Марина Крамер

Реанимация судьбы

© Крамер М., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Ошибаются те, кто думает, что Рай и Ад ждут нас после смерти; они с нами в каждый момент этой жизни.

Анхель де Куатье, «Яблоко Евы»

Аделина

Сентябрь

Самое неприятное по утрам – просыпаться не от звонка будильника, а от назойливого жужжания мобильного телефона на тумбочке. Человек, звонящий в половине седьмого утра, похоже, не отдает себе отчета в том, что своим звонком может выбить меня из колеи на весь день, а то и на всю неделю, если дело происходит в понедельник. Так уж я устроена – телефонные звонки никогда ничего хорошего в мою жизнь не приносили.

– Аделина, да возьми ты уже чертову трубку, – простонал рядом муж, пряча голову под подушку. – У меня библиотечный день сегодня, надеялся выспаться…

– Прости… – Я с неохотой выбралась из-под одеяла и, прихватив телефон, вышла в кухню.

Звонил отец. Отец, пропавший из моей жизни так давно, что я уже и обижаться перестала, не общавшийся теперь со мной по два-три месяца, нашел время для задушевного разговора. Понедельник, шесть тридцать утра. Ну что же, сделаем вид, что я рада его слышать…

– Алло, – включая плиту и снимая с полки банку кофейных зерен, проговорила я в трубку.

– Деля, прости, что так рано, – в голосе отца слышались виноватые нотки, и это было странно, – но мне необходима твоя помощь.

– Помощь? Тебе? В Швейцарии закончились пластические хирурги?

– Не в этом дело.

– А в чем? – сразу насторожилась я, потому что вторым человеком, кому могла понадобиться моя помощь, был брат Николенька, третий год живший у отца.

– Есть одна девушка… словом, ей нужно какое-то время побыть там, где ее никто не найдет, так сложились обстоятельства. Пока оформляются документы на выезд, ей необходимо убежище, и я подумал, что твоя клиника…

– Отец, моя клиника – не перевалочный пункт для мигрантов.

– Может быть, ты сперва дослушаешь? От тебя ничего не требуется, я оплачу каждый день ее пребывания по максимальному тарифу.

– Дело не в деньгах. Есть такое понятие, как репутация.

– Тебе беспокоиться не о чем. Никакого криминала, я бы ни за что тебя не втянул во что-то противоправное. Я прошу тебя просто помочь человеку, оказавшемуся в тяжелой ситуации. У тебя наверняка есть хорошие психологи, я бы оплатил работу с ними, это необходимо.

– А я могу задать тебе вопрос?

– Конечно.

– Кем тебе приходится эта девушка?

Не знаю, как вообще у меня это вырвалось, почему при упоминании о какой-то незнакомке у меня внутри все заныло от неприятного предчувствия. И, задав вопрос, я вдруг поняла, что уже не хочу слышать ответ.

– Она дочь моего друга, – произнес отец, и я даже испытала разочарование, поняв, что ошиблась. Мне почему-то показалось, что речь пойдет о какой-нибудь его внебрачной дочери. – Аделина, я очень тебя прошу… – Тон отца вдруг изменился на почти умоляющий, и это было даже слегка неловко – мой отец владел крупной фирмой, работал на международном уровне и никогда ни о чем никого не просил. – Я должен ее выручить, но сделать это могу только с твоей помощью.

– Я поняла. Пусть приезжает, дай ей мой номер.

– Спасибо, дочь.

Хорошо, что в этот момент он не мог видеть выражение моего лица. Дочь…

– Кто это звонил в такую рань? – пробормотал сонно Матвей, сбрасывая с головы подушку.

– Отец.

– Да? – Мгновенно стряхнув остатки сна, муж сел в постели и посмотрел на меня внимательно. – И о чем речь?

– Сама не поняла, – призналась я со вздохом и завалилась на кровать, по-прежнему сжимая в руке телефон. – Но чувствую, что согласилась на какую-то аферу.

– Чего он хотел?

– Чтобы в моей клинике дождалась получения документов на выезд за границу какая-то дочь его друга. Понятия, кстати, не имею, о ком речь.

– А у тебя теперь отель со всеми удобствами?

– Вот я тоже об этом спросила, но отец вдруг начал говорить умоляющим тоном, и я… ну, понимаешь… короче, сломалась. Он меня никогда ни о чем не просил, хотя сам очень помог – помнишь?

– И ты решила, что обязана рассчитаться?

Я повернулась на правый бок, подперла голову кулаком и посмотрела на Матвея:

– Ты не одобряешь?

– Можно подумать, что-то изменится от моего неодобрения. Ты ведь уже приняла решение.

– Скажем так – я не отказала. Да и что может случиться, если одну палату займет какая-то девушка? Не обеднею.

И, словно в ответ на мои слова, телефон пискнул оповещением о пришедшем сообщении. Оно оказалось от отца, и текст гласил: «Мы не обговорили расходы. Не волнуйся, я все оплачу по банковским реквизитам, они у меня есть. Хорошего дня, Аделина». Я молча протянула телефон Матвею, тот прочитал и покачал головой:

– Не нравится мне это.

– Ты просто отца моего не знаешь.

– И что – он великий филантроп и благотворитель?

– Матвей, не смешно.

– Да я и не смеюсь. Ты столько раз рассказывала, что он спокойно оставил вас с матерью, исчез на долгие годы, а теперь убеждаешь меня в том, что его хобби – помогать попавшим в беду девушкам? Мягко говоря, странно.

Я вздохнула. Матвей был прав, а я просто подсознательно пыталась защитить отца – все-таки кровь, что ни говори, вещь сильная. Уж не знаю, что там за друг был и чем мой отец ему обязан, раз решил помочь его дочери, но мне почему-то хотелось, чтобы в отце было что-то… человеческое, что ли. В конце концов, ведь он помог мне в свое время, когда я уже почти потеряла клинику, разобрался и с кредиторами, и с шантажистами. Правда, мне всегда потом казалось, что сделал он это с единственной целью – чтобы на старости лет не мучила совесть за то, что в нашем с братом детстве его не было. Но Николенька, периодически баловавший меня телефонными звонками и длинными, подробными письмами, утверждал, что отношения с отцом у него сложились самые что ни на есть родственные. Они вместе ездили на рыбалку, отмечали праздники – словом, вели себя как отец и сын, которые никогда и не расставались. Наверное, Николенька был слишком мал, чтобы ощутить тот вкус предательства, что ощутила я, когда отец ушел.

– Ладно, разберемся, – пробормотала я и села. – Пойду собираться, сегодня операционный день.

– В понедельник? – удивился муж. – Что вдруг?

– Так получилось. В ночь привезли кого-то из городской больницы, нужна сложная восстановительная операция.

– Вернешься поздно?

– Как пойдет.

– Тогда с меня ужин?

– Как хочешь, Матвей. Будет настроение – готовь, нет – обойдемся тем, что есть. – Я поцеловала мужа в щеку и отправилась в душ.

Надежда

Август

Это ужасное ощущение беспомощности, когда утром, открыв глаза, думаешь не о том, чем бы заняться, а о том, куда бы спрятаться и переждать еще один день. Так, наверное, чувствуют себя преступники, понимая, что розыск объявлен. Но я-то ничего не совершила, я вообще ни при чем и до последнего не знала, что происходит. Жила себе, училась, работала, ходила с подругами в парк, в кино, покупала какие-то вещи, любила томатный сок и очень сладкий чай и даже представить себе не могла, что вся эта беззаботная жизнь закончится в одну секунду. Ровно в тот момент, когда моя мама шагнет с тротуара прямо под колеса грузовика.

Но я не подозревала, что смерть и похороны далеко не самое страшное. Самое страшное – это ощущение постоянной загнанности, опасности и тревоги, и абсолютная беспомощность. Я осталась один на один с такими проблемами, что смерть иногда виделась мне лучшим и легчайшим выходом. Как, видимо, показалось и маме, потому она и сделала этот страшный выбор. Иногда к ночи, поняв, что сегодня все еще жива, цела и невредима, я с ожесточением думала о том, что мама поступила очень эгоистично. Она избавила от проблем себя, но совершенно не задумалась обо мне, о том, что весь этот ком покатится в мою сторону. И кто знает, в какой момент я устану убегать или буду бежать медленнее, чем требуется.

Завибрировал мобильный – я давно уже перестала включать звук, потому что всякий раз вздрагивала всем телом от раздававшейся мелодии. Я вытянула руку из-под одеяла и взяла телефон, зажмурилась на секунду, решая, смотреть ли на экран или сразу сбросить звонок, но потом, открыв один глаз, увидела, что звонит Света. Подруга осталась единственным человеком, с которым я теперь общалась и на чьи звонки непременно отвечала, иначе мнительная Светка тут же примчалась бы из любого конца города, бросив все дела.

– Алло, – хриплым от сна голосом проговорила я.

– Надюшка, привет. Ты что, спишь еще?

– А что мне делать еще? Во сне время быстрее проходит.

– Никуда не собираешься?

– Нет.

Сама мысль о необходимости выйти из квартиры казалась мне настолько ужасной, что даже мурашки побежали по спине. Дом виделся мне относительно безопасным местом хотя бы потому, что выламывать дверь никто не станет – соседи тут же в полицию позвонят, а вот на улице может случиться что угодно.

– Тогда я к вечеру приеду, привезу продукты, у тебя наверняка в холодильнике мышь повесилась. Есть пожелания?

Пожеланий у меня не было, как, собственно, не было и денег на продукты. Зарплата еще не скоро, снова залезать в крошечную заначку не хотелось, да и для этого нужно было пойти в банк и поменять доллары на рубли, поэтому я решила пока продержаться на том, что еще осталось в доме – какие-то крупы, макароны, замороженные с прошлого лета овощи и ягоды.

Поняв причину моего молчания, Света решительно заявила:

– Надюшка, прекрати ломаться. Я предлагаю тебе помощь, а ты постоянно ее отвергаешь. Что, если бы я оказалась в трудной ситуации, ты не помогла бы?

– Помогла бы… – промямлила я пристыженно.

– Вот! А представь, что я всякий раз бы строила из себя непонятно кого и отказывалась – ты бы что почувствовала? – Я промолчала, и Светка торжествующе закончила: – Вот и веди себя прилично. Короче, буду около семи, позвоню прямо от подъезда. Целую, до вечера.

Она сбросила звонок, а я швырнула телефон на кровать и заплакала. Какое счастье, что у меня есть Светка… Не будь ее, даже не знаю, что бы я вообще делала. Это Светка поддержала меня после смерти мамы, помогла организовать похороны. Это у нее и ее мамы я жила неделю после них. Это Светка и ее мама-инвалид поддерживали меня, как могли.

Илана Григорьевна вообще стала чем-то вроде эталона стойкости, и всякий раз, когда мне хотелось опустить руки и перестать сопротивляться, я вспоминала ее хрупкую фигурку в инвалидном кресле и понимала – да ведь это же стыдно, имея две ноги и две руки, ныть и жалеть себя, когда немолодая женщина, не имеющая возможности передвигаться, мало того, что делает всю домашнюю работу, так еще и танцует. Да-да, Илана Григорьевна занималась в клубе танцоров-колясочников, даже ездила со своим партнером на конкурсы, к которым долго и тщательно готовилась, шила платья и тренировалась.

Я никогда не видела ее грустной, печальной, унылой или – не дай бог – злой. Она всегда улыбалась, даже рассказывая, как, например, тяжело на коляске попасть в магазин тканей или в бутик, торгующий камнями для расшивки костюмов.

Конечно, на фоне всего этого я казалась себе слабой и беспомощной нюней, но это довольно быстро проходило, едва я покидала квартиру. Все стены на площадке были исписаны красной краской – мое имя, фамилия и отчество, оскорбления, угрозы.

Коллекторы умеют нагнать страха и объяснить, что мои проблемы куда серьезнее, чем даже я сама могла бы себе нафантазировать. Никакие заявления в полицию, кстати, не помогали – ко мне никто не прикасался, в квартиру вломиться тоже не пытались, а испорченные стены в подъезде – ну что же, мелкое хулиганство, административный штраф. Если, конечно, удастся поймать вандала с поличным.

Домашний телефон я уже давно отключила, чтобы не вздрагивать всякий раз от звонков, раздающихся в любое время дня и ночи. Мужские голоса – каждый раз разные – произносили примерно одинаковый текст с угрозами, от которых у меня потом болело сердце. Мама-мама, что же ты наделала…

Игорь

На собеседование в эту клинику ему посоветовал прийти старый приятель Филипп. Сам он оперировал тут уже несколько лет, был очень доволен и даже начал работать над диссертацией.

– Начальница у нас – закачаешься, – с восторгом рассказывал Филипп, расписывая Игорю перспективы, которые открывались перед хирургами в клинике. – Сама работает на износ и от нас требует.

– Старая дева, что ли?

– Ты что! – вроде как даже обиделся Филипп. – Она замужем, муж, кстати, раньше у нас работал, потом ушел в академию преподавать. И вообще – Аделина мировая тетка, всегда поможет, подскажет.

– Не люблю начальниц-женщин.

– Это сексизм, брат, – рассмеялся Филипп. – А вот поработаешь – поймешь, что ошибся.

Игорь признал ошибку в тот момент, когда оказался в операционной за одним столом с Аделиной Драгун. Никогда прежде ему не доводилось видеть такой ювелирной работы, такой четкости в движениях, выверенных, казалось, до мельчайших деталей. Игорь с удивлением отмечал для себя новые приемы, о которых раньше не слышал, старался запомнить все, что происходило сейчас на его глазах, потому что отдавал себе отчет в том, что все это очень пригодится в дальнейшей работе. И нет никакой разницы, у кого учиться – у мужчины или у женщины.

– Ну что, Игорь Александрович, каков прогноз? – умываясь после операции, спросила Драгун.

– Когда пройдет курс реабилитации, не будет заметно даже швов. Я только не понял, как вы этого добиваетесь.

– Авторская методика, – коротко сказала она. – Со временем научитесь, у вас хорошие руки и есть потенциал. Почему кардиохирургию оставили?

– Не было перспектив, – уклонился Игорь.

– Я бы не советовала начинать наше сотрудничество с обмана, – спокойно заметила Драгун. – Я навела справки, и вас характеризовали как самого способного и перспективного из всех ординаторов. Ваш уход явился не очень приятной неожиданностью как для вашего наставника, так и для руководства больницы. Так как же насчет отсутствия перспектив?

«Если сказать, что дело в деньгах, буду выглядеть меркантильным рвачом, – лихорадочно искал оправдания Игорь, машинально намыливая руки под струей воды. – Да и не в том вопрос…»

– Кем он был? – вдруг спросила Драгун.

Игорь, вздрогнув всем телом, уронил губку в раковину:

– Кто?

– Тот пациент, из-за которого вы решили сменить специализацию?

Игорь, опустив голову, промолчал. Она попала в то самое больное место, которое он так старательно защищал от всех. Ни с кем и никогда Игорь Авдеев не обсуждал причины своего решения бросить кардиохирургию и заняться пластикой, даже с мамой. Он чувствовал себя предателем, однако ничего поделать не мог – всякий раз, входя в операционную, он видел на столе не того пациента, что лежал там, а совершенно другого человека, и это видение, преследовавшее Авдеева долгие годы, мешало работать, мешало сосредоточиться. А когда в твоих руках человеческое сердце… ну, словом, в какой-то момент Игорь четко понял, что так продолжаться не может, он просто не имеет права подвергать опасности чужие жизни. Выходов было несколько. О переквалификации в какую-то из терапевтических специальностей Авдеев думать не хотел – не близко, неинтересно, не нравится. Уйти из медицины совсем казалось еще более немыслимым, чем стать терапевтом. Он ничего больше не умел и ничем не интересовался. Оставалось выбрать какую-то хирургическую практику, не требующую вскрывать грудную клетку. Игорь выбрал пластическую хирургию, прошел спецкурс, потом еще один, убедился, что неприятные ассоциации исчезли, а выбранная специализация даже нравится, начал поиски клиники. Хотелось работать не абы где, а там, куда идет больше пациентов, чтобы в потоке лиц совсем избавиться от своих демонов.

Рассказывать об этом Драгун он не собирался, как не говорил об этом ни с кем – привык подавлять эмоции и держать мысли при себе, так уж повелось примерно лет с двенадцати.

– Значит, не расскажете, – заключила Аделина, направляясь к выходу из предоперационной. – Дело ваше. Но имейте в виду – если ваши тайны начнут мешать работе, я без колебаний расстанусь с вами, каким бы блестящим хирургом вы ни были.

Игорь молча кивнул. Он знал, что ему предстоит еще ряд бесед с психологом – этого владелица клиники требовала ото всех, кто устраивался к ней на работу, а затем повторяла эти циклы раз в год, чтобы сразу отметить у своих врачей первые признаки профессионального выгорания или симптомы депрессии. Пациенты в клинику попадали очень разные, у некоторых были такие повреждения или врожденные дефекты, что это требовало от врачей определенного эмоционального напряжения.

Психолог Игорю неожиданно понравился – примерно его лет, с мягким голосом, спокойными движениями и тихой, неторопливой речью. «Интересно, гипноз не практикует? – подумал Игорь, представив, как этим своим голосом Иван Владимирович Иващенко погружает пациента в глубокий сон. – Я б не отказался пару часиков подремать под такое звуковое сопровождение».

– Расскажите о себе, – предложил психолог, расположившись в кресле напротив Игоря.

– Что именно?

– А что хотите. Например, какие любимые игрушки были у вас в детстве.

Совершенно невинный вопрос явно не таил в себе никакой угрозы, но Авдеев вдруг напрягся и почувствовал, как по спине ползет холодная струйка пота. Он изо всех сил вцепился пальцами в подлокотники кресла и пробормотал:

– Я любил читать книги. Игрушки не любил.

Аделина

Сентябрь

Такое ощущение, что у моей единственной подруги нюх на мои напряженные дни. Иначе почему же Оксана со своими проблемами обрушивается на меня ровно в тот момент, когда и без нее все идет наперекосяк? Определенно человек чувствует напряжение и тут же стремится его усилить. И ладно бы что-то серьезное, так ведь нет – очередная ЗНН. Забава на этой неделе – так я определяла мимолетные увлечения, которыми безработная Оксана развлекала себя в ничем не занятое время. Ни к чему серьезному это не приводило, но давало ей ощущение востребованности и неотразимости в мужских глазах. Ну а чем еще заняться женщине, сидящей дома?

Я настроилась выслушать очередную легкомысленную историю о поклоннике, которые, кстати сказать, становились все моложе – где их выкапывала Оксана, ума не приложу, – но все оказалось гораздо хуже.

Ничего более глупого она и придумать не могла. Опять этот плешивый режиссер Арсений Колпаков с истеричным характером и раздутым самомнением… Как вообще можно было обратить на него внимание, а уж тем более – вернуться к нему после того, как он тебя кинул. Отсутствие у подруги элементарной гордости и хоть какого-то чувства собственного достоинства всегда меня удивляло и злило. Оксанка не была глупой, не была неинтересной или несимпатичной – и я никак не могла понять, что же толкает ее в объятия вот таких недомужчин, как Колпаков. Самое смешное, что она всегда выбирала именно таких – непригодных к жизни, погруженных в себя и мечтающих не о женщине, а о мамочке, которая будет вытирать им нос, протирать влажной салфеткой руки, собирать за ними по квартире носки и готовить овсянку по утрам. Кстати, что-то я не помню, чтобы она варила кашу Севе. Первое время, вернувшись к бывшему мужу, Оксана старалась держаться и хотя бы делать вид, что все поняла и сожалеет, но примерно через полгода все снова вернулось на прежние места – Сева готовил, ходил в магазин, зарабатывал деньги, а Оксана целыми днями капризничала, устраивала истерики и мучительно выдумывала поводы для ухода из дома, чтобы встретиться с очередным претендентом на звание «мужчины ее мечты». Таковых становилось все меньше, что, собственно, оправданно – возраст моей подруги приблизился к сорока, мужчины этой категории, как правило, уже давно женаты либо разведены и ищут девицу помоложе, а главное, без матримониальных притязаний. У Оксаны же по лбу бежала строка «ищу мужа», что, разумеется, мгновенно отталкивало возможных кандидатов. Кроме того, она так явно демонстрировала желание сразу раствориться в избраннике, зажить его жизнью и завладеть его вниманием на сто процентов, что это тоже никак не могло способствовать развитию отношений. Мужчины стали пугливы и чувствуют возможный брачный капкан примерно за три километра. Потому оставались молодые непуганые юнцы, через неделю общения тоже растворявшиеся в сумерках. Но Колпаков…

– Ты совсем с ума сошла? – присев на подоконник в своем кабинете и закурив, поинтересовалась я. – Не помнишь, как он с тобой обошелся? Как вообще можно вернуться к человеку, который тебя уже кинул однажды? Я тебя еле вытащила тогда! Ты что же, снова хочешь оказаться в глубокой… – Я мучительно подбирала приличный эквивалент грубому слову, но в голову ничего не приходило.

– Ой, Драгун, хватит! – капризно велела Оксана. – Арсик все обдумал. С женой все равно редко видятся, она у него какая-то бизнесвумен, все мотается по командировкам. А у меня такая же ситуация – Севки вечно дома нет, а если дома – то по уши в своем ноутбуке. Что мне теперь – не жить?

– Ну, как знаешь, – сдалась я, понимая, что все равно не смогу ее переубедить, только время и нервы потрачу. – Просто будь чуть более разумной, чем обычно, а? Не хочу напоминать о том, что было не так давно.

Чуть более полугода назад Оксана предприняла одну за другой две попытки суицида, и мне стоило огромных трудов сделать так, чтобы она не оказалась в психиатрической лечебнице. Наверное, стоило все-таки уложить ее туда хотя бы на двадцать дней…

– Деля, я в порядке, – заверила Оксана бодрым голосом. – Все ведь хорошо. Я ему помогаю сценарий писать.

– О, начинается… – процедила я. – Опять сценарий? Что он на этот раз тебе пообещал? Деньги, славу, приз кинофестиваля – что?

Оксана обиженно замолчала, и я поняла, что попала в точку – именно этим Колпаков и взял тщеславную Владыкину. Разумеется, никаких денег он ей не заплатит, сделает все, чтобы в последний момент ее не оформили в съемочную группу, а о призах и прочем даже думать смешно – человек снимал такое тошнотворное «мыло», что перспектив не было никаких. Но Оксана, ослепленная, как обычно, страстью, ничего об этом думать, разумеется, не хотела. Сейчас Колпаков будет для нее талантливым, известным, блестящим, настоящей «звездой» (чьего имени, кстати, практически никто не знал). А потом мне, увы, как всегда, достанутся ее слезы и покаянные вопли на тему «как же я могла так ошибиться». Ничего нового…

– Ты, Делька, как была злая, так и осталась, – выдавила наконец подруга. – Никакое замужество тебя не изменило.

– Разумеется – я злая, потому что никогда не поддерживаю твоих глупых прыжков по разным койкам. А вот если бы кивала всякий раз согласно, была бы белая и пушистая, да? Ты, смотрю, забыла уже, как рыдала и мечтала вернуться к Севе. Так подумай вот о чем – ты исчерпала лимит его терпения, и больше он тебя не простит. Просто подумай об этом между порывами неземной страсти к Колпакову. Он-то испарится, как в прошлый раз, а ты с кем останешься?

– Никуда он не испарится, – заявила Оксана. – Куда ему деваться? Он совсем с катушек съехал, без меня двух слов написать связно не может.

– Ну, это аргумент, конечно. Короче, Оксанка, мне надо идти, я работаю вообще-то.

– Понятно. А мне вот никуда не надо, я не работаю! – с вызовом бросила она.

– Ну, в этом не я виновата. Мне действительно пора.

Я не успела попрощаться – Оксана бросила трубку. Она же еще и обиделась, видите ли.

Открыв окно, чтобы немного проветрить кабинет, я посмотрела вниз. Клумба под окном полыхала оранжевым и фиолетовым – шафраны цвели, окружая астры. Уже начала желтеть листва, скоро пойдут дожди.

Не люблю осень – всегда подавленное настроение и полное нежелание выбираться из-под одеяла по утрам. Хотя в последнее время это не зависит от времени года.

Мне трудно уезжать из дома раньше Матвея, кажется, что это неправильно. А у него, как специально, лекции начинаются после одиннадцати, да и медицинская академия находится всего в трех остановках от нашего дома, он даже машину не всегда берет, пользуется трамваем. Меня все еще удивляло, что Матвей совершенно не тоскует по операционной, не вспоминает об операциях.

Он вполне доволен новой жизнью, новой должностью, новой работой, которая отнимает у него ничуть не меньше сил, чем практическая деятельность.

Он все время что-то пишет или читает, он вечно обложен книгами, тетрадями, какими-то записями – или часами торчит в кабинете и просматривает записи операций моей матери, перенимая у нее опыт в обучении студентов. Наверное, он просто нормальный. А я вот не могу представить себя вне операционной, не могу заниматься исключительно теорией. Даже в научной работе, которую мы с Матвеем ведем вместе, я всегда теряю интерес ровно в тот момент, когда приходит время излагать результаты на бумаге. Хорошо, что муж охотно берет эту часть на себя – с годами у него даже выработался собственный стиль. Так и живем – теоретик и практик…

– Аделина Эдуардовна! – на пороге кабинета возникла Алла, мой референт. – К вам можно?

– Да, входите. – Я спрыгнула с подоконника и одернула халат.

Аллочка, покачивая бедрами, проплыла к столу и положила на него папку:

– Вы просили результаты анализов пациента из седьмой палаты, доктор Васильков отправил.

– Спасибо.

Я надела очки и со вздохом открыла папку. Пациент из седьмой палаты в последнее время занимал мои мысли почти постоянно – у него не приживался пересаженный кожный лоскут, и мы с Васильковым никак не могли найти причину.

Вот и сегодняшние результаты не приблизили меня к разгадке ни на сантиметр. Все в порядке – а лоскут отторгается, начинается нагноение. Я не люблю ощущение, когда не знаю, что делать и в какую сторону двигаться. Собственная беспомощность разочаровывает, и это хуже всего. Вроде все делаешь правильно, все умеешь, все знаешь – а результата нет. И выхода нет, и причины внятной – тоже.

И как раз в этот момент в дверь постучали. Это оказался психолог Иващенко. В последнее время он довольно часто заглядывал ко мне на чашку кофе в перерыве между пациентами.

– Не заняты, Аделина Эдуардовна?

– Нет, проходите, Иван Владимирович.

Психолог поставил передо мной поднос с двумя чашками кофе – он всегда ходил за ним в реабилитационный корпус, знал, что я не пью растворимый. Забрав свою порцию, он уселся на диван, закинув ногу на ногу, и поинтересовался:

– Вы чем-то озабочены?

– Что – морщины заметнее обычного?

Иван засмеялся:

– Нет. Лицо какое-то чужое.

– Похоже, зашла в тупик, – призналась я, отодвинув папку с результатами на край стола и снимая с подноса чашку с дымящимся кофе. – Физиологически все в порядке, а результат отрицательный.

– Не всегда выздоровление зависит только от физиологии, – отозвался Иван. – Иногда при внешнем благополучии у человека внутри происходит что-то такое, что никак не дает организму мобилизовать силы на восстановление после операции.

Я никогда не была сторонницей подобных теорий и не особенно верила в связь физиологического и психологического, но в практике Иващенко имелось несколько примеров, заставлявших меня уменьшить свой скептицизм. Может, он и теперь прав?

– Хирурги не всегда имеют возможность заглянуть пациенту в душу, у них просто нет на это времени, – продолжал психолог, держа перед собой чашку на блюдце. – А ведь порой недостаточно лечить только тело. Больная душа просто не даст ему возможности поправиться. В конце концов, болезнь – это сигнал о проблеме, о том, что, возможно, что-то не в порядке.

Я невольно поморщилась – иногда Иващенко, что называется, «заносило», и он начинал нести какую-то антинаучную, с моей точки зрения, ерунду. Такое впечатление, что перечитал статусов в какой-нибудь соцсети.

– Иван Владимирович, может, вы зайдете в седьмую палату? – попросила я, чтобы он не забрался совсем уж в дебри. – Мне было бы интересно послушать ваше мнение.

– История на посту?

– Нет, у Василькова, он лечащий врач.

– Хорошо. Аделина Эдуардовна, скажите, а как попал в клинику доктор Авдеев?

Так, а вот и причина визита. Значит, сегодня у него была первая беседа с новым хирургом, и что-то там пошло не так, раз Иван не стал дожидаться второй и пришел ко мне.

– По рекомендации.

– А конкретнее?

– Басалаев порекомендовал, это его приятель, учились вместе. А что?

– Пока рано делать выводы, но мне показалось, что у Авдеева есть проблемы.

– Ой, покажите, у кого их нет!

– Но обычно люди на сеансе у психолога говорят о них, а не пытаются сделать вид, что это не так.

– Бросьте, Иван Владимирович. Вы же первый и являетесь довольно яркой иллюстрацией того, что не все и не всегда склонны говорить о своих проблемах.

Иващенко покраснел, вспомнив, как сам признался мне в том, что его пациентка выбросилась из окна, только в тот момент, когда ситуация повторилась уже в моей клинике. К слову, это была моя подруга Оксана, которой Иващенко потом здорово помог, словно компенсируя себе то, первое, самоубийство пациентки.

– Здесь немного другой случай. Мне кажется, корни его проблем лежат в детстве.

– Типичная реакция психолога, – улыбнулась я. – Во всем, что с нами происходит, виновато наше детство.

– Не совсем так. Но в ситуации Авдеева именно в детстве случилось что-то, о чем он до сих пор не хочет говорить. И это его гнетет. Но говорить об этом Авдеев не хочет.

– Может быть, ему просто нужно время? Все-таки новый коллектив, новые условия работы, да и специализацию он получил не так давно, переквалифицировался с кардиохирургии. Кстати, а вам не кажется странным такой поворот? – вдруг спросила я, глядя на Иващенко в упор. – Проработать несколько лет в такой перспективной области, считаться одним из лучших – и вдруг взять и уйти в пластику?

– История знает массу примеров, – улыбнулся Иващенко. – Да вот хотя бы супруга вашего взять.

– Матвей был общим хирургом.

– А я не об этом. Ведь он был блестящим пластиком, насколько я понял из разговоров в ординаторской. К сожалению, я мало знаком с вашим супругом, чтобы знать его с профессиональной точки зрения. Но коллеги-то врать не станут. И променять практическую деятельность в области, где у тебя все было отлично, на преподавательское кресло в академии… – Иващенко развел руками. – Тоже странно, правда?

У меня внутри снова всколыхнулось то, что я так старательно давила все два года с того момента, как Матвей после ранения в грудь принял решение больше к столу не вставать. Надо же – только на днях об этом думала, кажется, даже сегодня с утра…

– Это решение не было спонтанным. Физическое состояние не позволило продолжать работать, потому Матвей и ушел.

– Но вам-то это кажется неправильным?

– При чем тут мое мнение? Он взрослый человек, вправе выбирать, где работать и кем.

– Вы лукавите, Аделина Эдуардовна, – уличил меня психолог, и я подумала, что все время в наших разговорах забываю о его специальности. Врать я умею довольно плохо, и ему не составляет большого труда эту ложь заметить. – Вы до сих пор не можете смириться с тем, что супруг бросил то, что получалось у него практически безупречно. Вам кажется, что принятое им решение неверно, и вы подсознательно пытаетесь повлиять и заставить его изменить.

– Ну, неправда! Я ничего не пытаюсь изменить, да это и бесполезно. Матвей так решил – мне осталось только принять.

– Принять – да, но смириться… – Иващенко покачал головой. – Смириться с тем, что лично вы считаете неправильным, вам, Аделина Эдуардовна, никак не удается.

Я вдруг разозлилась. Манера Ивана вот так бесцеремонно порой влезать в мою голову во время разговоров за чашкой кофе раздражала с первого дня, я неоднократно просила его не превращать наши беседы в сеансы психоанализа, но Иващенко нет-нет да и забывался, что вызывало у меня приступы гнева и паники одновременно. Как будто я боялась, что почти прозрачные глаза психолога видят меня насквозь, а это крайне неприятно.

– Иван Владимирович, – начала я, закипая.

Иващенко уже довольно хорошо меня изучил, а потому поднял вверх руки:

– Я понял, Аделина Эдуардовна. Закругляюсь. А насчет Авдеева… думаю, мне удастся со временем его разговорить.

– Постарайтесь. Будет жалко, если из-за каких-то детских травм мне придется попрощаться с перспективным хирургом.

Иващенко поднялся с дивана, забрал обе чашки и поднос и покинул кабинет, оставив меня вновь давить в себе негодование, досаду и – что греха таить – обиду на Матвея за принятое пару лет назад решение.

Надежда

Август

– Ну что, курица, когда деньги возвращать начнешь?

Я ускорила шаг, втянула голову в плечи и пожалела, что не взяла наушники – могла бы сейчас включить музыку на всю громкость и не слышать противного голоса за спиной.

Молодой мужчина в голубой ветровке и синих джинсах шел за мной от самого подъезда и то и дело произносил какую-то угрожающую фразу.

Он не приближался ко мне настолько, чтобы я могла расценить это как домогательство и закричать, но шел на таком расстоянии, чтобы я могла отчетливо слышать то, что он говорит.

– Думаешь, у нас терпение железное? Погоди, вот надоест базарить, начнем действовать.

Какого черта я вообще вышла на улицу?! Ведь Светка сказала, что приедет и привезет продукты, зачем было идти самой? Не сделала бы мне погоды эта бутылка молока, из которого я собиралась испечь блинчики и нафаршировать их остатками вареной курицы и рисом. Хотела встретить подругу горячим ужином, а как же…

Мужчина не отставал от меня, так и держался на расстоянии трех шагов – наверное, со стороны ничего необычного в этом не было, ну, подумаешь – идет мужчина по своим делам позади женщины. Если бы не то, что он говорил… Из переулка показался наряд полиции, и я решилась. Ускорив шаг, я направилась к ним и попросила:

– Помогите, пожалуйста. Меня преследует вот этот человек. – Обернувшись, я поняла, что выгляжу дурой – моего сопровождающего нигде не было. – Ой…

– Неудачный способ завести знакомство, девушка, – хохотнул один из патрульных. – Но оригинальный. Телефончик оставите?

– А… что? Извините, – опомнилась я. – Извините, мне показалось…

Я обогнула патрульных и устремилась к крыльцу супермаркета, надеясь, что ни они за мной не пойдут, ни тот мужик не объявится – наверняка понял, что я за помощью, и свернул то ли в табачный магазин, то ли просто в подворотню.

Оказавшись в магазине, я почувствовала некоторое облегчение – тут, в конце концов, люди, да и камеры видеонаблюдения тоже, так что со мной ничего не произойдет. Толкая перед собой тележку, я рассеянно оглядывала полки и никак не могла сообразить, что же нужно – растерялась и не могла собрать мысли в кучу.

– Так, Надя, спокойно, – пробормотала я вполголоса. – Начнем сначала. В холодильнике вареные грудки и рис, немного грибов… так… это начинка для блинов. Молока нет, муки тоже… идем в молочный отдел.

Мне всегда помогало, если я произносила что-то вслух – даже работая, старалась использовать эту особенность, на слух любая проблема воспринималась иначе, и решение находилось почти сразу. Я работала редактором в одном интернет-издании, это давало мне возможность не выходить из дома, а отсылать материалы по электронной почте. Деньги небольшие, решить с их помощью свалившиеся на мою голову проблемы, конечно, невозможно, но хоть что-то… Это, плюс поддержка Светки и ее мамы, давало мне возможность выжить.

В тележке оказался пакет самого дешевого молока, килограммовый пакет муки, маленькая баночка сметаны. Страшно хотелось мармелада «лимонные дольки», но это, увы, было уже расточительством. Зарплата придет только через неделю, и надо как-то еще до нее дотянуть.

Я уже направилась к кассам, когда путь мне преградил тот самый мужчина в голубой ветровке. Я почти уперлась в него тележкой, отскочила, пробормотав извинения, а он, перекидывая из руки в руку пачку перетертых томатов, вдруг ухмыльнулся, сделал шаг и сжал пачку в кулаке так, что она лопнула, а содержимое выплеснулось на мои белые кроссовки отвратительной красной жижей. Бросив пачку мне в тележку, мужчина развернулся и спокойно пошел к выходу, а я, как завороженная, смотрела на испорченные кроссовки и прикидывала, сколько могла стоить эта клятая пачка томатов. Наверняка больше, чем я готова заплатить…

– Алло, деятель! – вдруг раздался мужской голос. – Я тебе, тебе! – Меня обогнул высокий широкоплечий мужчина в толстовке и спортивных брюках. Он догнал моего остановившегося обидчика и произнес: – За хулиганство хочешь присесть?

– Какое хулиганство? – широко улыбнулся тот. – Деваха пачку помидоров раздавила, я-то при чем?

– Я спросил – извиниться за хулиганство не хочешь?

– Да пошел ты! – огрызнулся мой преследователь и повернулся, чтобы уйти, но тут же оказался на полу, придавленный сверху коленом мужчины в толстовке. – Ты че?! Отпусти, сказал!

– Безусловно, – кивнул он. – Только сперва ты извинишься, а потом рассчитаешься за то, что испортил. Внятно объясняю?

– Да тебе что надо-то?

– Не люблю, когда девушек обижают – так устроит?

Мужчина в толстовке помог моему преследователю подняться и повел его к кассе, прихватив мою тележку и кивком головы велев идти следом. Я так оторопела, что послушно пошла, не понимая, что вообще происходит. У кассы, произведя все расчеты, он выпустил руку обидчика и посоветовал:

– В другой раз хорошо подумай. А теперь быстро скройся, чтобы я тебя через минуту не нашел.

Мой преследователь не заставил себя упрашивать и покинул супермаркет, даже не оглянувшись в мою сторону.

– Ну, давайте я вас провожу, что ли, – предложил мужчина, когда я сложила в пакет свои покупки и наскоро вытерла кроссовки влажными салфетками.

– Спасибо… вы мне и так помогли. Я рядом живу, дойду.

– Нет уж, я привык доводить начатое до конца. Кстати, меня Максим зовут, – представился он. – Вы не бойтесь, я приставать не буду, просто провожу до подъезда.

Я пожала плечами. Наверное, в моей ситуации лучше было бы не доверять незнакомцам, пусть даже они помогают в чем-то, но этот Максим внушал доверие. Ну, проводит он меня до подъезда – в чем проблема? Еще светло, на улице народа полно. Да и этот обиженный в голубой ветровке может ждать меня на крыльце магазина, например. Или кто-то из его напарников…

– Ну что, идем? – предложил Максим и подхватил с кассы мой пакет. – Выпечку любите?

– Не особенно. Хотела блинов вот… подруга придет в гости.

– Я почему спрашиваю… – выпуская меня из магазина и придерживая дверь, объяснил Максим, – сейчас редко девушки что-то пекут.

– Ну да! Вы в Инстаграм загляните – там же сплошь кондитеры.

– Нет, я не про тех, кто этим зарабатывает. Вот просто так, дома, в выходной, например… Я с детства привык, чтобы в субботу в квартире пирогами пахло или тортами какими-то. Мама моя это очень любит.

– Она кондитер?

– Она? Нет, она бухгалтер. Между прочим, я так и не узнал, как вас зовут, – без перехода заявил Максим.

– Надя. А вы каким видом единоборств занимаетесь?

– С чего вы решили, что я чем-то занимаюсь?

– Очень профессионально уложили того парня на пол.

– Никогда не думал, что девушка способна понять разницу между профессиональным захватом и просто ударом в драке.

– Ну, если у нее отец был тренером – то способна.

Максим слегка замедлил шаг:

– То есть?

– Мой папа всю жизнь занимался карате, даже в тюрьме в свое время отсидел за это – ну, знаете, когда оно было запрещено, сроки давали за преподавание. Его друг выручил. Потом папа долго в своем клубе подростков обучал и даже нескольких чемпионов вырастил.

Максим замер на месте как вкопанный:

– Постойте… ваш отец – Евгений Закревский?

– Да. А как вы догадались?

– Да я с пацанов еще в его клубе занимался! Я же под его руководством и пояс черный получил! Надо же! – Он радовался так искренне, что даже при самой высокой степени подозрительности невозможно было подумать, что он не искренен. – Надо же… – повторил Максим и добавил, чуть успокоившись: – Для меня было большим ударом, когда я из армии пришел и узнал, что он погиб.

– Да, случайность… пьяный водитель, лобовое столкновение… – пробормотала я. – Он мгновенно умер, даже, наверное, понять ничего не успел…

– Простите, – огорченно произнес Максим. – Не хотел напоминать…

– Ничего… это уже давно было, почти не больно… – но я, не сдержавшись, всхлипнула.

Максим решительно потянул меня за руку к скамейке:

– Давайте-ка посидим, успокоимся, хорошо? То-то я и подумал, почему мне кажется таким знакомым ваше лицо, хотя я мог поклясться, что никогда прежде вас не видел.

– Да, я очень на папу похожа, говорили – одно лицо.

– Ваш папа очень хороший человек был, – серьезно сказал Максим, глядя мне в глаза. – Он меня, можно сказать, от тюрьмы спас, когда мне шестнадцать исполнилось. Я с компанией связался… стыдно сказать – мелочь отжимали. Евгений Михайлович к участковому сам ходил, на поруки меня брал. Заставил в зале вкалывать с утра до ночи, из школы под конвоем забирал. И своего добился – я начал соревнования выигрывать, пояс за поясом получал. И в армию он меня идти уговорил. Я в десантных войсках служил, там вся его наука пригодилась.

Ну, в этой истории не было ничего уникального. Мой папа был одержим карате и тем, что постоянно возился с так называемыми трудными подростками. Дома у нас то и дело кто-то ночевал, делал уроки или просто приходил поужинать. Мама ворчала, но папе не возражала, понимая, что для него это почему-то важно. Она только однажды рассказала мне о том, как ждала его из заключения – они еще не были женаты, и мои дед и бабушка отговаривали ее «связываться с уголовником», но мама стояла на своем и дождалась – вместо двух лет папа отбыл всего год и вернулся. Они поженились, через два года родилась я, а еще через два папа снова занялся любимым делом, оставив работу в автосервисе. Но теперь он делал это уже официально, открыл свой клуб, набирал учеников, возил их на соревнования. И параллельно «воспитывал заблудших», как называла это мама. Так что Максим наверняка не врал, рассказывая о своем.

– А сейчас вы чем занимаетесь? – спросила я, разрывая неловкую паузу.

– Работаю начальником службы безопасности в банке, – улыбнулся Максим. – Просто в отпуске сейчас. Окончил университет, если интересно. А вы?

– А я редактор на портале «Новости города». Тоже, между прочим, университет окончила, филфак.

– Там всегда учились самые интересные девчонки. – И мне совершенно не показалось, что этими словами Максим хотел как-то особенно мне понравиться.

Я никогда не обольщалась по поводу собственной внешности, да и мама с детства культивировала во мне совсем другое – любовь к чтению, к хорошей музыке, к театру. А внешность… ну, повезло родиться не уродливой, и уже хорошо. На самом деле меня вполне можно было считать симпатичной – мне достались отцовские черты лица, а он был по-настоящему красивым человеком, с прямым тонким носом, с выразительными голубыми глазами и высоким лбом.

Во мне это все повторилось чуть менее выразительно, но не портило, как считала бабушка, а даже наоборот. Но мама делала акцент на внутреннем развитии, а не на том, как бы приукрасить то внешнее, что дала природа. В итоге даже наносить макияж меня учила Светка, когда мы уже заканчивали университет.

«Интересно, женат ли он? – думала я, исподтишка рассматривая сидящего рядом со мной Максима. – Конечно, женат – ну, не может же такой мужчина быть свободен. И дети наверняка есть». Женатые мужчины всегда были для меня темой закрытой – не брать чужого в нашей семье являлось законом.

– Я вас, наверное, задерживаю…

– Что? А, нет. До тренировки еще полчаса, тут рядом.

– Вы всё еще тренируетесь?

– Конечно. Карате – это как кровообращение, нельзя останавливаться. Да и не хочется. А вы куда-то торопитесь? – спросил он и тут же вспомнил: – А, ну да – подруга же и блины. Получается, это я вас задерживаю.

Мне почему-то не хотелось уже ни блинов, ни Светкиного визита, но пришлось встать со скамьи и направиться в сторону дома, мучительно гадая, женат ли мой новый знакомый и попросит ли он у меня номер телефона. Который, кстати, я дала бы ему без колебаний.

Игорь

После беседы с психологом он всю ночь не спал, ворочался в постели, садился, вставал, открывал настежь окно, впуская в комнату холодный осенний воздух, пахнувший дождем, мокрой листвой и опавшими с дерева крупными ранетками – первый этаж позволял услышать даже это. Вернувшись в постель и сунув голову под подушку, Игорь вновь и вновь пытался уснуть, но ничего не получалось. Хорошо, что день предстоял не операционный, после обхода можно заняться так и не законченным вчера описанием операции – интересно, Драгун это заметит или нет? Игорь никогда не оставлял протоколы на завтра, но вчера просто не смог заставить себя сосредоточиться и последовательно, шаг за шагом, написать то, что делал в операционной. Он даже машину оставил на парковке клиники, побоялся сесть за руль, вызвал такси, так что утром придется сделать то же самое.

«Надо брать себя в руки, – снова перебравшись из постели в кухню и закуривая очередную сигарету, подумал Игорь. – Нельзя в таком виде на работе появляться, кто-то может заинтересоваться. Черт побери этого Ивана! И Драгун с ее дурацкими правилами… А может, ну ее к ляду, эту клинику? Найти другую не проблема, меня куда угодно возьмут, – мелькнула малодушная мыслишка, но тут же исчезла. – Нет, лучше не найду. Да и стыдно – что я, барышня какая? Мало ли, что там у меня когда было. Нужно уметь не жить прошлым. Важно ведь, какой я хирург и как я владею собой. Да, вот с этим, пожалуй, проблема пока, но ничего. Я справлюсь».

Выбросив окурок в ведро, он вернулся в спальню и лег, закинув руки за голову и глядя в потолок.

– Красиво живете, Игорь Александрович, – поддела его у шлагбаума старшая сестра операционного блока Лена, хорошенькая белокурая толстушка с яркими синими глазами – с ней Игорь познакомился, пожалуй, пока лучше, чем с остальными коллегами. – На такси разъезжаете.

– Это вроде того, что наши люди в булочную на такси не ездят? – отшутился Авдеев фразой из фильма.

Лена рассмеялась каким-то особенным смехом, словно накатывавшим волнами, и у Игоря почему-то сделалось тепло внутри.

– Любите этот фильм? – спросила она, перекинув сумку с одного плеча на другое.

– Да, очень. А вы?

– Я больше «Джентльменов удачи» или «Кавказскую пленницу».

Они шли по аллее к лечебному корпусу, Лена то и дело поддевала носком туфли попадавшиеся на дорожке желтые листья, и Игорь вдруг подумал, что хорошо вот так просто гулять и ни о чем не думать. И хорошо бы, чтобы рядом кто-то шел – та же Лена, пусть на ее руке и поблескивало тонкое обручальное кольцо. Дело же совершенно в другом, тут не о чувствах речь, а о том, что с человеком просто приятно идти и разговаривать о чем-то, совершенно не касающемся меди-цины.

– Вам в нашей клинике нравится? – спросила вдруг Лена.

– Я пока не совсем освоился, – честно признался Игорь, вытаскивая пачку сигарет и зажигалку. – Не возражаете, если я закурю? У нас еще достаточно времени, можем немного на улице постоять.

– Курите, мне-то что? Давайте тогда на лавку сядем, она сухая вроде, дождя-то ночью здесь, судя по всему, не было.

Они повернули в боковую аллею и сели на лавку с высокой кованой спинкой. Игорь закурил, Лена вынула из сумки зеркальце и критически рассматривала свое отражение.

– Не совсем, значит, освоились, – повторила она, щелкнув крышкой зеркала и убирая его в сумку. – Ну, это и понятно – и клиника большая, и персонала много, и правила не такие, как в других больницах.

– А вы тоже к психологу ходите?

– Конечно. Это для всех обязательно. А что такого? Иногда нужно с кем-то поговорить о том, что, например, дома не расскажешь.

– А психолог потом эти разговоры начальству озвучивает?

Лена удивленно посмотрела на него:

– Да вы что?! Конечно нет.

– Но вы ведь не можете этого знать.

– Могу, – уверенно заявила она. – Я однажды ему такого про шефиню наговорила – не дай бог, аж самой потом стыдно стало. И самое главное – ну, ведь я сама виновата была, и отчитала она меня не при всех, а в своем кабинете… И знаете что? До сих пор ничего в поведении Аделины Эдуардовны по отношению ко мне никак не поменялось. Как общалась, так и продолжает. Значит, Иващенко ей ничего не передал.

«Ну, это не показатель, – подумал Игорь, затягиваясь сигаретным дымом. – Такие мелочи, как личные обиды персонала, вряд ли интересуют главу клиники – ну, мелковато это для ее масштаба. А вот психологические проблемы хирургов…»

– Вы просто еще мало здесь проработали. Пройдет время, вы привыкнете, поймете, как тут что устроено, и станет намного легче.

– Почему вы решили, что мне трудно?

– У вас в операционной очень напряженная поза, – объяснила Лена, и Игорь поразился ее наблюдательности – за все время она зашла в операционную всего пару раз, а вот успела отметить, что он словно не в своей тарелке. – Я понимаю, трудно после кардиохирургии…

– Везде свои нюансы, – пожал плечами Игорь. – А насчет позы вы, пожалуй, правы. Я уже давно не был ассистентом, в основном сам оперировал, теперь не в своей тарелке себя чувствую. Но это пройдет.

– Конечно, пройдет. Шефиня сказала – вы очень способный, а она редко о ком такое говорит.

Игорю, конечно, польстила такая оценка его возможностей, но про себя он подумал, что Драгун могла бы сказать об этом и ему тоже, а не ограничиться вопросом об умершем пациенте, из-за которого он решил сменить специализацию. Он привык к похвалам – на прежнем месте работы его ценили и прочили в скором времени на место заведующего отделением. В пластической хирургии ему придется начинать все заново, и продвигаться, очевидно, предстоит куда медленнее.

Лена, как показалось Игорю, все-таки слегка флиртовала с ним – кокетливо теребила конец яркого шарфика, смотрела, чуть склонив к плечу голову, улыбалась загадочно. Авдеев знал, что привлекает женщин, но серьезных отношений на работе взял за правило не заводить, а вне работы времени почти не оставалось. Именно так из его жизни ушла первая настоящая любовь, яркая, смешливая девушка, всегда вызывавшая ощущение праздника. Не выдержала его графика, постоянной горы книг и журналов на столе и отсутствия выходных и совместных праздников. Она, редактор, никак не могла понять, что это такое – не уметь выбрасывать из головы работу ровно в тот момент, когда переступаешь порог больницы. Возможно, потому, что в ее практике не было сложных пациентов, не думать о которых невозможно. Они были вместе пять лет, но пожениться так и не успели – то ли не решились, то ли просто пропустили момент, в который это было бы уместно. Жили и жили, не задумываясь о штампах в паспортах или о чем-то еще. Детей она планировала только после тридцати пяти, а Игорь не настаивал, понимая, что сейчас не сможет уделять ребенку столько внимания, сколько это необходимо, чтобы быть хорошим отцом. Может, это и к лучшему, часто думал он после ухода любимой, как ему казалось, женщины, а то сейчас бы приходилось вырывать воскресные дни для общения, решать какие-то проблемы. Он даже не мог решить, огорчился ли, когда она собрала вещи и переехала на съемную квартиру. Мама, когда была жива, не одобряла выбор сына, хотя вслух этого не говорила. Но по ее поджатым губам, по скептической ухмылке Игорь отчетливо понимал – не о такой жене для него она мечтала. Хотя маму, пожалуй, не устроила бы никакая женщина рядом с ним – они все оказались бы недостойны ее талантливого Игорька. После ни одного более-менее серьезного или хотя бы продолжительного романа в жизни Игоря Авдеева так и не случилось, хотя прошло уже больше трех лет.

Но и старательно кокетничавшая сейчас с ним Лена тоже не годилась – замужем, сотрудница – нет, на это Авдеев никогда бы не решился. Выбросив окурок в урну, он поднялся и подал Лене руку:

– Идемте, Елена Сергеевна, пора работать.

Аделина

Сентябрь

Дождь зарядил еще с вечера, я долго сидела в припаркованной машине, не решаясь открыть дверку и окунуться в настоящий водопад. Ливневка не справлялась, и я понимала, что ноги окажутся в воде по щиколотку, прощайте, новые туфли. Зонта тоже не было – привычка ездить на машине отучила меня таскать с собой ставший ненужным предмет. Ненужным, как же! Природа сегодня решила мне доказать обратное. Глядя на темные окна квартиры, я понимала, что Матвея дома еще нет, а значит, он тоже пережидает ливень на работе. Делать нечего, нужно идти…

До подъезда было всего несколько метров, но и их хватило для того, чтобы намокнуть до последней нитки. Консьержка сочувственно покачала головой:

– Что ж вы без зонтика-то, доктор?

– Надеялась, что пронесет, – рассматривая образующуюся вокруг меня на кафельном полу подъезда лужицу, пробормотала я.

– Вы бы сразу под теплый душ да чайку горячего с медом, – посоветовала она. – Не то простудитесь.

– Да, спасибо… обязательно… – проговорила я уже из-за почти закрывшейся двери лифта.

Дома, сунув мокрую одежду и белье в стиральную машину, я, по заветам консьержки, встала под горячий душ и почувствовала, как согреваюсь. Хотелось в постель, под теплое одеяло, но нужно готовить ужин, раз уж в кои-то веки я оказалась дома раньше мужа.

Обнаружив в холодильнике стейки лосося, я быстро замариновала их в травах, лимонном соке и оливковом масле, сделала легкий салат и уселась с ноутбуком за стол в кухне. Стейки я успею пожарить, когда придет Матвей, на это нужно всего пять минут, а пока есть время, просмотрю материалы к новой статье, которые все никак не могу осилить.

В домофон позвонили в тот момент, когда я про себя страстно спорила с автором одной из монографий, подвергая сомнению его выводы – у меня имелись собственные наблюдения, и они явно шли вразрез с теми, что я сейчас читала. «Странно, чего это Матвей в домофон звонит, ключи, что ли, забыл?» – подумала я, нашаривая под стулом тапки и направляясь в коридор. Но это оказалась Оксана. Не скажу, что появление подруги вечером после довольно напряженного дня на моем пороге здорово меня порадовало. Но, с другой стороны, она приехала без звонка, в такую непогоду, а это значило… Да что угодно это могло значить, напрасно я пыталась уговорить себя сделать лицо поприветливее – наверняка сейчас расскажет очередную драму из жизни киношников.

С Оксаны в буквальном смысле текло – она стояла на коврике у двери и даже не шевелилась, потому что с ее юбки, короткого легкого пальто и волос лилась вода. Зонта у нее тоже не было, а, судя по совершенно синим губам и покрасневшему носу, пробыла она на улице не десять минут.

– Ты с ума сошла – в такой дождь без зонтика?

– Так не передавали же… – проскулила Оксанка. – Дай что-нибудь сухое, а?

Мы с Оксаной находились в слишком разных весовых категориях, чтобы ей подошла какая-то моя одежда, потому пришлось наведаться в гардероб Матвея и взять там с полки простую футболку в упаковке.

– Я тебе еще полотенце большое дам, вокруг бедер обмотаешь, – помогая ей избавиться от мокрых вещей, сказала я. – Беги скорее в душ, грейся, я чай поставлю.

Пока Оксанка шумела водой в ванной, я унесла в кабинет ноутбук, включила чайник и налила в вазочку малиновое варенье – оно водилось в нашем доме благодаря матери Матвея. Интересно, зачем явилась Оксанка и где так долго бродила под дождем – ведь невозможно промокнуть насквозь и замерзнуть до синих губ, просто выйдя из такси.

– Деля, можно, я у вас переночую? – появившись на пороге кухни с тюрбаном из полотенца на голове, жалобно проговорила она.

– Ну, не выгоню же я тебя на улицу, ночуй, конечно. Только объясни, что случилось. – Я взяла сигарету, села к окну и закурила, мысленно настроившись на долгий разговор – по-другому с Оксаной быть не могло.

Она устроилась на стуле, подперла руками голову и молчала. Этого молчания внезапно стало так много, что, казалось, его можно потрогать, окунуть в него руки, почувствовать, как оно перетекает между пальцев. Мне не хотелось тянуть слова клещами, я давно дала себе слово никогда больше не делать этого – привычка подруги таким образом интересничать с мужчинами, которую она пыталась реализовать и со мной, раздражала. Я докурила, налила чай в две чашки и, поставив одну перед Оксаной, сказала:

– Если не возражаешь, с ужином подождем, пока Матвей не вернется.

– А где он?

– В академии.

– Так ведь уже поздно.

– Ну и что?

Она покачала головой:

– Совсем не боишься?

– Чего?

Оксана вздохнула:

– Ты такая самоуверенная, Делька. Думаешь, нет никого лучше тебя?

– Даже наверняка есть. Ну и что?

– Мне бы твой характер, я бы далеко пошла. Ты никогда от мужиков не зависела.

– Ты снова хочешь об этом поговорить? Не надоело еще?

– Надоело. Но ничего ведь не меняется, понимаешь? Все время одно и то же, одно и то же… Мужики вроде разные, а результат один – жениться никто не хочет, сразу так и говорят – даже не думай об этом, никаких серьезных отношений, – пожаловалась подруга, опуская ложку с вареньем в чай. – И Колпаков такой же.

– Не хотелось напоминать, но, похоже, у тебя амнезия. Колпаков женат. Да и ты вроде как не свободна.

– Я в разводе. Мы просто живем вместе – ну, а как еще мне жить, где, с кем? На что?

– То есть Владыкин, как обычно, выполняет роль спонсора?

– Знаешь что? Я делаю для него, что могу. Но хочу от него уйти.

– Ты уже уходила от него. Зачем вернулась?

– Почему ты все время долбишь меня в больное место? – вспылила Оксана, отталкивая от себя чашку. – Ты ведь понимаешь, как мне плохо! Почему ты никогда меня не поддерживаешь?

– В чем? В твоих постоянных поисках? Никогда не поддержу, потому что считаю, что ты ведешь себя непорядочно по отношению к Севе. Уйди от него и ищи нового, а не пользуйся Владыкиным, как залом для транзитных пассажиров.

– А ты за новой парой туфель босиком ходишь? – с вызовом парировала подруга.

Я поморщилась:

– Тебе не пятнадцать лет, чтобы цитировать эти пошлости из соцсетей. Есть элементарное человеческое достоинство. И еще – уважение к человеку, с которым ты много лет прожила. И благодарность за то, что он терпел твои выкрутасы.

– А ты не думала, что если бы не он, то у меня могла быть совсем другая жизнь?

– Но ты ведь сама его выбрала. Никто не принуждал. Мама твоя против была, но ты ведь не послушалась, вышла замуж? Так почему теперь не уважаешь собственный выбор?

Оксана шмякнула на стол салфетку, которой вытирала слезы, и зло проговорила:

– Тебе никогда этого не понять. Знаешь почему? Потому что у тебя никогда не было проблем с мужчинами. Никогда! И то, что ты замуж вышла только ближе к сорока, ничего вообще не опровергает! У тебя всегда были мужчины, которые хотели на тебе жениться, помогать тебе, оберегать! Просто для тебя важнее была твоя чертова клиника! А меня никто не выбирал, понимаешь? Я всегда довольствовалась тем, что есть – только теми, кто хоть какое-то внимание на меня обратил! Да, у меня никогда не было таких мужчин, которые бы мне нравились, таких, каких я хотела! Только те, кто почему-то обратил внимание! Вовсе не те, на кого бы я сама его обратила! Ты не знаешь, как это – когда тебя не приглашают на свидания, не зовут куда-то отдыхать, не предлагают решить проблемы! Ты никогда меня не поймешь! Я и за Севку вышла потому, что он проявил хоть какой-то интерес, пусть минимальный, но все-таки. Но и он бы не женился, если бы я сама не предложила – вот тебе и вся правда! Так за что я должна быть ему благодарна, скажи? Я всю жизнь мщу ему за эту обиду, за это унижение! – Она заплакала, уронив голову на скрещенные руки.

Я взяла новую сигарету, приоткрыла окно и закурила. В том, что сказала Оксана, не было ничего нового. Она всегда относилась к себе вот так – как к товару, причем второго сорта, постоянно сравнивая себя с остальными и делая вывод, что она хуже, что она недостойна того мужчины, которого на самом деле хотела бы. Именно заниженная самооценка заставляла ее хвататься за любого никчемного мужичка, который обратил на нее внимание, тут Оксана душой не кривила. Самое ужасное заключалось в том, что она и сама это понимала, но никак не хотела изменить ничего в себе. «Зачем? Пусть принимают такой, какая есть» – это стало для нее чем-то вроде жизненного девиза. А мужчины не хотели принимать ее – капризную, ленивую, постоянно что-то требующую и закатывающую истерики и скандалы на ровном месте, вымогающую внимание каждую секунду, пытающуюся заполнить собой все время, не оставляя ни секунды свободной. Попасть в такой капкан желающих не было, и я искренне не понимала, почему Оксана не осознает таких очевидных вещей.

– Ну, не рыдай, чего ты. – Дотянувшись, я погладила подругу по плечу. – Ты сама этот разговор начала, знала ведь, чем закончится. Все, Оксана, успокойся, не надо.

Наверное, она всласть рыдала бы еще, если бы не вернулся Матвей. Я пошла встречать мужа, а Оксана юркнула в ванную, чтобы умыть зареванное лицо.

– У нас гости? – бросив взгляд на стоявшие в прихожей туфли, спросил Матвей, с которого точно так же, как до этого с Оксаны, текла вода.

– Да, Оксанка заскочила, ночевать останется, ты не против, надеюсь? – принимая у него сумку и ноутбук в чехле, спросила я.

– Ну что ты… пусть ночует, места, что ли, не хватит. Случилось что-то?

– Понятия не имею, но похоже, что так и есть. Ревет, несет свою обычную чушь… похоже, опять с Севой разругались.

– Ну, то дело не наше, – заключил Матвей, разглядывая насквозь промокшую обувь. – Вот черт…

– А ты чего так долго?

– Думал пересидеть дождь, а надо было просто такси вызвать. Привет, Ксюха, – улыбнулся он мне за спину, увидев появившуюся из ванной Оксану. – Тоже вымокла?

– Привет, Матвей. Не то слово… я тут у тебя майку позаимствовала – ничего?

– Нормально. Ладно, девочки, я пойду погреюсь, а вы на стол набросайте чего-нибудь, – чмокнув меня в щеку, попросил Матвей.

– Да, сейчас. У меня готово все почти, только рыбу поджарить.

Пока Матвей принимал душ, мы с Оксаной успели накрыть на стол, пожарить рыбу, заварить свежий чай. Жестом фокусника Владыкина извлекла из своей огромной сумки в коридоре бутылку красного французского вина, чем обрадовала моего супруга:

– Молодец, соображаешь. Сейчас не помешает по бокальчику для профилактики простудных заболеваний.

– Для этого водочки бы лучше, – заметила моя подруга, усаживаясь за стол.

– Будешь? – предложил Матвей.

Оксана отрицательно затрясла головой:

– Да ты что! Я ж не пью такое, так, к слову пришлось.

За ужином Матвей рассказывал байки о своих студентах и выглядел таким увлеченным, что я даже на какое-то время перестала жалеть о том, что он занялся преподаванием – похоже, ему это действительно нравилось и приносило удовлетворение. Может, я ошибаюсь, думая, что счастье хирурга – в операционной? Может, учить других тому, что знаешь сам, это тоже призвание? Если судить по Матвею, то так и есть.

Постелив Оксанке на диване в кабинете, я пожелала ей спокойной ночи и ушла в спальню, так и не поняв, что же все-таки произошло с моей подругой. Но среди ночи, выйдя в кухню за водой, я услышала, что она не спит, а разговаривает с кем-то по телефону. Невольно замедлив шаг, я прислушалась и среди бормотания Оксаны четко различила фразу:

– Если ты обещаешь на мне жениться, я напишу всё, и бесплатно.

Надежда

Август

В дождь особенно хорошо спится. Мерный звук падающих на металлический подоконник капель словно убаюкивает, вымывает из головы все дурные мысли и навевает только дремоту. Раньше я всегда спала с открытыми окнами до наступления холодов, но теперь считала это не самой лучшей привычкой, хотя и жила на третьем этаже. Потому наслаждаться звуками дождя приходилось за закрытыми створками и опущенными плотными шторами. Мне снился отец в белом кимоно, он стоял ко мне спиной и говорил с кем-то, кого я не видела, так как фигура папы полностью закрывала его собеседника. Вдруг папа повернулся и строго спросил:

– Почему ты до сих пор лежишь? Вставай и выходи из квартиры, ты же тут задохнешься.

Я открыла глаза и вдруг с ужасом поняла, что на самом деле задыхаюсь – откуда-то из коридора тянуло дымом, он разъедал глаза и заполнял легкие. Господи, пожар! Я заметалась по комнате, пытаясь одеться, схватила телефон, бросила его в сумку, которую всегда держала у изголовья кровати – там были все документы, и кинулась в коридор, схватилась за ручку и вдруг поняла – ручка холодная, значит, это горит не дверь, а что-то на площадке. Если резко открою дверь, могу усилить пламя. Самое умное, что пришло в голову, это позвонить в экстренную службу и выйти на всякий случай на балкон. Пожарные приехали быстро, вошли в подъезд и обнаружили рядом с моей дверью полыхающий в металлическом баке мусор. Никакого бака на площадке вечером не было. Потушив его, пожарные обошли подъезд, ничего больше не обнаружили, зато выразительно посмотрели на кроваво-красные надписи на стенах, и самый старший из них сказал:

– Вы бы в полицию обратились. Сожгут же. Бак – это предупреждение. Месяц назад одному должнику двери подпалили, квартира сгорела, хорошо еще, что сам жив остался.

– Спасибо, – пробормотала я. В полиции мне уже отказали, посоветовали просто вернуть долг. Как будто, будь у меня эти деньги, я бы без советов не разобралась, что и как сделать…

В квартире отвратительно пахло гарью, пришлось распахнуть все окна, поборов страх. Задохнуться тоже было страшно, даже страшнее, чем совершенно теоретическая возможность проникновения посторонних через окно. Но спать уже совершенно расхотелось.

Я включила ноутбук, сварила кофе, закуталась в теплый халат и плед и, усевшись за кухонным столом, открыла присланный автором текст. Сосредоточиться не удавалось, я то и дело ловила себя на пропущенных запятых, на невыправленных стилистических огрехах и в конце концов решила, что продолжать смысла нет. Не получилось и посмотреть сериал, я не могла вникнуть в сюжет, не понимала, о чем говорят герои, а потому выключила ноутбук, допила кофе и решила убрать квартиру. Конечно, в пять утра рановато, но мытье полов всегда меня успокаивало, и я никогда не понимала тех, кто говорил, что терпеть не может это занятие. Меня чисто вымытые полы в квартире успокаивали и настраивали на позитивные мысли. Мама, кстати, для успокоения нервов всегда мыла окна…

К шести утра квартира блестела такой чистотой, что даже самый педантичный человек не нашел бы, к чему придраться.

– Говорят, это признак психического расстройства, – сообщила я своему отражению в зеркале. – Собственно, и разговаривать вслух в пустой квартире – тоже.

Я показала язык, отражение ответило тем же, и настроение мое как-то само по себе улучшилось. Наверное, прав тот, кто говорит, что выбираться из постели лучше всего задолго до рассвета, тогда день проходит лучше. Вот сегодня и проверим.

Неожиданно я почувствовала такую бодрость, какой давно уже не испытывала – наверное, со дня маминых похорон. День еще толком не начался, а я уже переделала кучу дел, отредактировала все, что обнаружила в своем рабочем ящике, отослала редактору, вычитала несколько глав брошюры, которую взяла на корректуру у какой-то подруги Иланы Григорьевны – она частенько подкидывала мне такого рода подработки, – даже сварила харчо. Нет, определенно, в ранних подъемах что-то есть. Вот если бы еще они не сопровождались поджогами мусорных бачков…

Но теперь мне совершенно нечем заняться до вечера, вот в чем проблема. А это значит, что я снова и снова буду обдумывать все мыслимые и немыслимые выходы из сложившейся ситуации, хотя отлично понимаю, что их нет. Вернее, есть, один, и как раз тот, что труднее всего реализовать. Я должна выплатить все деньги, что задолжала моя мать. Но их у меня нет.

Когда привыкаешь жить в каждодневном кошмаре, то со временем начинаешь думать, что хуже уже ничего не будет. И вот тут жизнь преподносит тебе очередной сюрприз. Ровно в три часа дня ко мне приехали какие-то люди – мужчина и женщина – и через дверь сообщили, что моя квартира мне больше не принадлежит. Я оторопела настолько, что впустила их и через минуту уже держала в руках документы, из которых следовало, что квартира является залогом за очередной кредит в банке, который оформила моя мать. Об этом кредите мне ничего известно не было, я не могла еще разобраться с разными конторами микрозаймов, где долги тоже росли с космической скоростью, а тут еще и это…

– Но я… я ничего не знаю, – забормотала я, понимая, как жалко выглядят мои оправдания.

– Девушка, милая, я понимаю, такие новости всегда шокируют, – мягко сказала женщина, оказавшаяся юристом, – но поймите и нас. Выплат нет, кредит не погашается, мы вынуждены обратиться в суд. Это я еще по-человечески хотела, чтобы не сразу повесткой огорошить.

– Но… мама умерла, понимаете? – Я метнулась в комнату, принесла свидетельство о смерти, стала совать его женщине. – Вот смотрите… видите? Мамы нет, а я ничего у вас не брала…

– Я очень вам сочувствую. Но по закону…

– По какому?! По какому закону вы хотите выбросить меня из квартиры, где я родилась?!

– Ваша мама подписала документы, в которых все ясно сказано, – мгновенно став чиновницей, а не человеком, механическим голосом произнесла юрист. – Всего доброго.

Они вышли, а я опустилась на пол и завыла. К такому повороту событий никто не бывает готов. Казалось бы – куда уж фиговее… а вот сюда, сюда, располагайтесь.

Игорь

Пластическая хирургия оказалась даже увлекательнее его прежней специализации. Наверное, все дело было в наглядности – видеть, как в результате твоей работы лицо человека принимает прежний облик или становится лучше, чем было.

В каком-то смысле Игорь чувствовал себя творцом – исправлял врожденные дефекты, улучшал то, что создала природа, а значит, был как бы над ней, чуть сверху.

Это оказалось весьма опьяняющим ощущением, и после проведенной операции Игорь чувствовал такой небывалый подъем и прилив энергии, что неожиданно для себя начал после работы заезжать в спортивный клуб и пару часов заниматься там на тренажерах. Прежде ему и в голову подобное не пришло бы, да и сил совершенно не оставалось.

Постепенно он привык и клинике, и к порядкам в ней, и к тому, что приходится довольно далеко добираться. Новое ощущение себя, новое чувство, заполнившее его, с лихвой компенсировало маленькие минусы, даже если они и были. Авдеев вновь обрел уверенность в своих силах, вновь почувствовал себя хирургом.

Даже беседы с психологом перестали его пугать. От природы внимательный и обладавший отменной памятью, Игорь быстро понял, каких вопросов стоит опасаться, а потому научился реагировать на них спокойно. Судя по тому, что отношение к нему Драгун никак не изменилось, а оперировать самостоятельно ему доверили, Игорь сделал вывод, что все проверки он прошел. Это словно сняло с души камень, Авдеев будто обрел возможность дышать полной грудью и делать то, что у него, оказывается, получалось не хуже, чем у всех.

Тяжело было только в детском отделении. Игорю становилось не по себе при виде малышей с врожденными или приобретенными пороками внешности. К счастью, это отделение было епархией самой Драгун или доктора Сивцова, а Игорю доводилось наведываться туда только в дни дежурств. Оперировать детей ему пока не доводилось, да он и не рвался.

Словом, та жизнь, которая, как ему казалось, рухнула пару лет назад, теперь вроде бы налаживалась. Если бы не сны. Избавиться от кошмаров Авдееву так и не удавалось, они посещали его довольно регулярно, хоть и не часто. После таких ночей Игорь чувствовал себя разбитым и с большим трудом скрывал свое состояние от внимательных глаз коллег. Старался по возможности перенести операции, если они были назначены, не хотел, чтобы по его вине что-то случилось с пациентами, так что проще было сказаться больным.

«Нельзя, чтобы это помешало мне работать, – ожесточенно думал Авдеев, наматывая по вечерам километры на велотренажере. – Я с таким трудом преодолел все, ну, почти преодолел… Я не могу это потерять, не могу, это дело всей моей жизни, я ничего больше не умею и не хочу уметь».

Домой в такие моменты тоже не хотелось. Там почему-то острее ощущался весь тот кошмар, что он пережил. Но менять место жительства Игорь не хотел, хотя, если бы спросили, не смог бы внятно объяснить причину.

Дверь одной из трех комнат была плотно закрыта и заперта на ключ, туда Авдеев заходил лишь раз в месяц, чтобы сделать тщательную уборку. Потом долго стоял под струями воды в душе, словно смывая с себя пыль вместе с воспоминаниями.

Худенькая светловолосая девушка появилась в клинике в его дежурство. Именно Авдеев должен был оформить ее документы, записать жалобы, собрать анамнез и назначить первичные анализы и консультации. Но тут на пороге кабинета появилась Драгун:

– Игорь Александрович, вы свободны. Я сама займусь клиенткой.

Авдеев хотел было возразить, но вовремя одумался и вышел из кабинета, бросив с порога взгляд на сидевшую под выключенной лампой девушку. Она оказалась немного старше, чем он решил, увидев ее в коридоре. Но главное было не в этом. Игоря словно прошило током, когда он понял, кого она ему напоминает. И, может, даже лучше, что вмешалась Драгун и забрала ее себе.

Аделина

Сентябрь

Утром Оксанка выглядела совершенно больной – красные глаза, насморк, хриплый голос, тяжелое дыхание. Я решительно запретила ей уезжать, велела остаться в постели и пообещала приехать пораньше – день был не операционный, так что я вполне могла себе позволить уехать.

– Малиновое варенье на столе оставила, – инструктировала я из прихожей. – Есть захочешь – не стесняйся, холодильник не на замке. Только холодное постарайся не пить и не есть.

– Ну что я, маленькая? – хрипло отбивалась прислонившаяся к дверному косяку подруга.

– Это на всякий случай. Таблетки тоже на столе, если температура поднимется – выпей.

Я умолчала о том, что, помня об Оксаниной привычке демонстративно совершать суицидальные попытки, забрала из аптечки все, что могло бы ей в этом помочь. Острых предметов она боялась, а вот с таблетками запросто могла поэкспериментировать в очередной раз.

– И если тебе станет хуже – сразу позвони мне.

– Да ну – обычная простуда, – прохрипела она. – Полежу, посплю, пройдет. Ты извини, Деля, что я вот так на вас свалилась…

– Прекрати. К кому тебе еще идти? Все, Оксана, ложись, я побежала, Матвей ждет.

Мажаров сегодня консультировал в моей клинике, я все-таки сумела настоять на своем, в душе надеясь, что эти еженедельные консультации могут разбудить в муже желание снова вернуться в операционную. Пока мой хитрый план не работал, но от консультаций Матвей не отказывался, и это было уже хоть что-то.

Муж курил у машин, задумчиво глядя на окна дома. Дождя не было, но скорее это просто небольшой перерыв – все небо затянуто тучами, и похоже, что днем нас ждет вторая волна потопа. Но я, наученная вчерашним, прихватила и зонт, и резиновые сапоги, которые бросила в багажник под одобрительный смех Матвея:

– Основательно. Я вот об этом не подумал, можно было рыбацкие взять.

– Ты когда на рыбалке-то был?

– А сапоги у матери лежат. Ну, ты готова? Можем ехать?

– Можем.

– Только не гони особенно, дорога мокрая.

– Слушаюсь, мой господин.

Я села в свою машину и первая выехала из двора – Матвей всегда предпочитал ехать следом, словно подстраховывая. Я вожу машину хорошо, но мужу, разумеется, этого не докажешь.

На выезде из города образовалась огромная пробка, что вообще-то было странно для этого участка – в будний день машин из города не так много. Телефон на панели завибрировал, я включила громкую связь – звонил Матвей:

– Случилось что-то, наверное. Простоим не меньше часа.

– У тебя первый осмотр в десять, ты успеешь. А вот я, пожалуй, удивлю коллег опозданием.

– Ничего, переживут.

Опаздывать я не любила, пунктуальность являлась одним из моих, как я сама считала, положительных качеств. Потому, закончив разговор с мужем, я сразу позвонила своему заместителю Василькову:

– Дядя Слава, я в пробке на выезде стою, если что – без меня планерку проведешь?

– Без проблем. Мажаров с тобой?

– Да. Но у него в десять консультация.

– Я помню. Тут еще внеплановый случай, хотел, чтобы он тоже посмотрел.

– Ну, придется подождать. А что там?

– Неудачная ринопластика, спинка носа провалилась.

– Извинись и попроси подождать, хорошо?

– Разберусь, не волнуйся.

Василькова я знала очень давно, еще с тех пор, как мне было лет двенадцать – он пытался ухаживать за моей мамой, когда ушел отец. И всю мою жизнь дядя Слава как-то очень деликатно был рядом, поддерживал, помогал советом. Он, в отличие от мамы, в меня верил и считал, что врачом я стану хорошим. Когда я открыла клинику и предложила ему место своего заместителя, дядя Слава не колебался ни секунды, и с тех пор у меня всегда был надежный тыл. Правда, оперировал он теперь все меньше – все-таки возраст, но реабилитацией пациентов занимался успешно, а также замещал меня на время отпуска, который я после замужества начала наконец использовать. Васильков не любил бумажной работы, но во всем остальном я могла положиться на него и ни о чем не беспокоиться.

Снова начался дождь, поток машин двигался со скоростью хромой черепахи, я начала нервничать – ненавижу ждать, догонять и опаздывать. И особенно ненавижу ехать со скоростью два метра в час. Ко всем прочим несчастьям закончились сигареты, в бардачке новой пачки не обнаружилось – ну, а как же, если я вчера не заезжала в магазин? Похоже, что до клиники я больше не закурю, и это заставляло нервничать еще сильнее. Я в очередной раз начала копаться в бардачке, словно надеясь отыскать среди бумаг, салфеток и еще какого-то хлама хотя бы одну сигарету, когда в окошко машины постучали. Я подняла голову и увидела сотрудника ГИБДД в накинутом на фуражку дождевике:

– Мы ищем врача.

– Что случилось? – сразу забыв об отсутствии сигарет, спросила я, опуская стекло.

– Впереди авария, там беременная, кажется, роды начинаются, а «Скорая» где-то застряла.

– В следующей машине мой муж, он тоже хирург, зовите его, я сейчас.

Сотрудник обрадовался:

– О, повезло! Обошел столько машин – никого, а тут сразу двое.

– Ну, мы не акушеры, конечно, но сделаем, что сможем.

Я вышла из машины, намотав на голову прихваченный из дома палантин. Не помогло, но хоть что-то. Зато очень пригодились сапоги. Матвей, натянув на голову капюшон ветровки, уже спешил за сотрудником ГИБДД, прихватив аптечку. У него-то в ней явно побольше всего, не то что у меня… Привычка возить с собой даже стерильный упакованный скальпель всегда удивляла меня. Но Матвей не обращал внимания на шутки по этому поводу.

Машина, в которой зажало беременную женщину, представляла собой довольно жуткое зрелище. Водительского места не было вообще – на эту сторону пришелся удар вылетевшей на встречную полосу машины. Женщина сидела сзади, это и спасло ей жизнь, хотя креслом прижало ноги. Матвей сразу попросил окруживших машину людей отойти и не мешать нам. Следующим этапом стала дверь, которую сотрудники ГИБДД оторвали, чтобы дать нам больше места. Я забралась в искореженную машину и взяла женщину за запястье. Она застонала и попыталась пошевелиться.

– Тихо-тихо, не шевелимся, – велела я негромко, пытаясь посчитать пульс. – Как вас зовут?

– Ира…

– Отлично. А я Аделина Эдуардовна. Я врач, мой муж тоже, мы вам поможем. Какой у вас срок, Ира?

– Тридцать восемь… – выдохнула она и заплакала: – Больно…

– Где больно?

– Ноги…

– А живот? Живот не болит, не тянет?

– Вроде нет…

Матвей тем временем осматривал придавленные ноги Иры и то и дело качал головой.

– Чувствуете? – Я видела, что он просунул руку в какую-то щель между креслом и ногой женщины.

Она отрицательно покачала головой:

– Болит колено.

Понятно, ниже колена чувствительности нет, это плохо. Но пульс вроде нормальный, схваток нет – уже повезло. Роды нам сейчас вообще ни к чему, хотя срок вполне достаточный. Матвей поманил меня пальцем, и я стала выбираться из машины, но Ира схватила меня ледяными пальцами за запястье:

– Не уходите… пожалуйста…

– Я не ухожу, не волнуйтесь, мы вас не бросим. Я только попрошу что-нибудь теплое, вам холодно. Сейчас вернусь.

Попросив молодого парня, крутившегося поблизости, найти что-то, чем можно укрыть Иру, я подошла к Матвею:

– Дело плохо?

– Да, правая нога сломана, похоже, со смещением, и отломок где-то пережимает сосудисто-нервный пучок, в стопе нет пульса. Еще немного – ногу не спасти. Тут не «Скорая», тут МЧС нужно.

– Может, попробовать самим кресло вывернуть?

– С ума сошла? У нее может начаться кровотечение, у нас ни инструментов, ни крови. Мы не можем рискнуть и ею, и ребенком. Надо ждать, выхода нет.

Я повернулась к старшему наряда:

– Во сколько вызвали «Скорую»?

– Да уже минут сорок.

– Ну, так еще раз попробуйте! Женщина ногу потеряет.

– Тут вертолет нужен, а погода-то…

– При чем тут погода?!

– Вряд ли разрешат вылет.

– Хорошо…

Я вынула телефон и позвонила своему давнему поклоннику, главному хирургу города, с которым после замужества умудрилась поддерживать хорошие отношения.

– Гриша, это Драгун. Мне нужна помощь, немедленно. На восточном выезде из города авария, тут в машине беременная на тридцать восьмой неделе, ноги зажаты креслом, в правой стопе уже нет пульса, там, похоже, перелом со смещением. Мы с Матвеем сделать ничего сложного не можем. Бригады нет уже сорок минут. Помоги, пожалуйста, нужен вертолет и специалисты из МЧС.

– Делька, а ты не умеешь никуда не влипать по дороге на работу, а? – поинтересовался Григорий.

– Мне некогда вести светскую беседу, Гриша. Молодая женщина рискует потерять ногу. Позвони, а?

– Да, сейчас все сделаю. Пусть Мажаров наблюдает за состоянием стопы, если возможно.

– Спасибо, Гриша.

Я положила телефон в карман и вернулась в машину. Ирина то теряла сознание, то снова приходила в себя. Я положила руку на ее живот, но, к счастью, схватки так и не появились, про себя я почти молилась, чтобы этого не произошло хотя бы до тех пор, пока не прибудет дополнительная помощь. У противоположной двери на корточках сидел Матвей, просунув руку в щель под сиденьем. Лицо мужа хмурилось с каждой секундой.

– Что? – негромко спросила я.

– Похоже, ты права, надо вытаскивать ногу. Если сделаем все быстро и наложим шину, можем восстановить кровоток.

– А если там разрыв сосуда?

– Деля, нет выхода.

– А если роды начнутся?

– Если мы будем тут в угадайку играть, она останется без ступни, – тихо огрызнулся Матвей, вставая, и я сочла за благо не спорить больше – он все-таки видел подобных травм больше, чем я. – Иди сюда, – велел муж, и я, снова выбравшись под дождь, обошла машину. – Поищи что-нибудь, чем можно будет плотно зафиксировать два сустава. Что-то длинное и не очень широкое. Бинты есть в аптечке.

Я растерянно оглянулась, и тут мой взгляд упал на стоявший через три машины джип, на крыше которого были укреплены длинные доски. Подбежав к машине, я застучала в стекло. Водитель сразу понял, в чем дело, и предложил:

– У меня в машине еще две упаковки ламината, там покороче плашки. Может, его лучше?

– Да, будет идеально. Спасибо вам.

– Может, надо чем помочь? – вынимая из упаковки две коричневые плашки, спросил он. – У меня есть ножовка, пила по металлу…

– О, господи, да что ж вы молчите?! – заорала я, не помня себя от радости. – Берите все скорее, будем сиденье отпиливать.

Когда я вернулась к Матвею в сопровождении водителя джипа, вооруженного ножовкой и пилой, у Мажарова просветлело лицо:

– Ну, все, теперь точно получится.

Водитель джипа Виктор под руководством Матвея принялся подпиливать сиденье, а я, держа наготове бинты и жгут, готовилась извлекать ноги Ирины. Когда Матвей убрал отпиленное кресло, я увидела картину довольно страшную – правая нога женщины была багрово-синюшной, неестественно вывернутой влево. Пульса на стопе не было, но и открытого кровотечения – тоже. Ирина застонала, очнувшись.

– Может, ей обезболивающее сделать? – предложила я.

– У меня только кетонал, его нельзя на ее сроке беременности. Я постараюсь аккуратно репозицию сделать.

– Матвей, а если не получится? – перехватив его руку, прошептала я.

– Ты совсем в меня не веришь, – улыбнулся ободряюще муж. – Я не стал бы делать то, в чем не уверен. А теперь иди к ней, возьми за руку, говори что-то, отвлекай. Ей будет очень больно, но потом станет легче.

В тот момент, когда Матвей резким движением вернул стопу Ирины в нормальное положение, она издала такой крик и с такой силой впилась пальцами в мою руку, что я испугалась. Но через пару минут она уже дышала ровнее и все повторяла:

– Почему колено? Колено почему?

На колене была неглубокая рваная рана – видимо, что-то острое лежало в кармане чехла на спинке кресла, но никакой опасности она не представляла.

Матвей наложил шину, забинтовал и колено, обработав его перекисью. И только теперь мы услышали звук приближающегося вертолета. Я почувствовала, как у меня внутри словно расслабилось что-то – теперь все будет в порядке, Ирину отвезут в больницу и там окажут всю помощь, которая требуется. Она вдруг снова сжала пальцы на моей руке и спросила:

– А муж? Где мой муж?

Я не знала ответа на этот вопрос, хотя догадка посетила меня сразу, едва я увидела отсутствующее водительское сиденье. Похоже, Ирина от удара потеряла сознание и не поняла, что мужа больше нет.

– Все будет хорошо, – пробормотала я, уступая место прилетевшему врачу.

Матвей разговаривал со вторым врачом, я не слышала слов, у меня вдруг все поплыло перед глазами, и я, пошатнувшись, схватилась рукой за машину, чтобы не упасть. Нужна была сигарета, чтобы хоть немного привести себя в равновесие. Я не чувствовала, что насквозь промокла, что с волос капает, что плащ уже не защищает, а наоборот – давит своим весом на плечи, пропитавшись водой. У меня кружилась голова, сбивалось дыхание, перед глазами мелькали мелкие точки. Никогда прежде я не могла бы и подумать, что, будучи хирургом, испытаю подобное при виде автодорожной аварии.

– С вами все в порядке? – С другой стороны машины появился водитель джипа Виктор, который помог нам вызволить пострадавшую.

– Да-да… простите, у вас сигаретки не найдется? – спросила я охрипшим голосом.

Он протянул мне пачку и помог прикурить. После первой же затяжки я почувствовала, как отпускает, даже, кажется, голова стала кружиться меньше.

– Вот ни за что бы не смог врачом работать, – сказал Виктор, притулившись рядом со мной. – Каждый день такое видеть…

– Я бы тоже не смогла, – механически отозвалась я.

Он удивился:

– Так вы вроде врач.

– Я пластический хирург, у нас по-другому всё.

Звук взлетающего вертолета отвлек нас от разговора, а вернувшийся Матвей, оглядев меня, покачал головой:

– И как ты машину вести собираешься?

– Как обычно. Сейчас все пройдет.

– Ты бы в салон села, хоть отогреешься немного. Там эвакуатор подошел, сейчас уберут с дороги остатки, и можно ехать.

Я обманула мужа. Странное состояние, охватившее меня, не прошло даже в клинике, куда я доехала каким-то чудом, потому что практически не видела дороги и не разбирала, где и как еду.

Надежда

Август

– И что – совсем ничего нельзя сделать?

Лицо Светки выражало готовность немедленно помочь, но вот чем, она, разумеется, не знала. Как не знала этого и я. Квартиру отберут, тут даже сомневаться не приходится – банк государственный, все документы в порядке, мама – единственный собственник, могла делать, что захочет. А я теперь останусь на улице. Тех денег, что есть у меня в заначке, хватит на оплату одного месяца съема, а что потом? Зарплата не позволяла снимать жилье, нужно либо искать еще какие-то подработки, либо… ну, я не знаю – на чудо надеяться, на волшебника в голубом вертолете.

– Может, попытаться оспорить? – робко предложила Светка.

– Что оспорить? Там все законно, это ж тебе не частная контора. Да и я, по сути, в этой квартире только прописана, у меня даже доли не было.

– Как вообще получилось, что ты ничего не знала? Надя, я никогда не спрашивала, считала, что это не мое дело, но теперь, когда все так далеко зашло… как ты могла не знать, что она берет эти заемы, оформляет кредиты? А главное – зачем, куда она их тратила?

Говорить на эту тему совершенно не хотелось – это было так мучительно стыдно, словно Светка требовала от меня признаний в непристойностях.

– Она играла в покер. Проигрывала, конечно. Я сперва не знала, а потом начались визиты каких-то странных людей, какие-то угрозы. Она начала прятаться, менять телефонные номера. А потом, видимо, поняла, что все бесполезно.

Я изо всех сил ущипнула себя под столом за бедро, чтобы не расплакаться, но это не помогло. Я так давно не давала воли своим эмоциям, что уже ничего сейчас не помогло бы. Светка совсем растерялась, глядя на мою истерику, – она не знала, как вести себя в подобных ситуациях, потому что уж кто-кто, а я таких фортелей никогда не выкидывала.

– Надюшка… Надюшка, ну, что ты… – Она подвинула табурет, обняла меня за плечи и попыталась развернуть к себе лицом, но я вырвалась – мне было стыдно за то, что подруга видит меня такой. – Что толку рыдать? Надо что-то придумывать.

– Что? Что тут можно придумать? – провыла я, спрятав лицо в ладонях. – Буду жить в парке на лавке.

– Ну, конечно! Тебе же пойти-то некуда! – возмутилась подруга. – У нас пока поживешь, это не обсуждается.

– Вот именно – не обсуждается, потому что я не буду у вас жить, это совершенно исключено. Я взрослый человек, я сама должна решать свои проблемы, а не переваливать их на тебя и твою не особенно здоровую маму.

– Ты, Надежда, бываешь удивительно бестактной, – вздохнула Света, отодвигаясь от меня. – Я не прошу благодарности, я просто предлагаю помощь – безвозмездно, знаешь такое слово? А ты изо всех сил отпихиваешь эту помощь, думая, как и чем будешь за нее потом платить. А мне обидно…

– Света… да я же не то… – залепетала я, хватая подругу за руку, потому что поняла, что сейчас она уйдет. – Мне стыдно, понимаешь? Только поэтому…

– Ты слишком, Наденька, гордая. А иногда это вредно. Вот как сейчас. Надо думать, что, например, с вещами делать – их-то не заберут, куда всё денешь?

– Здесь ничего ценного. Технику продам, кое-что в гараж вывезу. Хотя нет – гараж тоже можно продать, как я раньше не догадалась… Надо объявление дать быстрее, у нас место хорошее, гараж капитальный, найдутся покупатели… – забормотала я, одной рукой потянув к себе ноутбук, а другой отодвигая пустые чайные чашки и сахарницу.

– Погоди, – Света перехватила мою руку, – может, все-таки сперва с юристом переговорить? Должны же быть какие-то лазейки, они всегда есть.

– Не в этом случае. Здесь ловить нечего, квартиру заберут, тем более что я тут никто.

– Но ты же наследница.

– Да. Вот я и унаследовала. Долги. И это, заметь, меня еще не беспокоят маменькины партнеры по покеру, которым она задолжала, а ведь наверняка скоро тоже начнут.

Светка зажмурилась. Она всегда так поступала в непонятных для себя ситуациях – зажмуривалась, словно пытаясь отрешиться от всего, чего не понимала. Я бы тоже сейчас с удовольствием закрыла глаза, чтобы не видеть того, что происходит, но что толку? Когда я их открою, проблемы не исчезнут.

– Послушай, – вдруг пришла в себя Светка, – ты как-то упоминала о друге своего отца – ну, о том, что помог ему из тюрьмы раньше выйти.

– Ну? – не совсем понимая, к чему она клонит, проговорила я.

– А он тебе сейчас ничем не поможет?

– Да ты с ума сошла! Я даже толком не знаю, кто это. Представь себе картину – тебе звонит какая-то девка и заявляет, мол, так и так, Черт Иванович, я дочь вашего стародавнего друга Жени Закревского, у меня тут такая фигня – мамаша денег должна всему городу, поэтому на кладбище скоропостижно переселилась, а у меня квартиру отобрали, я на улице живу, и жрать мне нечего. Так вы это, помогите уж, чем можете, в память о старом друге Жене. Так, что ли? Да я даже не помню, как его зовут! – Идея показалась мне настолько абсурдной, что я, вскочив, начала мерить шагами кухню от окна к двери и обратно.

Светка же спокойно продолжила:

– Не говори глупостей. У тебя хранится отцовская записная книжка, там наверняка есть и телефон, и имя. Повторяю – не в твоем положении быть такой гордой, Надя. Что изменится от одного звонка?

– Вот именно! Что от этого звонка изменится? Прибавится ощущение собственной никчемности? Так оно уже имеется. Буду чувствовать себя оплеванной, когда он мне скажет, что знать меня не знает и не особенно хочет? Очень приятно, а главное, здорово поможет.

Света шмякнула на стол салфетку, которую комкала в руке:

– Вот почему ты такая, а?

– Что – бедные не должны быть гордые? Это, кстати, какого-то классика цитата.

– Никакая это не цитата! – Светка вскочила и кинулась в прихожую. – Это не цитата, а ты – страдающая от гордыни идиотка!

Дверь бабахнула так, что я на секунду оглохла. А ночью, лежа в постели, я вдруг вспомнила, откуда эта не совсем дословная цитата про бедность. Как раз из папиной записной книжки – он любил записывать афоризмы и просто высказывания, задевавшие в нем что-то. Автора вспомнить не могла, зато явно видела страницу, на которой эти слова были записаны папиным малочитабельным почерком, который, видимо, по наследству перешел ко мне. Возможно, Светка не так уж не права, когда предлагает мне уцепиться за любую, пусть даже кажущуюся мне нелепой, попытку спастись. Ну, убудет от меня, если я позвоню этому незнакомому мне Эдику? Эдику?! Ух ты, а я, оказывается, даже имя откуда-то выудила! Ну, точно – папа его так и называл, когда вспоминал о своих подростковых проделках… Память, конечно, очень интересная штука, умеет сюрпризы подкинуть.

Но самое ужасное заключалось в том, что утром, выскочив из постели и кинувшись искать записную книжку, я, перерыв всю квартиру, ее не нашла.

Игорь

Он полюбил ранние подъемы – чтобы вовремя добраться в клинику, приходилось вставать в пять. Но с каждым днем эта процедура переставала приносить негативные эмоции, даже наоборот – Игорь имел возможность посидеть в полной тишине за чашкой кофе и сигаретой, глядя в окно, за которым тоже было тихо.

Если день обещал быть ясным, то можно было наблюдать за тем, как встает низкое осеннее солнце, совсем уже неяркими лучами нащупывая крыши домов. Но сентябрь в этом году выдался дождливым, и такие дни можно было пересчитать по пальцам. Однако утро все равно стало для Игоря любимым временем суток.

Он не спеша делал пару упражнений, чтобы окончательно проснуться, принимал душ, одевался, завтракал и выходил во двор к припаркованной на одном и том же месте машине. Ехал по пустым еще улицам на другой конец города, выезжал на загородную трассу и планировал в голове рабочий день. Оперировал он теперь самостоятельно, хотя и понимал, что в его бригаде только самый опытный персонал – это Лена сказала ему по секрету, объяснив, правда, что у них в клинике так заведено.

«Ваша клиника иногда удивительно напоминает элитную тюрьму, где все за всеми следят», – хотелось сказать Игорю, но он, конечно, сдерживался. Ощущение слежки он принес с собой и хорошо это осознавал, так что обвинять новых коллег было бы не очень прилично. Иногда он специально бросал какую-нибудь сомнительную фразу и ждал, где и когда ему ее процитируют, однако подобного не случалось. Игорь не мог себе объяснить, почему постоянно ищет подвох во всем, что происходит в клинике. Наверное, дело было в том, что здесь все работало иначе, чем в больнице, где он трудился раньше. Эта клиника жила по собственным законам, и они часто шли вразрез с тем, к чему Игорь привык. В этой клинике удобно было всем – и клиентам, и персоналу. Каждая вроде бы мелочь продумана, все организовано таким образом, чтобы и работа, и реабилитация проходили с максимальным успехом. Дело было даже не в деньгах, а в атмосфере, царившей здесь. Персонал улыбался не потому, что так положено, а потому, что они приходили сюда с хорошим настроением. Клиенты были всем довольны, так как за свои немаленькие деньги получали квалифицированную помощь и отличный уход. А Игорь Авдеев не мог понять, почему его что-то в этом раздражает.

Увидев в коридоре лечебного корпуса незнакомого мужчину лет сорока пяти в хирургическом костюме, Игорь насторожился – в клинике он знал всех, а этого широкоплечего, коротко стриженного доктора видел впервые. Незнакомец уверенным шагом направлялся в приемное, и Авдеев последовал за ним:

– Уважаемый, а вы далеко? – Он догнал мужчину и взял сзади за плечо.

Тот остановился и удивленно ответил:

– В кабинет.

– В какой? – настаивал Игорь.

– В консультативный. Если у вас всё, то меня ждет клиент.

– А вы, собственно, кто? – не унимался Авдеев, которому почудилась в незнакомце какая-то опасность.

– Да я, собственно, консультант, и не люблю заставлять клиентов ждать. Если хотите, я отвечу на все ваши вопросы чуть позже.

Из кабинета выглянула медсестра Женя:

– Матвей Иванович, вы идете?

– Нет, Евгения, я пока еще стою, у меня тут внеплановое интервью с доктором… – Он повернулся к Игорю: – Как, простите, ваше имя, коллега?

– Игорь Александрович.

– Вот с Игорем Александровичем, – повторил незнакомец. – Но мы уже закончили.

Он вошел в кабинет, а Женя, выйдя в коридор и прикрыв дверь, укоризненно прошептала:

– Ну, чего вы, Игорь Александрович? У него консультация, клиент сидит в кабинете, а врача нет.

– Кто это? – тоже шепотом спросил Авдеев, интуитивно понимая, что сделал что-то не то.

– Да вы что?! Это же Матвей Иванович Мажаров, муж Аделины Эдуардовны. Он у нас консультирует каждую неделю, неужели вы еще не познакомились? – почти с укоризной проговорила Женя, словно бы Игорь обязан был знать мужа шефини.

– Как-то случая не было.

– Ну, вы нашли время…

– Евгения, помогите мне, пожалуйста, – раздалось из кабинета, и Женя споро юркнула обратно.

Авдеев почувствовал себя неуютно. Прицепился к мужу начальницы, задержал консультацию… И Женька наверняка раструбит, что он сделал…

– Да в конце концов! – вдруг разозлился Игорь, поворачивая назад, в ординаторскую. – Почему я должен знать его? Увидел незнакомца – спросил, куда идет, что в этом такого?

Но неприятный осадок остался.

Игорь с детства очень страдал, попадая в неловкие ситуации. Если он сбивался, отвечая у доски, то непременно краснел до корней волос и до конца уроков считал минуты, когда же сможет наконец убежать домой. Если неловко падал на физкультуре, ему казалось, что все смеются за его спиной, показывают пальцем, передразнивают. В институте, хотя и был в числе отличников, всегда боялся сказать что-то не то, неправильно выполнить манипуляцию на манекене, оговориться на научной конференции. От этого мешающего чувства неловкости за любое свое действие никак невозможно было избавиться. Но Игорь научился мастерски скрывать это, так что никто, глядя на него, не мог подумать, что этот высокий красавчик иной раз сам себе напоминает загнанного зайца, по следу которого летит свора гончих. Внутреннюю неуверенность Авдеев учился контролировать годами, раз уж не мог избавиться от нее окончательно. Во многом из-за нее он так опасался разговоров с психологом, справедливо боясь, что тот сумеет это разглядеть. В обычной жизни в подобном состоянии нет ничего ужасного, но в момент, когда в твоих руках чья-то жизнь, именно неуверенность в себе может здорово все осложнить.

В ординаторской Авдеев послонялся туда-сюда, перебрал папки на столе, а потом решил сам рассказать обо всем Драгун. Его почему-то очень тяготила эта неловкая, но в общем-то житейская ситуация, и он захотел сам поговорить об этом, не дожидаясь, пока освободится Мажаров и выставит его, Игоря, дураком.

– Аделина Эдуардовна, к вам можно? – постучав в дверь ее кабинета, спросил Авдеев.

Ему никто не ответил, а референта Аллы на месте почему-то не оказалось – стол в приемной пустовал, а компьютер был выключен. Решившись, Игорь толкнул дверь и вошел в кабинет. Драгун лежала на полу без сознания. Все сомнения, вся нерешительность Игоря мгновенно испарились – перед ним была пациентка, нуждающаяся в помощи. Он опустился на колени, нащупал пульс, потом поднял оказавшуюся совсем легкой начальницу на руки и перенес на диван. Она не приходила в себя, хрипловато дышала и казалась совершенно больной. Дотронувшись до ее лба, Игорь понял, что у Драгун еще и температура, надо бы жаропонижающее и домой, раз уж муж здесь. Он подошел к столу, снял трубку внутреннего телефона и четким голосом попросил медсестру с первого поста принести в кабинет главы клиники термометр и шприц с жаропонижающим.

– Ой, а что случилось? – сразу всполошилась дежурившая там сегодня Наташа.

– Пожалуйста, Наталья, не рассуждайте, а поскорее принесите все, что я попросил, – невольно копируя манеру Мажарова, повторил Игорь и, положив трубку, вернулся к дивану.

Ресницы Драгун начали подрагивать, и Игорь, осмелев, тихонько похлопал ее по щекам:

– Аделина Эдуардовна… откройте глаза… вы меня слышите?

Она вздрогнула, попыталась сесть, но Игорь удержал ее за плечи:

– Не надо так. Вы сознание потеряли, сейчас нужно полежать спокойно.

– Что… что случилось? – спросила она хриплым голосом и закашлялась. – Как вы сюда попали?

Игорь даже сам забыл, зачем пришел – настолько поразился, увидев начальницу на ковре в обмороке. Да сейчас причина уже и не казалась столь важной. В дверях показалась Наташа с лотком, и Драгун удивленно уставилась на нее:

– В чем дело?

– Игорь Александрович распорядился, – растерянно проговорила Наталья, переводя взгляд с лежащей на диване начальницы на сидящего рядом с ней Авдеева.

– Да, спасибо, – Игорь поднялся и взял лоток, протянул Аделине термометр: – Пожалуйста…

Она не стала возражать, сунула в подмышку. Наталья нерешительно мялась на пороге, не зная, что делать, и Игорь по-хозяйски предложил:

– Вы пока посидите, Наташа, возможно, придется инъекцию сделать.

– А что ж вы сами? – брякнула медсестра, и у Авдеева тут же вспыхнули, как в пожаре, уши и лицо. – Ой… простите. Игорь Александрович, я что-то совсем…

Игорь боялся обернуться, ему казалось, что в ту же секунду Драгун разразится смехом и сегодняшний день можно будет считать самым позорным в его биографии. Он смотрел под ноги, проклиная про себя недотепу Наташку, до тех пор пока Аделина хрипло не произнесла:

– Так, врачеватели, у меня тридцать девять и две, колите и оба уходите отсюда, мне работать нужно.

Игорь с облегчением вздохнул и повернулся к Наташе:

– Я пока выйду.

За дверью он прислонился к стене и перевел дыхание. Неловкая ситуация снова заставила его краснеть и мучиться, это ощущение с каждым разом становилось все более невыносимым.

– Я закончила, Игорь Александрович. – Наташа с лотком вышла из кабинета и виновато прошептала: – Извините еще раз, я, честное слово, даже сама не поняла, как такое ляпнула, – и бегом направилась по коридору в сторону перехода.

Авдеев, сделав пару глубоких вдохов, вернулся в кабинет и обнаружил Аделину сидящей за столом.

– Если у вас ко мне нет ничего серьезного, то можете идти, Игорь Александрович, – надевая очки, сказала она. – Спасибо за помощь.

– Так не пойдет, – вдруг решительно произнес Игорь.

– Не поняла…

– А что здесь непонятного? Вы больны, ваше место дома, в постели. Так что собирайтесь.

– Интересный подход… – Она стянула с переносицы очки, сунула дужку в рот и задумчиво уставилась на Игоря прозрачными, узко посаженными глазами.

Но Авдеев почему-то не испугался, а, наоборот, почувствовал себя врачом, которому почему-то вздумал перечить пациент:

– Нормальный подход. Вы больны – лечитесь.

– И это правильно, – раздался за спиной мужской голос, и Игорь, быстро обернувшись, увидел вошедшего в кабинет Мажарова. – Больна – лечись, нечего тут. Что случилось, коллега? – обратился Мажаров к Игорю.

– Пришел поговорить, а Аделина Эдуардовна без сознания, зато с температурой. Сделали жаропонижающее, я настаиваю, чтобы она домой ехала.

– Так, понятно. А пациентка, ясное дело, отказывается наотрез, – заключил Мажаров, подходя к столу и забирая у Аделины очки. – Собирайся, дорогая, едем домой. Доктор тебе назначил постельный режим.

– Матвей, я бы… – начала она.

Мажаров перебил:

– Давай не будем пререкаться, хорошо? Ты сегодня основательно вымокла, если не отлежишься – заработаешь бронхит, а то и хуже. Одевайся, поедем. А вам, коллега, спасибо за помощь.

Обернувшись к Игорю, Мажаров протянул ему руку.

– Извините меня за утреннее недоразумение, – попросил Игорь, пожимая ее.

– Какое? – вмешалась Аделина, так и не тронувшаяся с места.

– Которое касается только нас, – мягко ответил Мажаров. – Одевайся.

– А машина?

– Здесь переночует. Все, Аделина, хватит пререкаться.

Игорь почувствовал себя лишним – не хотел быть свидетелем того, как их властная шефиня вынуждена будет подчиниться воле мужа, а потому попрощался и вышел, плотно закрыв за своей спиной дверь.

Уже в ординаторской он выглянул в окно и увидел, как они идут по направлению к стоянке под большим черным зонтом, и Мажаров бережно поддерживает жену свободной рукой.

Аделина

Сентябрь

Матвей всегда умело скрывал недовольство. Я никогда не могла понять, что он чувствует на самом деле, какие эмоции испытывает.

Вот и сегодня, шагая рядом со мной к машине, он молчал, но я чувствовала – что-то не так. И дело вовсе не в том, что я простудилась и теперь он вынужден везти меня домой. В его напряженной походке, в отрешенном взгляде было что-то чужое.

– Ты сердишься? – спросила я на всякий случай, уже сидя в машине, хотя знала, что Матвей ни за что не скажет, как есть на самом деле.

– На тебя? Да, сержусь, – удивил меня муж, заводя двигатель. – Почему ты никогда не понимаешь с первого раза? Думаешь, мне очень хотелось отчитывать тебя на глазах у твоего подчиненного?

– Ой, так ты об этом… ничего страшного, подумаешь – муж выговорил жене за то, что больная на работе собралась остаться. Кстати, а что у вас произошло с Авдеевым?

– Совершенно ничего такого, что потребовало бы твоего вмешательства.

– Мне просто интересно… он какой-то странный, тебе не показалось?

– Я перебросился с ним тремя фразами. Маловато для выводов, – Матвей опустил стекло, чтобы показать охраннику на шлагбауме пропуск. – Неужели твой личный «серый кардинал» ничего еще не накопал? – не удержавшись, пошутил он, имея в виду Иващенко.

– Они, кажется, совершенно не сошлись характерами. Авдеев очень скрытный, и Иван не смог найти к нему ключа, что, согласись, странно.

Матвей пожал плечами:

– Может, вы все усложняете? Человек просто не хочет открываться не слишком знакомым людям, это бывает, и ничего предосудительного или странного тут нет. Ты ведь сама тоже не бросаешься с откровениями к любому, с кем работаешь?

В чем-то я была согласна с ним, но оставалось какое-то странное чувство, будто Авдеев пытается скрыть от нас нечто важное. Я никогда не любила людей, которых не понимала. Но если смотреть правде в глаза, то и Матвея я сперва тоже слегка невзлюбила за то, что он всегда искал свой путь – в медицине, в жизни, и никогда не следовал за остальными. Он возражал мне открыто, это бесило. И все-таки разница между ним и Авдеевым была очевидной – Мажаров говорил со мной, а Авдеев молчит.

– Мне кажется странным, что человек вообще ни с кем не говорит о себе. Никто не знает, с кем он живет, женат ли, холост – даже наши пронырливые девочки во главе с Леной из оперблока не смогли раздобыть ни крупицы информации. Как тебе? Человек словно живет по легенде – ни близких друзей, ни родных.

– Ну а бывшие коллеги?

– Только в общих чертах – хороший специалист, большое будущее. Не знай я, что это живой человек, решила бы, что речь о роботе.

Мне вдруг стало жарко – видимо, закончилось действие инъекции, и снова полезла вверх температура. Я приоткрыла окно, но Матвей тут же велел:

– Закрой. Потерпи, скоро доедем. Я попросил подменить меня на парах, так что дома останусь.

– И будет у тебя в квартире две больные бабы, – вспомнила я о гостившей у нас подруге.

– Ах ты… забыл совсем… ну, что делать, придется вас терпеть.

Однако, когда мы вошли в квартиру, Оксаны там не было. Диван в кабинете был сложен, постельное белье аккуратно свернуто и уложено на подлокотник, а футболка Матвея, в которой Оксанка спала, висела на полотенцесушителе выстиранная.

– Хоть бы позвонила, – пробурчала я, переодеваясь в пижаму.

– Ничего, понадобишься – позвонит, – сказал Матвей с улыбкой. – Когда снова будет ей плохо, она непременно тебя разыщет.

– Для того друзья и существуют.

– У тебя довольно странное представление о дружбе, дорогая моя. Как о потребительском рынке. Причем «потребляют» всякий раз тебя. Не обидно?

– Значит, другого не заслуживаю.

– Это глупости, Деля. Дружбу не заслуживают.

– Матвей, это все безумно интересно, но меня очень трясет, я, пожалуй, полежу, – взмолилась я, чувствуя отвратительную дрожь во всем теле.

– Укладывайся. Я сварю бульон и приду к тебе, если не возражаешь, поваляюсь тоже с книжкой, раз уж случай представился.

– Не хочу бульон, хочу спать.

– Спи. Бульон потом, – покладисто согласился Матвей, отправляясь в кухню.

Я уснула так крепко, что даже увидела сон. С того момента, как в моей жизни появился Матвей, я почти перестала видеть те сны, которые обязательно несли за собой какие-то неприятности. Раньше большинство моих снов сбывались или предупреждали о приближении чего-то негативного. Хорошего не было, а вот плохого… После замужества это, кажется, прошло. Сегодня же мне приснилась мама. Она сидела за письменным столом в нашей старой квартире, окруженная папками, журналами и просто какими-то пачками листов, исписанных ее неразборчивым врачебным почерком. Мне казалось, что я слышу даже запах ее духов – всегда одних и тех же, в маленьком флакончике с длинным тонким горлышком и сине-белой этикеткой в мелкую клеточку. «Может быть» – так они назывались. Я совсем недавно нашла пустой флакончик в коробке с мамиными вещами, стоявшей в гардеробной на самой верхней полке.

– Почему ты никогда в меня не верила? – спросила я во сне, и мама, не отрываясь от своих бумаг, как всегда, собственно, и делала, сказала:

– У тебя нет таланта, Аделина. А быть неталантливым хирургом – преступление.

– Мама, у меня множество исследований, несколько патентов, признание в мировых кругах – и ты по-прежнему считаешь, что у меня нет таланта?

– Чтобы написать статью, много таланта не надо. А чтобы быть хирургом, надо этим жить. Жить и не размениваться ни на что другое.

– А на что размениваюсь я?

– Ты стала больше времени уделять созданию семьи. Я в свое время допустила грубейшую ошибку. Мне не нужно было ни выходить замуж, ни рожать детей. Тогда я успела бы в десятки раз больше. Ты же не сделаешь и сотой доли.

От этих слов у меня даже во сне больно сжалось сердце и потекли слезы. Мама никогда не признавала во мне не то что равную, а вообще человека, способного стать хирургом. Она не узнала о моей клинике, о моих настоящих успехах в области пластической хирургии – сперва болезнь Альцгеймера, потом смерть. Но даже в снах она продолжала меня третировать. Наверное, все дело было в том, что я очень похожа на своего отца – Николеньке, который был ее копией, она никогда подобных вещей не говорила, что бы он ни вытворил. Почему же мне до сих пор так обидно, что больно дышать? Может, поговорить об этом с Иващенко?

– О чем поговорить с Иващенко? – раздался голос мужа, и я окончательно проснулась, поняв, что произнесла последнее вслух.

– Уже вечер?

– Да, шесть часов.

– Господи… вот это я уснула…

– И, похоже, даже во сне тебе снится твоя работа, – улыбнулся Матвей, откладывая книгу на тумбочку и поворачиваясь ко мне. – Смотри, я начну ревновать – где это видано, чтобы жена во сне звала психолога, а?

– Ничего мне не снилось, тем более – Иващенко, – пробурчала я, удобно устраиваясь под рукой мужа. – Что будем делать всю ночь?

– Разберемся. Давай-ка лучше температуру твою проверим.

– Мне неожиданно начала нравиться моя болезнь, – сообщила я, зажмурившись. – Ты такой, оказывается, заботливый…

– А то ты не знала, – усмехнулся Матвей.

Конечно, я это знала – он спас мне жизнь дважды, зажимал руками хлеставшую из шеи кровь, пока «Скорая» везла меня в больницу после нападения сектанта с топором. Он никогда не забывал спросить, поела ли я, варил утром кофе, готовил завтрак. Стоило прожить в одиночестве почти до сорока, чтобы потом встретить такого, как Матвей.

Зазвонил его телефон где-то в кухне, и Мажаров, чмокнув меня в щеку, ушел туда, чтобы ответить на звонок. Это оказалась его мать.

– Да, мам, я сегодня дома. С утра консультировал в клинике, потом Аделину привез, она приболела, мы с ней утром под дождь попали. Мам… ну, прекрати, мы ведь врачи. А откуда ты знаешь? В новостях? А еще что сказали? Понятно. Нет, мама, спасибо, приезжать не нужно. Да, и малина еще есть. Мы в воскресенье собирались сами к тебе заехать. Ну, на дачу, конечно, – ты же просила яблоки вывезти. Хорошо, я передам. Все, спокойной ночи, обнимаю. Мама передает тебе привет, – вернувшись в спальню, сообщил он. – Хотела варенье привезти.

– Так ведь есть еще.

– Ну, я так и сказал, но ты ж маму знаешь – от простуды малина самое лучшее средство, – захохотал Мажаров, снова заваливаясь на кровать. – Куда бы я без нее, сам-то не врач ведь.

– Ты для нее сын, ей неважно, врач ты или кто. Кстати, нас с Николенькой мама никогда не лечила. Ей всегда было некогда, так что мы сами справлялись. Я так сразу дяде Славе звонила.

– Я вот всегда хотел у него спросить, да так и не решился – а чего ж он не женился-то на Майе Михайловне, раз уж дышал в ее сторону неровно? – Матвей вытянул у меня из-под мышки термометр, присвистнул: – Ого… растет, однако.

– На ночь уколешь меня еще раз. Почему не женился? Да она бы в жизни второй раз замуж не пошла, что ты! И так всегда говорила, что в ее жизни было только три ошибки и те не врачебные.

– Почему три?

– Ну как? Отец, я и Николенька. Она всегда считала, что могла бы большего добиться, если бы не отвлекалась на семью. Это уж потом, когда отец уехал, она все свалила на меня – и квартиру, и Николеньку. И ни разу не поинтересовалась, каково мне. Но ты знаешь, я вот думаю, что из меня могло ничего и не выйти, если бы не это. Я словно доказывала ей, что меня есть за что любить и уважать.

– Жуткие вещи ты говоришь о моей любимой преподавательнице, – вздохнул Матвей, погладив меня по волосам. – Мне она казалась недосягаемой богиней, я даже подумать боялся о том, какая она, когда снимает белый халат.

– Тебе бы не понравилось, – вздохнула я в ответ. – Майя Михайловна Драгун родилась, чтобы быть великим хирургом, ученым, преподавателем. А вот все остальные опции, такие, как материнство, например, ей в комплектацию добавили просто по умолчанию. Кнопки, приводящей их в действие, там не было.

– А ты злая, Аделина. Все-таки она твоя мать.

– И, не поверишь, я ее очень любила. Но только сейчас стала понимать, насколько была, оказывается, несчастна в детстве.

– Это твой Иващенко задурил тебе голову своими фрейдистскими теориями.

– Мажаров… – Я приподнялась на локте и заглянула в лицо мужа. – И тебе не стыдно? Ты, похоже, действительно ревнуешь?

Матвей зашелся в приступе хохота, но выглядел при этом очень довольным, словно только и ждал, что я это скажу. Иногда, похоже, мужчине надо говорить то, что он хочет услышать.

После ужина мы занялись статьей, написание которой откладывали уже больше двух недель – все никак не хватало времени. Я лежала на диване в кабинете и диктовала по памяти результаты последнего исследования, а Матвей вносил их в таблицы и на ходу придумывал сопроводительный текст. Это ему всегда давалось легче и лучше, чем мне.

– Тебе бы книги писать, – потянувшись, сказала я.

– Не получилось бы.

– Почему? Ты вон как лихо слова в предложения складываешь.

– Я делаю то, что мне интересно, то, к чему лежит душа. А писать что-то другое мне скучно. Да и вообще – столько писанины на работе, чтобы еще и в свободное время этим заниматься? Ну нет.

Я смотрела на занятого работой мужа с дивана и чувствовала, что мама все-таки ошибалась. Нет, семья не мешает карьере, если вы оба увлечены одним делом. Наоборот – мы поддерживаем друг друга, помогаем, подсказываем, вдохновляем на что-то. Это ведь очень важно – иметь поддержку любимого человека, иметь плечо, на которое можно опереться или в которое можно поплакать в случае неудачи. Если близкий человек не строит тебе препятствий, а, наоборот, помогает разбирать те, что нагородили другие, это так окрыляет и позволяет взлететь еще выше… Наверное, мама просто по характеру была одиночкой, ей всегда комфортнее было надеяться и рассчитывать только на себя.

Надежда

Август

Я никогда не верила в потустороннее, но пропажа папиной записной книжки показалась мне чем-то мистическим. Такое впечатление, что это был знак – звонить никому не нужно. А как иначе объяснить тот факт, что в момент, когда я решилась и даже вспомнила имя человека, пропала вещь, которая никому и никогда не была нужна после папиной гибели?

Я точно помнила, что она лежала в дальнем углу верхнего ящика письменного стола, заваленная старыми бумагами, фотографиями с турниров, дипломами – папиными и его воспитанников. Но даже когда я, разозлившись, вывернула содержимое ящика на пол, книжки среди этого хлама не было.

Я перерыла всё в оставшихся трех ящиках – ничего. Разворошила все места, где хранились хоть какие-то бумаги – нет, снова ничего. Испробовав даже детское «Чертик, чертик, поиграй и отдай», разумеется, не принесшее никакого результата, я села на пол прямо в кучу разбросанных бумаг и разревелась. Мне никогда не выбраться из этого кошмара, который с каждым днем только набирает обороты. Я не зря вспомнила о маминых партнерах по покеру – вполне можно ожидать в скором времени появления кого-то из них с финансовыми претензиями, а что? Не думаю, что моя мама была хорошим и успешным игроком – если посмотреть на количество займов и кредитов…

Я в отчаянии схватила ворох бумаг и подбросила его вверх, они спланировали мне на голову, на плечи, на колени. Машинально взяв упавшую прямо на руку фотографию, я увидела на ней папу в окружении трех мальчишек лет шестнадцати, и лицо одного из них показалось мне почему-то знакомым.

Я поднесла снимок к глазам и тут же отбросила его – в парнишке в белом кимоно я узнала Максима. Значит, он не соврал, рассказывая о знакомстве с моим отцом, а я-то подумала, что приукрасил, мог просто слышать фамилию и воспользоваться случаем.

Он позвонил мне только один раз, и мы довольно долго разговаривали о каких-то пустяках, и мне было впервые за долгое время спокойно и даже весело. Максим оказался очень легким человеком, и в разговоре с ним я ловила себя на мысли о том, что совершенно не нужно притворяться, что-то из себя строить, интересничать – можно говорить, что хочешь, как думаешь, и не бояться быть непонятой.

– Может, мне ему позвонить? – проговорила я вслух, рассматривая фотографию. – Хотя… едва знакомы, и сразу вывалить на его голову такую кучу проблем… зачем они ему? Нет, Максим мне не помощник… Но где, где, где эта чертова книжка?!

Вскочив на ноги, я распинала бумаги по всей комнате и выбежала в коридор. Может, еще здесь поискать? Вряд ли, правда, записная книжка окажется в занимавшем ровно половину коридора шкафу, но кто знает…

Оценив масштаб работы, я вздохнула. Шкаф делился на две части – в закрытой, той, что ближе к входной двери, хранились одежда и обувь, головные уборы, сумки, перчатки – все то, что в конкретный сезон не использовалось. А вторая часть была книжными полками под стеклом – от пола до потолка. Библиотека у нас приличная, книг много – мама раньше очень увлекалась. Я представила, как сейчас начну перебирать их том за томом, и застонала – на это уйдет весь день, нужно же их еще и на место поставить потом…

Прикинув, откуда лучше начать, снизу или сверху, я сходила на балкон за стремянкой – почему-то казалось, что шансов оказаться на верхних полках у записной книжки было больше. Вещи, которыми не пользуются, обычно убирают повыше – ну, во всяком случае, я всегда так поступаю. Первые три полки не дали никакого результата, кроме того, что книжной пылью мне забило нос – никакие стекла, никакие уборки не помогали, пыль все равно скапливалась. Пришлось спуститься и промыть нос, а заодно и глаза. Ну, ничего – не найду книжку, так хоть уберусь немного. Хотя… смысл теперь в этой уборке, когда меня вот-вот из квартиры попросят?

Эта мысль придала мне сил, и я с удвоенной энергией взялась за полки пониже. Постепенно продвигаясь вниз, я теряла энтузиазм, а вместе с ним и надежду. Такая вот безнадежная Надежда… Каламбур, пришедший в голову, слегка развеселил, но то, что записная книжка так и не находилась, заставляло нервничать. Похоже, это мой единственный шанс… а на что, кстати? На то, что человек, которого я даже не знаю, окажется альтруистом и добрым самаритянином и с барского плеча выкупит мою квартиру у банка? Или пришлет отряд добрых молодцев, которые стеной встанут, защищая меня от кредиторов? Да и с чего бы ему захотеть что-то для меня делать? Я ведь не знаю, как именно он помог папе тогда. И на что способен теперь – столько лет прошло. Да и не это даже главное, а то, как вообще начать разговор. Мне всегда было сложно устанавливать контакты с незнакомыми людьми, мне казалось, что я выгляжу то неуклюжей, то глупой, то наивной, то смешной или вообще неуместной. Даже отношения серьезные у меня были лишь однажды – зато целых пять лет. И в них я была совсем другой – наверное, настоящей, кто знает. Я разорвала их сама, почувствовав, что мы зашли в тупик – вперед некуда, а назад уже бессмысленно. И теперь часто об этом жалела. Можно было, конечно, просто позвонить – телефон я так и не удалила, не смогла – но всякий раз страшно было услышать «я женат» или «у меня другая». Так что я не делала попыток.

Черт возьми, ну зачем я об этом-то сейчас вспомнила? Слезы полились из глаз сами по себе, я начала вытирать их грязными руками, наверное, на щеках появились потеки. Почему жизнь такая несправедливая? Почему у кого-то есть все, а у меня мало того что отбирают последнее, так еще и возможности защититься не дают – все против, даже пока еще собственная квартира, в которой совершенно ничего невозможно найти. Я в бессильной ярости смахнула с полки оставшиеся книги, и из одной из них вдруг веером вылетели долларовые бумажки. Не веря своим глазам, я спустилась со стремянки и собрала рассыпавшиеся деньги. Их оказалось не так много – полторы тысячи, но это были деньги, в которых я отчаянно нуждалась. Самое странное, что в книге, из которой они выпали, вместо страниц оказалась шкатулка, а в ней – та самая потрепанная зеленая книжка, которую я искала. Но откуда деньги? Неужели мама о них не знала? А если знала, почему не тронула? Я машинально взяла в руки книгу-шкатулку и обнаружила, что там есть еще одно отделение, запертое на ключ, которого в шкатулке, конечно, не было. На этот раз я не стала мучить себя поисками – кто запретит мне сломать замок, ведь это все теперь принадлежит мне. Сходив в кухню за ножом, я без тени сожаления выломала довольно хлипкий замок и вынула из обитого бархатом отделения бордовый мешочек, в котором лежало что-то довольно тяжелое. Развязав шнурок, я вытрясла содержимое на ладонь и обомлела. Среди грязных разводов на моей ладони переливалась брошь в виде жука с отломанной лапкой. Большой зеленоватый камень вместо брюшка и маленькие прозрачные в глазках и на кончиках оставшихся лапок не оставляли сомнений – изумруд и бриллианты, и цена этого жучка намного превышает ту сумму денег, что я могу себе представить.

Игорь

– Вы пропустили сеанс, доктор Авдеев, – сухо и официально сообщил психолог, едва Игорь утром вошел в ординаторскую.

– У вас настроение плохое? – весело поинтересовался Игорь, убирая сумку в шкаф. – А я считал, что психологи умеют себя контролировать.

– Мое настроение в полном порядке. А о причинах, заставивших вас пропустить сеанс и не предупредить меня, что не придете, мне бы все-таки хотелось узнать. Я ждал вас, между прочим.

– Честно? Я забыл, – признался Авдеев. – Извините, Иван Владимирович, закрутился и забыл, каюсь. Готов прийти в любое свободное время.

– Мое или ваше? – иронично проговорил психолог, глядя на Игоря с легкой усмешкой.

– Послушайте, Иван Владимирович, – Авдеев двинулся к психологу, и тот инстинктивно сделал шаг назад, – я понимаю, что не нравлюсь вам по какой-то причине. Но разговаривать со мной в подобном тоне не стоит. Я – хороший хирург, и визиты к психологу мне не нужны. Но я подчиняюсь правилам, установленным в этой клинике, а потому приду, когда вы скажете – вчера действительно закрутился. И вот еще что. Постарайтесь держать свое личное негативное отношение ко мне при себе, хорошо? Потому что вы мне тоже не очень нравитесь, если уж откровенно говорить.

Психолог смотрел по-прежнему насмешливо, успев, похоже, вполне овладеть собой. Габаритами Игорь намного превосходил худого, тщедушного Иващенко, и со стороны могло показаться, что Авдеев пытается воспользоваться своим преимуществом, чтобы запугать оппонента. Но морально психолог был намного сильнее, это Игорь прочитал в его глазах за чуть коричневатыми стеклами очков и отступил – не хотелось выглядеть питекантропом и получить моральную оплеуху, а от острого на язык Ивана этого вполне можно было ожидать.

– Извините, – буркнул Авдеев, опомнившись и признавая неправоту.

– Ничего. Впредь постараюсь себя контролировать. Чего и вам желаю.

Иващенко забрал с подоконника свою кружку и вышел из ординаторской, а Игорь обрадованно подумал, что этот разговор произошел в очень удачное время – ординаторская была еще пуста, и никто из коллег этих разборок не видел. «Нашел же я, перед кем бицепсы демонстрировать». Злясь на свою несдержанность, Авдеев переоделся в хирургический костюм и накинул белый халат. Через сорок минут начнется обход, нужно было просмотреть истории тех больных, что он вел после операции.

К его удивлению, первой, кого он встретил, выйдя из ординаторской, оказалась Аделина. Она шла по коридору уверенной хозяйской походкой, всем своим видом демонстрируя – это ее территория, здесь она в своей тарелке, и ничто не сможет этого изменить. Лицо ее было бледным, под глазами – темные круги, но совсем больной она не выглядела.

– Доброе утро, Игорь Александрович, – поздоровалась она, поравнявшись с Игорем.

– Доброе. Вы зачем приехали?

– Странный вопрос. Я здесь работаю, у меня пациенты.

– Аделина Эдуардовна, вы ведь хорошо поняли, о чем я спросил, зачем язвите? Вы нездоровы, я это имел в виду.

– Игорь Александрович, я ценю вашу заботу, но не увлекайтесь. Я сама врач и отдаю себе отчет в собственных действиях. Если я здесь – значит, чувствую, что это в моих силах. Но чтобы вы совсем успокоились, скажу – в операционную сегодня не пойду, поэтому пересадка кожи клиенту из двенадцатой палаты достается вам. Справитесь?

Авдеев почувствовал, как лицо вспыхнуло до корней волос – она что, сомневается в его квалификации? Сделать пересадку кожи на небольшой участок он вполне в состоянии. Но, с другой стороны, Драгун отдавала ему своего пациента – значит, доверяла, иначе попросила бы того же Филиппа, например.

– Можете присутствовать, если сомневаетесь, – коротко ответил он.

– Думаю, это лишнее, – улыбнулась Драгун и вдруг спросила: – Вы не устаете так напрягаться все время?

– То есть? – опешил Игорь, не совсем уяснив суть вопроса.

– Вы словно играете роль, а она явно не ваша. И вы напряженно стараетесь держать лицо, а то маска сползает. Может, будет лучше, если вы перестанете примерять на себя чужой костюм? – Она смотрела на него своими прозрачными глазами, и по спине Игоря вдруг пробежал холодок – а что, если она знает? Нет, этого не может быть…

Авдеев почувствовал, как его охватывает паника. Он постарался незаметно для Драгун ущипнуть себя сзади за бедро, но это не помогло – сердце начало колотиться так бешено, что стало трудно дышать.

– Я… вы…

– Игорь Александрович, да успокойтесь вы, я же пошутила, – холодно сказала Аделина, по-прежнему не сводя с него взгляда. – Чего ж вы так нервничаете? Могли просто отшутиться в ответ.

– У меня плохое чувство юмора, – буркнул Авдеев, отводя глаза. – Но ваше куда хуже.

– Да, мне так говорили. Ну что ж… идем в ординаторскую, я вам историю болезни доложу, и обсудим план операции. – Она изящно обогнула Игоря и пошла по направлению к ординаторской.

Авдеев перевел дыхание, вытер пот со лба и двинулся следом.

Докладывала историю она тем же холодным тоном, даже не заглядывая в записи – шпарила по памяти, не сбиваясь ни в цифрах показателей, ни в дозах назначений. Игорь старался сосредоточиться, чтобы не упустить ни единой мелочи, и ему это удалось. Вдвоем они набросали план операции, Драгун удовлетворенно кивнула и отдала историю болезни:

– Протокол операции, пожалуйста, предоставьте мне к концу смены, хорошо? Мне не нравится ваша привычка откладывать их на завтра, у нас так не принято.

– Понял.

Он не стал уточнять, что задержал протокол только однажды, не хотел снова выслушивать ее наставления, даваемые чуть снисходительным тоном. Авдеев понимал – она имеет право так с ним разговаривать, талантливый хирург, автор собственной методики, признанной даже за границей. Но ведь и он, если бы начал раньше или вообще не сменил бы вид деятельности, мог достичь не меньшего. Никто не виноват, что так сложилось. Или – виноват? На этот вопрос у Игоря никогда не было ответа, хотя он очень старался его найти.

Операцию Авдеев провел блестяще, это признали и ассистент, и вся бригада. Игорь тоже остался собой доволен – сумел взять себя в руки, оставить все проблемы и сомнения за дверью оперблока и отработать так, как умел – четко, быстро, аккуратно.

Он отошел от стола и уже собирался выйти в предоперационную, когда почувствовал, что за ним наблюдают. Подняв голову, он увидел, что со скамьи у стеклянного купола операционной встает Аделина. «Проконтролировала все-таки, – с досадой подумал Авдеев, покидая операционную. – Но я все сделал правильно, пусть убедится, что я хороший хирург».

Он так и не смог до конца понять, кого хотел убедить в этом – Аделину или себя.

Аделина

Сентябрь

Ненавижу отдавать пациентов. Но сегодня это была вынужденная мера – утром я почувствовала себя относительно здоровой, но не настолько, чтобы встать к столу и взять в руки скальпель. Идея отдать пациента Авдееву возникла, когда я увидела его в коридоре – так рано в клинике оказывалась обычно только я, и появление Авдеева меня приятно удивило. Но что-то в его реакциях, в поведении меня все равно настораживало. Насколько я смогла выяснить, никаких серьезных врачебных ошибок за ним не водилось, об этом мне совершенно четко сказал по телефону его бывший руководитель. Тогда – что? Я видела, как напряженно Авдеев всматривается в женские лица, всегда только в женские, и никогда – в мужские, это мне показалось довольно странным. Женщин Авдеев боялся. Все попытки наших незамужних медсестер обратить на себя его внимание не заканчивались ничем – Авдеев даже на шутки не реагировал, держался отстраненно. Когда я попыталась осторожно расспросить Филиппа Басалаева, он только плечами пожал:

– Нормальный парень. Мы не близко дружили, так – приятельствовали, а сейчас совсем мало общаемся. У него вообще, мне кажется, близких друзей никогда не было. В компаниях он перестал бывать, когда от него девушка ушла. Да, в общем-то, он и до того, как ее встретил, особенно никуда не ходил, это она скорее его начала вытаскивать куда-то. Мне кажется, он просто такой сам по себе – одиночка. Книги любит, у него дома библиотека огромнейшая. Помню, со стипендии всегда в букинистический ходил, выискивал редкие издания, нашел даже самое первое издание «Анналов хирургической клиники» Пирогова, представляете?

Я даже рот открыла от удивления:

– Да это ж сколько стипендий бы понадобилось?! Оно ж бесценное почти!

У меня эта книга была, маме кто-то подарил, но издание было, конечно, далеко не первое.

– Не знаю, где он деньги взял, но купил, это я вам точно говорю – хвастался потом в институте, мы от зависти аж дышать забыли.

– Могу себе представить…

– А больше… – Филипп пожал плечами. – Даже не знаю, Аделина Эдуардовна. Он неплохой парень, просто очень закрытый.

– Ладно, разберемся, – вздохнула я, поняв, что информации получила куда меньше, чем рассчитывала.

– Вы не хотите с ним контракт подписывать?

– Почему же? Он отличный хирург, с чего бы мне не хотеть его взять? Оперирует он прекрасно, есть собственный почерк.

– А-а, – слегка успокоился Филипп. – Я уж переживать начал – вот, думаю, посоветовал вам хирурга…

– Вы тут ни при чем, Филипп Аркадьевич, и однокурсник ваш как хирург меня устраивает, – протянула я, задумчиво глядя в стенку поверх головы Басалаева. – Не могу пока понять, что у него внутри… Наверное, просто нужно время. Все открывается рано или поздно.

Филипп вдруг покачал головой:

– Не уверен, Аделина Эдуардовна. Мы проучились вместе с первого курса, потом в интернатуре вместе были, а я даже не знаю, кто у него родители. Он неплохой, – в который уже раз повторил он, – неплохой, но закрытый, как банковская ячейка – у кого-то, конечно, есть ключ, но вот у кого – непонятно.

– В общем, посмотрим, – снова вздохнула я. – Вы идите, Филипп Аркадьевич. Спасибо за разговор.

Басалаев ушел, а я снова задумалась. В сущности, ну что я прицепилась к этому Авдееву? Зачем мне его внутреннее устройство? Оперирует отлично, всем требованиям соответствует, со временем можно и в науку его подтолкнуть, наверняка сможет что-то дельное предложить. Какая разница, ест он овсянку утром или яичницу? И то, что я опасаюсь всего, что не понимаю, это только моя личная заморочка, не имеющая отношения к Авдееву вообще. Не бывает такого, чтобы работать только с теми, кто тебе приятен, и даже собственная клиника – не гарантия. Нужно оценивать прежде всего профессиональные навыки, а с этим у Авдеева все даже лучше, чем у некоторых давно работающих со мной врачей. В общем, нужно просто перестать искать подвох, вот и всё.

Протокол операции Авдеев с подчеркнутой пунктуальностью прислал мне по электронной почте за тридцать минут до конца смены – времени как раз должно было хватить на чтение и «разбор полетов», если понадобится. Я фыркнула, надела очки, пробежала текст без единой орфографической или пунктуационной ошибки и отправила в ответ смеющийся смайлик, призванный дать понять Авдееву, что я поняла его действия. Выключив компьютер, я переобулась, надела плащ и уже собралась выйти из кабинета, как в сумке зазвонил мобильный.

– Ну, вот какого… – пробурчала я недовольно, роясь в поисках телефона. – Алло!

Это оказалась Оксана. Хриплым, простуженным голосом она прогнусила в трубку:

– Деля, ты не можешь ко мне заехать, а?

– Ты дома?

– Нет… – Она запнулась.

– Та-ак… ну, и где на этот раз?

– Деля, давай без нотаций. Мне очень плохо, я совсем разболелась, температура, насморк, горло болит… ни одной таблетки нет.

– А где же твой Ромео?

– Он на съемках, приедет ночью только, я умру до этого времени… Деля, ну, пожалуйста! – взмолилась подруга. – Я тебе адрес продиктую, тебе даже по дороге от клиники будет…

Внутри начало нарастать раздражение. Матвей оказался прав – как только ей снова стало плохо, она тут же набрала мой номер телефона. И теперь я вместо поездки домой вынуждена буду блуждать где-то на окраине, отыскивая дом этого злосчастного Колпакова. Я что – выездная аптека? Наверное, нужно все-таки хоть раз твердо сказать Оксанке «нет» и не позволять ей давить на жалость.

– Деля… – канючила Владыкина, непрестанно кашляя. – Ну, серьезно, мне на самом деле очень плохо… Арсик только ночью вернется, да он и так испугается до смерти… знаешь, как он боится всяких болезней?

– Избавь меня от разговоров о твоем Колпакове! – рявкнула я, окончательно разозлившись. – Раз уж мне придется нарушить собственные планы и везти тебе таблетки, то я не хочу еще и выслушивать о душевных драмах твоего любовника! Диктуй адрес. – Я взяла со стола референта карандаш, оторвала листок от толстой пачки и записала адрес. Это оказалось действительно по дороге, даже не придется особенно кружить. – Все, часа через полтора буду.

Не став выслушивать Оксанкины благодарности, я сунула телефон в карман плаща, карандаш вернула в стакан и вышла, направляясь к стоянке. Машина осталась там со вчерашнего дня, на лобовое стекло нападали листья, несколько целым букетом зацепились за щетки «дворников», пришлось доставать их оттуда и протирать стекло. На шлагбауме пришлось открыть окно и высунуть руку с пропуском – дежурил новый охранник, не знавший мою машину. Правда, я требовала от всех, чтобы любую машину останавливали – мою, Василькова – неважно. Должен быть порядок, а чтобы он был, глава клиники в первую очередь должна его соблюдать, только тогда можно требовать и от подчиненных. Этому я научилась у мамы – сперва требовать с себя, а потом уж с остальных.

Из расположенной неподалеку от дома Колпакова аптеки я вышла с объемным пакетом. Ясно же, что Оксанка не собирается домой, значит, ей пригодится запас хотя бы на неделю – судя, по ее словам, Ромео не склонен восседать у постели приболевшей Дездемоны из боязни заразиться, а в аптеку сбегать ему, понятное дело, не позволяет собственный высокий статус малоизвестного режиссера. Я видела этого Арсения полтора раза, но испытывала к нему глубокое омерзение – ненавижу мужиков, которые врут женам, изворачиваются, заводят любовниц и потом трясутся, как бы их интрижка не вылезла на свет божий. Или не делай, или не бойся, по-моему, это просто и честно. Кроме того, этот плешивый недогений пудрил мозги моей подруге, чего я особенно не любила, потому что всегда вынуждена была разгребать последствия. Лишь бы не приехал сегодня раньше…

Оказавшись перед ободранной дверью квартиры на первом этаже «хрущевки», я даже сверилась с записанным на бумажке адресом – в голове не укладывалось, что в наше время человек может жить с дверью, обитой дерматином, из-под которого вылезает клочьями не то поролон, не то ватин. Но нет, на моем листке был написан номер именно этой квартиры. Нажав кнопку звонка, я попыталась представить, что же ждет меня за дверью. Все самые смелые ожидания оказались детской сказкой… Когда Оксанка в каком-то замызганном махровом халате впустила меня в прихожую, в нос сразу ударил неистребимый запах кошатины. Я не люблю кошек, это у меня с детства – как-то соседский кот здорово расцарапал мне руки и коленки, пришлось делать уколы от бешенства, с тех пор я обхожу котов по очень большому радиусу.

– Ты не разувайся, – прохрипела Оксанка. – Я еще полы не помыла, тут такой бардак… Ты только ничего не говори, ладно?

Ну, еще бы… Она совершенно справедливо опасалась моих едких замечаний по поводу «дворца» ее принца, которые так и рвались у меня с языка. Обои кое-где висели клочьями, старый паркет скрипел так, что мороз продирал, кое-где не хватало плашек. В кухне по стене над раковиной бегали тараканы – господи, тараканы! Я не видела такого уже лет десять… Стол, застеленный клеенкой, был завален немытой посудой и пустыми пивными бутылками, тут же стояла пепельница – большая салатница, полная окурков.

– Мама дорогая… – только и смогла вымолвить я.

– Не надо, Деля… ну, он такой…

– Да хрен с ним! Но у него ведь вроде жена имеется, если я правильно помню?

– Она уехала на четыре месяца.

– А, понятно. Теперь ты, значит, тут вместо домработницы?

– Нет. Он просто пил неделю, сейчас нормально все… Ты присаживайся.

Оксана выдвинула из-под стола табуретку, но я покачала головой:

– Сейчас та ситуация, когда в ногах есть правда. Боюсь прилипнуть намертво, как муха на бумажку-ловушку. Тебе самой-то не противно в этом логове, а?

Квартира Оксанки всегда сияла стерильной чистотой, она маниакально убиралась каждый день, мыла окна раз в две недели и совершенно не терпела пыли. Как она могла добровольно оказаться в этом свинарнике, я даже думать не хотела.

– Ничего… как-нибудь уберу тут все…

– Вот скажи – оно тебе зачем?

– Я его люблю.

– А-а… ну, это понятно, – кивнула я. – И готова возить за ним грязь, только чтобы рядом был? Он же тебя опять кинет.

– Не кинет. Он пообещал на мне жениться.

– В который раз?

Оксанка схватила тряпку и принялась елозить ею по столу, оставляя жирные разводы на клеенке:

– Черт… масло, что ли, пролил? Ты не понимаешь. Мы решили начать все сначала. Как будто ничего раньше не было. Вернется жена – он с ней разведется и женится на мне, мы уже все решили. Я хочу попытаться склеить…

Я отобрала у нее тряпку, швырнула в раковину, распугав тараканов, и вынула из сумки антибактериальные салфетки:

– Когда ты разбила любимую чашку, не идешь ведь за клеем, идешь за веником и совком, правда? – вытирая пальцы, спросила я. – Потому что понимаешь – идеально склеить не получится и в оставшиеся трещинки будет просачиваться вода. Вот и в отношениях примерно то же – как ни пытайся, а в трещины все равно потом будет просачиваться боль и обида. Так в чем смысл?

Оксанка выдернула из пачки салфетку и тоже принялась протирать руки:

– В том, что чашку я новую куплю и полюблю, а мужчину нового – нет.

– Глупости. Тебе точно столько лет, сколько в паспорте написано?

– Какая разница… вопрос же в другом. Смогу ли я мириться с трещинами, да? Ты ведь потому про чашку пример привела. Так вот – смогу. Смогу, потому что без него не получится. И он мне сказал, что лучше меня нет.

– И ты не понимаешь, что он просто не нашел лучше? Потому и вернулся? А если бы нашел – ты бы и голоса его в телефонной трубке не услышала. То есть – третий сорт не брак, так, выходит? Неужели тебе никогда не бывает обидно за себя, Оксанка?

– Нет, не бывает. Такие, как я, не могут позволить себе роскошь обижаться. Мы вынуждены довольствоваться тем, что есть. А начнешь обижаться – потеряешь и это. А ты, раз такая умная, могла бы помочь. Я тебя столько раз об этом просила!

– И я тебе ни разу не помогла? Не стыдно?

Оксана с остервенением швырнула салфетку прямо на пол:

– Ты всегда хочешь выглядеть благороднее других!

– Ерунды не говори. А ты не помощи просишь, ты пытаешься найти того, кто скажет тебе, что ты должна делать – вроде как даст инструкцию. А знаешь почему? Ты не хочешь сама принимать решения, иначе пришлось бы в случае неудачи обвинять себя, а ты этого не любишь. Зато другого человека с легкостью обвинишь во всех своих проблемах и почувствуешь себя снова в своей тарелке – маленькой, несчастной, бедной и всеми покинутой. Тебе просто удобно так жить, не неся ни за что ответственности. И ни за кого кстати, тоже, даже за себя. Тебе скоро сорок лет, Оксанка, ну, неужели ты не понимаешь, что давно пора повзрослеть?

– Зачем? Чтобы взвалить на себя то, что я не хочу? А жить когда? Когда наконец я что-то получу от этой жизни, а? Я тоже хочу, чтобы мне что-то дали, ну, хоть что-то!

– Чтобы получить, нужно сперва отдать.

– Да? А если я так не хочу? Почему у кого-то есть, а у меня нет? Почему так несправедливо? Вот ты… – Оксана развернулась всем корпусом, оперлась о стол и наклонилась ко мне, жарко дыша в лицо: – У тебя все есть. Клиника, работа любимая, муж-красавец, деньги, положение. А у меня ничего нет, даже мужика нормального.

– Я это все заработала.

– Да? Заработала? И Матвея тоже?

– А что – Матвей?

– А то, что Матвей, может, и клюнул-то на твою клинику.

Я закрыла лицо рукой:

– Господи, что ты несешь, а? Хотя… вот твои лекарства, как принимать – сама разберешься, а я ухожу. Мне тут дышать нечем, что бы это ни значило.

Поставив пакет на стол, я развернулась и, едва не запнувшись об огромного дымчато-серого кота, пошла к входной двери.

– Севке только не говори, где я, – раздалось мне вслед.

Не поворачиваясь, я махнула рукой:

– Он у меня больше не спросит, – и вышла из квартиры, только на улице позволив себе вздохнуть полной грудью.

К счастью, Оксанка следом не рванулась, видимо, осознав, что сболтнула лишнее. В том, что она никогда не упускает возможности уколоть меня, не было ничего нового. Сравнивая собственную жизнь с моей, Оксана, очевидно, приходила к выводу, что у меня все в полном порядке, и пыталась понять, почему у нее-то иначе, но упускала такой простой момент, как моя одержимость во всем, что касалось работы. Я никогда не металась, не искала себя – сразу знала, кем буду и чего хочу, и ни разу не свернула с выбранного пути, пока не получила наконец главный приз – мою клинику. Но ведь даже тогда я не остановилась, не успокоилась, а пошла дальше, занявшись научными разработками. Я не умею сидеть на месте, не умею ничего не делать, я даже отдыхать толком не умею. А Матвей… Было очень обидно услышать, что подруга считает меня недостойной любви такого мужчины, как Мажаров. Как будто меня не за что любить – только за клинику…

Захотелось заплакать. Я вообще не из плаксивых, хирург все-таки, но сейчас к горлу подкатил огромный ком и мешал дышать. Снова пошел дождь.

Сев в машину, я включила радио погромче и долго, с каким-то даже наслаждением плакала, уткнувшись лбом в руль. Немного сбросив напряжение, вставила ключ в замок зажигания и только сейчас поняла, что на сиденье рядом чего-то не хватает. Я забыла в кабинете сумку с ноутбуком, а он был мне непременно нужен вечером. Придется возвращаться. Вздохнув, я завела машину и выехала из двора, направляясь не в город, а обратно.

Надежда

Август

Находка так поразила меня, что минут десять я с трудом дышала и боялась опустить руку, на которой лежала брошь. Откуда в нашей семье могла появиться такая дорогая вещь? Неужели мама не знала о ее существовании? Наверняка не знала, как и о деньгах, иначе продала бы. Но тогда откуда она взялась, почему лежит среди книг? И этот тайник явно продуман, раз шкатулка выполнена как книга, с первого взгляда и не отличишь, если в руки не брать.

Я столько раз вытирала пыль в шкафу и никогда ничего не заподозрила, не заметила. Осторожно перекатывая жука на ладони пальцем, я зачарованно смотрела, как камень отбрасывает блики на стены – прямо на него попал луч солнца, каким-то чудом пробившегося сквозь затянутое облаками небо. Что же мне делать с этой находкой? Если бы точно знать, что она принадлежит кому-то из моей семьи… Я не могла вспомнить, чтобы когда-то видела эту вещь у бабушки или мамы, они вообще украшений не носили. Но тогда откуда взялась эта брошь и почему была спрятана? Не хватало мне еще таких тайн на голову…

Не придумав ничего лучше, я позвонила Светке и виноватым голосом попросила зайти вечером. Подруга не умела долго обижаться и пообещала прийти сразу, как закончит работу.

– Купить что-то? – задала она уже привычный вопрос.

– Нет, не нужно, все есть. Только не задерживайся, ладно? Это важно.

Я положила трубку, представляя, как остаток дня Светка будет сгорать от любопытства в своей конторе – она работала бухгалтером в поликлинике, обслуживавшей наш участок.

Брошь я аккуратно упаковала назад в шкатулку, для надежности сунула под подушку в спальне и продолжила уборку – не бросать же на половине.

Не знаю почему, но мне вдруг стало легче дышать – как будто странная находка могла сделать мое будущее чуть более определенным. Интересно, на какую сумму могут потянуть эти камни, если их попробовать оценить? Ясно же, что брошь у меня никто не купит, а вот камни… Такой крупный изумруд… Я никогда особенно не интересовалась ни драгоценностями, ни украшениями вообще – как-то не принято было это в нашей семье. Первые и единственные сережки – маленькие квадратики из белого и розового золота – мне подарил папа на восемнадцать лет, я тогда очень захотела проколоть дырки в ушах, и мы со Светкой, отчаянно боясь боли, все-таки натерли друг другу мочки солью и просадили их огромной сапожной иглой. Визгу было… Мама, конечно, ругалась, а папа на следующий день принес эти сережки:

– Раз уж проколола, надо что-то вставить, не зря ведь терпела.

Мне кажется, я никогда с тех пор их и не снимала.

Закончив с уборкой в шкафу и вымыв полы, я сбегала в душ и прикинула, чем бы таким угостить подругу, которая придет с работы. В распоряжении была только пачка творога и банка сметаны, и я решила сделать сырники, которые Светка могла есть, пока не отберут. Когда процесс жарки был в самом разгаре, вдруг позвонил Максим. Я, честно сказать, обрадовалась – хотела услышать его голос, поговорить хоть пару минут.

– Ты сегодня какая-то подозрительно веселая, – отметил он сразу.

– С чего ты решил?

– Голос изменился.

– Да так… настроение хорошее, уборку вот закончила, подругу жду.

– А вы, смотрю, часто видитесь?

– Как время бывает. Она каждый день на работу ходит, не как я. Удаленка – вещь хорошая.

– Значит, погулять тебя сегодня приглашать смысла нет?

Услышав это, я расстроилась – надо же, именно в тот день, когда Максим решил пригласить меня куда-то, я должна непременно поговорить со Светкой. Но откладывать было нельзя, нужно решить, что делать с брошью.

– Если бы ты позвонил на пару часов раньше… – огорченно проговорила я.

– Пару часов назад я был занят. Ну ничего, попробуем в другой раз.

Мы попрощались, и я, положив трубку, стала переворачивать уже начавшие подгорать сырники. Похоже, что он не женат – иначе зачем бы стал приглашать меня на прогулку? Имея за плечами всего одни серьезные отношения, я все еще верила в то, что порядочные мужчины не вымерли, как древние животные, а существуют и даже до сих пор встречаются. Пример родителей, проживших вместе довольно долгую жизнь, убеждал меня в этом. И, будь папа жив, думаю, что и сейчас все было бы хорошо, а мама не устроила бы мне такой апокалипсис. Когда отца не стало, она вдруг совершенно растерялась и никак не могла понять, как ей жить дальше. У меня была своя жизнь, а у нее – ничего. Думаю, что именно потому появился этот покер, который давал ей иллюзию общения, возможность выйти из дома. Некоторые в таких ситуациях начинают выпивать, а мама пошла по другому пути – взяла в руки карты.

Горка сырников на тарелке росла, радуя глаз золотистыми поджаристыми бочками, осталось только взбить сметану с сахарной пудрой – и будет красота. Светка с детства отличалась любовью ко всякой выпечке, но Илана Григорьевна этого не умела, а в нашем доме подобное практиковалось довольно часто – папа себя ограничивал, а мы с мамой позволяли себе раза два в неделю что-то испечь. Вот Светка и приходила к нам. Став взрослой, она так и не научилась возиться с тестом, потому всегда бывала рада, если, зайдя ко мне, обнаруживала на столе что-то вкусное. Мне не трудно, а ей приятно. А сегодня я еще и чувствовала за собой вину, хотелось как-то загладить. Кроме Светки, у меня, в сущности, никого больше и не было.

Она пришла около шести, и, разумеется, не с пустыми руками – притащила букет астр и целый пакет мелких кислых яблок, купленных, видимо, у какой-то бабульки на остановке – там всегда располагался стихийный базарчик, где можно было запастись всякой огородной мелочью.

– Держи! – Светка сунула принесенное мне в руки, разулась и сняла очки. – Опять дождь, все стекла заляпала, ничего совсем не вижу.

– Мой руки, я тебя ужином кормить буду, – отозвалась я уже из кухни.

Бело-фиолетовый букет почему-то поднял мне настроение, да и вообще сегодняшний день сложился как нельзя удачно, чего не случалось уже довольно давно. Светка, с порога кухни втянув ноздрями запах свежих, еще теплых сырников, блаженно закатила глаза:

– О, мой бог… Надька, ты волшебница.

– Ешь, – засмеялась я, придвигая к ней тарелку и вазочку со сметаной.

– Слушай, а ты сегодня того… молодцом, – окуная сырник в сметану, заметила подруга. – Даже не верится.

– У меня есть новости.

При этих словах Светкина рука замерла с недонесенным до рта сырником:

– Не тяни, выкладывай!

– Во-первых, я нашла папину записную книжку. Оказывается, ее кто-то спрятал, мне пришлось все книги в шкафу перебрать. А во-вторых, я нашла то, на что вообще не рассчитывала.

– Надька!!! – взвизгнула подруга, даже на табуретке подскочив в нетерпении.

– Погоди…

Я сбегала в спальню, принесла книгу, задернула шторы на окне под недоуменным взглядом Светки и, опустив шкатулку на стол, открыла ее. Жук сверкнул брюшком так ярко, что Светка невольно ахнула:

– Ой, мамочки… это что же – изумруд?!

– Похоже на то. Ты ведь лучше разбираешься.

Аккуратно, даже не дыша, Светка извлекла брошь из шкатулки и поднесла к глазам:

– Черт возьми… Надюшка… это ж с ума сойти… и бриллианты… Ты хоть представляешь, сколько это стоит?!

– Только в общих чертах, – призналась я. – Но меня другое занимает. Я понятия не имею, что это и откуда в нашей квартире взялось. И второе – если мама знала, то почему не продала? Там еще деньги были, полторы тысячи долларов.

Светка, по-прежнему держа жука на ладони, посмотрела на меня поверх очков:

– Может, это не она положила?

– Тогда кто? И папина книжка всегда лежала в ящике стола, я ее сто раз там видела, а нашла тоже в этой книге. Кстати, ее я тоже вижу впервые.

Светка осторожно погладила жука пальцем по брюшку, покрутила ладонь, ловя гранями камня блики.

– К вам приходил кто-то в последнее время? Ну, я имею в виду, когда мама еще была жива?

– Откуда я знаю? При мне – нет, но без меня-то… Но ты же не думаешь, что кто-то подкинул эту шкатулку? Как туда записная книжка тогда попала? – возразила я. – О ней вообще только мы с мамой знали. Получается, что это она… Но тогда я не понимаю – иметь такие долги и держать в шкафу доллары и брошь дикой цены?

– Н-да… – протянула Светка, аккуратно укладывая жука назад в шкатулку. – Но теперь-то мы все равно этого не узнаем. Давай лучше подумаем, как поступить. Можно ведь попробовать продать. На квартиру, конечно, не хватит, но часть долга покроешь – может, хоть банк на время отвяжется?

– Как я это продам? В скупке берут только лом, камни не берут. А там, где возьмут камни, не возьмут золото.

– Да надо попробовать продать коллекционерам. Видно же, что вещь старая, наверняка есть ценители, – возразила Светка. – Знаешь, что мы сперва сделаем? Сфотографируем в разных ракурсах и попробуем в интернете поискать, может, есть описание, имя мастера – это же не штамповка, видно ведь, что изделие штучное.

Светке в этих вопросах доверять было можно – ее бабушка работала в ювелирном магазине, хорошо разбиралась в драгоценностях и Светку тоже научила. Жаль, что она давно умерла, можно было бы ей показать…

– А если просто пойти в антикварную лавку на Ключевской?

– С ума сошла?! Во-первых, если вещь ценная, тебя там просто обдурят, видно же, что ты в этих вопросах не разбираешься. А во-вторых, опять-таки, если вещь ценная… мало ли кому антиквар даст твой адрес.

– Ты слишком увлекаешься детективами.

– Вот поверь – иногда это к лучшему, – безапелляционно заявила подруга. – Осторожность не помешает, кто-кто, а ты должна бы уже это уяснить.

В этом был резон. Сегодняшний довольно удачный день притупил мое чувство опасности, а зря.

– Слушай, – вдруг сказала Светка, понизив голос, – я тут вот что вспомнила. У моей бабушки был приятель, Гавриил Ардалионович… ну, что ты ржешь? Вот такое сложное имя. И он, между прочим, ювелир, работал раньше на дому, подпольно – делал на заказ кольца, серьги, всякое такое…

– И что? Если он жив, ему уже лет девяносто.

– Восемьдесят шесть, и он до сих пор пешком на пятый этаж поднимается. А память у него – тебе не сравниться. Я вот что предлагаю. Давай-ка я ему позвоню завтра с утра, напрошусь в гости, и мы с тобой покажем брошь. Вдруг он что-то подскажет?

Не скажу, что Светкино предложение вызвало у меня энтузиазм – ну, что может подсказать почти девяностолетний старик, пусть даже в прошлом ювелир? Но отказываться тоже было неудобно – Светка искренне стремилась помочь, чем могла. А, была не была… схожу, не убудет от меня.

– Хорошо. Только… что-то боязно мне с такой вещью по улице идти, – протянула я с сомнением.

– Давай с собой Антона возьмем, – предложила Светка, и мы, не сговариваясь, расхохотались.

Антон, Светкин молодой человек, был отличным парнем – умным, воспитанным, интеллигентным – но в том смысле, что вкладывали в этот образ создатели старых советских кинокомедий. Высокий, тощий, в очках, вечно все теряющий и забывающий, Антон годился только в качестве собеседника, а вот в качестве защиты… ну, сомнительно.

– А пусть идет, – сквозь смех сказала я. – Хоть скучно не будет. Главное – не говорить ему, куда и зачем идем.

– Да! – подхватила подруга. – А то испугается!

Мы еще пару минут похохотали над Антоном, но совершенно беззлобно – мы его обе любили, Светка по-настоящему, а я как друга. Никогда не понимала, чего они не женятся или хотя бы вместе не живут. Внешне, конечно, они совершенно друг другу не подходили – долговязый Антон и кругленькая, маленькая, тоже в очках Светка, но в остальном более гармоничную пару трудно было представить. Мне порой казалось, что они даже думают совершенно одинаково – стоило Светке начать фразу, как Антон ее тут же заканчивал.

Словом, мы решили пригласить Антона просто ради компании, все равно втроем как-то спокойнее.

– Тогда я позвоню тебе завтра, как договорюсь, и мы с Антоном за тобой заедем. Старикан живет на другом конце города, поедем на такси, – решила Светка, перекидывая к себе в тарелку еще пару сырников.

Она ушла от меня почти в десять, когда уже стало темно, а я, снова спрятав шкатулку, но уже в короб старой швейной машинки, улеглась в кровать с ноутбуком – нужно было закончить редактуру.

Игорь

Как обычно, в выходной день он совершенно не представлял, куда себя приложить. Привычно сделав зарядку, выпив кофе и пробежав глазами новости в интернете, Игорь вымыл посуду и задумался.

Нужно бы уборку сделать, но сегодня совершенно нет настроения, особенно – заходить в запертую комнату. Мелькнула малодушная мысль: «А что, если оставить на следующие выходные?» – но он вспомнил, что в следующую субботу дежурит, а значит, в воскресенье проспит до обеда, а потом уже будет поздно развозить уборку. Нет, надо пересилить себя и убраться сегодня, чтобы завтра иметь возможность съездить на кладбище, где он не был уже полгода. Со временем он стал реже приезжать на могилу отца, хотя прежде делал это раз в месяц. Все изменилось три года назад. Игорь всегда считал тройку своим роковым числом и по возможности избегал его, но как избежишь, к примеру, собственный день рождения третьего марта? Это изменить не получится.

Закончив отдраивать и без того чистую квартиру примерно в половине пятого и убрав в высокий глиняный кувшин на полке кухонного гарнитура ключ от комнаты, Авдеев решил, что можно, пожалуй, пройтись, а заодно зайти в супермаркет – закончилась овсянка, которую он много лет ел на завтрак, ненавидя эту кашу всем сердцем. С самого детства, сколько он себя помнил, эта отвратительная склизкая масса преследовала его по утрам, портя настроение на весь день. Сейчас, став взрослым, он мог бы уже прекратить это мучение, но продолжал покупать и варить овсянку, чувствуя, что должен делать это. Таким образом он словно бы заглаживал вину. Вину, которую нес через всю жизнь и которую усугубил три года назад.

Сразу у подъезда пришлось раскрыть зонт – лил такой дождь, что соседнего дома не было видно. «Зря я в магазин потащился, нашел время», – с досадой подумал Игорь, но возвращаться уже не стал – все равно придется идти, не сегодня, так завтра. Лучше уж сейчас, хорошо, что есть зонт.

До супермаркета он добрался быстро, стряхнул с зонта воду и вошел в ярко освещенное помещение. Двигаясь с тележкой между полок, Игорь прикидывал, что бы такое взять, чтобы всю неделю не заботиться об ужинах. Готовить он не любил, да и не особенно умел, а потому отдел полуфабрикатов казался ему идеальным выходом из ситуации. Пельмени, котлеты, хинкали… рыбные палочки вызвали неприятные воспоминания, и он быстро отвел глаза от стопки коробок в холодильнике. Размышляя, не взять ли просто пару стейков из семги, он подошел к рыбному прилавку.

– Ой, какая встреча! – вдруг раздалось сзади, и Авдеев почувствовал, как окаменели плечи. Надо бы повернуться, но он никак не мог совладать с собой. – Может, поздороваемся? Не рад меня видеть?

– А мы уже на «ты»? – Сделав над собой усилие, Игорь развернулся.

– А к чему нам церемонии, правда?

Если бы мог, Авдеев придушил бы стоявшую перед ним невысокую женщину собственными руками. За эти годы она, прежде вполне миловидная и даже симпатичная, слегка изменилась, обрюзгла, потолстела – над джинсами, туго обтянувшими ноги и зад, виднелся валик жира, который совсем не маскировали тонкая трикотажная кофта и расстегнутая короткая куртка. Бело-желтые волосы с отросшими темными корнями, макияж чуть поплыл, а глаза по-прежнему наглые, и ухмылка на губах презрительная – увидела, что Игорь опешил, радуется произведенному эффекту.

– Ты какими судьбами здесь? – спросил Авдеев.

– У приятельницы день рождения, отмечать собрались. Как живешь-то, доктор? Спишь хорошо?

Авдеев почувствовал, как изнутри поднимается к горлу комок ярости, который вот-вот либо задушит его, либо разорвет грудную клетку и затопит тут все волной, с которой справиться просто нет сил.

– Хорошо, – процедил он сквозь зубы.

– Ну, ладно, тогда живи дальше. Раз спишь хорошо, – хохотнула она и, развернувшись, помахала ему рукой.

Когда женщина скрылась за полками, Игорь почувствовал, как у него задрожали колени. «Не хватало еще в обморок тут хлопнуться», – подумал он, машинально зачерпнув с прилавка ледяную крошку, отчаянно вонявшую рыбой, и прикладывая горсть ко лбу.

– Вы что делаете? – удивленно протянула молоденькая продавщица в бело-синем фартуке и такой же тканевой наколке на волосах.

– Простите… мне нехорошо… – пробормотал Авдеев, опуская руку на прилавок. – Сейчас пройдет…

– Может, вам «Скорую»? – предложила девушка.

– Нет, спасибо, я сам врач… уже все в порядке…

Забыв про стейки, Игорь отошел от прилавка и повернул в винно-водочный отдел. «Видит бог – мне сейчас это просто необходимо».

Он уже подошел к светофору, нагруженный двумя пакетами и открытым зонтом, когда справа возник сгорбленный силуэт в совершенно мокром плаще. Игорь повернул голову и оторопел. Перед ним стояла мать. Авдеев открыл рот и едва не выронил пакеты. Женщина тоже повернулась и посмотрела на него исподлобья:

– Чего тебе?

Авдеев ловил ртом воздух и чувствовал, что задыхается – второй раз за сегодняшний вечер.

– Обознался, сынок? – мягче спросила женщина и шагнула на дорогу. Игорь инстинктивно схватил ее за рукав плаща, но она вырвалась: – Ты сдурел совсем? Дай дорогу перейти!

И только тут Авдеев понял, что машины давно остановились, горит зеленый светофор, а эта женщина, конечно, не его мать. На ватных ногах он перешел дорогу, повернул к своему дому и, оказавшись в квартире, лег прямо на пол в коридоре, с трудом переводя дыхание. Дотянувшись до пакета, он вынул бутылку водки, отвинтил пробку и, захлебываясь, опустошил ее почти полностью. Сил подняться так и не нашлось.

Утром он не мог понять, почему так жестко голове и почему болит все тело. Открыв глаза, увидел лампочки на потолке, стены в декоративной штукатурке и не сразу понял, что находится не в спальне. Более того – на нем мокрая куртка, джинсы и ботинки. С трудом сев, Игорь увидел в зеркале большого стенного шкафа собственное отражение и ужаснулся – опухший, помятый, глаза красные, волосы всклокоченные. Валявшаяся рядом почти пустая бутылка из-под водки и пакеты с продуктами напомнили о вчерашнем, и Авдеев застонал. Растолкав продукты в ящики морозильной камеры, он пошел в ванную и долго терзал тело ледяными струями душа, чтобы хоть немного прийти в себя. Поездка на кладбище уже не казалась такой хорошей идеей, но другого времени не будет, а в оградке, наверное, все заросло травой, нужно ее вырезать и помыть памятник. Придется сесть за руль с перегаром, ничего не поделаешь – разве что зерен кофейных пожевать. Игорь не пил, и такие срывы случались крайне редко, теперь ему было нехорошо и физически, и морально, словно неотвратимо приближалось наказание за проступок.

К счастью, машин на трассе оказалось немного, и до кладбища Авдеев добрался относительно быстро. К обеду выглянуло солнце, над могилой отца шелестела еще не успевшими опасть желтыми листьями береза. Травы оказалось много, непросохшая, она плохо поддавалась серпу, который Игорь привез с собой. Расчистив все, помыв памятник, стол и скамейку, Игорь вынес охапки срезанной травы в мусорный бак и присел у могилы, глядя на отцовскую фотографию. Подняв глаза, он вдруг увидел, как в его сторону от заброшенной могилы с покосившимся крестом идет пожилая женщина. Присмотревшись, Авдеев узнал мать, привстал. Но женщина, поравнявшись с ним, бросила беглый равнодушный взгляд на могилу и прошла мимо, к дорожке, ведущей на выход с кладбища. Конечно, это была не его мать. Это просто не могла быть она.

Аделина

Сентябрь

К шлагбауму клиники я подъехала, когда уже начало темнеть. Не заезжая, припарковалась у будки охранника, вышла и, показав пропуск, пошла к административному корпусу. Надо бы поторопиться – дождь усиливается, а мне еще обратно ехать. И Матвею бы позвонить, чтобы не потерял – я не должна была сегодня так задержаться, но кто же знал. А он будет ждать меня с ужином и разложенными материалами для статьи. Как все сегодня наперекосяк пошло с самого утра… Может, не надо было вообще на работу ехать. Да теперь-то уже что…

Ноутбук в сумке лежал там, где я его оставила, – на столе у референта, даже странно, что она его никуда не убрала. Но приемная и мой кабинет на ночь запирались и сдавались на пульт охраны, так что Алла могла просто не придать этому значения.

На обратном пути я старалась не торопиться и держать дистанцию с идущим впереди автомобилем – это оказалась огромная фура с прицепом. Терпеть не могу тащиться по мокрой дороге за фурой, из-под колес которой беспрестанно вылетают водяные брызги, оседая на лобовом стекле и капоте моей машины, но обгонять при плохой видимости и непрекращающемся дожде тоже не рискнула. Ничего, скоро кемпинг, может, водитель свернет туда.

Я не сразу поняла, что происходит впереди, потому что фуру вдруг повело влево, словно водитель пошел на обгон, но в тот же момент раздался звук удара, и я, стараясь обогнуть начавшую тормозить фуру справа, чтобы уйти от столкновения на обочину, врезалась во что-то оказавшееся прямо передо мной. От удара меня откинуло сперва вперед, в раскрывшуюся подушку безопасности, а потом назад, и я почувствовала боль в затылке и шее и только затем – в животе. А потом вокруг все погасло.

Очнулась я от ощущения тряски – как будто лежу на каталке и меня везут по кочкам. Открыв глаза, увидела над собой низкий потолок, схватилась рукой за что-то металлическое и поняла, что это действительно каталка. Справа к моей руке тянулся прозрачный шланг капельницы, голова нестерпимо болела, я попыталась приподняться, но меня тут же вернули в исходное положение.

– Не шевелимся, а то капельницу вырвете.

– Куда… везете? – еле вывернула я, чувствуя, как каждый звук отдается в голове взрывом боли.

– В городскую больницу, уже недалеко осталось, – ответил женский голос.

– А… машина?

– Машина ваша на месте аварии осталась, но сумку и ноутбук мы забрали, вот они. – Молодая девушка в темно-синей куртке «Скорой помощи» показала мне обе вещи. – Не волнуйтесь, все цело. Как вы себя чувствуете?

– Голова… очень голова болит…

– А живот?

Я машинально положила левую руку поверх юбки:

– Тоже…

– Ничего, сейчас доедем, там врачи посмотрят.

– Я сама… врач…

– Тогда должны понимать, что лишних движений делать не нужно.

Фельдшер отвернулась, ища что-то в аптечке, а я вдруг вспомнила, что дома ждет Матвей и уже, наверное, с ума сходит.

– Девушка… позвоните моему мужу, пожалуйста… телефон в сумке…

Она вынула мобильный:

– Диктуйте номер.

Я продиктовала, она с серьезным лицом подождала ответа и спросила:

– Как обращаться?

«Матвей Иванович», – успела сказать я до того, как в трубке раздался голос мужа.

– Да, Мажаров. – Видимо, заработался, не увидел сразу, что звонок от меня.

Лицо фельдшера вдруг сделалось растерянным, и она протянула:

– Ой, Матвей Иванович… это вы?

– Это я. А с кем я говорю?

– Это Алина Глазкова, пятьсот вторая группа, лечебный факультет.

– А почему вы звоните с телефона моей жены? – насторожился Матвей.

Я протянула руку, чтобы забрать трубку:

– Матвей, ты только не волнуйся, хорошо?

– Впечатляющее начало. Уже не волнуюсь. Что случилось?

– Я, кажется, в аварию попала, но почти ничего не помню. Меня «Скорая» везет в городскую…

– Так, все, трубку фельдшеру передай! – оборвал муж.

Когда я передала трубку девушке, услышала:

– Алина, по существу скажите.

– Автотравма, сотрясение головного мозга, подозрение на тупую травму живота и повреждение шейного отдела позвоночника, – отчеканила фельдшер, чуть порозовев. – Состояние стабильное, средней тяжести.

– Я понял. Постараюсь быстрее подъехать. Вы далеко?

– Только въехали в город.

– Успею, – и Матвей сбросил звонок.

Алина вернула телефон в мою сумку и спросила:

– Вы действительно его жена?

– У вас мои документы, проверьте.

– А я его студентка. Учусь на дневном, но дежурю по старой памяти, да и деньги нужны. Ну, и практика хорошая. Вас не тошнит?

– Нет. Но голова очень болит, – закрывая глаза, призналась я.

– Вы ударились затылком о подголовник, вышло жестко. Ничего, сотрясение средней степени, пролежите недельку, прокапаетесь – пройдет.

– Все бы ничего, но у меня на понедельник операция назначена, – пробормотала я, понимая, что ни о какой операции речи уже не идет – куда я в таком состоянии… неизвестно еще, что с травмой живота. На ночь точно придется в городской остаться, а завтра посмотрим.

– Вы же пластический хирург, да?

Я кивнула.

– А я хочу на «Скорую» врачом вернуться, – сказала девушка, поправляя шланг капельницы. – После училища отработала три года, решила – надо учиться дальше.

– Правильно.

Поняв по моим односложным ответам, что мне явно не до разговоров, Алина умолкла, принялась заполнять сопроводительный талон – я слышала, как чуть поскрипывает шариковая ручка.

Голова болела все сильнее, но я не стала просить обезболивающее, чтобы не путать картину.

Сотрясение явно есть, тут девочка права – меня страшно тошнило, хорошо еще, что я ничего весь день не ела, может, хоть рвота не откроется.

К больнице мы подъехали, кажется, одновременно с Мажаровым, потому что первым, кого я увидела, когда дверь машины открылась, был именно он – с ключами в руке.

– Ну, ты даешь, – укоризненно покачав головой, произнес Матвей, помогая Алине выкатить носилки. – Как умудрилась?

– Да не помню, – поморщившись, буркнула я – соприкосновение колес носилок с асфальтом вызвало у меня новый приступ тошноты и головной боли. – Матвей, постарайся меня домой забрать.

– Еще чего! Пока диагноза четкого не будет, полежишь тут, даже не разговаривай со мной.

Я закрыла глаза – спорить с Матвеем бесполезно, а в присутствии его студентки еще и неэтично.

В приемном, разумеется, Матвея узнали – практические занятия он вел здесь, да и я тоже нередко появлялась в больнице для консультаций. К счастью, народа почти не было, ждать не пришлось, мне сделали снимки и – по настоянию дорогого супруга – ревизию брюшной полости, за что я ему была отдельно благодарна в самом негативном смысле этого слова. Теперь меня точно не отпустят, пока не уберут оставленный в полости дренаж.

– Ты не переборщил? – спросила я уже в палате, когда вся суета немного улеглась, а мне стало полегче после пары уколов.

– Прекрати, Деля. Ты сама хирург, понимаешь, что такое тупая травма живота.

– К счастью, я больше с этим не работаю. Ты бы позвонил Василькову, а?

– Завтра позвоню. Выходные ведь, что там без тебя случится?

– Мне нужно, чтобы он мой операционный план просмотрел и вместо меня кого-то поставил.

– Завтра позвоню, – повторил Матвей, – и он разберется за воскресенье. А ты лучше поспала бы.

– А ты бы лучше домой поехал.

– Ну, сейчас! Даже не думай, здесь полно места, переночую с тобой. К тому же у меня тут завтра занятия.

– Пойдешь помятый и небритый?

– Я все равно в пижаму переодеваюсь, хирургия же. А небритый… – Он почесал подбородок. – Ну, может, так модно.

– Ой, как знаешь… – Я устала спорить и пререкаться и на самом деле захотела спать.

– Так и не расскажешь, почему так поздно возвращалась?

– Ноутбук забыла, вернулась, а на обратном пути – вот…

В голове всплыл разговор с Оксанкой и ссора, за ним последовавшая. Я невольно перевела взгляд на Матвея, словно хотела увидеть в его лице то, о чем в сердцах сказала Владыкина. Нет, это невозможно… у меня вдруг снова заболела голова, я сморщилась и закусила губу, чтобы не заплакать от невыносимой боли, бившейся в висках и затылке. Матвей сел рядом, взял меня за руку и прошептал:

– К сожалению, невозможно забрать себе чужую боль, милая. Но я могу посидеть с тобой и подержать за руку, чтобы ты не оставалась с этой болью один на один.

– Спасибо… – прошептала я, чувствуя, как из правого глаза все-таки выкатилась предательская слезинка.

Конечно, Оксанка ошибается. Человек, который ничего к тебе не чувствует, никогда не произнесет таких слов.

Надежда

Начало сентября

Светка позвонила в половине двенадцатого. Голос у нее был возбужденный, она даже заикалась от волнения:

– Все, Надюшка, мы за тобой заедем, я договорилась с Гавриилом Ардалионовичем. Он сказал, что с радостью поможет, чем сможет.

– Ты что – рассказала, в чем дело?!

– Ну нет, конечно! Просто сказала, что моей подруге нужна консультация по вопросу, в котором только он может разобраться. А он и обрадовался – мол, конечно, Светочка, приводи подружку, я с твоей бабушкой так дружил, так дружил… Короче, придется бедному Антону книжку потолще с собой тащить, чувствую, старикан нас не скоро отпустит, сперва биографию расскажет в красках, а она у него, поверь, длинная и интересная.

– Да и пусть. Лишь бы хоть приблизительно понять, что это за брошь. Вдруг мы из-за пустяка возбудились.

– С ума сошла?! – возразила Светка. – Уж в камнях-то я разбираюсь, и это точно не стекляшка. Короче, Надюшка, будь готова часикам к шести, а брошку прямо в книжке этой и неси, мне кажется, так будет безопаснее – и не потеряешь, и из сумки не вынут.

Светкины инструкции не показались мне такими уж необходимыми, но книгу-шкатулку я все-таки взяла с собой, да еще и обернула в пару слоев газеты. Сумку тоже выбрала самую, на мой взгляд, надежную – ту, в которой носила ноутбук, она была совершенно неприметной, черной и напоминала мужскую.

До назначенного часа я прослонялась из угла в угол, совершенно не представляя, чем себя отвлечь от мыслей о предстоящей встрече. Вроде ничего особенного – ну, что может сделать старичок-ювелир, однако внутри было неспокойно. Я так привыкла ждать неприятностей, что видела их тень всюду, даже там, где по определению ничего произойти не могло.

Жил ювелир действительно в противоположном конце города, в старом доме сталинской постройки. На пятый этаж мы со Светкой поднялись пешком, и я мысленно нарисовала себе картину холостяцкой берлоги, запущенной в силу возраста своего хозяина и пахнущей старостью и лекарствами. Какой же сюрприз меня ожидал…

Квартира оказалась огромная, трехкомнатная, с просторным холлом-прихожей, гостиной, обставленной старинной мебелью. Наверняка и остальные комнаты были не менее впечатляющими. Пахло в квартире гортензиями. Я хорошо знала этот запах, мама любила такое мыло и ухитрялась где-то его доставать. Аромат словно вернул меня на пару секунд в детство – я увидела папу, выходящего утром из ванной, маму у стола в кухне, подающую завтрак. Такая милая, уютная, светлая картинка… которая исчезла ровно в ту секунду, когда по боку меня стукнула черная сумка.

Хозяин квартиры, маленький, сухонький старичок в клетчатой рубашке и безукоризненно отглаженных светлых брюках, приветливо пригласил нас в гостиную:

– Располагайтесь, девочки. Светочка, ты стала очень похожа на бабушку.

– Познакомьтесь, Гавриил Ардалионович, это Надя, моя подруга, – сказала Светка, когда мы уселись за круглый стол. – Она бы хотела вам кое-что показать, – и Светка пнула меня под столом, потому что я, открыв рот, разглядывала обстановку и картины, висевшие на стенах. Не оставалось никаких сомнений – это не копии.

– Ой! – не совсем прилично отреагировала я и покраснела: – Извините…

– Так-так, – садясь напротив меня, протянул старичок. – Посмотрим-посмотрим… – Он нетерпеливо побарабанил пальцами по столу, и я, вынув шкатулку и неловко разорвав газеты, двумя пальцами достала брошь.

Гавриил Ардалионович вдруг весь подобрался, и пальцы рук, лежащие на столе, задрожали так, что это стало очень заметно.

– Погодите-ка… – забормотал он, суетливым жестом вынимая из нагрудного кармана рубашки лупу. – Погодите… ну-ка… ах ты ж… – бормотал ювелир, рассматривая жука со всех сторон.

Я снова почувствовала прилив беспокойства. Очень уж тщательно старикан изучал брошь, и мне почему-то показалось, что видит он ее не впервые, а потому ищет признаки, по которым может узнать.

– Лапка… лапка… – бормотал он так тихо, что это слово едва можно было различить. – Да-да-да… кончика нет… и камня нет… – Вот тут мне стало совсем нехорошо.

Наконец Гавриил Ардалионович убрал лупу и, не выпуская брошь из пальцев, спросил:

– А где вы, милая девушка, позвольте спросить, взяли эту вещь?

Выхода не было, пришлось уверенно соврать:

– Бабушка подарила. А сейчас нужны деньги, Света сказала, вы поможете оценить.

– Бабушка, значит… ну-ну… – игнорируя мой вопрос, протянул ювелир, и что-то в его голосе мне совсем не понравилось, буквально послышалась какая-то угроза – мол, ты ври, да не завирайся, какая бабушка…

– Так что, Гавриил Ардалионович, – вмешалась тоже почуявшая неладное Светка, – как, по-вашему, сколько может стоить эта брошка?

– Сколько стоить может, говоришь? Потянет лет на пять, а стоить может головы, – не сводя с меня чуть помутневших глаз, тихим голосом произнес ювелир.

– Что?! – не поняла Светка.

– А то, дорогая. Ты кого ко мне в дом притащила? – вдруг сорвался на фальцет Гавриил Ардалионович. – Воровку?!

Этот визг словно придал мне возможности соображать. Я вскочила, ловко выхватила из пальцев не ожидавшего такой прыти ювелира брошь и, схватив за руку Светку, поволокла ее к выходу. По дороге моя подруга зацепила плечом какую-то вазу, и та с грохотом разбилась за нашими спинами. Мы выскочили из квартиры и кубарем покатились по лестнице вниз, где на лавке у подъезда нас ждал Антон.

– Погоди… – прохрипела задохнувшаяся от непривычно быстрого бега Светка. – Надо вернуться…

– Зачем?! Чтобы он в полицию позвонил?

– Нет! Если он узнал брошь, он знает, кому она принадлежит. И сейчас будет звонить, я в этом уверена. Надо пойти и послушать у двери.

– Ты спятила?!

Но Светка уже развернулась и пошла обратно в подъезд. Я, вся дрожа от пережитого, сунула злополучную брошь во внутренний карман сумки и направилась к Антону, который так увлекся чтением, что даже не заметил ни нашего появления, ни того, что Светка снова исчезла. Плюхнувшись рядом с ним на лавку, я толкнула Антона в бок локтем:

– Интересно?

– Ага, – буркнул он, не отрываясь от книги.

Надежная защита, чего уж там… да меня сейчас тут могут начать убивать – а Тошенька даже ухом не поведет, будет сидеть, в книжечку уткнувшись.

Я разозлилась и сильнее ткнула нашего горе-телохранителя:

– Ты вообще меня слышишь?

– Слышу, – по-прежнему не поднимая взгляда от черных строчек, сообщил Антон. – Посиди пару минут, дочитаю главу.

Мне показалось, что он даже не понял, я это или Светка.

– На тебе природа не просто отдохнула, она канкан сплясала, а потом ее еще и тошнило неслабо, – зло пробормотала я, понимая, что даже если проору эту фразу во все горло, Антон не услышит или не придаст значения.

Из подъезда выкатилась Светка – бледная, с расширившимися от ужаса глазами:

– Быстро сматываемся! Антон! Антон!!! – это она выдала уже почти ультразвуком.

Только теперь Тошенька очнулся и захлопнул книгу:

– Что случилось?

– Беги вперед и лови машину! – велела Светка.

Удивительное дело – он побежал из двора с такой скоростью, что я даже опешила. Светка схватила меня за руку и устремилась следом за Антоном, на ходу приговаривая:

– Вот мы влипли, Надька… вот влипли…

– Да что случилось-то?

– А то, что брошь эта реально краденая! И старикан ее узнал, потому что на самом деле знаком с хозяином! И, как я и сказала, хозяину этому он и позвонил. И теперь тебе, моя дорогая, надо куда-то валить, потому что вычислить твой адрес человеку со связями не составит труда. И я вместе с тобой тоже, кажется, попала. Но я разберусь – уверена, что Ардалионыч в память о бабушке постарается меня обезопасить, а вот ты…

И в Светкиных словах было столько уверенности, что мне стало совсем не хорошо. Быстро нырнув на заднее сиденье остановленной Антоном машины, я забилась в угол и закрыла лицо руками. Черт бы побрал и эту брошь, и этого ювелира… Но как вышло, что краденая вещь оказалась в моей квартире?! Неужели… мать? Думать об этом было противно и очень страшно, но никакого другого объяснения я не видела.

– Что же делать? – вслух пробормотала я.

– Звони, – тут же сказала Светка, словно только и ждала этого вопроса. – Звони, ты ведь нашла книжку. Неужели не понимаешь – нет другого выхода, а теперь – так точно.

И я поняла, что подруга права. У меня теперь нет даже возможности переночевать в квартире, которая тоже не совсем моя.

Игорь

Вернувшись с кладбища, он долго лежал в ванне, пытаясь отрешиться от мыслей. Завтра – на работу, а у него тряслись руки и дергалось веко правого глаза. «Не хватало еще отстранение от операций получить, а что – с Аделины станется, – злясь на себя, думал Игорь, то опускаясь с головой под воду, то снова выныривая. – Может, мне все-таки попробовать поговорить с Иващенко? Попросить не разглашать – в конце концов, есть же какой-то кодекс, запрещающий ему обсуждать то, что говорят пациенты на сеансах? Мне необходимо выговориться, я устал носить все в себе, чувствую, что меня это убивает, раздирает на куски. А ведь скоро я не смогу оперировать, и что тогда? Что я буду делать? Снова менять специализацию? На что? На терапию? Даже думать об этом смешно. Нет, надо брать себя в руки – или просить о помощи».

Но одно дело решить, а совсем другое – выполнить то, что решил, это Игорь тоже хорошо знал. Но на этот раз он хотел все-таки попробовать. И, возможно, так и поступил бы, если бы не шокирующее известие, поджидавшее его в клинике в понедельник.

Первое, что увидел Авдеев, войдя утром понедельника в ординаторскую, было растерянное и бледное лицо Василькова, заместителя главного врача. Другие доктора тоже были чем-то то ли озабочены, то ли озадачены.

– Доброе утро, – поприветствовал коллег Авдеев. – У нас что-то случилось?

– Игорь Александрович, срочно берите историю клиентки из шестой палаты, изучайте и, если все в порядке, мойтесь на операцию, – распорядился Васильков. – Если будут вопросы – отложите, обсудим позже и сообщим клиентке о сдвиге сроков.

Шестую палату вела Драгун, и только теперь Игорь понял, кого не хватает среди сотрудников.

– Что-то случилось?

– Аделина Эдуардовна попала в аварию в пятницу, всех ее клиентов я передаю тем, у кого загрузка минимальная. Вам, доктор Авдеев, придется взять большую часть.

– Почему мне?

– Аделина Эдуардовна так распорядилась. Если у вас есть возражения… – Васильков сдвинул очки на кончик носа и поверх них посмотрел на Игоря.

Тот пожал плечами:

– Разумеется, у меня их нет, я немедленно возьму истории и определю очередность операций.

– Тогда, если всем все понятно, приступаем к работе, – заключил Васильков. – Обход в девять, прошу всех не опаздывать.

Он вышел из ординаторской, а врачи, разойдясь по своим столам, в полной тишине углубились в изучение историй болезни. У Игоря на языке вертелся вопрос о состоянии Аделины, но, похоже, никто из коллег не настроен был обсуждать произошедшее с шефиней. Только Филипп, первым закончив с историями, проговорил, ни к кому не обращаясь:

– Надо Мажарову позвонить.

– Я позвоню, – откликнулся анестезиолог Сергей, который, как слышал из разговоров Игорь, общался с мужем Аделины довольно близко.

Авдеев не отменил ни одной из назначенных Аделиной операций и не перенес ни одну из них даже на сутки. Васильков, просмотрев планы, согласно кивнул:

– Ну, верно. С клиентами я поговорю сам, объясню ситуацию. Если кто-то захочет отказаться, вы уж не обижайтесь, хорошо? Дело не в недоверии лично к вам, а в том, что многие ложатся сюда именно из-за Аделины и хотят оперироваться только у нее.

Игорь пожал плечами:

– Клиент всегда прав. Просто… как долго она пролежит?

– Пока непонятно, – уклонился Васильков. – Ничего, я разберусь с этими вопросами, а ваше дело – лечебное. Раз Аделина попросила вас взять основную часть клиентов, значит, считает, что вы справитесь.

Игорь ощутил прилив сил, словно заочное признание его способностей начальницей окрылило его и дало новое ощущение себя.

В операционную он зашел уверенной походкой человека, который не сомневается в своих возможностях.

– Что это с вами, Игорь Александрович? – спросила старшая сестра оперблока, когда Игорь размывался после операции.

– А что такое, Елена Сергеевна? – весело отозвался Авдеев.

– Такое впечатление, что вы на себя костюм бога натягиваете, – с усмешкой подколола она.

– А вы привыкли, что в костюме бога тут доктор Драгун обычно расхаживает?

Лицо Лены посуровело, она свела брови к переносице и негромко проговорила:

– А вот этого говорить не нужно, если не хотите оказаться в полной изоляции.

– Что – коллеги устроят «темную»? – продолжал веселиться Игорь.

– Вы что – действительно не понимаете? Аделина Эдуардовна – хирург, каких мало. И ваш юмор совершенно неуместен, это как минимум некрасиво, а тем более сейчас, когда ее здесь нет. Уверена, что в глаза вы ей подобного ни за что не повторите.

– Это почему же?

– Потому же, – отрезала Лена. – Духа не хватит. Всего доброго, Игорь Александрович. – Она развернулась и вышла из предоперационной, а Авдеев почувствовал себя очень неуютно.

«Какого черта я так разговорился? – ругал он себя, шагая в лечебный корпус, чтобы посмотреть, как себя чувствует послеоперационная клиентка. – Почему мне постоянно хочется говорить колкости в адрес Аделины? А самое противное, что Ленка права – я ни за что не повторю это в глаза. Я трус».

На въезде в город Авдеев вдруг поймал себя на том, что повернул не на ту улицу, а едет по дороге, ведущей в городскую больницу. Открытие не обрадовало – во-первых, там бывшие коллеги, возникнут вопросы, а говорить о своем нынешнем месте работы не хотелось. А во-вторых, выходило, что едет он к Аделине, потому что до сих пор испытывает чувство вины за слова, сказанные в ее адрес Лене. «Чушь какая, – злился Игорь, не меняя, однако, маршрута. – Можно подумать, что я еду извиняться. За что? Надо бы развернуться и домой поехать. Да, сейчас вот в следующий переулок сверну». И – никуда не свернул, доехал до парковки больницы, припарковался и пошел в приемный покой. Оттуда, не встретив ни охраны, ни единого мало-мальски заинтересованного человека, который спросил бы, кто он и куда направляется, Игорь спокойно поднялся в травматологическое отделение, но там Драгун не оказалось. «Странно. Неужели головой ударилась, если в травме нет? – думал он, спускаясь на этаж ниже. – Плохо».

В нейрохирургии повезло – дежуривший медбрат назвал номер палаты и рукой показал, куда идти.

Игорь неловко потоптался перед закрытой дверью, потом нерешительно постучал.

– Входите, – раздался мужской голос, и Авдеев слегка растерялся, но дверь толкнул.

В двухместной палате Драгун лежала одна, рядом с ней на табурете сидел Мажаров в синей хирургической пижаме. Аделина, увидев вошедшего Игоря, приподнялась и села, прислонившись к спинке кровати:

– Игорь Александрович? Чему обязана визитом?

– Добрый вечер, – поздоровался Игорь, пожимая протянутую вставшим Мажаровым руку. – Рядом был, решил проведать.

– Врать не умеете, – сразу уличила Драгун. – Что-то в клинике случилось?

– Нет, там все в порядке. Я… хотел спросить… – неожиданно для себя выпалил Авдеев и даже испугался – теперь придется спрашивать, почему она все-таки решила доверить своих пациентов именно ему, и выглядеть школяром, чего Игорь не любил и страшно боялся показаться смешным, глупым или – не дай бог – нелепым.

– Матвей, ты нас не оставишь на несколько минут? – попросила Аделина мужа.

Тот рассмеялся:

– Я не учел прыти твоих сотрудников. Надеялся, что хотя бы неделю тебя не побеспокоят.

– Я прошу прощения… – начал Авдеев.

Матвей только махнул рукой.

– Не стоит. Она все равно здесь неделю не вылежит. Пойду посмотрю контрольные пока. Общайтесь, – и вышел из палаты.

– Садитесь, – указав на табуретку, пригласила Аделина. – Я вас слушаю, Игорь Александрович.

Присев рядом с кроватью, Игорь пару минут молчал, чувствуя, как Драгун разглядывает его почти в упор, прожигая взглядом насквозь.

– Я хотел спросить… – подняв наконец глаза, произнес Игорь и осекся – перед ним сидела мать.

От неожиданности Авдеев задрожал и зажмурился, но, когда открыл глаза, видение не исчезло – мать сидела на больничной койке в аккуратном персиковом халатике и белой рубашке, волосы гладко причесаны, в руках очки.

– О чем ты хотел меня спросить? – строгим голосом спросила она.

– Мама… – проговорил Авдеев, и вдруг лицо матери изменилось и приняло совсем другой вид – перед ним снова оказалась Аделина.

Игорь вскочил и, не помня себя, выбежал из палаты.

Очнулся он только у машины, даже не помнил, как спустился с этажа, как вышел, как добрался до стоянки. Прислонившись лбом к крыше, Игорь прерывисто дышал и никак не мог унять нервную дрожь. Сев за руль, понял, что ехать никуда не может. Пришлось оставить машину на парковке и поймать такси.

Дома Игорь распахнул все форточки, как будто старался выветрить неприятное ощущение. Заболела голова – в висках стучали молотки, глаза резало, словно засыпанные песком. В аптечке нашлись какие-то таблетки, Игорь выпил и лег в спальне, прислушиваясь к шелесту шин за окном. «Что я натворил… – в отчаянии думал Авдеев, глядя в потолок. – Что я наделал, я опять все угробил…»

Аделина

Выходные я провела в больнице, от чего пришла в полное уныние. Правда, Матвей от меня не отходил, исключая разве что утро субботы – у него были занятия со студентами. Но сразу после он вернулся и провел со мной остаток дня, ночь и все воскресенье до самого вечера, пока я насильно не заставила его поехать ночевать домой. Мажаров уехал, однако в десятом часу вновь появился на пороге моей палаты с сумкой в руке:

– Не могу ночевать один.

Я почувствовала, как меня словно теплой волной окатило – такая нежность и забота звучала в его словах. Казалось бы – что в них особенного, но я услышала именно то, что Матвей хотел сказать, просто облек в другую форму. Пользуясь тем, что преподавал здесь, Матвей имел доступ к моей истории болезни и потому сразу оказался в курсе назначений, результатов анализов и прогноза.

– Ну, дренаж тебе уберут утром в понедельник, – сообщил он, устраиваясь рядом со мной на табуретке. – Сделают полное обследование головы, а там видно будет.

– Матвей, я уже нормально себя чувствую. Вполне могу лежать дома, если уж ты непременно хочешь, чтобы я лежала.

– Деля, мы не будем это обсуждать, – мягко прервал он, беря меня за руку. – Врачи всегда самые отвратительные пациенты, я это давно понял, но ты…

– А что я? Я бы вообще предпочла в своей клинике лежать.

– Нет! – В голосе мужа было столько решимости, что я поняла – дальше об этом разговаривать даже не стоит. – Сделаем так. Завтра посмотрим по результатам, если будет терпимо, я тебя домой под расписку заберу, хорошо?

Мне ничего не оставалось, как только кивнуть головой и согласиться хотя бы на это. Больничных стен я в качестве пациента не выносила совершенно.

Но в понедельник меня домой не отпустили. Заведующему отделением не понравилась моя томограмма, и он настоял на том, чтобы я осталась. Пришлось подчиниться. А вечером вдруг приехал Авдеев, чем удивил меня, а потом и вовсе испугал. Мы не успели переброситься даже парой слов, когда выражение его лица вдруг стало сперва удивленным, потом испуганным, словно он увидел призрак. Пробормотав что-то невнятное, Авдеев вскочил и выбежал из палаты, а я так и не поняла, зачем он вообще приезжал и что произошло. Позвонивший поздно вечером Васильков отчитался о работе клиники за день, упомянув и Авдеева – мол, справился с операцией отлично, ничего в моем плане не изменил, все последующие операции пройдут по графику. Я, правда, не была в этом уверена после сегодняшнего, но не стала ничего говорить дяде Славе, только попросила отнестись к работе Авдеева чуть более внимательно.

– А что-то не так? – сразу насторожился Васильков.

– Просто хочу, чтобы ты присмотрелся к нему и, если надо будет, поддержал и помог. Я все-таки собираюсь с ним контракт заключать, хочу быть уверена, что он справляется.

– Темнишь ты, Аделина, – вздохнул дядя Слава, и я почти увидела, как он качает головой и прищуривает левый глаз. – Как самочувствие?

– Нормально. Но ты же знаешь Матвея…

Муж, присутствовавший при этом разговоре, укоризненно посмотрел на меня и погрозил пальцем. Я только отмахнулась:

– И вообще – я бы у себя полежала, как тогда, после ранения, помнишь? И всем только польза была бы. Но супруг возражает.

– Да и правильно делает супруг твой, – изрек Васильков. – Нечего тебе тут делать, лечись где положено, и без тебя не развалится.

– Ну, посмотрим. Ты звони, если что.

– Ну, вот уж если совсем будет «если что», то позвоню. Поправляйся.

Убрав трубку на тумбочку, я посмотрела на довольное лицо мужа:

– Счастлив?

– Не то слово. Хоть кто-то меня поддержал.

Единственным плюсом моего положения оказалось то, что я, во-первых, отоспалась, а во-вторых, мы закончили наконец статью, до которой у меня все не доходили руки. Матвей, правда, ругал меня за излишнее рвение к работе, но я пообещала чередовать ее с отдыхом и честно держала слово. Домой меня отпустили только к пятнице, но и то только потому, что я надоела заведующему своими постоянными визитами в ординаторскую и в его кабинет.

– Вы, Аделина Эдуардовна, удивительно сложный пациент, – подписывая мою выписку, сказал он. – Я все понимаю – работа, клиника… но вы бы и о себе подумали. После сотрясения надо бы воздержаться какое-то время от сложных операций.

– Ну, разумеется. Я не войду в операционную, пока не почувствую себя в состоянии делать свою работу так, как должно.

– Ну, хоть это понимаете, – пробурчал заведующий и отдал мне бумаги. – Назначения я сделал, уж будьте так добры, выполните все, что там написано.

– Обязательно.

Листок с назначениями отправился в урну сразу после того, как я вышла из дверей приемного покоя, о чем, конечно же, я не сказала Матвею.

– Странно, что твоя подруга тебе ни разу не позвонила, – заметил Матвей в машине.

Я поморщилась. Он не знал о нашей последней встрече, я даже не сказала, что была у нее, а тем более – не рассказала, о чем мы говорили. Я до сих пор была обижена на Оксану за ее слова. Да, признаюсь, я тоже порой жестко критиковала ее избранников, но у меня хотя бы имелись для этого основания, а со временем и Оксанка убеждалась в моей правоте. Но ее попытка заставить меня усомниться в Матвее меня оскорбила. Даже не будь меня, Мажаров вполне спокойно состоялся бы в пластической хирургии и достиг бы даже большего, чем успел в моей клинике. И то, что моя лучшая подруга считает, оказывается, иначе, было мне очень неприятно.

– Значит, все в порядке, ты же сам говорил – будет плохо, найдется.

Матвей как-то странно на меня посмотрел.

– Что?

– Ничего. Ты стала рассеянной и невнимательной, думаю, это последствия травмы.

– Да что не так? – разозлилась я, прокручивая в голове весь разговор и пытаясь понять, что же упустила.

– Я сказал – тебе не звонила, – с нажимом повторил Матвей, поворачивая в переулок, ведущий к нашему дому. – Это значит, что она звонила мне. Раньше ты бы непременно за это зацепилась.

– Матвей, у меня голова болит, если честно. И звонки Владыкиной не тот повод, чтобы я стала цепляться.

– Не хитри, Деля, тебе это всегда плохо удавалось. Что у вас произошло?

– А какова ее версия?

Мажаров захохотал:

– Очень дипломатично. Решила подстроиться?

– Не имею ни малейшего желания. Я что-то устала от того количества глупостей, которые она совершает, мне необходимо время, чтобы снова начать с ней нормально разговаривать. И давай больше не будем об этом, хорошо?

Матвей не ответил, но я почувствовала, что он со мной согласен – сейчас мне только Оксанки не хватало с ее трагедиями. Пока Матвей парковал машину, я вдруг почувствовала такую слабость, что даже выйти на улицу и дойти до подъезда мне казалось делом невозможным.

– Давай немного посидим? – попросила я жалобным тоном.

– Эх ты, вафля вафлёй, печенье в клеточку, – беря меня за руку и находя привычным жестом пульс, улыбнулся муж. – Ну, давай посидим, окно хоть открой. Кстати, мне звонил Эдуард Алексеевич.

Я оживилась:

– Тебе? С чего вдруг?

– Ну что он, зятю не может позвонить? Спрашивал, не могу ли я организовать консультацию.

– Кому?

– Какому-то знакомому.

– Ты не находишь, что это странно? Сперва он просит меня положить в клинику какую-то девушку, которая, кстати, так до сих пор и не появилась. Потом обращается к тебе. Что ему может быть нужно?

Матвей притянул меня к себе, крепко обнял и проговорил:

– Деля, мне иногда страшно тебя слушать. Это как же тебя жизнь потрепала, что ты даже родного отца подозреваешь в чем-то?

– Не подозреваю. Просто он никогда ничего не делал просто так, понимаешь?

– Хватит. Он не просит ни о чем криминальном, расслабься. Зря я тебе вообще сказал.

Мы еще немного посидели в машине, я окончательно пришла в себя и смогла самостоятельно добраться до квартиры. Матвей поддерживал идеальный порядок, наша домработница, приходившая теперь дважды в неделю, всегда говорила, что ей неудобно брать деньги, потому что работы почти нет.

Как же хорошо было вновь оказаться в собственной постели, я даже подумать не могла, что так обрадуюсь кровати и свежему постельному белью.

Приняв душ, я без сил свалилась под одеяло, пока Матвей, чертыхаясь, разбирал пакеты с продуктами, которые попросил сегодня купить домработницу:

– Вот куда столько? Ведь знает, что сейчас готовить особенно некому…

– Не ворчи. Я пока дома побуду, справлюсь как-нибудь, – слабым голосом пообещала я, не совсем, впрочем, уверенно.

Как обычно, вечером позвонил Васильков, спросил о самочувствии.

– Чувствую себя отвратительно, – пожаловалась я вполголоса, чтобы не услышал Матвей. – Судя по анализам – еще и анемия, надо какие-то препараты железа пропить, что ли?

Дядя Слава оглушительно захохотал:

– Да ты лучше прекрати звякать причиндалами, что отрастила, вот твое железо в кровь и вернется.

– Пользуешься тем, что я позволяю тебе так со мной разговаривать? – чуть-чуть обидевшись, поинтересовалась я.

– Деточка моя, я тебя знаю еще с противного подросткового возраста, – вздохнул Васильков, – так что могу говорить все, что захочу, особенно когда никто из подчиненных не слышит. А если серьезно – ты права, надо что-то пропить, сейчас осень.

– Дядя Слава, а как там Авдеев? – вдруг вспомнила я.

Васильков удивился:

– А что с ним? Работает, оперирует. Я как раз сегодня с купола наблюдал – техника отличная у него.

– Знаешь, меня что-то в нем настораживает. Не могу понять, что именно, но определенно Иващенко был прав – там проблем внутренних ворох.

– Пока это не мешает его работе, нам не должно быть до этого дела. А Иващенко, между прочим, слегка нарушает кодекс.

– Он же мне ничего конкретного не сказал, просто поделился соображениями, – возразила я, дотягиваясь до стоявшего на тумбочке стакана с водой. – Его беспокоит нестабильное состояние Авдеева, он счел необходимым предупредить меня. Разве ты не сказал бы, если бы заметил что-то странное?

– Сказал бы, – со вздохом признал мою правоту Васильков. – Но хирург он отличный, Аделина, тут двух мнений не может быть. В нем есть что-то от Матвея – такая же одержимость, что ли.

– Толку от этой одержимости, – в сердцах сказала я. – Мог бы оперировать, так нет – сидит вон, контрольные работы студентов проверяет.

– А ты так и не избавилась от намерения вернуть его в операционную?

– Дядя Слава, я не могу смотреть на то, как человек совершенно не использует свой потенциал, как он разменивается на то, что ему лично никакой пользы не принесет! Понимаешь, нельзя не делать того, для чего ты предназначен, это преступно! А Матвей лучший из всех, кого я когда-либо знала!

– О, сколько экспрессии, – шутливо заметил Васильков. – Прежде ты ни за кем не признавала столько таланта. Мне казалось, что ты вообще не видишь равных себе, Аделина.

– Себе? Ты шутишь, да? Да я сотой части того не имею, что дано Мажарову!

– Похоже, я дожил до того дня, когда Аделина Драгун признала, что не самая лучшая в своей профессии, можно уходить на пенсию, – захохотал дядя Слава.

Я немного обиделась:

– Ты что хочешь сказать? Что у меня самооценка завышенная?

– С этим вопросом лучше к Иващенко. А я хотел сказать только то, что сказал – ты признала за кем-то первенство. Но ты, деточка, совершенно права – Матвей не создан для преподавания, его место у стола. Но, похоже, мы с тобой не в силах это изменить.

– Увы, – с горечью подтвердила я. – Ладно, спокойной ночи. Звони завтра.

– Ты отдыхай больше, а за клинику не переживай, у нас все в порядке.

Разговор с Васильковым снова привел меня в уныние. Всякий раз, когда я думала о том, что Матвей отказывается вернуться в профессию, меня охватывала бессильная злоба. Он закапывал такой великий дар, что был ему дан, из упрямства и каких-то непонятных мне принципов. Две комиссии признали его годным для продолжения хирургической деятельности, рука работала как раньше, ничего не изменилось. Но что-то произошло в сознании Матвея, что-то мешало ему преодолеть барьер. Сперва я думала, что дело в клинике – что там все напоминает о ранении. Но он не отказывался консультировать, приезжал раз в неделю и вел себя совершенно спокойно. Но когда я однажды попросила его ассистировать мне на сложной пересадке кожи, Матвей отказался наотрез, высказавшись довольно резко и обидев меня этим отказом. В памяти все еще был жив разговор о том, что я вроде как занимаюсь благотворительностью и из жалости предлагаю ему работу. Разумеется, это было не так, и, сомневайся я в нем хоть на секунду, ни за что бы не предложила, но Матвей упрямо продолжал считать иначе.

Иващенко сказал – посттравматический синдром, но я была не согласна. Наверное, я просто сама в какой-то момент передавила, слишком заострила внимание на проблеме, и Матвей, как самостоятельный человек, конечно, воспротивился. Но мне было обидно – я потеряла хорошего врача, а пациенты моей клиники – хирурга, умевшего творить чудеса.

А потом мне снова позвонил отец. Я, еще не отойдя от разговора с Васильковым, поговорила с ним довольно сухо и, сказав, что больна, переадресовала с его просьбой к дяде Славе – все равно он там сейчас за главного. Положив трубку, решила, что надо все же предупредить заместителя, снова позвонила ему и кратко обрисовала ситуацию, попросив оформить все и не распространяться особенно среди персонала – ни к чему людям знать, что я устроила из клиники перевалочный пункт за границу.

Надежда

Сентябрь

– Тебе не надо здесь оставаться, – настаивала Светка, когда мы уже стояли перед дверью квартиры.

– Куда я пойду? К вам – еще опаснее, наверняка туда в первую очередь наведаются, если станут меня искать.

– Давай номер в гостинице снимем, ты там поживешь, пока что-то решится. Денег я тебе дам.

– Не надо, у меня еще немного есть, да и те полторы тысячи… хотя черт их знает, может, они тоже того… ворованные…

– Какая теперь-то разница?! Тебе надо ноги уносить, а не думать, откуда деньги взялись! Давай собери все, что на первое время понадобится, документы все, книжку записную не забудь, и поедем в гостиницу, – решительно приказала подруга, открывая шкаф, где хранился чемодан. – Вот сюда складывай, он маленький, удобный.

Мы провели в квартире меньше получаса, я наскоро покидала необходимое, перекрыла воду на всякий случай, закрыла все окна и даже шторы плотно задернула – если кто-то наблюдал за квартирой, то привык к этому, не будем нарушать традицию. Звонить решили уже из гостиницы.

В номере небольшого отельчика у железнодорожного вокзала я сразу зашторила окна – по привычке – и взяла телефон, нерешительно глядя на присевшую в кресло Светку:

– Страшно…

– А без головы остаться – нормально? Звони, сказала, иначе я сама позвоню.

Пришлось открыть записную книжку и начать искать, надеясь на то, что имя Эдуард встречается там реже, чем, скажем, Сергей или Иван. Так и оказалось. Единственным подходящим вариантом оказался телефон, подписанный как «Эдик Драгун». Отчества не было – ну, понятно, папе-то оно к чему, не обращался же он к другу столь официально…

– Давай-давай, – подбадривала Светка, видя мою растерянность и нерешительность. – Не укусит он тебя.

– Тут какой-то странный телефон, как будто заграничный…

– Ничего, раз он записан – значит, твой папа звонил. Набирай, Надька, нет выхода.

И я, набрав в грудь побольше воздуха, позвонила. Гудки шли долго, потом наконец раздался низкий мужской голос:

– Я слушаю.

– З-здравствуйте, – запнулась я, поняв, что не представляю, как начать разговор. – Меня зовут Надя Закревская… вы знали моего папу…

– Надя? Дочь Женьки? – Голос немного потеплел. – Конечно, я тебя помню. Как дела, как мама?

– Мама погибла… простите, я не знаю вашего отчества…

– Эдуард Алексеевич. Соболезную по поводу мамы. А что случилось?

– Под машину попала… но дело не в этом… мне ужасно неудобно, но…

– У тебя проблемы, Наденька?

И тут я заплакала. Ненавижу просить кого-то, ненавижу жаловаться – в моем возрасте просто стыдно выглядеть беспомощной.

– Не нужно плакать, девочка. Рассказывай, я постараюсь тебе помочь.

И я, захлебываясь слезами и отчаянно презирая себя за слабость, выложила этому Эдуарду Алексеевичу все, что со мной произошло за это время, умолчав только о своей странной находке. Он помолчал пару минут, потом спросил:

– У тебя есть деньги?

– Немного есть, хватит на какое-то время…

– Сделаем так. Я живу за границей, но в твоем городе живет моя дочь. Я попрошу ее приютить тебя на то время, пока не будут готовы документы. Я предлагаю тебе уехать из страны, ты согласна?

Я оторопела. Вот так решение вопроса…

– Я… я не знаю… не думала…

– Тогда слушай меня. Ты завтра же с утра пришлешь мне свои данные, копии паспорта – все, что есть, по факсу в офис, я продиктую номер. Я решу вопрос, а ты пока поживешь у Аделины.

– Но… это как-то… мы ведь незнакомы…

– Ничего. Она разместит тебя в своей клинике.

– Клинике?

– Она врач, у нее своя клиника пластической хирургии, вот там ты и дождешься документов, а потом приедешь ко мне. Здесь и разберемся. Если все поняла, записывай номер.

Я схватила протянутый Светкой карандаш и блокнот, записала цифры.

– Завтра жду факс, – напомнил Эдуард Алексеевич. – И позвоню, когда Аделина примет решение.

Я не успела даже поблагодарить – он положил трубку.

– Я даже не спросила, куда… – пробормотала я, глядя на умолкший телефон.

Светка выглядела огорошенной. Она сняла очки и вертела их в пальцах, не поднимая на меня взгляда.

– Вот это да… – произнесла она наконец. – Скорость решения вопросов поражает… серьезный, видно, дяденька…

– Что я наделала только что, Светка? – прошептала я в ужасе. – Ты понимаешь, что теперь будет? Я уеду – куда, к кому?

– Надя, это сейчас неважно. Главное – уехать. Все, мне пора домой.

Но я вцепилась в ее руку и умоляюще заглянула в глаза:

– Не уезжай, пожалуйста! Мне тут очень страшно…

– Меня Антон ждет, ты не забыла?

– Светка! Я не останусь тут одна! Ну, пожалуйста!

И подруга сдалась:

– Хорошо, пойду скажу, чтобы домой ехал.

Утром, едва открыв глаза, я взяла документы и отправилась к стойке администратора. Отправив факс, вернулась в номер, где еще спала Светка. Я тихо присела с ней рядом на кровать и смотрела в лицо спящей подруги, словно впечатывая его в память. Кто знает, увидимся ли мы когда-то еще…

– Ты чего? – недовольно буркнула Светка, переворачиваясь на другой бок.

– Ничего…

– Иди лучше бумаги отправляй, я еще посплю.

– Отправила уже.

– Тогда займись чем-то, я хочу поспать, суббота же…

– Какая суббота? Вторник, тебе на работу надо.

Сон со Светки слетел моментально, она подскочила и забегала по номеру:

– О, господи! А мне снилось, что сегодня суббота… я же опоздаю! Отсюда ехать минут сорок, если без пробок!

Я почувствовала себя виноватой – знала ведь, что ей на работу, но эгоистично заставила остаться со мной ночевать. Светка собралась со скоростью солдата, поднятого по тревоге, схватила сумку, чмокнула меня в щеку и велела в город не соваться.

– Я тебе с телефона Антона звонить буду на всякий случай.

– Это лишнее. Не думаешь же ты, что кто-то прослушивает…

– На всякий случай, – заявила подруга уже из коридора.

Я осталась в номере совершенно одна. Легла в постель, достала ноутбук, начала проверять почту, чтобы не думать ни о чем вообще. Работать не получалось, а статью нужно все-таки сдать, а заодно и подумать, надо ли поставить в известность главного редактора о том, что я уезжаю. Хотя… а зачем? Работать можно откуда угодно, разве помешают деньги? Надо же на что-то жить. Нет, не буду пока ничего говорить.

Так и не сумев заставить себя сосредоточиться на тексте, я отставила ноутбук и включила телевизор. Шли местные новости, я даже не вслушивалась в то, что говорит диктор, но ровно до тех пор, пока на экране не возник мой дом. Я даже подалась вперед, чтобы убедиться, что не ошибаюсь, но нет – это мой дом, мой подъезд… и обгорелые зияющие проемы на месте окон моей квартиры… пожарные машины, сгрудившиеся внизу жильцы, корреспондент, пытающийся взять у кого-то интервью… ну, точно – Галина Ивановна с пятого этажа… и снова черные проемы окон – как выбитые глаза… Жуткое ощущение западни стало совершенно реальным, сделалось тяжело дышать, закружилась голова. Мне действительно нужно отсюда убираться – кто бы ни поджег мою квартиру, непременно придет за мной тоже. И тут раздался телефонный звонок. Я подпрыгнула от неожиданности, но это оказался Эдуард Алексеевич.

– Доброе утро, Надя. Я буквально на секунду. Записывайте адрес клиники. – Я потянулась к ноутбуку и забила прямо в открытый на экране текст адрес. – Спросите там Вячеслава Андреевича Василькова, он в курсе и поможет устроиться.

– Спасибо… я даже не успела вчера…

– Это лишнее, – прервал меня Эдуард Алексеевич. – Когда все будет готово, я позвоню. Документы привезет мой помощник, он полетит потом с вами. Всего хорошего, Надя, – и в трубке опять стало тихо.

Я выключила телевизор и долго смотрела в одну точку на погасшем экране. Нужно собираться и ехать куда-то за город, где располагалась клиника. Я что-то о ней слышала, но от кого – не могла вспомнить, да это и неважно. Мне бы только пересидеть там какое-то неопределенное время, а потом… что будет потом, непонятно, но точно хуже, чем есть, уже вряд ли станет – в этом городе меня ничего больше не держит, кроме родительских могил.

Первым препятствием оказался шлагбаум. У меня не было пропуска, который, оказывается, был нужен для того, чтобы попасть на территорию клиники. Охранник долго выяснял, кто я и откуда, к кому приехала. Я что-то невнятно мычала до тех пор, пока не вспомнила фамилию врача – Васильков.

– Ну, так бы и сказали, – с облегчением выдохнул охранник. – Сейчас позвоню, узнаю.

Я отошла от шлагбаума и попыталась рассмотреть, что же находится вокруг. Территория была обнесена забором, а за шлагбаумом виднелся большой парк. Сегодня выдался солнечный день, и золотистые листья деревьев придавали парку какую-то сказочную красоту и загадочность. Я заметила, что к шлагбауму то и дело подъезжают машины, и, предъявив пропуск, проезжают по дорожке куда-то направо. Пешком сюда, кажется, пришла только я – от остановки рейсового автобуса в поселке, расположенном неподалеку.

Охранник высунулся из своего окошка почти по пояс и крикнул:

– Девушка! Подойдите.

Я вернулась к шлагбауму, и парень сказал:

– Пойдете вот по этой аллейке прямо, никуда не сворачивая, и упретесь в административный корпус. Вячеслав Андреевич вас на крыльце ждать будет.

Я шла недолго – моему взгляду открылся трехэтажный белый дом, перед которым на клумбах ярко-оранжевым ковром цвели шафраны. На крыльце курил высокий, чуть грузный мужчина в белом халате и темно-синих штанах, напоминавших пижаму. Очевидно, это и был доктор Васильков. Я нерешительно поднялась по ступенькам, волоча за собой чемодан. Мужчина сразу бросил сигарету и помог мне:

– Вы, очевидно, Надежда Закревская?

– Да. Здравствуйте.

– А я Вячеслав Андреевич. Ну, идем, я на вас историю заведу.

– Историю? – не поняла я.

– Ну, конечно, так полагается.

Я не стала возражать, не стала говорить, что не собираюсь становиться клиенткой этого заведения, просто пошла вслед за ним внутрь. Оформление заняло несколько минут, и Вячеслав Андреевич, не задав мне ни единого лишнего вопроса, проводил по подземному переходу в другой корпус, а там – в маленькую одноместную палату на втором этаже.

– Вот… располагайтесь, Надежда. Все вопросы можете задать медсестре, она объяснит распорядок, покажет, где тут у нас что. И очень прошу – никому не говорите, что лежите здесь не для оперативного вмешательства, хорошо? – предупредил он, придвигая мой чемодан к шкафу. – Если спросят – скажите, что готовитесь к ринопластике – запомните?

– Конечно. Спасибо…

– Это не мне, это Аделине Эдуардовне скажете, когда появится. Она сейчас на больничном. Отдыхайте. – И врач вышел, закрыв за собой дверь палаты.

Я немного огляделась и принялась раскладывать вещи в шкаф, отнесла косметичку в небольшую ванную комнату, положила ночную рубашку под подушку, пристроила на тумбочке ноутбук и телефон. Палата напоминала гостиничный номер, а не больницу, и это меня обрадовало. Больниц я боялась с детства, но в этой клинике, к моему удивлению, даже запах стоял совершенно немедицинский. Как потом выяснилось, в этом корпусе пациенты только лежали, а все процедуры выполнялись в другом, лечебном. Здесь же, в реабилитации, имелся большой «зимний сад» и очень хороший кафетерий, где можно было посидеть с чашечкой кофе и булочкой. В парке разрешалось гулять в любое время, но покидать территорию клиники можно было только с пропуском – так же, как и посетители попадали сюда только по списку. Словом, если нужно было спрятаться, это место казалось идеальным. Такая удобная клетка с мягкими жердочками и элитным зерном в кормушке. Но здесь было хотя бы безопасно…

Игорь

Теперь он каждое утро входил в ординаторскую с опасением, словно ждал, что коллеги начнут косо смотреть или поднимут на смех. Игорю казалось, что о его выходке в палате Драгун непременно должны узнать все, однако шли дни, а ничего не менялось – при его появлении коллеги привычно здоровались и продолжали заниматься каждый своим. Авдеев немного успокоился, расправил плечи и старался вести себя уверенно. Он каждый день оперировал, удивляясь, как с таким объемом справлялась женщина – у него к концу дня ныла спина. Но каждая операция приносила своеобразное удовлетворение, а наблюдать за пациентами после было приятно – у людей сбывались мечты и была надежда на улучшение жизни после выписки. Игорь заметил, что Аделина, как правило, берет очень сложные случаи, и ему было лестно, что именно ему она доверила то, что сделала бы сама.

Иващенко в клинике не появлялся – болел, вместо него с клиентами работала молодая женщина, которую пригласил Васильков. На время болезни психолога беседы с врачами прекратились, и Игорь вздохнул свободнее. Собственное состояние почти перестало его беспокоить – загруженность работой не давала возможности на что-то отвлекаться, он даже тренировки в зале забросил, потому что сил хватало только на дорогу домой и нехитрый ужин. Но чувствовал он себя при этом намного лучше, а по утрам испытывал приливы бодрости.

На очередной планерке докладывали о поступивших, и Игорь, случайно бросив взгляд на Василькова, заметил, что у того в руках тоже есть история болезни, но планерка закончилась, а заместитель главврача так ее и не открыл.

– Что-то интересное? – догнав Василькова в коридоре, спросил Игорь, кивнув на свернутую трубочкой историю в его руках.

– Нет, – спокойно ответил тот.

– А чего ж не доложили?

Васильков как-то странно на него посмотрел:

– Значит, так нужно.

– Левачок? – пошутил Игорь, имея в виду, что Васильков в обход Аделины положил кого-то на операцию в ее отсутствие.

Лицо Василькова побагровело, он остановился и тихо спросил, недобрым взглядом сверля остановившегося перед ним Авдеева:

– Вы на что-то намекаете, Игорь Александрович?

– Я? Нет… просто странно…

– Тогда займитесь своими делами, доктор Авдеев, – отчеканил Вячеслав Андреевич и широкими шагами направился к кабинету Драгун.

Игорь почувствовал себя неловко, как будто заглянул в комнату в неподходящий момент. «Вот зачем я прицепился? Даже если он взял кого-то без ведома заведующей, мне-то что за дело? Ему же отвечать, когда вскроется».

Последовавшая за этим неловким инцидентом операция начисто выместила из его головы и недовольство Василькова, и ощущение собственной оплошности. Игорь с большим трудом в буквальном смысле продирался через старые послеоперационные рубцы на лице женщины, иссекал, подчищал – готовил к последующей пересадке кожи.

– Давно такого не видел, – заметил анестезиолог, прокручиваясь на табуретке неподалеку от операционного стола.

– Да… жестко… – пробормотал Игорь, заканчивая. – Но ничего, пересадим – будет хорошо.

– Долго ей придется лечиться.

– Ничего, – повторил Авдеев. – Зато потом сможет спокойно в зеркало смотреться.

– А ты молодец, – похвалил анестезиолог, когда Игорь отошел от стола. – Красиво работаешь.

Игорь неопределенно качнул головой и вышел размываться. Осталось написать протокол и заглянуть перед уходом в реабилитацию.

Он шел по коридору отделения, чувствуя приятную усталость и тяжесть в руках, и это ощущение его радовало – хорошо поработал, сделал все, что от него зависело, сейчас посмотрит повязку, сделает назначения и поедет домой. У поста дежурной сестры стояла невысокая, стройная женщина с короткой стрижкой, и Игорю на секунду показалось, что фигура ему знакома. Подойдя ближе, он машинально поздоровался и вдруг, повернувшись к женщине, оторопел. Перед ним стояла Надя.

– Ты?! – воскликнул он, совершенно забыв, что за столом поста сидит медсестра.

Женщина отступила, на ее лице выразилась растерянность:

– Игорь? Ты… ты как здесь?

– Я здесь работаю. – Он зачем-то оттопырил на груди синюю робу. – А ты-то зачем?

– Ринопластика, – коротко сказала Надя.

– Что?! – Авдеев взял ее за руку и, преодолевая сопротивление, повел к окну, где было больше света. – Ну-ка, повернись… так… – Он с профессиональной точностью осмотрел ее нос и насмешливо спросил: – И зачем тебе менять то, что и так неплохо?

– Значит, нужно! – отрезала Надя и вырвалась. – Ты куда-то шел?

– Ты не рада меня видеть?

– Нет. И если бы знала, ни за что сюда не приехала бы. Как вообще кардиохирург оказался в клинике пластической хирургии?

– Я уже не кардиохирург. Сменил специализацию, пригласили сюда.

– Поздравляю.

Игорь заметил, что она нервничает и хочет как можно скорее закончить этот разговор, который ей неприятен.

– Вообще-то это я должен обижаться, – напомнил Игорь. – Это ты от меня ушла.

– Можно подумать, ты это заметил! – едко отозвалась Надя.

– Поверь – заметил. До сих пор не могу понять, чего тебе не хватало. Но надеюсь, что теперь у тебя это есть.

– Разумеется! – Надя гордо вздернула подбородок, обошла Игоря и скрылась в дальнем конце коридора.

Игорь проводил ее взглядом и вернулся к посту, старательно игнорируя любопытный взгляд медсестры Любы.

– Вы в послеоперационную палату, Игорь Александрович?

– Да, хочу повязку проверить.

– Я была минут десять назад, температуры нет.

– Это хорошо. Пойду сам гляну. – Он оставил лист назначения на столе и пошел в палату.

Встреча с Надей взбудоражила его, и, прежде, чем войти в палату, Игорь остановился и сделал пару глубоких вдохов и выдохов, чтобы хоть как-то успокоиться.

С пациенткой все было в порядке, она еще спала после наркоза, но ровный пульс и размеренное дыхание не оставляли сомнений – все пойдет хорошо. Игорь удовлетворенно улыбнулся, поправил чуть сползшую простыню и вышел в ко-ридор.

Ему очень хотелось увидеть историю болезни Нади, но просить об этом сестру он считал неудобным – и так пойдут сплетни. На его счастье, Любы на посту не оказалось, а на панели горела кнопка вызова в палату. Воровато оглянувшись, Игорь подошел к шкафу и быстро перебрал лежавшие в пронумерованных ячейках истории. Надиной там не было.

– Очень странно… – пробормотал он, услышав стук Любиных каблучков и быстро закрывая шкаф.

– Зайдите, пожалуйста, в третью, там клиента тошнит сильно, – чуть задохнувшись от быстрой ходьбы, попросила Люба. – А то я пока вызову дежурного врача, пока дойдет… мало ли…

– А там что? – спросил Игорь, направляясь вслед за Любой в третью палату.

– Там имплант в челюсти, шины наложены, а его тошнит.

– Наберите противорвотное на всякий случай, – распорядился он.

Приступ удалось снять, больному стало легче, и он задремал.

– Кто дежурит? – спросил Игорь, выходя из палаты.

– Басалаев. – Люба вертела в руках лоток с использованным шприцем. – Я ему позвоню сейчас.

– Не нужно, я иду в ординаторскую, сам скажу. А вы заглядывайте почаще, вдруг приступ повторится. И давление измерьте, когда проснется.

– Хорошо.

Игорь окинул взглядом пустой коридор – до ужина еще оставалось время, и пациенты отдыхали.

– Спокойного дежурства, Любовь Михайловна.

– До завтра, Игорь Александрович.

В ординаторской он кратко описал Филиппу симптомы, рассказал, что было сделано:

– Ты зайди туда через часик, мне кажется, у него с давлением непорядок.

– Спасибо, что помог.

– Не за что. Кстати, тут нигде историй не осталось? – оглянувшись и осматривая поверхности столов, спросил Игорь.

– Нет, всё старшая сестра забрала. А что?

– Да так… ладно, поехал я. До завтра.

Выехав с территории клиники, Игорь припарковался на обочине, закурил и почему-то вспомнил об утреннем разговоре с Васильковым. Вдруг возникла уверенность, что появление в клинике Нади и странное поведение заместителя главного врача как-то связаны между собой.

Аделина

Сидеть дома оказалось мне не под силу. К концу второй недели я почувствовала, что пора выдвигаться на работу, иначе сойду с ума. Голова уже не болела и не кружилась, а ежедневные упражнения на кухне утомляли, нужно срочно менять род деятельности.

Матвей, конечно, будет против, но не привяжет же к кровати. Вечером, встретив мужа горячим ужином, я объявила, что завтра собираюсь в клинику.

– Да? – Матвей отодвинул тарелку и посмотрел на меня. – Кто сказал, что ты уже здорова?

– Я сказала. Матвей, давай не будем раздувать проблему там, где ее нет. Оперировать я пока воздержусь, но все остальное делать вполне могу.

– Аделина…

– Ну, я же попросила… – Я села к нему на колени и обняла. – Не могу больше в четырех стенах, правда… Ты ведь сам знаешь, каково это – сидеть без дела.

– Если обещаешь, что пока не будешь перегружаться…

– Конечно! Только бумаги, обещаю.

– Другой вопрос – на чем собираешься ехать? Машина все еще в ремонте.

– Возьму твою.

Матвей захохотал:

– Хитро. А я, значит, на трамвайчике?

– Ты и так почти всегда на нем добираешься.

– Пользуешься ты моей слабостью, – вздохнул муж. – Хорошо, возьми мою, только старайся аккуратнее как-то.

– Не волнуйся.

В клинике меня встретили с удивлением, но, кажется, обрадовались, а больше всех, конечно, дядя Слава, которому бумажная волокита всегда была хуже ножа:

– Наконец-то смогу заняться делом.

Я только головой покачала, но ничего не ответила.

– Сейчас я вам принесу график на следующий месяц, подпишите, там на столе еще требования на перевязочные материалы и заявка на препараты, – продолжал Васильков.

– Хорошо. Мои пациенты пока остаются в ведении доктора Авдеева. Кстати, он где? – окинув взглядом ординаторскую, спросила я.

– Перевязывает.

– С утра?

– Ну, он любит теперь послеоперационных до обхода смотреть. Интересно, у кого научился? – ехидно поддел Васильков – именно так всегда поступала я сама.

– Хоть кто-то здесь перенимает опыт руководителя, – не осталась я в долгу. – Пусть зайдет ко мне, как закончит, до обхода.

В кабинете было проветрено, стоял букет свежих цветов – Алла не нарушала своей привычки, много лет приносила цветы, говоря, что так мои слишком официальные стены кажутся более приветливыми.

– Доброе утро, Аделина Эдуардовна, с выходом вас. – Она как раз раскладывала на столе папки с отчетами. – А мне начальник охраны позвонил, сказал, что вы приехали. Как себя чувствуете?

– Доброе утро, Алла. Уже все в порядке.

– Кофейку?

– Нет, пока воздержусь, пожалуй.

– Я тогда пойду, проверю ваше расписание на следующую неделю, раз уж вы вышли.

– Оставьте, пожалуйста, только консультации. Оперировать пока не могу.

– Да, как скажете. Из горздрава вчера звонили, хотят комиссию прислать.

– Пусть присылают хоть в понедельник, все равно у меня сейчас работы меньше.

– Я позвоню, передам.

Аллочка вышла, оставив за собой шлейф тонких цветочных духов. Я уселась за стол, почувствовав себя наконец на своем месте, и взялась за бумаги. Минут через десять из интеркома полился голосок Аллочки:

– Аделина Эдуардовна, к вам доктор Авдеев.

– Пусть заходит.

Авдеев вошел и остановился у двери:

– С возвращением, Аделина Эдуардовна. Вызывали?

– Присаживайтесь, Игорь Александрович. Поговорить хотела.

– О чем? – отодвигая стул, спросил Авдеев, и мне показалось, что он немного напрягся, на правом виске задергалась вена.

– Вы работаете у нас уже месяц, я успела составить о вас некоторое впечатление и хочу обговорить дальнейшие варианты нашего сотрудничества, если вы, конечно, заинтересованы его продолжить.

– То есть вы предлагаете мне постоянный контракт?

– Надеюсь, у вас нет причин отказаться?

– Нет, конечно.

– Отлично. Тогда у меня есть для вас последний, если можно так выразиться, тест.

– Какой? – чуть насторожился Авдеев, и его руки, лежавшие на столе, начали слегка подрагивать.

– Я хочу, чтобы вы со мной сейчас посмотрели пациентку.

И мне снова показалось, что, услышав это, Авдеев перевел дыхание и расслабил плечи:

– Конечно.

– Тогда идем.

Я отодвинула бумаги, вынула из правой стопки на столе историю болезни и пошла к двери. Авдеев двинулся следом. Мы спустились в подземный переход и направились в реабилитацию. Неловкое молчание тяготило, но я не могла найти подходящую тему для разговора, потому пришлось слушать стук шагов, эхом разносившийся по пустому переходу.

– Скажите, а этот переход… он здесь сразу был? – вдруг спросил Авдеев.

– Нет, он был только между двумя корпусами, под третий копали специально.

– Удобно.

– Да, можно зимой перемещаться, не одеваясь.

– Как вам в голову пришло именно так разграничить корпуса? Нигде подобного не встречал.

– Воплощала мечту, – коротко ответила я, не желая вдаваться в подробности, которые Авдееву знать и не нужно.

В реабилитации мы поднялись на третий этаж, и Авдеев сдержанно кашлянул – на этом этаже располагались детские палаты. У меня не было детского отделения в чистом виде, отдельно – не позволяла площадь, да и детей было не так много, чтобы обеспечить наполняемость. Поэтому я выделила четыре палаты на втором этаже, напротив поста медсестры, оформив их так, чтобы дети не чувствовали больничной обстановки. Сейчас на лечении находилось трое – два мальчика и девочка, к которой мы и шли.

Дочь директора химического комбината из соседнего города родилась с дефектом верхней челюсти, операция по исправлению его была сделана не в моей клинике, но, видимо, прошла не особенно удачно, поэтому отец обратился ко мне. Я хотела показать девочку Авдееву и узнать его мнение. Кроме того, я заметила, а Васильков подтвердил, что он избегает появляться в детских палатах, и мне было интересно, как Авдеев поведет себя с ребенком.

Девочка с аккуратно заплетенными толстыми косичками сидела за круглым столиком в палате спиной к двери. Я вошла первой, Авдеев остановился на пороге.

– Здравствуйте, Алена Борисовна, – серьезно сказала я, и девочка, которой только недавно исполнилось семь лет, засмеялась:

– Здравствуйте.

– Как вы себя чувствуете? – присаживаясь рядом с ней и беря ее за руку, продолжала я.

– Хорошо.

– А мама где?

– Она пошла за кофе.

– Алена Борисовна, я хочу вас кое с кем познакомить. – Я подняла глаза на Авдеева и вдруг заметила, что он стоит, прислонившись к косяку, бледный и покрытый испариной. Лицо его при этом было совершенно потерянным, глаза пустыми, а руки непроизвольно то сжимались в кулаки, то разжимались, безвольно повиснув вдоль тела. – Игорь Александрович, что с вами?

Девочка тоже повернулась, серьезно глядя на Авдеева большими серыми глазами в пушистых ресницах:

– Доктор, вы меня испугались?

У меня сжалось сердце. Эта малышка знала, какое впечатление производит на людей – часть лица от носа до подбородка была изуродована и покрыта рубцами, а говорила она так, что понять ее могли только те, кто общался с ней продолжительное время.

– Нет, Алена Борисовна, доктору просто жарко. – Я уничтожающим взглядом посмотрела на Авдеева, чувствуя глубочайшее разочарование – как будто поставила все деньги на лошадь, а она даже из стойла не вышла, не то чтоб в забеге участвовать. – Когда вернется мама, пусть придет в ординаторскую, хорошо?

Девочка кивнула, а я встала и пошла к двери, чуть не силой выволокла замершего в ступоре Авдеева в коридор, приперла там к стене и зашипела:

– Вы что себе позволяете?! Это что еще за реакция такая?! Вы врач или кисейная барышня, в конце концов?! Никогда врожденных деформаций лица не видели?!

И тут на Авдеева словно ведро холодной воды вылили – он и повел себя так же, отряхнулся, помотал головой и совершенно нормальным голосом произнес:

– Извините, Аделина Эдуардовна. Дело не в деформации. Вы не могли бы… ну, не знаю – в перевязочную ее взять, что ли? Я бы там посмотрел детально.

– Это еще что за фокусы?! – окончательно разозлилась я. – К чему лишний раз травмировать ребенка кабинетами? Мы делаем первичный осмотр в палате, ясно?

– Ясно. Тогда у меня к вам… – Он замялся. – Не сочтите это за… но вы не могли бы убрать со стола игрушки?

– Что?! – Мне показалось, что я ослышалась, но Авдеев повторил просьбу. – Слушайте, Игорь Александрович, вы что себе вообще позволяете? А ковровую дорожку вам не раскатать? Немедленно возьмите себя в руки и посмотрите ребенка. Если еще не передумали здесь работать. После осмотра жду вас в ординаторской с планом лечения. – Я развернулась и быстрым шагом покинула отделение, чтобы не сорваться и не наорать на Авдеева во весь голос.

Внутри все кипело – я так рассчитывала, что получу более-менее адекватную замену Матвею, потому что Авдеев оказался лучше остальных моих врачей, а он… Что это вообще за непонятные демарши?

В ординаторской я открыла окно, села на подоконник и закурила, чтобы хоть немного успокоиться. Чувствовать себя обманутой было отвратительно, а особенно потому, что я сама создала себе иллюзию. Мне на какую-то долю секунды показалось, что я нашла бриллиант, а это оказалась всего лишь стекляшка. Очень обидно ошибаться в людях.

Авдеев вернулся минут через двадцать, бледный, с подрагивающими пальцами, но свои выводы о состоянии ребенка и план лечения доложил четко и по делу. Однако его вид мне совершенно не понравился.

– Вы точно здоровы?

– Н-не совсем, – с запинкой выдавил Авдеев.

– Тогда поезжайте домой, оформим отгул.

– Я все еще на испытательном… мне отгул не положен…

– Ничего, я вам разрешаю поехать домой, только лучше на такси, хорошо?

Авдеев ничего больше не сказал, встал и, чуть пошатываясь, вышел из ординаторской, а я позвонила Василькову:

– Дядя Слава, там Авдеев идет из ординаторской, он, кажется, болен, проследи, чтобы домой уехал.

– Да, хорошо.

– А лучше… лучше сам отвези, а? Все равно пятница, а я могу твоих пациентов посмотреть.

– Ну посмотри, если не трудно. А я Авдеева отвезу, не волнуйся.

– И еще… постарайся с ним по дороге поговорить, а? Он мне сейчас такой театр одного актера исполнил… не могу понять, что это было.

– Деля, я не психолог.

– А я помню. Но ты все-таки попробуй, а? – жалобно попросила я. – Не могу объяснить, но у меня такое чувство, что у него с головой того… и меня это беспокоит, потому что хирург он блестящий. Почти как Матвей.

– А-а, так ты просто замену ищешь! – расхохотался Васильков. – Смотри, не заиграйся.

– Не забывайтесь, Вячеслав Андреевич, – холодно отрезала я. – Позвоните мне потом.

– Конечно. Извините.

Дядя Слава привык к таким перепадам моего настроения, я не допускала фамильярности на работе, но сегодня что-то сама непростительно расслабилась. Надо прекращать эти личные отношения здесь, в клинике, так всем будет проще.

До конца дня я так и не могла отделаться от неприятных мыслей об Авдееве и чувствовала себя ребенком, которому сперва протянули конфету, а потом резко убрали руку с угощением за спину.

Надежда

Это был неприятный сюрприз. Настолько неприятный, что я, закрывшись в палате, проплакала до ужина. Игорь Авдеев, ну, надо же… Игорь Авдеев, мой самый длительный и серьезный роман в жизни… Почему земля такая круглая? Кто бы мог подумать, что именно здесь, за столько километров от города, спустя три года я вдруг наткнусь на человека, с которым когда-то жила и провела, что там греха таить, самое лучшее свое время. Я его очень любила. Думала – никогда не смогу жить без него. Но время убедило меня в том, что все без всех могут жить, и не надо соплей. И я выжила, и он не потерялся – теперь вот, оказывается, пластический хирург в лучшей клинике, модной и дорогой. Странно только, что он оставил кардиохирургию, которой был увлечен всецело. Но, наверное, здесь просто больше платят. Тут я себя одернула – нет, некрасиво, нельзя так думать о человеке, тем более что Игорь никогда не был корыстным или меркантильным, а медицину любил искренне, почти как женщину. Наверное, ему так было нужно – сменить специализацию, уйти из городской больницы, где его буквально на руках все носили. Или что-то случилось.

Но как теперь быть мне? Я не смогу видеть его каждый день, это будет больно. До сих пор, хотя я и выбросила вроде из головы все, что нас связывало. Но вот увидела его – по-прежнему красивого, в белом халате, подчеркивавшем смуглость кожи, увидела его руки, его глаза… и это оказалось сильнее меня.

На ужин я не пошла, осталась в палате и лежала, отвернувшись к стене. Как-то в один момент вдруг навалилось все – прежние несчастья, сгоревшая квартира, бегство из дома, Игорь… Слишком много для меня одной, слишком тяжело. Прошло всего три года – а мне казалось, что мы расстались так давно, что все внутри уже отболело, тем более инициатором разрыва была я сама. А оказывается… Оказывается, что я такая же, как все. Неприятно получать подтверждения собственной заурядности, когда привыкла думать, будто ты особенная.

Ближе к ночи позвонила Светка и расстроенным голосом сообщила то, что я и так уже знала:

– Надюшка, ужас такой… хорошо, что ты не осталась дома, квартира-то сгорела.

– Я знаю, Светик. Видела в новостях.

– Антон покрутился там сегодня, он же в отпуске, какая разница, где болтаться… соседи говорят, что слышали, как дверь открывалась часов около пяти утра. Думали, что это ты, а потом заполыхало. Значит, изнутри подожгли, посмотрели, что тебя нет.

– Да и черт с ней, все равно бы отняли… – почти равнодушно изрекла я.

Светка сразу насторожилась:

– Случилось что-то?

– Не поверишь… здесь Авдеев работает.

– Авдеев?! Не может быть!

– Своими глазами видела, даже разговаривали.

– Погоди… ты же в клинику пластической хирургии вроде легла? А Авдеев же…

– Оказывается, сменил специализацию, даже не знала, что так можно. Теперь пластический хирург.

– Ну, и как он?

– Красавчик. – Я прикусила губу, чтобы не заплакать. – Даже еще лучше стал… только глаза какие-то больные.

– Н-да… – протянула Светка. – Ты смотри там, аккуратнее.

– Ты о чем?

– Надь… я тебя не первый день знаю. И потом – у тебя давно никого не было, а тут все-таки, как ни крути, свое, родное…

– С ума ты сошла, – вздохнула я, наматывая на палец кончик простыни. – Не получится второй раз в ту же реку.

– О, я вот потому и предупреждаю, что знаю – ты можешь и второй раз в реку, и даже грабли там найдешь, если постараешься, чтобы на них с разбегу наскочить. Решила уйти – не стоит возвращаться.

– Да я возвращаюсь, что ли? – разозлилась я. – Лучше бы ничего тебе вообще не говорила, будешь теперь подначивать!

– Я?! Подначивать?! – изумилась Светка с обидой в голосе. – Я наоборот… Ой, а вообще – это твоя жизнь, делай что хочешь! – И она бросила трубку. Обиделась, понятное дело…

Неизвестность угнетала еще хуже, чем вполне реальная опасность. Конечно, здесь меня не достанут ни кредиторы, ни те, кому принадлежала злосчастная брошь, но что дальше? Всю жизнь прятаться и жить в чужой стране? Почему это произошло со мной? Я полезла в сумку и вынула жука, положила на ладонь и, глядя в его глазки-камешки, спросила:

– Откуда ты взялся на мою голову? Я бы рада вернуть тебя, но кому?

Вспомнив вдруг, как Светка предлагала поискать следы по фотографии, я сделала на телефон несколько снимков и, загрузив один в поисковик, углубилась в изучение ссылок. Их оказалось много, а брошь, как следовало из разнообразных материалов, представляла большую ценность не только в плане стоимости. Это была единичная вещь, ручная работа, аж девятнадцатый век, итальянский ювелир. Эта брошь успела попутешествовать и побывать и в Америке, и в Германии, и в Аргентине, но меня, конечно, больше всего волновал последний владелец. А вот о нем как раз не нашлось ни строчки, кроме одной: «В начале девяностых годов двадцатого века была куплена на аукционе человеком, пожелавшим остаться неизвестным. По некоторым данным, была вывезена в Россию». И что-то мне подсказывало, что в начале девяностых в прошлом веке купить на аукционе такую вещь могла только очень конкретная категория граждан – у кого в то время были деньги на покупку драгоценностей, да еще штучного производства? Эта мысль меня совершенно не порадовала. Особенно же неприятно было думать о том, что моя мама может оказаться каким-то образом причастна к ее краже.

Я закрыла страницу, отложила телефон и снова взяла в руки брошь, до этого лежавшую на подушке:

– Что мне с тобой делать? Держать у себя – все равно что мишень на лоб наклеить. Продать? Не получится, скорее всего. А вывезти я тебя не смогу, меня прямо на таможне и задержат, скорее всего. Вряд ли владелец в полицию обращался, но если вещь такая ценная, могут ведь и бумаги какие-то потребовать… А у меня их, конечно, нет, и быть не может. И что делать?

Жук, разумеется, молчал, только таращил на меня свои прозрачные глазки.

Утром в понедельник я проснулась от стука в дверь, подскочила от неожиданности, но потом успокоилась – я же в клинике, кто тут может ко мне вломиться…

– Да-да, входите, – натягивая халат и пытаясь хоть как-то пригладить волосы, громко сказала я, и дверь открылась.

На пороге возникла довольно высокая худощавая блондинка в белом халате и туфлях на невысоком каблуке. Не знаю почему, но мне стало не по себе – очень уж пристально она разглядывала меня холодными прозрачными глазами.

– Доброе утро, – произнесла она наконец чуть хрипловатым голосом. – Зашла познакомиться. Я Аделина Эдуардовна Драгун, главный врач этой клиники и, как вы понимаете, дочь Эдуарда Алексеевича.

– Ой! – глуповато ойкнула я и закрыла рот рукой, словно пытаясь загнать вырвавшийся возглас внутрь. – Простите… А я Надежда… Надя Закревская. Мой отец дружил с вашим.

– Я так и поняла. – Она закрыла за собой дверь, подошла и присела на табурет рядом с кроватью. – Как устроились, Надежда?

– Спасибо, – смутилась я, – с комфортом. Только… я так поняла, у вас здесь недешево…

– Об этом не волнуйтесь, отец позаботился.

Мне стало еще более неловко – я даже не предполагала, что друг отца оплатит мне пребывание в этой клинике и ничего об этом не скажет. Видимо, я покраснела, потому что Аделина чуть улыбнулась:

– Вы не переживайте так, Надежда. Для моего отца деньги никогда ничего особенного не значили, он легко их зарабатывает и так же легко тратит. А вы с ним знакомы?

– Нет, – призналась я. – Мы дважды разговаривали по телефону, но лично я его никогда не знала. Может, в детстве и видела, конечно, но совершенно не помню.

– Ничего удивительного, он давно уехал из страны. Как вы вообще его нашли? Мне лично это не удавалось много лет.

В ее словах мне послышалась не обида, не горечь, а скорее удивление.

– Его телефон был в записной книжке моего папы. Поверьте, я ни за что бы не потревожила Эдуарда Алексеевича, если бы не крайние обстоятельства…

– А почему вы решили, что он вам поможет? – перебила Аделина, внимательно глядя мне в лицо, и мне было очень неуютно от этого взгляда.

– Папа много о нем рассказывал. А мама как-то упомянула, что именно Эдуард Алексеевич помог в свое время папе выйти из тюрьмы… раньше срока…

– Ваш отец сидел? – удивилась она. – Не думала, что у моего такие знакомства.

Мне стало очень обидно – вот так, совершенно не зная обстоятельств, эта женщина уже осуждала моего папу, честнейшего человека из всех, кого я вообще когда-то знала. И ее, между прочим, отец тоже об этом знал, потому и помог.

– А вы всегда судите людей, даже их не зная? – враждебно спросила я, чувствуя накатывающую волнами неприязнь к этой уверенной в своей правоте женщине, и мне даже не было за это стыдно, и в голову не пришло, что я нахожусь под ее покровительством, что она в любую секунду просто выставит меня отсюда – и тогда… Тогда вообще непонятно, что со мной будет.

– Разве я кого-то сужу? Я удивилась, что среди знакомых отца были люди, нарушившие закон, только и всего.

– Закон? А вы читали тот закон, который нарушил мой папа? Нет? А хотите, расскажу?

– Хочу, – удивила меня ответом Аделина и закинула ногу на ногу. – У меня сейчас есть свободное время, примерно до обхода, так что с удовольствием послушаю.

И я не смогла понять, что это – сарказм, любопытство, самоуверенность человека, привыкшего к деньгам и власти. Но меня охватила такая злость и такое желание уязвить ее, заставить признать неправоту, что я, обхватив себя руками за плечи, начала:

– Мой папа всю жизнь занимался карате. Он очень этим увлекался, сделал своей профессией, тренировался сам и тренировал желающих. Открыл собственный клуб, брал, конечно, деньги – но а как иначе? Нужно ведь было выживать. А потом кто-то умный наверху решил, что карате – чуждая идеология, а те, кто ему обучает, чуть ли не шпионы. Знаете, какая статья была? «Незаконное ношение оружия, пункт первый: нарушение правил обучения карате». Где оружие – и где карате, правда? А плюс к тому – получение нетрудовых доходов. Ну, еще бы! Если посчитать, сколько папа заработал за все годы, то получится примерно копеек восемьдесят в день – по тем деньгам, конечно. Здорово обогатился! Его осудили, дали два года. Но ваш отец вмешался и каким-то образом добился, что папу выпустили через год. А потом статью отменили вовсе, и стало можно заниматься и учить карате совершенно свободно. Думаете, потом, в девяностых, когда есть было нечего и работы не было, к нему не приезжали с предложениями разного рода люди? Еще как! Он самый именитый тренер был в нашем городе. Но папа другое выбрал – пацанам помогать, тем, кто оступился. И ему до сих пор много людей благодарны за то, что помог жизнь не поломать. А мог бы пойти к браткам, обучать их приемам да ездить на разборки, – я задохнулась и потянулась к тумбочке, но Драгун первая взяла бутылку с водой и протянула мне. Я сделала пару глотков, вытерла губы и продолжила: – Вот и подумайте, какая судимость что за собой несет. Вот отец ваш – он знал разницу.

– Вы очень любили отца? – вдруг спросила Драгун, никак не отреагировав на мой рассказ.

– Любила? Да я в нем души не чаяла, он был самым близким мне человеком. Даже не мама, а он. У него всегда находилось для меня время, как бы занят он ни был. В кино меня водил по выходным, в цирк…

Аделина помолчала какое-то время, глядя в стену поверх моей головы, а потом произнесла:

– Вам повезло, Надя. А мой отец бросил меня с братом и уехал за границу устраивать себе лучшую жизнь. И появился, только когда я стала уже той, кем стала. Когда появились клиника, статьи в зарубежных журналах, премии и собственная методика. Ждал, когда я помощи попрошу. Дождался. Да, он мне помог, спора нет, и я ему благодарна за это. Но теперь это уже не имеет никакого значения. Простите, если я вас обидела. – Она поднялась и пошла к выходу.

– Аделина Эдуардовна, – окликнула я, и Драгун остановилась. – И вы меня простите.

– Вы правы, Надя. У меня нет права судить.

Она вышла, а я, обняв подушку, снова заплакала, даже не понимая почему.

Игорь

У каждого есть свой триггер, своя мелочь, запускающая цепную реакцию, пробуждающая неприятные воспоминания или возвращающая мысленно туда, где быть совершенно не хотелось. Для Игоря таким пусковым крючком был, как ни странно, обычный конструктор «Лего». Цветные кусочки пластмассы, из которых можно создать все, что детской душе угодно. Но именно эта безобидная игрушка сыграла в его судьбе едва ли не решающую роль.

В детстве он очень любил собирать что-то из мелких деталек, и отец всегда привозил ему из очередной поездки новый набор. Дальнобойщик, часто «катавшийся» за границу, он однажды привез диковинный для того времени конструктор с красивым логотипом «Лего» в правом верхнем углу яркой коробки.

Настоящий гараж с мастерской, подъемниками, маленькими машинками и человечками в форме автомехаников и водителей. Игорь боялся дышать рядом с чудесным подарком, бережно собирал и разбирал конструктор и строго следил, чтобы ни одна деталька не пропала. Через год отец тяжело заболел – сердце, и работать на фуре больше не смог. Он сидел дома, горстями пил лекарства, а мама вынуждена была устроиться еще на одну работу. Днем работала учительницей английского языка, а вечером мыла полы в поликлинике. Отцу рекомендовали прогулки, но один он не мог осилить дорогу до парка и обратно, потому гулять с ним всегда ходил Игорь.

Иногда, если была хорошая погода, они брали с собой конструктор и усаживались на лавку, с увлечением складывая что-то из цветных кусочков. Игорю было уже двенадцать, но интерес к конструктору не ослабевал, и отец смеялся, что сыну прямая дорога в инженеры или в строители. И Игорь тоже считал так – а что, подумаешь, просто сам вырос, и кубики побольше станут.

Все изменилось в одно из августовских воскресений. Мама нашла подработку – готовить обеды и ужины в одной обеспеченной семье – и по воскресеньям пропадала там, подготавливая полуфабрикаты, которые потом хозяевам оставалось только сунуть в духовку или микроволновую печь. Погода стояла жаркая, Игорь с отцом собрались, как обычно, в парк и прихватили тот самый набор «Лего».

Жили они тогда в этом же доме, что сейчас Игорь, но на пятом этаже, без лифта. Потихоньку спустились во двор, дошли до парка и сели на скамью под большим раскидистым деревом. Долго собирали гараж, выставляя по местам подъемники и рабочих, а потом внезапно налетела туча, и полил такой дождь, что прорывавшиеся сквозь листву капли сбивали установленных на крыше гаража человечков.

Наскоро разобрав конструкцию и скинув все в коробку, они побежали домой. Но по дороге Игорь, неловко ступив на бордюр, подвернул ногу и завизжал от невыносимой боли в ступне.

Отец подхватил его под мышки и почти волоком дотащил сперва до дома, а затем и до квартиры – с большими паузами между этажами. Уже лежа в кровати с тугой повязкой и пузырем льда на злосчастной ноге – это оказался все-таки сильный ушиб, а не перелом или вывих, – Игорь вдруг вспомнил, что не успел положить в коробку несколько деталей крыши – они были крупнее остальных, их оставили на потом и забыли. Он зарыдал так горько, что отец испугался и отправился в парк. Его не было очень долго, дождь уже закончился, а Игорь начал волноваться. С трудом, припадая на больную ногу, он спустился во двор и поковылял в парк. Отца он нашел на скамейке, обрадовался, прихрамывая, подошел сзади:

– Пап, ты чего?

Отец не ответил, и тогда Игорь, обойдя скамейку, увидел, что голова отца бессильно висит, а кулаки судорожно сжаты. Не понимая зачем, он принялся трясти уже начавшее остывать тело, и вдруг правая рука разжалась, и из нее на траву выпали две детальки конструктора – красная и зеленая. Это было последнее, что запомнил Игорь из того дня. У него случился сильнейший нервный срыв, он несколько дней не разговаривал, не реагировал ни на кого, а когда пришел в себя, первое, что увидел, был взгляд матери. В нем было столько осуждения и укоризны, что у Игоря сжалось сердце. «Это я виноват, – думал он, глядя на то, как соседки помогают готовиться к похоронам. – Если бы я не вспомнил про конструктор, папа был бы жив».

Это чувство вины преследовало его с тех пор постоянно, но Игорь никогда и ни с кем не говорил об этом. Он выбросил злосчастный конструктор, как и все остальные, что были у него, и увлекся биологией, твердо решив стать врачом и помогать тем, у кого, как и у его отца, было больное сердце. Мама спустя полгода обменяла квартиру с пятого этажа на первый, не могла находиться в старой. А вид деталек от «Лего» с тех пор вводил Игоря в состояние транса.

Точно так случилось и сегодня в детской палате. Игорь вовсе не испугался обезображенного лица девочки – он даже не успел понять, как оно выглядит, потому что первое, что бросилось ему в глаза, был разложенный на столике конструктор «Лего» из зеленых и красных деталек.

Когда раздраженная его поведением Драгун выволокла его из палаты и велела осмотреть ребенка немедленно, Игорь, проводив взглядом ее удаляющуюся фигуру, вынул из кармана пузырек с успокоительным, сунул в рот пару таблеток и, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, снова вернулся в палату, предварительно попросив медсестру Женю убрать со стола игрушки. Та удивилась, но стол очистила, и Игорь, к собственному удивлению, легко нашел общий язык с маленькой Аленой Борисовной, хотя и пришлось временами прибегать к помощи Жени – не все слова девочка произносила понятно. Осмотрев ее лицо, Игорь прикинул, что двух операций вполне хватит, чтобы восстановить структуру и вернуть ребенку нормальный вид. Он отлично знал технологию этих операций, был уверен, что справится, но теперь предстояло убедить в этой своей способности Драгун. А та была в бешенстве… Но взять и объяснить ей причину своего поведения Игорь, конечно, не мог, а потому ухватился за предложение отдохнуть до понедельника и даже воспользовался предложением Василькова подбросить его домой. В машине его вдруг охватила слабость – так бывало всегда после приступов, и он, не заметив, уснул и проспал до самого дома.

Аделина

Зачем я пошла к этой Наде знакомиться? Ну, лежит себе и лежит, нет, нужно было непременно самой посмотреть на женщину, которой мой отец кинулся помогать моими руками. Не знаю почему, но во мне вдруг заговорила обида, которую я давно и старательно давила внутри. Я не просила помощи, потому что была уверена – не поможет. И только в самой крайней ситуации, когда угроза нависла над моей клиникой, я решилась обратиться к отцу. Не знаю, почему меня вдруг так задела ситуация с этой Надеждой, но когда отец в повторном разговоре обмолвился, что собирается сделать ей вид на жительство в Швейцарии, у меня внутри что-то лопнуло. Наверное, от зависти.

Она оказалась совсем простой, миловидной, с короткой стрижкой, но какой-то запуганной. И только однажды, когда я обронила фразу про судимость ее отца, она вдруг превратилась в настоящую фурию и дала мне такой отпор, какого я не ожидала. Молодец, однако…

Когда я вышла из палаты, медсестра Люба, сидевшая на посту, вскочила и, пристроившись рядом со мной, прошептала:

– Аделина Эдуардовна, мне кажется, вам стоит знать…

– Говорите внятно, Люба, не шепчите, нас не подслушивают.

– Игорь Александрович знаком с пациенткой из одиннадцатой.

– Ну и что?

– Мне показалось, она не обрадовалась, когда его увидела.

– Люба, если женщина не прыгает на шею мужчине при встрече, это не значит, что она не рада его видеть. И потом – даже если они знакомы, в чем криминал?

Медсестра пожала плечами:

– Я просто хотела предупредить, мало ли…

Я отмахнулась и пошла в ординаторскую, однако подумала, что Люба своими сплетнями подала мне блестящую идею. Наконец-то появился человек, который знал Игоря Авдеева до того, как он пришел в мою клинику, и скорее всего, у них даже были какие-то отношения – в чем в чем, а в этом Люба не ошибалась никогда. Надо будет после работы снова зайти к Наде и расспросить ее аккуратно.

Авдеев, к моему удивлению, уже сидел за своим столом и изучал снимки на мониторе. Выглядел он хорошо, видимо, выспался за выходные, отдохнул и сбросил напряжение.

– Доброе утро, Аделина Эдуардовна, – как ни в чем не бывало поздоровался он, не отрывая взгляда от монитора.

– Доброе, Игорь Александрович. Чуть свет, уж на ногах?

– Скорее, за столом. Готовлюсь к ринопластике, на одиннадцать назначено.

Я обошла стол и посмотрела на монитор – фото до и после. На втором очень аккуратный нос, совершенно не напоминающий те модные «морды мопса», как мы между собой называли современную тенденцию к укорачиванию.

– Ну, что ж… после реабилитации будет выглядеть хорошо.

– Аделина Эдуардовна, я хотел поговорить о том, что произошло в пятницу.

– Не думаю, что стоит возвращаться к этому перед операцией. Если не пропадет желание – приходите в кабинет, когда закончите.

Авдеев коротко кивнул и снова уставился в монитор, словно пытался запомнить снимок в мельчайших подробностях.

После обхода мне позвонил Матвей, спросил, не смогу ли я освободиться пораньше.

– Зачем?

– Надеялся, что поможешь мне с ужином.

– С чего вдруг?

– У нас гости.

– Какие гости в понедельник?

– Деля, много вопросов. Просто скажи – да или нет, у меня через три минуты начинаются занятия.

– Освободиться смогу, но гости меня не вдохновляют.

– Я услышал, – рассмеялся Матвей. – Все, побежал сеять разумное, доброе, вечное.

У меня же на весь день остался неприятный осадок от неизвестности. Я никогда не любила сюрпризов, не испытывала радости от спонтанных визитов, в моей жизни обычно все подчинено графику и плану, а любое незапланированное событие вызывало раздражение.

Авдеев ко мне так и не зашел, и я решила сперва поговорить с Надей. Но в палате ее не оказалось, это меня удивило – человек, у которого неприятности, как сказал отец, вряд ли расслабится настолько, что отправится разгуливать по немаленькой территории клиники. Я бы точно так не сделала.

Обнаружилась Надя в «зимнем саду» – снова шел дождь, и все клиенты переместились с улицы туда. Рядом с Надей сидела кругленькая женщина в очках и что-то оживленно рассказывала, отчаянно жестикулируя руками. Лицо Нади при этом было непроницаемым, она смотрела в одну точку и, казалось, даже не моргала. Я не стала подходить, немного постояла, наблюдая за реакцией, и убедилась, что отец, похоже, прав – проблема у этой женщины серьезная, она совершенно растеряна и абсолютно беспомощна. Когда ее посетительница умолкла, Надя вдруг закрыла лицо руками и заплакала. Да, похоже, разговор со мной ей сегодня совершенно ни к чему, да и толку от него скорее всего не будет. Ничего, завтра…

Кухня напоминала эпицентр взрыва. Матвей иногда так увлекался, что не замечал, как роняет или разливает что-то, а потом, закончив готовить, удивленно озирался вокруг – мол, неужели это все я? Уборка после подобных вечеров затягивалась до ночи.

– Ну, ты даешь… – протянула я, окидывая взглядом кухню и пытаясь оценить масштаб бедствия. – Во сколько гости придут?

– К восьми.

– Понятно… значит, успею убрать.

– Ну, Дель, чего ты… – Матвей отложил отбивную, в которую собирался завернуть кусочек сыра, и расставив в стороны грязные руки, чтобы не запачкать мой костюм, нагнулся и поцеловал в щеку. – Я сам уберу, мне просто хотелось, чтобы ты со мной посидела. Давно вот так, вместе, ничего не делали.

– Да я почти две недели дома провела!

– Ну а я-то не провел. Переодевайся, я уже с отбивными заканчиваю, сейчас салат будем делать.

– Так и не скажешь, кто придет?

– Потерпи, увидишь.

Пришлось смириться.

К восьми вечера мы накрыли на стол, успели убрать бардак в кухне, а Матвей так и не говорил, кого ждем. Сюрприз оказался так себе… На пороге стояла Оксанка с виноватым выражением на лице. Я украдкой показала мужу кулак, понимая, что это его рук дело, но ошиблась. Оказывается, Оксанка сама позвонила ему и попросила помочь помириться, скрыв, однако, причину нашей ссоры. Как в яслях, ей-богу…

У меня было смутное подозрение, что явилась Оксанка не просто так и не потому, что хотела помириться, но не знала как – не впервые мы с ней ссорились. Было еще что-то… И я оказалась права. После ужина Матвей ушел в кабинет, а мы остались одни, и Оксанка выложила истинную причину своего визита. Колпаков исчез. Сказал, что уехал на съемки, и пропал, а через пару дней позвонила его ассистентка, с которой у Оксаны сложились вполне приятельские отношения, и спросила, не знает ли она, где искать великого режиссера.

– Ну, он и раньше пропадал, – закуривая, напомнила я. – Найдется.

– Ты не понимаешь… он, когда работает, ни о чем больше не думает. А если на площадке не появился, то что-то случилось – он не может съемочный процесс нарушить, у него контракт, – Оксанка выглядела по-настоящему озабоченной, видимо, знала, о чем говорит.

– Ну а от меня-то ты чего хочешь?

– Ты ведь знакома с кем-то в Управлении внутренних дел.

– О, мать, ну, ты хватила! – Я ткнула окурок в пепельницу и налила себе минералки. – Загулявшего гения через управу искать? И потом – ты неужели не поняла, что я не буду тебе помогать ни в чем, что касается этого твоего Колпакова? Какими еще словами тебе это сказать, чтоб дошло?

Оксанка надула губы, покрутила в пальцах вилку, отложила, взяла салфетку и принялась старательно складывать из нее нечто похожее на цветок.

– Он собирается на развод подавать, когда сериал закончит.

– Слушай, я вот о чем подумала… а тебе не жаль его жену, а? Мне вот показалось из твоих прежних рассказов, что она его любит. А развод… не думаешь, что ей будет тяжело?

– А мне? Мне, думаешь, легко знать, что он женат?

– Он был женат ровно с того момента, как ты с ним познакомилась. Раньше не смущало?

Оксана сунула готовый цветок в пустой бокал, покрутила, наблюдая за тем, как он расположился на дне:

– А теперь вот смущает. Я хочу быть счастливой, понимаешь? Хоть что-то получить, хоть немножечко, пусть даже отобрать у кого-то.

– Ты хочешь строить свое счастье, вытирая ноги о чужую жизнь? Не думаю, что все получится.

– А тебе лишь бы морали читать! Помогла бы лучше.

– Нет, – спокойно повторила я, уже не думая о том, что подруга может обидеться окончательно.

– Почему?

– Потому что считаю это неправильным. Более того – уверена, что моя помощь тебе не потребуется. Скорее всего, твой распрекрасный Колпаков отлеживается у какой-то другой любовницы. Сама рассказывала, какой он востребованный, потому что режиссер.

Оксанка, похоже, такой вариант развития событий не рассматривала, а потому слегка опешила, даже рот приоткрыла.

– Ах ты ж… – прошипела она, комкая очередную салфетку. – И ведь ты права – такое вполне может быть… господи, ну, почему мне всегда попадаются такие козлы, а?! Неужели я никогда не найду мужчину, который будет только моим? Почему я должна непременно делить его с кем-то? Зачем я вообще к нему вернулась?

Мне стало скучно – дальнейший текст я могла произнести вместо нее и не сбиться ни в единой фразе. Оксана обожала себя жалеть, делала это вслух, громко, с разными эпитетами и цветистыми выражениями, чем порой доводила себя до настоящей истерики. Меня эти концерты уже давно не впечатляли, а, напротив, утомляли и вызывали раздражение. Взрослая женщина, а ведет себя как малолетняя глупая школьница, впервые влюбившаяся в физрука.

– Зря, боже мой, зря я вернулась! Ведь он меня снова обманет… сценарий готов, он его с собой забрал… – причитала Оксана, закрыв лицо ладонями.

В дверь просунулась голова Матвея, он показал глазами на рыдающую Оксанку и вопросительно уставился на меня. Я покачала головой и осторожно махнула – мол, иди, сама справлюсь. Муж аккуратно закрыл дверь. Теперь наверняка сам не рад, что поддался на Оксанкины уговоры.

– Ни денег, ничего… опять ничего, опять к Севке ползти побитой шавкой… не могу так больше, не могу… все врут, все подлецы…

– Наверное, тебе стоило один вечер посидеть за чашкой кофе или бокалом вина с бывшим, к которому вернулась зачем-то, чтобы понять наконец, почему же все-таки вы расстались в первый раз, – сказала я, не очень рассчитывая, впрочем, на понимание.

Оксана убрала ладони от зареванного лица с поплывшей тушью под глазами и проговорила:

– Наверное… но он… ты ведь знаешь, как меня просто уговорить на что-то… я просто не умею не верить мужчинам, я запрограммирована на другое… мужчина сказал – мужчина сделал…

– Ксюш, ну это мужчина. А твой Колпаков… ну, какой он мужчина, это же недоразумение просто.

Я подсела к ней и обняла. Как бы зла я ни была на подругу за ее легкомыслие, но видеть, как она убивается по человеку, на которого даже плюнуть жалко, мне было невыносимо.

– Ксюш… не надо плакать. Надо собрать свои вещи и вернуться домой.

– А Севка? – пробормотала она.

– Ну, придумаем что-то… мне тебя учить?

– Стыдно, Деля… так стыдно… ведь я как идиотка ночи напролет строчила ему этот сценарий, который у него никак не шел, я все линии выправила, всех героев довела до ума, чтоб картонными фигурами не выглядели, каждому целую историю придумала… – всхлипывала подруга, – и он, сволочь, восхищался, руки мне целовал, на коленях ползал… говорил, что я его спасла, что он все сроки пропустил… не может разорваться на два фронта – и снимать, и писать… и ведь уже тогда знал, что кинет меня снова… снова – ни денег, ни работы, ни мужика… когда ж это кончится…

– Все, хватит. – Я похлопала ее по спине. – Успокаивайся. Останешься у нас?

– Нет… поеду…

– Куда поедешь? С ума сошла?

– Домой… к Севке… – прорыдала Оксана мне в плечо. – Скажу, что у тебя в клинике лежала…

Это мне не очень понравилось, но ничего другого сразу на ум не приходило, чтобы замаскировать пару недель ее отсутствия. Никогда прежде я не позволяла ей прикрываться мной или моей клиникой, считая это для себя неудобным – как потом Севе в глаза смотреть? Но сегодня, кажется, придется пересмотреть это правило.

– Хочешь, мы тебя проводим?

Она замотала головой:

– Нет, Деля. Спасибо. Я сама должна… ты только, если что, подтверди, что я у тебя лежала, ладно?

– Подтвержу, – улыбнулась я.

– И еще… Деля, ты меня прости за тот разговор, а? Мне так обидно стало… вот я и…

– В другой раз думай, что говоришь. Я ведь тоже обидеться могу, что я – машина бесчувственная, что ли?

Мы проводили ее до такси, и Оксана уехала, а Матвей, обняв меня за плечи, виновато проговорил:

– Дель, ну, я ведь не знал…

– Это, поверь, к лучшему. Завтра у тебя консультационный день, ты не забыл?

– Не забыл. Идем домой, надо ложиться.

…Всю ночь мне снился сверкающий плешью Колпаков, размахивающий папкой со сценарием, и из нее сыпались герои в виде фанерных фигурок.

Надежда

Оказывается, здесь, чтобы к тебе кто-то приехал, нужно сперва подать список посетителей врачу, он выписывает пропуска, а старшая сестра выносит их к шлагбауму. Мой список оказался, наверное, самым лаконичным из всех, что здесь подают. Одна фамилия – Светкина. Больше у меня никого нет.

Она приехала в понедельник, специально взяла отгул, чтобы добраться за город. Мы вышли прогуляться, но начался дождь, и пришлось укрыться в «зимнем саду», куда, конечно же, мгновенно переместились из парка все клиенты с посетителями. Осень выдалась дождливая и мрачная, и мое и без того подавленное настроение все время только усугублялось. Сколько я буду торчать в этой клинике? Я даже поговорить ни с кем не могу – все друг друга сторонятся, кто в повязках, кто еще без, но старательно маскирует изъяны внешности. И только я не прячу лицо и если и опускаю голову при виде встречного человека, то только на всякий случай, вроде как страхуюсь.

Светка привезла новости еще более удручающие. Гараж мой, который я так рассчитывала продать, тоже сгорел. Такое ощущение, что на меня открыл охоту пироманьяк…

– Я пробила брошь по интернету, – шепотом сказала я, наклонившись к Светкиному уху.

– И что? – сразу насторожилась подруга.

– Похоже, я на самом деле крепко влипла… последний владелец как-то связан с тем, что тут в девяностые творилось, потому что купил ее на аукционе в Англии за огромную сумму. Сама подумай, у кого в те годы такие деньжищи водились…

Светка прикрыла ладонью рот:

– Черт возьми… что же делать? Если она такая дорогущая, тебя определенно в покое не оставят. Кстати, – вдруг вспомнила она и выпрямилась. – Старикан звонил моей маме, наводил справки.

– Какие? – помертвев от ужаса, выдавила я, хотя отлично понимала – какие…

– О том, с кем я вожу настолько близкие знакомства, чтобы могла привести к нему в квартиру. Старый хрыч…

– А Илана Григорьевна что?

– Ну, мама – кремень. Понятия, говорит, не имею, Света взрослая женщина, не отчитывается мне, с кем дружбу водит. Только вот я что думаю – он просто подтвердить догадку звонил, потому что вычислили тебя, пока мы от него домой ехали да в гостиницу сбегали. Квартира-то в ту же ночь полыхнула.

– Я думаю, что это кто-то из прежних кредиторов. Или кто-то из маминых дружков по покеру… а рано или поздно меня и здесь найдут.

– Слушай… – Светка вдруг сняла очки, что сделало ее лицо каким-то беспомощным, – а ведь покер… твоя мама могла брошь эту выиграть.

– Выиграть? Ты с ума сошла…

– Нет, Надя, погоди! – возбужденно зашептала Светка, покручивая очки в руках. – Кто-то мог расплатиться этой брошкой, не понимая ее цены! И вот еще что… ты сказала, что нашла и брошь, и деньги, и записную книжку в одном месте, так? – Я кивнула. – Вот! А прежде книжка лежала в столе?

– В столе, – не совсем понимая, к чему клонит подруга, повторила я.

– Тогда как она оказалась в компании вещей, явно не принадлежавших твоему отцу? Да еще спрятанной в книжном шкафу в муляже книги? Не понимаешь?

– Не совсем…

Светка вскочила и, водрузив очки обратно на кончик носа, проговорила, глядя мне в глаза:

– Надя, твоя мама это выиграла и спрятала. А в книжке есть какая-то запись, сделанная не твоим отцом, понимаешь? Там есть что-то, от чего она хотела тебя оградить. Я в этом уверена.

– Оградить?! Светка, прекрати! – взмолилась я, хватаясь за голову. – Ты серьезно думаешь, что мама позаботилась обо мне? Заложив перед этим квартиру и наделав долгов?

– Ты сама сказала – эта брошь страшно дорогущая и вполне могла бы покрыть все долги! – не сдавалась Светка.

– Тогда зачем она спрятала это так, что я в жизни не нашла бы, если бы не случайность, а?

– Она, скорее всего, надеялась сама как-то со всем разобраться, – не очень уверенно произнесла подруга.

– Тогда зачем под машину бросилась, если имела возможность все решить? Нет, Светик, мне кажется, тут все иначе. Она эту брошь у кого-то просто украла, – произнесла я и вдруг заплакала, уткнувшись лицом в колени. Говорить такое о матери оказалось невыносимо больно, у меня горело все лицо, а тело словно иголками кололи – настолько физически невыносимы были собственные слова. Мама, моя мама, которую я очень любила, хоть и была ближе к папе… неужели она смогла совершить такое? А если нет – мне же не будет прощения за то, что я посмела так о ней подумать…

Светка в ужасе молчала, моргая глазами за стеклами очков. Она, конечно, мне не верила, да я и сама не верила себе, не хотела верить. Но факты, факты…

– Нет, Надя, – проговорила наконец подруга, – я думаю, что ты все-таки ошибаешься. Просмотри записную книжку, это ведь не сложно, да? А почерк отца ты сразу отличишь от чужого.

Не знаю, почему она так настаивала на своей версии, но я невольно уцепилась за нее тоже – очень хотелось оправдать маму хотя бы в собственных глазах. Потому я молча покивала головой – собственно, я ничего не потеряю, если вечером полистаю книжку, спрятанную под ящиком тумбочки.

– Надюшка, мне пора, – извиняющимся тоном произнесла Светка, – пока до поселка, пока доеду…

– Конечно… идем, я тебя до шлагбаума провожу, дождь вроде поутих.

Вернувшись в палату, я заперла дверь, переоделась в пижаму и забралась в постель, решив, что на ужин сегодня не пойду. Меня слегка знобило – то ли простыла, то ли нервное, но руки ходили ходуном, а тело то и дело сотрясала мелкая дрожь. Я закуталась в одеяло, вынула из-под ящика книжку и углубилась в изучение страницы за страницей. У папы был красивый, каллиграфический почерк, я хорошо его знала – именно папа подписывал мои дневники и писал записки в школу, если я оставалась дома. Фамилии, номера телефонов – возле некоторых поставлены крестики, наверное, этих людей уже нет в живых. Папа записывал понравившиеся цитаты, их было довольно много, и я невольно зачиталась, забыв, что именно ищу в записях. Внезапно на одной из страничек я наткнулась на стихотворение:

Она выходит в сад босая

И, в темноту слова бросая,

Так горячо, как будто днем,

Беззвучно молится о нем.

Ночь не дает, увы, ответа,

Зачем, зачем все было это,

Слова пустые и любовь,

Все раз от раза, вновь и вновь…

Зачем все снова так, как прежде,

К чему безумные надежды,

Бег к цели, суета сует…

Ночь все-таки дает ответ.

Ты будешь жить и верить дальше,

В любви, слезах и даже фальши.

Не может ничего быть лишним,

Что в дар нам спущено всевышним.

<Ольга Пряникова>

Прочитав его, я с удивлением увидела, что внизу папиной рукой подписано: «Моя любимая жена восхитительно талантлива» – и поняла: автор этих стихов – моя мама. Это было открытием – мама никогда не говорила, что пишет стихи, мне кажется, я даже не видела, чтобы она их читала когда-то, а вот поди ж ты… Стихи мне понравились, а папа, видимо, был в восторге, раз переписал в книжку и даже обвел красной рамочкой в виде причудливых цветов. Как же, оказывается, мало я знала о собственных родителях…

Странную запись я нашла ближе к концу книжки. Странную, потому что сделана она была не папиной рукой – Светка оказалась в этом права. «Ленина, 46, Игнат». Больше ничего – ни телефона, ни фамилии. Я полезла в ноутбук, открыла карту города и ввела адрес – это оказались бани. Единственный сохранившийся в городе банный комбинат, отремонтированный, оснащенный новым оборудованием, с бассейном, баром и массажными кабинетами, он пользовался спросом, особенно в дни плановых отключений воды. Но и без этого, говорят, бани не пустовали, даже мы со Светкой однажды там были. Интересно, как эта запись попала в папину книжку, и непонятно, зачем ее сделали, потому что почерк был мамин, а информации эти два слова и две цифры не несли на первый взгляд никакой. Пролистав книжку до конца, я ничего больше не нашла, а что делать с найденным, тоже пока не знала. Можно попросить Светку поехать в бани и узнать, кто такой Игнат, но мне почему-то это показалось глупым. Кстати, интересно, Игнат – это имя или кличка, от фамилии, например? И что-то такое вертелось в голове… Игнатенко, Игнатов, Игнашин… нет… Игнатюк! Точно – Игнатюк же! Эта фамилия всплыла в памяти и тут же обросла буквами, сложившимися сперва в строчки, а потом и в статью целиком. Михаил Игнатюк, банкир, меценат, уважаемый пожилой господин с красивой седой шевелюрой и тонким шрамом на подбородке – я даже фотографию вспомнила так отчетливо, как будто видела вчера. А статья была о том, что в прошлом меценат и благодетель был обычным «боевиком» одной из городских группировок, деливших между собой сферы влияния еще в девяностых. Особых доказательств его криминальной деятельности найдено не было, так, намеки, но странность заключалась в том, что через неделю после выхода статьи журналист Витя Жариков погиб, врезавшись в столб на совершенно пустой дороге. Никаких свидетелей, никаких записей на камерах наблюдения – они в тот вечер вообще оказались выключенными. Сейчас все это уже не казалось мне цепью случайностей. Надо только понять, как связан Игнатюк с Игнатом, чье имя записано в папиной книжке. И тут у меня родился безумный, но единственный доступный план. Только для этого мне нужно пару раз выйти с территории клиники.

В этот момент я еще не знала, что Светка до дома не доехала. Ее нашли ближе к ночи случайно забредшие в заросли кустарника подростки неподалеку от остановки пригородного автобуса с ножевой раной в правом боку. Светка умерла от потери крови.

Игорь

Телефонный звонок раздался поздно вечером, когда Игорь уже лежал в кровати с журналом, в котором он нашел статью Аделины. Номер на дисплее оказался незнакомым, но Игорь все-таки ответил:

– Алло.

– Приветик, доктор, – полился из трубки нагловатый женский голос, от которого у Авдеева внутри все начало завязываться в узел. – Спать ложишься? Молодец, режим соблюдаешь.

– Что тебе нужно?

– Вопрос в том, что нужно тебе, – с нажимом проговорила женщина. – А тебе нужно, чтобы никто в твоей новой клинике не узнал о том, что случилось в старой, да?

– Никто не докажет, – быстро сказал Игорь.

В ответ раздался смех:

– Ты забыл про запись, дорогой?

– Про какую… запись?

– Про запись операции, ты, ушлепок! Слышала я, как вы флешку искали, да не нашли. А она в надежном месте, жалко, я ее поздно получила, все по-другому могло бы быть.

Игорь почувствовал, как под ним зашаталась кровать, пол, вокруг заплясали стены. Запись, злополучная запись…

– Так что, будем договариваться? – со смешком спросила женщина, явно довольная произведенным эффектом.

– Чего… чего ты хочешь? Денег? Сколько?

– Денег? – повторила она. – Нет, доктор, денег я пока не хочу. Мне нужна услуга. Как раз по твоему профилю.

– По профилю? – тупо переспросил Авдеев.

– Да, по твоему профилю. У тебя хорошо получается убирать ненужных людей, вот и прояви талант еще раз.

– Ты… с ума сошла? – еле выдохнул Игорь, не в силах даже пошевелиться – все тело внезапно стало вялым, ватным, даже трубку пришлось зажать плечом, чтобы не выронить.

– Ничего сложного, доктор. Нужно просто сделать так, чтобы один человек перестал дышать, если не окажет услугу, о которой его попросят, вот и всё. Видишь, это не так сложно – попытайся уговорить и спаси жизнь, тебя ведь этому столько лет в институте-то учили? – Она снова противно хихикнула, гордясь собственным остроумием.

– А… если я… откажусь?

– Откажись. Завтра же флешка с записью будет в кабинете твоей начальницы. Рассказать, что случится потом? Или сам догадаешься?

Игорь изо всех сил зажмурился и закусил нижнюю губу так, что почувствовал вкус крови. Тупик… его загнали в тупик, из которого никак не выбраться.

– Кто тебя ко мне подослал?

– Это не твое дело. Так что, будем договариваться? У тебя есть ровно сутки, чтобы обдумать все и согласиться. Или помаши ручкой своей возможной блестящей карьере, говорят, ты мог бы ее быстро сделать в новой области. Кстати, про походы в полицию даже не напоминаю, правда? Им ведь тоже будет интересно кинцо посмотреть. – Женщина снова хихикнула. – В общем, доктор, завтра в это же время буду звонить. Надеюсь, у тебя хватит ума не выключать телефон. Спокойной ночи, Игорь Александрович, – пропела она неожиданно приятным голосом, и трубка умолкла.

Авдеев бессильно откинулся на подушку и застонал. Нет выхода, совершенно нет выхода – он вынужден будет делать все, о чем его теперь могут попросить люди, как-то связанные с этой бабой. Как он мог так глупо вляпаться, как мог… почему не решил все вопросы тогда, ведь смог же с другим человеком…

Выбравшись из постели, Игорь пошел в кухню и вынул из холодильника бутылку водки, однако, повертев в руках, поставил обратно – завтра операционный день, он не может позволить себе сорвать его, явившись на работу с похмельем. Но сон как рукой сняло, даже находиться в квартире было страшно, и Авдеев не придумал ничего лучше, чем одеться и выйти на улицу. Влажный холодный воздух немного привел его в чувство, Игорь закурил и медленно пошел по улице в сторону оживленной трассы. Было еще не очень поздно, и, хотя поток машин значительно уменьшился, их все равно было много – спешащих куда-то с включенными фарами. Не река огней, как двумя-тремя часами раньше, а ручеек. Но эта картина перемещающихся огоньков успокаивала Игоря куда лучше лекарств. Он шел вдоль трассы, слушая шелест шин по асфальту, и почти совсем расслабился и перестал думать о звонке этой мерзкой бабы. А ведь когда-то она ему даже нравилась, надо же… Хорошо, что эта симпатия не переросла в роман. Хотя, может, будь это так, она не стала бы теперь шантажировать его. Может, всему виной как раз его пренебрежение ее женскими чарами? Если бы он поддался тогда – то и не было бы ничего? Но теперь поздно об этом думать, это ведь не пленка, назад не отмотаешь.

Он гулял часов до двух, пока не почувствовал, что совсем отпустило и можно возвращаться. Спать осталось всего несколько часов, а в операционную нужно входить бодрым.

По выработавшейся уже привычке Игорь до обхода зашел в реабилитацию, осмотрел своих больных и предварительно скорректировал назначения, которые потом представит Драгун. У поста столкнулся с Надей – она выглядела бледной, уставшей, глаза ввалились.

– Плохо спала? – поинтересовался он дежурным врачебным тоном.

– Да, неважно…

– Кто твой лечащий врач?

– Вячеслав Андреевич.

«И это вдвойне странно, если ты ждешь здесь ринопластики – Васильков больше не оперирует сам», – подумал Игорь, снова вспомнив про отсутствующую историю болезни.

– Я скажу ему, чтобы снотворное тебе назначил.

– Не нужно, спасибо.

– Надя, – Игорь развернулся и посмотрел в ее измученное лицо, – перестань вести себя так, словно я тебя чем-то обидел. Ты ведь сама решила уйти…

– Да что ж ты, как попугай, все время это повторяешь? Слушай, Авдеев, и почему вообще ты думаешь, что в моей жизни все вертится вокруг тебя? Даже не так – вокруг воспоминаний о тебе! Думаешь, у меня нет никакой другой жизни? – вдруг вспылила Надя.

– Тихо, тихо! – Авдеев взял ее за руку, но Надя вырвалась. – С ума сошла? Что я тебе сделал? Откуда столько агрессии?

Она вдруг как-то сникла, ссутулила плечи и пробормотала:

– Извини… ты прав…

– У тебя что-то случилось?

Вместо ответа она развернулась и почти бегом скрылась в палате. Из палаты напротив вышла дежурная медсестра:

– Вам что-то нужно, Игорь Александрович?

– Да. Историю пациентки из одиннадцатой.

– Она на посту не хранится.

– Это почему еще?

– У начальства спросите, – пожала плечами Женя. – Даже результаты анализов Васильков сам забирает, у нас на посту только температурный лист.

«Все становится еще интереснее. Зачем держать у себя историю пациентки, пришедшей на ринопластику? Это не самая сложная процедура в нашей клинике. И потом – если Васильков не оперирует, то кому он это поручит? И почему вообще столько внимания именно к Наде? Если только… если только ей статью о клинике не заказали, – думал Игорь, шагая по переходу в административный корпус. – Хотя… она просто редактор, пусть и с журналистским образованием. Может, за эти годы решила все-таки по специальности работать? Тогда бы это все объяснило, иначе – непонятно».

Мысли о Наде пришлось выбросить сразу после обхода – предстояла несложная операция, но ничего не должно отвлекать. Однако, войдя в операционную, Игорь увидел на столе пациентку и вдруг понял, что не может взять в руки скальпель. Обработанная грудная клетка в разрезе хирургической простыни воскресила в памяти совершенно иную картину. Авдеев почувствовал, как дергается щека под маской, как начали подрагивать пальцы – сейчас он протянет руку за скальпелем, и это станет видно операционной сестре. Никакие попытки взять себя в руки не помогали, Авдеев чувствовал, что сейчас просто упадет в обморок. Нужно было срочно спасать ситуацию, и он, неловко согнувшись, пробормотал:

– Сердце…

– Что? – переспросила перекладывавшая инструменты на столике Лена.

– Сердце… прихватило… – прохрипел Авдеев, на самом деле ощущая спазм.

Лена подошла к двери и попросила санитарку:

– Позвони Аделине Эдуардовне, пусть срочно готовится, нужна подмена.

«Черт подери… – про себя простонал Игорь. – Как это некстати… Конечно, меня должна заменить Драгун – все остальные в операционных, а она пока не оперирует… черт подери, черт подери!!!»

Он, пошатываясь, вышел из операционной, снял маску и перчатки, бросил взгляд в зеркало – вид бледный, можно подумать, что на самом деле нелады с сердцем. В предоперационную быстрым шагом вошла Аделина в зеленом костюме, резким жестом отвернула кран, взяла в руки губку:

– Сделайте ЭКГ и полежите в комнате отдыха.

– Извините, что вам пришлось…

– Идите, Игорь Александрович.

Она не произнесла больше ни слова, тщательно намыливала руки, смывала, снова мылила, и Игорь чувствовал, как она раздражена и как пытается с этим справиться. Он же бессильно сидел на круглой табуретке, опустив ставшие тяжелыми руки между колен, и смотрел в пол. Через несколько минут Драгун спиной открыла дверь и вошла в операционную, держа согнутые в локтях руки перед собой. Игорь понаблюдал за тем, как она облачается в халат и перчатки, становится к столу и протягивает руку, в которую Лена ловким движением кладет скальпель, потом поднялся и тяжело пошел из операционной в отделение.

Аделина

Экстренные вызовы в операционную в нашей клинике вещь редкая, почти экзотическая. Но сегодня мне пришлось отвлечься от бумаг и бежать в оперблок – больная уже под наркозом, а Авдеев едва ли не с ног валится с сердечным приступом. С чего бы молодому мужчине, занимающемуся спортом и следящему за собой, вдруг испытывать проблемы с сердцем?

Когда я вошла, он сидел на табурете в углу предоперационной, и его руки бессильно висели между колен. Сам он весь сгорбился, ссутулился и вид имел совершенно нездоровый. Начав мыть руки, я велела Авдееву снять ЭКГ и отлежаться в комнате отдыха, понимая, что даже домой его отправить не могу в таком состоянии – куда ему сейчас за руль.

Реконструктивная маммопластика никогда меня не привлекала, но выбирать не приходится, пациентка уже под наркозом, и я должна сделать все, чтобы, проснувшись, она осталась довольна. Ну, хочет женщина исправить форму груди после беременности и родов, кто ж ей запретит… Главное, чтобы клиентка получила то, чего хочет, а мое личное к этому отношение должно остаться, так сказать, за кадром. В свое время я отказала Оксанке в такой операции – она считала, что с возрастом грудь обвисла и неплохо бы сделать ее более привлекательной, но я наотрез отказалась положить ее в клинику. Владыкина немного пообижалась, а потом наткнулась где-то на фотографии, демонстрировавшие в красках «работу» хирурга с двумя явно левыми руками, и облегченно вздохнула, признав мою правоту. Я не стала говорить, что в моей клинике ни с кем подобного бы не случилось, но произведенным фотографиями эффектом осталась вполне довольна.

Проследив, как пациентке наложили бандаж, я вышла в предоперационную и почувствовала, что у меня кружится голова. Да, все-таки рановато я взялась оперировать… Но выбора не было. Пошатываясь, я размылась и, прихватив халат, отправилась в ординаторскую писать протокол. Очень хотелось курить, но я знала – пара затяжек сейчас только усугубит головокружение, а привлекать к себе внимание нездоровьем не хотелось. Надо было еще разобраться с Авдеевым и его приступом. Что-то часто стали с ним случаться какие-то мутные истории…

Авдеев, вопреки моим ожиданиям, не отлеживался в комнате отдыха, а сидел в ординаторской и что-то чертил на планшете.

– Вы всегда нарушаете рекомендации, данные вам врачом? – поинтересовалась я, садясь за стол у окна.

– Я снял кардиограмму, там ничего серьезного.

– А это вам решать? Или все-таки покажем тому, что в этом больше понимает?

– Сергей Иванович сейчас здесь, он посмотрел, сказал – ничего серьезного, – упрямо повторил Авдеев, глядя на экран планшета.

– Послушайте, Игорь Александрович, не заставляйте меня пожалеть о том, что я взяла вас на работу раньше, чем закончился испытательный срок.

– Вас не устраивает моя работа?

– А вы как думаете?

– Я думаю, что сегодняшний инцидент – случайность. Досадная случайность, я вчера немного переутомился, дело в этом.

Я смотрела на него и не могла понять, действительно ли он так считает или придумал оправдание, чтобы по какой-то непонятной мне причине не делать эту реконструкцию. Я заметила, что Авдеев избегает подобных операций, старается под любым предлогом отдать таких клиентов тому же Филиппу Басалаеву, объясняя это тем, что Филипп набил руку и выполняет подобные операции блестяще.

– А вы серьезно думаете, что я не замечаю, как вы стараетесь не брать клиенток на реконструктивную маммопластику? – Я все-таки открыла окно и вынула сигарету.

– Вы ошибаетесь, – твердо сказал Авдеев, но при этом сильно побледнел.

– Хотите, я подниму истории и посчитаю, на скольких стоит ваша подпись, а операцию в конечном итоге проводил Басалаев? Просто для статистики, чтобы вы не думали, что я предвзята? – предложила я, выпустив облако дыма в окно. – У нас не принято делить операции на интересные и не очень.

– Но вы…

– А я при своей квалификации гожусь на что-то более сложное, чем пилить носы, вам так не кажется? – перебила я, и Авдеев слегка сник. – И при этом я не гнушаюсь сделать ринопластику, если это требуется.

– Ну да… сперва добейся, потом критикуй, – пробормотал Авдеев тихо. Но я услышала:

– Что же вы стесняетесь, повторите громче. Или духу не хватает?

Он поднял на меня совершенно больные глаза и тихо спросил:

– Вам нравится глумиться надо мной? Почему, за что? Чем я заслужил такое отношение? Вы ведь знаете, что я хороший хирург.

– Я разве сказала что-то другое? Мне просто непонятно, почему вы, находясь пока на первой ступени в иерархии нашей клиники, позволяете себе выбирать, кого оперировать, а кого нет?

– Я не выбираю, – так же тихо сказал Авдеев. – Мне сегодня стало плохо. Если хотите, я возьму все маммопластики на месяц вперед.

Я покачала головой и выбросила окурок. Его стремление что-то постоянно доказывать мне тоже не нравилось, я, честно сказать, вообще начала жалеть о своем решении – Авдеев по-прежнему был для меня непонятен, и это раздражало. И, кстати, он был прав, говоря, что я стараюсь найти в его работе изъяны не потому, что они там есть, а как раз потому, что он был мне непонятен.

Не желая больше продолжать этот странный разговор, я вышла из ординаторской и у комнаты отдыха наткнулась на кардиолога.

– Сергей Иванович, можно вас на пару минут ко мне в кабинет?

– Конечно. Я собираюсь уезжать через полчаса, если больше нет консультаций.

– На сегодня нет. Но мне нужно поговорить.

В кабинете было прохладно, мне стало немного легче, головокружение почти прошло. Расположившись на диване, кардиолог выжидающе смотрел на меня.

– Сергей Иванович, вы смотрели сегодня ЭКГ Авдеева?

– Да, смотрел. Абсолютно здоровое сердце, как и должно быть у человека его возраста. А что?

– И никаких признаков перенесенного приступа?

– Абсолютно никаких.

– Странно…

– Мне показалось, что у него какие-то проблемы, но с сердечной патологией они не связаны.

– И вы далеко не первый, кому так кажется, но никто пока не смог выяснить, какие именно, – вздохнула я.

Кардиолог бросил взгляд на часы:

– Аделина Эдуардовна, если больше нет вопросов, мне бы…

– Да-да, конечно, я вас не задерживаю больше. Спасибо.

Он ушел, а я, включив компьютер, забегала пальцами по клавиатуре, набирая текст протокола операции. В дверь постучали, и на пороге возник Матвей. А я в суете даже забыла, что сегодня он здесь…

– Ты где была?

– В операционной. Проходи, садись, я сейчас…

– Работай, не отвлекайся. – Махнув рукой, муж опустился на диван и потянулся: – Спина затекла… А что ты в операционной делала?

– Авдеева подменила. Представляешь, похоже, симулировал сердечный приступ, чтобы спихнуть маммопластику.

– Оригинальный способ…

– Матвей, я не знаю, что делать, – призналась я, сворачивая файл с протоколом. – Я не могу его понять, и меня это очень беспокоит. Он избавляется от неинтересных ему операций, он то и дело ведет себя странно, а потом отказывается хоть как-то это объяснить. И вместе с тем я давно не видела хирурга талантливее, чем он. Что мне делать, скажи? Поддерживать талант, который в любой момент подведет? Или выгнать человека, способного достичь высокого уровня?

Муж пожал плечами:

– Тебе решать, Деля. У тебя всегда был собственный критерий отбора врачей, ты и меня первое время здорово изводила придирками.

– То есть ты думаешь, что я просто придираюсь по привычке? – уточнила я, хотя мне обидно было слышать подобное из уст собственного супруга.

– Деля, ты стараешься выбрать лучших, вот и все. Просто делаешь это собственным методом, с которым я, например, не совсем согласен.

– Мажаров, ты это серьезно?

– Абсолютно, – подтвердил он, даже не улыбнувшись.

От дальнейшего разговора, который непременно привел бы к конфликту, нас спас звонок внутреннего телефона. Из приемного звонила дежурившая там Люба:

– Аделина Эдуардовна, вы срочно нужны.

– Что случилось?

– Никого из докторов нет, Матвей Иванович вроде как закончил, а привезли девушку из автодорожной, с направлением из городской больницы. Это дочь тамошнего главного бухгалтера… лицо в ужасном состоянии, челюсть раздроблена, и глазница пострадала. Нужен хирург, а все на операциях.

– Вызовите Авдеева.

– Не могу дозвониться.

– Все, иду.

Я бросила трубку и посмотрела на Матвея, напряженно вслушивавшегося в каждое слово:

– Вот видишь… опять! И мне надо идти и разгребать, а я уже не в состоянии в операционную сегодня, у меня голова кружится…

– Значит, пойду я, – сказал муж будничным тоном.

– Ты? Куда?

– Сперва посмотрю, что там, а затем в операционную. Раз уж больше некому.

Не знаю, как в этот момент выглядело мое лицо, но внутри расцвел и заблагоухал пышный сад – Мажаров сам, добровольно, без моего нажима согласился снова войти в операционную…

– Но ты все равно пойдешь со мной. Я давно этого не делал, мне нужна страховка на крайний случай.

О, господи, да я куда угодно теперь с тобой пойду, подумала я, изо всех сил сдерживая рвущуюся радость. Сдержанно кивнув, я пошла к двери, Матвей – следом, но уже в коридоре он обогнал меня и быстрыми шагами пошел вперед. Вот теперь передо мной был тот самый Матвей Мажаров, в которого я когда-то влюбилась и которому могла доверить все, что угодно.

В операционной в первую секунду Матвей, как мне показалось, слегка растерялся, но быстро овладел собой и встал к столу.

Я заняла место ассистента, приготовившись на всякий случай закончить операцию, если будет нужно. Хотя внутренне я была уверена, что это не потребуется – Мажаров прекрасный хирург, он не допустит ошибок. Мы работали более трех часов, но сумели восстановить девушке и челюсть, и глазницу. Потребуется время на реабилитацию, но потом она будет выглядеть практически так же, как и до аварии.

Глядя на размывающегося в послеоперационной Матвея, я с трудом удерживала рвущиеся вопросы – ну, как, ты почувствовал это вновь? Испытал то удовлетворение, которое охватывает всегда после хорошо проведенной операции? И каково это – снова войти в операционную после перерыва?

– Н-да… – протянул муж, закрывая кран и потягиваясь. – Это было не так уж и страшно.

– Возвращайся, Мажаров, – тихо предложила я, боясь услышать его ставший уже традиционным ответ.

– Я подумаю, – серьезно произнес Матвей.

Надежда

Я подкараулила Вячеслава Андреевича у ординаторской и попросила отпустить меня в город. Он пожал плечами, но пропуск выписал, только попросил вернуться до восьми часов вечера, чтобы успеть до смены охраны на шлагбауме.

– И постарайтесь не афишировать свое отсутствие, у нас не очень принято отпускать клиентов в город.

– Конечно. Я вернусь к назначенному времени, – пообещала я и побежала за сумкой и курткой, сжимая в руке карточку пропуска.

План мой был прост и незатейлив. Позвонить в офис Игнатюка и предложить ему дать интервью о большой экспозиции картин в нашем музее, которую он и его банк проспонсировали. Такие, как он, любят упоминания о себе в прессе, так что должен согласиться. На всякий случай я решила купить парик и другую одежду – не знаю почему, но мне показалось, что так будет безопаснее.

Сегодня, к счастью, день выдался без дождя, это было очень кстати. Я довольно быстро добежала до поселка, но по дороге решила, что ждать автобус не стану, а вызову такси. Мне повезло – машина приехала минут через десять, я даже не успела как следует оглядеться. Попросив довезти меня до торгового центра, я устроилась на заднем сиденье и стала обдумывать план. Мне нужно узнать, имеет ли отношение Игнатюк к баням на улице Ленина, и если да, то какое. Потом нужно как-то аккуратно вызнать, не был ли он знаком с моим отцом, потому что это как-то более вероятно – в те годы папу соблазняли большими деньгами все, кто имел отношение к теневому бизнесу. Всем хотелось, чтобы их «бойцов» обучал сам Закревский. Не знаю, как ему вообще удалось тогда не замараться и остаться в живых, сохранив и клуб, и собственную безупречную репутацию. А ведь если все, что накопал тогда Жариков, правда, то вполне мог Игнатюк знать отца. Фантазия моя разыгралась – я уже видела, что бани на Ленина – это «штаб» преступной группировки Игнатюка, что это ему моя мать проиграла квартиру и кучу денег, что… стоп! Фантазии надо бы поумерить, могу сболтнуть что-то лишнее, а мне всего-то нужно задать пару вопросов.

В торговом центре я провела рекордно мало времени, быстро выбрав недорогой, но приличный брючный костюм, туфли и блузку. Осталось найти парик. Мне непременно хотелось, чтобы моя внешность кардинально отличалась от того, что я видела обычно в зеркале. Но париков в магазине не оказалось, пришлось купить тюбик окрашивающего спрея и нанести его прямо в туалете торгового центра. Получилось нечто ярко-свекольного оттенка, жуть еще та… Хорошо, если все отмоется через пару недель, как обещал на этикетке производитель этой адской смеси, а если нет? Могу взять псевдоним Надя Свекла… Ладно, черт с ними, с волосами… Макияж я тоже делала в кабинке туалета, вспомнив все, чему научилась у Светки. Вышло вполне неплохо. Переодевшись, я сунула свои вещи в большой пакет, решив оставить его здесь, в камере хранения супермаркета, а забрать, когда поеду обратно в клинику. Оглядев себя в зеркале очередного магазина, куда я забежала исключительно за этим, я осталась довольна изменениями, и даже цвет волос перестал быть таким уж пугающим – просто современная, немного эксцентричная прическа. К моей короткой стрижке это подошло почти идеально. В книжном магазине я запаслась блокнотом и ручками, чтобы не возиться со слабеньким диктофоном в мобильном, сунула это все в сумку и, сев за столик в кафе гастрономического дворика, набрала телефон приемной банка, принадлежавшего Игнатюку. Мне пришлось долго растолковывать девице, снявшей трубку, чего именно я хочу от ее патрона и кто я такая. Наконец она соизволила соединить меня с Игнатюком, и после щелчка я услышала в трубке сиплый низкий голос:

– Я вас слушаю.

– Добрый день, Михаил Евгеньевич. Меня зовут Надежда Краснова, – вспомнив, что когда-то раньше, в бытность мою журналистом, именно этой фамилией я подписывала статьи. Фамилия принадлежала маме. – Портал «Новости города» поручил мне интервью с вами об открывшейся выставке картин молодых художников. Когда вам будет удобно со мной встретиться?

– О выставке? Ммм… минутку… Послушайте, а это терпит, скажем, до следующей недели?

– Что вы! Ни в коем случае! Чем скорее мы разместим интервью, тем больше народа узнает об экспозиции и посетит ее, вы ведь понимаете! Это же такая реклама, такая возможность заявить о мероприятии и о вас лично! – с жаром бросилась убеждать я.

– Тогда… сегодня в шесть вы свободны? Я бы пригласил вас к себе домой.

Я напряглась – подобный визит в мои планы никак не входил.

– Эээ… мне кажется, это не совсем удобно… – заблеяла я.

– Послушайте, Надежда Краснова, или как вас там… Я занятой человек и могу выделить вам не больше часа, и то в свое личное время. Если вам нужно интервью – соглашайтесь, если нет – давайте прощаться, вы и так отняли у меня уже достаточно времени, – просипел Игнатюк, и у меня не осталось выхода.

– Хорошо. Диктуйте адрес.

– Это лишнее. Мой водитель заберет вас из редакции в семнадцать сорок пять.

О, черт… придется ехать к офису, где арендует помещение наша редакция, и торчать на крыльце, изображая, что только вышла…

– Хорошо, – повторила я, чувствуя, что совершаю большую ошибку. – Я буду ждать.

– И постарайтесь сразу сформулировать вопросы, у вас будет всего час, – напомнил Игнатюк и положил трубку. Я выдохнула и, заказав кофе, принялась прикидывать, что делать дальше. Может, даже хорошо, что он пригласил меня к себе. Если мои подозрения верны и он был хозяином броши, то наверняка в его квартире найдутся этому подтверждения – коллекция чего-то эксклюзивного и дорогого, например. А что? Такие люди любят выставлять напоказ подобную роскошь.

Я позвонила Светке, но ее телефон был выключен – видимо, работы много, и я даже не насторожилась, подобное бывало часто. До назначенного времени у меня еще оставалось больше трех часов, и я почему-то захотела добраться до своего дома и посмотреть, что там происходит. Потянуло на родное пепелище… Мысль не показалась мне веселой, но поехать я все равно решила и долго бродила вокруг дома, рассматривая окна сгоревшей квартиры. Войти в подъезд, а тем более подняться на этаж решимости уже не хватило. Я вдруг представила, как буду ходить по обгоревшим останкам мебели, по превратившимся в пепел книгам, среди всего, что было мне раньше так дорого, а теперь стало прахом, что защемило сердце. Вообще зря я сюда приехала…

Гараж за домом представлял ровно такую же картину. От жара железо выгнулось и деформировалось, на полу до сих пор стояла вода – в подвале наверняка бассейн, а наверху сгорело абсолютно все. Ну и, разумеется, все, что представляло ценность, уже растащили предприимчивые бомжи. Я вдруг снова почувствовала, что у меня в этой жизни больше совсем ничего нет – ни дома, ни родных. Ни будущего, что, конечно, намного страшнее. Как жить дальше, я пока совершенно не представляла, надеясь только на Эдуарда Алексеевича. В памяти вдруг всплыл разговор с его дочерью, и я почти физически ощутила обиду, которую она не могла простить отцу. Мне, выросшей в полной семье, любившей папу и получавшей от него взаимную и всеобъемлющую любовь, было непонятно, как это – обижаться на родного человека. Стоп! Но ведь обижаюсь я теперь на маму, которой даже в живых нет. Обижаюсь за то, что она превратила мою жизнь в постоянную игру в «казаки-разбойники», где мне уготована роль весьма незавидная. Но это все же немного другое… Хотя, наверное, у Аделины есть свои мотивы, и мне, конечно, их не понять.

С тяжелым сердцем я побрела в сторону трамвайной остановки, когда в сумке зазвонил телефон. Это оказалась Илана Григорьевна, что меня немного удивило – корректуру ее подруге я отправила, так что причин звонить мне у нее вроде как не имелось.

– Алло.

В трубке послышались рыдания. Я даже не поняла сразу, что случилось, и переспросила:

– Илана Григорьевна, это вы?

– Надя… – срывающимся голосом выговорила она, давясь рыданиями. – Наденька… Светы… Светы нет больше…

Я едва не уронила телефон:

– Что?! Как вы сказали?!

– Светочки больше нет… – буквально провыла в трубку Илана Григорьевна. – Ее… ее убили…

– Убили?! – севшим от ужаса голосом прошептала я. – Когда, где?

– В каком-то поселке… ножом… даже не знаю, как она там оказалась…

Меня словно окатило кипятком, сожгло все – кожу, глаза, губы… стало тяжело дышать. Я поняла, о каком поселке речь… Боже мой, боже мой… это я виновата… это я… потому и телефон ее отключен – Светки нет в живых…

Я плюхнулась на подвернувшуюся вовремя скамейку, иначе пришлось бы сесть прямо на асфальт – ноги отказывались держать тело.

– Илана Григорьевна… когда…

– Вчера вечером… меня утром в морг на опознание вызвали…

Я закрыла свободной рукой лицо, совершенно не заботясь о том, что смажу весь макияж – мне было не до того. Светка, бедная моя Светка…

– Наденька, как же это… – лилось из трубки, и у меня не было ответа на этот вопрос.

– Я… я приеду к вам завтра, можно? – срывающимся голосом попросила я.

– Приезжай, когда захочешь… а завтра похороны…

Я не сказала больше ничего – ну какие слова утешат мать, потерявшую единственную дочь? А говорить дежурные банальности было стыдно. И стыдно было признать, что это из-за меня Светка лежит теперь в городском морге. Значит, старикан-ювелир оказался не так уж безобиден, за Светкой следили, надеясь, что она приведет ко мне. Наверное, догнали по дороге к поселку – там полно кустов, за которыми можно легко спрятаться и дождаться момента. Наверное, она ничего не сказала, раз я пока жива. И теперь я не могу сбежать, я должна найти того, кто это сделал, иначе не смогу спокойно спать до конца жизни.

На крыльце офисного здания, где располагалась редакция, я появилась за десять минут до назначенного срока. Постаралась встать так, чтобы выбегающие покурить бывшие коллеги не сразу обратили на меня внимание, хотя с этим цветом волос, конечно, не заметить меня было сложно. Мне пришлось перейти на удаленную работу сразу после смерти мамы, а до этого уйти с места журналиста на должность редактора после аварии, в которой погиб отец. Меня тогда словно по голове ударили, я начисто разучилась строить предложения из слов, а из предложений абзацы, потеряла способность внятно излагать мысли. С чужими статьями проблем не было, но вот своего я больше не написала ни строки. Главный редактор меня просто пожалел и в память о прошлых заслугах предложил должность редактора, как потом предложил работать из дома, за что я была ему очень благодарна.

Черный «Мерседес» остановился у крыльца ровно в семнадцать сорок пять, и я поняла, что это за мной. Из машины вышел молодой человек в костюме и галстуке, оглянулся по сторонам, ища кого-то. Его взгляд скользнул по мне, но равнодушно – явно он не идентифицировал меня как журналиста. Пришлось подойти самой:

– Добрый вечер. Вы, наверное, за мной.

Водитель смерил меня взглядом, еле сдержал улыбку:

– Если вы Краснова, то да.

– Краснова, – подтвердила я.

Тут уж он не выдержал:

– Оправдываете фамилию.

– Стараюсь соответствовать, – в тон ему подтвердила я и села в предупредительно открытую машину.

В душе у меня все рвалось и болело, но я изо всех сил старалась держать себя в руках. К счастью, водитель оказался вышколенным и не трепливым, всю дорогу молчал и не донимал разговорами, что было очень кстати.

Мы подъехали к двухэтажному зданию старой постройки, отреставрированному по последнему слову современной архитектуры. Возраст дома выдавали, пожалуй, только колонны у входной группы – сейчас так уже не строят. Я вдруг вспомнила, что на старых фотографиях видела этот дом, но тогда в нем располагался Дворец культуры местного химического комбината. Потом комбинат построил новое здание, а этот дом, видимо, купил владелец банка Игнатюк. Ну что ж, вполне в духе девяностых – культуру вынести, деньги внести.

Водитель нажал кнопку на входной двери, послышался мелодичный звук, и дверь открылась. Женщина лет сорока в темно-синем платье и белом фартуке, повязанном вокруг талии, молча взяла у меня куртку и жестом пригласила идти следом. Водитель тут же вышел, и я подумала, что добираться отсюда будет довольно просто – недалеко остановка трамвая, можно и такси вызвать. Слава богу, Игнатюк не живет где-то за городом…

Я поднялась вслед за женщиной на второй этаж по мраморной лестнице – видимо, она осталась еще со времен Дворца культуры, разве что подверглась реставрации и выглядела совершенно новой. У массивной двери из коричневого дерева женщина остановилась, постучала и спросила:

– Михаил Евгеньевич, приехала журналистка.

– Пусть войдет, – раздался знакомый уже сиплый голос. – Юля, сварите нам кофе, пожалуйста, и приготовьте мой смокинг, через час я уезжаю.

Женщина толкнула дверь и пропустила меня вперед. Я оказалась в огромном кабинете, две стены в котором занимали книжные шкафы от пола до потолка, а на третьей над диваном висела «Незнакомка» Крамского. «Надеюсь, это не оригинал», – почему-то подумала я, бросив взгляд на картину.

Хозяин кабинета сидел за столом у зашторенного темно-зелеными портьерами окна. Перед ним был открыт ноутбук, рядом лежали папки с бумагами, в бронзовой пепельнице дымилась сигара. Сам Игнатюк оказался щуплым, узкоплечим и довольно тщедушным мужчиной лет шестидесяти, с аккуратными седыми усиками и морщинистым лицом, похожим на перележавшее свой срок яблоко. На фотографии, которую я видела, он не производил впечатления мелкого старичка. Голос так не гармонировал с внешностью, что невозможно было представить, где в таком маленьком теле рождается такой звук – сиплый и грубый.

– Присаживайтесь, барышня, – довольно старомодно предложил банкир, указывая на придвинутое к столу с противоположной стороны кресло. – Сейчас Юля принесет кофе, и мы поговорим. Не могу заниматься делами, если не пью кофе, такая привычка.

– А сердце как? Не жалуетесь? – как-то машинально спросила я, разглядывая кабинет.

– Шалит, шалит… годы-то не молодые уже. А вы, смотрю, библиотеку мою рассматриваете? – ухмыльнулся он. – Книги любите?

– Да. У вас очень красивая подборка переплетов.

– По спецзаказу, – коротко ответил Игнатюк.

Я не могла отделаться от мысли, что где-то видела издания подобного стиля, но где? Если по спецзаказу, то ошиблась. В девяностые была мода подбирать книги не по интересу, а по оформлению, а зачастую вместо книг на полках красовались подобранные под стиль интерьера муляжи. Муляжи… А ведь точно! Шкатулка, лежавшая у меня в палате на дне чемодана, выполнена точно так же, как те книги, что стоят в этом кабинете… И похоже, я близка к разгадке, но как теперь проверить? Не спросишь же напрямую…

С подносом вошла Юля, поставила перед нами чашки и почти бесшумно удалилась. Игнатюк сделал большой глоток и вопросительно уставился на меня.

Я встрепенулась – пора продолжать играть роль журналистки, я совершенно забыла о своей легенде, так можно и погореть. Я с серьезным лицом вынула из сумки блокнот и коробку ручек, объяснила, что никогда не пишу ничего на диктофон, и задала первый вопрос, касавшийся картин, которые были мне совершенно неинтересны. Очень хотелось вывести его на разговор о коллекциях, о драгоценностях – хоть о чем-то подобном, и я лихорадочно искала вопрос, который поможет повернуть в нужное русло. Взгляд упал на «Незнакомку».

– А скажите, это ведь копия? – указав кончиком ручки на картину, произнесла я.

Игнатюк рассмеялся:

– Конечно. Оригинал не по карману. И вообще для себя лично я живопись мало приобретаю.

– А чем, если не секрет, увлекаетесь? Это ведь так модно – собирать коллекцию чего-нибудь. Люди коллекционируют старинные модели машин, например. Или монеты. А вы, наверное, книги, да?

– Книги? – усмехнулся Игнатюк и встал из кресла. – Книги, милая барышня, вещь, конечно, хорошая. Но совершенно бесполезная – разве что камин растапливать.

Он подошел к шкафу, отодвинул стекло и вынул первую попавшуюся книгу, положил на стол и открыл. Я едва не заорала от радости – ну, надо же, попала прямо в точку! На черном бархате внутри обложки лежало тонкое ожерелье из прозрачных камней. Так вот что скрывается за корешками дорогих переплетов… Интересно, хватит у меня фантазии предположить, на какую сумму в этой «библиотеке» спрятано украшений и драгоценных камней?

– Ого… – выдохнула я, чуть подавшись вперед и демонстрируя удивление, шок и интерес. – Какая красота… это фианиты?

– Что? – фыркнул Игнатюк. – Это бриллианты, барышня. Фианиты… Вы ранили меня в самое сердце подобным предположением.

– Простите… – сконфузилась я. – Даже в мыслях не было… просто никогда не видела бриллиантового колье так близко.

– Ну, посмотрите, – великодушно предложил Игнатюк, придвинув ко мне книгу.

На самом деле меня совершенно не интересовали камни. Я соображала, как выведать у него о пропаже броши, что бы такое спросить, чтобы иметь возможность дальше раскручивать эту тему.

– Жаль, мне совершенно некому предложить носить это, – сказал Игнатюк, закрывая книгу и убирая на полку. – Моя жена умерла, детей нет, есть только племянник.

– Ну, возможно, он когда-нибудь тоже женится.

– Этому субъекту я не доверю даже столовую ложку. Но мы отвлеклись от темы.

И я признала поражение, продолжив задавать ненужные мне вопросы. Но взгляд мой невольно возвращался к книжным полкам – я искала подтверждение своей догадке. Должна быть брешь, где-то на полках непременно должно быть пустое место – там, откуда достали ту шкатулку, что хранится у меня. Конечно, при таком огромном количестве можно сразу и не заметить, но… и я ее нашла. Второй шкаф от окна, третья полка сверху, пять книг есть, потом небольшой провал и снова книги. Видимо, там она и стояла, эта чертова шкатулка с брошью.

Закончив задавать вопросы, я встала, поблагодарила Игнатюка за ответы и собралась уходить, напоследок еще раз скользнув глазами по той самой третьей полке. Нет, мне не померещилось – там точно есть пространство, тогда как все остальные полки набиты плотно. И еще эта оговорка про племянника… Что-то здесь не так.

– Я не пойду вас провожать, прошу меня извинить, должен сделать важный звонок, – сказал Игнатюк, вставая из-за стола. – Юля откроет вам входную дверь. Всего хорошего, Надежда.

– Я пришлю вам текст на согласование.

– Не нужно, я вам доверяю.

А вот это показалось мне странным. После того как наш портал довольно резко высказался на тему его прошлого, я бы каждую статью, где упоминалось мое имя, штудировала бы лично на предмет несоответствий. А он отказался.

Я попрощалась и вышла, но, закрыв за собой дверь, невольно вспомнила поход к ювелиру и то, как Светка вернулась, чтобы подслушать, кому он будет звонить. Не знаю, с какой целью это сделала, но я не сразу пошла к лестнице, а, прижавшись ухом к двери, затаила дыхание.

– Максим? – раздался сиплый голос Игнатюка. – У меня сегодня была журналистка из «Новостей города», Краснова Надежда. Ты проверил бы, чем дышит. Да уж больно глазами по сторонам шныряла. Я наживку кинул, она заглотнула, а потом все озиралась, рассматривала. Как бы чего снова не вышло, хватит с меня этого идиота Игнашеньки. Телефон я продиктую.

Поняв, что больше ничего интересного не произойдет, а на меня объявили очередную охоту, я быстро спустилась по лестнице, нашла дверь и без помощи Юли выскочила на улицу, стараясь поскорее оказаться как можно дальше от этого дома.

Игорь

Постоянно копаться в прошлом – все равно что ехать в транспорте спиной вперед. Не видишь перспективы, не различаешь происходящего, только вглядываешься в то, что уже никогда не повторится. Но приходится делать это, пока живы призраки этого самого прошлого. Игорь злился на себя за то, что не смог преодолеть внутренний раздрай, не смог взять себя в руки и вызвал гнев Аделины и наверняка подозрения. Ну а как еще реагировать, когда человек то и дело пытается спихнуть одну и ту же операцию? Ведь Драгун была права, говоря об этом. Но Игорь не мог сказать ей, что вид подготовленной к разрезу женской грудной клетки вызывает в нем ассоциации, с которыми он ничего не может поделать.

После смерти отца в доме поселилось что-то такое, от чего Игорю постоянно хотелось убежать. Он начал заниматься футболом – только чтобы как можно меньше находиться в одном помещении с матерью.

Она не обвиняла, нет – напротив, проявляла чуткость и какую-то, пожалуй, чрезмерную заботу, словно старалась оградить Игоря от его же мыслей.

– Ведь ты же чувствуешь вину, – твердила она, проверяя, хорошо ли он завязал шнурки кроссовок. – Ты такой ранимый, сынок, такой нежный, тонкий – ты не можешь не чувствовать. Но не терзайся, в произошедшем с папой нет твоей вины.

И Игорь от этих слов чувствовал себя убийцей – словно взял нож и вонзил в отцовскую грудь. Он стал плохо спать ночами, потерял аппетит, забросил футбольную школу, где его считали подающим надежды. Тогда он переместился в городскую библиотеку, засиживаясь там до закрытия в окружении книг по биологии, химии и медицине.

Дома становилось все невыносимее – мама вдруг сделалась до сумасшествия педантичной, аккуратной, с маниакальной страстью следила, чтобы ничего не валялось, а каждая вещь была на своем месте. Она натирала полы и окна, беспрестанно вытирала несуществующую пыль, мыла, скребла, чистила – превратила дом в стерильную капсулу, и Игорь все время ждал, когда же она установит камеру для дезинфекции на лестничной площадке.

Она уволилась из школы, работала только в поликлинике, и там ее, наверное, обожали за маниакальную чистоплотность. Денег не хватало, Игорь до школы разносил газеты, а после – бегал с разными флаерами, раздавая их на трамвайных и автобусных остановках. Это приносило мало денег, но зато давало законные несколько часов отсутствия дома.

Школу он окончил довольно средне, но в институт поступил, удивив и директрису, и учителей, которые не возлагали на него больших надежд. Однако Игорь получил высшие баллы по всем предметам на вступительных экзаменах и был зачислен на первый курс лечебного факультета. Учился он истово, одержимо, пропадал в анатомичке и библиотеке, занимался в научном студенческом обществе и настроился получить во что бы то ни стало красный диплом. Он отказывался от вечеринок, устраиваемых однокурсниками, зато устроился работать санитаром в приемный покой больницы и теперь после учебы три раза в неделю бежал на ночные дежурства. Мыл полы, помогал транспортировать больных, убирал кабинеты и приставал с вопросами к медсестрам. На втором курсе он уже умел мастерски находить любую вену и попадать в нее иглой с первого раза, знал множество манипуляций и охотно подменял ночами девчонок, выполняя за них всю сестринскую работу. На третьем курсе, после практики, ему предложили стать медбратом, а через полгода заведующий кардиологическим отделением, заметив способного и целеустремленного студента, перевел его к себе в отделение. На пятом курсе Игорь впервые ассистировал на замене сердечного клапана и потом неделю ходил как под кайфом от нового ощущения. Он понял, что может, действительно может помогать людям с больным сердцем. Это так окрылило его, что он твердо понял – его путь отныне связан только с кардиохирургией. Он читал труды всех известных специалистов в этой области, боготворил Лео Бокерию и мечтал хоть однажды оказаться в его институте. Интернатуру и ординатуру он проходил в своем отделении, там же остался и врачом – заведующий ни в какую не хотел с ним расставаться.

И только мать…

Пожалуй, это был единственный человек, который не верил в то, что у Игоря получится. Она скептически поджала губы, когда он принес ей экзаменационный лист с одними пятерками, когда показал зачетную книжку со сданной все на те же пятерки первой сессией, как потом с таким же выражением лица встречала любой его успех. И в ее глазах он видел только одно – в глубине души она все так же обвиняет его в смерти отца, хотя вслух продолжает говорить обратное.

– Ты не должен делать то, что тебе не близко, только потому, что хочешь загладить вину, – то и дело повторяла мать, когда Игорь с увлечением начинал рассказывать ей о своих успехах. – Ты должен найти свой путь, а не искупать вину, принося собственную жизнь в жертву.

От этих слов Игорю хотелось биться головой о стены, зажимать уши и зажмуривать глаза, только чтобы не слышать, не слышать… По ночам снился отец – он садился на край кровати, брал его за руку и молча смотрел в глаза, а Игорь вскакивал в поту и долго не мог унять отчаянно бьющееся сердце. После таких ночей особенно не хотелось видеть мать.

Когда появилась Надя, Игорь немного оттаял, словно жизнерадостная девушка дала ему какой-то толчок к новому этапу в жизни. С ней было интересно, они ходили в кино, потом бурно обсуждали, даже ссорились, но это было как-то легко и приятно.

Через год Игорь предложил Наде жить вместе, надеясь, что ее присутствие заставит и маму встряхнуться. Но он ошибся. Мать Надю невзлюбила, хотя вслух никогда ничего не говорила. Но Игорь видел демонстративно закрытую дверь ее комнаты, то, как она под любым предлогом отказывается садиться вместе за стол, как старается, чтобы даже ее полотенце висело как можно дальше от Надиного, а зубная щетка не находилась в одном стакане. Она завела отдельное мыло, стала уносить свою чашку в комнату, чтобы, не дай бог, Надя не посмела налить в нее чай или кофе. Игорь злился, но Надя, казалось, ничего не замечала, потому он тоже молчал и замечаний матери не делал. Но он вдруг поймал себя на том, что ему снова стало тесно дома, и он, уже ординатор, стал пропадать в больнице, а дома сразу после ужина утыкался в очередной журнал со статьей по кардиохирургии. Надя терпела около полугода, но потом в один день без разговоров, разборок и упреков собрала свои вещи и переехала домой, к матери. Игорь так и не понял, жалел ли он об этом, зато мать переменилась – Игорек внезапно стал самым талантливым, самым способным, самым-самым… Она снова начала душить его любовью, как в тот год, когда умер отец, и это было совсем невыносимо – взрослый мужчина, он не желал отчитываться в каждом шаге и жить под неусыпным контролем. Домой хотелось все меньше, и все свободное время Игорь посвящал изучению проблем кардиохирургии. Подобное рвение даром не прошло – его техника все совершенствовалась, мастерство росло, операции, которые ему доверяли, становились все сложнее. Но внутри все время расширялась черная яма, в которую проваливалась та жизнь, которая могла бы быть. Достигая успеха в профессиональной сфере, Игорь становился все более одинок и замкнут.

Аделина

Похоже, Матвей всю дорогу до дома переживал новые эмоции, потому что молчал, сосредоточенно глядя на дорогу, убегавшую под колеса машины. Я сидела рядом и старалась даже не шевелиться, чтобы не спугнуть это его состояние. Может быть, мне все-таки удастся возродить в нем прежнюю страсть, вернуть ему то, что он, как ему ошибочно кажется, потерял после ранения. Для меня не было бы подарка дороже.

Молчал Матвей и дома, приняв душ и усаживаясь за стол ужинать. Это молчание начало меня тревожить. У Матвея всегда была привычка после операций прокручивать их ход в голове, сомневаться и подвергать внутренней критике каждое свое движение. Он всегда считал, что мог бы сделать лучше, чище, менее кроваво, наложить более аккуратный и тонкий шов, хотя в этом как раз ему вообще не было равных – своими отнюдь не маленькими руками он делал такие нежные стежки, что меня охватывала белая зависть.

Но сегодняшнее молчание становилось просто невыносимым, я вдруг начала чувствовать вину за то, что фактически поставила Матвея перед сложным выбором и заставила сделать то, чего он при других условиях делать бы не стал.

– Матвей… – убирая со стола после ужина, начала я, тщательно подбирая слова. – Я хотела извиниться…

– Да? – удивился он. – Где успела накосячить?

– Не переводи все в шутку, я совершенно серьезно прошу прощения за то, что сегодня произошло.

– Это что же, ты сидела за рулем перевернувшейся машины? Или ты неслась по встречной полосе на дурной скорости? – поинтересовался муж, закуривая.

– Я же просила…

– Деля, хватит. Так сложились обстоятельства, и я даже рад, что смог тебе помочь. Рад, что вспомнил это ощущение… думал, что уже никогда больше не смогу взять в руки скальпель, а вот нет, смог. И уверен, что все сделал правильно – ты ведь там была, видела, ну, скажи? – требовательно глядя мне в глаза, спросил он.

– Я не сделала бы лучше, – не кривя душой, признала я.

– Так за что ты пыталась извиняться? Девочка будет жить с нормальным лицом, не потеряет глаз, не останется изуродованной. Чего еще желать?

– Тебя, – сказала я, беря его за руку. – Тебя, Мажаров, за столом в соседней операционной. Нет ничего, что я желала бы сильнее. Я хочу поднимать глаза во время операции и видеть, как ты работаешь за стеклянной стеной. Хочу сталкиваться в предоперационной, хочу спорить с тобой, обсуждая ход операции. Понимаешь? Я хочу вернуть это все, потому что это было самое счастливое мое время.

Мажаров вдруг рассмеялся, откинув назад голову, и я испугалась, что снова все испортила, снова надавила и пытаюсь манипулировать им. Но Матвей, отсмеявшись, потянул меня к себе, усадил на колено и спросил:

– А что будешь делать, если я захочу вернуться не на полную ставку, а, скажем, на два дня в неделю?

– Все, что ты захочешь, – решительно сказала я. – Любые твои условия я приму и не стану возражать.

– А как же коллеги? – поддел он. – Станут шептаться за спиной, что непоколебимая Драгун потакает собственному мужу.

– Веришь – мне все равно, – заверила я, разглаживая пальцами его взлохмаченные брови. – Чтобы снова иметь в штате хирурга твоего уровня, я готова терпеть любые сплетни.

– Тогда можешь оформлять меня с ноября.

– Почему с ноября?

– Ну, дорогая, ты как всегда – тебе палец, а ты руку стараешься отхватить. Мне нужно утрясти расписание в академии, освободить дни, которые я буду проводить в клинике, да мало ли формальностей. Но с первого ноября можешь на меня рассчитывать два раза в неделю. Конкретные дни я тебе чуть позже назову, к концу этой недели.

Если бы могла, я сейчас прошлась бы по квартире колесом, настолько меня переполняла радость. Мне удалось, удалось! И я была уверена, что два дня со временем перерастут в полноценную рабочую неделю с полной загрузкой, а академию Матвей все-таки оставит, потому что быть хирургом – это то, для чего он родился, пусть это звучит пафосно. Это была моя грандиозная победа, и когда завтра я расскажу об этом Василькову, уверена, он тоже будет рад.

Моя жизнь словно переместилась на следующий виток. Со следующего утра я вполне серьезно начала отмечать крестиками дни, оставшиеся до первого ноября.

Это вдохновило меня, придало сил и отвлекло от мыслей о странном поведении Авдеева. В принципе, если вернется Матвей, никакой Авдеев мне не будет нужен – ну, не настолько, чтобы продолжать закрывать глаза на его выходки и странности. Увольнять его, конечно, не стану, но и больших надежд возлагать тоже не буду.

Матвей не стал обсуждать со мной вчерашний разговор, вел себя как ни в чем не бывало, и я тоже решила последовать его примеру. Зачем гнать впереди паровоза, муж, дав слово, не отыгрывал назад, и я не сомневалась в том, что он сделает так, как решил.

В клинике я тоже пока не стала никому об этом говорить, кроме Василькова. Дядя Слава обрадовался так же, как и я:

– Ну, наконец-то! Теперь и ты успокоишься, и Матвей на своем месте будет. Обучать, конечно, важно, но если ты хирург, твое место у стола. Одного не пойму – как тебе удалось?

– Вчерашняя авария, – коротко отозвалась я, просматривая принесенный Васильковым график операций.

– Да, я слышал, что Матвею пришлось оперировать. А ты чего же?

– Я уже прооперировала до этого пациентку Авдеева, а голова, знаешь ли, все еще не совсем в порядке, трудно быть в напряжении несколько часов подряд.

– Пациентку Авдеева? – нахмурился Васильков. – Опять маммопластику отдал?

– О, ты тоже заметил?

– Конечно. Он, кажется, вообще только одну провел за все время, что здесь работает.

– И ты знал и промолчал? – укорила я, снимая очки. – Почему сразу меня не предупредил, что такое происходит?

Васильков пожал плечами, закинул ногу на ногу и вытянул из моей пачки сигарету:

– Да как-то внимания сперва не обратил. Ну, думаю, может, техникой не особенно владеет, хочет подучиться.

– Дядя Слава, ну, ты-то куда? Ты ведь знаешь, что без тестов на знание всех проводимых здесь операций я никого в операционную не допускаю.

– Ой, Деля, у меня других дел по горло, чтобы еще за каждым врачом хвостом ходить и смотреть, что они оперируют, а что нет!

– На то ты и мой заместитель.

– Ну, расстреляй меня завтра после планерки – что я еще могу предложить?

– Очень смешно. Ладно, дальше будет видно, что делать с Авдеевым. Если Матвей вернется, то я смогу себе позволить не закрывать глаза на все странности нашего потенциального гения, – подытожила я, чувствуя облегчение. – Ты только пока не говори никому, хорошо?

– Сюрприз, значит, готовишь? Ну-ну, – Васильков погасил сигарету и поднялся: – Договорились. Твоя победа – твои и условия. Пойду. Кстати, – уже на пороге вспомнил он. – Твоя протеже просит отпустить ее сегодня с ночевкой в город.

– Это еще зачем?

– Сказала – на похороны.

– Какие похороны? Отец говорил, у нее никого не осталось.

– Деля, ну мне что – иголки ей под ногти загонять? Сказала – похороны, я же не буду свидетельство о смерти просить.

– Тогда меня зачем спрашиваешь? Сам реши.

– Отпущу, – сказал Васильков. – Но я тебя предупредил, если что.

– «Если что» – это как понимать? – водружая очки обратно на переносицу, поинтересовалась я.

– Это так понимать, что если случится какая-то неожиданность, ты была в курсе, что я даму отпустил.

– Страхуешься, значит?

– А как ты хотела? В деле твой папаша, не хочу неприятностей.

– Предусмотрительно. Ладно, иди, считай, что я все услышала.

Мелькнула мысль, что не надо бы отпускать человека, которому в городе, по словам отца, что-то угрожает, но похороны… Мало ли кто у нее умер.

Надежда

Я успела вернуться вовремя, сдала пропуск охраннику на шлагбауме и быстро побежала к корпусу. Мне хотелось скорее попасть в душ, смыть с себя весь этот жуткий день и поплакать. Нечеловеческих усилий стоило мне вести беседу с Игнатюком, отогнав все мысли об убитой подруге, а теперь организм требовал немедленной разрядки. Я заперлась в ванной и встала под душ. Под ноги мне стекали красноватые струйки, казалось, что я стою в крови, и от этого делалось еще хуже. Краска с волос струилась по телу, и в голове роились жуткие картинки – Светка лежит в кустах, а вокруг нее лужицы запекшейся крови. Кто мог ударить ножом Светку – самого безобидного человека? Как вообще поднялась рука…

Выйдя из душа, я надела пижаму, подсушила волосы и забралась в постель. Ужин опять пропустила, но думать о еде совершенно не хотелось. Я снова вынула из шкафа книгу-шкатулку и мгновенно убедилась, что не ошиблась – она точно принадлежала Игнатюку, его книги имели точно такой же вид. И к пропаже той, что у меня, явно причастен каким-то образом племянник, которого зовут Игнат. И, скорее всего, Игнат имеет какое-то отношение к банному комплексу на улице Ленина. Почему-то мне казалось, что именно там и проходили игры в покер, я даже себе не могла объяснить, почему так решила. А потом в памяти вдруг всплыла картинка – мама уходит вечером, держа в руках большую сумку, куда перед этим сунула сдернутое с сушилки полотенце: «Поеду попарюсь. Это помогает мне не думать». Попарится она, как же… Наверняка я права, надо только подтвердить свои догадки. Завтра мне нужно отпроситься на похороны, хорошо бы с ночевкой, тогда у меня будет возможность заехать на Ленина и понять, права ли я. Может, даже удастся поговорить с этим Игнатом.

Вспомнив, что телефон мой разрядился почти полностью, я с трудом нашла его на дне сумки и хотела уже ставить на зарядку, когда увидела на дисплее три пропущенных звонка.

Номер оказался незнакомым, я долго думала, перезванивать ли, и уже решила, что не буду, когда телефон зазвонил сам. От неожиданности я едва не выронила его и еле успела нажать кнопку ответа:

– Алло.

– Добрый вечер, – сказала трубка голосом Максима. Это была вторая неожиданность – он не звонил мне с того дня, как я оказалась здесь.

– Максим, привет, – обрадованно произнесла я. – А почему с другого телефона?

– Извините… – растерянно проговорил Максим. – Кажется, я ошибся, – и положил трубку.

Я пару секунд смотрела на умолкший телефон, словно ждала, что Максим одумается и перезвонит, но трубка больше не издала ни звука. Очень странно… я не могла ошибиться, этот голос совершенно точно принадлежал Максиму.

И вдруг у меня в голове со страшной скоростью начала складываться мозаика – один кусочек вставлялся в другой, образуя четкую картинку. Максим – начальник службы безопасности банка «Созвездие».

Игнатюк – владелец банка «Созвездие». Банк, которому мама заложила квартиру, – «Созвездие». Игнатюк звонил после моего ухода какому-то Максиму с просьбой проверить, кто я такая, и дал мой номер телефона. Максим звонил не с личного телефона, потому не понял, что номер принадлежит мне. Куда я влипла на этот раз? Но почему-то мне не показалось, что Максим заранее знал, кто я, когда подошел тогда, в супермаркете. Или мне просто не хотелось плохо думать о человеке, который знал моего отца.

Утром я первым делом побежала к Вячеславу Андреевичу отпрашиваться в город с ночевкой. Для этого пришлось сказать правду – что еду на похороны, правда, скрыв, кого именно будут хоронить. Я не могла произнести Светкино имя в одном предложении со словом «похороны», я до сих пор до конца не верила, что ее больше нет.

Васильков обещал решить вопрос после планерки, и я поняла, что он должен сперва поговорить с Аделиной – наверное, на ночь отсюда никто не отпрашивался. Ничего, подожду, еще очень рано, и я все успею.

Пропуск он мне отдал в половине десятого, и лицо при этом сделал не очень довольное.

– Я что-то нарушаю? – убирая пластиковую карточку в карман сумки, спросила я.

– Ну, скажем так – Аделина Эдуардовна довольна не была. Насколько я в курсе ситуации, вам бы не стоило ехать в город и тем более оставаться там ночевать. Но похороны, конечно, мероприятие не из приятных и не из легких, думаю, что ехать на ночь глядя по загородной трассе потом не слишком захочется. Попрошу вас только приехать завтра до десяти утра.

– Конечно. Я вас не подведу… мне действительно нужно поехать… понимаете… погибла моя подруга, единственная… – я почувствовала, что вот-вот расплачусь, и отвернулась.

Васильков погладил меня по голове, как ребенка:

– Сочувствую. Хотите, выпишу легкое успокоительное, вдруг пригодится?

– Спасибо, лучше завтра. Мне сегодня нужно быть в форме, а такие препараты делают меня сонной и вялой. Я должна поддержать ее мать, она инвалид, и без того тяжко… Но все равно, спасибо еще раз.

Васильков пожал плечами и ушел, а я быстро оделась, взяла сумку, сунула в нее телефон и направилась к выходу из отделения, очень надеясь не наткнуться на Игоря.

На поминки я не осталась. Мне вполне хватило впечатлений от того, что я увидела подругу в гробу – маленькую, вроде бы даже похудевшую, без привычных очков – и совершенно чужую благодаря стараниям специалистов из морга. Никогда бы Светка не накрасилась так, как сделали это они. На белой кружевной подушке лежала Светка – и в то же время совершенно незнакомая женщина с аккуратно убранными под кружевной шарф волосами. Илана Григорьевна держалась стоически – ни рыданий, ни слез, только все время трогала Светкину руку. Мне вообще показалось, что она просто напичкана лекарствами и мало что понимает из происходящего вокруг. Антон в черном костюме и рубашке стоял с другой стороны гроба и неотрывно смотрел на мертвое лицо Светки. Я видела, как из-под очков катятся слезы, падая прямо в гроб. Это зрелище было настолько душераздирающим, что я пожалела о том, что отказалась от предложенных Васильковым таблеток, сейчас бы парочка мне не помешала. Своих слез я не ощущала, хотя, судя по каплям на куртке, они текли не хуже, чем у Антона. Зато хорошо ощущала страх. Страх за то, что сейчас Антон обвинит в произошедшем меня – он ведь наверняка знал, куда поехала Светка. Но Антон вообще не смотрел в мою сторону, все внимание его сосредоточилось на Светке, которую он видел в последний раз. Сейчас закроют крышку, и все – этот лист его жизни окажется перевернутым, и ему нужно будет идти дальше, как-то строить свою жизнь. Он сможет со временем влюбиться в кого-то, даже создать семью… А у Светки никогда уже этого не будет. Почему эти дураки не поженились, почему не родили детей? Сейчас, наверное, и Илане Григорьевне, и Антону было бы чуть легче. Или – сложнее?

Когда на опущенный в могилу гроб полетели комья земли, я почувствовала, что вот-вот упаду, и пошла к выходу с кладбища, не в силах дождаться конца этой скорбной процедуры. Сегодня снова не было дождя – как будто специально, чтобы похоронить Светку не в грязи, а в сухой могиле. Наверное, это что-то значит…

Решив, что нет смысла объяснять Илане Григорьевне причину нежелания ехать на поминки – все равно до нее не дойдет сейчас, – я вышла на трассу и подняла руку, останавливая попутную машину. Поеду в баню, пока есть возможность, а потом вернусь в Светкину квартиру, там как раз уже все разойдутся, народа совсем немного – сослуживицы, подруги Иланы Григорьевны, какие-то немногочисленные родственники.

Возле меня притормозил пожилой мужчина на новенькой синей «Ладе», я назвала адрес, и он кивнул:

– По дороге, садитесь.

Я забралась на заднее сиденье и поежилась:

– Мы можем поскорее отсюда уехать?

– Покойников боитесь?

– Только что подругу похоронила.

Мужик пробурчал извинения и умолк, больше не докучая мне. Через полчаса, одолев длиннющую пробку, мы оказались у банного комплекса. Я рассчиталась с водителем и вышла, прикидывая дальнейший план действий. Тут не представишься журналистом – кому интересны статьи о бане? Может, попробовать так, нахрапом, а дальше сориентируюсь? Пока я размышляла на крыльце, дверь открылась, и вышла женщина в белом халате:

– Вы по объявлению?

– Что?

– Вы, говорю, по объявлению, на должность администратора?

О, а вот и предлог! Определенно мне начало везти после нескольких месяцев тотального лузерства.

– Да-да, по объявлению… вот только не могу резюме найти, – делая вид, что роюсь в сумке, сказала я.

Женщина засмеялась:

– Милая, да кому оно тут нужно? Идемте, Игнат Васильевич ждет.

Ну, совсем повезло – прямо к нужному человеку попаду. Осталось быстро придумать что-то понятное и не вызывающее подозрений.

Мы прошли по гулкому коридору куда-то в глубь здания, остановились около массивной двери, и женщина велела:

– Погодите секунду, сейчас я ему скажу, что вы пришли.

Она просунула голову в кабинет и объявила:

– Игнат Васильевич, к вам тут по объявлению… администратор.

– Пусть подождет, я занят, – раздалось из кабинета.

Женщина, вынырнув обратно, бросила мне:

– Тут постойте, он освободится и позовет вас сам, а я пойду, мне еще товар принимать.

Я не стала уточнять, что за товар, меня больше интересовала приличная щель, которую оставила в двери стремительно удалявшаяся по коридору женщина. Осторожно переместившись ближе, я поняла, что в кабинете Игнат Васильевич не один – слышался еще и женский голос:

– Я тебе говорю… Он никуда не денется, слишком побоится потерять то, что имеет. А у меня убойный компромат на руках, если покажу кому – все, кранты. Так что сделает он все, что я скажу.

– Ох, не зарывайся, Валька. Оторвет он тебе голову за такой шантаж. Я бы оторвал.

– Ну, то ты, а то этот невротик. Ты бы его видел – губешки сразу синие, ручонки трясутся… да я даже когда по телефону говорю, вижу эту картину.

– Это чем же таким он тебе насолил, Валентина, что ты по сей день забыть не можешь?

– Подставил он меня, с работы выперли. С хорошей работы, между прочим! И я доказать не смогла, хотя и знала, в чем причина. А потом случайно мне такой козырь в руки приплыл… Как знала, что пригодится. Ну, не мне – так хоть тебе вот.

– Ладно, иди, делай как знаешь. Только это… поторопись, Валентина. Если не верну брошь до конца недели – мне дядюшка ливер отшибет, серьезно пообещал.

– Не отшибет. Я все сделаю, не волнуйся, Игнашенька. Только обещай, что никакого покера тут больше не будет, – раздался звук поцелуя, а я поняла, что пора сматываться – мне здесь делать нечего, снова повезло, и я теперь точно знаю, кто спер брошь у Игнатюка. А самое главное – кто еще на меня охотится. Вот только непонятно, кого эта Валюха решила взять себе в помощники… Но нужно сделать все, чтобы не столкнуться с ней сейчас. Я быстро нырнула в расположенный недалеко туалет и затаилась на всякий случай в кабинке.

Отсидевшись, я аккуратно, по стеночке двинулась к выходу, боясь наткнуться на женщину, встретившую меня у входа. Но тут, похоже, судьба решила, что с меня на сегодня везения вполне достаточно, и подсунула мне эту злосчастную тетку у самого выхода:

– Ну что? Взял? – окликнула она, и я, скроив огорченную мину, пожаловалась:

– Нет! Сказал – без резюме не возьмет.

– Совсем сдурел! Резюме! Да до тебя тут вообще дефективная какая-то сидела, работа-то нехитрая, господи! Резюме! Повыучили словечек новомодных, а работать некому!

– Извините, мне пора, – быстро попрощалась я, боясь, что на ее крик выйдет сам Игнат Васильевич и мой обман тут же вскроется.

Я юркнула за дверь и побежала прочь от этого места, чувствуя некое облегчение – значит, мама действительно получила эту брошь от Игната в качестве платы за проигрыш. Уже полегче…

Ночевать я осталась у Иланы Григорьевны, чем очень обрадовала ее сестру – той с утра предстояло ехать на работу на другой конец города, и она с облегчением оставила серую от горя родственницу на мое попечение. Илана Григорьевна все еще находилась в какой-то прострации, держала в руках Светкин шарфик и то и дело подносила к лицу, вытирая несуществующие слезы. Мне казалось, что ей стало бы легче, если бы она смогла заплакать, но, похоже, препараты, которыми ее накачали, напрочь блокировали эту способность.

– Илана Григорьевна, – присев на корточки перед ее креслом, просила я, – давайте я вас уложу? Уже поздно, вы устали.

– Я еще посижу, – раскачиваясь из стороны в сторону, каким-то жутким, потусторонним голосом проговорила она. – Вдруг она сегодня придет?

Я почувствовала, как у меня от ужаса шевелятся мои так и не отмывшиеся до конца красноватые волосы. Илана Григорьевна выглядела совсем больной, почти безумной, и этот жуткий голос, произносящий такие страшные слова…

– Илана Григорьевна… вы меня узнаете? – аккуратно поинтересовалась я, держа в руках ее холодную ладонь. – Я Надя… Надя Закревская, помните?

– Конечно, Наденька… – тем же жутким голосом ответила она, глядя поверх моей головы. – Светочка скоро придет, ты дождись ее.

Я в очередной раз пожалела о своем отказе от таблеток, предложенных Васильковым, – сейчас бы мне пригодилась уже не пара, а значительно больше, потому что очень уж страшно…

Уложить несчастную женщину мне удалось только к двум часам ночи – видимо, организм устал сопротивляться, и она послушно дала мне подкатить себя к кровати, переместить на постель и помочь переодеться в ночную рубашку. Обычно, рассказывала Светка, она справлялась с этим сама, но сегодня, понятное дело, без помощи было не обойтись.

Илана Григорьевна уснула почти мгновенно, так и не выпустив из руки Светкин шарфик, а я, постелив себе на диване, так и не смогла закрыть глаза. В этой квартире все напоминало о Светке, и это меня подавляло, пугало и заставляло нервничать. Я, взрослая женщина, панически боялась всего потустороннего, и разговоры Иланы Григорьевны о том, что Светка сегодня непременно вернется, до предела взвинтили мою и так неспокойную психику. Когда в кухне с сушилки для посуды упала на пол неровно вставленная в пазы крышка, я взвилась едва ли не к потолку и больше не смогла лечь. Слава богу, завтра, в клинике, смогу отоспаться. Главное теперь – просто продержаться до утра и не сойти с ума от ужаса.

Игорь

В ординаторской все обсуждали операцию, проведенную накануне мужем Аделины.

– Повезло девчонке, – говорил, покуривая в открытое окно, анестезиолог, – что Мажаров как раз в этот день консультировал. Так, как он, из вас никто бы не собрал.

– Ну, почему? Вон Авдеев мог бы взяться, это ж не грудь, а лицо, – вдруг услышал Игорь, делавший вид, что его этот разговор вообще никак не интересует.

Он поднял голову от монитора и сразу понял, кто явился источником обидной колкости. Васильков. Огрызаться с заместителем главврача не хотелось, но и терпеть, как мальчик, шпильки от старого хирурга тоже.

– А что? И взялся бы, да не позвали, – сказал он, и Васильков, обернувшись, посоветовал:

– Вот и подумайте, в чем причина. Вы же были свободны. Единственный из всех хирургов, кто в тот момент не был в операционной, а вас не зовут, просят консультанта.

– Ну, куда мне до супруга главного врача. Рылом не вышел, регалий не хватает.

– А вот это ты зря, – негромко сказал стоявший ближе всех к нему Филипп.

– А почему зря? Не имею права мнение высказать? – вдруг понесло Игоря, и он уже не мог остановиться. – Я не обязан с придыханием обсуждать то, что сделал хирург, даже не работающий здесь. Любой из нас справился бы не хуже, если бы пришлось, так что не вижу смысла принижать наши навыки в угоду…

– В угоду? – перебил Васильков, снял очки и принялся протирать их краем халата. – Да ты, сынок, совсем не соображаешь. Любой справился бы, говоришь? Наверное. Да только все были делом заняты, а ты? Ты где был в этот момент, когда Аделина Эдуардовна за тебя маммопластику делала? И когда привезли девочку по «Скорой», решила тебя не звать – вдруг ты опять в истерику кинешься? Я бы тоже не позвал. Ты ненадежный, Авдеев.

– Я?! Я ненадежный?! – взвился Игорь, уязвленный в самое сердце. – Да, наверное, в пластической хирургии я пока не так хорош, как мог бы! И как непременно буду. Запомните! Но я хирург! И хирург хороший, кто угодно это подтвердит! А вы продолжайте восхищаться, выслуживайтесь!

– Ты совсем сдурел? – положив руку ему на плечо, спросил Филипп. – Тебе же стыдно потом будет, Игореха.

– Ну, если передадите – непременно будет, что ж. Но я как-нибудь переживу.

– Так и мы переживем, если ты от обиды заявление напишешь, – спокойно отозвался Васильков, возвращая очки на переносицу. – Листочек принести?

– Не дождетесь! – запальчиво выкрикнул Авдеев. – Я вам докажу, что вы все не правы!

– Прекратите детский сад, доктор Авдеев, – раздался у него за спиной холодный голос Аделины. – Что здесь происходит? Работы нет?

Игорь обмяк, словно из него выпустили воздух. «Интересно, слышала ли она хоть слово из того, что я тут нес? Какого вообще я влез? Пусть бы дальше стебали, надо же было…» – ругал он себя, испытывая чувство жуткой неловкости.

Ординаторская опустела, а он все продолжал сидеть за столом, уставившись в монитор и понимая, что сейчас, похоже, разрушил свою карьеру здесь.

Драгун, единственная оставшаяся в ординаторской, подвинула стул и села рядом с ним, подперла кулаком щеку и тихо спросила:

– Игорь Александрович, с вами что-то происходит? Вы совершенно не похожи на того врача, что пришел ко мне на собеседование. И на того, что ассистировал мне в операционной. Кто вы сейчас, Игорь Александрович?

И Авдеев вдруг почувствовал, что вот-вот разрыдается, как ребенок.

– Я… лишнего наговорил, простите… – пробормотал он, стараясь спрятать от нее глаза.

Аделина усмехнулась:

– Про Матвея? Не берите в голову. Моего мужа всегда рассматривают при помощи лупы, как будто он не сам по себе, а исключительно потому, что я тут хозяйка. А ведь это неправда. И хирург он гораздо лучший, чем я. Просто так сложилось – у меня клиника, у него – голова и руки. И вы не первый, кто думает иначе, я даже не реагирую уже. А вас новая клиентка ждет в приемном покое. Реконструктивная маммопластика, – она чуть улыбнулась, а потом жестко добавила, положив ладонь поверх его руки: – И если вы не сделаете ее, я вас выгоню и даже угрызений совести не испытаю. Ясно вам, доктор Авдеев?

– Предельно, – кивнул он, чувствуя странное облегчение. – Могу идти к клиентке?

– Конечно.

Игорь поднялся, одернул халат и вышел из ординаторской, чувствуя, как Драгун провожает его внимательным взглядом, словно ждет – споткнется или нет. «Я не имею права споткнуться, не имею. Я должен доказать, что не болтун и не рисовщик, а действительно хирург, достойный этой клиники».

Он уже выключил свет, собираясь спать, как телефон сперва моргнул включившимся дисплеем, а потом и завибрировал.

– Ну, кто это еще? – пробурчал Игорь, нашаривая трубку. – Алло.

– Спишь уже, доктор?

Игорь закрыл глаза. Опять она… сколько можно, сколько еще она будет вот так звонить, тянуть душу, играть на нервах? Когда это прекратится?

– Что тебе нужно?

– Ты знаешь что. Но вряд ли ты в состоянии вернуть мне мою жизнь, которую испортил. Так что теперь я пришла за твоей, пожалуй.

– Ты опять пьяна?

– Да бог с тобой! Конечно нет. Слушай меня внимательно. Я знаю, что в вашей клинике лежит одна баба. У нее есть то, что ей не принадлежит. Сделай так, чтобы вернула добровольно, тогда и тебе, и ей будет хорошо.

– Ты с ума сошла? Как я могу заставить незнакомого человека вернуть что-то, о чем понятия не имею?

– Доктор, ты совсем дурак? Я же сказала – ты должен просто уговорить вернуть то, что не принадлежит ей. Заберешь и принесешь мне. Тебе даже знать не надо, что это, – крепче спать будешь.

Игорь испытал новый прилив раздражения:

– Почему я вообще должен в этом участвовать?

– А потому, дорогой, что не хочешь, чтобы твоя начальница увидела то, что у меня есть. Напомнить? Или сам справишься? Как тебя совесть не мучает, вообще не понимаю. Я бы давно уже в петлю залезла, сотвори я такое своими руками…

– Ладно, хватит! – оборвал Игорь, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– А если хватит, делай, что говорят, – жестко сказала собеседница.

– Хорошо. Как я пойму, кто тебе нужен?

– Как ее зовут, я не знаю, а фамилия – Закревская. Срок тебе до пятницы.

Игорь уже не слышал, что она положила трубку, потому что его собственная выпала из рук и залетела под кровать.

Надя Закревская. Так вот они какие, эти неприятности…

Всю ночь он не находил себе места, метался по квартире, с ненавистью глядя на запертую дверь комнаты и испытывая острое желание чиркнуть спичкой и спалить там все до последней нитки, до последнего листочка. Как же все это отравило ему жизнь… А завтра он должен подойти к Наде… и что? Что он ей скажет? Как объяснит? Господи, что же со всем этим теперь делать? Игорь застонал, сел прямо на пол и вцепился в волосы, принявшись раскачиваться из стороны в сторону.

– Не могу… – прошептал он, облизывая пересохшие от волнения губы. – Не могу, никогда не смогу…

На работу он приехал совершенно разбитым, в душе радуясь, что день не операционный, можно заняться историями и не привлекать к себе лишнего внимания. Как всегда, до обхода он пошел в отделение и, как назло, сразу наткнулся на Надю. Она выглядела еще хуже, чем он, похоже, тоже не спала ночью и, кажется, плакала – глаза красные и опухшие.

– Что-то случилось? – перехватив ее за руку, спросил Игорь.

Надя посмотрела на него совершенно больным взглядом, но руку не отдернула:

– Да. Вчера похоронили Светку Путинцеву.

Игорь растерялся. Он хорошо знал Светку, лучшую Надину подружку, – маленькую, кругленькую, в смешных очках. Она была очень добрая, смешливая и совершенно беззлобная.

– Что случилось?

– Ножевое ранение в область печени, – еле слышно проговорила Надя и прикусила губу, чтобы снова не расплакаться. – Она умерла на улице… истекла кровью… совсем недалеко от поселка.

– От… какого поселка? – задохнулся Игорь, которого пронзила догадка.

– От здешнего. Она ко мне приезжала, а на обратном пути ее…

Надя все-таки заплакала, Игорь обнял ее за плечи и повел в «зимний сад» – сейчас там никого не было, можно спокойно посидеть и подождать, пока Надя успокоится. Он усадил ее на самую дальнюю скамейку, под пальмой у окна, и, не убирая руки с плеч, притянул к себе:

– Ты поплачь… станет легче…

– Не станет… – прошептала Надя, слизывая с губ слезы. – Я ведь совсем одна осталась… совсем одна…

– Погоди… а мама?

– Мама умерла почти год назад.

– Прости…

Она ничего не ответила, только как-то совсем доверчиво прижалась к нему и тяжело вздохнула. Игорь осторожно прижался щекой к ее макушке, вдохнул знакомый аромат глициний.

– Надя… я знаю, что у тебя неприятности, – негромко произнес он. – Я могу помочь.

– Как? – равнодушно спросила она и даже не поинтересовалась, откуда он узнал об этих неприятностях.

– Отдай мне то, что не принадлежит тебе, и я все устрою. Тебя оставят в покое.

– Кто тебе рассказал? – по-прежнему равнодушно спросила она, словно ей было все равно, ответит он или нет.

– Знакомый. Наденька, я тоже очень влип, ты даже представить себе не можешь… если я не верну до пятницы то, что ты хранишь у себя, моя карьера будет окончательно уничтожена. Я уже потерял место кардиохирурга, прошел переподготовку, освоил новую специализацию – и теперь все рухнет, – зашептал он ей в волосы. – Надя, спаси меня, умоляю…

– Я отдам тебе то, что ты просишь. Но сделаю это не ради спасения твоей карьеры. Я просто не хочу видеть, как погибнет еще один человек из тех, кто мне близок. – Надя закрыла лицо руками, но из объятий Игоря не вырвалась, не сделала попытки освободиться. И он вдруг понял, что единственный человек, кому он может рассказать все, – Надя.

Он встряхнул ее за плечи, заставил сесть к себе лицом и твердо сказал:

– Ты должна меня выслушать.

Надя пожала плечами:

– Ну, говори. Только если ты хочешь сделать признание в обмен на эту чертову брошь, то не терзайся. Я не ради…

– Я это слышал, – перебил Игорь. – Я просто больше не могу с этим жить. Я убил свою мать, Надя. – И он увидел как ее глаза расширились от ужаса.

Нет, он не пришел в комнату матери с удавкой в руках, не подмешал ей в напиток сильнодействующий препарат, нет. Он дежурил, когда «Скорая» привезла больную, которой немедленно требовался искусственный водитель ритма. Игорь делал эту операцию многократно, потому не пригласил ассистента – только анестезиолога и операционную сестру. Даже санитарку не стали поднимать, справились сами. Но когда Авдеев подошел к столу и заглянул за простыню, отгораживавшую операционное поле, то увидел бледное лицо матери. Она уже была под наркозом, анестезиолог, проверив все, вышел в соседнюю операционную, где стажер никак не мог ввести подключичный катетер. Медсестра Валя подала скальпель, Игорь стряхнул оторопь, сделал разрез, расширил операционное окно и вдруг замер, услышав голос матери: «Ты не должен делать то, что не считаешь правильным, только чтобы загладить свою вину. Нельзя посвящать жизнь искуплению. Ты не должен делать этого». Он словно впал в ступор, стоял и смотрел, как между разведенных ребер все медленнее бьется ее сердце. «Сынок, никогда не старайся исправить то, чего уже никогда не сможешь. Ты не виноват. Ты ни в чем не виноват, ты ведь это понимаешь?» Где-то сбоку что-то кричала Валя, толкала его в бок, топала ногами, но Игорь не слышал. Сердце почти совсем остановилось, замирало все чаще. «Не надо, сынок, не старайся быть для всех хорошим. Тебя все равно не оценят, хоть ты и гениален. Не обвиняй себя. Ты ничего не мог поделать». Сердце сделало последний, еле заметный толчок и замерло окончательно. «Ты ни в чем не виноват». Когда Авдеев очнулся, делать реанимацию было уже поздно. Валя расширившимися глазами смотрела на него, почти машинально подавая те инструменты, что он просил.

– Время смерти ноль три сорок, – произнес Игорь, словно слыша себя со стороны.

– Что вы наделали?! – прошипела Валя, хватая его за рукав халата. – Вы же дали ей умереть, я же вам кричала!

– Что? – улыбнулся Авдеев, чувствуя небывалую легкость во всем теле.

– Да ты же ее убил! – рявкнула Валентина, срывая маску.

– Держите себя в руках, медсестра Канашина, – жестко произнес Авдеев и вышел из операционной.

Он не видел, как пришедшие из приемного санитары увозят труп в морг. И никто не знал, что это его мать – она носила девичью фамилию. А к утру он увидел в персоналке оперблока совершенно пьяную Валентину и понял, что должен подстраховаться, чтобы она не наговорила лишнего. По телефону он вызвал ответственного врача, и тот, обнаружив операционную сестру в таком непотребном виде, собственноручно взял у нее кровь на алкоголь и написал докладную. Как выяснилось утром, таких докладных было уже три, и Валентину уволили по статье, что автоматически означало – места операционной сестры она не получит больше никогда, а в больницах города – особенно. Потом Игорь спохватился и принялся искать флешку с записью операции, но так и не нашел, решил, что в ту ночь запись не велась. Никаких санкций в отношении его не последовало, но спустя неделю Игорь снова замер у стола, на котором лежала женщина. В ушах опять зазвучал материнский голос, и Авдеев вынужден был уйти из операционной. Потом это стало повторяться все чаще, и Игорь понял – нужно уходить, пока не случилось что-то более глобальное. Его уговаривали, удерживали, обещали золотые горы, но он твердо решил сменить специализацию. Но, как выяснилось, это мало чем помогло.

Его не особенно мучила совесть, но иногда накатывало что-то такое, и Игорь, схватив ведро, тряпку и бутылку моющего средства, принимался драить квартиру, а с особым рвением – комнату матери, в которой не прикоснулся после похорон ни к одной вещи. Он словно старался смыть все, что накатывало на него, уничтожить запахи, звуки, голоса. Иногда он начал видеть мать во встречных женщинах, а ее голос все чаще звучал в голове – не обвиняя, но и не оправдывая.

Игорь опустил голову, словно ожидая приговора, но чувствовал, что ему стало намного легче. Надя дотянулась до его щеки, погладила:

– Бедный мой… как же тебе от нее досталось… я думала – она только меня изводит, потому что любит тебя и не хочет ни с кем делить. Оказывается, тебе было куда хуже…

– Мне стало легче сейчас.

Он не кривил душой – теперь он больше не боялся говорить об этом.

С Валентиной он встретился на следующий день после работы. Она приехала к назначенному месту встречи с опозданием, сразу протянула руку:

– Давай.

Он протянул ей сверток, о содержимом которого не имел ни малейшего понятия.

– Скажи хоть, что там было.

– Зачем тебе? – засунув сверток в объемный рюкзак, болтавшийся у нее на локте, спросила Валентина.

– Так… интересно.

– Брошка там. Ее надо успеть вернуть до воскресенья одному серьезному мужику, иначе кое у кого голова с плеч слетит. Ты не думай, там никакого криминала, просто мой дурак у дядюшки позаимствовал, чтобы с карточным долгом расплатиться, думал, старик не заметит, а тот оказался глазастый. И сразу понял, чьих рук дело – не в первый раз племянник в его карман залезает со своими долгами. Устроил, понимаешь, покерный клуб, и так по-дурному проигрался какой-то тетке. Денег не было, рассчитался этой брошкой. Дядя через полгода пропажу заметил, велел вернуть. Вот и все, – пожала плечами Валентина. – Дай сигаретку.

Игорь протянул ей пачку.

– Ну а женщину зачем зарезали?

– Откуда знаешь? – совершенно не испугалась Валентина, затягиваясь сигаретным дымом.

– Про это убийство весь поселок говорит, – не моргнув, соврал Авдеев.

– И ты решил, что это мы?

– Сложил два и два.

– Смотри, математик, как бы вместо четырех при таком сложении пять не вышло. Или три. Догадался – помалкивай. А баба эта сама виновата – сказала бы, что спрашивали, да крик не поднимала и ушла бы на своих двоих, как нормальная. Все, мне пора. – Она выбросила окурок и побежала к пешеходному переходу – на противоположной стороне припарковался черный джип.

– Куда?! – спохватился Игорь, метнувшись следом. – А флешка?!

– Перебьешься! – захохотала Валентина и запрыгнула на заднее сиденье. – Не бойся, все в сохранности будет! – И машина сорвалась с места.

Аделина

Маммопластику Авдеев сделал через неделю. Я наблюдала за его работой с купола и не нашла, к чему бы придраться. Он выглядел уверенным и собранным, все этапы операции выполнил четко, наложил швы, сам затянул послеоперационный бандаж и вышел из операционной вслед за каталкой, на которой пациентку везли в палату. Я осталась довольна, о чем сказала Авдееву перед уходом домой. Он только пожал плечами:

– Хулу и похвалу приемли равнодушно.

– Ну, как знаете.

А через два дня курьер принес мне плотный коричневый пакет.

– Что это? – спросила я, расписываясь в получении.

– Не знаю. Я только курьер, привожу, что выдадут.

В кабинете я распечатала пакет, и из него выпала флешка – такая, как обычно бывают в видеокамерах старого образца. Вставив ее в компьютер, я включила и увидела операционную. Но это была не наша операционная – другие лампы, другой стол, более старое оборудование. На столе под простыней лежит пациент, но лица я не видела, только операционное поле – грудь слева. А вот и Авдеев. Он подходит к столу, поправляет простыню, зачем-то смотрит в лицо пациента. Замирает на секунду, потом протягивает руку, и медсестра вкладывает в нее скальпель. Надрез, открывается окно в грудной клетке, ранорасширитель разводит края. Видно плохо, но я понимаю, что в окне между ребер бьется сердце. И вдруг Авдеев замирает. Проходит минута, другая… медсестра суетится, толкает его в локоть – реакции нет. Еще минута, еще… мне показалось, что прошла целая вечность до того момента, как Авдеев очнулся и принялся зашивать окно обратно. Похоже, пациент умер, пока хирург пребывал в прострации. Точно – Авдеев смотрит на часы, сдергивает маску и что-то говорит. Медсестра, похоже, кричит – маска тоже сорвана, шевелятся губы. Она выбегает из операционной, а Авдеев аккуратно накрывает труп простыней, закрывает лицо, но перед этим долго вглядывается в него, как будто запоминает.

– Можно, Аделина Эдуардовна?

Я вздрогнула и отпрянула от монитора – в кабинет вошел Авдеев, улыбающийся, свежий, готовый к работе.

– Что это вы смотрите?

Он обошел стол и, бросив взгляд на монитор, окаменел:

– Откуда это у вас?

– Курьер принес утром.

– Я могу все объяснить.

– Не нужно. Я видела достаточно. Это и есть причина вашего ухода из кардиохирургии? Вы дали умереть больному прямо на столе? Заведующий об этом знал?

– Нет, – негромко сказал Авдеев. – Как не знал и того, что на столе – моя мать.

У меня перед глазами поплыли яркие круги. В моем кабинете находился человек, который стоял и смотрел, как умирает на столе его родная мать, и даже пальцем не пошевелил, чтобы это исправить. Можно ли представить себе чудовище большего масштаба? Вряд ли…

– Аделина Эдуардовна…

– Авдеев, как вы спите по ночам с таким грузом на душе?

– Спит он плохо. Но я помогу ему это исправить. – Я обернулась и увидела, как в кабинет входит вернувшийся наконец с больничного Иващенко. – Доброе утро, если еще можно его таковым считать.

– Ну, вряд ли… что вообще происходит?

– Давайте все вместе попьем кофе и обсудим, – предложил Иван, в руках которого я увидела поднос с тремя чашками кофе. – Располагайтесь, Игорь Александрович, – пригласил он, и Авдеев нерешительно присел на край стула. – Держите чашку. – Иващенко подвинул ее так, чтобы Авдеев мог дотянуться, поставил вторую передо мной, а сам уселся по привычке на диван. – Жаль, я не успел раньше. Кто вам принес эту флешку?

– Я же сказала – курьер. Но вы-то откуда знаете о ее существовании?

– Так Игорь Александрович рассказал. Он уже неделю ко мне приезжает, сперва домой, а сегодня уже в кабинет. И мы на верном пути.

Я сжала пальцами виски, в которых бухали молоты, грозя расколоть мой череп надвое:

– И что мне теперь с этим делать?

– Работать, – невозмутимо сказал Иващенко, отпивая глоток кофе. – Работать, Аделина Эдуардовна. Клиника не может позволить себе потерять хорошего хирурга. Вы ведь не станете это оспаривать?

– Это – не стану. Но…

– Тогда все остальное не имеет смысла. Мы закончим курс психоразгрузки, а Игорь Александрович на это время возьмет отпуск, правильно? И как только он будет полностью готов, снова вернется к своим обязанностям. Я не вижу никаких причин лишать его того, что он прекрасно умеет делать.

– И вас не беспокоит моральная сторона?

– Меня – нет. Он вполне осознает, что именно совершил, как осознает и то, почему так произошло. Я, каюсь, просмотрел в архиве больницы историю болезни его матери. Даже если бы операция прошла успешно, она могла не очнуться от наркоза. И сердце было изношено до критической степени. Есть заключение патологоанатома. Так что, Аделина Эдуардовна, можете спать спокойно. И Игорь Александрович со временем тоже обретет такую способность.

– Черт бы вас побрал, дорогой Иван Владимирович, – с досадой произнесла я, понимая, что формально он прав. – Мне нужно как-то это переварить.

– У вас будет достаточно времени, пока не закончится курс. А теперь подпишите доктору Авдееву заявление на отпуск без содержания, и мы пойдем в мой кабинет продолжать сеанс.

Авдеев положил передо мной лист бумаги, усеянный строчками, выведенными его безукоризненным почерком, и виновато улыбнулся:

– Я не хотел пугать вас.

– Я не испугалась, – заверила я, подписывая заявление. – Поправляйтесь. И потом милости прошу назад, в отделение.

– Спасибо, – искренне проговорил Авдеев и вдруг, бережно взяв мою руку, поднес к губам.

Кажется, я покраснела так, что даже Иващенко смутился и отвел глаза.

Надежда

Я отдала книгу-шкатулку с брошью Игорю и испытала облегчение – теперь не нужно будет вздрагивать при мысли о том, что она лежит в моем шкафу. Одной проблемой стало меньше.

После того разговора в «зимнем саду» Игорь вдруг исчез. В другое время меня это никак бы не взволновало и не тронуло, мы и прежде пересекались с ним здесь случайно. Но после того, что он рассказал, я испытывала тревогу и беспокойство за него. Наверное, это происходило потому, что Игорь остался единственным человеком, который знал меня до всего произошедшего. Хотелось иметь хотя бы бывшего родного человека. И я решилась задать вопрос о его исчезновении своему врачу. Вячеслав Андреевич удивился:

– Авдеев? А откуда интерес?

Я сперва хотела прикинуться влюбившейся дурочкой, но потом поняла – нет смысла врать, все равно всплывет, да и что такого, дело-то прошлое.

– Он мой бывший молодой человек.

Брови Василькова взлетели вверх. Он сдвинул на кончик носа очки и протянул:

– Да вы, Надежда, полны сюрпризов. А Авдеев настоящий партизан, словом не обмолвился.

– Зачем? Мы давно расстались.

– А позволите узнать причину?

– Вячеслав Андреевич, скажите прямо – его уволили?

Васильков аккуратно взял меня под локоть, отвел к дивану у окна:

– Разве его должны были уволить?

– Слушайте, ну, сколько можно притворяться и водить хороводы? Давайте начистоту – я вам расскажу все, что вы хотите знать, а вы – мне. Идет? – предложила я.

Васильков кивнул:

– Идет.

– Тогда вы первый.

– Ну, хорошо. Авдеев взял отпуск без содержания, потом вернется.

– Потом – это когда?

– Когда… словом, когда придет время.

– Вы считаете его сумасшедшим? – тихо спросила я, беря Василькова за руку и сжимая ее. – Это не так! Я жила с ним, я вам категорически заявляю – он не сумасшедший. Единственное, что его по-настоящему интересует в жизни, – медицина, он весь этому отдается.

– Иногда подобная одержимость может стать причиной проблем.

– Да! И я знаю, о чем вы говорите. Но поверьте… он в тот момент просто сломался. Не выдержал многолетнего давления.

– Это вы о чем?

– Перестаньте, Вячеслав Андреевич. Это я о том случае в операционной, когда Игорь… ну, словом, когда он… – и, хоть кричи, я не могла произнести эту жуткую фразу «убил свою мать», хотя именно Игорь первым произнес ее.

Васильков внимательно наблюдал за мной, чуть склонив голову к правому плечу:

– Он что же, рассказал вам? Давно?

– На днях. Это случилось с ним уже после того, как мы расстались, я ничего не знала. Понимаете, его мать… словом, я все то время, что жила с Игорем, привычно считала, что она не любит и изводит меня по одной банальной причине – я не подхожу ее сыну. Ну, согласитесь, многие матери так считают. Я не обращала внимания, с Игорем-то у нас все было хорошо. А оказалось, что его она изводила еще сильнее, в сотни, в тысячи раз… Конечно, он не хотел идти домой, конечно, ему было проще отгородиться работой и книгами. Может быть, если бы я осталась, все не зашло бы так далеко.

Васильков внимательно слушал, покачивая ногой в огромном белом шлепанце, и смотрел в стену, по которой почти до самого пола спускались побеги плюща. Наверное, он мне не верил…

– Слушайте, Надежда… он никогда не упоминал в разговорах отца, вы не знаете, он был вообще?

– Был.

В памяти всплыл разговор с матерью Игоря – жуткий монолог озлобившейся женщины, которая много лет старательно давила в себе эту злость, а тут внезапно не смогла удержаться и выплеснула все на меня. Как сейчас вижу – я стояла у раковины и мыла посуду после ужина, Игорь дежурил, мы были в квартире вдвоем. Она пришла, демонстративно, оттеснив меня от раковины, вымыла свою чашку, налила чаю и села у окна, выпрямив спину. Задав мне пару ничего не значивших вопросов, она вдруг обрушилась на Игоря – и что много работает, и что постоянно торчит то в больнице, то в библиотеке, и что расходует себя, стараясь загладить вину. Это упоминание о вине меня насторожило – тогда я и подумать не могла, что мой Игорь, спасающий жизни в больнице, вообще может быть в чем-то виноват. Он казался мне почти святым. И, когда я попробовала робко возразить, она и вывалила мне эту семейную историю о смерти отца Игоря. Из рассказа выходило, что Игорь заставил отца идти за детальками конструктора, а тот просто не выдержал быстрой ходьбы и предшествовавшего ей подъема на пятый этаж с сыном, которого пришлось волочь в буквальном смысле на себе. Оказывается, она всю последующую жизнь внутри себя обвиняла сына в смерти мужа. Но вслух говорила совершенно другое – так и сказала, мол, я говорила, что его вины нет, но давала понять, что это именно он стал причиной смерти отца. Даже не представляю, как вообще Игорь умудрился сохранить хоть какую-то психику.

– Понимаете, мать внушала ему комплекс вины. Каждый день, каждую минуту. С двенадцати лет. Конечно, у него в голове это сидело – а если бы я не сказал про потерянные детальки, а если бы не заплакал, не пустил бы его. Ну, подумайте, каково подростку с таким грузом?

– Да, удивительно, что он умудрился и школу закончить, и институт, и состояться как хирург в такой сложной области, как кардиохирургия, – задумчиво протянул Васильков. – А как человек? Надя, какой он как человек?

Я пожала плечами:

– Замкнутый. Не очень общительный. Но если знать к нему подход – то нормальный. Мы с ним правда очень хорошо жили. Я ведь сама ушла, устала все время быть одна. Но если бы поняла причину… может, смогла бы что-то изменить.

– Да, трудно ему придется.

– Может, мне с Аделиной Эдуардовной поговорить?

– Зачем?

– Ну, чтобы она оставила Игоря. Вы ведь сами признали, что он хороший хирург. Так дайте ему шанс.

Васильков тихонько похлопал меня по плечу:

– Не волнуйтесь, Надя. Сейчас с Авдеевым работает хороший психолог, он поможет ему справиться с внутренними проблемами, а потом Игорь вернется к работе. Мы на самом деле считаем его хорошим хирургом, и если он справится с собой, то может многое сделать в нашей области. Аделина ни за что не упустит талантливого врача, чего-чего, а чутья у нее не отнимешь. А вам спасибо за разговор, Надежда. Вы мне открыли глаза на некоторые вещи.

Он тяжело поднялся с дивана, и я вдруг заметила, что он при ходьбе припадает на левую ногу и вообще идет походкой уставшего человека. Наверное, скоро уйдет на пенсию, подумала я и направилась в палату.

Мне предстояло решить еще несколько вопросов. Например, нужно ли теперь уезжать. Если честно, то делать это мне не хотелось, но, поразмыслив, я поняла, что не имею другого варианта. То, что успела проиграть моя мама до своего фантастического везения и после него, по-прежнему будет висеть на мне, и я никогда не рассчитаюсь, потому что даже продать теперь нечего, все мое недвижимое имущество сгорело. А бегать от кредиторов по городу – перспектива так себе, да и рано или поздно бежать окажется просто некуда. Нет, придется воспользоваться любезным приглашением Эдуарда Алексеевича, ничего не попишешь.

А потом мне позвонил Максим. Я мысленно поставила на нем крест в тот самый день, когда сопоставила факты и поняла, что он тоже может быть причастен к моим неприятностям. Не знаю, зачем вообще сняла трубку, но когда ответила на звонок, Максим сразу сказал:

– Надя, клянусь, я не знал. Моя работа – проверять клиентов, но иногда патрон просит о личных услугах. Я ведь не знал, что речь о тебе, он фамилию другую назвал.

– Это мой псевдоним еще с тех времен, когда я журналистом была.

– Надя, я никогда бы не причинил тебе вред, – просто сказал Максим, и я почему-то сразу ему поверила. – Ты ведь помнишь, что я тебе рассказывал? Ну разве я мог бы обидеть дочь человека, который мне в прямом смысле слова не дал жизнь сломать? Нельзя быть неблагодарным, это такое пятно, которое потом ничем не ототрешь.

– Я понимаю, Максим. И спасибо тебе.

– За что? – удивился он.

– За честность.

Мои документы привез симпатичный мужчина лет сорока, представившийся Жаком. Он прекрасно говорил по-русски, и только какие-то совсем неуловимые черточки выдавали в нем иностранца.

– Мы улетаем послезавтра. Вот ваш билет, ваш паспорт, виза и разрешение на временное проживание. – Он подал мне коричневый пакет. – У меня еще есть дела здесь, а послезавтра буду ждать вас в аэропорту. Если вы не захотите показать мне вечером город.

– Если вам интересно…

– Мне очень интересно, где раньше жил мой шеф. Он много об этом рассказывает.

– Вы в каком отеле остановились? – Жак назвал отель в центре города, и я, прикинув, сколько мне понадобится времени, предложила: – Тогда встретимся у большого фонтана – он у входа справа, часов, скажем, в шесть – вам удобно?

– В шестнадцать тридцать у меня встреча, но я освобожусь к шести.

– Я буду вас ждать.

Мы долго гуляли по вечерним улицам, и я почему-то совершенно ничего больше не боялась – как будто новый паспорт мог стать защитой. Жак с интересом слушал мои рассказы, задавал вопросы и все поглядывал на меня сверху вниз, думая, что я не замечаю его взглядов, увлекшись рассказом о родном городе.

В последний раз я прошла мимо родного дома, где родилась и выросла, бросила прощальный взгляд на окна сгоревшей квартиры и даже ничего не почувствовала. У меня начиналась новая жизнь.

Эпилог

Надежда уехала в Швейцарию и через полгода вышла замуж за Жака. Она работает в фирме Эдуарда Алексеевича Драгуна референтом.

Игорь Авдеев прошел курс психотерапии, немного посидел дома и вернулся в клинику. Первое время оперировать ему не разрешали, и он вел прием и послеоперационных пациентов.

Со временем Аделина приняла решение разрешить Авдееву работать по специальности, и он начал собственное исследование в области реконструктивной хирургии нижней челюсти.

Матвей Мажаров приступил к работе в клинике в качестве хирурга и очень скоро начал задумываться об окончательном возвращении.

Вячеслав Андреевич Васильков окончательно перешел на административную работу, отказавшись от ведения больных.

По сценарию Оксаны Владыкиной был снят мини-сериал, но ее имени не оказалось даже в титрах. Денег за это ей тоже никто не заплатил.

Арсений Колпаков развелся с женой и женился на молодой актрисе, исполнявшей главную роль в его сериале.

Аделина Драгун, поддавшись уговорам мужа, решилась издать дневники своей матери, переработав их в пособие по хирургии. Работу над ним она успешно сочетает с руководством клиникой и усовершенствованием собственной методики.

Content

Марина Крамер
Реанимация судьбы