пятна воды. На полках и по углам везде пыль. И три слоняющиеся рядом женщины – там, где совсем недавно их было четыре. Чтобы это совершить, даже и силы не потребовалось. И радости это не доставило. Это вообще никогда не доставляет радость.

Лайя вся дрожит. Она глядит на него огромными глазами – как будто если присмотрится получше, то сможет увидеть в нем что-то еще, более важное. Я знаю, трудно отмахнуться от того, что может означать для твоей сущности полный конец.

Ко мне вновь возвращается это воспоминание. Как мы впервые увидели на берегу мужчин. Как втроем, с налипшей на кожу грязью, они сидели на песке, озираясь в этом новом для себя мире. В них все казалось чуждым. Помню, как они, повернувшись к нам лицом, сощурились от солнца. Разве могло это пойти каким-то иным путем? Нет, конечно, думаю я, мысленно видя их втроем там, на песчаном берегу. Как он отшатнулся тогда от матери! Был только один путь. Или мы – или они.

Именно здесь, на пляже, мы всем нутром своим ощущаем отсутствие рядом мамы. Внезапно жестокость этой потери становится для нас особенно болезненной. И это чувство сразу облегчает нам свободу действий. Ведь руки Ллеу на ее горле – это и твои руки тоже. Это руки любого мужчины.

Падение женщины из окна было отнюдь не первой смертью. Не знаю, помнят ли сестры ту женщину, что так и не смогла поднять голову от чаши с водой. Мать не отнимала ладони от ее затылка, пока не стало уже слишком поздно, пока не затихли мелкие, неистовые подергивания ее тела, и пациентки одна за другой начали вставать со своих мест. Мама тут была не виновата, как объяснил ты всем, как только удалось утихомирить собравшихся. Просто эта женщина, мол, оказалась еще не готова к целительной процедуре. Ее тело оказалось к этому пока что непригодным. Она сама была в этом виновата.

Нам же было сказано, что на нас троих никогда не будет применяться исцеление водой. Что нашим телам это, собственно, и не нужно. Уже намного позднее я поняла, что это означало еще и то, что выжить нам попросту не суждено.

Еще задолго до практикования над нами целительных процедур ты явился забрать у нас книги. С ними мы с Лайей как раз и научились читать. Доступные для понимания любовные романы, комедии – толстые книги с большущими блоками текста. Лайя читала невероятно быстро, несказанно наслаждаясь этим занятием. Словно тонкая наэлектризованная сеть стала опутывать мозги моей сестры. Быстрота и четкость слетающих с ее уст предложений заставила тебя всерьез задуматься. Ты оставил нам только книги рецептов, выстроившиеся рядком на полке. Фотографии на них казались нам живыми существами, с которыми можно разговаривать. Твоими стараниями Скай так до сих пор и не научилась читать. Чтобы не разучиться этому умению, мы с Лайей зачитывали друг другу, как готовить «Буйабес», и что такое «су-вид», и как правильно увязать птичью тушку. В отсутствие красного мяса наши рты глотали лишь слова. Вместо него мы поедали массу орехового масла и вареной сгущенки в банках – продуктов весьма калорийных и совершенно безупречных.

Затем ты добрался до наших волос. Мама всегда подрезала нам их чуть пониже плеч, только кончики, выстраивая нас рядком в танцевальном зале, когда заканчивался сезон гостей. У меня волосы всегда были самыми густыми. Понизу они кудрявились, но сверху были гладкими. Больные женщины постоянно таскали у нас эти отстриженные волосы, шаря по нашим мусорным корзинам. Делали они это для собственной защиты, но ты всему этому быстро положил конец. Нам не позволялось самим обрезать волосы и кому-либо их отдавать. Казалось, они долгими месяцами обвивали нам талии. Я часто просыпалась, думая, что это пытается меня убить змея или чья-то рука.

В конце концов ты взялся и за наши сердца, что уже начали в нас колебаться и вибрировать, точно алые пульсирующие огни. Они внушали тебе сильную тревогу. Ты понимал, что это горящие сигналы, испускаемые далеко вовне. И знал, что они рано или поздно принесут нам погибель.

Мне приходилось часами лежать на животе, надеясь, что мои чувства выжгут подо мною землю. Потом ты решил, что нам необходимо более радикальное лечение. Более строгие меры подавления в нас любви.

Отныне мы могли проявлять ее в очень ограниченных жестах. Чего стоил теперь простой поцелуй в щеку! Я могла лишь мимоходом коснуться талии сестры, позволить себе быстрый взгляд, улыбку. Все это сделало меня апатичной, злобной. Даже ядовитой. Я все бы отдала, если б могла вернуться к прежнему. Я бы затрогала и затискала свою сестру до посинения.

Когда еще перед смертью Гвила я зашла в комнату матери, то заметила, что кто-то забрал со стенки цепи с оковами. И я почувствовала тогда лишь облегчение. Наконец-то, наконец ничто не будет привязывать меня к тебе. Даже моя кровь, которую я все равно не принимала во внимание и не признавала. Просто позволяла ей делать грязную работу в моем теле.

* * *

– Можешь мне сказать, почему ты меня не любишь? – очень тихо спрашивает у него Лайя.

– Люблю, – порывисто отвечает он с мокрыми от слез глазами. – Люблю!

– Нет, не любишь. Но мне интересно узнать почему.

– Прошу тебя!

Мгновение она молчит.

– Ты действительно причинил нам несчастье.

Я так уже устала от больших и маленьких потерь, что претерпело мое сердце.

Вопреки моим желаниям, воспоминания о них все время напоминают о себе – легкими нежными прикосновениями. Мои ладони в твоих руках. Многочисленные безделушки в подарок. Резинка для волос. Фарфоровый лебедь с ладонь величиной. Белый шоколад, сладко обволакивавший рот. Мелкие сувенирчики.

Наш первый раз в донельзя приглушенном свете твоего кабинета. Куда бы никто не мог зайти. Раскладушка в углу, где ты временами спал один, когда целиком погружался в работу. Я опьянела от кислого белого вина и очень нервничала. Равно как и ты. Мы долго этого ждали. Были и слова, и взгляды. И вот ты рядом со мной в углу. Вот ты уже в дверном проеме.

«Ничего хорошего из этого не будет», – думала я после этого, разглядывая свое лицо в зеркале у себя в ванной.

Меня охватило опасно приподнятое настроение. В животе, по ребрам словно пробегало сверкающей рябью. Руки тряслись так, что я не могла даже расчесать волосы – выполнить ту ритуальную сотню движений, к которой приучила нас мать. Мне пришлось просто сесть на пол. А потом лечь ничком на холодные плитки пола – словно любовь была некой силой, схожей с гравитацией. Тем, что притягивало меня к земле, заставляя ползать.

«Я навлекаю на себя ужасную беду».

В один из последних дней я нашла у Лайи в комоде окровавленную ночную рубашку. Выглядела она и пахла, будто чудовищное зло, выкопанное откуда-то из-под земли. Поначалу я даже не поняла, зачем она у себя это припрятала. А потом вспомнила, какой бледной она ходила все последние дни, с кругами под глазами, в глубокой неизбывной тоске. «Только не ты», – подумала я, хотя и не испытывая никакого удивления. Я и так уже знала, что грядет.

Может быть, этих мужчин просто притянуло к ней издалека? Может, ее плоть послала к их берегам призывные сигналы – этаким сияющим маревом в небе над нашим домом, – и они подняли головы и радостно возопили, представив нас, беспомощных в их руках девушек, еще даже не видя наших лиц.

Лайя прижимается лицом к лицу Ллеу, но я не могу с уверенностью сказать, молится она или о чем-то разговаривает. Я не могу больше смотреть на нее – вернее, на них. Лицо у меня неожиданно становится мокрым от слез.

Я чувствую, что нам надо бы уйти отсюда и подольше полежать где-нибудь, где пахнет папоротниками, у тихих, мирных водоемов. Наверно, это где-то очень далеко отсюда.

Надеюсь, что, если ты случайно обо всем узнаешь, это оставит во рту у тебя самый что ни на есть омерзительный привкус. Мои сестры до сих пор одержимы тобой. Мы всегда были такими, какими ты сам нас сделал, а потому то, что мы все-таки выжили, это, по сути, молчаливое одобрение для тебя, как бы нам, может, ни противно было это признавать. И все-таки наша жизнь – это наша жизнь.

Я беру за руку Скай, и мы, отвернувшись, идем в сторону дома. У границы пляжа останавливаемся и, усевшись на влажный песок, наблюдаем, как волны одна за другой устремляются к берегу, к нашим ногам. На горизонте ровный тусклый свет скрывается за облаками.

Мы ждем, когда услышим выстрел. И вскоре он и вправду раздается. Потом еще один. Жара словно усиливает звуки. Еще один. Сердце замирает. Скай закрывает ладонями уши. Я же слушаю все до конца.

Все ж таки мне бы хотелось знать твои мысли и намерения. И хотелось бы, чтобы между нами тоже случился такой момент, как между Лайей и Ллеу – когда за секунду до того, как я отвернулась, он шепнул ей что-то на ухо. Свои последние слова. Но разве это не свойственно женщине вообще? Каждую эмоцию, каждое сказанное слово раз за разом, снова и снова пропускать через свой мысленный отжим, пока до последнего не извлечется смысл. И до бесконечности все в себе перерабатывать. Чтобы уж точно потом не сомневаться.

* * *

Только не следуй за нами. И не ищи нас. Не прочесывай подлесок и не шарь по мелководью. Не выгоняй змей с птицами из их гнезд своей решительной поступью. Не прижимай ухо к земле. Не разбрасывай нам посланий.

Дом наш разрушится. Волосы в расческах обратятся в пыль, одежда сгниет. Единственным подтверждением нашего существования останутся сделанные тобою фотографии да еще, пожалуй, те места в твоих заметках, где нас упоминают как совершенно невозможных женщин, которых когда-либо носила земля. Впрочем, и это тоже будет ненадолго.

Обычно меня очень беспокоило, что мы оставим после себя уж слишком маленький след, но теперь напротив – я ничему еще так в жизни не радовалась. Каждым своим вольным утром я буду просыпаться, ощущая твое отсутствие, и буду думать: «Как же я этому рада! Я рада! Рада! Рада!» И это будет радостно звенеть во мне, как колокольчик.

Лайя, подойдя, садится рядом с нами на песок. На ней тоже видна кровь, но лишь немного.

– Не оглядывайтесь на него, – говорит она нам, и мы ее слушаемся.

Предосторожность против еще большего ущерба. Хотя и слишком малая, и слишком поздно.

Мой взор снова устремляется в небо. Как спокойно и тихо. Даже не слышно птиц. Наконец-то – идеально чистое небо.

У меня под ногтями кровь. Надо это исправить.

Грейс, Лайя, Скай

Был у нас отец, считавший, что сможет защитить нас. Однако этот отец оказался не способен противиться всему, чего требовал от него большой мир. Мы поняли, что самое сложное и болезненное для нас – это признать, что главная опасность всегда сидела в нас самих. Что безопасное местечко было зараженным с самого начала.

Смыв с себя остатки крови в ванной у Грейс – прямо втроем забравшись в ванну и, дрожа, окатывая пригоршнями воды и волосы, и все тело, – мы переодеваемся в одежду Лайи. Она вполне отлично нам подходит. Белая, с отражающими свойствами. Костюм Кинга мы решаем разорвать на кусочки, дабы взять с собою как оберег при переходе границы. По большому счету, нам не нужно ничего, что некогда принадлежало этому человеку. Однако в последний момент нас осеняет одна идея.

Мы решаем обойтись без целительной чаши в танцевальном зале. Вместо этого возвращаемся в уборную к Грейс и почти доверху наполняем водой ванну, приготовив в руках соль. Медленно, круговыми движениями, рассыпаем ее вдоль поверхности воды. Крупинки опускаются на дно, кружась и растворяясь. Впервые мы друг на друге практикуем исцеление водой – первый и последний раз, – делая все так, как наблюдали прежде со стороны. Мы готовим себя к тому, что будет дальше, – единственно известным нам способом.

Скай выходит первая. По собственной воле она опускается возле чаши на колени. Она никогда еще не занималась этим раньше, но все мы делаем то, что необходимо в данных обстоятельствах. Мы чутки и бережны друг к другу. Даем сестре свободно поднять голову и отдышаться, не удерживая ее силой под водой.

Следующая Грейс. Две ладони опускаются на лебединый изгиб ее шеи. Правая – Лайи и левая – Скай. Мы держим ее под водой немного дольше. И она ничуть тому не сопротивляется. Подняв наконец голову от воды, Грейс чувствует в себе легкую слабость. Она сама нам в этом признается. Обсудив это между собой, решаем, что это хороший знак.

Лайя оказывается последней. Мы держим ее под водой дольше всех. Она отлично натренировалась этому в бассейне. Проделанный обряд еще больше сближает нас троих, связывает воедино. Кровь в нас теперь пульсирует в унисон. Мы ни разу не испытывали желания прочувствовать страдания Лайи, но сейчас, под водой, ее боль оказывается у нас на глазах и на губах, солено-жгучая боль. Мы избавляемся от своего прежнего эгоизма.

Поднявшись от чаши, Лайя улыбается:

– Все хорошо. Совсем не так и тяжело, как я себе это представляла.

– Прощай, все, что здесь есть! – громко произносим мы, проходя по всему дому, от комнаты к комнате.

Как ни крути, наш дом не уберег нас в безопасности. Однако он научил нас любви.

Выйдя на берег, мы вглядываемся в гладь воды. Прощайте, призраки из моря! Больше вы уже не приплывете к нам. Прощай, белая штукатурка дома, созданная для того, чтобы отражать всю скверну, ибо ты все же подвела нас.

Мы стараемся избегать взглядом Ллеу, лежащего на том же месте, где мы его оставили. Это наше послание всем, кто может вдруг явиться к этим берегам. Смысл послания: «Вам здесь не место». А точнее: «Убирайтесь к черту!» Надеемся, они сразу увидят его и расскажут остальным об оказавшихся в опасности женщинах и нашедших способ себя спасти.

О женщинах обновленных, сияющих. С головы до пят лоснящихся любовью.

На наших телах остались отметины. Мы не в силах совсем избавиться от всего этого. Да и вряд ли захотим это сделать, какие бы перемены с нами ни случились. В самом центре нашего существа все равно светится любовь.

Где-то недалеко от морской нашей границы, на самом краю видимости, появляются лодки. Большие и белые. В воздухе над нами веет переменами. Нам пора!

Мы проходим через сад, мимо запущенных кустов, склонившихся под тяжестью цветков, мимо колючего терновника и переросшей зеленой поросли. К тому времени, как мы добираемся до леса и первые на нашем пути темные ветви прикрывают нас от солнца, в небе над головой появляются необычные птицы. Они летают очень низко над нами.

Лайя поднимает к ним голову:

– Я уже их видела раньше. Только ни разу еще так близко.

«Идите, не останавливайтесь, – все твердим мы себе. – Идите и не останавливайтесь».

Позади мы оставляем и всю свою одежду, и оружие, и всё, что мы прежде любили. Мы не берем с собой даже фляг для воды. Всё, что у нас имелось, остается позади – и мы этому только радуемся и ликуем.

Возможно, что безопасных мест нигде уже и не осталось. Возможно, мы создадим новое пристанище – со всей нашей любовью и рвением. Возможно, там есть и другие женщины, уже взявшиеся за это дело. Мы непременно с ними встретимся. И они узнают нас – далеко уже не детей, – и протянут к нам руки. И спросят: «Где ж вы задержались так надолго?»

Вперед и вперед несут нас усталые ноги. Крики птиц становятся громче. Кажется, будто они устремляются вниз и начинают носиться кругами. Однако мы уже далеко углубились в лес. Мы все ближе к границе.

Внимательно следим, не попадутся ли под ногами змеи, не выскочат ли дикие звери. Вокруг нас вьются то ли москиты, то ли мошки, но мы их почти не замечаем. К крикам в небе добавляется новый звук – протяжный, монотонный птичий зов, – но даже и он почему-то не внушает нам опасений.

Добравшись до границы территории, мы берем ветки потолще и пригибаем ими ржавые колючки проволоки, чтобы спокойно через нее перейти. Это отнимает у нас какое-то время, но мы все же расчищаем себе путь. На мгновение задерживаемся по другую сторону границы, глубоко вдыхая в себя новый воздух. Где-то на расстоянии слышатся голоса, но они еще как будто очень далеко отсюда. Мы оглядываемся в сторону дома – но он уже совсем скрылся из виду. Кругом перед глазами только лес. Прохладная густая листва, сплетения ветвей.

Все отлично. С нами ничего тут не случилось. Все просто замечательно! Мы запрыгиваем на поваленный ствол большого дерева и обвиваем друг друга руками. Как-то само собой нам становится очень легко друг к другу прикасаться. И мы гладим и трогаем друг друга везде, где ни попадя.

Однако нам далеко еще идти, и оставаться надолго нельзя. Мы раздвигаем руками ветки кустов, и за каждым нас ожидает еще один, новый шаг вперед – несмотря на то что звуки птиц и голоса вдали становятся все громче; несмотря на то что мы все больше удаляемся в неизвестность; несмотря на то что листва закрывает от нас солнце – что, впрочем, само по себе чудо! Втроем идем мы шаг за шагом. Где-то впереди, за лесом, ждет нас собственный наш мир – главное, уйти достаточно далеко отсюда. И мы ступаем в этот мир без малейшего страха.

Content

Софи Макинтош
Исцеление водой

Часть первая. Отец

Часть вторая. Мужчины

Часть третья. Сестры