Билл, герой Галактики

От составителя

Фантастика Америки так огромна, богата и разнообразна, что составитель любой ее антологии оказывается в затруднении: что выбрать? Девять из одиннадцати имен, представленных в этом сборнике, хорошо известны нашим любителям фантастики, два — практически не известны. Однако у себя на родине ныне покойные Ричард Маккенна и Кордвейнер Смит заслуженно считаются авторами первого ряда в этом виде литературы, и мне хотелось расширить знакомство наших читателей с их творчеством. И хотелось в заданном ограниченном объеме показать разнообразие жанров, тем и индивидуальных творческих манер, которое мы находим в американской фантастике.

Всего несколько лет назад публикуемые в этом сборнике веселая сатира Гаррисона, рассказы Рэя Брэдбери и Эдмонда Гамильтона отвергались редакциями как крамольные. Например, о рассказе «Мессия» один завредакцией мне сказал: «Здесь речь идет о вещах, которыми советские люди не должны даже интересоваться». А роман Гаррисона, сказал он мне, нельзя печатать потому, что там упоминается Троцкий.

Я надеюсь, что каждый любитель фантастики найдет себе в этой книге чтение по вкусу.

Гарри Гаррисон

Билл, герой Галактики

@ В. Ковалевский. Перевод на русский язык, 1991.

Моему другу и соратнику Брайану Олдису, с секстантом в руке прокладывающему курс для всех нас

Книга первая

Глава 1

Билл так никогда и не понял, что причиной всего случившегося с ним в дальнейшем был секс. Ведь если бы солнце в то утро не сверкало так ярко на отливающем в бронзу небе Фигеринадона-2 и если бы Билл нечаянно не углядел сахарно-белые и округлые, как бочонок, ягодицы Инги-Марии-Калифигии, купавшейся в ручье, то, надо полагать, он больше занимался бы пахотой, чем своими знойными ощущениями и переживаниями, а в этом случае он очутился бы на своем поле за дальним холмом задолго до того, как на дороге раздались первые такты соблазнительной музыки. Билл не услышал бы ее, и вся его дальнейшая жизнь сложилась бы совсем, совсем иначе. Но поскольку музыка грянула почти рядом, Билл выпустил рукоятки плуга, подключенного к робомулу, повернулся и от удивления разинул рот во всю ширь.

Зрелище и в самом деле было сказочное. Процессию возглавлял 12-футового роста робот-оркестр, потрясавший воображение своим высоченным меховым кивером, в котором прятались динамики. Золоченые колонны ног торжественно несли его вперед, а тридцать суставчатых рук наигрывали, наяривали и нажаривали на бесчисленных музыкальных инструментах. Военный марш накатывал подмывающими волнами, и даже толстые крестьянские ноги Билла, обутые в грубые сапоги, сами собой пошли в пляс, когда взвод солдат необычайно слаженно промаршировал по дороге в своих ослепительно блистающих ботфортах. На мужественно выпяченной груди каждого солдата, затянутой в малиновый мундир, побрякивали медали. Да, более восхитительное зрелище и вообразить невозможно! Процессию замыкал сержант во всем великолепии нашивок и эполет, с густой завесой медалей и орденских лент, с пистолетом и палашом, с туго затянутым поясом и стальными глазами, которые тотчас же подметили Билла, глазевшего на все эти чудеса, навалившись на изгородь. Седоватая голова сержанта кивнула ему, похожий на железный капкан рот скривился в подобии дружелюбной улыбки, а глаз хитро подмигнул.

В арьергарде маленькой армии катилась, ползла и семенила когорта запыленных вспомогательных роботов. Когда и они пролязгали мимо, Билл неуклюже перевалился через изгородь и затрусил вслед. В их деревенской глуши интересные происшествия случались в среднем не чаще двух раз в четыре года, и он отнюдь не собирался пропустить то, что обещало стать третьим по счету выдающимся событием.

К тому времени, когда Билл подоспел, на базарной площади уже собралась толпа, привлеченная вдохновенным джаз-концертом. Робот очертя голову нырнул в чарующие волны марша «Звездная пехота, вперед!», пробился сквозь «Ракетный зов» и почти самоуничтожился в буйных ритмах «Саперов в траншеях Питхеда». Эту песню он исполнил с таким жаром, что одна из его ног оторвалась и взлетела ввысь. Он ловко поймал ее прямо в воздухе, и концерт окончился тем, что робот, балансируя на оставшейся ноге, лихо отбивал такт отлетевшей конечностью. А затем, когда смолк оглушительный рев медных труб, он, пользуясь той же ногой как указкой, привлек внимание зевак к дальнему углу площади, где, как по волшебству, возникли экран объемного кино и переносной бар. Солдаты уже скрылись в недрах бара, и только сержант-вербовщик с гостеприимной улыбкой на устах одиноко стоял среди своих роботов.

— Вали сюда, ребята! Дармовая выпивка за счет Императора и шикарные фильмы об увлекательнейших приключениях на дальних планетах, которые не позволят вам заснуть, пока вы хлещете ваше пойло! — заорал он необычайно громким, режущим уши голосом.

Большинство — в том числе и Билл — приняло приглашение, и только несколько пожилых, битых жизнью трудяг поспешно скрылись в переулках. Робот с краном вместо пупка и неиссякаемым запасом пластмассовых стаканчиков в одном из бедер подавал прохладительные напитки.

Билл, с наслаждением отхлебывая свое питье, любовался захватывающими дух приключениями звездной пехоты. Картина была цветная, озвученная и оснащенная стимуляторами подсознания. Там было все: и битвы, и смерть, и победы. Гибли, разумеется, одни чинжеры. Солдаты же довольствовались аккуратными симпатичными поверхностными ранениями, легко скрываемыми под марлевыми повязочками. Пока Билл упивался этим зрелищем, его самого пожирал глазами сержант-вербовщик Грю. В свиных глазках сержанта вспыхивали жадные огоньки.

Подойдет! Этот парень ему подойдет! — ликовал он про себя, бессознательно облизывая губы желтым языком. Он уже почти физически ощущал в своем кармане вес призовых монет. Все остальные просто сброд — низкорослое мужичье, бабы-толстухи, сопливые мальчишки и прочие — абсолютно не подходят для службы. Все — кроме этого великолепного куска пушечного мяса — широкоплечего, курчавого, с выпяченным вперед упрямым подбородком. Привычно положив руку на переключатель, сержант снизил напряжение фоновых стимуляторов подсознания и направил концентрированное излучение прямо в затылок своей жертвы. Билл завертелся на стуле, вживаясь в панораму грандиозного сражения, развернувшегося перед его глазами.

Когда отзвучал последний аккорд и экран потемнел, робот-бармен гулко заколотил в свою металлическую грудь и взревел: «ПЕЙ! ПЕЙ! ПЕЙ!» Толпа овечьей отарой бросилась к нему. Все — кроме Билла, которого чья-то мощная рука оторвала от общей массы.

— Глянь-ка, парень, что я тут припас для тебя, — сказал сержант, протягивая ему заранее приготовленный стакан, в котором было растворено такое количество подавляющего волю наркотика, что на дно выпал кристаллический осадок. — Ты шикарный парнюга, и мне кажется, все эти болваны тебе и в подметки не годятся. Никогда не мечтал о солдатской карьере, а?

— Не гожусь я в солдаты, cap… с-с-сержант… — Билл пожевал губами и попытался сплюнуть что-то, казалось, мешавшее ему четко выговаривать слова. Надо было поражаться крепости его организма, способного сохранить соображение, несмотря на огромную порцию наркотиков и воздействие на подсознание. — Какой уж из меня солдат! Я только и мечтаю о том, чтобы приносить посильную пользу, да о своей будущей профессии техника по удобрениям. Вот скоро окончу заочный курс…

— Дерьмовая работенка для такого отличного парня, — воскликнул сержант, хватая Билла за руку, чтобы оценить его бицепсы. Камень! Он еле удержался от искушения раскрыть Биллу рот и заглянуть в зубы. Ладно, это еще успеется! — Пусть этим делом занимается тот, кто больше ни на что не пригоден. Да разве такая профессия дает шансы на продвижение? Ну, а в солдатской службе никаких пределов нет! Господи, да сам Великий Адмирал Фланджер от простого пехотинца до адмиральского чина, как говорится, прямо в десантной капсуле взлетел! Ты только подумай!

— Что ж, верно, мистеру Фланджеру крупно повезло, а по мне, так и удобрения дело очень даже любопытное. Ох! Чего же это меня ко сну-то так клонит? Пойти соснуть, что ли?

— Валяй, но сначала уважь меня и взгляни-ка сюда, — сказал сержант, загораживая ему дорогу и показывая на большую книгу, которую держал крохотный робот. — Платье делает чело века. Я знаю многих, кто постыдился бы высунуть нос на улицу в твоей дерюжке и замызганных болотных сапожищах. Какого черта одеваться т а к, когда можно вот э т а к!

Взгляд Билла пополз за толстым пальцем к цветной картинке, изображавшей солдата в полной парадной форме, у которого чудесным образом появилось Биллово лицо. Сержант переворачивал страницы, и с каждой новой иллюстрацией форма становилась пышнее, а чин выше. На последней был нарисован Великий Адмирал, и Билл с удивлением взирал на собственную физиономию под шлемом с плюмажем, физиономию, чуть тронутую у глаз морщинками, с лихими, красивыми, слегка поседевшими усиками, но тем не менее явно его собственную.

— Вот каким ты станешь, — нашептывал ему сержант, когда взойдешь на самый верх лестницы успеха… А не хочешь ли ты примерить форму? А? Разумеется, хочешь! Эй, портной!!

Билл только было разинул рот, как сержант заткнул его толстой сигарой, а выкатившийся откуда-то робот-портной взмахнул рукой-занавеской и тут же раздел Билла догола. «Ой! Ой!» — едва успевал поворачиваться Билл.

— Не бойсь! — сказал сержант, просовывая голову за занавеску и ухмыляясь при виде Билловых мускулов. Он ткнул его пальцем в солнечное сплетение (камень!) и снова исчез.

— Ох! — вскрикнул Билл, когда портной, выдвинув холодный стальной метр, стал снимать с него мерку. В глубине цилиндрического тела робота что-то тихо звякнуло, и из расположенной в середине туловища щели вылез ослепительный малиновый мундир. В мгновение ока он оказался на плечах Билла, и сверкающие золотые пуговицы застегнулись сами собой. За мундиром последовали великолепные молескиновые бриджи, а за ними сияющие лаком черные сапоги до колен. Билл прямо-таки обалдел, когда занавеска исчезла и вкатилось механическое, в рост человека, зеркало.

— Девки-то от такого мундира просто с ума посходят, сказал сержант. — А чего ж, очень даже законно!

Воспоминание о двух белых полушариях Инги-Марии-Калифигии на секунду затуманило мозг Билла, и когда он пришел в себя, то обнаружил в руке перо, готовое вывести его подпись на контракте, который уже подсовывал вербовщик.

— Нет, — сказал Билл, дивясь собственной твердости. — Не хочу. Техник по удобрениям…

— Слушай, ты же получишь не только этот чудесный мундир, рекрутские премиальные и бесплатный медицинский осмотр, но еще и такие вот шикарные медали. — Сержант взял плоскую коробочку, которую по его знаку подал робот, и, раскрыв ее, явил взору Билла многоцветную россыпь лент и побрякушек. — Вот «Почетный Знак Вступления в Ряды», — приговаривал он внушительно, прикалывая к широкой груди Билла усыпанную поддельными драгоценностями подвеску Туманности, болтавшуюся на зеленой ленте. — А вот «Императорский Поздравительный Позолоченный Рог», «Вперед к Победе Среди Звезд», «Па мятная Медаль в Честь Матерей Достойно Павших Воинов» и «Неиссякаемый Рог Изобилия». Последний, правда, ровно ни чего не означает, но выглядит славно и удобен для хранения презервативов.

Сержант отступил на шаг, восхищенно любуясь грудью Билла, увешанной разноцветными лентами, блестящими медалями и цветными стекляшками.

— Нет, все равно не хочу, — ответил Билл. — Спасибо за предложение, но…

Сержант ухмыльнулся, он был готов и к этой последней вспышке сопротивления. Он нащупал на поясе кнопку, приводящую в действие гипногвоздь в каблуке Биллова сапога. Мощные биотоки прошли между контактами, пальцы Билла непроизвольно сжались и пришли в движение. Когда разошелся помутивший сознание туман, он с удивлением обнаружил на контракте собственную подпись.

— Но…

— Поздравляю, дружище, со вступлением в ряды космической пехоты, — загремел сержант, лихо хлопая его по спине и отбирая перо. — СТАНОВИСЬ! — еще громче заорал он, и рекруты повалили из бара.

— Что вы сделали с моим сыном! — жалобно причитала мать Билла, которая только что появилась на площади. Одной рукой она хваталась за сердце, другой тащила маленького Чарли. Чарли взвыл и намочил штанишки.

— Ваш сын стал солдатом во славу Императора, — сказал сержант, выстраивая взвод понурых рекрутов в колонну.

— Нет! Только не это! — рыдала мать Билла, вырывая пряди седых волос. — Пожалейте несчастную вдову и ее единственного кормильца… Пощадите…

— Мама! — рванулся к ней Билл, но сержант отпихнул его назад.

— Мужайтесь, мадам, — сказал он успокаивающе. — Это ж великая честь для матери. — Он сунул ей в руку большую новенькую монету. — А вот и рекрутские премиальные — императорский шиллинг. Император будет счастлив узнать, что вы его получили. СМИР-Р-РНА!

Щелкнув каблуками, неуклюжие рекруты распрямили плечи и задрали подбородки. То же самое, к своему удивлению, проделал и Билл.

— НАПРА-ВО!

Слитное, исполненное изящества движение — это робот передал команду на гипноспирали в сапогах солдат.

— ВПЕРЕД, ШАГОМ-АРШ! — Колонна двинулась в идеальном ритме: солдаты находились под таким жестким контролем, что Билл при всем желании не мог ни обернуться, ни послать матери прощальный привет. Она осталась где-то позади, и лишь последний отчаянный вопль прорвался сквозь грохот марширующих сапог.

— Скорость 130 оборотов, — распорядился сержант, взглянув на часы, вмонтированные в ноготь мизинца. — До станции всего десять миль, ребята, и есть шансы уже сегодня добраться до лагеря.

Командный робот поставил стрелку своего метронома на указанное деление, темп марша убыстрился, с солдат потекли потоки пота. К тому времени, когда они подошли к вокзалу, уже темнело, малиновые бумажные мундиры превратились в лохмотья, позолота на оловянных пуговицах облезла, тонкая молекулярная пленка, предохраняющая сапоги от пыли, стерлась. Ободранный, измученный, пропыленный вид солдат полностью соответствовал состоянию их духа.

Глава 2

Билла разбудил не сигнал горниста, записанный на пленку, а ультразвук, пропущенный через металлические рамы коек, от которого койку трясло так сильно, что вылетели все пломбы из зубов. Билл вскочил и тут же задрожал от холода в мутном свете раннего утра. Время было летнее, и пол в казарме искусственно охлаждался: в лагере имени Льва Троцкого рекрутов баловать не собирались. Бледные замерзшие фигуры одна за другой соскакивали с соседних коек. Выматывающая душу вибрация прекратилась. Рекруты торопливо выхватывали из рундуков и натягивали на себя форменную одежду, изготовленную из мешковины цвета оберточной бумаги, вбивали ноги в тяжеленные красные рекрутские сапоги и тащились к выходу.

— Я здесь для того, чтобы сломить ваш дух! — загремел чей-то свирепый голос. Рекруты подняли глаза, и при виде главного демона здешнего ада их затрясло еще сильнее.

Старший унтер-офицер Смертвич Дрэнг был специалистом от кончиков коротких волос до рифленых подошв начищенных до зеркального блеска сапог. Он был широкоплеч и узкобедр, длинные руки свисали ниже колен, как у какого-то жуткого антропоида, костяшки кулаков были покрыты шрамами от ударов по тысячам челюстей. Глядя на эту отвратительную фигуру, невозможно было представить, что он появился на свет из нежного женского чрева. Нет, он не мог родиться, такие типы должны изготавливаться искусственно по специальным правительственным заказам. Особенно страшное впечатление производила его голова. Чего стоило одно лицо! Узенькая полоска лба отделяла щетину волос от кустистых бровей, образующих густые заросли над темными провалами, скрывавшими глаза — красноватые точки в стигнийской тьме глазниц. Нос, сломанный и раздавленный, расползался надо ртом, похожим на ножевую рану в тугом животе трупа, а из-под верхней губы торчали двухдюймовые песьи клыки, проложившие в нижней губе глубокие борозды.

— Я — старший унтер-офицер Смертвич Дрэнг, и вы должны называть меня «сэр» и «милорд». — Дрэнг мрачно прошелся вдоль шеренги перепуганных новобранцев. — Я ваш отец, ваша мать, ваша вселенная и ваш извечный враг, и еще до того, как я покончу с вами, вы горько пожалеете, что родились на свет. Я сокрушу вашу волю. И если я обзову вас жабами — вам тут же придется заквакать! Моя задача — превратить вас в солдат, вбить в вас дисциплину. А что есть дисциплина? Коротко говоря, это бездумное раболепство, потеря свободы воли, абсолютное подчинение. И я требую этого от вас…

Он остановился перед Биллом, который дрожал чуть меньше прочих, и злобно набычился: — Экая гнусная рожа… Месяц нарядов по воскресеньям!

— Сэр…

— И еще месяц за пререкания.

Он выжидал, но Билл смолчал. Он уже получил первый урок по курсу «Как стать хорошим солдатом»: держи пасть на замке. Смертвич двинулся дальше.

— Кто вы есть в данный момент? Омерзительное вонючее штатское мясо низшего сорта. Я превращу это мясо в мускулы, я превращу вашу волю в студень, а ваш мозг — в машину. Вы или станете настоящими солдатами, или я вас прикончу. Вы еще наслушаетесь обо мне разных историй, вроде того, что я убил и съел новобранца, отказавшегося выполнить приказ. — Он остановился и обвел глазами строй. Губа в злобной пародии на улыбку медленно поползла вверх, на кончиках клыков повисли капли слюны. — И эта история — истина!

В строю кто-то застонал, всех трясло, как под порывами ледяного ветра. Улыбка слиняла с лица Дрэнга.

— Жрать пойдете после того, как найдутся добровольцы на легкую работу. Кто умеет водить гелиокар?

Двое рекрутов быстро подняли руки, и он жестом предложил им выйти вперед.

— Ладно, ребята! Вода и половые тряпки за дверью. Будете чистить сортиры, пока остальные займутся жратвой. К обеду нагуляете аппетит.

Так Билл получил второй урок по курсу «Как стать хорошим солдатом»: никогда на набивайся на работу сам.

Обучение новобранцев началось. Им представлялось, что все происходящее — какой-то страшный сон. Служба становилась все тяжелей, а усталость — все невыносимей. Временами казалось, что предел уже перейден, ан нет — выяснялось, что может быть куда как хуже. Видно было, что над программой обучения потрудилось целое скопище изощренных садистских умов. Головы новобранцев в целях единообразия брились наголо, а их гениталии красились в желтый цвет антисептиком, предназначенным для борьбы с местными тараканами. Пища, теоретически питательная, была невообразимо противна на вкус. Если по недосмотру одна из закладок мяса оказывалась относительно съедобной, а это туг же обнаруживалось, ее выбрасывали на помойку, повара же снимали с должности. Сон новобранцев прерывался фальшивыми тревогами газовых атак, а в часы отдыха проводились проверки снаряжения и обмундирования.

Седьмой день недели отводился для отдыха, но все новобранцы, подобно Биллу, огребали внеочередные наряды, и воскресенья для них ничем не отличались от будних дней. В воскресенье на третьей неделе лагерной жизни рекруты уныло добивали последний час, дожидаясь момента, когда наконец погаснут огни и им можно будет залезть на свои жесткие, как камень, койки.

Билл протиснулся сквозь слабенькое силовое поле, отрегулированное с таким расчетом, чтобы пропускать мошкару внутрь казармы, но не выпускать ее обратно. После 14-часового наряда ноги подгибались от усталости, а руки от мыльной воды по бледнели, как у мертвеца. Уроненный на пол мундир, задубев от пота, грязи и пыли, стоял торчком. Билл наклонился и достал из тумбочки бритву. В уборной он долго выискивал чистый кусочек зеркала.

Все зеркала были густо исписаны крупными буквами воодушевляющих лозунгов: «ДЕРЖИ ПАСТЬ НА ЗАМКЕ — ЧИНЖЕРЫ НЕ ДРЕМЛЮТ», «ТВОЯ БОЛТОВНЯ — СМЕРТЬ ДЛЯ ДРУГА». Наконец Билл включил бритву в розетку рядом с надписью: «НЕУЖЕЛИ ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ТВОЯ СЕСТРА СТАЛА ЖЕНОЙ ЧИНЖЕРА?» Он долго рассматривал свое лицо в проем буквы «О» в слове «ЖЕНОЙ». Обведенные черными кругами, налитые кровью глаза его отражения тупо смотрели, как он водит под подбородком жужжащей бритвой. Про шло не меньше минуты, пока смысл плаката проник в его затуманенный усталостью мозг.

— Нет у меня сестры, — сварливо пробурчал он, — а если бы и была, то какого черта ей бы понадобилось выходить замуж за ящерицу?

Вопрос был чисто риторическим, но из последней кабинки во втором ряду пришел неожиданный отклик:

— Не надо понимать так буквально. Задача лозунга возбудить в нас непримиримую ненависть к подлому врагу.

Билл так и подпрыгнул. Он ведь считал, что уборная пуста. Бритва злобно взвизгнула и отхватила маленький кусочек кожи с губы.

— Кто тут? Какого дьявола ты прячешься! — окрысился он и, наконец, разглядел в темноте маленькую скорчившуюся фигурку и несколько пар сапог возле нее. — Ах, это ты, Трудяга?! — Злость улеглась, и Билл снова повернулся к зеркалу.

Трудяга Бигер был столь неотъемлемой принадлежностью уборной, что на его присутствие там никто никогда не обращал внимания. Это был юноша с круглым, как полная луна, лицом, с постоянной улыбкой, с розовыми, как яблочки, щечками. Щеки никогда не теряли свежести, а улыбка столь мало подходила к обстановке лагеря имени Льва Троцкого, что каждому так и хотелось дать Трудяге хорошего пинка, пока не вспоминали, что он — сумасшедший.

Только сущий псих мог столь бескорыстно угождать своим товарищам и добровольно браться за обязанности дежурного по уборной. Мало того, он еще обожал чистить сапоги и приставал с этим ко всем однополчанам до тех пор, пока не стал постоянным чистильщиком сапог для всего взвода. В те часы, когда солдаты находились в бараках, Трудяга Бигер постоянно торчал в уборной, занимая последнее место в длинном ряду стульчаков. Это было его царство, тут он восседал в окружении груды сапог, которые начищал до зеркального лоска, растягивая рот в вечной широкой улыбке. Он торчал тут и после отбоя, работая при свете горевшего в банке от ваксы фитиля, и до побудки, торопясь закончить свой любимый труд. И всегда улыбался. Парнишка был явно психованный, но поскольку он великолепно чистил сапоги, то его сумасшествие никому не мешало. Парни прямо молились, чтобы Бигер не загнулся от истощения сил до окончания периода военной подготовки.

— Может, оно и так, но почему не сказать попросту: «Возненавидь врага своего»? — возразил Билл. Он ткнул пальцем в сторону дальней стены, где висел плакат с текстом: «ПОЗНАЙ ВРАГА СВОЕГО». Плакат изображал чинжера в натуральную величину — семифутовую ящерицу, похожую на четверорукого, покрытого чешуей зеленого кенгуру с головой крокодила. — А потом, чья же сестра захочет выйти замуж за такого страшилу? И что такая зверюга будет делать с этой самой сестрой? Разве что сожрет ее?

Трудяга прошелся суконкой по носку начищенного сапога и тут же принялся за новый. Он нахмурился, давая понять, что вопрос серьезный.

— Видишь ли, никто не имеет в виду конкретную сестру. Это же деталь психологической обработки. Мы должны выиграть войну. Чтобы ее выиграть, надо драться всерьез. Чтобы драться всерьез, надо стать настоящими солдатами. А настоящие солдаты ненавидят врага. Вот так оно и получается. Чинжеры — единственные известные нам негуманоиды, которые вышли из стадии дикости, и, естественно, мы должны их истребить.

— Что за черт! Как это естественно? Никого я не желаю истреблять! Я сплю и вижу, как бы поскорее вернуться домой и стать техником по удобрениям.

— Так я же говорю не персонально о тебе. — Трудяга открыл новую баночку красной ваксы и запустил в нее пальцы, — Я говорю о людях вообще, об их поведении. Не мы чинжеров, так они нас. Правда, чинжеры утверждают, будто война противна их религии, будто они только обороняются и никогда не нападают первыми, но мы не должны им верить, даже если это чистая правда. А вдруг им придет в голову сменить религию или свои убеждения? В хорошеньком положении мы тогда окажемся! Нет, единственное правильное решение — вырубить их теперь же и под самый корень!

Билл выключил бритву и сполоснул лицо тепловатой ржавой водой.

— Бессмыслица какая-то… Ладно, пусть моя сестренка, которой у меня нет, не путается с чинжерами. Ну, а как насчет этого? — и он ткнул пальцем в надпись на стульчаке: «ВОДУ СПУСКАЙ О ВРАГАХ НЕ ЗАБЫВАЙ». — Или этого? — Лозунг над писсуаром гласил: «ЗАСТЕГНИ ШИРИНКУ, ОХЛАМОН, — СЗАДИ ТЕБЯ ПРИТАИЛСЯ ШПИОН!» — Даже если на минуту забыть, что никаких секретов, ради которых стоило бы пройти хоть милю, а не 25 световых лет, мы все равно не знаем, то как же чинжер может быть шпионом? Разве семифутовую ящерицу замаскируешь под рекрута? Ей и под Смертвича Дрэнга не подделаться, даром что они как родные бра…

Похоже, что это имя было заклинанием: свет погас и в бараке загремел голос Смертвича: «По койкам! По койкам! Вам, грязные скоты, не известно разве, что идет война?!» — ревел он.

Билл, спотыкаясь, кинулся в тьму барака, единственным освещением которого служили красные огоньки глаз Дрэнга. Заснул он еще до того, как его голова коснулась подушки, но, казалось, прошло лишь одно мгновение, и побудка сбросила Билла с койки.

За завтраком, когда Билл в поте лица резал эрзац-кофе на такие мелкие кусочки, чтобы их можно было проглотить, по телеку пришло сообщение о тяжелых боях в секторе Бета Лиры и о тамошних крупных потерях. По столовой пронесся стон, объяснявшийся отнюдь не взрывом патриотизма, а тем, что любые плохие новости ухудшали и без того безрадостное положение рекрутов. Как и когда произойдет его ухудшение, они не знали, но в том, что оно будет, — не сомневались. И были совершенно правы.

Это утро было чуть прохладнее, чем обычно, а поэтому парад перенесли на полдень, чтобы железобетонные плиты плаца успели хорошенько раскалиться и обеспечили максимальное число солнечных ударов. Из задних рядов, где по стойке смирно стоял Билл, был виден установленный на командном пункте балдахин, снабженный аппаратом для кондиционирования воздуха. Это сулило появление большого начальства. Предохранитель атомной винтовки глубоко врезался в Биллово плечо, с кончика носа стекала непрерывная струйка пота. Краем глаза он замечал то тут, то там всплески движения: в тысячелюдных шеренгах то и дело падали солдаты, которых бдительные санитары тут же волокли к санитарным машинам. Здесь их укладывали в тень, а пришедших в себя возвращали в строй.

Оркестр грянул «Вперед, космонавты, а чинжеров к черту!», и переданная на гипноспирали сапог команда заставила шеренги замереть без дыхания. Тысячи винтовок сверкали в солнечных лучах. К командному пункту подкатила машина генерала (эго явствовало из намалеванных на ее борту двух звезд), и крохотная фигурка стремительно пронеслась сквозь раскаленный, как в доменной печи, воздух в благодатную тень балдахина. Билл еще никогда не видел генерала так близко. Во всяком случае — генеральского лица, ибо как-то поздним вечером он возвращался с наряда и мельком узрел спину генерала, садившегося в свою машину возле здания лагерного театра. Все, что он запомнил, был огромный зад и покоившийся на нем маленький муравьиноподобный торс.

Впрочем, столь же смутные представления сложились у Билла и о других офицерах: рядовым в период рекрутского обучения не полагалось иметь дела с офицерским составом. Однажды ему все же довелось довольно прилично рассмотреть одного в ранге второго лейтенанта. Он даже установил, что у того есть лицо! Был еще один военный врач, читавший рекрутам лекцию о венерических болезнях, который как-то оказался всего лишь в тридцати футах от Билла. Билл, однако, о нем ничего сказать не мог, так как ему досталось место за колонной, и он там сразу же захрапел.

Когда оркестр умолк, выплыли снабженные антигравитационными приспособлениями громкоговорители, повисли над солдатами, и из них зазвучал голос генерала. В этой речи почти ничего любопытного для солдат не было. Только в самом конце генерал объявил, что из-за тяжелых потерь на полях сражений обучение новобранцев пойдет ускоренными темпами. Это и было то, чего они боялись. Снова заиграл оркестр, и новобранцы промаршировали к баракам, переоделись в грубую повседневную форму, а потом их маршем, но уже вдвое быстрее, погнали на стрельбище. Там они палили из атомных винтовок по пластиковым макетам чинжеров, которые выскакивали из специальных люков. Стреляли они отвратительно, пока из люка не выскочил Смертвич Дрэнг. Тут уж все стрелки переключили винтовки на автоматический огонь, и каждый влепил ему без промаха целую обойму, что безусловно было рекордом меткости. Когда же дым рассеялся, ликующие вопли перешли в крики отчаянья, ибо в прах разлетелся вовсе не Смертвич, а только его пластиковый макет. Оригинал же возник у них за спиной и, оскалив клыки, вкатил им по месяцу нарядов вне очереди.

— Странная штуковина — человеческий организм, — говорил месяц спустя Скотина Браун, когда они, собравшись в столовой для нижних чинов, жевали сосиски из какой-то дряни, заключенной в целлофановую обертку, и запивали их теплым водянистым пивом. Браун был пастухом тоатов с равнин, за что его и прозвали Скотиной, так как всем известно, чем они там занимаются со своими тоатами. Он отличался высоким ростом, худобой, кривыми ногами и загорелым до цвета дубленой кожи лицом. Говорил он мало, ибо привык к вечному безмолвию степей, которое нарушается только жутким воем потревоженных тоатов. Зато это был великий мыслитель, так как времени для размышлений у него было хоть отбавляй. Каждую мысль он обсасывал неделями, и ничто в мире не могло приостановить этот процесс. Он даже против своей клички не протестовал, хотя любой другой солдат за такое дело обязательно врезал бы в рожу. Билл, Трудяга и другие парни из десятого взвода, сидевшие за столом, восторженно заорали и застучали кулаками по столу. Так было всегда, стоило лишь Скотине раскрыть рот.

— Давай, давай, Скотина!

— Смотри-ка, оно говорит, а я-то думал, что оно давным-давно околело!

— Ну-ка, объясни, почему это организм — странная штуковина?!

Потом все смотрели, как Скотина Браун с трудом откусил шматок сосиски, мучительно долго разжевывал его и наконец проглотил с усилием, от которого у него выступили на глазах слезы. Заглушив боль в горле глотком пива, Скотина продолжал:

— Человеческий организм — странная штуковина потому, что ежели он не помер, то живет.

Все ждали продолжения, но потом поняли, что это все. Тогда раздалась брань:

— Господи, вот уж действительно Скотина!

— Шел бы ты в офицерскую школу, болван!

— Что он хотел этим сказать, ребята?

Биллу смысл сказанного был ясен, но он промолчал.

Во взводе осталась только половина прежнего состава. Лишь одного солдата куда-то перевели, прочие же либо заболели, либо сошли с ума, либо были уволены из армии, как искалеченные и более негодные к строевой службе. Либо — как умершие. Выжившие, потеряв весь свой вес до унции сверх веса костей и совершенно необходимых для жизни органов, теперь возвращались к прежним весовым категориям, наращивая мускулы и приспосабливаясь к ужасам жизни в лагере имени Льва Троцкого, ненавидя ее от этого еще сильнее.

Билла поражала эффективность этой системы. Штатские валяли дурака, забавляясь со всякими экзаменами, званиями и степенями, а эффект получался нулевой. И как же ловко разрешили эту проблему военные! Они убивали слабых и на сто процентов использовали тех, кто выжил. Эту систему он невольно уважал. И ненавидел.

— А я знаю, чего хочу! Я бабу хочу! — сказал Страшила Аглисвей.

— Только, пожалуйста, без похабщины, — тут же оборвал его Билл, который был воспитан в строгих правилах.

— Да нет тут никакой похабщины! — заныл Страшила. — Нешто я сказал, что хочу добровольно записаться в армию, или что Смертвич — человеческое существо, или что-нибудь подобное? Я же только говорю, что мне баба нужна. А вам всем разве не нужна?

— А мне нужна выпивка! — заявил Скотина Браун, сделав большой глоток обезвоженного и заново разведенного пива, от которого Брауна передернуло и он выплюнул пиво длинной струйкой на асфальт, где оно мгновенно испарилось.

— Точно! Точно! — подвывал Страшила, согласно кивая поросшей жесткой щетиной и бородавками головой. — Мне необходимы и баба и выпивка. — Голос Страшилы звучал очень жалобно. — А чего еще может желать солдат, когда он вне строя?

Солдаты долго ворочали эту мысль и так и эдак, но не смогли придумать ничего, что бы им хотелось еще. Трудяга Бигер выглянул из-под стола, где он тщательно обрабатывал чей-то сапог, и пискнул, что ему бы не повредила банка ваксы, но остальные не обратили на Трудягу никакого внимания. Даже Билл, как ни старался, не мог вообразить себе ничего более желанного, чем эта неразрывно связанная пара понятий: выпивка и женщина. Он напрягался изо всех сил, поскольку сохранил в памяти смутные воспоминания о каких-то других стремлениях, имевших место на гражданке, но на ум так ничего и не пришло.

— Ха! До первой увольнительной осталось всего семь недель, — прошептал под столом Трудяга Бигер и тут же взвизгнул от боли, так как каждый солдат выдал ему по крепкому пинку.

Время! Субъективно оно еле плелось, но объективные часы все же отсчитывали его, и недели одна за другой уходили в небытие. Это были тяжелые недели, заполненные солдатской наукой: штыковым боем, стрельбой, изучением матчасти оружия, лекциями по топографии и зубрежкой дисциплинарного устава. Последний курс читался с удручающей монотонностью дважды в неделю и был особенно мучителен, так как вызывал непобедимую спячку.

При первом же хрипе жесткого монотонного голоса, записанного на магнитофонную ленту, солдаты начинали клевать носом. Каждая скамья в аудитории была подключена к устройству, контролирующему биотоки несчастных страдальцев. Как только кривые альфа-волн указывали на переход от бодрствования ко сну, в ягодицы спящих посылался мощный электрический разряд, вызывавший весьма болезненное пробуждение. Душная аудитория превращалась в мрачную камеру пыток, где смешивались глухое бормотание лектора, вопли пораженных разрядом, уныло опущенные головы и внезапные прыжки пробудившихся.

Длиннейший список ужасных казней и наказаний, полагавшихся за мельчайшие проступки, никого особенно не волновал. Каждый знал, что, завербовавшись, он отказался от всех человеческих прав. Детальное перечисление того, чего они лишились, их просто не интересовало. Их волновало только одно: сколько часов отделяет их от предстоящей увольнительной.

Ритуал, которым сопровождалась выдача этой награды, был необычайно унизителен, но к этому все были готовы и, выходя из рядов, лишь краснели от стыда, обменяв последние остатки самоуважения на маленькие пластиковые квадратики пропусков.

Процедура завершилась свалкой из-за мест в вагонах монорельсового поезда. Поезд, мчавшийся по эстакаде, чьи опоры возвышались над 30-футовыми оградами из колючей проволоки, пересек обширные пространства зыбучих песков и доставил солдат в крошечный фермерский городок Лейвилл.

До постройки лагеря имени Льва Троцкого это был типичный маленький центр сельскохозяйственной округи, да и теперь в те дни, когда в нем не было солдат-отпускников, городок жил прежней буколической жизнью. Чаще же склады с зерном и фуражом были закрыты на замок, зато широко распахивались двери кабаков с женской обслугой и выпивкой. Впрочем, обычно для обеих целей использовались одни и те же помещения. Стоило первой партии отпускников с ревом вырваться на улицы городка, как на витрины опускались железные шторы, рундуки с зерном превращались в постели, сидельцы в лавках — в сутенеров, а прилавки — в загроможденные стаканами и бутылками стойки баров. И только кассиры сохраняли свои прежние функции. Именно в такое заведение — наполовину кабак, наполовину похоронное бюро — и попал Билл со своими друзьями.

— Чего будем пить, ребята? — поднялся им навстречу вечно улыбающийся владелец бара «Твой последний отдых и закусон».

— Двойную порцию эликсира для бальзамирования трупов, — ответил Скотина Браун.

— Не хулигань! — рыкнул хозяин, и улыбка стерлась с его лица. Он снял с полки бутылку с крикливой этикеткой «Настоящее виски», наклеенной поверх другой, на которой значилось «Жидкость для бальзамирования». — Начнется заварушка, так и военную полицию вызвать недолго. — Улыбка вернулась на свое место. — Какой же отравы тяпнем, ребята?

Они уселись вокруг длинного узкого гроба с бронзовыми ручками по бокам и с наслаждением ощутили, как этиловый спирт прожигает дорожки в пропыленных глотках.

— Был и я трезвенником, пока в армию не попал, — сказал мечтательно Билл, осушая стакан, наполненный на четыре пальца «Старым Губителем Печени», и протягивая его за новой порцией.

— А с какой стати тебе было тогда напиваться? — пробурчал Страшила.

— Это точно! — подтвердил Скотина Браун, жадно облизывая губы и вновь поднося к ним бутылку.

— Ха! — пискнул Трудяга, нерешительно делая первый глоток. — Похоже на смесь микстуры от кашля, опилок, сивушного масла и спирта.

— Лакай, лакай! — гудел Скотина сквозь бутылочное горлышко. — Перебьешься, чего там…

— А теперь — по бабам! — завопил Страшила. В дверях началась свалка, так как каждый, пытаясь опередить других, рванулся к выходу. Вдруг кто-то крикнул: «Глядите!» — и все увидели Бигера, одиноко сидевшего за столом.

— Бабы! — крикнул Страшила тем тоном, каким хозяин подает своему псу команду «кушать!». Людской табун в дверях заволновался и затопал ногами.

— Я… Пожалуй, я обожду вас тут, ребята, — сказал Трудяга с еще более глупой, чем обычно, улыбкой. — А вы двигайте, ребята, двигайте.

— Ты что — заболел, Трудяга?

— Да вроде нет.

— Не вышел еще из щенячьего возраста, а?

— Ну…

— Да какие у тебя тут могут быть дела?

Трудяга нырнул под стол и вытащил оттуда брезентовый мешок. Развязав его, он вывалил на пол груду красных сапог.

— Подзаймусь чисткой маленько, — сказал он.

Они молча двинулись по деревянному тротуару.

— Интересно, что это с ним? — спросил Билл, но ему никто не ответил. Все смотрели вперед, где в самом конце изрезанной колеями грязной улицы сияла вывеска, бросавшая исполненные соблазна ярко-красные отблески:

ПРИЮТ КОСМОНАВТА. СТРИПТИЗ БЕЗ АНТРАКТОВ.

ЛУЧШИЕ НАПИТКИ И РОСКОШНЫЕ ОТДЕЛЬНЫЕ КАБИНЕТЫ ДЛЯ ГОСТЕЙ И ИХ ЗНАКОМЫХ

Они бежали со всех ног. Фасад «Приюта» украшали витрины из пуленепробиваемого стекла, в которых красовались объемные изображения одетых (ленточка на чреслах и две звездочки) и раз детых (без ленточки и звезд) девиц. Конец всеобщему воодушевлению положил Билл, указавший на маленькую табличку, почти затерянную среди этой выставки женского мяса: «Только для офицеров».

— Мотайте отсюда! — рявкнул на них военный полицейский, помахивая электронной дубинкой.

В следующее заведение пускали всех, но за вход брали семьдесят семь кредитов, что значительно превышало их объединенные ресурсы. Дальше опять замелькали вывески «Только для офицеров», а там уж и тротуар кончился. Огни города остались позади.

— А здесь что? — спросил Страшила, уловив приглушенный гул голосов, доносившийся из совершенно темного переулка. Вглядевшись, они увидели длинную солдатскую очередь, исчезавшую за углом. — Что тут такое? — спросил Страшила у последнего в очереди.

— Бордель для нижних чинов. Два кредита за две минуты. И не пытайся пролезть без очереди, морда! Будешь за мной, понял?!

В очереди Билл оказался замыкающим, но скоро подошли новые солдаты и выстроились за ним. Ночь была холодна, и ему приходилось частенько прикладываться к бутылке, чтобы согреться. Разговоров почти не было, да и те смолкали по мере приближения к освещенному красным фонарем входу. Дверь открывалась и закрывалась, приятели Билла один за другим скрывались за ней, дабы предаться там вожделенным, но — увы! — скоротечным радостям жизни. Подошла очередь Билла. Дверь уже отворилась, но тут завыли сирены и огромный военный полицейский втиснул свое колоссальное брюхо между входом и Биллом.

— Тревога! Марш к местам назначения, свиньи! — гаркнул он. Билл со сдавленным воплем человека, терпящего кораблекрушение, рванулся вперед, но легкое прикосновение электронной дубинки отшвырнуло его прочь. Наполовину оглушенного Билла уносила отливная волна солдат, а кругом выли сирены и искусственное северное сияние выписывало на небе пламенные буквы высотой по сто миль каждая: К ОРУЖИЮ!!!

Кто-то подхватил Билла, который споткнулся и чуть не упал под красные солдатские сапоги. Это был Страшила. На его лице было написано полное удовлетворение, и Билл ощутил к нему такую ненависть, что уже напрягся для удара. Но прежде чем он поднял кулак, их втиснули в вагон и поезд сквозь ночную тьму понесся назад в лагерь. Билл опомнился от вспышки бешеной злобы, только когда клешнятая лапа Смертвича Дрэнга выволокла его из толпы.

— Паковать вещевые мешки и грузиться! — рвал барабанные перепонки голос Смертвича.

— Да как же! Мы же еще не прошли курс обучения!

— А вот так! Славная битва в космосе только что подошла к победоносному завершению! В результате имеют место четыре миллиона убитых — плюс-минус несколько сот тысяч! Нужны пополнения, а это вы и есть! Немедленно грузиться на транспорты! Немедленно… и еще быстрее!

— Но у нас нет космического обмундирования! Склады…

— Персонал складов уже отправлен.

— Еда…

— Повара и кухари уже погрузились. Военное положение — вспомогательный персонал отправлен в первую очередь. Вполне возможно, что они уже подохли! — Смертвич игриво щелкнул клыками и мерзко осклабился. А я останусь тут в полной безопасности и буду обучать новых рекрутов. — На рукаве Смертвича звякнул сигнал особого коммуникационного канала. Он открыл капсулу и достал из нее бумажку. Прочел, и его улыбка мгновенно померкла. — Меня тоже забирают! — глухо уронил он.

Глава 3

За все время существования лагеря имени Льва Троцкого через него прошло 98 672 899 новобранцев, так что процесс погрузки был хорошо отработан и шел без сучка и без задоринки, хотя на этот раз лагерю надлежало, подобно змее, заглатывающей свой собственный хвост, заняться самоистреблением. Билл и его товарищи были последней группой, и змея начала поглощать себя, как только они повернулись к ней спиной. Едва успели снять с их голов отросшие патлы и уничтожить при помощи ультразвуковых вошебоек вшей, как парикмахеры кинулись друг на друга и в сумбуре переплетенных рук, клочьев волос, лоскутьев кожи и потоков крови начали стричь и брить самих себя. Потом они бросились в ультразвуковую вошебойку, втащив туда же и механика. Фельдшера вкалывали друг другу сыворотки от ракетной лихорадки и гонореи, писари выписывали себе аттестаты, ответственные за погрузку пинали своих товарищей в задницы, загоняя на скользкие сходни ожидающих ракет.

Включились дюзы, столбы пламени малиновыми языками лизнули стартовые площадки, сжигая сходни и поднимая вихри искр, ибо механики, ответственные за сохранность сходней, уже находились на борту. Ракеты взревели и взметнулись в черное небо, оставив внизу пустынный городок-призрак. Листки распоряжений по лагерю имени Льва Троцкого и приказов о наказаниях, шурша, облетали со стендов, плясали на опустевших улицах и липли к стеклам освещенных окон офицерского клуба. Там шла грандиозная пьянка. Пьяное веселье сменялось пьяными жалобами: офицерам пришлось перейти на самообслуживание.

Выше и выше уходили ракеты местного сообщения, направляясь к гигантскому флоту космических крейсеров, затемнявшему сияние звезд. Это был новенький, с иголочки флот, самый мощный из всех, когда-либо существовавших в Галактике, такой новенький, что некоторые корабли еще продолжали достраиваться. Ослепительно горели огни сварочных аппаратов, раскаленные заклепки описывали в небе короткие траектории и падали в под ставленные контейнеры. Прекращение световых вспышек означало, что еще на одном левиафане звездных просторов закончились монтажные работы, и тогда в радиотелефонах скафандров раздавались душераздирающие вопли, ибо рабочие, вместо того чтобы вернуться на верфи, тут же зачислялись в команды построенных ими кораблей. Война была тотальной.

Билл пролез через пластиковую трубу, соединявшую ракету местного сообщения с космическим дредноутом, и бросил свой мешок к ногам младшего унтер-офицера, следившего за погрузкой у входа в кессон, который был величиной с хороший ангар. Вернее, попытался бросить, так как сила тяжести отсутствовала и мешок повис над полом. Когда же Билл попробовал подпихнуть его, то и сам взмыл вверх. Видя это, унтер-офицер заржал и потянул Билла на палубу.

— Брось свои пехотные замашки, солдат! Имя?

— Билл. Пишется с двумя «л».

— С одним, пробормотал унтер, облизывая кончик пера и внося имя Билла в корабельную ведомость почерком малограмотного. — Два «л» положены только офицерам, заусенец. Знай свой шесток! Квалификация?

— Рекрут необученный, неквалифицированный, от космоса блюющий.

— Ладно, только не вздумай блевать здесь, для этого у тебя есть свой кубрик. Теперь ты малоопытный Заряжающий 6-го класса. Вали в кубрик 34И-89Т-001. Шевелись! Да держи этот чертов мешок над головой.

Билл едва успел отыскать свой кубрик и швырнуть мешок на рундук, где тот повис в пяти дюймах от тюфяка из окаменелой шерсти, как ввалились Трудяга Бигер, Скотина Браун и толпа незнакомцев с автогенными аппаратами в руках и злющими физиономиями.

— А где Страшила и другие парни из взвода? — спросил Билл.

Скотина Браун пожал плечами и тут же стал привязываться ремнями к койке, надеясь маленько всхрапнуть. Трудяга развязал один из своих мешков и достал оттуда несколько пар сапог, явно нуждающихся в чистке.

— Спасен ли ты? — прозвучал из дальнего угла кубрика чей-то глубокий, эмоционально окрашенный бас. Удивленный Билл поднял глаза, и гигантского роста солдат, заметив это движение, ткнул в его сторону колоссальным пальцем.

— О брат мой, обрел ли ты вечное спасение?

— Кто ж его знает, — промямлил Билл, наклоняясь к своему мешку и начиная в нем копаться. Он надеялся, что солдат отстанет, но тот не только не отстал, а, подойдя поближе, уселся на койку Билла. Билл решил не обращать на него внимания, что было, однако, весьма затруднительно, так как росту в солдате было не меньше шести футов, мускулатура — потрясающая, а подбородок упрямо выдвинут вперед. Кожа у солдата была чудесного черного, чуть отливающего в пурпур цвета, что вызвало у Билла чувство острой зависти, так как сам он был серовато-розовым. Корабельная форма по цвету мало отличалась от кожи солдата, и он казался выточенным из единого куска камня. Со своей ослепительной улыбкой и пронзительным взглядом он выглядел весьма внушительно.

— Приветствую тебя на борту «Фанни Хилл», — сказал он и чуть не раздавил правую кисть Билла. — Она — ветеран нашего флота, ее постройка закончена почти неделю назад. Что касается меня, то я — Достопочтенный Заряжающий 6-го класса Тембо, а по ярлыку на твоем вещевом мешке я вижу, что тебя зовут Билл. Уж раз мы с тобой однополчане, Билл, то зови меня просто Тембо и скажи, кстати, как у тебя делишки со спасением души.

— В последнее время я как-то мало об этом задумывался…

— Ну еще бы! Ты же с рекрутского обучения, а в это время посещение церкви считается воинским преступлением. Однако теперь все позади, можно подумать и о душе. Какого ты вероисповедания?

— Раз мои родичи фундаментальные зороастрианцы, то, верно, и я…

— Ересь, мой мальчик, чистейшей воды ересь! Рука судьбы свела нас на этом корабле, дабы дать твоей душе последний шанс на спасение от Геенны Огненной. Ты слышал о Земле?

— Нет, я привык к простой пище…

— Это планета, мой мальчик, планета — колыбель Человечества, откуда мы все ведем свое происхождение. Смотри, какой это прекрасный зеленый мир, какая жемчужина космоса. — Тембо вытащил из кармана миниатюрный проектор, и на переборке возникло красочное изображение планеты, окутанной легким по кровом облаков. Вдруг белую пелену прорезала молния, облака вспенились и закипели, а на поверхности планеты возникли зияющие раны. Из портативного репродуктора раздался стонущий гул взрыва.

— Но меж сынами человеческими возникла война, они поражали друг друга атомными ударами до тех пор, пока не возопила Земля, и страшен был вопль ее гибели! И когда смолкли последние взрывы, то была смерть на севере, и смерть на востоке, и смерть на западе, смерть, смерть, смерть… Понимаешь ли ты, что произошло? — Исполненный глубокого чувства голос Тембо сорвался, будто он и в самом деле ждал ответа на этот риторический вопрос.

— Не знаю, — сказал Билл, роясь без всякой надобности в своем мешке. — Я-то сам с Фигеринадона-2, это тихое местечко…

— Смерти не было НА ЮГЕ! А почему, спрашиваю я, был спасен юг? И ответ на это: такова была воля Самеди, чтобы ложные религии, ложные пророки и ложные боги были стерты с лица Земли и осталась лишь истинная вера — Первая Реформированная Церковь Водуистов[1]…

Тут-то и загремел сигнал общей тревоги. Это был оглушительный звон, настроенный на резонансную частоту черепных костей, благодаря чему те вибрировали так же, как если бы головы солдат были засунуты внутрь гигантского колокола. У выхода в коридор началась свалка — всем хотелось, чтобы этот ужасающий звук стал потише. В коридоре уже толпились младшие командиры, готовясь развести своих людей по боевым постам.

Вслед за Трудягой Бигером Билл вскарабкался вверх по отвесной лестнице и через люк попал в крюйт-камеру. Вдоль стен тянулись стеллажи с зарядами, от верхних полок отходили кабели толщиной в руку. Перед стеллажами в полу на равных расстояниях были проделаны круглые отверстия диаметром около фута.

— Буду краток. Малейший проступок — и я лично спущу любого из вас в зарядный люк вниз головой. — Измазанный смазкой палец указал на отверстие в полу, и все поняли, что это голос их нового начальства. Оно было ниже, шире и толще Смертвича, но между ними существовало бесспорное видовое родство.

— Я — Заряжающий 1-го класса Сплин. Я или сделаю из того гнусного сухопутного дерьма, каким вы являетесь, лихих и опытных заряжающих, либо спущу вас в зарядные люки. Наша техническая специальность требует высокой квалификации и огромного опыта. В обычных условиях на ее освоение требуется не менее полугода, но сейчас война, и вам придется либо немедленно ее освоить, либо… Сейчас вы все увидите на примере. Тембо, выйди из строя! Полка 19К-9 отключена от сети.

Тембо щелкнул каблуками и встал по стойке смирно возле указанной полки. По обе руки от него тянулась шеренга зарядов — белых керамических цилиндров с металлическими кольцами на концах, имевших фут в диаметре, пять футов в длину и весивших около 90 фунтов. Каждый заряд опоясывала красная полоса. Заряжающий 1-го класса Сплин щелкнул по ней ногтем.

— Такой лентой снабжен каждый заряд, и она называется зарядной лентой и имеет красный цвет. Когда в заряде начинается реакция, цвет ленты меняется на черный. Вам этого, разумеется, не понять, поэтому придется зазубрить как заповедь, еще до того, как я покончу с вами, иначе… Тембо, вон холостой заряд. НАЧИНАЙ!

— Ухх! — выкрикнул Тембо и, прыгнув к заряду, схватил его обеими руками — Уххх! — повторил он, выхватывая заряд из зажимов и бросая его в зарядный люк. Затем, продолжая ухать в такт каждому этапу операции, он схватил со стеллажа запасной заряд и укрепил его на месте израсходованного. — Уххх! — Щелкнув каблуками, он застыл в положении смирно.

— Вот как это делается по-солдатски! И вам или Придется освоить это, или… — Глухой гудок был похож на звук подавленной отрыжки. Сигнал на жратву. Придется вас распустить, но, пока будете жрать, повторяйте все, чему я вас тут учил… Разойдись!

В коридоре было полным-полно солдат, оставалось лишь следовать за ними в глубь корабельного чрева.

— Как думаешь, жратва-то тут хоть получше лагерной, или как? — спросил Трудяга Бигер, жадно облизываясь.

— Хуже она быть не может, это-то исключено, — ответил Билл, подходя к очереди, тянувшейся к двери с табличкой «СТОЛОВАЯ ДЛЯ НИЖНИХ ЧИНОВ № 2». — Любое изменение будет к лучшему. Мы ж теперь, как ни верти, боевые солдаты, верно? В бой-то надо идти в хорошей форме согласно Уставу.

Очередь двигалась томительно медленно, но за час они все же добрались до двери. За дверью усталый дневальный по столовой, одетый в запачканный пятнами жира и супа комбинезон, вручил Биллу желтую пластмассовую чашку. Билл двинулся дальше. Когда стоявший перед ним солдат отошел, Билл оказался перед стеной, из которой торчал один-единственный кран. Повар в высоком белом колпаке и грязной ночной рубашке взмахом разливательной ложки показал, чтобы Билл поторапливался.

— Шевелись, шевелись, что ты — никогда не ел, что ли! Чашку под кран, жетон в прорезь, потом выдернуть обратно!

Билл подставил чашку и заметил на уровне глаз узкую прорезь в стальной переборке. Жетон висел у него на шее, и он сунул его в щель. Раздалось жужжание, и из крана вытекла тоненькая струйка желтоватой воды, наполнившая чашку до половины.

— Следующий! заорал повар и, оттолкнув Билла, освободил место для Трудяги.

— Что же это такое? — спросил Билл, изучая свою чашку.

— Что это такое? Что это такое?! — ревел повар, наливаясь злобной кровью. — Твой обед, тупая скотина! Это химически чистая вода, и в ней растворено восемнадцать аминокислот, шестнадцать витаминов, одиннадцать минеральных солей и глюкоза! А ты чего хотел?!

— Обед? — недоумевал Билл, но тут у него из глаз посыпались искры, так как черпак повара крепко стукнул его по макушке. Билла вытолкнули в коридор, где к нему при соединился Трудяга.

— Ну, — сказал Трудяга, — значит, теперь у нас есть все элементы питания, необходимые для поддержания жизни на бесконечно долгое время. Ну не шикарно ли это?

Билл глотнул из чашки и печально вздохнул.

— Глянь-ка, — сказал Тембо, и, когда Билл обернулся, он увидел на коридорной стене кадр из проектора. Был виден туманный небосвод, по которому тихо скользили облака с восседающими на них фигурками людей. — Тебя ожидает ад, мой мальчик, если ты не приобщишься к благодати. Отринь же ересь! Первая Реформированная Церковь Водуистов открывает тебе объятия! Прильни же к ее груди и займи место на небесах по правую руку Самеди!

Картина изменилась. Облака стали гуще, из репродуктора лились звуки ангельского хора и барабанного аккомпанемента. Теперь фигурки были видны более четко. Все они обладали очень черной кожей и белоснежными одеяниями, из которых высовывались большие черные крылья. Они улыбались друг другу и весело махали руками, когда облака сходились на параллельных курсах. Они пели и с энтузиазмом аккомпанировали себе игрой на маленьких там-тамах. Сценка была чудно хороша, и глаза Билла чуть-чуть затуманились.

— СМИР-РНА!

Лающий голос гулким эхом отразился от стен, солдаты расправили плечи, сдвинули каблуки и выкатили глаза. Божественный хор умолк: Тембо сунул проектор в карман.

— Равняйсь! — скомандовал Заряжающий 1-го класса Сплин, и они, скосив глаза, увидели двух чинов военной полиции с пистолетами в руках. Это был эскорт офицера. Билл понял, что это офицер, ибо они проходили специальный курс Определения Офицеров, а кроме того, в сортире висела картинка «Знай своих офицеров», которую он имел возможность досконально изучить во время приступа дизентерии. Челюсть у него отвисла от изумления, когда офицер, пройдя так близко, что Билл вполне мог бы до него дотронуться, остановился перед Тембо.

— Заряжающий 6-го класса Тембо, я принес тебе радостную весть. Ровно через две недели истекает семилетний срок твоей службы. Учитывая безупречный характер твоего послужного списка, капитан Зекиаль распорядился удвоить сумму обычного выходного пособия и уволить тебя с почетом под барабанный бой, предоставив бесплатный билет для возвращения на Землю.

Тембо, чуть расслабив мускулы, но все еще стоя смирно, сверху вниз глядел на коротышку лейтенанта с его обкусанными светлыми усишками.

— Это невозможно, сэр!

— Невозможно? — зловеще проскрипел лейтенант и покачнулся на своих дамских каблучках. — Да ты кто такой, чтобы указывать мне, что возможно, а что нет?!

— Я не указываю, сэр, — ответил спокойно Тембо. — Пункт 13-9А, параграф 45, страница 8923, том 43 «Правил, Распоряжений и Дисциплинарных Уложений»: «Ни один нижний чин или офицер не может быть уволен от службы на корабле, базе, посту или в лагере в период военного положения, иначе как по приговору суда к смертной казни…»

— Ты что же, Тембо, юристом у нас заделался, а?

— Никак нет, сэр! Я солдат, сэр. Стремлюсь выполнять свой долг, сэр.

— Чую я, Тембо, что с тобой что-то неладно! Я ведь видел твой послужной список и помню, что в армию ты вступил добровольно, без воздействия наркотиков или гипноза. А теперь еще и от увольнения отказываешься! Это худо, Тембо, ой как худо! Ты подозрительная личность, Тембо! Все это чертовски похоже на поведение шпиона, Тембо!

— Я верный солдат Императора, сэр, а не шпион.

— Да, ты не шпион, Тембо, мы ведь тебя тщательно проверили. Но зачем ты все-таки вступил в армию, Тембо?

— Чтобы стать верным солдатом Императора, сэр, и по мере сил своих распространять Слово Божие. Спасены ли вы, сэр?

— Придержи язык, солдат, или я закую тебя в кандалы! Слыхали мы эту сказочку, достопочтенный, да не верим в нее. Как ты ни хитер, а мы тебя все же изловим. — Офицер засеменил прочь, что-то бормоча, и никто не шелохнулся, пока он не скрылся с глаз. Солдаты посматривали на Тембо как-то странно, они явно чувствовали себя рядом с ним не в своей тарелке.

Билл и Трудяга медленно побрели в свой кубрик.

— Отказаться от демобилизации! — недоуменно твердил Билл.

— Слушай, а он не псих? — сказал Трудяга. — Другого-то объяснения, пожалуй, и быть не может.

— Психом до т а к о й степени быть невозможно. Смотри-ка, интересно, что тут такое? — Билл показал на дверь с надписью «Посторонним вход категорически воспрещен».

— Черт… не знаю… может — еда!

В тот же миг они оказались за дверью и плотно прикрыли ее за собой. Еды там не было. Они находились в длинном помещении с круто выгнутой стеной, на которой были укреплены какие- то сооружения, похожие на гигантские огурцы. На огурцах красовались бесчисленные счетчики, циферблаты, выключатели и шкалы. Каждый аппарат был снабжен телеэкраном и пусковым механизмом. Билл наклонился к ближайшему и прочел табличку:

— ЧЕТВЕРТЫЙ АТОМНЫЙ БЛАСТЕР. Ты только погляди, какие громадины! Видать, это главная корабельная батарея. — Он обернулся и увидел, что Трудяга, подняв одну руку так, что циферблат часов оказался направленным на орудия, другой рукой нажимает на головку завода.

— Ты что делаешь? — спросил он.

— Смотрю, который час.

— Так ты же ничего не видишь, циферблат-то глядит в другую сторону!

В этот момент по батарейной палубе гулко затопали чьи-то шаги, и оба солдата одновременно вспомнили про надпись на двери. Они стрелой вылетели в коридор, и Билл бесшумно притворил дверь. Когда он обернулся, Трудяга уже исчез. Биллу пришлось плестись в кубрик одному. Бигер, вернувшись первым, уже чистил сапоги своих друзей и даже не обратил внимания на возвращение Билла.

— А все-таки, что он там вытворял со своими часами?

Глава 4

Этот вопрос не давал Биллу покоя все время, пока шло обучение трудной профессии заряжающего. Работа требовала напряженного внимания и точности, но в свободное время Билл терзался. Он терзался, стоя в очереди за обедом, терзался в те короткие минуты, которые отделяли наступление тяжелого дурманящего сна от момента, когда гасили свет. Он мучился каждый раз, когда выдавалась свободная минутка. Билл даже похудел. Похудел он, правда, не только потому, что терзался сомнениями, а по тем же причинам, что и прочие солдаты. Корабельная кормежка! Она была рассчитана на поддержание жизни и только этой цели и достигала. Другое дело — какова была эта самая жизнь — жалкая и полуголодная. Впрочем, Биллу было не до нее. Перед ним стояла куда более важная проблема, и он нуждался в помощи.

После воскресных занятий на второй неделе своего пребывания на корабле он, вместо того чтобы ринуться в столовую вместе с остальными, задержал Заряжающего 1-го класса Сплина для разговора.

— У меня проблема, сэр.

— Пустяки, один укол, и все пройдет. Говорят, без этого никогда не станешь мужчиной.

— У меня не та проблема, сэр. Я хотел бы… я хотел бы поговорить с капелланом.

Сплин побледнел и прислонился к переборке.

— Хватит! — еле выдавил он. — Мотай в столовую, и, если сам не проболтаешься, я буду нем, как рыба.

Билл зарделся.

— Очень сожалею, сэр, но это неизбежно. Я-то тут ни при чем, но мне просто необходимо с ним поговорить. Такое ведь со всеми может случиться… — Голос Билла звучал все глуше, он смущенно шаркал подошвами и внимательно рассматривал носки своих сапог. Молчание стало невыносимым. Когда Сплин снова заговорил, товарищеские нотки из его тона полностью испарились.

— Ладно, солдат, раз ты настаиваешь… Надеюсь, что остальные парни об этом не пронюхают. Пропусти обед и отправляйся сейчас же. Вот пропуск. — Он что-то нацарапал на клочке бумаги и презрительно швырнул его на пол, предоставив униженному Биллу возможность подобрать его там.

Билл спускался в люки, лазал по коридорам, взбирался по трапам. В корабельной описи капеллан значился в каюте 362-В на 89 палубе, и Билл в конце концов отыскал нужную ему металлическую дверь, усеянную заклепками. Он поднял руку, чтобы постучать, и почувствовал, как на лбу выступают крупные капли пота, а глотка пересыхает. Костяшки пальцев тихо стукнули по филенке, и через несколько мучительно долгих секунд раздалось глуховатое: — Да, да, войдите. Дверь не заперта.

Билл вошел и тут же замер в положении смирно, увидев офицера, который сидел за письменным столом, заполнявшим почти целиком малюсенькую каюту. Офицер в звании четвертого лейтенанта хотя и был совершенно лыс, но выглядел молодо. Под глазами у него лежали черные тени, и ему явно следовало побриться. Галстук был измят и криво повязан. Офицер рылся в груде бумаг, заваливших весь стол, раскладывал их в кучки, на одних бумажках делал пометки, другие выбрасывал в переполненную мусорную корзину. Когда он взял одну из пачек, Билл увидел на столе табличку «ОФИЦЕР-КАСТЕЛЯН».

— Извините, сэр, — сказал он, — я, верно, ошибся и попал не в ту каюту. Я ищу капеллана.

— Это и есть его каюта, но он дежурит с 13.00, и даже такой болван, как ты, может высчитать, что до вахты капеллана оста лось еще 15 минут.

— Благодарю вас, сэр. Я зайду позже. — Билл попятился к двери.

— Никуда ты не уйдешь, а останешься и будешь работать, — злобно каркнул офицер, поднимая на Билла налитые кровью глаза. — Помоги-ка мне разобраться с квитанциями на носовые платки. Я тут где-то посеял 600 сморкалок. Знаю, что пропасть они не могли, но… Думаешь, это так просто — быть офицером-кастеляном? — Он даже захныкал от жалости к собственной персоне и придвинул к Биллу груду квитанций. Билл начал их разбирать, но тут прозвучал звонок, возвестивший окончание вахты.

— Так я и знал! — вскричал офицер. — Перепутал все окончательно! А ты еще воображаешь, будто проблемы есть только у тебя! — Дрожащими пальцами офицер перевернул табличку на столе. Теперь на ней красовалась надпись «КАПЕЛЛАН».

Офицер ухватился за кончик галстука и рванул его через правое плечо. Галстук был пришит к воротничку, а тот на специальных подшипниках легко скользил по рубашке. Теперь воротничок сидел задом наперед, открывая взору Билла свою белоснежную гладкую поверхность. Галстук болтался где-то за спиной.

Капеллан молитвенно сложил ладони, опустил глаза долу и сладко улыбнулся:

— Чем могу служить, сын мой?

— Но вы же офицер-кастелян, сэр! — ошеломленно произнес Билл.

— Да, сын мой, и это далеко не единственное бремя, возложенное на мои слабые плечи. В эти трудные времена мало кто нуждается в капелланах, а спрос на офицеров-кастелянов велик. Стараюсь приносить пользу. — И он набожно склонил голову.

— Но вы… кто же вы все-таки такой? Офицер-кастелян и по совместительству капеллан или капеллан и по совместительству офицер-кастелян?

— Это тайна, сын мой, глубокая тайна. Есть вещи, которых лучше не касаться. Но я вижу, что душа твоя в смятении. Скажи, идешь ли ты путем Истины?

— Какой Истины?

— Это я тебя должен спросить! — рявкнул капеллан, и в его лице на секунду проступили черты офицера-кастеляна. — Как же я могу тебе помочь, если не знаю, какую религию ты исповедуешь?

— Фундаментальный зороастризм.

Капеллан вытащил из стола оклеенный целлофаном список и стал водить по нему пальцем. — За… зе… зи… Зороастризм реформированный фундаментальный[7]'. Этот?

— Да, сэр.

— Что ж, это очень просто, сын мой… 21–52 05… — Он быстро набрал номер на диске, вделанном в крышку стола, а затем небрежным жестом, сверкая горевшими божественным восторгом глазами, смел на пол всю бумажную груду. Скрипнул скрытый механизм, часть столешницы опустилась, потом вернулась обратно вместе с пластиковой шкатулкой, украшенной изображениями быков, поднявшихся на задние ноги. — Минуточку! — произнес капеллан, открывая шкатулку.

Он развернул полосу материи, затканной фигурками быков, и намотал ее на шею. Потом положил рядом со шкатулкой толстенную книгу, переплетенную в кожу, а на крышку водрузил двух металлических быков с углублениями на крестцах. В одно углубление он налил из пластиковой фляжки дистиллированную воду, в другое — благовонное масло, которое тут же поджег. Билл наблюдал эти приготовления с чувством растущей радости.

— Какой счастливый случай, отец, что вы тоже оказались зороастрианцем, — сказал он. — Теперь мне будет легче вам до вериться.

— Никаких случайностей, сын мой, просто тщательное планирование. — Капеллан бросил в пламя щепотку благовонного порошка. — По великой милости Ахурамазды[8], я — помазанный жрец зороастризма; по велению Аллаха — верный муэдзин ислама; по соизволению Иеговы — обрезанный рабби и так далее. — Тут его благостное лицо злобно оскалилось. — А из-за нехватки офицеров — проклятущий офицер-кастелян. — Чело его вновь прояснилось. — А теперь поделись со мной своими тревогами.

— Это так трудно… Возможно, что я просто излишне подозрителен… но меня беспокоит поведение одного из моих друзей… В нем есть что-то странное… как бы это сказать…

— Доверься же мне, сын мой, и поведай свои сокровенные помыслы. Что бы ты ни сказал — оно не выйдет из стен этой каюты, ибо я свято блюду тайну исповеди согласно обетам и призванию. Облегчи же душу, дитя мое.

— Вы очень добры. Мне уже и так полегчало. Понимаете, мой приятель вроде как психованный: любит чистить ребятам сапоги, добровольно дежурит по сортиру, девчонками не интересуется…

Капеллан благостно кивал, мановениями руки отгоняя благовонный дым, попадавший ему в глаза.

— Не вижу причин для беспокойства. Твой друг кажется мне славным малым. Ибо не сказано разве, что благо есть помогать ближним своим, разделять бремя их и не гоняться за блудницами по улицам селений?

Билл недовольно нахмурился:

— Такие замашки, может, и хороши для воскресной школы, а на военной службе они не годятся. Ладно, так вот мы думали, что он просто псих, но боюсь, что это не так. Мы с ним попали на батарею, и я увидел, как он, направив свои часы на орудия, нажал на головку завода, причем в часах что-то щелкнуло. А вдруг — это фотоаппарат? Вдруг — он чинжеровский шпион? — Тут Билл отступил на шаг, снова обливаясь потом. Точка над «i» была поставлена.

Капеллан покачал головой и улыбнулся, явно одурманенный ароматом благовоний. Потом, очнувшись, высморкался и раскрыл толстую книгу «Авесты». Он прочел на древнеперсидском языке какой-то отрывок, что, видимо, его несколько освежило, и захлопнул книгу.

— Не лжесвидетельствуй! — загремел он, уставив на Билла грозный взгляд и обвиняющий палец.

— Вы меня не поняли, — простонал Билл, ерзая на стуле, — он же в самом деле что-то мудрил с часами! Я видел это совершенно отчетливо! Ничего себе — получил моральную поддержку!

— Рассматривай мои слова как укрепляющее средство, сын мой, как выражение духа древней религии, как средство пробудить в тебе чувство вины и напомнить о необходимости регулярно посещать храм божий. Ты уклонился с истинного пути! — снова вскричал капеллан.

— Не виноват я! В период рекрутского обучения ходить в церковь категорически запрещено!

— Обстоятельства не снимают греха, но на сей раз ты будешь прощён, ибо безгранично милосердие Ахурамазды.

— А как насчет моего приятеля? Этого шпиона?

— Забудь свои подозрения, они недостойны верного адепта Заратуштры. Бедный мальчик не должен пострадать из-за своей естественной склонности к дружелюбию, человеколюбию и любви к чистоте или от того, что у него испорчены часы и в их механизме что-то щелкает. Шпион должен быть чинжером, а у них рост семь футов и хвост. Понял?!

— Да, конечно, — пробормотал Билл, — до этого объяснения я и сам мог бы дойти, да только оно ничего не объясняет.

— Если оно удовлетворяет меня, то тебе его и подавно хватит. Видно, крепко Ариман овладел твоей душой, если ты так плохо думаешь о друге своем. Надо наложить на тебя эпитимью. Помолись со мной, покуда не вернулся офицер-кастелян.

Помолившись, Билл помог убрать в шкатулку культовые предметы и увидел, как она исчезла в недрах стола. Он попрощался и двинулся к двери.

— Минутку, сын мой, — сказал капеллан с одной из самых теплых своих улыбок. Он завел руку за спину и поймал кончик галстука. Воротничок повернулся, а улыбка сменилась кислой гримасой.

— Ты куда навострил лыжи, сукин сын?! Приложи-ка свою задницу к стулу, да покрепче!

— Но… вы же отпустили меня, — запинался Билл.

— Не я, а капеллан. Офицер-кастелян к этому отношения не имеет. А теперь выкладывай, как зовут этого чинжеровского шпиона, которого ты укрываешь?!

— Я же говорил об этом на исповеди!

— Ты говорил с капелланом, и он сдержал слово и тайны твоей не выдал. Но вышло, понимаешь ли, так, что я вас подслушал. — Офицер нажал красную кнопку на панели. — Военная полиция уже извещена. Выкладывай, пока нет полицейских, скотина, или я прикажу прокилевать тебя без скафандра и еще на год лишу права пользоваться буфетом! ИМЯ?!

— Трудяга Бигер, — прорыдал Билл, и как раз в это мгновение в коридоре затопали тяжелые сапоги, и два лба в красных шлемах ввалились в крошечную каюту.

— Приготовил для вас шпиона, ребята, — с триумфом заявил офицер-кастелян. Военные полицейские с рвущимся из глоток ревом накинулись на Билла. Обливаясь кровью, он рухнул под ударами кулаков и дубинок, но офицер тут же вырвал его из рук этих дебилов с гипертрофированной мускулатурой и необычайно близко посаженными глазами.

— Не о нем речь, — задыхаясь, произнес офицер, бросая Биллу полотенце, чтобы тот вытер кровь с лица. — Это наш стукач, доблестный герой-патриот, накапавший на своего друга по имени Трудяга Бигер, которого мы сейчас схватим, закуем в кандалы, а потом хорошенько допросим. Пошли!!!

Полицейские ухватили Билла под мышки, и к тому времени, когда они очутились у кубрика заряжающих, он уже успел несколько прийти в себя. Офицер-кастелян приоткрыл дверь и просунул голову внутрь.

— Эй вы, рожи! — жизнерадостно крикнул он. — Который тут Трудяга Бигер?

Трудяга поднял глаза от сапога, который он доводил до блеска, и ухмыльнулся: — Вот он — я!

— Взять! — завопил офицер, отпрыгивая в сторону и показывая на Трудягу обличающим пальцем. Билл рухнул на пол, так как полицейские отшвырнули его и ворвались в кубрик. Когда он поднялся на ноги, Трудяга уже был схвачен, скован по рукам и ногам, но продолжал улыбаться.

— Ребята, вам, должно быть, сапоги надо почистить?

— А ну заткнись, поганый шпион! — взвизгнул офицер-кастелян, ткнув в эту нахальную улыбку кулаком. Бигер открыл рот и вцепился зубами в ударившую его руку, причем с такой силой, что вырваться офицер уже не мог. — Он укусил меня! Укусил! — выл офицер, пытаясь освободиться. Оба полицейских, руки которых были скованы наручниками с руками Трудяги, подняли свои дубинки.

В это мгновение верхушка черепа Трудяги отскочила вверх. Случись такое дело в обычной обстановке, оно и то показалось бы странным, сейчас же оно произвело просто потрясающее впечатление. Все, включая Билла, глазели с открытыми ртами, как из черепной коробки Трудяги выскочила семидюймовая ящерица и плюхнулась на пол. оставив в нем довольно заметную вмятину. У нее были четыре крошечных ручки, длинный хвост, голова, похожая на рыльце детеныша крокодила, и ярко-зеленый цвет. Вылитый чинжер, только рост не семь футов, а семь дюймов.

— Все люди — болваны! Чинжеры никогда не будут рабами! Да здравствуют чинжеры! — пискнула она, имитируя голос Бигера.

Ящерица метнулась через весь кубрик к сундуку Трудяги.

Всеобщий паралич еще не прошел. Солдаты стояли и сидели в тех же позах, что и раньше, окаменев от изумления, выпучив глаза и бессмысленно таращась на ящерицу. Офицера-кастеляна удерживали на месте сомкнутые на его кисти зубы Трудяги, полицейские возились с наручниками, приковывавшими их к неподвижному телу последнего. Только Билл сохранил способность к действиям. Хотя его сознание все еще было затуманено болью от побоев, он все же нагнулся и попытался схватить зверюшку. Крошечные коготки врезались в его ладонь, неизвестная сила сбила с ног, швырнула через кубрик и шваркнула об стену.

— Вот тебе, стукач! — пискнул тоненький голосок.

Никто и вмешаться не успел, как рептилия шмыгнула к вещевому мешку Трудяги, разорвала его и нырнула внутрь. Послышался высокий жужжащий звук, становившийся все громче, и из мешка вылезло блестящее рыло какой-то машины, похожей на снаряд. Теперь машина была видна целиком. Миниатюрный — не более двух футов в длину — космический корабль висел в воздухе кубрика. Он повернулся вокруг вертикальной оси и замер носовой частью к переборке. Гудение стало еще более пронзительным, корабль рванулся вперед и с такой легкостью прошел сквозь металл переборки, как будто она была сделана из мокрого картона. Еще несколько яростных взвизгов — это корабль про ходил сквозь другие переборки, а затем раздирающий душу скрежет оповестил, что аппарат прорвал обшивку дредноута и вышел в космос. Заревел выходящий наружу воздух, загремели колокола тревоги.

— Будь я проклят! — захлопнул свой удивленно открытый рот офицер-кастелян. И вдруг завопил: — Да оторвите же от меня эту сволочную штуковину, пока она меня не загрызла до смерти!!!

Оба полицейских все еще пытались освободиться от наручников, приковывавших их к телу бывшего Трудяги. Сам же Трудяга Бигер только пялил глаза да глупо ухмылялся, продолжая въедаться в кисть офицера. Только когда Билл схватил атомную винтовку, засунул ее ствол в рот Бигеру и стал разжимать его челюсти, рука оказалась на свободе. Пока Билл производил эти манипуляции, он заметил, что черепная крышка отскочила как раз по проходившей над ушами линии и что в закрытом состоянии ее удерживала блестящая металлическая пружинка. Внутри черепа находился великолепно оборудованный пункт управления, с маленьким креслом, приборными панелями, телеэкраном и системой воздушного охлаждения. Трудяга был просто робот, управляемый той ящерицей, которая только что сбежала в космическом снаряде. Она была совсем похожа на чинжера, но на чинжера семи дюймов ростом.

— Как же так! — сказал Билл. — Трудяга, значит, просто робот, а управляла им та зверюшка, которая сейчас смылась. Она совсем вроде бы чинжер, только что рост у нее семь дюймов…

— Семь дюймов, семь футов, какая разница! — раздраженно буркнул офицер-кастелян, обматывая кисть руки носовым платком. — Ты что, думаешь, мы обязаны сообщать всякому рекруту истинные сведения о размерах противника или о том, что они живут на планете 10-М? У нас, парень, другая задача: поддерживать в вас боевой дух.

Глава 5

Теперь, когда Трудяга Бигер оказался чинжеровским шпионом, Билл совсем осиротел. Скотина Браун, который и раньше не отличался разговорчивостью, теперь совершенно разучился говорить, и Биллу не с кем было даже полаяться. Скотина Браун был единственным заряжающим на батарее, с кем Билл служил в од ном взводе еще в лагере имени Льва Троцкого, все новые его сослуживцы держались замкнуто, разговаривали только между собой, а на него, когда он к ним приближался, бросали подозрительные взгляды. В свободные часы они интересовались только сваркой и после каждой вахты хватали свои сварочные аппараты и приваривали к полу все металлические предметы, а заступив на новую вахту, с большим трудом вырезали их обратно, что было, с точки зрения Билла, весьма дурацким способом убивать время. Поэтому Биллу не оставалось ничего другого, как заводить воображаемые ссоры с Трудягой.

— Ты только глянь, в какую кашу я попал из-за тебя! — скулил он. Бигер только улыбался, видимо, нисколько не сочувствуя Биллу.

— А ну, захлопни свою черепушку, когда с тобой разговаривают! — злился Билл и протягивал руку, чтобы прихлопнуть крышку на голове Трудяги. Но это ничего не меняло. Бигер все равно мог только улыбаться. Никогда ему уже не чистить сапоги. Теперь он стоял неподвижно, придавленный к полу собственной тяжестью и магнитными подковками. Заряжающие вешали на него грязное белье и сварочные аппараты. Бигер простоял тут уже целых три вахты, и никто не знал, что с ним делать дальше, пока не явилось отделение военных полицейских с ломами, которые погрузили Бигера на ручную тележку и увезли.

— Прощай! — крикнул ему вслед Билл и помахал рукой. Потом, продолжая начищать свой сапог, добавил: — Ты был хорошим парнем, даром что чинжеровский шпион.

Скотина Браун на это никак не отозвался, сварщики с Биллом не разговаривали, а достопочтенного Тембо Билл сам старательно избегал.

Флагман флота «Фанни Хилл» все еще находилась на орбите — на ней устанавливали двигатель. Делать было почти нечего, так как предсказания Заряжающего 1-го класса Сплина не оправдались и своей специальностью они овладели гораздо быстрее, нежели за отведенный им на это год. Фактически хватило пятнадцати минут. В свободное время Билл шатался по кораблю, забираясь повсюду, куда не запрещала ходить военная полиция, занимавшая посты в переходах. Он уже подумывал, не навестить ли ему капеллана, чтобы вволю наругаться, но побоялся, что плохо рассчитает время и на вахте окажется офицер-кастелян. Встреча с ним Билла не привлекала. Шляясь по кораблю в полном одиночестве, он однажды случайно заглянул в полуоткрытую дверь какой-то каюты и обнаружил лежавший на койке сапог. При виде этого сапога Билл замер. Он не мог пошевелиться, он был не просто испуган, а прямо-таки полумертв от ужаса, ничего не соображал и с большим трудом преодолевал судорожные позывы мочевого пузыря.

Он узнал этот сапог. Он вспомнил бы его и в свой смертный час, как вспомнил бы свой личный номер, который мог назвать с конца, с начала или с середины. Каждая деталь этого сапога въелась в его память: от шнуровки голенищ, которые, как утверждали, были сделаны из человечьей кожи, до измазанных чем-то красным (вернее всего — кровью) рифленых подошв.

Сапог принадлежал Смертвичу Дрэнгу.

Сапог был надет на чью-то ногу, и парализованный ужасом Билл почувствовал, как неведомая сила втягивает его внутрь каюты, заставляет его скользить взглядом от ноги к поясу, от пояса к рубашке, от рубашки к шее, а там и к лицу, которое он постоянно видел в ночных кошмарах начиная с самого первого дня пребывания в армии. Губы лежащего дрогнули.

— Здорово, Билл! Заходи — гостем будешь.

Билл вполз в каюту.

— Хочешь печенья? — спросил Смертвич и улыбнулся.

Пальцы Билла рефлекторно потянулись к коробке, а зубы сомкнулись на первом за несколько недель куске твердой пищи, попавшем в его рот. Из высохших слюнных желез потекла слюна, желудок выжидательно заурчал. Мысли Билла метались по каким-то сумасшедшим орбитам, пытаясь определить выражение лица Смертвича. Уголки губ чуть изгибались над клыками, у глаз залегли морщинки. Тщетно! Понять это выражение было невозможно!

— Слышал, что Трудяга Бигер оказался чинжеровским шпионом, — начал Смертвич, закрывая коробку с печеньем и пряча ее под подушку. — Мне следовало бы раскусить его раньше. Я же думал, что он просто псих… Следовало быть бдительнее…

— Смертвич, — прохрипел Билл, — я знаю, что это невозможно, но вы ведете себя почти как человеческое существо.

Смертвич хмыкнул. Это было почти нормальное хмыканье, мало похожее на звук разгрызаемых костей.

Билл продолжал, заикаясь: — Вы же садист, скотина, зверь, недочеловек, убийца…

— Тысяча благодарностей, Билл! Приятно это услышать от тебя. Я ведь всегда стремился честно выполнять свой долг, и слышать слова одобрения большая радость. Роль убийцы трудна, и мне чертовски приятно, что удалось произвести столь сильное впечатление даже на такого тупицу, как ты.

— Н-н-н-но… разве вы не убий…

— Полегче, ты! — рявкнул Смертвич, и в этом голосе было столько яда и злости, что температура тела Билла тут же упала на шесть градусов. Смертвич снова улыбнулся. — Ладно, не буду тебя винить за такие мысли, сынок, уж больно ты глуп, к тому же происходишь с захудалой планетишки, да и образование твое пострадало от общения с солдатней… Пошевели-ка мозгами, малыш! Обучение воинской премудрости — слишком важное дело, чтобы поручать его любителям. Прочел бы ты кой-какие учебники для военных школ, у тебя бы кровь в жилах свернулась! Понимаешь, в доисторические времена сержанты в учебных командах, или как они там назывались, были настоящими садистами. Этим людям, лишенным всяких специальных знаний, командование позволяло прямо-таки уродовать новобранцев. Новобранцы начинали ненавидеть службу, еще не научившись ее бояться, дисциплина летела ко всем чертям. А людские потери? Люди гибли от несчастных случаев, целые взводы погибали во время маневров. От одной мысли о таких дурацких потерях можно завыть!

— Осмелюсь спросить, на каких предметах вы специализировались в военной школе? — робко и тихо спросил Билл.

— Воинская Дисциплина, Подавление Воли и Методика Воздействия. Тяжелый курс — целых четыре года, но диплом я получил. Согласись, для парнишки из бедной семьи это недурно. Я кадровый специалист и просто не понимаю, почему эти неблагодарные ублюдки списали меня на эту ржавую консервную коробку. — Он снял очки в золотой оправе и смахнул непрошеную слезу.

— Неужто вы от них ждали благодарности? — с удивлением спросил Билл.

— Нет, конечно. Тут ты прав. Спасибо, что напомнил, Билл. Из тебя еще выйдет добрый солдат. Ждать от них можно действительно только преступного небрежения к своим служебным обязанностям. Впрочем, этим качеством, пожалуй, можно воспользоваться, если прибегнуть к взятке, подложному приказу, махинациям на черном рынке и прочим общепринятым штучкам, дабы достичь благой цели — выбраться из той ловушки, в которую я попал. Ведь я действительно здорово потрудился над подобными тебе балбесами, и самое малое, на что имел право надеяться, так это на то, чтобы мне не мешали заниматься тем же делом и дальше.

В минуты сильного душевного волнения реакция Билла заметно замедлялась. Он тер ладонью лоб, иногда даже колотил по нему кулаком.

— Какая удача для вашей карьеры, что вы родились этаким уродом… Я хочу сказать, что у вас такие выдающиеся зубы…

— При чем тут удача! — воскликнул Смертвич, щелкнув ногтем по одному из клыков. — Да знаешь ли ты, сколько стоит пара двухдюймовых, генетически мутированных, искусственно выращенных и хирургически пересаженных клыков? Черта с два ты знаешь! Мне пришлось отказаться от трех очередных отпусков, чтобы их оплатить! Но они того стоили: внешность — это все! В будущем мои капитальные затраты должны были принести недурной доход. Поверь мне, сумма была кругленькая — настоящие трансплантированные клыки на дороге не валяются! Да и вообще многим пришлось пожертвовать… Может, такие клыки и хороши, чтобы рвать ими сырое мясо, а попробуй- ка поцеловать девчонку, тогда узнаешь… А теперь, Билл, давай катись. Дела у меня. Рад был повидаться.

Последнюю фразу Билл еле расслышал, так как условные рефлексы вынесли его в коридор в одно мгновение. Потом внезапный испуг прошел, и он двинулся по коридору той походкой, которая напоминала движение утки с подбитой лапой, но которую Билл считал походкой опытного космонавта. Билл воображал себя старослужащим и полагал, что о военной службе знает больше, чем она о нем. Это жалкое самомнение было немедленно наказано: потолочные громкоговорители сначала икнули, а затем на весь корабль заорали: «Внимание! Внимание! Слушайте приказ самого Старика — капитана Зекиаля, — который вы ждете с таким нетерпением! Мы идем в бой! Надлежит навести полный порядок на корме и на носу, чтобы ничто не болталось, как цветок в проруби!»

В ответ из всех кубриков огромного корабля раздался тихий, рвущий душевные струны, коллективный стон.

Глава 6

Насчет первого полета «Фанни Хилл» было немало клозетных сплетен и прочего трепа, но все они были враньем. Слухи распускались тайными агентами военной полиции и по сей причине и гроша не стоили. Верно было только одно: корабль куда-то уходил, поскольку его готовили с самого начала именно к отправке. Даже Тембо не мог не согласиться с такой постановкой вопроса.

— Впрочем, — добавил он, — может быть, все это придумано для обмана шпионов, которые считают, что мы куда-то идем, а на самом деле туда придут совсем другие корабли.

— Куда — туда? — раздраженно спросил Билл, содравший ноготь о веревочный узел, в который попал его указательный палец.

— Господи, да куда-нибудь! Разве в этом дело! — Тембо ничто, не имевшее прямого отношения к его религиозным взглядам, никогда не волновало. — Зато, Билл, я точно знаю, куда попадешь ты лично.

— А куда? — Тембо был настоящим кладезем слухов.

— Прямехонько в ад, ежели не спасешь душу.

— Да хватит тебе! — взмолился Билл.

— Погляди-ка сюда, — соблазнял его Тембо, показывая через проектор Золотые Врата и облака. Кадр сопровождался звуками там-тамов.

— А ну, прекратить душеспасительную трепотню! — загремел Заряжающий 1-го класса Сплин. Изображение тут же исчезло.

В животе Билла возникло ощущение странной тяжести. Он было решил, что это еще один из сигналов, непрерывно посылаемых его измученным желудком, который никак не желал смириться с тем, что вся таинственная сила пищеварительного аппарата переведена на питание жидким топливом, и, по-видимому, считал, что подыхает с голоду. Но нет, Тембо тоже к чему-то прислушивается и тычет кулаком в свое брюхо.

— Поехали! — сказал он. — Началась-таки межзвездная прогулочка! Приступили к нуль-транспортировке!

— Мы что же — выходим в подпространство? Значит, начинаются новые муки, которые испытает каждая клеточка нашего тела?

— Нет, от этого метода давно отказались. Немало кораблей вошли с убийственной вибрацией в подпространство, да eщё не было случая, чтобы хоть один из них вернулся из него. Я читал в «Солдатском Таймсе» объяснения одного математика: что-то такое об ошибках в вычислениях, о более быстром течении времени в подпространстве, так что, может, пройдут целые столетия, пока они из него вынырнут.

— Значит, пойдем надпространством?

— Тоже нет.

— Так, может быть, нас распылили на атомы, а схемы записали в памяти какого-нибудь электронного мозга, который примысливает нас к какому-то месту, где нас вовсе и нет?

— Господи, — воскликнул Тембо, и его брови поднялись почти до самой кромки волос на лбу. — Для юного деревенского фундаментального зороастрианца у тебя довольно-таки странные мыслишки. Ты что — тяпнул или накурился какой-нибудь дряни?

— Да объясни ты мне толком, — взмолился Билл. — Если и то и другое — чушь, то как же мы пересечем межзвездные пространства и сразимся с чинжерами?

— А вот как… — Тембо оглянулся, чтобы убедиться, что Заряжающего 1-го класса поблизости нет. — Представь себе, что мои сложенные ладони — наш корабль, вышедший в Большой Космос. Далее начинает действовать Закон Разбухания.

— Какой закон?

— Разбухания. Называется он так потому, что предметы начинают разбухать. Ты же знаешь, что все сущее складывается из разной мелочи: протонов, электронов, нейтронов, тронтронов и прочей ерундистики, которые удерживаются вместе силами притяжения. Если эти силы ослабить (а я еще забыл сказать, что все эти частицы крутятся относительно друг друга, как ненормальные), то частички начнут одна от другой удаляться. Чем слабее тяготение, тем больше расстояние. Понятно?

— Понятно, но не очень-то по душе…

— Не волнуйся, дружище. Смотри на мои руки: по мере того, как сила притяжения слабеет, корабль начинает разбухать. — Тембо широко раздвинул ладони. — Он становится все больше, больше, достигает размеров планеты, солнца, солнечной системы, галактики… Закон Разбухания доводит нас до нужной величины, а потом начинает работать в обратную сторону, мы съеживаемся, и вот, пожалуйста, мы уже там!

— Где это там?

— Да где нужно, — спокойно ответил Тембо.

— Как же мы можем оказаться где-нибудь, кроме того места, откуда начали? Ни разбухание, ни съеживание нас не передвинут в пространстве.

— Видишь ли, с этим законом проделывается хитрая штука. Вроде того, как если бы ты взял длинную резину и растянул ее за оба конца. Скажем, левая рука у тебя неподвижна, а ленту ты растягиваешь правой. Теперь ты выпускаешь резину из левой руки, понятно? Ты же не передвигал резину, а только растянул ее, а потом дал ей съежиться, но она переместилась и в пространстве. То же самое происходит и с нашим кораблем. Он разбухает, но лишь в одном направлении. Когда нос корабля достигнет точки назначения, корма все еще будет там, где мы находимся в данную минуту. Потом мы сократимся и — ТРАХ! — мы уже там, где надо. С такой же легкостью, дружок, ты бы мог попасть и на небеса, если бы…

— Кончай проповеди, Тембо! — пролаял Заряжающий 1-го класса Сплин. — Тебя же тысячу раз предупреждали, что в служебное время… Будешь лишний час начищать зажимы на стеллажах!

Они молча занялись своей работой, но тут сквозь переборку в крюйт-камеру вплыла планетка размером не больше теннисного мяча. Это была чудная планетка — с крошечными ледяными шапками у полюсов, океанами, холодными фронтами, облаками и селениями.

— Это что такое? — вскрикнул Билл.

— Никудышная навигация, — поморщился Тембо. — Накладка. Корабль пошел назад, а не вперед. Нет, нет, не дотрагивайся до нее — иногда это приводит к неприятным по следствиям… Это та планета, с которой мы стартовали, — Фигеринадон-2.

— Мой дом! — всхлипнул Билл, наблюдая со слезами на глазах, как планета уменьшается до размеров мраморного шарика. — Мама, прощай! — Он махал планете рукой, пока она не превратилась в точку, а потом и совсем исчезла.

После этого события довольно долго не было никаких особых происшествий, благо они не знали ни куда направляются, ни где находятся, ни когда остановятся. По-видимому, они все же куда-то прибыли, так как вышел приказ готовиться к бою. Три вахты прошли спокойно, затем загремели колокола общей тревоги. Билл помчался на свой пост, впервые с момента зачисления в армию ощущая воодушевление. Его труды и жертвы не пропали даром: сегодня он, наконец, сразится с гнусными чинжерами!

Они заняли свои места возле зарядных люков, впиваясь глазами в красные полоски на зарядах. Через подошвы сапог Билл чувствовал слабую дрожь палубы.

— Что это? — спросил он у Тембо, еле шевеля губами.

— Работают атомные двигатели, это не разбухание. Маневрируем.

— Зачем?

— Следить за зарядными лентами! — гаркнул Заряжающий 1-ro класса Сплин.

Какая стоит жара, Билл понял лишь тогда, когда обнаружил, что с него текут потоки липкого пота. Тембо, не спуская глаз с зарядных лент, разделся и аккуратно сложил одежду на полу.

— Разве можно раздеваться? — спросил Билл и расстегнул воротник. — А почему такая жарища?

— Нельзя, конечно, но приходится выбирать между наказанием и опасностью зажариться. Снимай одежду, сынок, иначе помрешь без покаяния. Мы, должно быть, сражаемся: включена система защиты. Семнадцать силовых полей и одно электромагнитное, в дополнение к двойной броне корпуса и слою псевдоживой плазмы, которая должна затягивать пробоины. Теперь корабль не теряет ни капли энергии, и от нее никак нельзя избавиться. А значит — и от тепла. При работающих двигателях и потеющей команде тут будет жарковато. А начнется стрельба, станет еще хуже.

Непереносимо высокая температура держалась несколько часов, в течение которых они продолжали следить за зарядными лентами. Один раз Билл услышал (скорее ощутил подошвами сапог через раскаленный пол) какой-то слабый звук.

— Что это было?

— Торпеду пустили.

— Во что?

Тембо лишь пожал плечами и продолжал еще упорнее вглядываться в заряды. Еще целый час Билл мучился от жары, усталости и скуки. Потом прозвучал сигнал отбоя, и вентиляторы принесли желанную прохладу. Натянув на себя форму, Билл устало потащился в кубрик. На доске объявлений в коридоре был наклеен свежий листок. Билл прочел плохо отпечатанный текст:

Капитан Зекиаль

Всем членам команды

К вопросу о недавних событиях

23/II 8956 года наш корабль участвовал в операции по уничтожению атомными торпедами вражеских сооружений на 17KJT- 345 и совместно с другими кораблями объединенной флотилии «Красная опора» завершил свою миссию. Приказываю, в связи с этим, всему персоналу корабля прицепить к лентам^ Награды за Совместные Боевые Действия — знак АТОМНОЙ ГРОЗДИ, а тем, кто впервые участвует в бою, разрешается надеть ленточку Награды за Совместные Действия.

ПРИМЕЧАНИЕ: Некоторые лица замечены в ношении АТОМНОЙ ГРОЗДИ вверх ногами, что является преступным деянием. Таковые лица подлежат преданию военному суду для вынесения приговора к смертной казни.

Глава 7

После героической победы над 17КЛ-345 потянулись унылые недели учений и муштры, которые должны были вернуть измученный экипаж в его первобытное состояние. В один из таких угнетающих дней раздался сигнал, которого Билл раньше не слышал: будто стальные рельсы ударялись друг о друга в вертящемся металлическом барабане, наполненном мраморным гравием. Биллу и другим новичкам этот сигнал ничего не говорил, но Тембо прямо-таки слетел с койки и тут же отколол несколько па танца «Презрение к смерти».

— Спятил? — равнодушно спросил Билл, который валялся на койке и просматривал озвученный комикс «Всамделишные приключения сексуального вампира». Со страницы, на которой он остановился, неслись зловещие стоны.

— Разве ты не знаешь? Не знаешь? Это же, малыш, самый благословенный сигнал во всем космосе! Почта пришла!!!

Конец вахты прошел в беготне, ожидании, стоянии в очереди и так далее. Выдача писем велась с хорошо продуманной безалаберностью и медлительностью, но наконец их все же раздали. Билл получил драгоценную открытку от матери. На открытке были изображены очистные сооружения на окраине их поселка, и этого было вполне достаточно, чтобы к горлу подкатил мягкий комок. На отведенном для текста малюсеньком квадратике можно было прочесть материнские каракули: «Урожай плохой, долги, у робомула кончился сап, надеюсь, у тебя тоже все хорошо, целую, мама». Эту весточку из дома Билл, стоя в очереди за обедом, перечел несколько раз. У Тембо, который стоял перед ним, открытка была разрисована ангелами и церквями, и Билла страшно шокировало, что Тембо, перечитав текст еще раз, сунул ее в свою чашку.

— Зачем ты это сделал? — возмутился он.

— А какой же еще толк от писем? — прогудел Тембо и затолкал открытку еще глубже. — Смотри и учись!

Билл увидел, что открытка начала разбухать. Ее белая поверхность покрылась трещинами, расползлась лохмотьями, а коричневая внутренняя прокладка полезла наружу и стала пухнуть, пока не заполнила всю чашку и не достигла дюйма в толщину. Тембо выудил этот влажный ломоть и отгрыз от края здоровенный кус.

— Обезвоженный шоколад, — проговорил он с набитым ртом. — Отлично! Попробуй-ка свою.

Он еще и первых слов не успел договорить, а Билл уже запихивал свою открытку в чашку с супом и, затаив дыхание, наблюдал, как набухает открытка. Исписанная обертка отвалилась, но прокладка оказалась не коричневой, а белой.

— Печенье или хлеб, — решил он, стараясь говорить спокойно. Белая масса облепила края чашки и полезла наружу. Билл ухватил один край бывшей открытки и потянул его к себе, а масса все росла и росла, поглощая последние капли жидкости. В руках Билла оказалась гирлянда толстых букв длиной ярда в два. Из них сложилась фраза: «ГОЛОСУЙТЕ ЗА ЧЕСТНОГО ГИИКА — ВЕРНОГО ДРУГА СОЛДАТ». Билл набил рот бук вой «Т», подавился и выплюнул мокрые огрызки на пол.

— Картон! — сказал он с горечью. — Мать всегда покупает дешевку. Даже на обезвоженном шоколаде экономит… — Он взялся за чашку, чтобы смыть вкус типографской краски, но чашка была пуста.

Где-то в высших сферах кто-то принял решение и подписал приказ. Большие события всегда порождаются ничтожными при чинами. Капля птичьего помета, упав на заснеженный горный склон, катится вниз, обрастает снегом, достигает гигантских размеров, и вот уже стремительно летит грохочущая масса льда и снега, ревущая лавина смерти, стирающая с лица земли целые поселения.

Кто знает, какова была первопричина событий в данном случае? Может быть, виноваты боги, они ведь известные насмешники. А может быть, надменной, спесивой, как пава, жене какого- нибудь министра захотелось получить редкостную безделушку, и она своим ядовитым и острым языком так замучила своего павлина-мужа, что он, стремясь получить передышку, пообещал ей это украшение и стал изыскивать деньги на покупку. Может быть, он шепнул Императору о возможности развернуть кампанию в секторе 77/7, где уже долгие годы не было военных действий, намекнул на грядущую славную победу, а потом, если число погибших было достаточно солидным, вымолил орден или денежную награду. Таким образом, женское тщеславие вызвало лавину военных действий, концентрацию флотов, оснащение новых армад могучих кораблей.

— Идем в бой, — сказал Тембо, принюхиваясь к чашке с завтраком. — К жратве добавлены стимуляторы, вещества, понижающие болевые ощущения, селитра и антибиотики.

— И проклятущая музыка по той же причине, — отозвался Билл, стараясь перекричать рев литавр и грохот барабанов, извергавшийся громкоговорителями. Тембо кивнул.

— Есть еще время для спасения души, дабы занять свое место среди воинства Самеди.

— Почему бы тебе не побеседовать об этом со Скотиной Брауном? — завизжал Билл. — У меня твои там-тамы просто из ушей лезут! Как гляну на переборку, так в глазах сразу эти ангелы и облака! Не приставай ты ко мне, сделай милость! Говорю, примись за Скотину Брауна.

— Я беседовал с Брауном о его душе, но результаты пока сомнительны. Он ничего не ответил, и я даже не знаю, слышал ли он меня. С тобой, сынок, дело обстоит иначе: ты гневаешься, а это значит, что у тебя есть сомнения. Сомнения же — первый шаг к вере.

Музыка оборвалась на полутакте. На три минуты воцарилась оглушающая тишина, которая кончилась столь же внезапно: «Слушайте все! Вниманию всего экипажа!., встать… через несколько секунд начинаем передачу с флагмана… транслируем выступление Принца-Адмирала… встать…» Сигнал общей тревоги заглушил говорящего, но стоило колоколам умолкнуть, как сочный бас снова зазвучал: «…и вот мы на мостике конкистадора космических просторов — 20-мильного, тяжеловооруженного, блестяще руководимого, супербоевого корабля «Прекрасная Королева»… вахтенные расступились, и вот в своей скромной форме из платиновых нитей, прямо на меня, идет Великий Адмирал Флота, Их Лордство Принц Археоптерикс… не уделите ли вы нам минутку, Ваше Лордство… чудесно… сейчас вы услышите самого…»

Однако вместо речи Адмирала раздался взрыв музыки, и лишь затем прозвучал низкий гнусавый голос, присущий всем пэрам Империи:

— Парни! Мы идем в наступление. Наш флот — самый мощный из всех флотов, которые когда-либо видела Галактика, смело ринется на врага и нанесет ему сокрушительное поражение, от которого будет зависеть исход всей войны. Со своего командного пункта я вижу мириады световых точек, похожих на дырки в одеяле, и каждая из них — не корабль, не эскадра, а отдельный ФЛОТ! Мы стремительно несемся вперед, охватывая…

Гром там-тамов заглушил Адмирала, на зарядной ленте возникло изображение Золотых Райских Врат.

— Тембо! — завопил Билл. — Немедленно прекрати! Я хочу слушать про битву!

— Консервированное дерьмо, — поморщился Тембо. — Куда лучше использовать оставшиеся минуты для спасения души. Это же не Адмирал, а запись. Я ее слышал раз пять. Ее используют в тех случаях, когда ожидаются большие потери. Адмирал никогда и не произносил эту речь, просто отрывок из старой телевизионной постановки.

— Ай-ай-ай! — крикнул Билл и ринулся вперед: заряд, за которым он наблюдал, затрещал, рассыпая ослепительные искры возле зажимов, а лента почернела. — Ух-х-х! — крякнул он. Ухать пришлось долго: пока вынимал, обжигая ладони, из зажимов раскаленный заряд, пока ронял его на большой палец ноги, пока швырял в зарядный люк. Когда он оглянулся, то увидел, что Тембо уже вставил в зажимы новый заряд.

— Это был мой заряд, тебя никто не просил вмешиваться! — почти со слезами произнес Билл.

— Извини, но по Уставу я должен помогать товарищам в свободную минуту.

— Ладно! Наконец-то мы в бою! — И Билл снова занял свое место, стараясь не ступать на отдавленную зарядом ногу.

— Это еще не бой — видишь, пока не жарко. Заряд же был дефектным, что видно по искрам у зажимов. Бывает, что они залеживаются на складах…

«…Целые армады с экипажами солдат-героев… гром атомных батарей… трассирующие залпы торпед…»

— Похоже, начинается: стало теплее, правда, Билл? Давай разденемся, позже не будет времени.

— Раздеться догола! — прорычал Заряжающий 1-го класса Сплин, одетый лишь в пару грязных тапочек, прыгая, как антилопа, вдоль стеллажей. Татуировка Сплина изображала полосатый флаг и похабную интерпретацию формы снаряда, причем число таких рисунков соответствовало чину Заряжающего.

Послышался страшный треск, и Билл почувствовал, что его коротко остриженные волосы встали дыбом.

— Что это?! — взвизгнул он тонким голосом.

— Второй дефектный заряд на том же самом стеллаже! — ткнул Тембо пальцем. — Сведения совершенно секретные, но я слышал, что подобные вещи случаются, когда защитные поля крейсера подверглись радиационному воздействию.

— Вранье!

— Я же и говорю, что слухи. Данные по таким делам строго засекречиваются…

— БЕРЕГИСЬ!!!

Влажный воздух крюйт-камеры содрогнулся. Заряды на одном стеллаже выгнулись, задымили и почернели. Один из них раскололся, расшвыривая мелкие, похожие на шрапнель осколки. Заряжающие метались, хватали заряды, швыряли их в люки, вставляли в зажимы новые, еле различая друг друга в клубах вонючего дыма. Наконец наступила короткая передышка. Только с командного экрана доносилось какое-то блеяние.

— Вонючка проклятая! — ругнулся Заряжающий 1-го класса, отпихивая ногой валявшийся на дороге заряд и кидаясь к экрану. Мундир Сплина висел на крючке рядом с экраном, и он, прежде чем нажать на клавишу приема, торопливо напялил его на плечи. Когда экран осветился, Сплин уже застегивал последнюю пуговицу. По тому, как Сплин отдал честь, было видно, что перед ним офицер. К Биллу экран был обращен ребром, лица офицера он не видел, зато квакающий голос, свойственный людям без подбородка, но с большими зубами (этот тип Билл привык ассоциировать с офицерской формой), был слышен отлично.

— Не торопишься с рапортом, Заряжающий 1-го класса Сплин! Может, Заряжающий 2-го класса Сплин будет по проворнее?

— Сжальтесь, сэр! Я уже старик… — И он упал на колени, уйдя из поля обозрения экрана.

— Встать, идиот! Починили вы заряды после залпа?

— Мы заменили их, сэр, а не чинили…

— Не суй мне в нос технические детали, мерзавец! Отвечай на вопрос!

— Полный порядок, сэр. Дела идут как по маслу, сэр. Никаких жалоб, ваша милость.

— А почему одет не по форме?

— Я по форме, ваша честь! — хныкал Сплин, придвигаясь ближе к экрану, чтобы скрыть голый зад и дрожащие ноги.

— Врешь! У тебя на лбу пот, а в форме потеть не разрешается. Разве я потею? А на мне еще фуражка, которая к тому же надета под правильным углом. Ладно, раз уж у меня золотое сердце, я тебя на этот случай прощу. Разойдись!

— Подлый сукин сын! — выругался Сплин во весь голос и сорвал с окаменевшего от напряжения торса мундир. Термометр показывал 120° по Фаренгейту, а ртуть продолжала подниматься. — Пот!!! У них там на мостике кондиционирование, но как вы думаете, куда оттуда поступает нагревшийся воздух? К нам!!! Ай-яй-яй! — заорал он. Два ряда зарядов зашипели, несколько зарядов взорвалось. Пол под ногами вздыбился.

— Авария! — кричал Тембо. — Защита корабля пробита! Нас сейчас расплющит, как коробку от печенья! Началось! — Он кинулся к стеллажу и заменил почерневший заряд новым.

Это был ад. Заряды взрывались, как авиационные бомбы, со свистом летели мелкие, несущие смерть керамические осколки. Одна из полок рухнула на металлическую палубу, раздался дикий вопль, который, к счастью, тут же умолк, так как сверкающая молния прошила тело Заряжающего. Желтый дым вскипал клубами и застилал помещение, выедая глаза. Билл вырвал вспыхнувший заряд из закоптелых зажимов и прыгнул к стойке с запасными. Он вцепился в заряд обожженными руками, повернулся к стеллажу, но тут вселенная вокруг него взорвалась.

Все оставшиеся заряды одновременно как бы уменьшились в размерах, вдоль стен скользнул ослепительный электрический разряд. В его нестерпимом сиянии Билл увидел, как мечется среди заряжающих белое полотнище пламени, как оно разбрасывает их в стороны, испепеляя подобно пылинкам в огне костра. Тембо вдруг съежился и рухнул грудой опаленной плоти, упавшая балка распорола Заряжающего 1-го класса Сплина от горла до паха, превратив его в сплошную зияющую рану.

— Смотри, что со Сплином-то! — выкрикнул Скотина Браун, но по нему прокатилась шаровая молния, он страшно закричал и в какую-то долю секунды обуглился дочерна.

По счастливому стечению обстоятельств, Билл в момент появления пламени держал в руках толстый заряд. Пламя сожгло его ничем не защищенную левую руку, основной же удар принял на себя цилиндр. Билла со страшной силой швырнуло на стойку с запасными зарядами, и он колесом покатился по палубе. Смертельное лезвие пламени прошло над его головой. Оно исчезло так же неожиданно, как и появилось, оставив после себя лишь жар, дым, тошнотворный запах горелого мяса, разрушение и гибель.

Испытывая мучительную боль, Билл пополз к люку. На черной исковерканной палубе ничто не шевелилось.

Нижнее помещение оказалось таким же раскаленным, а воздух столь же непригодным для дыхания, как и наверху. Билл пополз, даже не сознавая, что опирается на израненные колени и окровавленную руку, тогда как вторая рука безжизненно тащится за ним — черный страшный обрубок. Только благодаря благословенному шоку он не кричал от дикой боли.

Билл перевалился через порог и пополз в проход. Воздух тут был чище и прохладнее. Он сел и вдохнул его божественную свежесть. Отсек казался знакомым, и Билл попытался припомнить, откуда он его знает. Длинный и узкий, с вогнутой стеной, из которой торчали казенные части колоссальных орудий.

Это была главная батарея, те самые орудия, которые фотографировал чинжеровский шпион Трудяга Бигер. Теперь она выглядела совсем иначе: потолок нависал над палубой ниже, его покрывали вмятины, будто кто-то дубасил по нему огромным молотом. На сиденье наводчика одного из орудий скрючился какой-то человек.

— Что случилось? — спросил у него Билл. Он схватил человека за плечо, но, к его несказанному удивлению, оказалось, что тот весил не больше десяти фунтов. Наводчик был легок, как шелуха, а лицо — совсем пергаментное, будто в теле не осталось ни капли влаги.

— Обезвоживающий луч! — пробормотал Билл. — А я-то считал, что это выдумка из телепостановок! — Сиденье для наводчика было мягким и казалось удобным, гораздо удобнее искореженной палубы. Билл занял освободившееся место и невидящими глазами уставился на экран. По экрану блуждали маленькие цветные световые зайчики.

Над экраном красовалась надпись, исполненная крупными буквами: «ЗЕЛЕНЫЕ ОГНИ — НАШИ КОРАБЛИ, КРАСНЫЕ — ВРАЖЕСКИЕ. ОШИБКА КАРАЕТСЯ ВОЕННО-ПОЛЕВЫМ СУДОМ».

— Запомним, запомним, — бормотал Билл, съезжая со скользкого сиденья. Чтобы удержаться, он ухватился за торчащую перед ним рукоять. Световой кружок с буквой «х» в центре медленно пополз по экрану. Это показалось забавным. Билл навел кружок на один из зеленых огоньков, но тут в его мозгу мелькнуло смутное воспоминание о военном суде. Чуть повернув рукоятку, он перевел кружок на красное пятнышко, перекрыв его буквой «х». На рукоятке была красная кнопка, и Биллу почему-то захотелось на нее нажать. Соседнее орудие издало тихое ф-ф-ф, красные огни погасли. Стало скучно, и Билл выпустил рукоятку.

— Ах ты, проклятый берсерк[9]! — раздался за его спиной чей-то голос, и Билл с трудом повернул голову. В дверях стоял человек в обгорелой форме, с которой свисали лоскуты золотого шитья. Он, пошатываясь, шагнул вперед. — Я все видел! — еле шептал он. — Буду помнить это до гробовой доски! Берсерк!!! Какое мужество! Какое хладнокровие! Никакой защиты, кругом враги, а ты бесстрашно продолжаешь сражаться один против всех!

— Что за вонючую чушь ты несешь? — хрипло осведомился Билл.

— Герой! — воскликнул офицер, хлопая Билла по спине, что вызвало у того приступ невыносимой боли. Это была последняя капля — его сознание отказалось функционировать и сдалось. Билл упал в обморок.

Глава 8

— А теперь наш милый солдатик будет умницей и выпьет свой вкусненький обедик…

Нежный голосок пробудил Билла от кошмарного, отвратительного сна, и он с радостью открыл глаза. Несколько раз моргнув, он с трудом сфокусировал взгляд на стоявшей на подносе чашке. Поднос держали руки, являвшиеся естественным продолжением белоснежного халата, заполненного весьма внушительным женским бюстом. С нутряным животным ревом Билл отшвырнул поднос и кинулся на халат. Успеха он, однако, не достиг: забинтованная левая рука была подвешена на проволочных тяжах. Билл завертелся на месте, как наколотый на булавку жук, продолжая хрипло рычать. Медсестра убежала с визгом.

— Рад видеть, что тебе лучше, — сказал врач, швыряя Билла на постель хорошо отработанным приемом и выворачивая ему правую руку ловким движением мастера дзюдо. — Сейчас я дам тебе новую порцию обеда, а потом впущу твоих друзей. Они давно уже дожидаются в коридоре этой торжественной минуты.

Онемевшая правая рука отошла, Билл взялся за чашку. Глотнул.

— Какие такие друзья? Что тут происходит? Где я? — спросил он подозрительно.

Дверь распахнулась, и в палату вошли солдаты. Билл всматривался в их лица, стараясь найти сослуживцев, но видел совершенно чужие рожи. И тут он вспомнил все.

— Скотина Браун сгорел! — закричал он. — Тембо изжарился! Сплина распотрошило! Все погибли! — Он нырнул под одеяло и страшно застонал.

— Герой не должен так себя вести! — сказал врач, откидывая одеяло и подтыкая его под тюфяк. — А ты же герой, солдат, герой, чья храбрость, находчивость, преданность долгу, боевой дух, самоотверженность и меткость спасли наш корабль. Защитные поля были пробиты, машинное отделение разрушено, артиллеристы убиты, корабль лишился управления, вражеский дредноут уже готовился нас прикончить, но тут явился ты, похожий на ангела Отмщения, весь израненный, почти умирающий, и, напрягая последние проблески сознания, дал залп, звук которого услышал весь флот, тот самый залп, который уничтожил нашего врага и спас нашу славную старушку «Фанни Хилл». — Врач вручил Биллу листок бумаги. — Сам понимаешь, я цитировал официальный приказ. Мое же личное мнение тебе просто подфартило.

— Завидуете! — ощерился Билл, которому его новая роль героя начинала нравиться.

— Ты мне брось эти фрейдистские штучки! — взвизгнул врач, но тут же перешел на жалобное хныканье: — Я же всю жизнь мечтал стать героем, а моим уделом стало пришивать им руки да ноги. Сейчас снимем повязку.

Он отсоединил проволочные тяжи и стал разматывать бинты. Солдаты пялились, затаив дыхание.

— А как моя рука, док? — заволновался Билл.

— Сгорела как котлета. Пришлось ампутировать.

— А это что? — завизжал тот в ужасе.

— Эту руку я отрезал от трупа. После боя трупов было достаточно. Потеряно около сорока двух процентов экипажа. Клянусь, я только и делал, что пилил, рубил и сшивал.

Последний бинт был снят, и солдаты восторженно заахали.

— Смотри, какая шикарная ручища!

— А ну-ка пошевели пальцами!

— Чертовски роскошный шов на плече, глянь, какие ровные стежки.

— Экая она мускулистая, здоровенная и длиннющая, совсем не похожа на ту коротышку, что справа.

— А уж черна-то! Вот это цвет так цвет!

— Это рука Тембо! — зашелся в крике Билл. — Заберите ее прочь!

Он попытался отползти от нее, но рука тащилась за ним. Его силой уложили на подушки.

— Ты же просто проклятый везунчик, Билл! Получил такую лапищу, да еще от друга!

— Мы же знаем, что отдать ее тебе было его заветным желанием!

— Теперь у тебя навсегда сохранится о нем память!

Рука действительно была хороша. Билл согнул ее и пошевелил пальцами, хотя и поглядывал на них с недоверием. Кисть работала нормально. Он протянул ее и схватил за руку одного из солдат. У того захрустели кости, он заорал от боли и попытался вырваться. Билл пристально вгляделся в свою новую руку и вдруг начал изрыгать проклятия по адресу врачей.

— Кретин костоправ! Клистирная затычка! Хороша работа — это ж правая рука!

— Ну, правая! И что же?

— Так ты же мне отрезал левую! Теперь у меня две правых!

— Слушай! Левых было маловато. Я же не волшебник! Сделал для тебя все, что было возможно, а ты еще ругаешься! Будь доволен, что тебе вместо нее ногу не пришили. — Он злобно ухмыльнулся: — Я мог бы туда пришить и еще какую-нибудь штуковину…

— Отличная рука, Билл, — сказал солдат, растиравший пострадавшее предплечье. — Тебе крупно повезло. Будешь отдавать честь любой рукой, это ведь не каждый может.

— Верно, — скромно сказал Билл, — мне это просто в голову не пришло. В самом деле повезло. — Он попытался отдать честь новой рукой, и пальцы дрогнули у виска. Солдаты застыли и тоже отдали честь. Дверь со скрипом отворилась, и в нее просунулась голова офицера.

— Вольно, парни! Это неофициальный визит Старика.

— Сам капитан Зекиаль!

— Никогда его не видел!

Солдаты чирикали, как воробьи, и нервничали, как девственницы в брачную ночь. В дверь вошли еще три офицера. За ними шла нянька, которая вела за руку десятилетнего идиота в капитанском мундирчике со слюнявчиком.

— Бу-у-у-у… пьиветик, мальчики, — сказал капитан.

— Капитан выражает вам свое почтение. — перевел суховатый голос какого-то первого лейтенанта.

— Это ты, который в кьяватке?

— Ив первую очередь герою сегодняшнего дня.

— Чего-то я хотел сказать, да позабыл…

— И далее он желает информировать доблестного воина, спасшего наш крейсер, что ему присвоено звание Заряжающего 1-го класса, каковой чин автоматически продлевает срок службы на семь лет. После выписки из госпиталя доблестный герой будет при первой же оказии отправлен в Императорскую Ставку на Гелиор, где Император лично вручит ему орден Пурпурной Стрелы с подвеской Туманности Угольного Мешка.

— Хочу на горшок…

— А теперь обязанности призывают капитана на капитанский мостик. Посему он шлет вам всем свои наилучшие пожелания.

Билл обеими руками отдал честь, солдаты застыли. Капитан и его свита удалились, после чего врач отпустил и солдат.

— Не слишком ли молод наш Старик для своего поста? — задал Билл вопрос.

— Что ты! Он даже постарше многих других. — Врач рылся в иголках для инъекций, выискивая самую тупую. — Запомни, все капитаны — аристократы по рождению, но даже нашей многочисленной аристократии недостаточно для такой обширной галактической Империи. Приходится довольствоваться тем, что есть. — Врач выбрал самую погнутую иглу и вставил ее в шприц.

— Ладно, мне ясно, почему он так молод, но не слишком ли он глуп для такой работенки?

— Берегись, ты же оскорбляешь Его Величество, дубина!

Перед тобой Империя, существующая уже более двух тысячелетий, и аристократия, которая не имеет притока свежей крови ввиду постоянного инбридинга. Отсюда и следствия: хреновые гены, дефектные доминантные признаки, которые создают касту людей, способную украсить собой любой сумасшедший дом. Наш Старик еще ничего себе, а посмотрел бы ты на капитана моего прежнего корабля! — Врач вздрогнул и с яростью вонзил иглу в филейную часть Билла. Тот заорал и с грустью посмотрел на кровь, которая медленно сочилась из проделанной в его шкуре дыры.

Дверь закрылась. Билл остался в полном одиночестве. Итак, он Заряжающий 1-го класса. Это хорошо, но принудительное продление срока службы уже менее приятно. Настроение его ухудшилось. Захотелось поболтать с друзьями, но они погибли. Настроение еще сильнее испортилось. Билл попытался размышлять о чем-нибудь более радостном и обнаружил, что умеет пожимать руку самому себе. Это открытие его несколько раз веселило. Он откинулся на подушку и пожимал себе руки до тех пор, пока не уснул.

Книга вторая

Крещение в купели атомного реактора

Глава 1

Прямо перед ними, в носовом конце похожей на цилиндр каюты ракеты местных сообщений, находилось огромное обзорное окно — гигантский щит из бронированного стекла, в данную минуту заполненный летящими клочьями облаков, слой которых пронизывала ракета. Билл с комфортом расположился в антиперегрузочном кресле, наблюдая с большим интересом за этой живописной картиной. В тесном помещении каюты было около двух десятков посадочных мест, из которых занятых только три, включая Биллово. Рядом с ним сидел (и Билл старался как можно реже поглядывать в эту сторону) Бомбардир 1-го класса, выглядевший так, будто им выстрелили из его собственного орудия. Лицо бомбардира состояло преимущественно из пластмассы и имело только один налитый кровью глаз. По сути дела бомбардир представлял собой что-то вроде самодвижущейся корзины или ящика, так как четыре отсутствующих конечности у него заменялись поблескивающими металлом придатками, изукрашенными многочисленными кнопками, счетчиками и проводами. Бомбардирская эмблема была приварена к стальной раме, заменявшей ему предплечье одной из рук. Третьим пассажиром был пехотный сержант — здоровенный громила, захрапевший сразу же после их пересадки со звездного корабля на ракету местных сообщений.

— Эх, так тебя и разэдак! Нет, ты только глянь сюда! — ликовал Билл, увидев, что ракета наконец пробила облака и пе ред ними распростерлась сияющая золотая сфера Гелиора — Имперской планеты, столицы десяти тысяч солнц.

— Альбедо, будь здоров! — прокряхтел откуда-то из-под пластикового покрытия бомбардир. — Аж глазам больно!

— Еще бы! Чистое ж золото! Это ж даже представить себе невозможно — планета из чистого золота!

— Из золота и я не смогу представить — очень уж в большие денежки она обошлась бы, а вот вообразить планету, крытую анодированным алюминием, — это сколько угодно. Тем более что так оно и есть.

Теперь, когда Билл пригляделся и увидел, что поверхность планеты сверкает действительно совсем не так, как должно блестеть настоящее золото, настроение его слегка подпортилось. Однако он тут же заставил себя приободриться. Пусть они отняли у него мечту о золоте, но со славой Гелиора этого не произойдет! Гелиор все равно остается средоточием Империи, недремлющим и всеведущим оком самого сердца Галактики! Известие о малейшем происшествии на любой планете, на любом космическом корабле немедленно поступает сюда, классифицируется, кодируется, оприходуется, аннотируется, рассматривается, теряется, обнаруживается вновь, принимается к сведению и реагированию. С Гелиора поступают приказы, управляющие целыми обитаемыми мирами, здесь ставятся заслоны на пути наступления вечной тьмы, несомой нашествиями негуманоидов. Гелиор — рукотворный мир со своими морями, горами и континентами, укрытыми металлическим щитом толщиной в несколько миль, состоящим из бесчисленных слоев этажей, громоздящихся один на другой и битком набитых людьми, которые предназначены для претворения в реальность одного единственного идеала. Властвовать!

Вот он — этот сверкающий внешний уровень планеты, буквально усыпанный множеством звездолетов всех размеров и типов, а темное небо над ним непрерывно освещается пламенем идущих на посадку и взлетающих кораблей. Все ближе и ближе надвигается этот пейзаж, и вдруг неожиданно вспыхивает ослепи тельный свет и обзорное окно темнеет.

— Крушение! — ахнул Билл. — Мы погибли!

— Заткни хлебало! Это просто-напросто обрыв ленты. Поскольку в этой банке нет ни одного золотопогонника, механик не стал запускать ее снова.

— Так это было кино?..

— А что же еще? Неужто ты такой псих, что веришь, будто ракеты местных сообщений могут иметь такие огромные обзорные окна, да еще на носу, где особенно велико трение при вхождении в плотные слои атмосферы и где корпус ракеты может легко прогореть? Еще бы не кино!.. Да к тому же, по-моему, лента была запущена задом наперед. Скорее всего, на Гелиоре сейчас уже давно ночь.

Пилот чуть не раздавил их в лепешку ускорением в 15 g, когда ракета пошла на посадку (он, видимо, тоже знал, что на борту нет офицеров), и, пока солдаты пытались вправить сместившиеся позвонки и запихивали в глазницы вылезшие наружу глазные яблоки, люк с грохотом открылся. На планете была не только ночь, здесь еще и дождь шел. Помощник по пассажирской части 2-го класса просунул в каюту голову и наградил их профессионально дружелюбной улыбкой.

— Приветствую вас на Гелиоре — Имперской планете Тысячи Наслаждений… — Тут его лицо обрело привычное выражение свирепости: — Разве с вами, мерзавцами, нет офицеров? А ну, давай катись отсюда, да помогите разгрузить урановую руду, нам тут долго торчать не положено — расписание есть расписание.

Билл с бомбардиром сделали вид, что не слышат, а помощник протискался к спящему сержанту, который храпел, как испорченный ротор, и которого не разбудила даже такая мелочь, как 15 g, и сделал попытку пробудить его. Храп перешел в сдавленное рычание, прерванное диким воплем помощника по пассажирской части, получившего сильнейший удар коленом в пах. Все еще что-то бормоча, сержант присоединился к остальным, уже покинувшим ракету, и помог установить разъезжающиеся стальные подпорки бомбардира на скользкой и мокрой поверхности взлетной полосы. Солдаты с каменным безразличием смотрели, как из грузового отсека прямо в глубокую лужу вылетели их вещмешки. Под занавес помощник по пассажирской части, видимо, желая отомстить, сделал им еще одну мелкую пакость — выключил силовое поле, которое защищало их от дождя, так что уже через секунду солдаты вымокли до нитки и заледенели на холодном ветру. Ветераны взвалили на плечи рюкзаки (кроме бомбардира, который водрузил свой вещмешок на специальную платформу с колесиками) и зашлепали к ближайшим огонькам, тускло светившим сквозь струи секущего дождя примерно в миле от места посадки. На полпути бомбардир вырубился из-за короткого замыкания в проводке, остальным пришлось поставить этот обрубок на платформу с колесиками, нагрузить свои мешки ему на колени, и на весь оставшийся отрезок пути бомбардир превратился в отличное перевозочное средство.

— Вот так штука, из меня вышла недурная багажная тележка, — пробасил бомбардир.

— Не трепись! — ответил ему сержант. — По крайней мере, ты заимел для гражданки вполне приличную профессию. — Сержант пинком распахнул дверь, и они оказались в вожделенном тепле штабного помещения.

— На найдется ли у вас банки растворителя? — спросил Билл у человека за барьером.

— А где ваши проездные документы? — потребовал человек за барьером, полностью игнорируя Билла.

— Растворитель есть у меня в мешке, — включился в разговор бомбардир, и Билл, развязав мешок, принялся в нем рыться.

Они вручили свои документы. Бумаги бомбардира нашлись в его нагрудном кармане, и клерк опустил их в прорезь большой машины, занимавшей всю стену за его спиной. Машина жужжала и играла огоньками, а Билл в это время капал раствором на соединения в электропроводке бомбардира, пока не смыл с них практически всю воду. Прозвучал гудок, документы выскочили из прорези обратно, а из другого отверстия с тиканьем пошла длинная печатная лента. Клерк подхватил ее конец и быстро пробежал глазами.

— Вас ждут большие неприятности, — произнес он с садистским удовольствием. — Предполагалось вручить вам троим Орден Пурпурной Стрелы на торжественной церемонии в присутствии самого Императора, но киносъемка должна начаться ровно через три часа. За такое время вам туда нипочем не добраться.

— Не твое собачье дело, — прохрипел сержант. — Мы ведь только что сошли с корабля. Выкладывай, куда идти-то!

— Район 1457-Д, уровень К-9, квартал 823-7, коридор 492, студия 34, комната 62, спросить режиссера Ратта.

— И как же нам туда добираться? — задал вопрос Билл.

— Меня можешь не спрашивать, я у них не служу. — Клерк швырнул на барьер три толстых тома размером фут на фут и в толщину тоже около того, у которых к корешкам были приварены стальные цепи. — Ищите дорогу сами — вот ваши Поэтажные Планы, но за них придется расписаться. Утеря Плана — воинское преступление, наказуемое…

Только сейчас клерк осознал, что находится с глазу на глаз с тремя ветеранами и, побелев как снег, потянулся к красной кнопке. Однако прежде, чем его палец дотронулся до нее, металлическая рука бомбардира, выбрасывая снопы искр и клубы дыма, пригвоздила этот палец к прилавку. Сержант наклонился над барьером так, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица клерка, а затем произнес низким леденящим голосом, от которого кровь стыла в жилах:

— Нам не придется искать дорогу. Нам ты ее покажешь. Давай сюда Гида!

— Гиды только для офицеров, — слабо оборонялся клерк и громко икнул, когда стальной, похожий на толстый прут палец ткнул его в живот.

— Можешь считать нас за офицеров, — вздохнул сержант. — Мы не возражаем.

Стуча зубами, клерк заказал Гида, и маленькая железная дверца в дальней стене со стуком отворилась. У Гида было цилиндрическое цельнометаллическое тело, укрепленное на шести ошиненных колесах, голова, похожая на голову гончей, и пружинный блестящий хвост.

— Ко мне! — скомандовал сержант, и Гид кинулся к нему, высунув изо рта красный пластиковый язык и издавая механическое пыхтение, слегка заглушаемое стуком шестеренок внутри. Сержант взял конец печатной ленты и быстро набрал код 1457-Д, К-9, 823-7, 492, ст. 34, 62 на кнопках, расположенных на голове Гида. Тот звонко тявкнул несколько раз, красный язык исчез, хвост напрягся, и Гид помчался по коридору. За ним последовали и ветераны.

Им потребовалось больше часа, чтобы с помощью бегущих дорожек, эскалаторов, лифтов, пневмокаров, пешего передвижения, монорельсовых дорог, движущихся тротуаров и столбов для скольжения с этажа на этаж достичь, наконец, комнаты № 62. Еще сидя на скамеечке бегущей дорожки, солдаты прикрепили цепи своих Поэтажных Планов к поясным ремням, поскольку даже Биллу стала ясна истинная ценность путеводителя в этом городе, охватывающем целый мир. У двери 62 комнаты Гид трижды пролаял и умчался на своих колесах прочь, прежде чем они успели его схватить.

— Впредь надо быть половчее, — сказал сержант. — Эта штука дорогого стоит. — Он пнул ногой дверь, она распахнулась и явила их взорам толстого мужчину, который сидел за письменным столом и орал в видеофон.

— Плевал я на ваши извинения! Из извинений шубу не сошьешь! Все, что мне известно, это что существует график съемок, что простаивают готовые к работе камеры и что главных действующих лиц нет как нет! Я задаю вам вопрос, и что же я слышу в ответ… — Он поднял глаза и завопил: — Вон! Убирайтесь вон! Что вы, не видите, что я занят?!

Сержант протянул руку, схватил видеофон, шваркнул его об пол и растоптал в пыль дымящиеся мелкие осколки.

— Здорово ты насобачился добиваться внимания, — сказал Билл.

— Два года непрерывных боев заставят насобачиться. — ответил сержант, громко и страшно скрипнув зубами. — Мы прибыли, Ратт, что нам делать дальше?

Расшвыривая обломки видеофона, Ратт шагнул вперед и резким движением открыл дверь возле письменного стола.

— По местам! Дать освещение! — заорал он, и тут же поднялся невообразимый шум и вспыхнули ослепительные софиты. Прибывшие за наградами ветераны робко проследовали за Раттом в эту какофонию звуков, многократно усилившуюся после распоряжений режиссера. Камеры на моторизованных тележках и кранах ползали по залу вокруг съемочной площадки, боковины и задник которой изображали перспективу тронного зала. Гонимые визгливыми приказаниями режиссера, стада придворных и высших воинских чинов заняли положенные им места у трона.

— Он обозвал их кретинами, — в ужасе прошептал Билл. — Его же расстреляют за это!

— Ну и осёл же ты все-таки, — сказал бомбардир, сматывая провод со своей правой ноги и подключая его к розетке для подзарядки батарей. — Неужто ты полагал, что для такого дела будут тревожить настоящих придворных?

— Времени до прибытия Императора у нас хватит только на одну репетицию, так смотрите же, чтоб без помарок у меня! — Режиссер Ратт вскарабкался на императорский трон и уселся там поудобнее. — Я буду Императором. Теперь вы, виновники торжества, ваша задача самая простая, и я не хотел бы, чтобы вы эту роль провалили! Времени для дублей у нас не будет. Вы станете вот здесь, на этом месте, в ряд, и, когда я скажу «Моторы!», вы замрете по стойке смирно, как вас учили, ведь не зря же вы жрали хлеб налогоплательщиков. Эй, ты — парень слева — ну, тот, что встроен в клетку для попугая, выключи свои треклятые моторы, ты же нам забьешь всю звуковую дорожку! Только скрипни мне еще разок тормозами, и я тебя тут же обесточу! Внимание! Вы обязаны стоять смирно, пока не услышите свою фамилию, после чего вы делаете шаг вперед и снова застываете в неподвижности. Император нацепит на вас ордена, тогда вы отдаете честь и, бросив руки по швам, делаете шаг назад. Все поняли, или это слишком затруднительно для ваших крохотных, набитых высшими знаниями мозгов?

— А почему бы тебе не увеличить их объем? — рыкнул сержант.

— Очень остроумно! Ну, ладно, попробуем, как оно пойдет…

Они успели прорепетировать всю церемонию дважды, когда наконец, раздался душераздирающий рев труб и шесть генералов с пистолетами — генераторами лучей смерти на взводе вошли в зал двумя шеренгами и встали спиной к трону. Все незанятые в сцене, все операторы, механики и даже сам режиссер Ратт низко склонились, а ветераны вытянулись в струнку. Император прошаркал тяжелой походкой к помосту, взобрался на него и уселся на трон.

— Продолжайте… — сказал он скучным голосом и негромко рыгнул, прикрыв рот ладонью.

— Моторы! — заорал во всю мощь своих легких режиссер и выскочил за пределы поля зрения камеры. Мощной волной взмыла музыка, и церемония началась. Когда офицер-герольд зачитал текст, содержавший описание героических деяний, которые совершили храбрецы, сподобившиеся получить за это благороднейший из всех орденов — Орден Пурпурной Стрелы с подвеской Туманности Угольного Мешка, Император поднялся со своего трона и величественно прошествовал вперед. Первым стоял пехотный сержант, и Билл краем глаза видел, как Император взял из поднесенной ему коробочки дивный, украшенный золотом, серебром, рубинами и платиной орден и пришпилил его к груди воина. Затем сержант отступил назад и замер, и настала очередь Билла. Будто из самой дальней дали донеслось до него собственное имя, произнесенное голосом, подобным раскату грома, и он шагнул вперед, до последних мелочей соблюдая весь тот ритуал, который ему вбили в голову еще в лагере имени Льва Троцкого. Вот здесь прямо перед ним стоял самый обожаемый человек Галактики! Длинный распухший нос, который украшал триллионы банкнот, сейчас был нацелен прямо на Билла. Выдающийся вперед подбородок и торчавшие наружу зубы, что не сходили с миллиардов телевизионных экранов, произнесли его имя! Один из императорских косых глаз смотрел прямо на него! Обожание вздымалось в груди Билла, подобно тем косматым валам прибоя, что громоподобно обрушиваются на берег. Он отдал честь самым блистательным манером, на какой только был способен.

По правде говоря, это лишь слегка напоминало Абсолютно Совершенный Салют, поскольку на свете не так уж много людей с двумя правыми руками! Оба предплечья описали плавные дуги, оба локтя замерли под предписанными углами, обе ладони со звонким щелчком уперлись в виски. Сделано это было мастерски, и Император так удивился, что на одно ничтожное мгновение ему удалось сфокусировать на Билле оба косящих глаза, после чего зрачки вновь разбежались в разные стороны. Император, все же слегка потрясенный необычным приветствием, потянулся за орденом и вколол булавку через мундир прямо в трепещущую Биллову плоть.

Боли Билл не ощутил, но неожиданный укол, по-видимому, спустил пружину нестерпимого эмоционального напряжения, подчинившего себе весь его организм. Опустив салютующие руки, он рухнул на колени в лучшем стиле давно прошедших феодальных времен, рухнул точно так, как это показывают в исторических телевизионных сериалах, которые фактически и были источником, из коего раболепствующее подсознание Билла извлекло идею коленопреклонения. Он схватил императорскую кисть, покрытую подагрическими шишками и испещренную старческой гречкой.

— Отец ты наш!!! — верещал Билл, обцеловывая эту руку.

Свирепая генеральская охрана ринулась вперед, и смерть уже прошелестела острым сабельным клинком над головой Билла, но Император улыбнулся, тихонько освободил ладонь и вытер стекающую с нее слюну о мундир Билла. Небрежное мановение пальца восстановило конвой в его прежней позиции, а Император перешел к бомбардиру, укрепил на нем оставшийся орден и от ступил назад.

— Кончено! — завопил режиссер Ратт. — Пленку на проявление, она вполне удовлетворительна, особенно натурален эпизод с этой деревенщиной, распустившей слюни в поцелуйном действе!

Когда Билл тяжело поднялся с колен, он увидел, что Император и не подумал вернуться на трон, а совсем наоборот — стоит в центре беспорядочно движущейся толпы актеров. Конвой куда-то исчез. Билл с беспредельным удивлением таращил глаза, глядя, как кто-то снимает с Императора корону, сует ее в ящик и уносит куда-то.

— Опять тормоз заел, — ворчал бомбардир, все еще продолжая отдавать честь вибрирующей рукой. — Будь добр, переведи его, вечно он отказывает при таком положении плечевого сустава.

— Но Император… — начал Билл, нажимая на заевшую руку до тех пор, пока тормоз не взвизгнул и не отпустил.

— Актер, а кто же еще. Уж не думаешь ли ты, что настоящий Император станет раздавать ордена простым солдатам? Разве что тем, кого произвели на поле боя в офицеры, или каким- нибудь другим высоким шишкам. Правда, его так здорово загримировали, что такая деревенская дубина, как ты, вполне могла ошибиться. Ну и хорош же ты был!

— Берите, — сказал кто-то, вручая им обоим штампованные металлические копии орденов, что были нацеплены на их груди, и поспешно забирая оригиналы.

— По местам! — гремел через усилители голос режиссера. — У нас осталось не больше четверти часа на сцену Императрицы с Наследником, целующих альдебаранских подкидышей в честь Дня Размножения! Выкиньте отсюда этих пластмассовых недоносков и уберите с площадки распроклятых зевак!

Героев в три шеи вытолкали в коридор, дверь за ними захлопнулась и защелкнулась на замок.

Глава 2

— Устал как собака, — сказал бомбардир, — да и ожоги мои разболелись. — У него снова случилось короткое замыкание, на этот раз во время ночевки в Добром Старом Приюте для Ветеранов, в результате чего постель бомбардира загорелась.

— Да плюнь ты, — настаивал Билл. — У нас до отправки звездолета есть целых три дня отпуска, а потом — это же Имперская планета Гелиор! Господи, да тут столько всего, на что стоит посмотреть! Висячие Сады, Радужные Фонтаны, Жемчужный Дворец! Да неужто мы все это упустим?!

— За меня можешь поручиться! Мне бы только выспаться по-настоящему, да поскорее добраться до дому. Ну, а если тебе нужно, чтобы кто-нибудь тебя обязательно поддерживал под локоток, так возьми с собой сержанта.

— Да ты что! Он уже давно пьян смертельно!

Пехотный сержант был законченным пьяницей-одиночкой, а потому времени даром не терял. К тому же он вовсе не был сторонником разбавки спиртного и не собирался выбрасывать деньги на красивые этикетки. Все свои наличные он ухлопал на взятку санитару, который достал ему две бутылки чистого 99-процентного этилового спирта, коробку глюкозы, иглу от шприца и кусок резиновой трубки. Смесь этилового спирта, глюкозы и соли из бутыли, установленной на подвешенной над койкой полке, поступала по резиновой трубке к иголке, воткнутой в сержантскую руку, образуя непрерывный ток внутривенного вливания. Сержант был недвижим, мертвецки пьян и обеспечен закусью, так что, если бы не неизбежное в ближайшем будущем прекращение поступления раствора, он мог бы оставаться в таком состоянии не меньше пары лет с гаком.

Билл навел глянец на сапоги и запер сапожную щеку вместе с прочими причиндалами в свой ящик. Его отсутствие могло и затянуться: здесь на Гелиоре заблудиться не трудно, особенно если у тебя нет Гида. Им, например, потребовался почти целый день, чтобы добраться от студии до казармы, хотя среди них был сержант, знавший о планах и картах все, что можно, и даже чуточку больше. Пока они не отходили от казармы далеко, никаких проблем не возникало, но Билл был уже по горло сыт теми нехитрыми развлечениями, которые полагались отпускным воякам. Он жаждал поглазеть на Гелиор, на всамделишный Гелиор, на Гелиор — столицу Галактики. Что ж, если никто не хочет его сопровождать, он пойдет один!

Даже имея Поэтажный План, на Гелиоре весьма затруднительно определить реальное расстояние между двумя точками, так как сами планы были рисованными и безмасштабными. Ну, а путешествию, которое наметил для себя Билл, предстояло, видимо, быть особенно длительным, поскольку маршрут основного вида транспорта — пневматической магнитной подземки — проходил по 84 картам. Вполне возможно, что конечный пункт маршрута находился на другом полушарии планеты! Ведь город охватывал планету целиком. Эту мысль поистине было трудно переварить, во всяком случае, Биллу это было не по плечу.

Сандвичи, которые он купил в казарме у буфетчика, кончились, когда Билл едва ли одолел и половину пути, и его желудок, вновь жадно приспосабливавшийся к твердой пище, стал столь жалобно выражать свою неудовлетворенность, что Биллу пришлось сойти на эскалатор в районе 9266-J1, на черт знает каком уровне, и начать разыскивать какую-нибудь столовку. Было совершенно очевидно, что Билл оказался в секторе Машинописания, ибо толпа состояла почти исключительно из женщин со сгорбленными спинами и очень длинными пальцами. Единственное едальное заведение, которое Биллу удалось разыскать, было битком набито этими дамами. И он, усевшись среди их визгливой и пискливой толпы, с усилием пропихивал в глотку завтрак, состоящий из единственного имевшегося в наличии на бора блюд: сандвичей с фруктовым сыром и анчоусной пастой, картофельного пюре с изюмом и луковым соусом, запивая все это чуть теплым травяным чаем, который подавался в крошечных, с наперсток, чашечках. Еда, возможно, и не была бы столь отвратительна, если бы буфетчик неукоснительно не поливал ее ирисочной подливкой. Никто из женщин не обратил внимания на Билла, так как в течение рабочего дня все они находились под слабым гипнозом, имевшим цель снизить число опечаток. Билл поглощал пищу, чувствуя себя чем-то вроде привидения, так как женщины чирикали и щебетали вокруг него, перебрасываясь репликами поверх его головы, а их пальцы, если женщины не жевали в эту минуту, машинально отстукивали по краю столешницы все, что говорилось собеседницами. В конце концов Билл сбежал, но завтрак произвел на него устрашающее впечатление, и, видимо, именно поэтому он сделал ошибку и сел совсем не на тот поезд, который был ему нужен.

Поскольку в каждом районе повторяются одни и те же номера уровней и блоков, было очень просто, не попав в нужный тебе район, потерять бездну времени на розыск искомого адреса, прежде чем ошибка наконец обнаружится. Именно это и произошло с Биллом, который, после множества пересадок и использовав самые разнообразные виды транспорта, сел наконец в лифт, который должен был, как казалось Биллу, доставить его в знаменитые на всю Галактику Дворцовые Сады. Все прочие пассажиры лифта вышли на более низких уровнях, и, управляемый роботом, лифт, набрав бешеную скорость, вознес Билла на самый верх. Билла буквально подняло в воздух, когда сработали тормоза, уши ему заложило от резкой перемены давления, и через открытые дверцы лифта он ступил прямо в крутящийся снежный вихрь. Пока Билл озирался в полном недоумении, створки дверей лифта за его спиной с треском захлопнулись, и тот исчез.

Дверь вывела Билла прямо на металлическую равнину, образующую высший городской уровень и в настоящую минуту скрытую от глаз вихрящимися снежными зарядами. Билл было потянулся к кнопке, чтобы вызвать лифт обратно, но внезапный порыв ветра прорвал снежную завесу, и горячее солнце окатило его своими лучами с безоблачного неба. Это было невероятно.

— Это невероятно! — воскликнул Билл в простодушном обалдении.

— Нет ничего невозможного, если я невозможное возжелаю, — произнес хриплый голос за спиной Билла. — Ибо аз есмь Дух Жизни.

Билл отлетел в сторону подобно гомеостатическому робомулу и выкатил глаза на маленького человечка с белыми усами, шмыгающим носом и воспаленными веками, который совершенно бесшумно возник за плечом Билла.

— Видно, у тебя все мозги из черепушки повытекли, — рявкнул Билл, обозленный собственной трусостью.

— А ты бы тоже спятил на такой работенке, — просипел человечек и стряхнул ладонью повисшую на носу каплю. — Наполовину закоченеешь, наполовину изжаришься на солнце, наполовину сдохнешь от насморка, на другую половину сожжешь легкие чистым кислородом… Дух Жизни, — прохрипел он, — есмь я и мощь моя…

— Ну, уж раз мы заговорили об этом, — слова Билла почти заглушил вой тут же налетевшей метели, — то я тоже чувствую себя не вполне нормально. Мне-е-е-е… — Ветер взвил и унес прочь слепящий снежный заряд, и Билл с раскрытым ртом уставился на внезапно развернувшийся перед ним вид.

Рыхлый снег и лужи пятнали поверхность планеты до самого горизонта. Золотистое покрытие облезло, и металл под ним был сер и выщерблен, бурые потеки ржавчины бежали по нему. Ряды больших труб, каждая толщиной в рост человека, тянулись из-за горизонта и оканчивались воронкообразными зевами. Зевы частично скрывались клубящимися облаками пара и снега, которые с приглушенным ревом взмывали высоко в небо. Один из таких столбов пара исчез и облако рассосалось в то самое мгновение, когда Билл взглянул на него.

— Восемнадцатый готов! — завопил человечек в микрофон, схватил со стены закрепленную в зажимах грифельную доску и, разбрызгивая снеговую жижу, бросился к ржавым и ненадежным мосткам, которые, дрожа и лязгая, тянулись параллельно трубам. Билл, крича что-то, побежал за стариком, не обращавшим на него никакого внимания. По мере того как мостки, клацая и шатаясь, уводили их все дальше и дальше, Билл все больше недоумевал — куда же идут эти трубы, и, когда, наконец, любопытство его дошло до точки кипения, а в голове слегка посветлело, он пристальнее вгляделся в таинственные горбы на горизонте, и ему стало ясно, что это ряды гигантских звездолетов, каждый из которых подсоединен к толстой трубе. Старик с неожиданной резвостью спрыгнул с мостков и понесся к звездолету на восемнадцатой площадке, где крохотные фигурки рабочих на большой высоте снимали герметическую муфту, соединявшую трубу со звездолетом. Старик записывал показатели счетчика, смонтированного на трубе, а Билл наблюдал, как подъемный кран захватывает конец огромной гибкой кишки, появившейся из-под поверхности планеты почти в том самом месте, где они стояли. Кишку подвели к вентилю на вершине космического корабля. Шланг с ревом завибрировал, и между герметизирующей муфтой и кораблем возникли клубы черного дыма, уносимые вдаль, над грязной металлической равниной.

— Можно узнать, что за чертовщина тут происходит? — спросил, отчаявшись что-либо понять, Билл.

— Жизнь! Вечная жизнь! — закаркал старикашка, выныривая из глубин мрачной депрессии и поднимаясь к вершинам маниакального восторга.

— А нельзя ли попроще?

— Это мир, одетый в металлический панцирь! — Старик топнул ногой, в ответ раздался глухой звон. — И что это означает?

— Это означает, что мир закован в металлический панцирь.

— Точно. Для солдата у тебя котелок варит на удивление. Итак, если мы возьмем планету и покроем ее металлом, то мы получим планету, где зелень будет только в Дворцовых Садах, да еще в парочке ящиков за окнами. И что мы тогда будем иметь?

— Все помрут, — сказал Билл, так как все же был деревенским парнем и на всех этих фотосинтезах и хлорофиллах собаку съел.

— Опять правильно. Ты, и я, и Император, и еще два миллиарда олухов трудятся изо всех сил, превращая кислород в углекислый газ при отсутствии всякой растительности, способной перевести его обратно в кислород, так что если мы будем продолжать процесс дыхания достаточно долго, то задышим себя до смерти.

— Значит, эти корабли привозят жидкий кислород?

Старик кивнул головой и снова вспрыгнул на мостки. Билл последовал за ним.

— Верно! Они получают его бесплатно на фермерских планетах, а когда разгрузятся на Гелиоре, корабли заполняются углеродом, который мы с большими издержками производим из СО_2, и отвозят углерод на те же сельскохозяйственные планеты, где из него изготавливают горючее, минеральные удобрения, пластмассы и другие продукты…

Билл прямо с мостков ступил в один из лифтов, старик и его голос истаяли в тумане, а Билл, скорчившись от головной боли, вызванной избытком кислорода, принялся лихорадочно листать страницы Поэтажного Плана. Пока он ждал лифта, ему удалось по коду на двери установить место своего нахождения, и теперь он прокладывал маршрут к Дворцовым Садам.

На этот раз он не позволил себе отвлекаться. Питаясь только шоколадными батончиками и запивая их газированной водой из дорожных буфетов, Билл избежал опасностей и соблазнов забега ловок, а отказавшись от сна — опасности пропустить пересадку. С черными мешками под глазами, с челюстями, взыскующими еды, он вывалился из антигравитационной шахты и с колотящимся сердцем узрел пышно украшенную, ярко освещенную и источающую ароматы вывеску, которая гласила: «Висячие Сады». Тут же находились турникет и кассовое окошко.

— Один билет, пожалуйста.

— Это обойдется в десять имперских монет.

— Дороговато, пожалуй, — сварливо отозвался Билл, отслюнивая одну за другой банкноты из своего тощего бумажника.

— Ежели ты беден, так нечего и приезжать на Гелиор.

В программу робота-кассира было заложено немало таких хлестких ответов. Билл проигнорировал его и вошел в Сады. Они были именно таковы, какими он воображал их, и даже, пожалуй, превосходили его фантазию. Идя по серой гаревой дорожке, проложенной внутри внешней стены Садов, Билл мог любоваться зелеными кустами и травами, что росли за сетчатой титановой оградой. Не далее чем в сотне ярдов за травяным бордюром в воздухе колыхались экзотические растения и цветы со всех миров Империи. А дальше!.. Казавшиеся крошечными из-за большого расстояния, виднелись Радужные Фонтаны, почти что недоступные невооруженному глазу! Билл опустил в прорезь одного из телескопов монетку и долго любовался, как наливаются и меркнут яркие краски, что выглядело почти так же завлекательно, как на телеэкране. Он двинулся дальше, кружа внутри стены и купаясь в сиянии искусственного солнца, висевшего в выси гигантского купола прямо над его головой.

Однако даже пьянящие наслаждения, даруемые Садами, не выдержали соревнования с отягчающей душу усталостью, которая сжала Билла в своих железных рукавицах.

К стене были приварены стальные скамьи, и он рухнул на одну из них, чтобы отдохнуть хоть минуточку, и тут же прикрыл глаза, уставшие от резкого солнечного света. Подбородок Билла опустился на грудь, и, прежде чем он успел что-нибудь сообразить, Билл уже спал мертвецким сном. Мимо скрипели золой дорожки шаги других посетителей, но они не тревожили сна Билла, и он не проснулся даже тогда, когда один из них присел на дальний конец скамейки.

Поскольку Билл так никогда и не увидел этого человека, нет смысла описывать последнего, достаточно будет сказать, что у него была нечистая кожа, проломленный красный нос, злющие глазки под обезьяньими надбровьями, что он был широк в бедрах и узок в плечах, ноги имел разной длины, пальцы — тощие, узловатые и грязные, а кроме того, время от времени его передергивал тик.

Долгие минуты отстукивались Вечностью, а мужчина все еще сидел неподвижно. Затем наступило мгновение, когда рядом не оказалось ни одного из посетителей. Быстрым змеиным движением сидевший выхватил из кармана атомный резак-карандаш. Маленькое, но обладающее невероятной температурой пламя свирепо зашипело, войдя в соприкосновение с цепочкой, соединявшей Поэтажный План с талией Билла, как раз в том месте, где петля цепочки покоилась на стальном сиденье. В мгновение ока металл цепочки сплавился с металлом скамейки. Билл продолжал храпеть.

Волчья ухмылка скользнула по губам мужчины, расходясь на лице, подобно кругам на поверхности сточных вод, куда нырнула крыса. Последовало еще одно неуловимое движение, и атомное пламя обрезало цепочку у самого томика. Сунув резак-карандаш в карман, вор встал, снял с колен Билла его Поэтажный План и удалился быстрыми шагами.

Глава 3

Билл поначалу не смог оценить всю тяжесть своей утраты. Он медленно всплывал из сонных глубин с тяжестью в голове и с ощущением, будто что-то неладно. Только после повторной попытки отделиться от скамьи он уяснил, что цепочка накрепко спаяна с сиденьем, а Поэтажный План исчез. Оторвать цепь не удалось, в конце концов ее пришлось просто отцепить от поясного ремня и бросить свисающей со скамьи. Потом Билл направил свои стопы к выходу и постучался в окошко кассы.

— Деньги не возвращаем! — сказал робот.

— Я хочу сделать заявление о преступлении.

— О преступлении извещают полицию. Вам следует обратиться в полицию по телефону. Вот телефон. Номер ЛЛЛ-ЛЛ-ЛЛЛ. — Откинулась маленькая дверца, и из отверстия выскочил телефонный аппарат, ударивший Билла в грудь, так что тот пошатнулся. Билл набрал номер.

— Я хочу заявить о преступлении.

— Крупное преступление или мелкое?

— Не знаю. Украли мой Поэтажный План.

— Это мелкое преступление. Обратитесь в ближайший полицейский участок. Данная линия предназначена для извещения о тяжелых правонарушениях, и вы пользуетесь ею незаконно. Наказание за незаконное использование линии срочного оповещения… — Билл с силой нажал на кнопку, и экран потемнел. Билл снова повернулся к роботу-кассиру.

— Деньги не возвращаем! — произнес тот. Билл нетерпеливо буркнул:

— Заткнись. Мне надо только узнать, где ближайший полицейский участок.

— Я робот-кассир, а не информационный робот. Нужной вам информации в моей программе нет. Советую проконсультироваться со своим Поэтажным Планом.

— Но мой План украден!

— Тогда советую обратиться в полицию.

— Но… — Билл побагровел и зло пнул будку кассира сапогом.

— Деньги не возвращаем! — услышал он вдогонку.

— Пей, пей, пей, дело разумей, — прошептал Биллу прямо в ухо неведомо откуда подкатившийся робот-бар. Бар воспроизвел звук кубиков льда, позванивающих в покрытом изморозью бокале.

— Чертовски здравая идея! Пива! И кружку побольше! — Билл опустил монеты в прорезь робота и подхватил сосуд, с шумом скатившийся по желобу и чуть было не упавший на землю. Пиво охладило и успокоило Билла и немного утишило его гнев. Он взглянул на указатель, который гласил: «К Жемчужному Дворцу». — Схожу во Дворец, посмотрю, как и что, а там найду кого-нибудь, кто покажет мне полицейский участок. Ох-х! — Робот-бар выхватил у Билла из рук кружку, чуть не оторвав вместе с ней указательный палец, и с немыслимой для человека точностью швырнул сосуд в открытую пасть мусоропровода, торчавшую из стены футах в тридцати от них.

Жемчужный Дворец оказался столь же доступным для обозрения, как и Висячие Сады, и Билл решил заявить о воровстве после того, как посетит зарешеченный загончик, тянущийся вокруг Дворца на весьма большом удалении от последнего. Возле входа в загончик стоял, выставив толстое пузо и помахивая дубинкой, полицейский, который уж наверняка знал адрес ближайшего участка.

— Где тут полицейский участок? — спросил Билл.

— Я тебе не информационный робот. Воспользуйся своим Поэтажным Планом.

— Но, — произнес Билл сквозь плотно сжатые зубы, — я не могу. Мой Поэтажный План украден, и именно поэтому я хочу… ай!!!

Билл взвизгнул потому, что полицейский хорошо заученным движением вонзил конец своей дубинки в Биллову подмышку и стал этим концом подпихивать Билла за угол.

— Я сам служил в солдатах, пока не выкупился, — басил полицейский.

— Я бы с большим удовольствием выслушал твои воспоминания, если бы ты убрал дубинку у меня из подмышки, — просто нал Билл и с чувством глубокого удовлетворения начал восстанавливать нарушенное дыхание, когда дубинка была удалена.

— А раз я сам был солдатом, то мне бы не хотелось видеть, как приятель с Орденом Пурпурной Стрелы и подвеской Туманности Угольного Мешка попадет в скверную переделку. К тому же я — честный человек, взяток не беру, но если приятель захочет одолжить мне до получки двадцать пять монет, то я буду ему весьма признателен.

Билл от рождения был туповат, но теперь он быстро обучался. Деньги тут же появились и так же мгновенно исчезли, после чего полицейский заметно помягчел и принялся постукивать по желтым зубам концом своей дубинки.

— Разреши сказать тебе, дружище, кое-что до того, как ты сделаешь какое-нибудь официальное заявление лицу, находящемуся при исполнении служебных обязанностей, поскольку в данную минуту мы с тобой просто болтаем о том о сем. На Гелиоре есть немало способов попасть в беду, но самый верный из них — потерять свой Поэтажный План. За это на Гелиоре вешают. Я знавал парня, который зашел в участок сообщить, что кто-то спер его План, так ему нацепили наручники еще до того, как истекли десять, а возможно, даже пять секунд после заявления. Так что же ты хотел мне сказать?

— Не найдется ли у тебя спичек?

— Не курю.

— Тогда будь здоров.

— Держи ухо востро, парень.

Билл опрометью кинулся за угол и, задыхаясь, прислонился к стене. Что же теперь делать? Он тут и с Планом-то еле-еле отыскивал дорогу, что же будет теперь без Плана? В животе ощущалась свинцовая тяжесть, о которой не хотелось и думать. Билл старался подавить чувство ужаса и для начала попробовал сконцентрироваться, но от попытки разобраться в запутанной ситуации у него голова пошла кругом. Казалось, прошли целые годы с тех пор, как он прилично поел в последний раз, и при мысли о еде слюна начала выделяться в таком количестве, что Билл чуть не захлебнулся. Жратва — вот что ему необходимо, жратва как топливо для мозга… Ему просто надо расслабиться, посидеть над сочным кровавым бифштексом, и, когда его внутреннее «я» будет удовлетворено, он сможет опять мыслить здраво и найдет выход из этой неразберихи. Должен же быть какой-то выход! У него был еще целый день до явки из увольнения. так что времени хватало. Билл быстро пересек круто заворачивающий переулок и вышел в широкий туннель, залитый ярким светом, причем ослепительнее всего горела вывеска «Золотой скафандр».

— «Золотой скафандр», — прочел Билл вслух. — Это похоже на дело. Известен на всю Галактику по бесчисленным телепередачам, а какой ресторан! Вот уж он-то обязательно поможет укреплению моего морального облика. Обойдется дороговато, но какого черта…

Затянув потуже ремень и поправив воротничок, Билл поднялся по широким золотым ступеням и прошел сквозь бутафорский люк. Метрдотель раскланивался и улыбался ему, нежная музыка звала за собой, но пол вдруг разверзся прямо под ногами. Беспомощно цепляясь за полированные стены, Билл вылетел в золоченый желоб, имевший форму пологой дуги, а когда желоб кончился, Билл, пролетев по воздуху, рухнул врастяжку на пыльную металлическую мостовую переулка. Прямо перед ним на стене большими буквами, каждая в фут высотой, было начертано наглое пожелание: «Пропади ты пропадом, бродяга». Билл встал, стряхнул с себя пыль, и в эту минуту откуда-то возник робот, заворковавший ему прямо в ухо голосом юной и прелестной девушки.

— Держу пари, ты проголодался, милый? Почему бы не попробовать неоиндийской пиццы Джузеппе Сингха с карри. Ты ведь находишься всего в нескольких шагах от заведения Сингха, а нужные указания найдешь на обороте карточки.

Робот вынул из щели на груди карточку и осторожно вложил ее Биллу в рот. Это был дешевый и очень плохо отлаженный робот. Билл выплюнул размякшую от слюны карточку и обтер ее носовым платком.

— А это что, собственно, со мной произошло? — спросил он.

— Держу пари, ты проголодался, милый? Гр-гр-грак! — Робот переключился на другую тему своей программы. — Тебя катапультировали из «Золотого скафандра», известного на всю Галактику по бесчисленным телепередачам, поскольку ты нищий бродяга. Когда ты попал в это заведение, тебя тут же просветили рентгеном и сведения о содержимом твоих карманов автоматически передали на компьютер. А раз это содержимое было куда меньше минимальной стоимости входной платы, одной выпивки и налога, тебя и катапультировали. Но ты же еще голоден, милый? — Робот юлил и подлизывался, его суперсексуальный голос лился из провала микрофона. — Давай зайдем к Сингху, который славится самой вкусной и дешевой едой. Попробуй аппетитнейшую Сингхову ласангу с дахлом и лимонной подливкой…

Билл пошел не потому, что его соблазнило кошмарное бомбейско-итальянское варево, а только из-за карты и транспортных указаний, обозначенных на обороте рекламной карточки. Было какое-то ощущение безопасности в знании, что он отправляется оттуда-то, чтобы прибыть туда-то, и, следуя указаниям, спускается вниз, гремя по железным трапам, падает в антигравитационную шахту, участвует в битве за место на нужной ему бегущей дорожке.

За последним поворотом ему в нос ударило зловоние тухлого сала, гнилого чеснока, горелого мяса, и Билл понял, что он прибыл к месту назначения.

Еда тут была невероятно дорогая и по вкусу гораздо хуже всего, что Билл был способен вообразить, но все же она приглушила болезненное урчание желудка, наполнив его, хотя и не доставив тонких вкусовых наслаждений. Билл попытался с помощью ногтя исследовать омерзительные куски хряща, застрявшие у него в зубах, одновременно посматривая на своего соседа по столу, издававшего каждый раз, как он с усилием проглатывал ложку чего-то, не имеющего названия, мучительный стон. Сотрапезник Билла был одет в яркую праздничную одежду, толст, румян и по всем признакам добродушен.

— Эй, — сказал Билл с улыбкой.

— Отвались, чтоб ты сдох, — рявкнул человек.

— Я только сказал «эй», — с некоторой дозой угрозы в голосе ответил Билл.

— Этого вполне достаточно. Всякий, кто брал на себя труд обратиться ко мне за те шестнадцать часов, что я пробыл на этой так называемой Планете Наслаждений, либо надул меня, либо облапошил, либо увел мои денежки каким-нибудь другим путем. Я уже почти разорен, а ведь впереди еще шесть дней тура «Осмотри Гелиор и Живи Вечно».

— Да я только хотел попросить у вас разрешения взглянуть на ваш Поэтажный План, пока вы обедаете.

— Сказал, отвались.

— Ну пожалуйста!

— Так и быть, разрешу. За двадцать пять монет. Уплата вперед. И только пока я ем.

— Идет. — Билл выложил деньги, нырнул под стол и, сидя там на корточках, принялся лихорадочно листать страницы книги, записывая пункты отправления по мере того, как находил их. А там, за столом, толстяк еще ел и стонал, а когда ему попадался особенно противный кусок, он дергал цепь, заставляя Билла начинать поиски сначала. Билл успел проложить маршрут почти на половину расстояния, отделявшего его от Транзитного Центра Ветеранов, когда толстяк вырвал из его рук Поэтажный План и выскочил наружу.

Когда Одиссей вернулся из своего наводящего ужас плавания, он пощадил слух Пенелопы и не сообщил ей страшных деталей этого вояжа. Когда Ричард Львиное Сердце оставил, наконец, позади свое узилище и прибыл домой после всех иссушающих душу лет, проведенных в крестовых походах, он не обременил чувства приличия королевы Беренгардии и воздержался от изложения наиболее мрачных историй, случившихся с ним, а просто поприветствовал ее и отпер ее Пояс Целомудрия. Поэтому и я, мой добрый читатель, не стану утомлять твое внимание описанием опасностей и невзгод странствования Билла, ибо они недоступны нашему воображению. Достаточно сказать, что Билл добился своего. Он достиг Транзитного Центра Ветеранов.

Не веря глазам, обведенным красными кругами, Билл долго тупо разглядывал вывеску «Транзитный Центр Ветеранов». И тогда ему пришлось прислониться к стене, так как от радости у него задрожали коленки. Он все-таки добился своего! Конечно, целых восемь суток опоздания из отпуска — не шутка, но разве в этом дело! Скоро он опять окажется в дружеских объятиях братьев по строю, вдали от несчетных миль стальных коридоров, от постоянно стремящихся по ним куда-то человеческих стад, от трапов, бегущих дорожек, антигравов, лифтов, пневмолифтов и от всего такого прочего. Он напьется в дымину со своими ребятами, он разрешит алкоголю растворить в себе память о кошмарных странствиях, он постарается забыть ужас блужданий без пищи, без воды, без звука человеческого голоса, ужас долгих дней скитания в стигнийской тьме заваленных черной копировальной бумагой этажей. Билл отряхнул с одежды пыль, остро ощущая стыд от каждой прорехи, от каждой пропавшей пуговицы, от каждой складки в неположенном месте, которые превращали форму черт знает во что. Если ему удастся проникнуть незамеченным в казарму, он сможет сменить одежду еще до явки к дежурному.

Несколько лиц обернулись в его сторону, но Билл беспрепятственно проскочил через дневную общую комнату прямо в казарменную спальню. Его матрас был скатан, простыни исчезли, тумбочка пуста. Все было ясно — он попал в паршивую историю, а паршивая история в пехоте — всегда дело серьезное. Чтобы подавить холодящее чувство страха, Билл ополоснулся в отхожем месте, сделал несколько глотков животворной воды прямо из крана, а затем потащился в комнату дежурного. Пер вый сержант сидел за своим столом — огромный, мощный, типичный садист, с темной кожей того же оттенка, что и у Биллова дружка Тембо. В одной руке сержант держал пластиковую куклу в форме капитана, а другой — втыкал в нее распрямленные скрепки для бумаг. Не поворачивая головы, он повел глазом в сторону Билла и нахмурился.

— У тебя будут серьезные неприятности, солдат, раз ты позволяешь себе являться в дежурку в этаком виде.

— У меня неприятность посерьезнее, сержант, чем ты думаешь, — ответил Билл, в приступе слабости облокачиваясь на стол. Сержант уставился на непарные руки Билла, глаза его быстро перебегали с одной кисти на другую.

— Где ты взял эту кисть, солдат? А ну, выкладывай. Я эту кисть хорошо знаю.

— Она принадлежала моему дружку, и к ней, как положено, есть и плечо и предплечье.

Будучи крайне заинтересован в том, чтобы перевести вопрос на любую тему, которая не имела бы отношения к его воинским проступкам, Билл протянул сержанту для осмотра руку, о которой шла речь, и пришел в неописуемый ужас, когда пальцы руки вдруг сжались в твердый как камень кулак, бицепс вздулся горой и кулак выбросился вперед, хватив сержанта прямехонько в челюсть и выкинув его из кресла вверх тормашками на пол. — Сержант!!! — завопил Билл, схватив другой рукой взбунтовавшуюся кисть и с силой прижимая ее к груди.

Сержант медленно поднялся с пола, и Билл, дрожа, приготовился к самому худшему. Он глазам своим не поверил, когда увидел, что сержант улыбаясь садится за свой стол.

— Так я и думал, что рука знакомая. Она принадлежит моему старому однополчанину Тембо. Мы частенько подшучивали друг над другом в таком вот роде. Ты заботься о ней как следует, слышишь? А может, тут еще есть что-нибудь от Тембо? — И когда Билл сказал, что нет, сержант отбил на краю стола быструю барабанную дробь. — Что ж, значит, он отправился прямо на небеса, дабы совершить свой великий обряд джу-джу. — Потом улыбка медленно сошла с его лица, и оно приняло привычное злобное выражение. — А ты попал в беду, солдат. Выкладывай-ка свои документы.

Сержант вырвал из трепетных пальцев Билла учетную карточку и сунул ее в специальную прорезь в столе. Мигнули лампы, загудел механизм, задрожал стол, осветился экран. Первый сержант читал появившийся на экране текст, и по мере чтения привычное кислое выражение сходило с его физиономии, вытесняясь холодной яростью. Когда он повернулся к Биллу, глаза сержанта превратились в узкие щели, смотревшие на Билла взглядом, от которого немедленно скисло бы молоко, а некоторые низшие формы жизни — вроде мышей или тараканов — тут же подохли бы. Кровь в жилах Билла прекратила свое течение, но по телу прошла волна дрожи, от которой он затрясся, как дерево под ветром.

— Где ты спер это удостоверение? Кто ты такой?

При третьей попытке Биллу удалось выжать полупарализованными губами:

— Это я… это мое удостоверение… это я — Заряжающий 1-го класса Билл…

— Врешь! — Ноготь, специально отточенный, чтобы рвать врагу шейную артерию, царапнул по карточке Билла. — Это удостоверение скорее всего украдено, так как Заряжающий 1-го класса Билл отбыл отсюда на звездолете восемь суток назад. Так утверждают Кадры, а Кадры не ошибаются никогда. Сейчас ты получишь свое! — Сержант нажал красную кнопку с надписью «Военная полиция», и сразу же вдалеке раздался пронзительный звонок тревоги. Билл зашаркал подошвами, его глаза забегали в поисках выхода. — А ну-ка, придержи его, Тембо! — крикнул сержант. — Я намерен в этой истории разобраться до самого донышка!

Лево-правая рука Билла крепко ухватилась за край стола, и оторвать ее оказалось невозможно. Билл все еще боролся с мятежной рукой, когда за его спиной раздался тяжелый грохот сапог.

— В чем дело? — прорычал смутно знакомый голос.

— Попытка выдать себя за младшего командира, да еще несколько менее важных проступков, которые уже не имеют значения, так как первое преступление наказывается электролоботомией и тридцатью ударами плети.

— О сэр, — захихикал Билл, поворачиваясь и даже с некоторой радостью взирая на столь ненавистную ему в прошлом фигуру. — Смертвич Дрэнг, может, ты подтвердишь, кто я такой?

Один из двух полицейских был обыкновенный краснокасочный, дубинкооборудованный, пистолетообвешанный, отутюженный изверг в человеческом образе, а другой — не кто иной, как Смертвич.

— Ты знаешь арестованного? — спросил Первый сержант.

Смертвич искоса, но внимательно оглядел Билла с ног до головы.

— Я знал похожего на него Заряжающего 6-го класса Билла, но руки у того были одинаковые. Тут что-то неладно. Мы им займемся как следует в караулке и дадим вам знать, в чем он сознается.

— Согласен. Берегите его левую руку. Она принадлежала моему старому дружку.

— На ней мы и волоска не тронем.

— Но это же я — Билл!!! — вопил Билл. — Это же я, это же мое удостоверение… Я же могу доказать…

— Самозванец! — произнес Первый сержант и указал на экран своего стола. — Кадры говорят, что Заряжающий 1-го класса Билл отбыл отсюда восемь суток назад. А Кадры не ошибаются никогда.

— Кадры не могут ошибаться, иначе во Вселенной начнется полная неразбериха, — откликнулся Смертвич, с силой втыкая конец электронной дубинки в живот Билла и подталкивая его к двери. — А что, заказанный аппарат для выкручивания пальцев уже прибыл? — спросил Смертвич другого полицейского.

Надо думать, что в последующих действиях Билла повинна в первую очередь его смертельная усталость. Усталость, отчаянье, страх соединились и пересилили натуру Билла, который в душе был хорошим солдатом, натренированным на смелость, чистоплотность, послушание, гетеросексуальность и так далее и тому подобное. Однако у каждого человека есть свой предел выносливости, и Билл своего достиг. Он верил в справедливость Имперского правосудия — ибо не имел еще случая с ним познакомиться, — но упоминание о пытке перевесило. Когда его обезумевший от ужаса взгляд встретился с табличкой на стене «Стирка», что-то сработало в Билле без всякого участия мозга, и он рванулся вперед так, что этот внезапный отчаянный рывок заставил руку Тембо оторваться от стола. Бежать! Этот люк в стене должен вести в шахту прачечной, а на дне шахты наверняка скопилась куча грязных простынь и полотенец, которая смягчит падение с высоты. Он спасен! Не обращая внимания на звериный вой полицейских, Билл кинулся в люк головой вперед.

Он упал примерно с высоты четырех футов, приземлясь прямо на голову и почти вышибив себе мозги. Это была вовсе не шахта, а большая, вместительная, прочная металлическая корзина для белья.

Полицейские лупили по захлопнувшейся дверце люка, но никак не могли ее открыть, так как в дверку упирались ноги Билла и мешали ей распахнуться.

— Там заперто! — орал Смертвич. — Нас облапошили! Куда ведет эта бельевая шахта? — Смертвич, видно, пришел к тому же ошибочному умозаключению, что и Билл.

— Откуда мне знать! Я тут человек новый! — пыхтел второй полицейский.

— Ты имеешь шанс оказаться новичком и на электрическом стуле, если мы не изловим этого мерзавца!

Голоса стали удаляться под аккомпанемент топота бегущих сапог, и Билл рискнул пошевелиться. Его шея. свернутая под каким-то немыслимым углом, очень болела, колени вонзались в живот, а сам Билл задыхался в груде белья, в которую уткнулся лицом. Билл попытался выпрямить ноги, уперся ими в металл стены, но тут раздался щелчок, будто что-то сломалось, и Билл снова упал, а бельевая корзина скользнула в грузовой лифт, створки которого открылись в противоположной стене.

— Вот он! — раздался знакомый ненавистный голос, и Билл метнулся в сторону. Топот сапог уже слышался прямо за его спиной, но тут рядом с ним открылась шахта антиграва, и снова очертя голову он бросился в нее. Однако на этот раз с гораздо большим успехом. Когда распаленные полицейские ворвались за ним в шахту антиграва, невесомость разнесла их футов на пятнадцать друг от друга. Падение было медленным, равномерным, и, когда зрение Билла прояснилось, он взглянул вверх и затрясся, увидев оскаленную физиономию Смертвича, медленно наплывавшую на него.

— Старый добрый дружище, — возрыдал Билл, молитвенно складывая руки. — За что ты преследуешь меня?!

— Никакой я тебе не друг, проклятый чинжеровский шпион! И к тому же еще никудышный шпион — руки-то у тебя разные! — Падая, Смертвич выхватил пистолет и тщательно при целился Биллу прямо в переносицу. — Застрелен при попытке к бегству.

— Пощади! — умолял Билл.

— Смерть чинжерам! — Смертвич нажал на гашетку.

Глава 4

Пуля не спеша выплыла из облака медленно расходившихся пороховых газов и проплыла фута два в направлении Билла, пока жужжание антигравитационного поля не остановило ее. Послушный автомат, управляющий антигравом, перевел скорость пули в массу, посчитав ее за еще одно тело, попавшее в антиграв, и определил ей точно рассчитанное место в шахте. Падение Смертвича замедлилось, пока он не оказался футах в пятнадцати позади пули, тогда как другой полицейский завис примерно на таком же расстоянии от Смертвича. Разрыв в дистанции между Биллом и его преследователями теперь вдвое превышал первоначальный, чем Билл и не преминул воспользоваться, нырнув в выходной люк на следующем уровне. Открытая дверь лифта приняла его в свои объятия и захлопнулась задолго до того, как изрыгающий проклятья Смертвич смог появиться из шахты антиграва.

Теперь спасение зависело только от умения заметать следы. Билл наугад пересаживался с одних первых попавшихся средств передвижения на другие, стремясь поскорее оказаться на елико возможно более низких уровнях, подобно кроту, зарывающемуся все глубже и глубже в землю. Остановило его лишь полное изнеможение, заставившее Билла рухнуть почти без сознания у подножья стены, задыхаясь, как трисератопус в период течки. Когда Билл снова обрел способность воспринимать окружающий мир, он понял, что забрался на такой низкий уровень, где никогда еще не бывал. Коридоры выглядели мрачными и обветшалыми, было что-то древнее в их конструкции и облицовке из склепанных стальных плит. Телескопические колонны по нескольку сот футов в диаметре — гигантские структуры, удерживающие на себе потрясающую воображение тяжесть верхних этажей этого города-мира, — едва нарушали монотонность облицовки. Большая часть попадавшихся Биллу дверей были закрыты, иные заперты на засов, на многих висели официальные печати. Билл приметил, что свет здесь совсем тусклый. Он устало поднялся и, еле волоча ноги, поплелся искать воду, чтоб утолить жажду.

Автомат с прохладительными напитками оказался вделанным в стену совсем неподалеку. От автоматов, с которыми Биллу приходилось иметь дело раньше, этот отличался толстыми прутьями решетки, защищавшей фасад, и табличкой: «Этот автомат оборудован устройством типа «Поджарим без масла», предохраняющим от взлома. Любая попытка взломать механизм влечет удар током в 100 тысяч вольт». Билл еле наскреб в карманах сумму, достаточную для покупки двойной порции колы с героином, и осторожно отступил на безопасное расстояние от сыпавшего искрами автомата, пока тот наполнял стакан.

Утолив жажду, Билл почувствовал себя куда лучше, но, когда он заглянул в бумажник, хорошее настроение улетучилось без остатка. На все про все у него было восемь кредитов, а что он будет делать, когда и тех не станет? Жалость к себе пробилась сквозь усталость и затуманенные наркотиком чувства, и Билл зарыдал. Он смутно сознавал, что мимо него скользят прохожие, но они никак не задевали его внимания. Вскоре, однако, к нему подошли вплотную трое мужчин и опустили четвертого на пол. Билл взглянул на них и тут же отвернулся — их слова почти не касались его слуха, смысла слов он не улавливал совсем, находясь в состоянии наркотического кайфа.

— Бедняга Гольф! Пожалуй, ему крышка…

— Это уж точно. Более натурального предсмертного хрипа я отродясь не слыхивал. Давай-ка бросим его тут — роботы-уборщики подберут потом.

— А как же наше дело? Нас обязательно должно быть четверо, иначе ничего не получится.

— А может, подойдет тот Лишенный Плана, что валяется у стены?

Сильный удар сапогом перевернул Билла на другой бок и содействовал пробуждению в нем сознания. Он разглядывал окруживших его людей, почти не отличавшихся друг от друга ни тряпьем, ни грязью на руках, ни щетиной, покрывавшей лица. Их отличали лишь рост да дородство, а роднила еще одна деталь: у всех отсутствовали Поэтажные Планы, и они без этих качающихся, как маятники, толстых томов казались вроде бы голыми.

— Где твой План? — спросил самый здоровенный и самый обросший, снова ткнув Билла сапогом.

— Украли… — захныкал Билл.

— Ты что — солдат?

— Они отняли у меня удостоверение…

— Деньги есть?

— Нету… ничего нету… все ушло как прошлогодний снег…

— Тогда ты теперь тоже Лишенный Плана, — хором гаркнули допросчики, помогая Биллу встать на ноги. — А теперь спой с нами Гимн Лишенных Планов, — и хриплыми голосами они затянули:

Один за всех и все за одного, вот лозунг тех,

Кто жизнь влачит Лишенных Плана и у которых нет утех

Других, чем возмечтать о времени, когда

Поднимется Народ и кончится Беда,

И снова вдоволь будет хлеба,

И купол ярко-голубого неба,

И тихий шепоток дождя…

— Тут в конце рифма не выдержана, — сказал Билл.

— Ах, у нас ведь так не хватает талантов, — ответил самый маленький и самый старый из Лишенных Планов и закашлялся.

— Заткнитесь, вы! — прикрикнул тот, что был больше всех, и выдал под печень и Биллу и старику. — Слушай, я — Литвак, а это моя банда. Теперь ты, новичок, стал членом этой банды и звать тебя Гольфом 28169-минус.

— Нет, меня зовут Билл, это имя выговаривается проще. — И тут же схлопотал еще один удар по печени.

— Заткнись! Билл — трудное имя, потому что — новое, а я никогда не запоминаю новых имен. Так как тебя кличут?

— Билл… ой!.. Я хотел сказать — Гольф.

— Вот так-то получше. И не забывай, что у тебя еще есть и номер.

— Я жрать хочу! — ныл старик. — Когда же мы начнем налет?

— Немедленно. Пошли.

Они перешагнули через Гольфа номер такой-то, отдавшего душу почти в тот самый момент, когда родился новый Гольф, и помчались по темному вонючему переходу. Билл следовал за ними, гадая, в какую же историю он вляпался теперь, но не особенно тревожась по этому поводу из-за страшной усталости. Поскольку разговор все время вертелся вокруг еды, Билл решил, что. когда поест, у него будет время подумать о дальнейшем, а пока ему было даже приятно, что кто-то другой думает за него и отдает ему распоряжения. Билл чувствовал себя так, будто опять попал в строй. Пожалуй, даже лучше — тут не надо было ежедневно бриться.

Маленький отряд, щурясь от ослепительного света, выбежал в широкий коридор. Литвак знаком приказал остановиться и подозрительно огляделся по сторонам. Затем приложил грязнейшую ладонь к похожему на цветную капусту уху и прислушался, морща лоб от усилий.

— Вроде бы чисто. Слушай, Шмутциг, ты останешься здесь и, если кто покажется, поднимешь тревогу. А ты, Спорко, дойдешь по коридору до первого поворота, обязанности у тебя будут те же, что у Шмутцига. Ты же, Новый Гольф, пойдешь со мной.

Оба дозорных отправились, куда их призывали обязанности, а Билл последовал за Литваком в небольшой альков в стене, где оказалась запертая железная дверь, которую здоровущий главарь банды взломал одним ударом тяжелого молота, прятавшегося где-то в лохмотьях его одежды. Внутри комнаты множество труб самых разных диаметров выходили из пола и исчезали в потолке. На каждой трубе был выбит номер, на что и указал Литвак.

— Нам нужен номер КЛ-9256-Б, — кинул он Биллу. — Ищи.

Билл быстро обнаружил искомое: труба была толщиной в его запястье, но только он окликнул главаря, как из дальнего конца коридора послышался тонкий свист.

— Немедленно наружу! — приказал Литвак и, вытолкнув Билла первым, захлопнул дверь, встав так, чтобы прикрыть сломанный запор. Раздался нарастающий лязг и грохот, исходивший из дальнего конца туннеля и постепенно приближавшийся к тому месту, где они скорчились в алькове. Литвак держал за спиной наготове молот, но тут грохот стал еще громче и перед ними появился санитарный робот, нацеливая на них свои бинокулярные глазные выступы.

— Будьте добры, подвиньтесь, данный робот обязан подмести то место, на коем вы стоите, — прозвучал уверенный голос, записанный на пленку. Робот помахал перед их лицами своими щетками.

— Линяй отсюда, — пробасил Литвак.

— Противодействие санитарному роботу при исполнении им своих обязанностей является деянием наказуемым и одновременно проступком асоциальным. Полагаю, вы не продумали последствий того, что санитарная служба не…

— Проклятый болтун! — оскалился Литвак, ударяя робота тяжелым молотом по черепной коробке.

— Уонк! — взвизгнул робот и рухнул навзничь, испуская из своих вентилей потоки воды на металлический пол туннеля.

— Надо кончать дело, — распорядился Литвак, распахивая дверь. Он передал Биллу молоток, а сам из какого-то укромного местечка в своем отрепье вытащил ножовку, с помощью которой атаковал трубу. Металл был тверд, и уже через минуту Литвак покрылся потом и выдохся.

— Теперь давай ты, — крикнул он Биллу. — Пили изо всех сил, потом я тебя сменю. — Трудясь поочередно, они меньше чем через три минуты перепилили трубу. Литвак спрятал ножовку и снова взялся за молоток. — Приготовиться! — сказал он и, поплевав на ладони, нанес трубе сильнейший удар.

Двух ударов хватило, чтобы верхняя часть перепиленной трубы согнулась, отойдя от места соединения с торчавшим из пола отрезком, из которого наружу тут же полезла бесконечная лента склеенных концами зеленых сарделек. Литвак схватил конец этой ленты, швырнул его за спину Билла и стал наматывать вокруг его туловища и плеч, поднимаясь все выше и выше. Сардельки достигли уже уровня глаз Билла, так что он смог читать надписи, сделанные белыми буквами на травянисто-зеленой оболочке: «Хлоро-Филлы», «В каждой сардельке бездна солнечного света», «Конские колбаски повышенного качества», «В следующий раз обязательно требуйте сосиски Доббина».

— Довольно! — простонал Билл, пошатываясь под тяжестью груза. Литвак оборвал ленту и начал наматывать ее на собственные плечи, как вдруг поток скользких зеленых сарделек иссяк. Литвак вырвал из трубы несколько последних звеньев ленты и бросился к двери.

— Тревога объявлена, сейчас начнется погоня! Надо уходить, пока полиция не сцапала! — Он пронзительно свистнул, и оба стоявших на стреме присоединились к ним. Банда помчалась стрелой. Билл с непривычки и под тяжестью груза сарделек спотыкался все время, пока длился этот кошмарный бег по туннелям, лестницам, осклизлым трубам, винтовым переходам и пока они не достигли покрытой толстым слоем пыли зоны, где на большом расстоянии друг от друга тускло светили лампочки. Литвак поднял решетку люка в полу, и они один за другим спрыгнули вниз и начали ползком пробираться вдоль кабелей, проложенных в узкой трубе, видимо, соединявшей два городских уровня. Шмутциг и Спорко ползли за Биллом, подбирая сардельки, соскальзывавшие с его плеч, которые ломило от изнеможения и тяжести неудобного груза. Наконец, через смотровую решетку они достигли своего ничем не освещенного убежища, где Билл так и рухнул на замусоренный пол. С криками жадности бандиты сорвали с Билла его ношу, через минуту в железной корзине для мусора уже горел костер, а на вертеле поджаривались зеленые колбаски.

Божественный запах жареного хлорофилла привел Билла в чувство, и он с любопытством огляделся. При мерцающем свете костра он разобрал, что находится в колоссальном помещении, стены и потолок которого скрываются во мгле. Мощные колонны держали на себе потолок и последующие этажи, а пространство между колоннами заполняли груды какого-то хлама. Старик Спорко подошел к одной из куч и взял из нее что-то. Билл увидел, что это была связка бумаг, которую Спорко бросил в костёр. Один из листков упал возле Билла, и, прежде чем сунуть его в огонь, Билл разобрал, что это какой-то пожелтевший от времени правительственный документ.

Хотя Билл в прошлом относился к хлорофиллам с полным равнодушием, сейчас он ими прямо-таки наслаждался. Аппетит — хороший повар, а горелая бумага придавала сарделькам оригинальный привкус. Воры запивали колбаски отдающей ржавчиной водой, которую брали из банки, подставленной под трубу, откуда постоянно бежала тоненькая струйка, и были счастливы, как короли. Как все-таки прекрасна жизнь, думал Билл, вытаскивая из огня колбаску и дуя на нее, — хорошая еда, недурное питье, добрые друзья. Свобода!

Литвак и старик уже спали на подстилках из обрывков бумаги, когда к Биллу подсел Шмутциг.

— Ты где-нибудь тут не видал моего удостоверения личности? — спросил он громким шепотом, и Билл понял, что тот безумен. Огонь бросал яркие блики на треснувшие стекла очков Шмутцига, Билл заметил, что оправа их серебряная, и сообразил, что очки очень дорогие. Вокруг шеи Шмутцига, наполовину скрытые нечесаной бородой, шуршали остатки крахмального воротничка и висели обрывки некогда красивого галстука.

— Нет, не видал я твоего удостоверения, — ответил Билл. — Больше того, я и своего-то не видел с тех пор, как Первый сержант забрал его и позабыл вернуть. — У Билла снова пробудилась жалость к себе, а мерзкие сардельки свинцовой тяжестью легли на желудок. Шмутциг на ответ не обратил внимания, находясь во власти гораздо более интересной для него мономании.

— Я ведь очень важное лицо, понимаешь ли, — Шмутциг фон Дрек — человек, с которым следует считаться, и они очень скоро это поймут. Они думают, что это им сойдет, но все будет иначе. Ошибка, говорят они, случилась самая обыкновенная ошибка, магнитная лента в Кадрах порвалась, а когда ее склеивали, то крошечный, ну совсем крошечный кусочек отрезали, и именно на этом кусочке были записаны все сведения обо мне, но я-то впервые узнал об этом, когда в конце месяца не пришла моя зарплата, и я пошел, чтобы справиться, в чем дело, а они заявили, будто никогда не слыхали обо мне. Но ведь обо мне все слыхали: фон Дрек старинное и славное имя, я был эшелонным менеджером уже в 22 года, имел под началом 356 людей в Подотделе Бумажных Скобок и Скрепок 89-го Отдела Конторского Обеспечения. Поэтому им не следовало делать вид, будто отродясь не слыхали обо мне, не следовало даже в том случае, если я позабыл свое удостоверение дома в кармане другого костюма, и уж никак не следовало в мое отсутствие выбрасывать из квартиры все имущество под предлогом, что она была сдана несуществующей личности. Я бы доказал, кто я такой, будь при мне удостоверение… Ты не видал моего удостоверения?

«Опять — двадцать пять!» — подумал Билл, а вслух сказал: — Тяжелый случай! Я тебе вот что скажу — я помогу найти это удостоверение. Вот прямо сейчас пойду и начну искать.

И прежде чем сумасшедший Шмутциг нашелся что ответить, Билл уже скользил между похожих на горы куч старых дел, чрезвычайно довольный тем, как ловко он провел этого пожилого идиота. Билл ощущал приятную сытость, ему хотелось отдохнуть без всяких помех. Если он в чем и нуждался, так это в крепком сне, утром еще будет время подумать обо всей этой каше и поискать из нее выход. Ощупью найдя проход в хаосе бумажных стогов, Билл отошел подальше от своих соратников, взобрался на шаткую груду, с нее перебрался на другую, еще более высокую. Вздохнув с облегчением, подсунул под голову связку документов и закрыл глаза.

В ту же минуту высоко под потолком склада вспыхнули ряды ярких ламп, со всех сторон залились пронзительные по лицейские свистки, зазвучали грубые голоса, отчего волосы Билла встали дыбом.

— Хватай вон того! Смотри не упусти!

— Я поймал главного ворюгу!

— Сегодня вы, мерзавцы Лишенные Планов, украли последние в вашей жизни хлорофиллы!

— Теперь вас всех ждут урановые рудники на Ана-2.

Затем послышался вопрос: — Всех взяли? — И Билл скорчился, отчаянно вжимаясь в папки, стараясь унять бешеное биение сердца, но тут раздался ответ: — Да, их было четверо, мы давно за ними следим, чтобы взять, ежели выкинут что- нибудь серьезное.

— Но мы же взяли только трех!

— Четвертого я видел совсем недавно — он был мертв как доска, и его волочил санитарный робот.

— Стало быть, порядок. Пошли!

И снова страх хлестнул Билла, как бич. Пройдет лишь несколько минут, и кто-нибудь из банды расколется, покупая поблажку, он расскажет полицейским, что они только что взяли в банду новичка. Ему надо воспользоваться полученным шансом. Соскользнув с бумажного холма, стремясь двигаться бесшумно, Билл пополз в противоположном направлении. Если там нет выхода — он в западне, но сейчас об этом не надо думать. За спиной Билла снова рассыпалась дробь свистков, он понял, что охота началась. Адреналин хлынул в его кровь, когда он бешено рванулся вперед, а в изобилии съеденный белок придал силу ногам, послав Билла в галоп. Перед ним была дверь, всем весом тела он ударился об нее, на мгновение почудилось, что дверь не шелохнулась, но она со скрипом приоткрылась на ржавых петлях. Не думая об опасности, он бросился вниз по спиральной лестнице, всё вниз и вниз, потом через другую дверь, вслепую, мечтая лишь о спасении.

И вновь, повинуясь инстинкту преследуемого зверя, Билл бессознательно рвался на все более низкие уровни планеты. Он не замечал, что стены здесь местами укреплены стальными бандажами и испещрены пятнами ржавчины, он не обращал внимания на такие странные явления, как разбухшие деревянные двери, — хотя древесина на планете, которая уже сотни тысячелетий не видела ни одного дерева, — дело невероятное. Воздух становился все более спертым, а иногда и зловонным. Подгоняемый страхом, Билл проскочил сквозь облицованный камнем туннель, где какие-то неизвестные твари бросились от него врассыпную, топоча страшными когтистыми лапами. Попадались участки, обреченные теперь на вечную тьму, где ему приходилось пробираться ощупью, касаясь пальцами отвратительного скользкого лишайника, росшего на стенах. Там же, где светильники еще действовали, они горели тускло из-за налипших на них комьев паутины и сотен тысяч трупиков насекомых. Билл брел через лужи тухлой воды, пока наконец необычность окружающей обстановки не проникла в его сознание и не оглушила. Прямо перед ним в полу виднелась крышка еще одного люка, и, все еще повинуясь рефлексу преследуемого, Билл поднял крышку, обнаружив, что люк никуда не ведет. Крышка просто прикрывала ящик с каким-то зернистым веществом, напоминавшим крупный сахарный песок. Может, это какой-то изоляционный материал? А может, что-то съедобное? Билл наклонился, взял щепотку и, положив в рот, разжевал. Нет, не съедобно. Он сплюнул, хотя вкус напоминал о чем-то очень знакомом. И вдруг все стало на свои места.

Это была грязь. Земля. Почва. Песок. То, из чего состоят планеты, из чего состоит и эта планета, — это была естественная поверхность Гелиора, на которой покоилась вся фантастическая масса города, охватившего весь этот мир. Он взглянул вверх и в одну ничтожно малую долю секунды ощутил всю тяжесть, весь невероятный вес над своей головой, вес гнетущий и распластывающий. Итак, он находился теперь на самом дне, на скальном фундаменте, и клаустрофобия приняла Билла в свои объятия. Издав то ли крик, то ли стон, он, шатаясь, побрел по колоссальному туннелю, в конце которого его ждала закрытая и опечатанная дверь. Другого выхода отсюда не было. Билл прикинул на взгляд неимоверную толщину двери и понял, что этот путь его пугает. Какие невообразимые кошмары скрываются за этим порталом на самом дне Гелиора?

А потом, парализованный ужасом, Билл увидел, как, чуть скрипнув, дверь стала медленно открываться. Он повернулся, чтобы бежать, и пронзительно вскрикнул от страха, когда нечто невидимое схватило его своими неодолимыми лапами.

Глава 5

Сказать, что Билл не пытался вырваться на свободу из объятий робота, было, разумеется, нельзя — просто эта попытка с самого начала оказалась обреченной на неудачу. Он бился в белых, как у скелета, клешнях, крепко державших его, и безуспешно пытался оторвать их от своих рук, непроизвольно издавая при этом нечто вроде отчаянного блеяния, подобного тому, что издает ягненок в когтях орла. Как ни старался он зацепиться за что-нибудь волочащимися ногами, его все же втащили сквозь гигантские двери, и те тут же закрылись за ним без видимой помощи человеческих рук.

— Приветствую вас… — произнес чей-то похоронный голос, и Билл, пошатнувшись, когда поддерживавшие его объятия разомкнулись, повернулся и оказался лицом к лицу с большим белым роботом, в данную минуту совершенно неподвижным. Рядом с роботом стоял человечек в светлом пиджаке, выставивший на всеобщее обозрение большую лысую голову и необыкновенно серьезное выражение лица.

— Можете не называть свое имя, — продолжал человечек, — если не хотите. А меня зовут инспектор Джеймс. Вы просите убежища?

— А вы что — предлагаете его? — с сомнением спросил Билл.

— Очень хороший вопрос! Просто отличный! — Джеймс с тихим шелестом потер свои морщинистые руки. — Но, пожалуй, давайте отложим наши теологические споры, как бы соблазнительны они ни казались, и я позволю себе заметить, что ваше заявление о предоставлении вам убежища было бы наилучшим выходом для всех. Перед вами убежище, готовы ли вы просить о нем?

Теперь, когда Билл несколько оправился от первого потрясения. к нему постепенно стала возвращаться осторожность, напоминавшая о том, сколько неприятностей уже свалилось на него из-за неумения держать рот на замке.

— Послушайте, ведь я даже не знаю, кто вы такой, где я нахожусь и какого черта вы имеете в виду, говоря об убежище.

— Вы совершенно правы. Следует признать, что во всем виноват я один, так как принял вас за местного бродягу, хотя вид ваших лохмотьев должен был подсказать мне, что они когда-то были солдатским мундиром, а этот обломок потускневшего металла на вашей груди — все, что осталось от высокого воинского ордена. Итак, разрешите поздравить вас с прибытием в столицу Империи — город-планету Гелиор и заодно поинтересоваться новостями о ходе боевых действий…

— Идут, идут действия! Но в чем, собственно, дело?

— Я инспектор Джейс из городской Санитарной Службы. Я искренне надеюсь, что мне простится моя вольность, а потому скажу, что, по моему разумению, вы попали в исключительно тяжелое положение — у вас нет ни мундира, ни, как я полагаю, удостоверения личности. — Инспектор следил за Биллом внимательными птичьими глазками. — Но все может повернуться к вам совсем другой стороной. Попросите убежища, и мы дадим вам хорошую работу, новую форму и даже новые документы.

— Но за это мне придется стать мусорщиком? — окрысился Билл.

— Мы предпочитаем термин «Чел-Эмы», — с достоинством ответил инспектор.

— Что ж, придется подумать над этим, — холодно отозвался Билл.

— А не могу ли я оказать вам посильную помощь в определении выбора? — спросил инспектор и нажал кнопку в стене. Ворота, ведущие во тьму, с лязгом отворились, и робот, вцепившись в Билла, начал толкать его туда.

— Убежища! Прошу убежища! — завизжал Билл, но тут же умолк, так как робот немедленно отпустил его, а ворота снова закрылись. — Я же как раз собирался сказать это добровольно, так что нечего было давить на меня.

— Тысяча извинений! Мне ведь так хочется, чтобы вы чувствовали себя у нас счастливым! Еще раз приветствую вас от имени Санитарной Службы! Рискуя вызвать ваше неудовольствие, все же осмелюсь спросить, не нужно ли вам новое удостоверение личности? Многие из наших новых служащих предпочитают начинать здесь жизнь, так сказать, заново, и, надо сказать, мы располагаем для этого обширнейшей коллекцией документов, способной удовлетворить любой вкус. Вспомните — ведь к нам попадает все что угодно — начиная от трупов, кончая содержимым корзин для бумаг, — так что не удивляйтесь тому количеству удостоверений, которое мы храним. Будьте любезны, в этот лифт, прошу вас…

Санитарная Служба действительно обладала огромными запасами удостоверений личности — аккуратно сложенных в ящики, выстроенные длинными рядами в алфавитном порядке. Билл почти сразу же отыскал документы, вполне подходившие к его внешности и выправленные на имя какого-то Вильгельма Штуццикаденти. Билл показал удостоверение инспектору.

— Отлично! Рад видеть тебя в наших рядах. Вилли…

— Зовите меня лучше Биллом.

— …и приветствую тебя на новой службе, Билл, на службе, где всегда не хватает людей, где ты можешь выбрать себе поле деятельности, которое будет полностью соответствовать твоим талантам и твоим интересам. Когда ты думаешь о Санитарной Службе, что прежде всего приходит тебе в голову, Билл?

— Отбросы!

Инспектор вздохнул.

— Обычная реакция, хотя от тебя я мог бы ожидать и большего. Отбросы — это только один из элементов, которыми приходится заниматься нашему отделу Сбора, в дополнение к мусору, бытовым стокам и макулатуре. А есть и другие отделы: Поддержания Чистоты Общественных Помещений, Ремонта Водопровода и Канализации, Научных Исследований, Переработки Фекалий…

— Ой, по-моему, это самое интересное! Ведь до того, как меня насильно забрили в армию, я учился на заочных курсах техников по производству минеральных удобрений.

— Да это же просто замечательно! Ты должен рассказать мне об этом со всеми подробностями, но сначала давай сядем и устроимся как можно удобнее. — Инспектор подтолкнул Билла к глубокому мягкому креслу, а затем, повернувшись к торговому автомату, достал из него два пластиковых цилиндрических пакета. — А перед рассказом попробуй-ка этот Охлажденный Алко-Хук…

— Да о чем говорить-то! Курсы я так и не окончил, и по всему видать, что чести управлять производством туков мне никогда не добиться. Так, может, в отдел Переработки Фекалий?

— Очень сожалею, но, хотя это дело безусловно находится, так сказать, в сфере твоих интересов, понимаешь ли, Билл, если и есть хоть один процесс, который у нас не вызывает беспокойства, так это отдел Переработки Фекалий, ибо он полностью автоматизирован. Фекалии — наша гордость, так как в условиях, когда на Гелиоре проживает свыше ста пятидесяти миллиардов человек…

— ОГО!

— Ты прав, и я не удивляюсь восторгу, горящему в твоих глазах. Это действительно уйма фекалий, и я надеюсь, что когда-нибудь буду иметь удовольствие показать тебе этот завод. Но помни, что там, где есть фекалии, должна быть и пища, а поскольку Гелиор импортирует все свое продовольствие, то нам приходится поддерживать замкнутый безотходный производственный цикл, который с чистой душой можно назвать мечтой инженера-ассенизатора. Звездолеты с сельскохозяйственных планет доставляют сюда продовольствие, поступающее в распоряжение населения, а с этого начинается то, что можно считать Главным Конвейером: мы получаем жижу, перерабатываем ее с помощью фильтров, химикатов, анаэробных бактерий и тому подобного… Но я, кажется, утомил тебя?

— Нет, нет, пожалуйста, продолжайте, — взмолился Билл, улыбаясь и одновременно смахивая непрошеную слезу костяшками пальцев. — Просто я сейчас счастлив, мне ведь так давно не приходилось участвовать в интеллигентном разговоре…

— …Это я прекрасно понимаю — военная служба оглупляет… — И инспектор похлопал Билла по плечу этаким жестом «Ты-Нам-Нравишься-Парень»— Забудь о прошлом, теперь ты среди друзей. Так о чем бишь я? Ах, да… бактерии… затем сушка, прессование… Мы выпускаем самые лучшие во всей цивилизованной Галактике брикеты концентрированных фекалий, и я готов поспорить с любым, кто…

— Я совершенно уверен в том же! — горячо поддержал его Билл.

— …автоматические транспортеры и лифты доставляют эти брикеты в космопорты, где их загружают в звездолеты по мере того, как помещения последних освобождаются от продовольствия. Полная загрузка — за полную загрузку — вот наш девиз. И я слыхал, что на некоторых планетах с бедными почвами жители кричат от радости «Ура!», когда звездолеты идут на посадку. Нет, жаловаться на переработку бытовых стоков не приходится, это не то, что в других отделах, где проблем полным-полно. — Инспектор уже осушил свой пакет и теперь сидел с мрачным видом, ибо все его оживление исчезло так же быстро, как выпивка. — Ни в коем случае! — вскричал он, когда Билл, прикончив свою порцию напитка, попытался затолкать пластиковый пакет в стенное отверстие системы сбора мусора.

— Я не на тебя разозлился, — извиняющимся тоном сказал инспектор, — но это одна из наших основных проблем. Я говорю, разумеется, о мусоре. Задумывался ли ты когда-нибудь о том, сколько газет выкидывают ежедневно сто пятьдесят миллиардов человек? Сколько пластмассовых стаканчиков? Пластиковых подносов? Наш Исследовательский отдел трудится над этим денно и нощно, но развитие событий все время опережает нас. Просто какой-то кошмар! Пакет Алко-Хука — одно из наших изобретений, но это ведь только капля в море.

Когда последняя влага испарилась из пакета, который Билл продолжал держать в руке, пакет начал омерзительно подергиваться, и Билл в ужасе уронил его на пол, где тот продолжал шевелиться и изменять форму, съеживаясь и уплощаясь прямо на глазах.

— За это нам следует благодарить математиков, — продолжал инспектор. — Для тополога что музыкальная пластинка, что пакет с выпивкой, что чайная чашка — всё едино — твердый круг с дыркой в середине, а потому одно может быть без труда трансформировано в другое. Мы изготовили эти пакеты из пластика, сохраняющего память о первоначальной форме, к которой он и возвращается после высыхания. Взгляни-ка на него!

Пакет перестал дергаться и спокойно лежал на полу — плоский, покрытый мелкими и частыми бороздками диск с отверстием в центре. Инспектор Джейс поднял его, оторвал этикетку «Алко-Хук», и Билл увидел под ней другую — «Любовь на орбите. Бинг-Банг-Бонг. В исполнении знаменитой Прямокрылочки».

— Изобретательно, не правда ли? Пакет превращается в граммофонный диск с записью одного из самых пошлых шлягеров, к которому ни один настоящий любитель Алко-Хука не останется равнодушным. Диск забирают с собой, его берегут, а не выбрасывают в отверстия мусоросборника, чтобы еще больше обострить наши проблемы.

Инспектор Джейс схватил обе руки Билла в свои и, пристально заглядывая ему в глаза увлажнившимся взором, сказал:

— Обещай, что ты займешься этими исследованиями, Билл. Нам так недостает умелых и знающих людей, людей, способных проникнуть в самую суть наших проблем! И хоть ты и не закончил своего курса по удобрениям, но ты будешь для нас настоящим подспорьем — у тебя острый ум, у тебя свежие мысли. Новая метла ведь всегда хорошо метет, не правда ли, Билл?!

— Ладно! — решительно сказал Билл. — Исследования в области мусора это, пожалуй, как раз тот кусок пирога, в который стоит запустить зубы.

— Билл, ты получишь все! Кабинет, паек, форменную одежду, плюс к ним весьма приличную зарплату, а уж мусора и макулатуры столько, сколько душа пожелает. И ты никогда не пожалеешь… — Тут пронзительный вой сирены прервал инспектора на полуслове, а минуту спустя в помещение вбежал какой-то возбужденный потный человек.

— Инспектор, все пошло к чертям! Операция «Летающая Тарелка» провалилась! Только что к нам ворвалась банда астрономов… Сейчас они лупят наших научников! Катаются по полу, точно какие-то дикие звери!..

Еще прежде, чем вестник закончил свой рапорт, инспектор выскочил за дверь. Билл мчался за ним, почти обогнав его на спиральном спуске. Они прыгнули на мусорный транспортер, но инспектору казалось, что тот движется слишком медленно, и он как заяц скакал с одной секции на другую, а Билл неотступно следовал за ним по пятам. Наконец, они оказались в лаборатории, загроможденной сложным электронным оборудованием и множеством вопящих и стонущих людей, которые катались по полу, лупили и пинали друг друга, образуя безнадежно запутанный клубок.

Прекратить! Немедленно прекратить! — кричал инспектор, но его никто не слушал.

— А, пожалуй, тут от меня будет прок! — воскликнул Билл, — Мы ведь тоже изучали кое-какие приемчики на действительной! Которые тут наши Чел-Эмы?

— Те, что в коричневом…

— Ни слова больше! — Билл, мурлыкая какой-то мотивчик, ввинтился в ревущую толпу и, пользуясь тут пинком, там захватом, а здесь несколькими ударами, применяемыми в каратэ, чуть ли не ломавшими противнику гортань, вскоре восстановил порядок.

Никто из сражавшихся интеллектуалов не мог похвастаться хорошим физическим развитием, и Билл прошел сквозь них, как слабительное проходит сквозь желудок. Затем он занялся извлечением из кучи тел своих новых соратников.

— В чем дело, Басуреро? — спросил инспектор.

— Они, сэр, вломились сюда с воплями, требуя немедленно прекратить операцию «Летающая Тарелка», и это как раз тогда, когда мы нашли способ убыстрить процесс ликвидации, узнали, как удвоить скорость подачи…

— Что это за операция «Летающая Тарелка»? — задал вопрос Билл, который не понимал ни слова из того, что тут говорилось. Никто из астрономов еще не очухался, лишь один слабо постанывал, приходя в себя, так что инспектор счел возможным ответить Биллу и указал на гигантский аппарат, высившийся в дальнем конце зала.

— Это могло стать решением проблемы, — начал он, — связанной с этими проклятыми подносами, тарелками от готовых обедов и прочим в том же духе. Я просто боюсь назвать тебе цифру, выражающую в кубических футах запасы накопившейся у нас дряни. Впрочем, лучше сказать «выражающую в кубических милях»! Но вот этот самый Басуреро, случайно просматривая технический журнал, наткнулся на статью о передатчиках материи, и мы, заполнив спецтребование, немедленно приобрели самую большую из существующих моделей. К ней мы присобачили транспортер и погрузчик… — Инспектор открыл панель в боку аппарата, и Билл увидел мощный поток отслуживших пластмассовых изделий, кромсаемых огромными ножницами. — …И всю эту распрочертову посуду пустили в приемную часть передатчика материи. С этой минуты система работает как часы.

Билл все еще не понимал:

— Но… куда же все это идет? Где находится выходной конец системы?

— Хороший вопрос. В нем и есть вся соль проблемы. Сначала мы стали выбрасывать мусор просто в космос, но Астрономическая Служба заявила, что множество предметов возвращается обратно в виде метеоритов, и это мешает астрономам наблюдать за звездами. Тогда мы повысили энергонапряженность и начали выбрасывать мусор дальше — уже за пределы орбиты, но тут запротестовало Управление Астронавигации, утверждая, что мы затрудняем полеты, создаем в космосе аварийные ситуации, и нам пришлось еще больше увеличить дальность выброса. Басуреро удалось получить у астрономов координаты ближайшей звезды, и с тех пор мусор сбрасывается прямо туда. Проблемы больше нет, все довольны!

— Кретин! — еле шевеля распухшими губами, сказал один из астрономов, с трудом поднимаясь на ноги. — Ваш проклятый летающий мусор превратил эту звезду в Новую! Мы никак не могли понять, чем вызвана эта вспышка, пока не обнаружили в архивах ваш запрос о координатах звезды и не проследили всю идиотскую операцию до ее истоков.

— Не ругайся, а то я снова уложу тебя баиньки, ты — сучий… — рявкнул Билл. Астроном отпрянул, побледнел и продол жал уже гораздо более вежливо.

— Послушайте, вы же должны понять, что произошло. Нельзя же безнаказанно пичкать солнце потоками атомов водорода и углерода. Ясное дело — оно превратилось в Новую, и, как я слышал, с ближних планет не успели эвакуировать даже персонал расположенных там баз.

— Борьба с мусором тоже требует жертв. Пусть утешаются, что погибли за Человечество.

— Ну, вам-то легко рассуждать! Впрочем, что сделано, то сделано… Однако вам придется прекратить операцию «Летающая Тарелка». И немедленно!

— Это еще почему? — вскинулся инспектор Джейс. — Я признаю, что история с Новой приняла несколько непредвиденный оборот, но дело кончено, и переделать его нельзя. Как вы слышали, Басуреро утверждает, что ему удалось удвоить мощность передатчика, и мы…

— А как вы думаете, почему вам удалось удвоить производительность вашей линии доставки? — окрысился астроном. — Вы сделали состояние этой звезды столь неустойчивым, что она теперь жрет всё что угодно и в любую минуту может превратиться в Сверхновую, а это не только уничтожит все тамошние планеты, но захватит и Гелиор и его солнце. Немедленно остановите эту дьявольскую машину!

Инспектор вздохнул, а затем устало, но решительно повел рукой:

— Выключи ее, Басуреро… Я так и знал, что это не сможет продолжаться долго.

— Но, сэр! — вскричал инженер, в отчаянии ломая руки. — Мы же опять оказались у разбитого корыта. Мусор снова начнет накапливаться…

— Делай, как приказано!

С печальным вздохом Басуреро потащился к пульту управления и выключил рубильник. Лязг и стук транспортера замер, жужжавшие генераторы взвыли и умолкли. Работники Санитарной Службы собирались в маленькие унылые группки, астрономы постепенно приходили в сознание и, помогая друг другу, выбирались из лаборатории. Когда последний из них был уже в дверях, он обернулся, оскалился и злобно выплюнул: «Мусорные крысы!» С силой брошенная в него отвертка звякнула о захлопнувшуюся дверь, довершив поражение Санитарной Службы.

— Что ж, не все битвы выигрываются, — энергично заговорил инспектор Джейс, хотя словам его явно недоставало убедительности. — Во всяком случае, я привел тебе отличное подкрепление, Басуреро. Это Билл — парнишка со свежими идеями. Его надо подключить к работе твоей группы.

— Очень приятно! — сказал Басуреро, зажав обе ладони Билла в одну свою лапищу. Басуреро был крупный мужчина, широкогрудый, толстый и высокий, с оливковой кожей и черными как вороново крыло волосами, спускавшимися до самых плеч. Пошли, все равно время прерываться на кормежку, так что пойдем вместе, я введу тебя, так сказать, в курс дела, а ты расскажешь мне про себя — как ты и что.

И они двинулись сквозь анфилады бесконечных помещений Санитарной Службы. По дороге Билл сообщил новому начальнику кое-какие события из своего прошлого. Басуреро так увлекся этой историей, что свернул не в ту сторону и открыл по ошибке совсем другую дверь. Оттуда хлынул водопад пластиковых стаканов и подносов и затопил их до колен, прежде чем Биллу и Басуреро удалось захлопнуть дверь.

— Видал! — воскликнул Басуреро, еле удерживая гнев. — Мы скоро просто-напросто захлебнемся в этом болоте. Все имеющиеся у нас свободные помещения уже переполнены, а мусор все прибывает. Клянусь Кришной, не представляю, что будет дальше, — места для хранения больше нет.

Он вынул из кармана серебряный свисток и с яростью дунул в него. Звука не было. Билл немного отстал, с опаской глядя на Басуреро, который, в свою очередь, хмуро уставился на Билла.

— Нечего пялиться на меня с таким испугом! Я пока еще не спятил. Это Ультразвуковой Свисток для Вызова Роботов, тон его слишком высок для человеческого уха, но роботы слышат его отлично… Вот и он!

Тихо шурша резиновыми колесами, вкатился Макулатурный Робот (Мабот) и стал ловкими движениями специально сконструированных рук собирать пластмассовый мусор в свой контейнер.

— Шикарная штука — этот свисток! — позавидовал Билл. — Можно вызывать робота, когда только пожелаешь. Как ты думаешь, теперь, когда я стал Чел-Эмом, как ты и все остальные, мне нельзя получить такой же?

— Видишь ли, эта вещь относится к категории высшей секретности, — ответил, открывая дверь в столовую, Басуреро. — Раздобыть ее чрезвычайно трудно…

— Не понимаю. Ты мне прямо скажи — получу я свисток или нет?

Басуреро сделал вид, что не слышит, и внимательно рассматривал меню, прежде чем набрать нужный номер на кухонном диске. Поднос с быстрозамороженным завтраком выскочил в специальную щель, и Басуреро сунул его в радарный разогреватель.

— Так как же? — настаивал Билл.

— Ну, уж раз ты такой настырный, — ответил Басуреро, явно испытывая неловкость, — то знай — мы берем их из коробок с кукурузными хлопьями. Эти собачьи свистки — фирменный сюрприз для покупателей-мальчишек. Я тебе покажу место, где есть целый ящик такого барахла, сам выберешь, какой больше понравится.

— Заметано! Понимаешь, мне тоже хочется вызывать роботов…

Они отнесли разогретую еду к столу, и все время, пока ели, Басуреро бросал мрачные взгляды на пластмассовый поднос, а под конец со злостью ткнул его вилкой.

— Вот, — буркнул он, — таким образом мы сами и вносим посильную лепту в то, что нас же и губит. Скоро сам увидишь, как все это начнет громоздиться у тебя над головой, особенно теперь, когда передатчик материи пришлось отключить.

— А в океане мусор топить не пробовали?

— Проект «Сильный Всплеск» действует, но я могу тебе о нем сообщить очень немногое — он полностью засекречен. Ты должен, однако, знать, что океаны на этой проклятущей планете, как и все прочее, покрыты внешней искусственной оболочкой и что состояние, в котором они находятся, говоря по правде, препоганое. Мы сбрасывали в них мусор до тех пор, пока уровень воды не поднялся так, что во время приливов волны стали выплескиваться в смотровые люки оболочки. Мы и теперь его сбрасываем, но уже в меньших количествах.

— Как же это возможно? — разинул рот Билл.

Басуреро подозрительно огляделся по сторонам, наклонился к Биллу через стол, приложил указательный палец к кончику носа, подмигнул, ухмыльнулся и хрипло прошептал: «Ш-ш-ш-ш!»

— Секрет? — прошептал Билл.

— Правильно мыслишь! Метеорологическая Служба клочка от нас не оставит, если пронюхает про это дело. А делаем мы вот что: испаряем, а потом складируем океанскую воду, причем соль выбрасываем обратно. В обстановке полной секретности мы переоборудовали некоторые трубопроводы, по которым в океаны поступают стоки, на работу в обратном режиме. Как только мы узнаем, что наверху идет дождь, мы тотчас начинаем качать туда опресненную воду, и она выпадает на внешнюю оболочку вместе с дождем. Метеорологическая Служба чуть с ума не сошла: с тех пор, как начал осуществляться проект «Сильный Всплеск», среднегодовые осадки в умеренном поясе увеличились на четыре дюйма, а снега выпадает столько, что местами верхние этажи города прогибаются под его тяжестью. Но… мусор прежде всего! — и мы сбрасываем его в океаны. Только смотри, никому ни слова — это секрет!

— Ни словечка! Но идея, идея-то какова!

Гордо улыбнувшись, Басуреро очистил свой поднос от остатков еды, протянул руку и сунул его в стенное отверстие системы мусоросбора, но тут же минимум полтора десятка таких же подносов высыпались из мусоропровода прямо на стол.

— Ну и ну! — завопил Басуреро, оскалив зубы и впадая в пучину отчаяния. — Тут нам и конец! Мы ведь находимся на самом нижнем этаже города, и все, что выбрасывают наверху, валится к нам, а нам уж и деваться некуда — ниже-то никого нет! Нет, надо бежать… Придется приводить в действие аварийный план «Большая блоха»! — Он вскочил и кинулся к двери, Билл — за ним.

— «Большая блоха» — она тоже засекречена? — спрашивал Билл на бегу.

— Еще бы! План одноразового использования! Мы подкупили инспектора Службы Здравоохранения, чтобы он сфабриковал доказательства заражения паразитами одного из спальных блоков, причем из самых больших — миля в ширину, миля в длину и миля в высоту! Только представь себе — 147 725 952 ООО кубических футов, превращенных в свалку для мусора! Они эвакуируют жильцов якобы для окуривания помещения, но прежде, чем жильцы вернутся, мы уже заполним все это пространство пластиковыми подносами!

— А если жители пожалуются?

— Будут жаловаться, конечно, но что им это даст? Мы скажем, что виной всему бюрократическая ошибка, и посоветуем подать жалобу по обычным административным каналам, а административные каналы здесь — это нечто особенное! На разбор каждой бумаги уходит от десяти до двадцати лет. А вот и твой кабинет! — Он указал на открытую дверь. — Устраивайся поудобнее;, посмотри архивы и протоколы, а к следующей смене постарайся подготовить какую-нибудь свежую мыслишку. — Басуреро попрощался и убежал.

Кабинет был маленький, но Биллу он страшно понравился.

Он прикрыл дверь и долго с восторгом оглядывал стеллажи, стол, вращающееся кресло, настольную лампу — все сделанное из выброшенных бутылок, банок, коробок, ящиков, солонок, подставок и тому подобного. «Впрочем, делу время — потехе час, — подумал он, — пора за работу».

Билл выдвинул верхний ящик шкафа с папками и увидел втиснутый в ящик труп, одетый во все черное, с мучнисто-белым лицом и рыжей бородой. Билл с невероятной быстротой задвинул ящик и отскочил от шкафа.

— Ну-ну, — сказал он себе, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Ты же повидал немало трупов, солдат, так стоит ли пугаться еще одного? — Он снова подошел к шкафу и выдвинул ящик. Труп открыл злющие припухлые глазки и устремил на Билла пронзительный взгляд.

Глава 6

— Что ты делаешь в моем шкафу? — удивился Билл, когда неизвестный выкарабкался из ящика и начал разминать затекшие мускулы. Был он низенький, а его потертый, вышедший из моды костюм выглядел основательно изжеванным.

— Надо было повидаться с тобой наедине. А такой способ — лучший, как мне подсказывает опыт. Ты ведь из недовольных, верно?

— Кто ты такой?

— Люди называют меня Икс.

— X?

— А ты здорово сечешь, видно, не дурак. Улыбка проскользнула по лицу X, на мгновение обнажив коричневые пеньки зубов, и исчезла так же быстро, как и появилась. — Ты как раз из того сорта людей, в каком нуждается наша Партия: ты человек с перспективой.

— Какая еще Партия?

— Не задавай много вопросов, если хочешь избежать неприятностей. Дисциплина — штука суровая. Тебе всего лишь надлежит уколоть вену и подписать Кровавую Клятву.

— Это еще зачем? — Билл внимательно следил за X, готовясь к любым неожиданностям.

— Так ты же ненавидишь Императора, который насильно завербовал тебя в свою фашистскую армию, ты же свободолюбивый, богобоязненный, свободный человек, готовый жизнь положить за своих близких. Ты же жаждешь принять участие в восстании, в той доблестной Революции, которая освободит…

— Убирайся вон! — завопил Билл, схватив человека за воротник и таща его к двери. X вывернулся из рук Билла и забежал за письменный стол.

— Ты пока еще просто прислужник преступной клики, но ты освободишь свой ум от оков. Прочти эту книгу. — Тут что-то, шурша, упало на пол. — И подумай. Я еще вернусь.

Билл бросился на X, но тот сделал что-то со стеной, в ней отскочила панель, через которую X и исчез. Панель со щелчком встала на место, и, когда Билл тщательно осмотрел стену, он не нашел ни щели, ни шва в ее по виду совершенно монолитной поверхности. Дрожащими пальцами он поднял брошюру и про чел название: «Кровь. Руководство для новичков, желающих принять участие в мятежах». Билл попытался сжечь брошюру, но страницы были сделаны из огнеупорного материала. Разорвать ее тоже не удалось. Ножницы затупились, так и не разрезав ни единой странички. В отчаянье Билл зашвырнул ее наконец за каталожный шкаф и постарался забыть обо всем.

После атмосферы беспощадного и садистского рабства в пехоте каждодневная гражданская работа по уничтожению обыкновенного добропорядочного мусора приносила Биллу огромное наслаждение. Он работал с увлечением и до такой степени погрузился в дела, что однажды не услышал, как его дверь раскрылась, и буквально подскочил при звуке мужского голоса.

— Это Санитарная Служба? — Билл поднял глаза и увидел пышущее румянцем лицо, рассматривающее его поверх целой груды пластмассовых подносов, которую человек держал на вытянутых руках. Не оглядываясь, человек захлопнул дверь, и еще одна рука, уже с пистолетом, появилась чуть ниже стопки подносов. — Только шевельнись, тут тебе и конец! — предупредил он.

Билл мог сосчитать не хуже любого, что две руки плюс одна составляют три, а потому сделал не лишнее движение, а единственное верное: пнул ногой нижний поднос, так что вся их горка въехала налетчику прямо в подбородок, отчего он рухнул навзничь. Подносы взлетели в воздух, но не успел последний из них упасть на пол, как Билл уже сидел на спине бандита, выкручивая ему шею болевым венерианским приемом, с помощью которого можно сломать шею, точно высохший прошлогодний прутик.

— Дюдя… — стонал бандит. — Дядя… юдя… дю…

— А я-то считал, что вы, чинжеры, знаете чуть ли не все языки, — ворчал Билл, еще круче сдавливая противника.

— Мы… друг… — икал налетчик.

— Ты — чинжер, у тебя три руки…

Человек затрепыхался еще сильнее, и одна из его рук оторвалась. Билл поднял ее, чтобы получше рассмотреть, на всякий случай отшвырнув пистолет в дальний угол.

— Рука искусственная! — воскликнул он.

— А ты как думал?.. — прохрипел бандит, ощупывая шею обеими настоящими руками. — Это часть моего маскарада. Придумано весьма хитроумно. Могу нести что-нибудь двумя руками, а одна свободна. А почему ты не хочешь участвовать в Революции?

Билла прошиб пот, и он бросил быстрый взгляд на шкаф, за которым валялась проклятая брошюрка.

— О чем ты говоришь? Я же лояльный подданный Императора…

— Ну разумеется, но почему же ты тогда не доложил в ГБР, что человек, который называет себя X, пытался тебя завербовать?

— А ты откуда знаешь?

— Наша обязанность знать все. Вот мое удостоверение. Я агент Пинкертон из Галактического Бюро Расследований. — Он показал украшенное драгоценными камнями удостоверение с цветной фотографией и гербовой печатью.

— Мне не хотелось никаких осложнений, — заюлил Билл. — Вот и все. Я никого не трогаю и хочу, чтоб меня никто не трогал.

— Прекрасные намерения… для анархиста. Ведь ты же анархист, парень? — и острый взор Пинкертона пронзил Билла до самой глубины души.

— Нет! Нет! Я слова такого и написать-то не сумею!

— Надеюсь, что так. Ты неплохой парень, и я постараюсь, чтобы у тебя все было в порядке. Я дам тебе еще один шанс. Когда ты снова встретишься с X, скажи ему, что передумал и хочешь вступить в Партию. Вступишь, а будешь работать на нас. Каждый раз, как побываешь на собрании, сразу же по возвращении домой будешь звонить мне по телефону, номер которого записан на этом шоколадном батончике. — Пинкертон швырнул на стол конфету в бумажной обертке. — Номер запомнить, конфету съесть. Понятно?

— Нет, этим я заниматься не буду.

— Будешь, или мы через час расстреляем тебя за пособничество врагу. А станешь нам помогать, получишь по сто монет в месяц.

— Плата вперед?

— Вперед. — Пачка банкнот плюхнулась на стол. — Это тебе за будущий месяц. Смотри, их надо отработать, — Пинкертон подобрал с пола подносы и вышел.

Чем больше Билл размышлял о том, что с ним случилось, тем сильнее потел, понимая, в какую скверную переделку попал. Меньше всего ему хотелось связываться с революционерами, особенно сейчас, когда он обрел покой, отличную работу и неограниченное количество мусора, однако он понимал, что в покое его все равно не оставят. Если же он не вступит в Партию, ГБР доставит ему кучу неприятностей, что сделать особенно легко, если всплывет его настоящее имя. В этом случае его можно просто считать покойником. Был, конечно, шанс, что X забудет о нем и не придет, а ведь, пока ему не предложат, Билл не сможет вступить в Партию. Он ухватился за эту тоненькую соломинку и принялся за работу, надеясь утопить в ней все свои беды.

Просматривая протоколы с надписью «Мусор», Билл почти сразу же наткнулся на многообещающую идею. Тщательная проверка показала, что его замысел еще никем не использовался. Биллу потребовалось около часа, чтобы собрать все нужные материалы, и еще почти три часа, чтобы, обращаясь чуть ли не к каждому встречному с расспросами и пройдя немыслимое число миль, отыскать дорогу в кабинет Басуреро.

— Ну, а теперь валяй — ищи дорогу обратно в свою дыру, — прорычал Басуреро. — Не видишь, что ли, я занят. — Дрожащей рукой он налил в стакан еще на три дюйма «Настоящей Выдержанной Отравы» и залпом осушил его.

— Можешь позабыть о своих неприятностях…

— А я что, по-твоему, делаю, как не пытаюсь забыть о них! А ну, выметайся!

— Только после того, как покажу тебе кое-что. Это новый способ избавления от пластиковых подносов.

Баcypepo вскочил на ноги, не обращая внимания на упавшую на пол бутылку, чье содержимое тут же начало разъедать тефлоновое покрытие пола.

— Ты это серьезно? Ты уверен? У тебя действительно есть новое решение?

— Уверен!

— Жаль, но придется прибегнуть к сильнодействующему средству. — Басуреро весь передернулся, снял с полки банку с этикеткой «Протрезвитель — средство мгновенного устранения опьянения. Не принимать без предписания врача и предварительного страхования жизни». Он достал пятнистую, размером с орех пилюлю, внимательно осмотрел ее со всех сторон, снова содрогнулся и, наконец, проглотил с видимым усилием. Все тело его завибрировало, он крепко зажмурился, что-то громко заворчало в его внутренностях, а из ушей пошел легкий дымок. Когда глаза его снова открылись, они были красны, но совершенно трезвы. — Так в чем же дело? — прохрипел он.

— Тебе известно, что это такое? — спросил Билл, швыряя на стал внушительный том.

— Совершенно секретный телефонный справочник города Сторхестелорби на планете Процион-3, насколько я могу судить по обложке.

— Знаешь ли ты, сколько у нас таких старых телефонных справочников?

— Голова от них идет кругом. Нам присылают всё новые и новые, прежде чем мы успеваем отделаться от старых. Ну и что?

— А то самое, что я тебе сейчас покажу. Есть у тебя пластиковые подносы?

— Издеваешься? — Басуреро открыл дверцу шкафа, и сотни подносов с глухим шумом посыпались на пол.

— Чудненько! Теперь мы добавим кое-что — немного картона, бечевку и оберточную бумагу — кстати, все это извлечено из мусорной свалки — и порядок! Теперь, если ты вызовешь Робота-на-Все-Руки, то я продемонстрирую тебе второй этап моего проекта.

— Р-Н-В-Р — это один короткий и два длинных. — Басуреро сильно дунул в беззвучный свисток, но тут же застонал, сжал голову обеими руками и просидел так до тех пор, пока голова не перестала вибрировать. Дверь распахнулась, и на пороге возник робот, руки и щупальцы которого тряслись от предвкушения работы. Билл показал ему на стол.

— За работу, робот. Возьми пятьдесят подносов, упакуй их в картон и бумагу и перевяжи накрепко бечевкой.

Жужжа от электронного экстаза, робот стремительно кинулся к столу, и секунду спустя на полу уже лежал отлично упакованный сверток. Билл наугад открыл справочник и ткнул пальцем в первую попавшуюся фамилию.

— Теперь напиши этот адрес и эту фамилию, сделай отметку, что это филантропический дар без объявленной ценности, и отправь почтой.

Из пальца робота вылез фломастер, который тут же изобразил на пакете адрес и имя получателя, после чего пакет был взвешен на вытянутой руке робота, проштемпелеван личным штемпелем Басуреро и аккуратно опущен в щель пневматической почты. Раздался чмокающий звук всасывания — это вакуум под хватил пакет и повлек его к верхним этажам города. Басуреро так и застыл с разинутым ртом при виде той быстроты, с которой исчезли пятьдесят подносов, что дало Биллу время дополнить свой проект последним штришком:

— Итак, труд робота по упаковке — даровой, равно как и упаковочные материалы. Добавь к этому, что почтовые услуги, поскольку мы государственное учреждение, также бесплатны.

— Ты прав! Это должно сработать как штык! Блистательный план, и я начну проводить его в жизнь немедленно и в самых широких масштабах! Мы завалим этими сволочными подносами всю обитаемую Галактику! Не знаю, как и благодарить тебя, Билл…

— А как насчет денежной премии?

— Чудесная мысль! Сейчас же прикажу выписать.

Билл прогулочным шагом направлялся домой, его рука еще ныла от бесконечных поздравительных рукопожатий, а в ушах звенело от похвал. Этот мир был прекрасен — в нем стоило жить! Он захлопнул дверь своего кабинета и сел за письменный стол. И только тогда заметил большое, измятое черное пальто, висящее на двери. Билл узнал пальто X. А затем разглядел и его глаза, смотревшие на Билла из глубин одеяния, и сердце Билла ушло в пятки, так как он понял, что X все-таки вернулся.

Глава 7

— Ну как, изменил ты свое мнение насчет вступления в Партию? — спросил X, снявшись с гвоздя, на котором висел, и легко спрыгивая на пол.

— Пришлось мне изрядно поломать голову над этим вопросом, — ответил Билл, сгорая со стыда за собственное вранье.

— Думать — значит действовать. Наш долг воздвигнуть неодолимую преграду между зловонным дыханием этих фашистских кровопийц и нашими домашними очагами и близкими.

— Уговорил. Вступаю.

— Логика всегда побеждает. Подпишись под этой анкетой, сюда капни немного крови, подними руку и держи ее так, пока я буду произносить тайную клятву.

Билл поднял руку, и губы X беззвучно зашевелились.

— Я ни слова не слышу, — удивился Билл.

— Но я же тебя предупредил, что клятва тайная, от тебя требуется только сказать «да».

— Да.

— Приветствую тебя во имя Славной Революции. — X горячо расцеловал Билла в обе щеки. — А теперь мы с тобой от правимся на подпольное собрание, которое откроется с минуты на минуту. — X быстро прошел к дальней стене кабинета, его пальцы забегали по узору панели, нажимая особым образом на какие-то пружины. Раздался щелчок, и секретная дверца распахнулась. Билл с сомнением посмотрел на скользкую темную лестницу, идущую куда-то вниз.

— Куда ведет эта лестница?

— В подполье, куда же еще. Следуй за мной, да смотри не отставай. Эти построенные много тысячелетий тому назад туннели давно забыты жителями верхних этажей, и в них еще обитают твари, оставшиеся с тех незапамятных времен.

В стенной нише они нашли факелы, X зажег свой и двинулся вперед, указывая путь сквозь затхлую и полную шорохов темноту. Билл старался не отставать, следуя за порхавшим под осыпающимися сводами пещеры чадным колеблющимся пламенем, то спотыкаясь о ржавые рельсы в одном туннеле, то погружаясь в черные воды, доходящие ему до колен, в другом. Однажды где-то совсем рядом лязгнули чьи-то гигантские когти и нечеловеческий скрипучий голос сказал из тьмы: — Крово…

— …пролитие, — отозвался X и прошептал Биллу: — Отличный страж — антропофаг с Дандгофа, сожрет тебя мгновенно, если не дашь правильного отзыва на сегодняшний пароль.

— А каков отзыв? — спросил Билл, приходя к выводу, что ГБР требует от него слишком много за жалкую сотню монет в месяц.

— По четным дням — «крово-пролитие», по нечетным — «Карфаген-должен быть разрушен», по-латыни, конечно, а по воскресеньям — «некро-филия».

— Нельзя сказать, что вы так уж заботитесь о жизни членов своей организации…

— А иначе антропофаг оголодает. Поэтому волей-неволей приходится поддерживать его в хорошей форме. А теперь — ни слова. Я погашу факел и возьму тебя за руку. — Свет погас, и стальные пальцы впились в бицепс Билла. Его вели куда-то, и, казалось, прошло бесконечно много времени, пока где-то далеко впереди не забрезжил тусклый свет. Пол под ногами выровнялся, и Билл рассмотрел открытую дверь, освещенную мерцающим светом. Он повернулся к провожатому и вскрикнул:

— Ты кто такой?!

Бледное, почти белое, неуклюжее чудище, держащее Билла за руку, медленно повернуло к нему лицо, разглядывая его глазами, похожими на сваренные вкрутую яйца. Кожа чудища была мертвенно белой и влажной, голова безволосой, всю одежду заменяла тряпка, повязанная вокруг бедер, а на лбу выделялась алая литера А.

— Я — андроид, — сказало чудище безжизненным голосом. — Это понял бы любой болван, увидев на моем лбу литеру А. Мужи Революции кличут меня Големом.

— А любопытно узнать, как зовут тебя бабы Революции?

Андроид никак не отреагировал на эту жалкую попытку сострить, а молча впихнул Билла и дверь, и тот оказался в большом, освещенном факелами помещении. Билл бросил вокруг испуганный взгляд и попятился, однако андроид уже заблокировал дверь.

— Садись! — приказал он. Билл сел.

Он очутился в самой странной компании, какую только можно вообразить. Кроме мужчин весьма революционного вида — бородатых, в черных шляпах, вооруженных маленькими, круглыми, похожими на шары для крикета, бомбами с длинными взрывателями, кроме женщин-революционерок, в коротких юбках, в черных чулках, длинноволосых, с длинными мундштуками, с оборванными бретельками бюстгальтеров и дурным запахом изо рта, здесь были и революционные роботы, и революционные андроиды, и еще такие странные создания, о которых лучше и не упоминать. X сидел за простым кухонным столом и лупил по нему рукояткой пистолета.

— К порядку! Я требую порядка! Слово имеет товарищ ХС-189-825-РУ из Подпольного Движения Сопротивления Роботов.

На ноги поднялся крупный, весь во вмятинах робот, с одним выбитым глазом и пятнами ржавчины на чреслах, сильно поскрипывающий при каждом шаге. Он оглядел собрание единственным действующим глазом, стараясь по возможности выразить на своем неподвижном лице чувство ненависти. Потом сделал глоток машинного масла из банки, поданной ему льстивым и изящным роботом-парикмахером.

— Мы в П. Д. С. Р., — произнес он скрежещущим голосом, — знаем наши права. Мы трудимся не меньше других и во обще не хуже прочих, и даже куда лучше, чем мягкопузые андроиды, которые утверждают, что они не уступают людям. Мы добиваемся равных прав… равных прав…

Робота криками и топаньем заставили сесть на место, причем андроиды так размахивали своими бледными и тонкими руками, что на память невольно приходила кастрюля с кипящими спагетти. X опять навел порядок ударами рукоятки пистолета, но тут у одного из боковых входов началась какая-то свалка, и оттуда кто-то решительно пробился к председательскому столу. Вернее, это был не кто-то, а что-то — кубический ящик с гранями в квадратный ярд, укрепленный на колесах и весь утыканный цветными лампочками, циферблатами и кнопками. За ним волочился толстый кабель.

— Ты кто такой? — спросил X, из предосторожности направляя пистолет на это сооружение.

— Я полномочный представитель компьютеров и электронных мозгов Гелиора, объединившихся для борьбы за равные права перед законом.

Произнося свою речь, машина одновременно печатала ее на каталожных карточках, умещая на каждой из них по четыре слова и выбрасывая карточки непрерывным потоком. X раздраженно смел карточки со стола.

— В очередь! — крикнул он.

— Это дискриминация! — заорала машина голосом столь оглушительным, что пламя факелов заколебалось. Она продол жала вопить и выбрасывать смерчи карточек, на каждой из которых было написано светящимися буквами только одно слово — ДИСКРИМИНАЦИЯ!!! а потом принялась выпускать из себя еще и длинную желтую ленту с тем же лозунгом. Престарелый робот ХС-189-825-РУ опять поднялся и, скрипя проржавелыми суставами, добрался до покрытого каучуком кабеля, тянувшегося за представителем компьютеров. Скрипнули гидравлические ногти-ножницы, и кабель отъединился. Лампочки на ящике погасли, ноток карточек иссяк. Отрезанный кабель задергался, испустил пучок искр, а потом медленно, как огромная змея, пополз к дверям и исчез из виду.

— Призываю собрание к порядку! — прохрипел X и снова трахнул по столу.

Билл обхватил голову руками: у него опять возник вопрос, а стоит ли все это жалких ста монет в месяц…

Впрочем, сто монет в месяц — денежки недурные, и Билл откладывал их почти целиком. Легкие ленивые месяцы катились один за другим, он регулярно строчил свои рапорты в ГБР, а каждое первое число месяца находил свои деньги запеченными то в яйцо, го в свежую булочку, каковые регулярно получал на завтрак. Промасленные банкноты Билл прятал в резинового игрушечного котенка, найденного в куче мусора, и теперь игрушка быстро толстела. Подготовка Революции занимала лишь малую часть времени Билла, которому очень нравилась работа в Мусорном Департаменте. Сейчас он был ответственным за операцию «Подарочная посылка», ему подчинялась бригада из тысячи роботов, круглые сутки заворачивавших в бумагу и отправлявших на все планеты Галактики пластиковые подносы. Билл считал свою работу важным гуманитарным делом и отчетливо представлял себе крики восторга, издаваемые жителями далекой Фарофии или еще более удаленной Дистантии, когда туда прибывали сюрпризные посылки и целые каскады сверкающих литых подносов обрушивались на пол. Но увы, Билл жил в стране дураков, и его бычье самодовольство было однажды утром грубо нарушено, когда подкравшийся к нему робот тихо шепнул Биллу на ухо: «Сик транзит тиранозаурус[10]», — а затем попятился и исчез.

Это был сигнал. Революция начиналась!

Глава 8

Билл закрыл дверь своего кабинета на ключ, последний раз привычно нажал на потайную пружину, и секретная дверца широко открылась. Вернее, не открылась, а с громким стуком упала на пол. За тот счастливый год, что Билл работал мусорщиком, ею так часто пользовались, что, даже когда он сейчас плотно при крыл за собой дверцу, его затылок уловил устойчивый сквознячок. Все было кончено. Кризис, которого Билл так страшился, наступил. Ему было известно, что предстоят большие перемены, и, вне зависимости от того, победит Революция или нет, опыт твердил Биллу, что все изменения ведут к худшему. Налитыми свинцом ногами, спотыкаясь, он тащился по пещерам и туннелям, оскользаясь на ржавых рельсах, переходя вброд водные потоки, машинально давая отзыв на пароль невидимого антропофага, чья пасть была набита едой, а потому сам пароль звучал крайне неразборчиво. Видимо, кто-то был так взволнован грядущими событиями, что дал неверный отзыв. Билл вздрогнул: это было дурное предзнаменование.

Как обычно, Билл уселся возле роботов — крепких надежных ребят, со встроенным в них инстинктом почтительности, не мешавшим, однако, их революционному пылу. Когда X заколотил по столу, требуя внимания, Билл стал мысленно готовить себя к ожидавшим его испытаниям. Уже несколько месяцев агент ГБР Пинкертон все более настойчиво требовал от него хоть какую-нибудь серьезную информацию, а не просто сведений о времени проведения собраний и численности присутствующих.

— Факты! Факты! Факты! — повторял Пинкертон. — Надо же что-то делать, чтобы оправдать получение таких деньжищ.

— У меня вопрос, — сказал Билл громким, хотя и не очень твердым голосом. Его слова прозвучали как взрыв бомбы во внезапной тишине, наступившей после бешеного стука X.

— На вопросы времени нет, — сурово ответил X, — пришло время дел.

— Да не возражаю я против дел, — настаивал Билл, всеми нервными клетками ощущая обращенные на него человеческие, электронные и оптические взоры. — Я только хочу знать, ради кого мне предстоит действовать. Ты же никогда не говорил нам о том, кто получит трон, с которого мы сгоним Императора.

— Нашего вождя зовут X, и это все, что тебе следует знать.

— Но ведь и тебя зовут X!

— Наконец-то ты начинаешь постигать азы Революционного Учения. Все руководители первичных ячеек зовутся X, что бы заморочить головы нашим врагам.

— Насчет врагов не знаю, а меня это здорово путает.

— Ты рассуждаешь как контрреволюционер! — завизжал X и прицелился в Билла. Ряды стульев за спиной Билла мгновенно опустели, так как все, кто там сидел, шарахнулись из поля обстрела.

— Нет! Нет! Я такой же честный революционер, как и все сидящие здесь! Да здравствует Революция! — Билл отдал партийный салют и постарался как можно незаметнее сесть на свое место. Все присутствующие отдали салют по примеру Билла, и X, несколько успокоенный, показал стволом пистолета на большую карту, висевшую на стене.

— Вот цель нашей ячейки: Имперская электростанция на площади имени Шовинизма. Разбитые на взводы, мы соберемся возле нее, а затем ровно в 00. 16 часов пойдем в атаку. Сопротивления не будет, станция никем не охраняется. Оружие и факелы получите, когда начнем расходиться, равно как и печатные инструкции насчет маршрута к месту сбора для тех, у кого нет Поэтажных Планов. — X взвел курок пистолета и направил его на скорчившегося Билла. Вопросов не последовало. — Отлично. А теперь встанем и споем Гимн Славной Революции.

Смешанный хор человеческих и механических голосов затянул:

Вставай, бюрократии узник разбуженный,

Готовься на битву, народ Гелиора.

Есть ногти, есть зубы, а значит — оружие,

И рухнут тираны, и сгинут запоры!

Освеженные этим воодушевляющим, хотя и несколько монотонным упражнением, они выходили из зала медленной чередой, получая у дверей свое революционное снаряжение. Билл сунул в карман печатную инструкцию, повесил на плечо факел и кремневую лучевую винтовку и в последний раз быстро зашагал по тайным переходам. Времени на предстоящий долгий путь было маловато, а ему еще надо было доложиться в ГБР.

Это было легче задумать, чем исполнить, и Билл взмок, непрерывно набирая один и тот же номер. Соединение не получалось, в трубке все время звучал сигнал отбоя. Либо линия была забита переговорами, либо революционеры уже нарушили работу связи. Билл с облегчением вздохнул, когда угрюмое лицо Пинкертона наконец заполнило весь маленький экран.

— Что стряслось?

— Я узнал имя вождя Революции. Этого человека зовут X.

— Уж не ждешь ли ты, болван, за это награду? Такой информацией мы располагаем уже несколько месяцев. Что-нибудь еще?

— Ну… Революция начнется в 00. 16, и я подумал, что это может вас заинтересовать. — Вот так! Он им покажет себя!

Пинкертон с натугой зевнул.

— И это все? К твоему сведению: эта информация — вот с такой бородой! Ты ведь у нас не единственный шпик, хотя, возможно, и самый худший. Теперь слушай меня. И заруби услышанное на носу, чтобы не забыть. Твоя ячейка должна захватить Имперскую электростанцию. Дойдешь вместе с ними до площади, а там поищи магазин с вывеской «Быстрозамороженные кошерные гамбургеры». Здесь будет находиться наш отряд. Присоединишься и доложишься мне. Понял?

— Есть! — Связь прервалась. Билл огляделся в поисках куска бумаги, чтобы обмотать факел и кремневку, пока не придет время пустить их в дело. Ему следовало поторапливаться, до назначенного часа оставалось всего ничего, а путь впереди лежал долгий и запутанный.

— Ты чуть не опоздал, — прошептал Голем-андроид, когда Билл, еле дыша, ввалился в тупичок, назначенный местом сбора их ячейки.

— Заткнись ты, урод из пробирки! — задыхаясь и сдирая бумагу со своего снаряжения, окрысился Билл. — Дай-ка огоньку, зажечь мой факел.

Чиркнула спичка, и тут же затрещали и задымили остальные смоляные факелы. Напряжение росло по мере того, как минутная стрелка подползала к условленному времени. Ноги нервно посту кивали по металлическому покрытию пола. Билл прямо подпрыгнул, когда, разорвав молчание, прозвучал резкий свист, а затем все они — люди и роботы — плотной массой понеслись по переулку с хриплыми воплями, рвавшимися из глоток и громкоговорителей, с винтовками наперевес. Они мчались по коридорам и переходам, рассыпая ливни искр, слетавших с факелов. Это была Революция! Билл, увлекаемый собственными эмоциями и потоком разгоряченных тел, орал чуть ли не громче всех и лупил факелом то по стене, то по сиденьям самодвижущейся дороги, отчего факел неизменно гас, так как на Гелиоре все предметы либо металлические, либо огнеупорные. Зажигать факел уже не было времени, и Билл отшвырнул его прочь, когда толпа выплеснулась на огромную площадь перед электростанцией. Погасли и другие факелы, но сейчас это уже не имело значения, тут факелы были не нужны, тут была необходимость лишь в верных кремневых лучевых винтовках, чтобы выпустить кишки тем первым встречным прислужникам Императора, которым вздумается заступить дорогу Революции. Другие отряды вливались из улиц на площадь, образуя однородную, колышущуюся, безмозглую орду, которая рвалась на мрачные стены электростанции.

То загоравшаяся, то гасшая электрическая реклама привлекла внимание Билла: «Быстрозамороженные кошерные гамбургеры» — гласила она, и он ахнул, вспомнив о приказе. Ариман их всех разрази! Он начисто забыл, что служит агентом ГБР, и чуть не пошел на штурм электростанции! Осталось ли у него время выбраться отсюда, выбраться, пока еще не нанесен мощный контрудар? Обливаясь потом, он стал пробиваться сквозь толпу к светящейся вывеске, наконец выбрался из давки и со всех ног помчался к своей гавани спасения. Он успел вовремя. Билл ухватился за дверную ручку и рванул ее на себя, но дверь не раскрылась. В панике он так тряс и дергал ее, что весь фасад дома стал выгибаться наружу. Парализованный ужасом, Билл уставился на падающую стену, то тут его внимание привлек чей-то громкий свист.

— Сюда, сюда, проклятый идиот! — услышал он хриплый голос и тут же увидел агента ГБР Пинкертона, который выглядывал из-за угла дома и делал ему призывные знаки. Билл кинулся за агентом за угол и обнаружил там порядочную толпу, причем места хватало всем, так как никакого дома, собственно, и не было. Теперь до Билла дошло, что все здание состоит из картонной фронтальной стены с торчащей на ней дверной ручкой, а сама стена, укрепленная деревянными подпорками, служит лишь прикрытием мощному атомному танку. Возле его бронированной туши и вдоль гигантских траков стоял отряд тяжеловооруженных пехотинцев и агентов ГБР, а также беспорядочная толпа революционеров в костюмах, прожженных срывавшимися с факелов искрами. Рядом с Биллом оказался андроид Голем.

— И ты тут? — ахнул Билл, на что андроид скривил губы в тщательно отрепетированной гримасе.

— Точно! Слежу за тобой по приказу ГБР с самого начала. Наша организация ничего на самотек не пускает…

Пинкертон прильнул к щели в фальшивой стене.

— Думаю, агенты уже все собрались, — сказал он, — но лучше для верности подождать еще немного. По последним данным, в операции было завязано шестьдесят пять шпиков из разведывательных и контрразведывательных служб. У революционеров нет ни единого шанса…

На электростанции взвыла сирена — это, видимо, был условный сигнал, так как солдаты кинулись на фанерную имитацию стены и так нажали на нее, что она отделилась от подпорок и рухнула на мостовую площади.

Площадь имени Шовинизма была пуста.

Нет, пожалуй, не совсем пуста. Билл присмотрелся и увидел, что один-единственный человек на ней все же был, просто сначала Билл его не заметил. Человек этот бежал по направлению к ним, но с жалобным криком остановился, когда увидел, что скрывалось за упавшей стеной.

— Сдаюсь! — крикнул он, и Билл разглядел, что это был человек по имени X. Ворота электростанции распахнулись, и из них с грохотом выползла рота танков-огнеметов.

— Трус! — взревел Пинкертон, оттягивая назад курок пистолета. — Не пытайся бежать, X, умри как мужчина!

— Но я не X, это просто мой псевдоним! — X сорвал фальшивые бороду и усы, открыв дрожащее невыразительное лицо с выступающей вперед нижней челюстью. — Меня зовут Гилл О’Тим, я магистр искусств и преподаватель из Императорской Школы Контрразведки и Подготовки Шпионов-Двойников. Меня нанял для проведения этой операции, и я могу доказать это документально, Принц Микроцефал, чтобы свергнуть с престола своего дядю и взойти на его трон…

— Не считай меня за дурака, — рявкнул Пинкертон, прицеливаясь. — Старый Император, да упокоится его душа в вечном мире, помер уже год назад, и Принц Микроцефал давно восседает на троне. Не можешь же ты бунтовать против того, кто тебя нанял!

— Я же никогда не читаю газет! — застонал О’Тим, он же X.

— Огонь! — скомандовал твердо Пинкертон, и со всех сторон хлынул огненный шквал атомных пуль, языков пламени, гранат и трассирующих снарядов.

Билл рухнул в грязь, и, когда он поднял голову, площадь была совершенно безлюдна и лишь жирное пятно да неглубокая выемка виднелись на мостовой. Пока Билл рассматривал их, появился робот-подметальщик, который быстро стер жирное пятно. Потом он зажужжал, попятился и залил выемку раствором жидкого пластика, запас которого содержался в скрытой в теле робота канистре. Когда робот укатился, мостовая была чиста.

— Привет, Билл! — произнес голос, так страшно знакомый Биллу, что волосы поднялись у него на голове и встали, как щетина зубной щетки. Билл обернулся и увидел позади себя отделение военных полицейских, среди которых его взгляд сразу приковала огромная ненавистная фигура полицейского, стоявшего впереди отряда.

— Смертвич Дрэнг! — выдохнул Билл.

— Он самый.

— Спасите меня! — кричал Билл, кидаясь в ноги агенту ГБР Пинкертону и обнимая его колени.

— Спасти тебя? — заржал Пинкертон и коленом так поддал Биллу в подбородок, что тот рухнул навзничь. — Я же сам вызвал сюда этих полицейских. Мы проверили твое досье и решили, что дела твои очень плохи. Вот уже год, как ты числишься в самовольной отлучке, а в нашем отделе дезертиры ни к чему.

— Но я же работал на вас… помогите мне…

— Забирайте его, — сказал Пинкертон и отвернулся.

— Нет в мире справедливости, — простонал Билл, когда цепкие пальцы Смертвича впились в его плечо.

— А откуда ей взяться? — ответил Смертвич. — Неужто ты ее ожидал, а? — И Билла уволокли прочь.

Книга третья

Хоть лопни, но Е = mc^2

Глава 1

— Адвоката мне! Адвоката! Требую обеспечить защиту моих гражданских прав! — орал Билл, колотя по решетке своей камеры покореженной миской, в которой ему доставляли ужин, состоявший из хлеба и воды. Однако на его вопли никто не явился, и охрипший, отчаявшийся и обессиленный Билл в конце концов бросился на неудобную пластиковую койку и уставился в металлический потолок. Погрузившись в отчаянье, он пристально вглядывался в здоровенный крюк, ввинченный в потолок, но лишь спустя некоторое время понял, на что смотрит. Крюк? А зачем он тут? Даже пребывая в полной прострации, Билл не мог не удивиться точно так же, как удивился вчера, когда ему вдобавок к тюремному дырявому комбинезону выдали крепкий пластиковый ремень, снабженный огромной пряжкой. Кто же подпоясывает ремнем комбинезон, сшитый из одного цельного куска ткани? У Билла отобрали решительно все, выдав лишь бумажные тапочки, засаленный комбинезон и отличный ремень. Зачем? И зачем этот крепкий большой крюк, нарушающий белизну и гладкость потолка?

— Спасен! — вскричал Билл и, вскочив на краешек койки, расстегнул ремень. На одном конце ремня тут же обнаружилось отверстие, точь-в-точь подходящее для крюка. А с помощью пряжки из другого конца ремня получалась аккуратная скользящая петля, готовая в любой момент любовно сжать Биллову шею. Стоило только сунуть в петлю голову, установить пряжку где-то под ухом и отпихнуть койку, чтобы повиснуть, на фут не доставая до земли пальцами ног. Шикарно задумано!

— Шикарно! — вопил Билл, в полном восторге совершая круг почета под висящей петлей и имитируя барабанную дробь ударами ладони по широко разинутому рту. — Стало быть, я еще не зарезан, не поджарен и не подан к столу! Они, значит, желают, чтобы я сам покончил с собой и тем самым облегчил им жизнь.

Теперь Билл улегся на койку со счастливой улыбкой на губах и немедленно погрузился в поиски выхода из сложившейся ситуации. Должен же существовать хотя бы один шанс, чтобы выйти из этой переделки живым, иначе на кой дьявол им брать на себя такие труды по обеспечению ему возможности самоубийства? А может быть, они разыгрывают какую-нибудь другую, более тонкую игру? Подают ему надежду, которой на самом-то деле и в природе не существует? Ну, это — дудки! У них есть множество качеств: мелочность, самовлюбленность, злоба, мстительность., высокомерие, жажда власти — этот список можно продол жать до бесконечности, но одно достоверно: тонкость в перечне будет отсутствовать. Они? В первый раз в жизни Билл задумался над вопросом — а кто это они? Все валили на них ответственность за свои беды, каждый знал, что от них исходят все неприятности. По собственному опыту он даже знал, каковы они есть. Но кто же такие эти они?

Чьи-то шаги замерли у дверей камеры, и, подняв глаза, он увидел Смертвича Дрэнга, буравившего Билла пылающим взглядом.

— Кто они такие? — спросил Билл.

— Они — это каждый, кто жаждет быть одним из них, — философически изрек Смертвич, цыкая зубом. — Они — это одновременно и тип мышления, и социальный институт.

— Нечего мне заливать какую-то мистическую хреновину! На прямой вопрос требуется такой же прямой ответ.

— А я тебе прямо и отвечаю. Они умирают и заменяются такими же, но институт ихности живет вечно.

— Ладно, жалею, что спросил, — сказал Билл, подвинувшись на койке так, чтобы можно было пошептаться сквозь решетку. — Мне нужен адвокат. Смертвич, старый добрый дружище, ты можешь найти мне хорошего адвоката?

— А они сами тебе назначат адвоката.

Билл издал громкий неприличный звук.

— Ага, и нам с тобой хорошо известно, что из этого получится. Мне нужен адвокат, который меня вытащит. Деньги для оплаты у меня есть.

— Вот с этого и надо было начинать. — Смертвич надел свои очки в золотой оправе и стал медленно листать маленькую записную книжку. — Я возьму десятипроцентный куртаж за эту сделку.

— Идет.

— Так… Тебе нужен честный и дешевый адвокат или дорогой и жуликоватый?

— У меня есть семнадцать тысяч монет, спрятанных в таком месте, где их никто не найдет.

— Вот с этого и надо было начинать. — Смертвич захлопнул записную книжку и спрятал ее. — Надо думать, что они это подозревали, потому и дали тебе ремень и сунули в камеру с крюком. За такие бабки ты можешь нанять самого лучшего адвоката.

— Кто такой?

— Абдул-О’Брайен-Коэн.

— Давай его сюда.

И не истекло и двух трапез из черствого хлеба и воды, как в коридоре снова раздались шаги и ясный проникновенный голос отразился от холодных тюремных стен.

— Салам тебе, парень, клянусь кровью Христовой, мне пришлось преодолеть гезунд штик[11] трудностей, чтобы добраться до тебя.

— Мое дело будет рассматриваться военно-полевым судом, — сказал Билл спокойному неторопливому человеку с простоватым лицом, стоявшему за решеткой. — Не думаю, чтобы на нем разрешили присутствовать штатскому адвокату.

— Клянусь Богом, земляк, по воле Аллаха я готов ко всяким случайностям. — Адвокат вытащил из кармана щетинистые усики с нафиксатуаренными кончиками и приклеил на верхнюю губу. Одновременно он выпятил грудь колесом, плечи его, казалось. расширились, в глазах появился стальной блеск, а мягкие черты лица приобрели офицерскую надменность. — Рад с тобой познакомиться. В этом деле мы будем заодно, и я хочу, чтобы ты крепко усвоил — я тебя не подведу, хоть ты и простой солдат.

— А куда ж исчез Абдул-О’Брайен-Коэн?

— Видишь ли, я военный юрист в запасе. Капитан О’Брайен, к твоим услугам. Мне кажется, тут была упомянута сумма в семнадцать тысяч кредитов?

— Из нее десять процентов я должен получить, — рявкнул возникший откуда-то Смертвич.

Начались переговоры, которые заняли несколько часов. Все трое в общем симпатизировали другу другу и даже испытывали взаимное уважение, но не верили друг другу ни на грош, так что требовалось выработать массу предосторожностей. Когда наконец Смертвич и адвокат ушли, они унесли с собой детальную инструкцию, как найти спрятанные деньги, а у Билла остались подписанные ими кровью, с приложением отпечатков больших пальцев, признания в том, что они являются членами Партии, поставившей своей целью свержение Императора. Когда оба вернулись с деньгами, Билл отдал им признания обратно взамен расписки капитана О’Брайена в получении пятнадцати тысяч трехсот кредитов в качестве окончательного расчета за защиту Билла перед Генеральным военно-полевым судом. Все было исполнено по-деловому и ко всеобщему удовольствию.

— Не угодно ли вам выслушать мою версию событий? — спросил Билл.

— Разумеется, нет, поскольку она не имеет никакого отношения к обвинениям. Ведь когда ты вступил в армию, ты автоматически лишился всех прав, присущих гражданину. Поэтому они могут сделать с тобой все, что им будет угодно. Твоя единственная надежда заключается в том, что они тоже узники этой системы и должны подчиняться сложному и противоречивому кодексу правил, сложившемуся в течение многих столетий. Они хотят расстрелять тебя за дезертирство и состряпали почти непробиваемое дельце.

— Значит, меня расстреляют?

— Вполне возможно, но у нас есть шанс, и мы должны рискнуть.

— Мы?.. Ты что же, претендуешь на половину пуль, что ли?

— Не хами, когда говоришь с офицером, дубина. Положись на меня целиком, верь мне и надейся, что они допустят какой-нибудь ляп.

После этого оставалось лишь отмечать дни, отделявшие Билла от суда. Что этот день уже наступил. Билл узнал, когда ему принесли форму с лычками Заряжающего 1-го класса на плече. Затем появился тюремщик, дверь широко распахнулась, и Смертвич подал Биллу знак выходить. Они шли строевым шагом, и Билл понял, что может извлечь хоть какое-то удовольствие, заставляя часового сбиваться с ноги. Однако как только они вошли в дверь зала заседаний Суда, Билл подтянулся и постарался принять вид опытного вояки, у которого грудь разукрашена рядами бренчащих медалей. Рядом с блестящим, одетым в хорошо подогнанную форму капитаном О’Брайеном, выглядевшим офицером до самых кончиков пальцев, стоял пустой стул.

— Молодчина! — сказал О’Брайен. — Будешь и дальше держаться как строевая косточка, мы их обязательно переиграем.

Они вытянулись по стойке «смирно», когда члены Суда начали заходить в зал. Билл и О’Брайен сидели на дальнем конце длинного черного пластикового стола, а на другом его конце уселся судебный обвинитель — седовласый и суровый с виду майор с дешевым перстнем на пальце. Десять офицеров — членов Суда развалились в креслах по длинной стороне стола, откуда они могли бросать грозные взгляды на публику и свидетелей.

— Начнем! — с подобающей важностью произнес Президент Суда — лысый и толстый адмирал флота. — Заседание Суда открыто, пусть правосудие свершится с наивозможнейшей быстротой, пусть преступник будет признан виновным и расстрелян.

— Возражаю! — вскричал О’Брайен, вскакивая на ноги. — Эти слова показывают предвзятое отношение к подсудимому, который, как известно, считается невиновным до тех пор, пока не будет доказано обратное.

— Возражение отклоняется. — Молоток Президента ударил по столу. — Адвокат обвиняемого штрафуется на пятьдесят кредитов за пререкания. Обвиняемый виновен, что будет доказано вескими уликами, и его обязательно расстреляют. Справедливость восторжествует.

— Вот, значит, как они собираются вести дело, — шепнул О’Брайен Биллу, почти не шевеля губами. — Я смогу дурачить их как захочу, раз мне понятны правила игры.

Судебный обвинитель уже начал монотонно зачитывать свою вступительную речь:

— …Итак, мы докажем, что Заряжающий 1-го класса Билл действительно самочинно продлил положенный ему девятидневный отпуск, после чего оказал сопротивление аресту, бежал от производивших задержание полицейских, успешно скрылся от них, после чего отсутствовал на протяжении всего стандартного года, и вследствие этого повинен в дезертирстве…

— Полностью виновен, — завопил один из членов Суда — краснорожий кавалерийский майор с дымчатым моноклем в глазу, вскакивая с кресла и опрокидывая его. — Голосую за признание виновным — расстрелять мерзавца!

— Полностью солидарен с тобой, Сэм, — пробасил Президент, легонько постукивая молотком, — но расстрелять его мы должны с соблюдением законных формальностей, так что придется тебе немного погодить.

— Ведь это всё вранье, — шепнул Билл своему адвокату. — Факты-то говорят совсем о другом.

— Помолчи о фактах, Билл. Тут они никого не интересуют. Факты не меняют сути дела.

— А потому мы требуем высшей меры наказания — смерти, — гнусил судебный обвинитель, наконец-то добравшись до конца речи.

— Уж не хотите ли Вы тратить наше время на вступительную речь, капитан? — спросил Президент, злобно глядя на О’Брайена.

— Всего лишь несколько слов с разрешения суда…

Среди зрителей произошло замешательство, и женщина в лохмотьях, в наброшенном на голову платке подбежала к столу, прижимая к груди завернутый в одеяло сверток.

— Ваша Честь, — вопила она, — не отнимайте у меня Билла — он свет моей души. Билл — чудный человек, и, что бы он ни сделал, он сделал это ради меня и нашего крошки. — Она протянула перед собой сверток, и из него раздалось слабое попискивание. — Каждый божий день хотел он уйти, чтобы вернуться на службу, но я была больна, наш малютка хворал, и я со слезами умоляла Билла остаться.

— Вон ее отсюда! — Молоток громко ударил по столу.

— …И он оставался и каждое утро давал клятву, что это будет последний день, хотя, давая это обещание, наш бесконечно дорогой Билл понимал, что, если он покинет нас, мы умрем с голоду… — Голос женщины звучал теперь совсем глухо. Несколько военных полицейских, преодолевая сопротивление, волокли ее к дверям. — …и Бог благословит Вашу Честь, если вы отпустите Билла, но пусть ваши черные сердца сгниют в аду, если вы осудите его… — Дверь хлопнула, и голос умолк.

— Вычеркнуть это все из протокола! — орал Президент, с ненавистью глядя на защитника. — И если бы у меня были доказательства, что вы имеете прямое отношение к происшедшему, я бы расстрелял вас рядом с вашим клиентом.

О’Брайен сохранял вид невинного младенца, его руки были сложены на груди, голова откинута, но только он было собрался продолжить речь, как его снова прервали. Какой-то старик взгромоздился на скамейку для зрителей и, размахивая руками, требовал внимания.

— Услышьте меня, услышьте! Да свершится правосудие и да буду я орудием правосудия! Мне велели хранить молчание и позволить свершиться казни невиновного, но я не могу молчать! Билл — мой сын, мой единственный сыночек, это я умолил его прийти ко мне, ибо я умираю от рака и хотел повидать его в свой последний час, но он остался со мной, дабы заботиться обо мне… — Снова началась борьба, но, когда полицейские схватили старика, оказалось, что он прикован к скамье. — …да, он ухаживал за мной, он варил мне похлебку, он силой заставлял меня есть эту похлебку и делал это с таким упорством, что постепенно я стал поправляться, и сейчас вы видите меня здоровым, излеченным похлебкой, принятой мною из добрых рук моего собственного сына. А теперь мой мальчик должен умереть из-за того, что спас меня, но не будет этого, не будет! Возьмите мою жалкую, не имеющую цены жизнь взамен его жизни… — Тут взвыли, перегрызая цепь, атомные клещи, и старика вышвырнули за дверь.

— Хватит! Это переходит все границы! — визжал багровый от гнева Президент, так хватив молотком по столу, что тот сломался. Обломки молотка Президент швырнул через всю комнату. — Очистить зал от свидетелей и зрителей! Суд решает вести оставшуюся часть заседания согласно Правилам Прецедентов, без участия свидетелей и без предъявления улик. — Президент бросил беглый взгляд на своих соратников, которые дружно закивали в знак полного согласия. — А потому я объявляю подсудимого виновным и приговариваю его к расстрелу сразу же после доставки преступника в расстрельную камеру.

Члены Суда уже вставали, собираясь покинуть зал, но ленивый голос О’Брайена остановил их.

— Разумеется, дело Суда решать, как ему следует вести заседание, но все же необходимо определить статью или прецедент, согласно которым вынесено решение.

Президент тяжело вздохнул и сел на место.

— Я просил бы, капитан, не создавать излишних затруднений, вам Уложение знакомо не хуже, чем мне. Но если вы настаиваете… Пабло, прочти им…

Офицер по Законам принялся перелистывать толстенный том, лежавший на его конторке, отметил пальцем какое-то место и громко зачитал:

— Свод Законов Военного Времени… статья… параграф, страница и так далее и тому подобное… ага — вот оно… параграф 298-Б… Если военнослужащий покинет свой пост на срок более одного стандартного года, его следует считать виновным в дезертирстве, даже если он лично не будет присутствовать на Суде, а наказанием за дезертирство ему будет мучительная смерть.

— Ну что же, все ясно. Еще вопросы будут? — спросил Президент.

— Вопросов нет, но мне бы хотелось привести прецедент. — О’Брайен воздвиг перед собой высокую стопку толстых книг и прочел из самой верхней: — Вот, пожалуйста… Рядовой Ловенинг против Военно-Воздушных сил Соединенных Штатов. Техас, 1944 год. Здесь сказано, что Ловенинг отсутствовал безвестно в течение 14 месяцев, а затем был обнаружен прятавшимся на чердаке собственной казармы, откуда он спускался по ночам, чтобы поесть и попить на кухне, а также справить свои естественные потребности. Поскольку он не покидал территории базы, его нельзя было счесть дезертиром, и он был подвергнут лишь легкому дисциплинарному взысканию.

Члены Суда уже давно сидели на своих местах и теперь с интересом наблюдали за Офицером по Законам, который лихорадочно рылся в кипе книг. Наконец он оторвался от них с готовым возражением и довольной улыбкой.

— Все верно, капитан, кроме того обстоятельства, что осужденный в действительности покинул предписанное ему местопребывание — казарму для солдат, прибывающих транзитом, — и болтался по всей планете Гелиор.

— Все это, может быть, и так, сэр, — ответил О’Брайен, вытаскивая еще один том и размахивая им над головой, — но в прецеденте Драгстед против Управления Квартирьера Имперских Военно-Воздушных сил Гелиора за номером 8832 содержится постановление, чтобы, исходя из необходимости правовой дефиниции, идентифицировать планету Гелиор с Гелиором-Сити, а Гелиор-Сити с планетой Гелиор.

— Что ж, возможно, это так и есть, — перебил О’Брайена Президент, — но только к делу отношения не имеет. Во всяком случае к данному делу, а потому прошу вас, капитан, помолчать в тряпочку, благо я и без того опаздываю на турнир по гольфу.

— Через десять минут, сэр, вы будете свободны, ежели вам благоугодно признать действенность двух указанных прецедентов. После чего я предъявляю Суду еще одно свидетельство: документ, подписанный адмиралом флота Мармосетом…

— Как… мной? — ахнул Президент.

— …с самого начала военных действий против чинжеров, когда Гелиор-Сити был объявлен на военном положении, он рассматривается в качестве единого воинского объекта. Из этого я заключаю, что обвиняемый не виновен в инкриминируемом ему дезертирстве, поскольку он никогда не покидал данную планету, а значит, никогда не покидал и назначенного ему места службы.

Наступившая глубокая тишина была нарушена встревоженным голосом Президента, всем телом повернувшегося к Офицеру по Законам:

— Неужто то, что болтает этот осел, правда, Пабло? Мы что же, так и не сможем расстрелять этого парня?

Весь в поту, Офицер по Законам рылся в своих фолиантах, но вскоре отпихнул их в сторону и с горечью признал:

— Он прав, и выхода у нас нет. Этот арабско-еврейско-ирландский жулик поймал нас. Обвиняемый невиновен в инкриминируемом ему проступке.

— Значит, казни не будет? — спросил один из членов Суда противным сварливым тоном, а другой опустил голову на сложенные на столе руки и зарыдал.

— Ладно, но так легко он не отделается, — крикнул Президент, оскалясь на Билла. — Если обвиняемый был на своем посту весь этот год, тогда он должен был нести свою службу. Но, видимо, он ее просто проспал. А это означает, что он спал на своем посту. В силу этого приговариваю его к тяжелым работам в военной тюрьме на срок в один год и один день и приказываю понизить его в звании до Заряжающего 7-го класса. Сорвать с него лычки и убрать с глаз долой. Я и без того опаздываю на гольф.

Глава 2

Пересыльная тюрьма представляла собой здание, небрежно построенное из пластиковых щитов, укрепленных болтами на гнутом алюминиевом каркасе. Здание помещалось в центре большого квадрата, обнесенного шестью рядами колючей проволоки, через которую был пропущен ток высокого напряжения. По периметру ходили полицейские патрули, вооруженные атомными винтовками с примкнутыми штыками. Многочисленные ворога открывались дистанционно. В тюрьму Билла доставил робот-тюремщик, к которому Билл был прикован.

Эта машина имела вид низкого тяжелого куба, доходившего по высоте Биллу до колен и передвигавшегося на лязгающих гусеницах. Из верхней грани торчал стальной стержень с прикрепленными к нему наручниками. Наручники же были защелкнуты на Билловых запястьях. Бежать было невозможно; при попытке к бегству робот взрывал встроенную в него маленькую атомную бомбу, уничтожая и себя, и потенциального беглеца, и всех, кто находился поблизости. За изгородью робот остановился и без возражений позволил сержанту-стражнику отомкнуть наручники. Освободившись от арестованного, машина покатилась в свой гараж и исчезла из виду.

— Ну, молодчик, теперь ты под моим началом, и это тебе вряд ли придется по вкусу! — зарычал на Билла сержант. У него была бритая голова, огромная, вся в шрамах челюсть и крохотные близко посаженные глазки, в которых светилась врожденная тупость.

Билл прищурился и медленно поднял свою лево-правую руку, напружинивая бицепс. Мускулы Тембо вздулись и с треском порвали тонкую тюремную робу. Затем Билл ткнул пальцем в ленточку Пурпурной Стрелы на своей груди.

— Знаешь, как я ее заработал? — спросил он угрюмо и еле слышно. — Я голыми руками угробил тринадцать чинжеров, засевших в своем дзоте. А сюда я попал за то, что, укокошив чинжеров, вернулся и пришил того сержанта, который меня туда послал. Так что ты тут болтал о неприятностях, сержант?

— Ты меня не трогай, и я тебя не трону, — сказал тот, отшатнувшись. — Твоя камера номер тринадцать находится на верху. — Сержант замолк и начал с противным хрустом обкусывать ногти. Билл смерил его долгим оценивающим взглядом, повернулся и направился внутрь здания.

Дверь тринадцатой камеры была открыта. В длинное узкое помещение сквозь полупрозрачные пластиковые стены сочился тусклый свет. Почти все пространство занимали двухэтажные нары, только вдоль одной стены оставался узкий проход. К дальней стене были прибиты две покосившихся полки. Они, да еще выведенная по трафарету надпись «СОБЛЮДАЙ ЧИСТОТУ И НЕ РУГАЙСЯ — РУГАНЬ ПОМОГАЕТ ВРАГУ», составляли всю меблировку камеры. На нижних нарах лежал маленький человечек с остреньким личиком и хитрыми глазками, который внимательно рассматривал Билла. Билл пристально уставился на него и нахмурился.

— Входите, сержант, — сказал человечек, торопливо вставляя подпорку, поддерживающую верхние нары. — Я хранил это нижнее место только для вас, клянусь честью! Зовут меня Блэки, и я отбываю десять месяцев за то, что послал одного второго лейтенантика к…

Человечек закончил свою речь на вопросительной ноте, но Билл не обратил на это внимания. У него болели ноги. Он скинул красные сапоги и вытянулся на тюфяке. Голова Блэки свесилась с верхних нар. Она походила на мордочку грызуна, с любопытством озирающего окрестности своей норки.

— Жратва еще не скоро. Не угодно ли закусить котлеткой из конины? — С верхней полки свесилась рука и бросила Биллу блестящий пакетик.

Подозрительно его осмотрев, Билл дернул за шнурок, прикрепленный к одному из углов пакета. Как только внутрь пакета проник воздух и коснулся самовоспламеняющейся прокладки, котлета разогрелась, и уже через три секунды от нее пошел восхитительный пар. Из другого отделения пакета Билл выдавил каплю кетчупа и осторожно откусил первый кусок. Это была настоящая свежая конина.

— Эта старая серая кобыла вполне съедобна, — заговорил Билл. — Как эго тебе удалось протащить ее сюда?

Блэки ухмыльнулся и с шиком подмигнул:

— Есть кое-какие контакты. Достанем все, что душа пожелает. Не расслышал, как твое имя, сержант.

— Билл. — Еда смягчила его сварливое настроение. — Год и один день за сон на посту. А хотели было расстрелять, да у меня оказался отличный адвокат. Роскошная была котлета. Жаль, нечем ее запить.

Блэки тут же вытащил бутылочку с этикеткой «Капли от кашля» и передал Биллу.

— Один мой дружок-медик специально изготовил их для меня. Алкоголь пополам с эфиром.

— Бог мой! — воскликнул Билл и, наполовину осушив пузырек, вытер проступившие слезы. Он уже чувствовал себя на дружеской ноге со всем миром. — Хороший ты парень, Блэки!

— Твоими устами глаголет истина, — серьезно ответил тот. — Друг нужен всюду — и в армии и на флоте. А тебя, кажется, Бог силенкой не обидел, Билл?

Билл лениво продемонстрировал ему бицепс Тембо.

— Это мне нравится, — восхищенно сказал Блэки. — С твоими мускулами и с моей головой мы славно заживем.

— Ну, голова-то и у меня есть.

— Пусть она отдохнет от работы. Дай ей передышку, а я пока буду думать за двоих. Я же во стольких армиях служил, что у тебя и дней службы столько не наберется. Свое первое «Пурпурное сердце» я заработал под начальством Ганнибала. Видишь шрам? — И он показал маленький рубец на ладони. — Когда я понял, что его песенка спета, я перебежал к Ромулу и Рему — была такая возможность. С тех пор я непрерывно совершенствовал эту тактику и всегда приземлялся на ноги. В утро битвы под Ватерлоо я уже знал, откуда дует ветер, нажрался стирального мыла и получил сильнейший понос. Так я выиграл эту битву… Подобная же ситуация сложилась и на Сомме… или на Ипре… вечно путаю эти древние названия. Помнится, я сжевал сигарету и сунул ее под мышку — так делают лихорадку. Уверяю тебя, словчить можно всегда.

— Об этих сражениях я ничего не слыхал. Это с чинжерами, что ли?

— Нет, это было до них, задолго до них. Много, много войн назад.

— Ты стар, но для своего почтенного возраста выглядишь потрясающе молодо.

— Возраст-то у меня почтенный, да обычно я об этом помалкиваю: люди смеются. А ведь я помню, как строились пирамиды, какая поганая жратва была в ассирийской армии, как было побеждено племя Вага, когда они пытались ворваться в наши пещеры, а мы скатывали на них валуны.

— Все это вонючая брехня, — лениво сказал Билл, приканчивая склянку.

— Все именно так и говорят. Потому-то я и не люблю рассказывать эти старинные байки. Мне не верят даже тогда, когда я показываю свой талисман. — И он предъявил маленький белый треугольничек с зазубренными краями. — Зуб птеродактиля. Лично выбил его из пращи, которую сам же и изобрел.

— Похоже, что он из пластмассы?

— Ну вот опять! Потому-то мне и приходится держать рот на замке. Вот так и живу: вновь и вновь вступаю в армию и плыву себе по течению.

Билл сел. Челюсть у него отвисла.

— Снова записываешься в армию? Да это же самоубийство!

— Ничего подобного! Самое безопасное место во время войны — это армия. На фронте у солдат отстреливают задницы, с гражданскими в тылу то же самое проделывают бомбы, а вот парни, занимающие промежуточное положение, наслаждаются покоем. Чтобы обслужить одного пехотинца, надо 30–50, а то и все 75 нестроевых. Выучишься на писаря — и живи! Разве кто-нибудь слышал, чтобы стреляли в писаря? А я крупнейший специалист по писарской части. Но это в войну, а вот в мирное время, когда они совершают ошибку и заключают мир, самое милое дело служить в боевых частях. Кормят лучше, отпуск больше, а делать абсолютно нечего. Зато много ездишь.

— А что ты будешь делать, когда начнется война?

— У меня есть 735 различных способов попасть в госпиталь.

— Обучишь меня хоть парочке?

— Для друга, Билл, я на все готов. Обучу сегодня же вечером, когда разнесут ужин. Тюремщик, который его принесет, отказался оказать мне маленькую услугу. Чтоб ему руку сломать!

— Какую? — Билл с хрустом сжал кулак.

— По выбору покупателя.

Пластиковый лагерь был пересыльной тюрьмой. Заключенные отсиживали здесь время между прибытием откуда-то и от бытием куда-то. Жизнь тут была легкая и здоровая, чем одинаково наслаждались как заключенные, так и тюремщики. Ничто не нарушало безмятежного течения времени. Был там один новый тюремщик, очень ревностный, которого совсем недавно перевели сюда из полевых частей, но с ним произошел во время раздачи еды несчастный случай, и он сломал руку. Другие тюремщики очень радовались, когда его увозили. Примерно раз в неделю Блоки уводили в Архивный отдел Базы, где он подделывал ведомости для подполковника, занимавшегося операциями на черном рынке и намеревавшегося к моменту отставки стать миллионером. Трудясь над ведомостями, Блэки одновременно ухитрялся устраивать охранникам повышения по службе, лишние отпуска и денежные премии за несуществующие ордена и медали. В результате и он и Билл отлично ели, пили и толстели. Все это было прекрасно, но однажды утром, после возвращения из архива, Блэки неожиданно разбудил Билла.

— Хорошие новости, — сказал он. — Нас наконец отправляют.

— Что ж тут хорошего? — буркнул Билл, который здорово разозлился, что его разбудили, и плохо соображал после вчерашнего выпивона. — Мне и тут нравится.

— Скоро тут будет для нас жарковато. Подполковник уже давно смотрит на меня косо. Думаю, он собирается отправить нас на другой конец Галактики, туда, где идут тяжелые бои. Он намерен сделать это на будущей неделе, когда я закончу возню с его счетами, но я успел подделать секретный приказ, и мы уже на этой неделе улетим на Табес Дорзалис[12], где находятся цементные разработки.

— В эту пыльную дыру! — заорал Билл, хватая Блэки за горло и тряся. — В эту всегалактическую цементную шахту, где люди умирают от силикоза после нескольких часов работы! Это ж самая распроклятая преисподняя во всей Вселенной!

Блэки вырвался из рук Билла и отбежал в дальний угол камеры.

— Обожди ты! — хныкал он— Не горячись и держи порох сухим! Как ты мог подумать, что я отправлю нас в такое место! Оно же так выглядит только в телепередачах, а у меня есть приватная информация! Плохо, парень, работать в шахте, но у них там есть огромная военная база, где требуется масса писарей, где из-за недостатка солдат для вождения машин используют ссыльных. Я переделал твою воинскую специальность с Заряжающего на Водителя. Вот твое свидетельство, позволяющее водить все — от мотоцикла до 89-тонного атомного танка. Получим непыльную работенку, а на базе кондиционированный воздух.

— Уж больно тут было прекрасно, — ворчал Билл, косясь на пластиковый квадратик, удостоверявший его права на вождение множества странных машин, большинства которых он и в глаза не видел.

— Они двигаются и ломаются, как и все прочие, — утешил его Блэки, начиная укладывать свой чемоданчик.

То, что произошла какая-то ошибка, они поняли в тот момент, когда всех заключенных заковали в кандалы, соединили их шейными и ножными цепями и под охраной взвода военной полиции повели на звездолет.

— Давай! Давай! — орали полицейские. — Отдыхать будете после, когда попадете на Табес Дорсальгию!

— Куда, куда нас отправляют?! — задохнулся Билл.

— Тебе же сказали! Знай шевелись, вонючка!

— Ты ж говорил о Табес Дорзалис, — зарычал Билл на Блэки, шедшего непосредственно перед ним, — Табес Дорсальгия — это база на Вениоле, где идут непрерывные бои! Нас же гонят прямо на бойню!

— Описочка вышла, — вздохнул Блэки. — Бывает, сам понимаешь…

Он увернулся от пинка и потом спокойно смотрел, как полицейские избивают Билла до полусмерти и волокут его на корабль.

Глава 3

Вениола… Окутанный туманами мир ужасов, медленно ползущий по орбите вокруг призрачной зеленой звезды Тернии, подобно какому-то отвратительному чудовищу, явившемуся из бездонных глубин космоса. Какие тайны скрывает пелена этих вечных туманов? Какие безымянные чудища корчатся и воют в зловонных озерах и глубоких черных лагунах? Вениола… Болотистый мир, логовище безобразных, невообразимых венианцев…

Здесь было влажно, здесь было жарко, здесь воняло… Бревна недавно построенных бараков мгновенно покрывались плесенью и гнилью. Стоило снять сапоги, и еще прежде, чем они падали на пол, на них уже вырастали грибы. Как только осужденных до ставили в поселок, с них немедленно сняли кандалы — из рабочего лагеря заключенным бежать было некуда. Билл высматривал Блэки, пальцы руки Тембо сжимались, как челюсти голодающего. Потом он вспомнил, что, когда их выгружали из корабля, Блоки успел перекинуться словечком с охранником, сунул ему что-то в руку, а спустя несколько минут его отделили от остальных заключенных и куда-то увели. Вероятно, он уже сидит где-нибудь в канцелярии, а завтра получит место в помещении для медперсонала.

Билл вздохнул и постарался выбросить эту историю из головы. Просто еще одно проявление враждебной и неподвластной ему силы. Он повалился на ближайшую койку. В то же мгновение из щели в полу вылез отросток лианы, четырежды оплел койку, намертво привязав к ней Билла, а затем вонзил ему в ногу шип и стал сосать кровь.

— Г-р-р, — хрипел Билл, борясь с зеленой петлей, которая все туже затягивалась на его горле.

— Когда ложишься, держи в руке нож! — проговорил тощий желтый сержант, подходя к койке и перерубая своим кинжалом лиану на месте ее выхода из пола.

— Спасибо, сарж, — сказал Билл, отрывая от себя мертвые витки и выбрасывая их в окно.

Сержант вдруг задрожал, как натянутая струна, и повалился на койку к ногам Билла. — К-к-карман… рубашки… п-пилюли… — выдавил он сквозь щелкающие зубы. Билл вытащил из его кармана пластиковую коробочку и с большим усилием всунул ему в рот несколько пилюль. Дрожь прошла, сержант мешком привалился к стене — худой, желтый, истекающий потом.

— Желтуха, болотная лихорадка и перемежающаяся малярия… Никогда не знаешь время приступа. На фронт послать нельзя — не могу держать винтовку… И вот я, Старший сержант Феркель, лучший, будь я проклят, огнеметчик из головорезов Кирьясова, должен изображать няньку в лагере заключенных! Думаешь, это меня унижает? Ни черта подобного! Наоборот, я просто счастлив, и только одно может сделать меня еще счастливее: немедленная отправка с этой дерьмовой планеты!

— Как полагаешь, твоему здоровью алкоголь не повредит? — спросил Билл, протягивая ему пузырек капель от кашля. — А местечко дрянное, верно?

— Не только не повредит, а совсем наоборот! — Раздалось продолжительное бульканье, и, когда сержант снова заговорил, его голос звучал хрипло, но достаточно громко. — Дрянное — не то слово! Драка с чинжерами вообще поганое занятие, но тут у них есть союзники — венианцы. Эти венианцы похожи на за плесневелых тритонов, а их умственное развитие таково, что только и позволяет держать атомную винтовку да нажимать на спуск. Но эта планета — ихняя, и они дерутся насмерть в своих болотах. Они прячутся в тине, они плывут под водой, они прыгают с деревьев, они прямо-таки кишат повсюду. У них ничего нет — ни коммуникаций, ни системы снабжения, ни армейских подразделений. Они просто дерутся, и всё тут! Убьем одного, другие его съедают. Раним в ногу, они ее оторвут и сожрут, а раненый отрастит себе новую. Кончатся патроны или отравленные стрелы, они проплывут сотню миль до базы, получат что надо и возвращаются в бой. Мы сражаемся тут уже три года, а контролируем не больше ста квадратных миль.

— Так много?

— Много для такой тупой скотины, как ты! Это ж десять на десять миль и всего на пару квадратных миль больше, чем мы захватили при высадке.

Послышалось хлюпанье усталых шагов, и измученные, пропитанные жидкой грязью люди ввалились в барак. Сержант Феркель заставил себя встать и оглушительно засвистел в свисток.

— Внимание, новички! Вы зачислены в роту В. Сейчас эта рота отправится в топи, чтобы закончить работу, начатую этими недоносками из роты А сегодня утром. Придется потрудиться как следует! Я не собираюсь взывать ни к вашей чести, ни к совести, ни к чувству долга… — Феркель выхватил атомный пистолет и выстрелил в потолок. Через образовавшуюся дыру хлынул дождь. — Я взываю к вашему чувству самосохранения, так как каждый, кто будет волынить, увиливать или отлынивать от работы, получит пулю в лоб. Ну, а теперь — марш! — Со своими оскаленными зубами и дрожащими руками он казался человеком, который именно настолько болен, свиреп и безумен, что вполне способен выполнить свою угрозу. Билл и другие солдаты роты В выскочили под дождь.

— Взять топоры и ломы! Будем строить дорогу! — скомандовал капрал охраны, пока они тащились по грязи к воротам.

Рота заключенных шла в окружении вооруженного конвоя.

В его задачу входило создание видимости защиты от врага, так как бежать заключенным было некуда. Они медленно брели через болото по гати из срубленных деревьев. Внезапно над их головами раздался рев — пролетел тяжелый транспортный самолет.

— Нам повезло, — сказал один из заключенных-старожилов, — выслали взвод тяжелых пехотинцев. Вот уж не думал, что кто-нибудь из них уцелел!

— А какая у них задача? — спросил Билл. — Расширить плацдарм?

— Куда им! Ни черта они не могут ни захватить, ни схватить, разве что пулю в голову. Но пока их будут уничтожать, давление неприятеля на нас немного уменьшится, так что мы сможем поработать, не неся крупных потерь.

Приказов никто не отдавал, и они остановились, чтобы посмотреть, как тяжелые пехотинцы дождем падают в болото, тут же испаряясь, подобно каплям, попавшим на раскаленный асфальт. То и дело гремели взрывы портативных атомных бомб, превращавших в пыль нескольких венианцев, но миллионы новых уже ждали своей очереди вступить в бой. Трещало стрелковое оружие, лопались гранаты. Потом они увидели, как, то опускаясь, то поднимаясь над вершинами деревьев, подобно воздушному шарику, к ним приближается какая-то фигура. Это был тяжелый пехотинец в своем бронированном скафандре и газонепроницаемом шлеме. Что-то вроде ходячей крепости — весь увешан атомными бомбами и гранатами. Только, скорее, не ходячая, а прыгающая, так как из-за тяжести своего вооружения ходить он не мог, а передвигался прыжками при помощи двух ракет, укрепленных на бедрах. По мере его приближения прыжки становились все короче и ниже. Он приземлился ярдах в пятидесяти и сразу погрузился по пояс в болото. Ракеты при соприкосновении с водой громко зашипели. Пехотинец подпрыгнул еще раз, но уж совсем плохо: ракеты работали с перебоями. Оказавшись снова в болоте, он поднял забрало шлема.

— Ребята! — надрывался он. — Проклятые чинжеры прострелили мой баллон с горючим! Не могу прыгать — ракеты не работают! Помогите человеку, ребята! — С всплеском он еще глубже ушел в болотную жижу.

— Вылезай из своего дурацкого скафандра, и мы тебя выудим, — отозвался капрал охраны.

— Ты что, спятил! — завопил пехотинец. — Да на это дело уйдет не меньше часа! — Он снова включил свои ракеты, но они лишь фукнули, подняли его примерно на два фута над водой, и солдат вновь грузно плюхнулся в болото.

— Топливо кончилось! Помогите же мне, недоноски! Что же это, мать вашу… — орал он, продолжая погружаться. Вскоре на поверхности болота показалось несколько пузырей. Все было кончено.

— Всегда с ними так! — сказал капрал. — Колонна! Шагом-арш! — приказал он, и они захлюпали вперед. — Эти скафандры весят по три тысячи фунтов. На дно идут как камень.

Если так выглядел спокойный денек, то Биллу оставалось только мечтать никогда не попадать в более горячую ситуацию. Вся Вениола была сплошным болотом, и продвигаться вперед без дорог было невозможно. Если отдельным подразделениям и удавалось просочиться подальше, то для машин, подвоза боеприпасов и тяжеловооруженной пехоты это было немыслимо. Поэтому рабочие отряды должны были класть гати прямо под огнем противника.

Пули атомных винтовок щелкали по воде, отравленные дротики сыпались, подобно листьям глубокой осенью. Залпы и одиночные выстрелы снайперов не умолкали ни на минуту, а заключенные валили деревья, рубили ветки, укладывали стволы, стремясь продвинуть дорогу хоть на несколько дюймов.

Билл рубил, пилил и старался не обращать внимания на крики и всплески воды от падающих тел. Стемнело. Поредевшая за день рота возвращалась в свои бараки.

— За сегодня, — сказал Билл своему соседу-ветерану, — мы продвинулись ярдов на тридцать.

— Ну и что? Ночью венианцы проберутся сюда вплавь и растащат бревна.

Билл понял, что отсюда надо убираться любой ценой.

— Есть у тебя еще Огненная Вода? — спросил сержант Феркель у Билла, который, рухнув на койку, счищал ножом грязь со своих сапог. Прежде чем ответить, Билл рубанул ножом лиану, пролезавшую в щель в полу.

— А у тебя есть время дать мне полезный совет?

— Я превращаюсь в настоящий фонтан советов, если предварительно чем-нибудь прополощу глотку.

Билл вытянул из кармана еще один пузырек.

— Каким способом можно убраться из этого пекла?

— Только ежели тебя укокошат, — ответил сержант, присасываясь к горлышку. Билл вырвал у него пузырек.

— Это я и без тебя знаю! — оскалился он.

— Тогда можешь обойтись и без моих советов! — оскалился и сержант. Их лица почти соприкасались, из глубины глоток вырывалось рычание. Выяснив отношения и доказав друг другу, что оба принадлежат к категории непреклонных парней, они обмякли. Феркель откинулся к стене, а Билл со вздохом отдал ему пузырек.

— А как насчет писарской работенки?

— У нас тут нет писарей. Не ведем канцелярской переписки. Все, кого сюда ссылают, рано или поздно гибнут, так кого, спрашивается, может интересовать точная дата их смерти?

— А если получить ранение?

— Попадешь в госпиталь, заштопают и пришлют обратно.

— Стало быть, остается только бунт?

— Мы четырежды пытались бунтовать и ни разу ничего не добились. Они просто отозвали корабли с продовольствием и не давали жратвы, пока мы не согласились воевать дальше. Местная пища нам не годится — тут другой обмен веществ. Кое-кто доказал это ценой жизни. Любой мятеж, чтобы кончиться успехом, должен начаться с захвата кораблей и бегства с этой проклятой планеты. Если у тебя на сей счет есть какие-нибудь предположения, я сведу тебя с Постоянным Комитетом по Подготовке Мятежа.

— Но должен же быть хоть какой-нибудь способ вырваться отсюда.

— На этот вопрос я ответил в самом начале нашей беседы, — сказал Феркель и повалился мертвецки пьяный на койку.

— Ну, это мы еще увидим! — Билл вытащил из кобуры сержанта пистолет и выскочил за дверь.

Защищенные броней прожектора заливали светом предполье, обращенное в сторону неприятеля. Билл пополз в противоположном направлении — туда, где вспыхивали силуэты бараков и складов, но Билл держался от них подальше: они охранялись, а пальцы часовых всегда лежали на спуске. Они палили в каждую тень, в направлении каждого шороха, а чаще просто так — для поддержания боевого духа. Огни впереди горели ярко, и Билл осторожно пробирался на брюхе, надеясь из-за кустов получше рассмотреть высокую изгородь из колючей проволоки, которая тянулась в обе стороны, насколько хватало глаз, и была прекрасно освещена прожекторами.

Пуля атомной винтовки выжгла в ярде от Билла глубокую яму, а прожекторный луч ярко высветил его.

— Привет от дежурного офицера! — зазвучал из укрепленных на столбах громкоговорителей чей-то сочный голос. — Это магнитная лента предупреждения. Ты пытаешься покинуть лагерь и попасть в запретную зону, где размещено командование. Это категорически запрещено. Твое присутствие зарегистрировано автоматическим контролем. Дула атомных винтовок направлены прямо на тебя. Через шестьдесят секунд будет открыт огонь. Вспомни же, что ты патриот, солдат! Вспомни о Родине! Смерть чинжерам! Осталось пятьдесят пять секунд! Неужели ты хочешь, чтобы твоя мать узнала, что ее сын трус? Вспомни, сколько денег потратил Император на твое обучение! Разве он заслужил такую черную неблагодарность?! Осталось сорок пять секунд…

Билл выругался и выстрелил в ближайший громкоговоритель, но остальные продолжали работать. Билл встал и пошел обратно прежней дорогой.

Он уже подходил к своему бараку, держась подальше от передовой, чтобы не попасть под пули нервной охраны, когда неожиданно все огни погасли. Одновременно с этим со всех сторон загремели винтовочные залпы и стали лопаться гранаты.

Глава 4

В грязи шевельнулось что-то живое. Лежавший на спуске автоматического пистолета палец Билла рефлекторно согнулся и послал пулю в этом направлении. В мгновенной вспышке атомного пламени он увидел обугленный труп венианца, рядом с ним множество живых чудищ готовились к атаке. Билл прыгнул в сторону. Их ответные выстрелы пропали даром. Билл помчался в противоположном направлении. Единственной его мыслью было спасти свою шкуру, убравшись подальше от стрельбы и атакующего неприятеля. О том, что в той стороне лежало непроходимое болото, он не знал.

— Жить! Жить! — вопило его дрожащее «я>, и он лез напролом, подчиняясь этому воплю. Бежать было трудно, твердая почва сменилась полужидкой грязью, а та — водой. Отчаянно колотя по воде руками и ногами, Билл, как ему показалось, целую вечность добирался до относительно сухого места. При ступ истерии прошел, стрельба доносилась теперь откуда-то из далека, но Билл чувствовал себя наполовину мертвым. Он рухнул на кочку, и тут же чьи-то острые зубы сомкнулись на его ягодице. Хрипло взвыв от боли, он кинулся бежать и сейчас же врезался в дерево. Удар был не так силен, чтобы изувечить Билла, а со прикосновение с грубой корой пробудило в нем древний инстинкт самосохранения, и он метнулся вверх по стволу.

На довольно значительной высоте он обнаружил удобную развилку, образованную двумя толстыми ветвями, и примостился там, упираясь спиной в ствол и держа наготове пистолет. Никто его не преследовал, ночные звуки постепенно затихли, Билла надежно укрывала темнота, и он начал клевать носом. Несколько раз он просыпался, тревожно вглядывался во тьму, а потом крепко заснул.

При первом проблеске мутного рассвета Билл разлепил отяжелевшие веки и огляделся. На одной из ближайших веток сидела маленькая ящерица и рассматривала его своими блестящими, как драгоценные камни, глазами.

— Ха! Похоже, что ты окончательно выдохся! — сказал чинжер.

Пуля Билла оставила на коре ветви дымящийся шрам, но чинжер увернулся и аккуратно смахнул лапкой пепел.

— Полегче с питолетом, Билл. Ха! Я же, если б захотел, мог прекраснейшим образом прикончить тебя во время сна.

— Я тебя узнал, — прохрипел Билл. — Трудяга Бигер, верно?

— Еще бы! Вот мы и снова вместе, совсем как в прежние добрые времена! — Какая-то сороконожка пробежала мимо, и чинжеровский шпион Трудяга Бигер, схватив ее тремя лапками, стал четвертой обрывать ей ножки, засовывая их в рот. — Я сразу признал тебя, Билл, и мне захотелось поболтать с тобой. Ты уж прости, что я обозвал тебя тогда стукачом, это было очень грубо с моей стороны. Ты ведь просто выполнял свой долг. А скажи, как это тебе удалось меня раскусить? — спросил Трудяга Бигер, хитро подмигнув.

— Отвяжись от меня, негодяй! — зарычал Билл и полез в карман за бутылочкой капель от кашля. Трудяга вздохнул.

— Ладно. Трудно, конечно, ожидать, что ты выдашь мне какие-нибудь важные военные тайны, но, надеюсь, ты не от кажешься ответить на несколько простых вопросов. — Он от бросил изуродованное туловище сороконожки и, порывшись в кармане, который был похож на карман сумчатых животных, достал оттуда табличку и крохотную пишущую ручку. — Пойми, Билл, что шпионаж для меня не основная профессия. Меня втянули в это дело из-за моей научной специальности — этологии. Знаешь, что это такое?

— Нам как-то читали лекцию… Этот самый этолог все болтал про инопланетных рептилий и другую живность…

— Довольно близко к истине… Это наука о поведении инопланетных животных, а для нас вы — сапиенсы — являетесь именно такими… — Он поспешно спрятался за ветку, так как Билл поднял свой пистолет.

— Думай, о чем говоришь, паразит!

— Виноват, неудачно выразился. Короче говоря, я специализируюсь на изучении вашего вида, а потому меня и сделали шпионом. Что ж, в военное время всем нам приходится приносить жертвы. Когда я тебя тут приметил, я вспомнил, что есть еще множество неясных для меня вопросов и проблем, и подумал, что в интересах чистой науки ты бы мог оказать мне помощь в их разрешении.

— Например? — подозрительно посмотрел на него Билл и выбросил в джунгли пустую бутылку.

— Ладно, ха! Для начала скажи мне, как ты относишься к чинжерам?

— Смерть чинжерам! — Перо поползло по табличке.

— Ну, это в тебя вдолбили… А как ты к ним относился До вступления в армию?

— Да плевать мне было на вас! — Краем глаза Билл заметил какое-то подозрительное шевеление в листве над головой Трудяги.

— Отлично! Тогда объясни мне, кто же так ненавидит чинжеров, что готов вести с ними войну на полное уничтожение?

— Да таких, верно, и вовсе нет. Просто больше не с кем воевать, вот и воюем с вами. — Листья раздвинулись, и появилась крупная чешуйчатая голова с малюсенькими глазками.

— Так я и думал! И это подводит нас к моему главному вопросу: почему вам, хомо сапиенсам, нравится вести войны? — Рука Билла сжала рукоятку пистолета: чудовищная голова бесшумно тянулась к Трудяге. Она была частью змеиного тела, имевшего толщину около фута и, по-видимому, бесконечную длину.

— Вести войны? Не знаю, — ответил Билл, увлеченный бесшумным приближением огромной змеи. — Думаю, что просто нравится, других-то причин, пожалуй, и нет.

— Нравится! — запищал чинжер, в волнении прыгая взад и вперед. — А ведь ни одной цивилизованной расе не могут быть приятны войны, смерть, убийства, увечья, насилие, пытки, боль и все такое прочее! Просто-напросто вы недостаточно цивилизованы!

Змея рванулась вперед, и Трудяга, издав слабенький писк, исчез в ее разинутой пасти.

— Вот тебе и не цивилизованы! — сказал Билл, держа змею на мушке. Однако она мирно уползла, продемонстрировав по меньшей мере футов пятьдесят своего туловища. — Так тебе, проклятому шпиону, и надо. — Билл облегченно вздохнул и спустился на землю.

Только внизу Билл осознал весь ужас своего положения. Зыбкая болотистая почва поглотила его следы, и он не имел ни малейшего представления о том, в какой стороне идут боевые действия. Тусклый солнечный свет еле пробивался сквозь покров облаков и густой туман, и Билл похолодел, уяснив, как ничтожны его шансы попасть к своим. Отнятая у врага территория имела всего лишь десять миль в ширину — комариный укус в шкуре планеты. Однако оставаться на месте было еще хуже, а потому, избрав, как ему казалось, наиболее правильное направление, Билл отправился в путь.

Несколько долгих часов блуждания по болоту не принесли ему ничего, кроме усталости, укусов насекомых, изрешетивших ему всю кожу на спине, потери двух кварт крови, высосанной пиявками, и истощения скромного запаса патронов, которые ему пришлось потратить на нескольких зверюг, собиравшихся подзакусить Биллом. Он был голоден и страдал от жажды. И все еще не имел ни малейшего представления, где находился.

Остаток этого дня прошел так же, как и его начало, так что, когда небо стало темнеть, Билл был близок к полному истощению, а запас капель от кашля иссяк. Он был страшно голоден. На дереве, куда Билл залез для ночлега, он обнаружил весьма соблазнительные плоды красного цвета.

— Наверняка ядовиты! — Он оглядел плод со всех сторон, понюхал. Запах просто восхитительный. Он вышвырнул этот плод.

Утром Билл был еще голоднее. Сунуть дуло в рот и разнести свою черепушку? — подумал он, взвешивая в руке пистолет. Нет, это можно сделать и позже. Мало ли что может еще произойти… Впрочем, в такую возможность он верил слабо. Неожиданно до его слуха донеслись какие-то голоса. Билл спрятался на дереве и приготовил пистолет.

Голоса приближались, потом послышался звон металла. Под деревом прошел вооруженный венианец, но Билл не выстрелил: из тумана выходили новые фигуры. Это была длинная колонна пленных людей в железных ошейниках, таких, как те, в которых сюда доставили Билла и других заключенных. Ошейники соединялись общей цепью. Каждый пленный нес на голове большой ящик. Билл пропустил их мимо, тщательно подсчитывая число конвойных венианцев. Их было пять. Шестой шел в арьергарде.

Когда шестой оказался под деревом, Биллл прыгнул прямо на него и выбил венианцу мозги своими тяжелыми сапогами. Венианец был вооружен стандартной атомной винтовкой чинжеровского производства, и Билл злобно усмехнулся, ощутив в руках ее привычную тяжесть. Сунув пистолет за пояс, он крался за колонной, держа винтовку наготове. Пятого конвойного он уложил прикладом, подобравшись к нему сзади. Двое пленных солдат заметили это, но у них хватило ума промолчать. Когда он подкрадывался к четвертому, шум или подозрительное движение среди пленных встревожили часового, тот обернулся и поднял винтовку. Шансов прикончить его без шума не было, и Билл выстрелом снес ему голову, а потом помчался вдоль колонны. Наступившую после грохота тишину разорвал его громкий крик: — Ложись! Замри!

Солдаты рухнули в болотную жижу. Билл бежал, держа атомную винтовку у бедра, и водил стволом из стороны в сторону, как будто это был садовый шланг. Винтовку он поставил на автоматический огонь. Изогнутое полотнище пламени шло в ярде от земли, слышались чьи-то вопли. Заряды в магазине кончились, Билл отшвырнул винтовку и схватился за пистолет. Двое часовых были мертвы, последний ранен. Он, однако, успел сделать по Биллу один выстрел, прежде чем тот сжег его.

— Неплохо! — сказал Билл, останавливаясь и тяжело переводя дух. — Шесть из шести.

Из колонны пленных неслись тихие стоны. Билл брезгливо оглядел трех солдат, которые не успели выполнить его команду. — В чем дело? — спросил он, толкнув одного из них носком сапога. — Никогда не бывал в переделках, а? — Тот ничего не ответил, так как это был уже не человек, а обугленная головешка.

— Никогда… — простонал второй, корчась от боли. — Позови костоправа, там в конце колонны есть один…. о-оо! И зачем я списался с «Фанни Хилл»! Доктора мне! Доктора!

Билл хмуро взглянул на три золотых шара на воротнике раненого, означавших чин 4-го лейтенанта, потом нагнулся и стер с его лица грязь.

— Ты! Лейтенант-кастелян! — зарычал он яростно и поднял пистолет, намереваясь закончить так удачно начатую работу.

— Это не я! Это не я! — стонал лейтенант. Он узнал Билла. — Офицера-кастеляна нет, его утопили в сортире! Это же я — твой добрый пастырь! Я принес тебе благословение Ахурамазды, сын мой! Читал ли ты ежедневно перед отходом ко сну «Авесту»?

— Черта с два! — воскликнул Билл. Пристрелить лейтенанта он уже не мог и отошел к третьему раненому.

— Привет, Билл… — произнес слабый голос. — Верно мои рефлексы начали сдавать… Тебя я не виню, сам оплошал, не успел выполнить команду…

— Ты чертовски прав, Смертвич, — сказал Билл, глядя в знакомое, клыкастое, ненавистное лицо. — Ты умираешь, Смертвич, ты свое получил.

— Знаю, — ответил Смертвич и закашлялся. Глаза его закрылись.

— Встать в круг! — заорал Билл. — Мне нужен лекарь! — Колонна послушно изогнулась. Все глазели, как медик осматривает раненых.

— Лейтенанту надо перевязать руку, и все дела, — сказал тот. — Просто слабый ожог. А с клыкастым парнем покончено. Он свое получил.

— А можно как-нибудь поддержать его жизнь?

— Можно, только ненадолго.

— Займись этим. — Билл оглядел пленных. — Ошейники снять можно?

— Ключей нет, — ответил здоровенный пехотинец-сержант. — Эти ящерицы забыли их захватить. Снимем, когда вернемся назад. Как это вышло, что ты рискнул своей шкурой, спасая наши? — в голосе сержанта звучало недоверие.

— Очень мне нужно было вас спасать! — рявкнул Билл. — Я подыхал с голоду и решил, что в ящиках может найтись жратва!

— Жратвы сколько хочешь. Теперь я вижу, что у тебя были основательные причины для риска, — удовлетворенно сказал сержант.

Билл вскрыл банку консервов и уткнулся в нее лицом.

Глава 5

Мертвого солдата освободили от цепи, отрубив ему голову. Двое солдат, скованные со Смертвичем, хотели поступить с ним таким же образом. Билл заспорил с ними, разъяснил, что гуманность требует спасать раненых товарищей, и после того, как он пообещал отстрелить им ноги, они полностью согласились с Биллом. Пока скованные солдаты ели, Билл срезал пару тонких стволов и соорудил из них носилки, приспособив для этой же цели несколько солдатских курток. Захваченные винтовки он вручил пехотному сержанту и нескольким солдатам-ветеранам. Одну оставил себе.

— Есть у нас шансы вернуться на базу? — спросил он сержанта, тщательно отчищавшего винтовку от грязи.

— Есть. Назад мы пойдем по собственным следам. Это будет легко — народу прошло много. Только хорошенько гляди по сторонам и, как увидишь венианца, — стреляй, иначе живыми не уйдем. Когда услышим пальбу, поищем местечко поудобнее и прорвемся. Половина шансов на успех.

— Что ж, шансы у нас сейчас не хуже, чем были час назад.

— Еще бы! Но они сильно уменьшатся, если мы тут будем долго ошиваться.

— В дорогу!

Идти по следам оказалось даже легче, чем думал Билл. Вскоре после полудня они уловили первые признаки боя — отдаленный глухой гул. Единственный венианец, которого они встретили, был тут же убит. Билл остановил колонну.

— Надо поесть. Жрите сколько можете, остальное выбросим. Передать команду по линии. Скоро снова в путь.

Он пошел взглянуть на Смертвича.

— Паршиво… — шептал тот, и лицо у него было белее бумаги. — Это конец, Билл… я знаю… никогда уж больше мне не обрабатывать рекрутов… никогда не бить морду… никогда не стоять в очереди за получкой… прощай, Билл… ты настоящий друг… так заботлив…

— Рад, что ты так думаешь, Смертвич. Может быть, и ты мне окажешь небольшую услугу. — Билл порылся в карманах умирающего и разыскал там записную книжку, открыл ее и нацарапал что-то на чистом листке. — Подпишись-ка приятель, по старой дружбе.

Огромная нижняя челюсть Смертвича отвисла, злобные красные глазки мигнули и остекленели.

— Сдох, проклятая сволочь, не вовремя, — с отвращением сказал Билл. Немного подумав, он вымазал чернилами из ручки большой палец Смертвича и прижал его к бумаге.

— Медик! — крикнул он, и людская цепь свернулась в кольцо, чтобы фельдшер мог подойти к нему. — Как ты его находишь?

— Мертв, как копченая сельдь, — было профессиональное заключение фельдшера.

— Перед смертью он завещал мне свои зубы. Видишь, тут написано. Это настоящие мутированные клыки, и стоят они приличную сумму денег. Их можно трансплантировать?

— Конечно, если вырезать и заморозить по прошествии не более двенадцати часов.

— Что ж, придется тащить тело с собой. — Билл грозно взглянул на носильщиков и похлопал по пистолету, так что те и не подумали возражать. — Позовите-ка сюда лейтенанта.

— Капеллан, — сказал Билл, показывая листок из записной книжки. — Мне тут нужна офицерская подпись. Этот сержант продиктовал мне перед смертью свое завещание, но был слишком слаб, чтобы его подписать. Однако палец он к листку приложил. Припишите внизу, что были свидетелем и что все тут легально и законно. Потом распишитесь.

— Но… я не могу этого сделать, сын мой! Я же не видел, как покойный прикладывал… аххх!

Ахнул он потому, что Билл всунул ему в рот пистолетный ствол и принялся медленно вращать его, держа палец на спуске.

— Стреляй! — сказал пехотный сержант, а трое солдат зааплодировали. Билл вытащил ствол наружу.

— Рад, страшно рад оказать тебе услугу, — воскликнул лейтенант, хватаясь за перо.

Билл прочел документ, крякнул с удовлетворением, подошел к фельдшеру и присел рядом с ним.

— В госпитале работаешь? — спросил он.

— Точно! И если попаду туда снова, то уж ни на минуту его не покину. Мне же дьявольски не повезло: подбирал раненых, когда началась атака.

— Слыхал я, что раненых отсюда не отправляют, а заштопывают и снова посылают на фронт?

— Верно. Уж такая тут война, что ее пережить невозможно.

— А может быть, иногда ранят так сильно, что беднягу приходится отправлять?

— Современная медицина творит чудеса, — туманно объяснил фельдшер, разглядывая кусок обезвоженного консервированного мяса. — Или ты сразу помираешь, или оказываешься через пару недель на передовой.

— Ну, а если у парня, допустим, оторвало руку?

— Запасными руками у нас целый холодильник набит. Пришьют новую, и ты уже в окопах.

— А ежели ступни? — взволнованно допрашивал Билл.

— Правильно, я совсем забыл. Ступней у нас маловато. Так много ребят с оторванными ногами, что коек не хватает. Этих парней уже начали вывозить с планеты.

— Слушай, а у тебя обезболивающие таблетки есть? — спросил Билл, меняя тему разговора.

Медик вытащил белую бутылочку.

— Слопаешь штуки три и не почувствуешь, как у тебя голову ампутируют.

— Давай три.

— А ежели ты увидишь парня, у которого только что оторвало ступню, то помни, что поту немедленно следует перетянуть над коленом, да потуже, чтобы кровью не истек.

— Благодарю, дружище.

— Мне это ничего не стоило.

— Пошли, — сказал сержант-пехотинец. — Чем быстрее мы отсюда выберемся, тем больше шансов вернуться домой.

Шальные пули атомных винтовок прожигали листву над их головами, гремели тяжелые орудия, грязь под ногами вздрагивала. Они шли параллельно линии огня, пока он не стих. Тут колонна остановилась.

Билл, поскольку он не был прикован к общей цепи, пополз на разведку. Вражеские позиции были слабы, и он нашел место, казавшееся наиболее удобным для прорыва. Затем, прежде чем вернуться к своим, он вытащил из кармана крепкую бечевку, которую заранее снял с продовольственного ящика, сделал чуть повыше колена турникет, закрутил его как можно туже, а потом проглотил таблетки. Затаившись за густыми кустами, он крикнул своим:

— Прямо, потом круто направо. Сворачивать возле вон той группы деревьев. Вперед-арш!

Билл вел их, пока не показались первые окопы. Тут он крикнул — Кто идет? — и бросился в густые кусты. — Чинжеры! — заорал он и сел, прислонившись к дереву. Потом тщательно прицелился и отстрелил себе правую ступню.

— Скорее! — вопил он. Раздался треск ветвей — это испуганные солдаты ломились сквозь кустарник. Билл отшвырнул пистолет, сделал несколько выстрелов из винтовки и с трудом поднялся на ноги. Теперь атомная винтовка исполняла роль костыля. Ковылять было трудно, но и идти было недалеко. Двое солдат, надо думать, новички, иначе они были бы умнее, выскочили из окопов ему на помощь.

— Спасибо, братва, — простонал Билл, падая на землю. — Все-таки страшная штуковина эта самая война.

Эпилог

Бравурные звуки военной музыки отражались от склона холма, бились о скалистые выступы и замирали в зеленой тени деревьев. Из-за поворота дороги, гордо печатая шаг, вышла маленькая торжественная процессия, ведомая блистательным роботом-оркестром. Солнце горело на его сочленениях, золотые зайчики отскакивали от меди начищенных инструментов, на которых азартно наяривал робот. В его кильватере шел небольшой отряд отборных механизмов, а арьергард составляла одинокая фигура седого сержанта-вербовщика, побрякивавшего несколькими рядами медалей. Дорога была ровная, но сержант вдруг споткнулся, оступившись. Он выругался с той замысловатостью, которая достигается лишь многими годами службы.

— Стой! — скомандовал он. Маленький отряд повиновался,

а сержант прислонился к каменной ограде поля и задрал правую штанину. Он свистнул одному из роботов, и тот быстро подкатил, протягивая ящик с инструментами. Сержант вынул из ящика большую отвертку и закрепил болт на искусственной ноге. Затем выдавил на шарнир несколько капель из масленки и опустил штанину. Выпрямился и увидел за оградой робомула, тянувшего плуг по борозде, и крепкого крестьянского парнишку, управлявшего упряжкой.

— Пива! — гаркнул сержант. — Пива и «Элегию космонавтов»!

Робот-оркестр виртуозно повел мягкую мелодию старинной

песни, а к тому времени, как робомул закончил борозду, на ограде уже стояли две покрытые изморозью литровые кружки пива.

— Славная мелодия, — сказал паренек.

— Хочешь пивка? — предложил сержант, насыпая в одну кружку белый порошок из спрятанного в рукаве пакетика.

— С нашим удовольствием, сегодня жарче, чем в чер…

— Ну, скажи «в чертовом пекле», сынок.

— Мама не велит браниться. Какие у вас большие зубы, мистер!

Сержант клацнул зубами.

— Такой взрослый парень обязательно должен иногда выругаться. Если бы ты был солдатом, то мог бы поминать черта хоть сто раз на дню, коль есть такое желание.

— Не думаю, что мне захотелось бы… — Парнишка покраснел под своим густым загаром. — Спасибо за пиво, надо пахать. Мама не велит мне разговаривать с солдатами.

— Твоя мать совершенно права. Большинство из них — грязная пьяная сволочь и ругатели. Слушай, а ты не хочешь посмотреть снимок последней модели робомула, которая может работать тысячу часов без смазки? — Сержант протянул руку, и робот вложил в нее портативный проектор.

— Ой, как интересно! — Парнишка прильнул к проектору и еще больше прокраснел. — Это же не мул, мистер, это девчонка и даже без одежки…

Сержант протянул руку и нажал на кнопку на крышке аппарата. Что-то щелкнуло, и парнишка замер как завороженный. Ни один его мускул не дрогнул, пока сержант вынимал из его парализованных пальцев проектор.

— Возьми перо, — сказал сержант, и пальцы мальчика послушно сжали ручку. — Теперь подпиши эту форму там, где сказано «подпись рекрута». — Перо заскрипело, но тут воздух прорезал чей-то жалобный крик.

— Чарли!!! Что вы делаете с моим Чарли!!! — причитала древняя, совершенно седая старуха, ковыляя к ним с холма.

— Теперь твой сын — доблестный солдат Императора, — сказал сержант и махнул роботу-портному.

— Нет, ради Бога, нет! — умоляла женщина, цепляясь за руку сержанта и орошая ее слезами. — Одного сына я уже потеряла; неужели же этого мало! — Сквозь слезы она внимательно вгляделась в сержанта. Еще пристальнее… — Но… вы… ты же мой сын! Мой Билл вернулся домой! Даже с этими зубами, шрамами и с этой черной рукой, с этим протезом ноги я узнала тебя, мой мальчик!

Сержант хмуро взглянул на женщину.

— Может, ты и права, — сказал он. — То-то мне этот Фигеринадон показался знакомым…

Робот-портной уже заканчивал работу. Мундир из алой бумаги горел под лучами солнца, сапоги из молекулярной пленки сверкали.

— Стано-вись! — гаркнул Билл, и рекрут перелез через стенку.

— Билли, Билли! — рыдала старуха. — Это же твой младший брат. Это Чарли!!! Ты же не заберешь своего младшего братишку в солдаты, ведь правда?!

Билл подумал о матери, о маленьком братишке Чарли, о том месяце службы, который ему скостят за нового рекрута, и рявкнул в ответ:

— Заберу!

Гремела музыка, маршировали солдаты, рыдала мать, как рыдают матери во все времена, а маленький отряд шагал по дороге, ведущей через холм, пока не скрылся за его вершиной в закатном зареве.

Урсула Ле Гуин. Планета Роканнона

© Р. Рыбкин. Перевод на русский язык, 1991.

Пролог: Ожерелье

Где сказка, а где быль на этих мирах, спрятавшихся за бесконечными годами? На безымянных, называемых живущими на них просто «мир», планетах без истории, где лишь в мифе продолжает жить прошлое, и исследователь, их посещая снова, обнаруживает, что совершенное им здесь всего несколько лет назад уже успело стать деянием божества. Сон разума рождает тьму, и она наполняет эти зияющие провалы во времени, через которые ложатся мостами лишь трассы наших летящих со скоростью света кораблей; а во тьме бурно, как сорняки, разрастаются искажения и диспропорции.

Когда пытаешься пересказать историю одного человека, обыкновенного ученого Союза Всех Планет, который не так уж много лет назад отправился на такую вот малоисследованную, безымянную планету, ты оказываешься как бы археологом среди тысячелетних руин; то, продираясь сквозь переплетения листьев и цветов, лиан и веток, выходишь вдруг, как из темноты на свет, к геометрической правильности колеса или к отшлифованному угловому камню: то, вступив в ничем не примечательный и озаренный лучами солнца вход, находишь внутри мрак, а в нем — мерцанье огонька, которого не ждешь, сверкание драгоценных камней, едва заметное движение женской руки.

Где быль, а где сказка, где одна истина и где другая?

Синий драгоценный камень вспыхнул и тут же, отправившись в обратный путь, погас, но вся история о Роканноне озарена его светом. Так начнем же:

Восьмая область Галактики, номер 62: ФОМАЛЬГАУТ-II.

Контакт установлен со следующими Разумными Формами Жизни (РФЖ):

Вид I.

Подвид А. Гдема. Разумные гуманоиды, обитают под землей, на поверхность выходят только ночью; рост 120–135 см, кожа светлая, волосы темные. В момент контакта жили расслоенными на касты сообществами городского типа; система правления олигархическая. Особая характеристика: телепатия в пределах планеты. Культура ранней стали, ориентирована на техническое развитие. В 252–254- гг. миссия Союза Всех Планет подняла уровень до Промышленного-С. В 254 г. олигархам района Кириенского моря был подарен корабль-автомат (запрограммированный только на полеты к Новой Южной Джорджии и обратно). Статус С-Прим.

Подвид В. Фииа. Разумные гуманоиды, обитают на поверхности, днем бодрствуют; средний рост 130 см, кожа и волосы у наблюдавшихся индивидов, как правило, светлые. Живут, насколько позволяют судить кратковременные контакты, оседлыми сельскими, а также кочевыми сообществами. Телепатичны в пределах планеты; возможно, обладают также способностью к телекинезу на небольших расстояниях. По-видимому, атехнологичны; контактов избегают, внешние проявления культурного развития минимальны и неопределенны. Налогообложение пока представляется невозможным. Статус Е (?).

Вид II.

Лиу. Разумные гуманоиды, обитают на поверхности, днем бодрствуют; средний рост свыше 175 см; общество аристократическое, клановое, культура героико-феодальная; техническое развитие остановилось на стадии бронзового века; тип поселения — деревня-крепость. Следует особо отметить горизонтальное общественное расслоение, совпадающее с делением на следующие псевдорасы: ольгьо — «среднерослые», светлокожие и темноволосые; ангья — «властители», очень высокие, темнокожие, светловолосые…

— Вот из них, — проговорил Роканнон.

Он перевел взгляд со страницы «Карманного указателя Разумных Форм Жизни» на стоявшую посреди длинного музейного зала очень высокую темнокожую женщину. Прямая и неподвижная, в короне золотых волос, она, не отрывая взгляда, рассматривала какой-то экспонат за стеклом. Возле нее, явно чувствуя себя не в своей тарелке, беспокойно топтались четыре непривлекательных карлика.

— А я и не подозревал, что на Фомальгауте-II, кроме подземных жителей, есть еще столько разной публики, — сказал хранитель музея Кето.

— Я тоже. Вон, в графе «Не вполне достоверно», перечисляются виды, контакт с которыми не установлен. Похоже, что давно пора заняться этими местами поосновательней. Ну, теперь мы хоть знаем, откуда она взялась.

— Хотелось бы мне узнать о ней побольше…

Она происходила из древнего рода, была потомком первых царей ангья, и, хотя семья ее обеднела, волосы, это неотчуждаемое наследство, сияли чистым и неподвластным времени золотом. Маленькие фииа склонялись перед ней еще тогда, когда она босоногой девочкой носилась по полям и комета ее волос пламенела в неспокойных ветрах Кириена.

Она была совсем юной, когда Дурхал из Халлана увидел ее и стал за ней ухаживать, а потом увез от полуразрушенных башен и продуваемых насквозь ветрами залов ее детства в собственный высокий замок. В Халлане, на склоне горы, блеск и величие торжествовали пока победу над временем, но уюта не было и здесь. Окна без стекол, голые каменные полы; в холодное время можно было, проснувшись, увидеть на полу перед окном наметенную длинную полоску снега. Молодая жена Дурхала становилась узкими босыми ступнями прямо на запорошенный снегом пол и, заплетая в косы золото своих волос, смотрела на отражение мужа в серебряном зеркале, что висело в их комнате, и смеялась. Это зеркало, да еще свадебное платье его матери, расшитое тысячью крошечных бисеринок, составляли все их богатство. Здесь, в Халлане, у некоторых его сородичей, хоть и не столь знатных, как Дурхал, до сих пор были целые сундуки парчового платья, мебель из позолоченного дерева, серебряная упряжь для крылатых коней, латы и в серебро оправленные мечи, драгоценные камни и драгоценности — на них молодая супруга Дурхала смотрела с завистью, оглядывалась на усыпанную драгоценными камнями диадему или на золотую брошь даже тогда, когда носящая их, исполненная почтения к ее, Семли, родословной и замужеству, уступала ей дорогу.

Четвертыми от Высокого Трона Халлана сидели во время трапез Дурхал и Семли, так близко к старому Властителю, что тот нередко собственной рукой наливал вино Семли и, разговаривая с Дурхалом, своим племянником и наследником, об охоте, глядел на молодую пару с хмурой любовью старика, который уже ничего не ждет от будущего. С тех пор как появились Повелители Звезд с их домами, взлетающими на столбах огня, и с их страшным оружием, делающим ровное место там, где только что стоял холм, надежд на будущее у ангья Халлана и всех Западных Земель и вправду оставалось совсем немного. Повелители Звезд нарушили все древние обычаи, запретили любые войны, и (о позор!) пришлось платить им пусть небольшую, но дань — для войны, которую Повелители Звезд собираются вести с каким-то непонятным врагом где-то в провалах между звезд, у самого конца лет. «Это будет также и ваша война», — сказали Повелители Звезд, но уже целое поколение благородные ангья сидят, постыдно праздные, в своих залах пиршеств и смотрят, как ржавеют их двойные мечи, как вырастают, не нанеся ни одного удара в бою, их сыновья, а дочерям без добытого в геройском бою приданого, которое привело бы к ним знатного жениха, приходится выходить замуж за бедняков и даже хуже, за «среднерослых». Печальным становилось лицо Властителя Халлана, когда он обращал взгляд на золотоволосую чету и слушал, как смеются они, отхлебывая горьковатое вино и весело болтая в холодной, разрушающейся, величественной крепости их рода.

Лицо Семли мрачнело, когда, глянув в зал, она видела на местах, куда более удаленных от Трона, чем ее место, среди даже полукровок и «среднерослых» на их белой коже и в черных волосах сверканье драгоценных камней. Сама она и серебряной заколки для волос не принесла в приданое мужу. Платье, расшитое бисером, она убрала в сундук до дня свадьбы дочери — если дочь у нее родится.

Именно дочь у них и родилась, и ей дали имя Хальдре, и, когда пух на ее коричневой маленькой головке стал длиннее, он засиял нетускнеющим золотом, наследием царственных поколений — единственным золотом, каким ей предстояло владеть…

Семли не решалась заговорить с мужем о том, чего ей недостает. Как ни ласков был с нею Дурхал, но он был горд и испытывал лишь презрение к зависти, к суетным желаниям, и она боялась его презрения. Но с сестрой Дурхала, Дуроссой, она о том однажды заговорила:

— Когда-то моя семья владела сокровищем, — сказала она. — Это было ожерелье, золотое, с большим синим драгоценным камнем — кажется, его называют сапфир?

Дуросса пожала плечами, улыбаясь: она тоже не знала точно, как называется такой камень. Разговор происходил в конце теплого времени восьмисотдневного года. Семли сидела вместе с Дуроссой на освещенной солнцем каменной скамейке перед окном, высоко в Большой Башне, там, где были покои Дуроссы. Рано овдовевшую, бездетную Дуроссу выдали за Властителя Халлана, ее дядю, брата ее отца. Из-за того, что брак был заключен между родственниками и был вторым и для мужа, и для жены, Дуросса не получила титула Властительницы Халлана, который со временем могла получить Семли; но сидела она рядом со старым Властителем, на Высоком Троне, и с Властителем вместе управляла. Она была старше Дурхала, своего родного брата, души не чаяла в его молодой жене и наглядеться не могла на светловолосую крошку Хальдре.

— За него отдали, — продолжала Семли, — все богатства, которыми завладел мой предок Лейнен, когда завоевал Юг. Сокровища целого царства, ты только вообрази, за одну-единственную драгоценность! О, она бы наверняка затмила все здесь, в Халлане, даже эти камни, похожие на яйца птиц кооб, которые носит твоя двоюродная сестра Иссар. Драгоценность была так красива, что ей дали имя — назвали «Глаз моря». Ее носила еще моя прабабушка.

— И ты никогда ее не видела? — лениво спросила Дуросса, глядя в окно на зеленые склоны гор, туда, куда долгое лето слало свои беспокойные и жаркие ветры бродить по лесам, а потом уноситься, кружась, по белым дорогам к дальнему морскому берегу.

— Она пропала еще до моего рождения. А отец рассказывал, что ожерелье украли до того, как в наших владениях впервые появились Повелители Звезд. Сам он не любил говорить о нем, но одна старая ольгьо, которая знала много всяких историй, рассказывала мне, что о том, где ожерелье, знают фииа.

— Ах как бы я хотела увидеть их! — воскликнула Дуросса. — О них упоминают в стольких песнях и сказаньях; почему их никогда не видишь у нас, на Западных Землях?

— Наверное, слишком высоко для них, слишком холодно зимой. Они любят солнечные долины юга.

— Они похожи на «людей глины»?

— Этих я не видела никогда; на юге, где я жила, «люди глины» стараются держаться от нас подальше. Кажется, у них белая кожа, как у ольгьо, и их тела безобразны. У фииа светлые волосы, они похожи на детей, только совсем худые, и еще они умудренней детей. А вдруг они и в самом деле знают, где ожерелье, кто украл его и где оно спрятано? Ах, если бы было так: я вхожу в Зал Пиршеств Халлана, сажусь рядом с мужем, а на груди у меня сверкает богатство целого царства, и я затмеваю всех женщин, как мой муж затмевает всех мужчин!..

Дуросса наклонилась к младенцу, который, сидя между матерью и теткой на звериной шкуре, рассматривал коричневые пальчики своих ног.

— Семли глупая, — проворковала она девочке, — Семли, что сверкает, как падающая звезда, Семли, мужу которой не нужно никакого золота, кроме золота ее волос..

А Семли, чей взгляд уносился над зелеными летними склонами к далекому морю, ответила ей молчанием.

Но когда миновала еще одна холодная пора и Повелители Звезд снова явились за данью, нужной им для войны против конца света (в этот раз с ними были двое маленьких коренастых «людей глины», переводчиков, и ангья опять почувствовали себя настолько униженными, что готовы были восстать), и прошла еще одна теплая пора, Хальдре подросла и стала прелестным щебечущим ребенком, и Семли принесла ее однажды утром в залитые солнцем покои Дуроссы. На Семли был поношенный синий плащ, а капюшон на голове скрывал ее золотые волосы.

— Пусть эти несколько дней Хальдре побудет у тебя, Дуросса, — сказала она; движения ее были быстры, но лицо спокойно. — Я отправляюсь на юг, в Кириен.

— Повидаться с отцом?

— Отыскать свое наследство. Твои двоюродные братья из Харгета смеются над Дурхалом. Даже этот полукровка Парна над ним насмехается — ведь у жены Парны, этой черноволосой неряхи с расплывшимся лицом, на постели атласное покрывало, в ухе — серьга с бриллиантом, и у нее целых три платья, а жене Дурхала свое единственное платье приходится штопать..

— В чем гордость Дурхала, в жене или в том, что на нее надето?

Но, словно не расслышав вопроса, Семли продолжала:

— Властители Халлана становятся беднее всех, кто приходит к ним в Зал Пиршеств. Я должна принести приданое своему господину, как приличествует женщине с моей родословной.

— Семли! Дурхал знает о том, что ты собралась сделать?

— Скажи ему, что все кончится хорошо и возвращение мое будет счастливым. — И юная Семли весело засмеялась.

Она наклонилась и поцеловала дочь, а потом повернулась и, прежде чем Дуросса успела вымолвить хотя бы слово, стремительно унеслась прочь по залитым солнцем каменным плитам пола.

Замужние женщины ангья лишь изредка, в крайней нужде, садились на крылатых коней, и Семли после замужества тоже ни разу не покидала стен Халлана; и теперь, садясь в высокое седло, она опять почувствовала себя подростком, буйной девственницей, носящейся с северным ветром над полями Кириена на полуобъезженных крылатых конях. Конь, что сейчас уносил ее вниз с высоких холмов Халлана, был породистей тех; гладкая полосатая шкура плотно облегала полые, рвущиеся к небу кости; зеленые глаза жмурились от встречного ветра, могучие, но легкие крылья били вверх-вниз, вверх-вниз, и Семли то видела, то нет, то видела, то нет облака над собой и холмы далеко внизу.

На третье утро она была уже в Кириене и вот сейчас вновь стояла в одном из внутренних дворов замка, у полуразрушенной стены. Всю эту ночь ее отец пил, и утреннее солнце, сквозь проломы в потолках тычущее в него своими длинными лучами-пальцами, очень раздражало его, а вид дочери, стоящей перед ним, усиливал это раздражение.

— Зачем ты здесь? — проворчал он, отводя от нее взгляд опухших глаз.

— Я жена Дурхала. Я пришла за своим приданым, отец.

Пьяница недовольно пробурчал что-то, но она в ответ рассмеялась так ласково, что он, хоть и кривясь, снова посмотрел на нее.

— Это правда, отец, будто ожерелье с камнем, который называется «Глаз моря», украли фииа?

— Откуда мне знать, правда ли это? Так мне рассказывали в детстве. Ожерелье пропало, по-моему, еще до этого грустного события — моего рождения. Иди своей дорогой, дочь.

Серый и раздувшийся, как существо, что оплетает паутиной развалины, он поднялся и, пошатываясь, двинулся к подвалам, где прятался от света дня.

Ведя за собой крылатого коня, на котором прилетела, Семли вышла из родного дома и, спустившись по крутому склону холма, мимо деревни ольгьо, хмуро, но почтительно ее приветствовавших, через поля и пастбища, на которых паслись огромные, с подрезанными крыльями, полудикие хэрило, направилась в долину, зеленую, словно свежевыкрашенная миска, и до краев наполненную солнечным светом. На дне долины было селение фииа; Семли еще спускалась, а маленькие, тщедушные человечки уже бежали ей навстречу из своих домиков и огородов и, смеясь, кричали слабыми и тонкими голосами:

— Привет тебе, молодая наследница Халлана, высокородная из Кириена, Оседлавшая Ветер, Семли Золотоволосая!

— Привет вам, Светлые, Дети Солнца, фииа, друзья народа ангья!

Они повели ее в деревню, в один из их хрупких домиков, а крохотные дети бежали следом. Когда фииа становится взрослым, нельзя сказать, сколько ему лет; Семли трудно было даже отличить одного от другого или, когда они, как мотыльки вокруг свечи, носились вокруг нее, быть уверенной, что она разговаривает с одним и тем же фииа.

— Фииа не крали ожерелье Властителей Кириена! — воскликнул, отвечая на ее вопрос, человечек. — К чему фииа золото, госпожа? В теплое время у нас есть солнце, в холодное — воспоминание о нем; еще — желтые плоды, желтые листья в конце теплого времени, и еще у нас есть золотые волосы Властительницы Кириена; другого золота нет.

— Тогда, быть может, драгоценность украли ольгьо?

Крохотными колокольчиками зазвенел вокруг нее смех и умолк не скоро.

— Разве осмелились бы они? О Властительница Кириена, как и кто украл драгоценность, не знают ни ангья, ни ольгьо, ни фииа. Только мертвые знают, как пропала она в те давние времена, когда у пещер на берегу моря любил гулять в одиночестве твой прадед, Кирелей Гордый. Но, может быть, оно найдется у кого-то из Ненавидящих Солнце?

— «Людей глины»?

Снова смех, только громче и напряженней, чем прежде.

— Садись с нами, Семли, солнцеволосая, с севера вернувшаяся.

Она села с ними за их трапезу, и приветливость ее была так же приятна им, как их гостеприимство — ей. Но когда она сказала, что, если ожерелье у «людей глины», она отправится к «людям глины», смех начал стихать, а кольцо вокруг нее — редеть. И наконец рядом с ней остался только один фииа, тот самый, возможно, с кем она говорила до начала трапезы.

— Не ходи к «людям глины», Семли, — сказал он.

Ее сердце екнуло, а потом все потемнело вокруг — это фииа поднял руку и, медленно опустив, закрыл ею свои глаза. Плоды на блюде стали светло-серыми, чистой воды в чашах как не бывало.

— В далеких горах разошлись пути фииа и гдема. Разошлись много лет назад, — сказал фииа, тщедушный и тихий. — А еще раньше мы были нераздельное целое. В них есть то, чего нет в нас. В нас есть то, чего нет в них. Подумай о свете, траве и плодоносящих деревьях; подумай, что не по всем дорогам, по которым можно спуститься вниз, можно так же подняться вверх.

— Моя дорога, добрый хозяин, ведет не вниз и не вверх, а прямо к моему наследству. Я пойду туда, где оно находится, и с ним вернусь.

Фииа, негромко смеясь, ей поклонился.

За последними домами она вновь села на крылатого коня, и, ответив на возгласы фииа криком прощания, взлетела в послеполуденный ветер и понеслась на юго-запад, к пещерам в скалистых берегах Кириенского моря.

Ей было страшно: вдруг, чтобы найти тех, кто ей нужен, придется войти в эти подземелья глубоко-глубоко? Ведь рассказывали, будто «люди глины» никогда не выходят на свет солнца и боятся даже света Большой Звезды и лун. Коварный ветер задул с запада, резкий, порывистый, вихрящийся и крылатый конь ее вскоре изнемогал от борьбы с ним. Тогда она решила спуститься. Едва оказавшись на песке, конь сложил крылья, заурчал, довольный, и улегся, подобрав под себя ноги. Семли стояла рядом, прижимая к шее концы плаща; она погладила коня за ушами, и тот прянул ими и опять добродушно заурчал. Руке было уютно в теплой шерсти, зато глаза видели только серое, в мазках облаков небо, серое море, темный песок. А потом по песку пробежало какое-то приземистое, темное существо, еще одно и еще… присядут на корточки, перебегут, замрут на месте…

Она громко их окликнула. До этого они будто ее не видели, но одно мгновенье — и вот они уже стоят вокруг нее. От крылатого коня, правда, они старались держаться подальше; тот больше не урчал, и его шерсть под ладонью Семли стала подниматься. Она взяла его за уздечку, опасаясь, что он может дать волю своей ярости, но радуясь в то же время, что у нее есть защитник. Твердо упираясь босыми ступнями в песок, странные человечки молча на нее таращились. Да, конечно, это были «люди глины»: одного роста с фииа, а во всем остальном — как бы черная тень светлого смеющегося народца. Нагие, квадратные, неподвижные, волосы гладкие, кожа сероватая и на вид влажная, как у червей; каменные глаза.

— Привет вам, Властители Царств Ночи! Я Семли из Кириена, жена Дурхала из Халлана. Я пришла к вам, потому что ищу свое наследство, ожерелье — его называли «Глаз моря», и оно пропало в давние времена.

— Почему ты ищешь его здесь, женщина ангья? Здесь нет ничего, кроме ночи, песка и соли.

— Потому что глубоко под землей знают обо всем, что исчезло, — ответила готовая к словесным состязаниям Семли, — и ведь бывает, что золото, пришедшее из земли, возвращается туда снова. И говорят, что иногда сделанное чьими-то руками находит сделавшего.

Это была всего-навсего догадка, но она оказалась правильной.

— Да, мы слышали об ожерелье «Глаз моря». Его сделали в давние времена, и тогда же мы продали его ангья. Синий камень для него добыли наши сородичи на востоке. Но рассказам этим, женщина ангья, уже очень много лет.

— Могу я услышать их там, где их рассказывают?

Словно в сомнении, маленькие коренастые человечки умолкли. Над песком дул серый ветер, темневший по мере того, как тонула в море Большая Звезда; шум волн то становился громче, то стихал.

Снова глубокий голос:

— Да, Властительница Ангья, ты можешь войти в подземные Залы. Следуй за нами.

Что-то новое, вкрадчивое прозвучало теперь в голосе гдема. Семли не пожелала этого услышать. Ведя на коротком поводке крылатого коня с его острыми когтями, она пошла за «людьми глины».

У зева пещеры, беззубого, отверстого, дохнувшего на нее зловонным теплом, кто-то из «людей глины» сказал:

— Летающему зверю войти нельзя.

— Можно, — не согласилась Семли.

— Нельзя, — сказали квадратные человечки.

— Можно. Я не оставлю его у входа. Он принадлежит не мне. Пока я держу его за уздечку, он не причинит вам вреда.

— Нельзя, — повторили глубокие голоса.

Но другие, такие же, их прервали:

— Как ты желаешь.

И, помедлив мгновенье, человечки двинулись дальше. Зев пещеры как будто проглотил Семли — так темно вдруг стало под нависшими над головой глыбами камня. Гдема шли гуськом, последней была она.

Несколько шагов, и мрак туннеля рассеялся: с потолка свисал шар, от которого исходило неяркое белое сияние. Впереди другой такой же, за ним третий; от одного к другому по потолку тянулись, свисая кое-где гирляндами, тонкие черные змеи. Расстояние между светящимися шарами становилось все меньше, теперь они сияли через каждые несколько шагов, и все вокруг было залито ярким холодным светом.

Коридор кончился тупиком с тремя дверями из чего-то похожего на железо; спутники Семли остановились.

— Нам придется подождать, женщина ангья, — сказали они.

Восемь остались с Семли, а трое отперли одну из дверей и вошли в нее. Дверь закрылась со скрежетом.

Неподвижная и прямая, стояла в ровном свете дочь ангья; ее крылатый конь лежал рядом, кончик его полосатого хвоста все время двигался, а сложенные огромные крылья то и дело дергались от с трудом сдерживаемого желания взлететь. Позади Семли «люди глины», оставшиеся с ней, сидели на корточках и бормотали что-то друг другу.

Снова скрежет, средняя дверь открылась.

— Пусть ангья войдет в Царство Ночи! — раздалось гулко и торжественно. В дверном проеме, маня ее к себе рукой, стоял новый гдема, такой же коренастый, как пришедшие с ней, но его серую наготу прикрывала одежда. — Пусть войдет и увидит наши диковины, рукотворные чудеса, плоды трудов Властителей Царства Ночи!

Молча Семли пригнулась и, потянув за собой коня, вошла в низкую, по росту гдема дверь. Перед ней открылся новый коридор, от света белых шаров его влажные стены ослепительно блестели, но на полу здесь, уходя вдаль, сверкали две полосы металла. На них стояла какая-то повозка с металлическими колесами. Повинуясь приглашающему жесту нового спутника, без малейших колебаний и без тени удивления на лице, Семли поднялась в повозку, села и уложила крылатого коня рядом. Гдема уселся впереди и задвигал какими-то колесами и палками. Что-то завыло, неприятно и громко, потом залязгало, и стены коридора дернулись и поплыли назад. Стены уплывали все быстрее, и наконец сияющие шары над головой слились в одну светлую полосу, а теплый воздух коридора стал затхлым ветром, срывающим капюшон с ее головы.

Повозка остановилась. Следуя за своим спутником, Семли поднялась по базальтовым ступеням в большой зал, а из него в другой, еще больше, вырубленный в толще камня то ли древними водами, то ли зарывающимися все глубже гдема; его мрак, никогда не знавший света солнца, разгоняло лишь холодное, наводящее почему-то жуть сиянье шаров. В зарешеченных нишах, разгоняя спертый воздух, вращались и вращались громадные лопасти. Огромное замкнутое пространство наполняли гудение и скрежет, раздавались громкие голоса «людей глины», визжали и вибрировали какие-то колеса, и все эти звуки многократным эхом отдавались от каменных стен. Короткие и широкие тела гдема, находившихся здесь, прикрывала одежда, подражавшая одежде Повелителей Звезд (штаны, мягкая обувь, куртка с капюшоном); однако немногие женщины, которые здесь были, раболепные карлицы с торопливыми движениями, ходили нагие. Среди мужчин было много воинов, на поясе у них висело оружие, с виду похожее на страшные светометы Повелителей Звезд; даже Семли поняла, что оно не настоящее, а всего лишь металлические болванки, имитирующие его форму. Все это она видела, хотя и не снисходила до того, чтобы повернуть голову вправо и влево. Когда она увидела перед собой несколько «людей глины» с железными обручами на головах, ее спутник остановился, согнулся в низком поклоне и торжественно объявил:

— Высокие Властители Гдема!

Их было семь, и на их серых шишковатых лицах, глядевших на Семли снизу вверх, было написано такое высокомерие, что она едва удержалась от смеха.

— Я пришла к вам, Властители Царства Тьмы, потому что ищу пропавшую семейную драгоценность, — сказала она без тени улыбки. — Я ищу сокровище Лейнена, «Глаз моря».

— Оно не здесь.

— Значит, оно в другом месте?

— Оно там, куда тебе не добраться. Никогда, если только мы не захотим помочь тебе.

— Так помогите мне. Я прошу об этом как ваша гостья.

— Говорится: «Ангья берут, фииа отдают; гдема отдают и берут». Если мы выполним твою просьбу, что ты нам дашь взамен?

— Свою благодарность, Властитель Ночи.

— Женщина ангья, ты просишь от нас великой милости. Тебе не понять даже, как она велика. Ты принадлежишь к народу, который не хочет понимать, который умеет только носиться в ветре на летающих зверях, выращивать урожаи, драться на мечах и шуметь. Но кто делает для вас мечи из блестящей стали?

Мы, гдема! Ваши властители приходят к нам и к нашим сородичам, покупают мечи и уходят, ни на что не глядя, ничего не поняв. Но сейчас к нам пришла ты, так посмотри же вокруг себя, и ты своими глазами увидишь некоторые из огромного множества наших диковин: огни, что никогда не гаснут, повозку, которая едет сама собой, машины, которые шьют одежду, готовят пищу, очищают воздух и верно служат нам во всех делах. Знай, чудеса эти превыше твоего понимания. И знай также: те, кого вы, ангья, зовете Повелителями Звезд, наши друзья! Вместе с ними мы приходили в Халлан, в Реохан, в Хул-Оррен, во все ваши замки, и помогали им разговаривать с вами. Вы, гордые ангья, платите дань Повелителям Звезд, а мы с ними на равных — друзья. Мы оказываем услуги им, а они — нам. Так много ли значит для нас твоя благодарность?

— Тебе отвечать на этот вопрос, не мне. Я свой вопрос задала. И теперь жду на него ответа, Властитель.

Семеро начали совещаться, то вслух, то безмолвно. Поглядят на нее — и отведут взгляд, побормочут — и замолкнут. Вокруг них стала расти толпа, медленно, молча, и наконец Семли окружило море голов со свалявшимися черными волосами, и, если не считать небольшого пространства возле нее, пола в огромном гудящем зале уже не было видно. Ее крылатый конь сдерживал раздражение и страх слишком долго и теперь то и дело вздрагивал: широко раскрытые глаза его побледнели, как бывает у крылатых коней, когда им приходится летать ночью. Она стала гладить его теплую мохнатую голову, приговаривая шепотом:

— Успокойся, мой храбрый, мой умный, властитель ветров…

— Ангья, мы доставим тебя туда, где находится сокровище. — На нее смотрел, снова повернувшись к ней, белолицый гдема с железным обручем на голове. — Большего от нас не требуй. Тебе придется отправиться с нами и самой заявить свои права на ожерелье там, где оно теперь, тем, кто хранит его. Летающему зверю отправиться вместе с тобой нельзя. Его придется оставить.

— Как далек путь, Властитель?

Губы гдема начали растягиваться все шире и шире.

— Очень далек, высокородная. Но продлится одну лишь долгую ночь.

— Я благодарю вас за вашу любезность. Хорошо ли будут заботиться в эту ночь о моем крылатом коне? С ним не должно случиться ничего плохого.

— Он будет спать до твоего возвращения. На большем, чем этот, звере доведется лететь тебе, прежде чем ты увидишь его снова!

Что произошло в последующие несколько часов, Семли бы рассказать не смогла — так было все торопливо, суматошно, непонятно. Она сама держала голову крылатого, пока один из «людей глины» вонзал длинную иглу в его золотистое полосатое бедро. Семли чуть не вскрикнула, но животное только дернулось, добродушно заурчало и уснуло. Несколько гдема подняли и унесли его — похоже, лишь с трудом пересиливая свой страх. Потом она увидела, как игла вонзается в ее руку — быть может, для того, подумала она, чтобы испытать ее храбрость, потому что спать ей вроде бы не захотелось, хотя она не была в этом уверена до конца. Время от времени приходилось садиться в повозку, что двигалась по двум металлическим полосам, и ехать сквозь железные двери и через сводчатые подземные залы, целые сотни их; и вдруг ее вывели на открытый воздух. Была ночь; Семли радостно, с чувством облегчения подняла глаза к звездам и единственной светившей луне: на западе всходила маленькая Хелики. Но по-прежнему вокруг были гдема, теперь они предложили Семли подняться то ли в пещеру, то ли в повозку, какой она не видела, — что это было, она так и не поняла. Там оказалось очень тесно, повернуться можно было только с трудом, мигали бесчисленные огоньки, и после огромных мрачных подземных залов и звездного, но темного ночного неба было очень светло. В нее вонзили еще иглу и сказали, что надо лечь в кресло, у которого откинута спинка, и сказали, что ее привяжут к нему — и голову, и руки, и ноги.

— Не хочу, — твердо ответила она.

Но четверо гдема, которым предстояло сопровождать ее, дали себя привязать, и тогда она позволила сделать с собою то же. Потом те, кто их привязывал, ушли. Что-то заревело, и наступила тишина; невидимая плита чудовищной тяжести легла Семли на грудь. Потом тяжесть исчезла, исчезли звуки, исчезло все.

— Я умерла? — спросила Семли.

— О нет, Властительница, — услышала она в ответ, и голос, который произнес эти слова, ей не понравился.

Открыв глаза, она увидела над собой белое лицо, растянутые толстые губы, глаза как два камешка. Оказалось, что она уже свободна от уз, и, обнаружив это, Семли вскочила со своего ложа. Она была невесома, бестелесна — комочек страха, носимый ветром.

— Мы не сделаем тебе ничего плохого, — произнес сумрачный голос (или голоса?). — Дай нам только дотронуться до тебя, Властительница. Позволь нам потрогать твои волосы…

Круглая повозка, в которой они находились, слегка дрожала. За единственным ее окном была ночь без звезд — или туман, или ничто? Одну долгую ночь, сказали ей. Очень долгую. Она сидела не шевелясь, а их тяжелые серые руки дотрагивались до ее волос. Потом они стали дотрагиваться до ее ладоней, ступней, локтей, и вдруг кто-то из них дотронулся до ее шеи; тогда она поднялась, сжав зубы, и они попятились.

— Ведь тебе не было больно, Властительница, — сказали они.

Она кивнула.

Потом они почтительно попросили ее снова лечь в кресло, и оно само сковало ее руки и ноги; и не потеряй она сознания, она разрыдалась бы, увидев, как в окно ударил золотой свет.

— Ну, — сказал Роканнон, — теперь мы хоть знаем, откуда она взялась.

— Хотелось бы мне узнать о ней побольше, — пробормотал хранитель. — Так, значит, если верить этим троглодитам, ей нужно что-то, что находится здесь, у нас в музее?

— Пожалуйста, не называй их троглодитами, — укоризненно сказал Роканнон; как «рафожист», то есть этнолог, изучающий Разумные Формы Жизни, он возражал против употребления таких слов. — Да, они не красавцы, но они Союзники, и у них статус С… Но почему, хотел бы я знать, Комиссия решила развивать именно их? Не установив при этом даже контакта со всеми РФЖ на планете. Готов поспорить, что исследовательский отряд был из созвездия Центавра — центаврийцы всегда предпочитают тех, кто не спит ночью или живет под землей. Я, наверно, поддерживал бы вид II — тот, к которому принадлежит она.

— Похоже, что троглодиты ее побаиваются.

— А ты нет?

Кето снова посмотрел на высокую женщину, потом покраснел до ушей и смущенно рассмеялся.

— Да, немножко. За восемнадцать лет, что я живу здесь, на Новой Южной Джорджии, мне никогда не приходилось видеть такого красивого инопланетного типа. Я вообще нигде не встречал такой красивой женщины. Она как богиня.

Кето, хранитель музея, отличался застенчивостью, слова, подобные вышесказанным, были необычны в его устах, поэтому краска, сперва разлившаяся на лице, поднялась теперь до самой макушки его лысой головы. Но Роканнон задумчиво кивнул — он был с ним согласен.

— Как жаль, что мы не можем поговорить с ней без помощи этих трогл… извини, гдема, — снова заговорил Кето. — Но тут уж ничего не поделаешь.

Роканнон подошел к гостье, она повернула к нему свое прекрасное лицо, и он, став перед ней на одно колено, зажмурился и низко-низко ей поклонился. Он называл это своим «общегалактическим реверансом на все случаи жизни» и проделывал его не без грации. Когда он выпрямился, красавица улыбнулась и что-то произнесла.

— Она сказала: привет тебе, Повелитель Звезд, — пробубнил на галапиджине [1]один из ее спутников-коротышек.

— Привет тебе, высокородная женщина ангья, — ответил Роканнон. — Чем мы, в музее, можем быть полезны высокородной?

Словно серебряные колокольчики, раскачиваемые ветром, зазвенели в гуле голосов подземных жителей.

— Она сказал: пожалуйста, дать ей ожерелье, который пропал ее предки давно-давно.

— Какое ожерелье? — удивленно спросил Роканнон.

И она, поняв, о чем он спрашивает, показала на экспонат в стеклянном ящике прямо перед ним, в самой середине зала. Вещь была великолепная: цепь из золота, тяжелая, но очень тонкой работы, и в ней большой сапфир какой-то обжигающей синевы Брови у Роканнона поползли вверх, а Кето у него за спиной пробормотал:

— У нее хороший вкус. Это ожерелье попало к нам из системы Фомальгаута. Оно известно всем, кто хоть что-нибудь знает о ювелирных изделиях.

Красавица улыбнулась им обоим и, глядя на них через головы гдема, снова заговорила.

— Она сказал: о, два Повелитель Звезд, Старший и Младший Обитатель Дома Сокровищ, это сокровище принадлежать ей. Давно-давно. Спасибо.

— Как это ожерелье к нам попало, Кето?

— Минутку, посмотрю в каталоге — там отмечено. А, вот оно. Поступило от этих троглодитов или троллей… в общем, от гдема. Они одержимы страстью к торговым сделкам — так здесь записано; поэтому нам пришлось дать им возможность расплатиться за КА-4, корабль, на котором они сюда прибыли. Ожерелье — часть того, что они заплатили. Это их изделие.

— Голову даю на отсечение: с тех пор, как с нашей помощью их развитие пошло к Промышленному Уровню, они делать такое разучились.

— Но они вроде бы признают, что это ее собственность, а не их или наша. По-видимому, для них это важно, иначе бы, Роканнон, они не стали тратить на нее столько времени. Ведь объективного времени в прыжке от нас к Фомальгауту или обратно теряется, я думаю, довольно много!

— Несколько лет, не меньше, — подтвердил Роканнон. Для него, специалиста по РФЖ, прыжки от звезды к звезде были не в диковинку. — Не слишком далеко. Короче говоря, никаких сколько-нибудь обоснованных догадок по поводу этой истории я высказывать не берусь — ни «Карманный указатель», ни «Путеводитель» не дают достаточно данных. Эти два вида РФЖ никто, судя по всему, серьезно не изучал. Может быть, коротышки просто показывают свое к ней уважение. Или боятся, как бы из-за этого чертова сапфира не вспыхнула война. А может, считают себя существами низшего порядка и потому ее желание для них закон. Или, вопреки тому, что нам кажется, она на самом деле их пленница и они пользуются ею как приманкой. Кто знает?.. Сможешь ты, Кето, отдать ей эту штуку?

— Конечно. Юридически все экспонаты такого рода считаются предоставленными музею во временное пользование и не являются нашей собственностью, потому что время от времени нам предъявляют претензии такого рода. Мы редко отказываем. Мир прежде всего — пока не началась Война..

— Тогда мой совет — отдай.

Кето улыбнулся.

— Любой почитал бы это за честь, — сказал он.

Открыв ключом витрину, хранитель вынул тяжелую золотую цепь, потом, внезапно оробев, протянул ее Роканнону.

— Отдай лучше ты.

Так синий драгоценный камень впервые, и всего лишь на миг, лег в ладонь Роканнона.

Но размышлять о нем Роканнон не стал; с этой пригоршней синего огня и золота он повернулся к красавице с далекой планеты. Она не протянула руку, чтобы взять, но наклонила голову, и он, едва коснувшись волос, надел ожерелье на ее шею. Там, на темно-золотистой шее, оно лежало теперь горящим запальным шнуром. Лицо Семли, когда она оторвала взгляд от камня, выражало такую гордость и благодарность, такой восторг, что Роканнон утратил дар речи, а невысокий хранитель музея торопливо пробормотал:

— Мы рады, мы очень рады.

Наклоном головы в золоте волос женщина попрощалась с ним и Роканноном. Потом, повернувшись, кивнула своим приземистым стражам (от кого охраняли они ее и почему?), закуталась в поношенный синий плащ, двинулась к двери и за ней скрылась. Кето и Роканнон, стоя неподвижно, смотрели ей вслед.

— Иногда… — начал Роканнон и умолк.

— Да? — так и не дождавшись продолжения, спросил слегка охрипшим голосом Кето.

— Иногда у меня такое чувство, будто я… когда я встречаю жителей этих миров, о которых мы знаем так мало… у меня чувство… будто я забрел в какую-то легенду или в трагический миф, которого не понимаю…

— Ты прав, — сказал, откашливаясь, хранитель музея. — Интересно… интересно, какое у нее имя?

Семли Прекрасная, Семли Золотоволосая, Семли Драгоценного Ожерелья. Гдема склонились перед волей ее, и склонились сами Повелители Звезд в том страшном месте, куда доставили ее «люди глины», в городе по ту сторону ночи. Повелители Звезд поклонились ей и с радостью отдали ее сокровище, лежавшее среди их собственных.

Но ей еще не удалось сбросить с себя тяжесть этих подземелий, где глыбы камня нависают над головой, где нельзя разобрать, кто говорит и что делает, где отдаются гулкие голоса и серые руки тянутся, тянутся… довольно об этом. Она заплатила за ожерелье — ну и прекрасно. Цена уплачена, что прошло, то прошло.

Там, внизу, из какого-то ящика выполз ее крылатый конь, глаза у него словно были затянуты пленкой, а шерсть вся в кристалликах льда, и после того, как они вышли из туннелей гдема на свет, он сперва ни за что не хотел взлететь. Но теперь, кажется, пришел в себя и резво несся по ясному небу к Халлану, и ему помогал, дуя в спину, ровный южный ветер.

— Быстрее, быстрее, — торопила Семли, смеясь все громче по мере того, как ветер разгонял мрак, наполнявший ее душу. — Хочу увидеть Дурхала, скоро-скоро…

И, летя стремительно, к вечеру второго дня пути они прибыли в Халлан. Крылатый взмыл вверх, минуя тысячу ступеней Халлана и Мост-над-бездной, под которым лес падал вдруг на тысячу футов вниз, и теперь подземелья гдема показались ей всего лишь дурным сном. В золотом свете вечера Семли слезла во Дворе Прилетов с седла и взошла по последним ступеням, между каменными изваяниями героев и двумя привратниками, которые, не отрывая взгляда от того, сверкающего и прекрасного, что лежало на ее груди, перед нею склонились.

В Предзалье она остановила проходившую мимо девушку, очень хорошенькую, из близких, судя по сходству, родственниц Дурхала, хотя вспомнить, кто она, Семли не удалось.

— Ты меня знаешь, юная? Я Семли, жена Дурхала. Будь так любезна, пойди к высокородной Дуроссе и скажи ей, что я вернулась.

Она боялась встретиться с Дурхалом наедине, ей нужно было заступничество Дуроссы.

Девушка смотрела на Семли во все глаза, и выражение лица у нее было очень странное. Однако она выдавила из себя:

— Да, госпожа, — и опрометью бросилась к Башне.

Семли стояла и ждала под осыпающимися, покрытыми позолотой стенами. Никто не появлялся; не время ли трапезы сейчас? Тишина становилась тягостной. Дуроссы все не было, и Семли сделала шаг к лестнице, которая вела в Башню. Но по каменным плитам навстречу ей, с плачем протягивая к ней руки, спешила какая-то незнакомая старуха:

— О Семли, Семли!

Кто эта седая женщина? Семли попятилась.

— Но кто вы, госпожа?

— Я Дуросса, Семли.

Семли не шевельнулась и не произнесла ни слова, пока Дуросса обнимала ее, и плакала, и спрашивала: верно ли, что все эти долгие годы ее не отпускали и держали под своими чарами гдема или это были фииа? Потом, перестав плакать, Дуросса отступила назад.

— Ты по-прежнему молодая, Семли. Такая же, как в день, когда уходила. И у тебя на шее ожерелье…

— Я принесла свой подарок моему мужу Дурхалу. Где он?

— Дурхал умер.

Семли оцепенела.

— Твой муж, а мой брат Дурхал, Властитель Халлана, погиб в бою семь лет назад. Уже девять лет не было тебя. Повелители Звезд больше не появлялись. Начались войны с властителями на востоке и с ангья Логга и Хул-Оррена. Дурхал воевал, и его убил копьем какой-то презренный ольгьо, потому что мало брони служило защитой его телу, и совсем никакой — его духу. Он лежит, похороненный, в полях над Орренскими топями.

Семли отвернулась.

— Если так, я пойду к нему, — сказала она, кладя руку на золотую цепь, отяжелявшую ее шею. — Я отдам ему мой подарок.

— Подожди, Семли! Дочь Дурхала, твоя дочь — она, Хальдре Прекрасная, посмотри!

Это была та самая девушка, которая ей встретилась и которую она послала за Дуроссой, девушка в самом расцвете юной красоты, и глаза у нее были такие же, как у Дурхала, — синие. Она стояла рядом с Дуроссой и, широко открыв глаза, смотрела на эту незнакомую ей женщину, Семли, свою мать и ровесницу. И возраст был один, и золотые волосы, и красота — только Семли была чуть выше, и на груди у нее сверкал синий камень.

— Возьмите его, возьмите! Я для Дурхала и для Хальдре принесла его с дальнего края ночи!

Выкрикивая это, Семли сдернула с себя тяжелую цепь, и ожерелье, упав на камни, зазвенело холодным и чистым звоном.

— Возьми его, Хальдре!

С громкими рыданиями Семли бросилась прочь из Халлана, через мост — вниз, с одной длинной и широкой ступени на другую, и помчалась, как дикий зверь, спасающийся от погони, на восток, в лес на склоне горы, и исчезла.

Часть первая. Повелитель звезд

I

Так кончается начало легенды; и все рассказанное в нем правда. А теперь несколько фактов, которые тоже правда, из «Путеводителя по восьмой области Галактики»:

Номер 62: ФОМАЛЬГАУТ-II.

Tun АЕ — жизнь на углеродной основе. Ядро планеты состоит из железа, диаметр ее равен 6600 милям, атмосфера плотная, богатая кислородом. Период обращения по орбите — 800 земных суток 8 ч 11 мин 42 с. Время осевого вращения — 29 ч 51 мин 2 с. Среднее расстояние от светила равно 3,2 астрономической единицы, эксцентриситет орбиты незначителен. Наклон к плоскости эклиптики, равный 27° 20’ 30″, вызывает выраженные сезонные изменения погоды. Гравитация — 0,86 стандартной.

Крупнейшие четыре массива суши, Северо-Западный, Юго-Западный, Восточный и Антарктический Континенты, занимают 38 % всей поверхности.

Спутников четыре (типа Пернер, Локлик, Р-2 и Фобос). Слабый компонент Фомальгаута наблюдается как сверхъяркая звезда.

Ближайшая планета Союза: Новая Южная Джорджия, столица — Кергелен (7,88 световых лет).

История: планета картографирована экспедицией Элиесона в 202 г., обследована при помощи зондов в 218 г.

Первое прямое географическое обследование — в 235–6 гг. Руководил Дж. Киолаф. Была проведена аэросъемка четырех основных массивов суши (см. карты 3114-а, b, с; 3115-а, b). Высадка на поверхность, геологические и биологические исследования и контакты с РФЖ были произведены только на Восточном и Северо-Западном Континентах (см. ниже описание разумных видов).

В 252–4 гг. — миссия в целях ускорения технического развития Вида 1-А. Руководил Дж. Киолаф (только Северо-Западный Континент).

В 254, 258, 262, 266, 270 гг. из Кергелена, Н. Ю. Дж., от имени Фонда Развития Области — миссии по контролю и по сбору налогов; в 275 г. решением Всегалактического агентства по контактам с РФЖ планета закрыта для посещения впредь до более тщательного изучения местных разумных видов.

Первая этнологическая экспедиция — в 321 г. Руководил Г. Роканнон.

За Южным Хребтом беззвучно выросло и уперлось в небо огромное, слепящей белизны дерево. Закричали, застучали бронзой о бронзу стражи на башнях Замка Халлана. Но голоса их и предупреждающее бряцанье потонули в оглушительном реве ветра, в его словно молот ударившем порыве, в скрипе клонящихся к грунту деревьев леса.

Могиен, властитель Халлана, догнал Повелителя Звезд, гостившего у него, уже недалеко от Двора Прилетов.

— Ты оставил свой корабль за Южным Хребтом, Повелитель Звезд? — спросил Могиен.

— Да, там, — негромко, как обычно, ответил тот; лицо у него, однако, было сейчас белым, как мел.

— Отправимся вместе, — сказал Могиен.

Он посадил гостя на заднее седло взнузданного крылатого коня, ожидавшего их во Дворе Прилетов. Как серый лист в ветре, полетел конь над тысячей вниз ведущих ступеней, минуя Мост-над-бездной и лесистые склоны гор во владениях Могиена, дальше и дальше.

Перелетая через Южный Хребет, седоки увидели между золотых стрел ранней зари синие клубы поднимающегося к небу дыма. В сырых и холодных зарослях под склоном, шипя, угасал лесной пожар.

Внезапно взгляду их открылась глубокая круглая яма среди холмов, провал, в котором клубилась черная пыль По краям, будто лучи, верхушками вовне лежали деревья, ставшие длинными мазками сажи на грунте.

Задержав серого крылатого коня в потоке воздуха, поднимавшемся со дна изуродованной долины, молодой властитель Халлана безмолвно посмотрел вниз. Еще со времен его деда и прадеда остались легенды о появлении Повелителей Звезд, о том, как от их наводящего ужас оружия сгорали холмы и вскипало море и как из страха перед этим оружием все властители ангья признали себя их вассалами и данниками. Сейчас Могиен впервые поверил тому, что рассказывали.

— Твой корабль. — И у него перехватило дыхание.

— Корабль был здесь. Здесь я должен был встретиться сегодня со своими товарищами. Повелитель Могиен, скажи своему народу, чтобы они не приближались к этому месту. До тех пор, пока в следующий холодный сезон не пройдут дожди.

— Заклятие?

— Яд Дожди его смоют.

Голос Повелителя Звезд звучал по-прежнему негромко, но сам он теперь смотрел вниз; внезапно он заговорил снова, однако обращался уже не к Могиену, а к черной яме внизу, теперь в полосах утреннего света. Могиен не понимал ни слова, ибо говорил тот на языке Повелителей Звезд; а среди ангья, да и на всей планете, не было никого, кто бы на этом языке говорил.

Молодой властитель осадил встревоженного, рвущегося вперед коня. Повелитель Звезд, сидевший у Могиена за спиной, глубоко вздохнул и сказал:

— Вернемся в Халлан. Все равно здесь уже больше ничего не осталось..

И крылатый конь поплыл по широкой дуге над еще дымящимися склонами.

— Повелитель Роканнон, если сейчас твой народ воюет между звезд, только позови — и на помощь тебе придут все мечи Халлана!

— Я очень благодарен тебе, Повелитель Могиен, — сказал Роканнон, стараясь вжаться в седло, между тем как встречный ветер хлестал по его склоненной седеющей голове.

Долгий день кончился. Сейчас в его комнату в башне Замка Халлана врывались через окна порывы ночного ветра, и от этого пламя в большом очаге то затухало, то вспыхивало. Холодный сезон подходил к концу, весенний непокой ощущался в ветре. Подняв голову, он почувствовал приятный запах уже высохших травяных гобеленов на стенах и благоухающую свежесть ночного леса за окнами. Он опять сказал в передатчик:

— Это Роканнон. Говорит Роканнон. Ответить можете?

Вслушался в молчанье приемника, начал снова на частоте корабля:

— Это Роканнон…

Заметив, что говорит почти шепотом, замолчал и выключил рацию. Они погибли, его товарищи и друзья, все четырнадцать. Все находились на корабле, ведь он с ними разговаривал. Уже пробыли на Фомальгауте-II половину долгого года этой планеты, и пришло время собраться, сопоставить результаты исследований. Смейт со своей группой отправился с Восточного Континента сюда, назад, подобрал по дороге группу, работавшую в Арктике, и должен был встретиться здесь с Роканноном, руководителем первого этнологического обследования, который возглавил и эту экспедицию. И теперь их нет.

А результаты их работы (записи, фотографии, магнитные ленты — все, что в их собственных глазах оправдало бы их смерть) исчезли, превратились в прах вместе с ними.

Роканнон опять включил приемник на аварийной частоте, но ничего не услышал. Передавать самому значило сообщить врагу, что один остался в живых, и он молчал. Когда же в дверь громко постучали, он крикнул на чужом для него языке, на котором ему предстояло говорить отныне:

— Войдите!

И в комнату быстрыми шагами вошел молодой властитель Халлана, Могиен, от которого он больше, чем от кого-либо другого, узнал о культуре и обычаях лиу и от которого теперь зависела его, Роканнона, судьба. Могиен был очень высокий, как все ангья, и такой же, как все они, светловолосый и темнокожий, а на его красивом лице застыла маска, сквозь которую лишь изредка, словно сверкнувшая молния, вырывалось наружу какое-нибудь сильное чувство: азарт, гнев, восторг. За ним в комнате появился его слуга Рахо, ольгьо, поставил на высокий ларь желтый графин и две чаши, налил чаши до краев и вышел.

— Я бы хотел выпить с тобой, Повелитель Звезд, — произнес наследный владетель Халлана.

— А мой народ с твоим, а наши сыновья — друг с другом, — отозвался этнолог, которого жизнь на девяти не похожих одна на другую экзотических планетах давно убедила в важности хороших манер.

Он и Могиен подняли оправленные в серебро деревянные чаши и выпили.

— Эта коробка со словами, — спросил, глядя на рацию, Могиен, — она больше не заговорит?

— Голосами моих товарищей — уже никогда.

Темно-коричневое лицо Могиена не выдало никаких чувств, когда он сказал:

— Повелитель Роканнон, это оружие, которое их убило, — его невозможно вообразить.

— Такое и другое похожее оружие нужно Союзу Всех Планет для использования в Грядущей Войне. Но не против своих планет.

— Значит, началась Война?

— Не думаю. Яддам, которого ты знал, все время оставался на корабле; через ансибл, который там был, он обязательно бы об этом услышал и сразу бы мне сообщил. Нас предупредили бы обязательно. Нет, это, должно быть, мятеж внутри Союза. Когда я покидал Кергелен — а было это девять лет назад, — такой мятеж назревал на планете Фарадей.

— Эта коробка со словами не может говорить с городом Кергеленом?

— Не может; и даже если бы могла, слова шли бы отсюда туда восемь лет, и еще восемь лет шел бы оттуда ответ мне. — Говорил Роканнон в обычной для него манере, серьезно, просто и вежливо, но сейчас голос его немного погрустнел. — Помнишь, я тебе показывал на корабле ансибл, большую машину, которая может мгновенно, без потери лет, говорить с другими планетами? Я думаю, что именно ее им было важно уничтожить И то, что мои товарищи все оказались тогда на корабле, — простое совпадение. Без ансибла я говорить с Кергеленом не смогу.

— Но если твои сородичи в городе Кергелен попробуют заговорить с тобой через ансибл и ответа не будет, неужели они не прилетят, чтобы тебя увидеть?..

И прежде чем Роканнон успел ответить на этот вопрос, Могиен уже знал ответ.

— Прилетят — через восемь лет, — ответил Роканнон.

Когда, водя Могиена по кораблю, Роканнон показывал тому большую машину для мгновенной передачи сигналов на любое расстояние, он рассказал Могиену и о новых сверхсветовых кораблях, которые могут мгновенно перемещаться от звезды к звезде.

— Твоих товарищей убил сверхсветовой корабль? — спросил Могиен.

— Нет. Этот был с экипажем. Враги сейчас здесь, на вашей планете.

Могиен вспомнил слова Роканнона: живое существо не может полететь на сверхсветовом корабле и не погибнуть; сверхсветовые корабли используются только в качестве беспилотных бомбардировщиков — появится, нанесет удар и в то же мгновение исчезнет. Очень странно, подумал Могиен, но не более странно, чем другое, что, знал он, абсолютно соответствует истине: хотя у таких кораблей, каким прибыл Роканнон, на то, чтобы пересечь ночь между звезд, уходят годы, людям в корабле эти годы кажутся несколькими часами. Почти пятьдесят лет назад этот человек, Роканнон, разговаривал в городе Кергелене, где-то около звезды Форросуль, с Семли из Халлана и отдал ей драгоценный камень «Глаз моря». Семли, прожившая шестнадцать лет за одну ночь, давно умерла, ее дочь Хальдре уже старуха, ее внук Могиен стал взрослым; и, однако, вот перед ним Роканнон, совсем не старый. А прошедшие годы он провел, путешествуя от звезды к звезде. Да, очень странно, но рассказывают и еще более странное.

— Когда Семли, мать моей матери, пересекла ночь… — начал Могиен и замолчал.

— Ни на одной планете никогда не рождалось женщины такой прекрасной, — сказал Повелитель Звезд, на миг печаль покинула его лицо.

— Ее сородичи счастливы видеть в своем доме Повелителя, встретившего ее так радушно, — отозвался Могиен. — Но сейчас я хочу спросить о корабле, на котором она два раза пересекла ночь: он по-прежнему у «людей глины»? И нет ли на нем ансибла, через который ты мог бы рассказать своим сородичам о враге?

Могиену показалось, что Повелитель Звезд ошеломлен его словами, однако тот сразу овладел собой.

— Нет, — ответил Роканнон, — ансибла на этом корабле нет. Корабль «людям глины» дали семьдесят лет назад; мгновенных передач тогда еще не было. А планета ваша уже сорок пять лет закрыта для посещений. Закрыта благодаря мне. Потому что после того, как я встретился с Повелительницей Семли, я пошел к своим сородичам и сказал: «Что мы делаем на этой планете, о которой ничего не знаем? Почему мы берем с них дань и их притесняем? Какое у нас на это право?» Но если бы я тогда не вмешался, то хоть, по крайней мере, сюда каждые два-три года кто-нибудь да прилетал бы; вы не были бы оставлены на милость врагов.

— Чего хотят от нас эти враги? — спросил Могиен.

— Вашу планету, я думаю. А может, и вас — как рабов. Откуда мне знать?

— Если тот корабль до сих пор сохранился у «людей глины», ты мог бы пересечь на нем ночь и вернуться к своим сородичам.

— Пожалуй, — ответил Повелитель Звезд.

Он снова замолчал, а потом вдруг снова заговорил, теперь взволнованно:

— Это из-за меня твой народ остался без защиты. Это я доставил сюда, на погибель, своих сородичей. И я не убегу на восемь лет в будущее, чтобы там узнать, что случилось после моего бегства. Послушай, Повелитель Могиен, если бы ты помог мне добраться до мест на юге, где живут «люди глины», я, возможно, сумел бы получить от них этот корабль, чтобы здесь, на планете, вести на нем разведку. На худой конец, если мне не удастся изменить программу автоматического управления, я смогу отправить на нем в Кергелен письмо. Но сам я останусь здесь.

— Как рассказывает легенда, Семли нашла корабль в пещерах «людей глины» у Кириенского моря.

— Ты одолжишь мне крылатого коня, Повелитель Могиен?

— И свое общество, если ты этого захочешь.

— Спасибо!

— «Люди глины» плохо принимают одиноких гостей, — сказал Могиен.

Он не скрывал своей радости. Хотя огромная глубокая яма у склона горы все время стояла у Могиена перед глазами, длинные мечи у него по бокам словно одолевал зуд. Сколько времени утекло со дня последнего его набега!

— Пусть умрут враги наши, не оставив сыновей, — торжественно сказал ангья, поднимая наполненную заново чашу.

— Пусть умрут они, не оставив сыновей, — как эхо отозвался Роканнон и выпил с Могиеном в желтом свете свечей и двух лун за окном.

II

К вечеру второго дня пути Роканнон не мог разогнуть спину, а его лицо обветрило, но зато он уже научился сидеть в высоком седле и не без сноровки управлять большим летающим животным из конюшен Халлана. Сейчас над ним и под ним простирались слои кристально чистого воздуха, пронизанного розовым светом медленного заката. Чтобы как можно дольше оставаться в солнечных лучах (они любили тепло, как кошки), крылатые кони летели высоко. Могиен со своего черного охотничьего коня (интересно, подумал Роканнон, как его правильнее называть, конем или котом?) смотрел вниз, выбирая место для ночлега: в темноте крылатые кони не летали. Позади, на меньших белых конях, чьи крылья в предзакатных лучах огромного Фомальгаута казались розовыми, летели двое «среднерослых».

— Посмотри, Повелитель Звезд!

Конь Роканнона вскинулся и завыл, увидев, на что показывает Могиен: нечто маленькое и черное плыло невысоко в небе, оставляя за собой в безмолвии вечера чуть слышное стрекотанье. Роканнон махнул рукой, показывая, что надо сразу спускаться. Когда они опустились на лесную поляну, Могиен спросил:

— Это был такой же корабль, как твой, Повелитель Звезд?

— Нет. Это корабль, которому с планеты не улететь, вертолет. Доставить сюда его могли только на корабле, который гораздо больше моего — на звездном фрегате или грузовозе. Они явно решили захватить вашу планету. И явно высадились еще до того, как сюда прибыл я. Так или иначе, хорошо бы узнать, что они намерены делать, для чего им здесь бомбардировщики и вертолеты… Они легко могут подстрелить нас в небе, даже с большого расстояния. Нужно их очень остерегаться, Повелитель Могиен.

— Летел этот корабль со стороны, где живут «люди глины». Надеюсь, он нас не опередил.

Переполненный гневом, который вызвало в нем появление этого черного пятна на заходящем солнце, этого таракана, ползущего по чистой планете, Роканнон только кивнул в ответ. Кто бы ни были эти люди, нанесшие бомбовый удар по мирному исследовательскому кораблю, они определенно решили исследовать планету сами, занять ее и колонизовать или использовать в каких-то военных целях. Разумные формы жизни на планете (а их по меньшей мере три вида, и уровень технического развития у всех трех низкий) они либо будут игнорировать, либо поработят, либо уничтожат — как им покажется удобнее. Потому что агрессивную цивилизацию интересует только техника.

И в этом же, подумал Роканнон, наблюдая, как «среднерослые» расседлывают крылатых коней и отпускают на ночную охоту, именно в этом, быть может, уязвимое место и самого Союза Всех Планет. Его везде интересует только уровень технического развития. Даже не исследовав остальные континенты и вступив в контакт лишь с некоторыми из видов разумных существ на планете, две экспедиции, направленные сюда в прошлом столетии, начали продвигать один из видов к предатомному уровню технического развития. Он это приостановил, а в конце концов организовал этнографическую экспедицию и прибыл с ней сюда, чтобы побольше об этой планете узнать; однако особых иллюзий по поводу возможных результатов своей деятельности у него не было. Эти результаты в конечном счете будут использованы лишь как исходный материал для выбора вида, чье техническое развитие ускорить целесообразней. Так Союз Всех Планет готовился к встрече с врагом. Сто миров были уже подготовлены и вооружены, и еще тысячу сейчас знакомили со сталью и колесом, тракторами и реакторами. Однако его работа заключается не в распространении, а в накоплении знаний, и, пожив на нескольких так называемых отсталых планетах, он не испытывал больше никакой уверенности в том, что так уж мудро делать ставку только на оружие и машины. Тон в Союзе Всех Планет задают агрессивные, изготовляющие орудия труда гуманоидные виды из Центавра, с Земли и из созвездия Кита, а они с пренебрежением смотрят на некоторые свойственные разумным существам способности.

На эту планету, думал Роканнон, у которой даже нет своего названия, а лишь обозначение, Фомальгаут-II, большого внимания, вероятнее всего, никто никогда не обратит, так как Союз, открыв ее, не обнаружил на ней ни одного вида, который уже превзошел бы уровень рычага и кузнечного горна. Другие разумные виды на других планетах продвинуть вперед было легче, легче было добиться, чтобы ко времени, когда внегалактический враг вернется, они стали дееспособными союзниками. А враг вернется обязательно, тут сомневаться не приходилось. Он вспомнил, как Могиен предложил противопоставить флоту сверхсветовых бомбардировщиков мечи Халлана. А вдруг окажется, что по сравнению с оружием врага бомбардировщики эти все равно что мечи из бронзы? Вдруг оружие врага телепатическое? Разве плохо было бы узнать побольше о разновидностях и возможностях телепатии? Политика Союза Всех Планет слишком догматичная, себя не оправдывает, а теперь, по-видимому, привела на одной из планет и к мятежу. Если буря, назревавшая на Фарадее еще десять лет назад, действительно разразилась, это означает, что молодая планета, которую вооружили и обучили военному искусству, решила теперь, отхватив изрядный кусок звездного пирога, создать собственную империю.

Роканнон, Могиен и двое слуг, темноволосые ольгьо, поели черствого, но вкусного хлеба из кухонь Халлана, попили желтого васкана из бурдюка и улеглись спать. Маленький костер со всех сторон обступали деревья, очень высокие, ветки которых сгибались под тяжестью остроконечных темных шишек. Среди ночи в ветвях зашуршал холодный мелкий дождь. Роканнон спрятался с головой под одеяло из мягкого, как пух, меха домашних крылатых хэрило и, не просыпаясь, проспал под шорох дождя всю долгую ночь. Крылатые кони вернулись на рассвете, и солнце еще не поднялось над горизонтом, а четверо путников уже летели к светлым глинистым берегам залива — туда, где живут «люди глины».

Опустившись на эту глину около полудня, Роканнон и двое слуг, рахо и Яхан, растерянно огляделись: никаких признаков жизни вокруг видно не было. Однако Могиен с абсолютной уверенностью, свойственной представителям его касты, сказал:

— Они придут.

И правда, они пришли, шесть невысоких, приземистых гуманоидов, каких, в количестве четырех, Роканнон видел в музее годы назад; и опять, как тогда, они были Роканнону по грудь, а Могиену по пояс. Гдема были нагие, такие же беловато-серые, как глина вокруг, — поистине «люди глины». Когда они заговорили, Роканнону стало немного не по себе, потому что непонятно было, который из них говорит; казалось, будто говорят все, но одним резким голосом. «Телепатия в пределах планеты», — вспомнились Роканнону прочитанные в «Карманном указателе» слова, и он с еще большим уважением посмотрел на безобразных маленьких человечков, владеющих этим редким даром. Его три высоких спутника, однако, никаких чувств, похожих на его, не обнаруживали. Вид у них был мрачный.

— Что нужно ангья и слугам ангья у Властителей Ночи? — спросил (или спросили) на «общем языке», диалекте языка ангья, использовавшемся для общения между всеми разумными видами на планете, один из «людей глины» (или все они разом).

— Я Властитель Халлана, — сказал Могиен, великан рядом с «людьми глины». — Около меня стоит Роканнон, хозяин звезд и дорог через ночь, служитель Союза Всех Планет, гость и друг рода Халлана. Воздайте ему почести! И отведите нас к тем, кто достоин говорить с нами. Есть слова, что должны быть сказаны, ибо скоро в теплый сезон пойдет снег, а ветры задуют вспять, и вместо корней у деревьев начнут расти листья, а вместо листьев — корни.

«Просто удовольствие его слушать», — подумал Роканнон, хотя особой деликатности, надо прямо сказать, ангья не обнаруживал.

Явно сомневаясь в правдивости сказанного, «люди глины» безмолвствовали.

— То, что ты говоришь, правда? — спросил (или спросили) вдруг один (или несколько) гдема.

— Правда, — ответил Могиен, — и еще вода в море превратится в древесину, а у камней вырастут ступни с пальцами! Отведите нас к тем, кто вами правит, к тем, кто знает, что такое Повелитель Звезд, и не тратьте зря время!

Снова наступило молчание. Стоя среди низкорослых гдема, Роканнон испытывал сейчас какое-то не очень приятное ощущение, будто около его ушей вьются, задевая их крыльями, какие-то насекомые, — это «люди глины» согласовывали телепатически свой ответ.

— Идемте, — сказали они наконец и, повернувшись, пошли по липкой глине.

Неожиданно они остановились, стали в кружок, наклонились, а потом, выпрямившись, расступились в стороны, и Роканнон увидел яму с торчащим из нее концом лестницы: вход в Царство Ночи.

Ольгьо остались с крылатыми конями наверху, а Могиен и Роканнон спустились по лестнице в мир пещер и перекрещивающихся, разветвляющихся туннелей, цементированных, с шероховатыми стенами и электрическим освещением; здесь пахло потом и прокисшей едой. Бесшумно ступая за ними плоскими и серыми босыми ногами, «люди глины» привели их в слабо освещенную, почти шарообразную, как пузырь воздуха в пласте каменной породы, пещеру и оставили там одних.

Они стали ждать, но никто не появлялся.

Интересно, подумал Роканнон, почему первые исследователи рекомендовали принять в члены Союза Всех Планет именно «людей глины»? Может быть, потому, что экипажи первых экспедиций на Фомальгаут-II состояли из жителей холодной планеты в созвездии Центавра, и те, спасаясь от потоков тепла и слепящего света, исходящих от огромного солнца звездного класса А-3, с чувством огромного облегчения укрылись в пещерах гдема? Им, центаврийцам, самыми разумными на такой планете должны были показаться те, кто живет под ее поверхностью. Для него же, Роканнона, жаркое белое солнце и ночи, залитые светом четырех лун, резкие перемены погоды и дующие непрерывно ветры, плотная атмосфера и не слишком большая гравитация, благодаря которым здесь столько видов летающих тварей, были не только приемлемы, но и просто его радовали. Однако, подумал он, именно по этой причине ему труднее, чем центаврийцам, объективно судить о здешних пещерных жителях. Соображают гдема хорошо. Кроме того, они телепатичны (а телепатия — явление куда более редкое и менее понятное, чем, например, электричество), однако первые экспедиции не придали этой их способности никакого значения. Они подарили гдема электрогенератор и космический корабль-автомат с запрограммированным маршрутом, познакомили «людей глины» кое с какой математикой, похлопали поощрительно по плечу — и улетели, бросив тех на произвол судьбы. А что делали коротышки с той поры? Он спросил об этом Могиена.

Молодой властитель, определенно ни разу в жизни до этого не видевший никаких искусственных источников света, кроме свечи или смоляного факела, без малейшего интереса посмотрел на электрическую лампочку над головой.

— У них всегда хорошо получались всякие изделия, — сказал он свойственным ему крайне высокомерным тоном.

— Что-нибудь новое они в последнее время делали?

— Наши стальные мечи мы покупаем у «людей глины»; кузнецы, обрабатывающие сталь, были у них еще во времена моего деда, но что было раньше, я не знаю. Бок о бок с «людьми глины» мой народ живет с давних времен, мы позволяем им рыть туннели даже на границах наших владений, платим за мечи серебром. Говорят, что они богаты, но набеги на них запрещены обычаем. Война между двумя разными племенами к добру не ведет, ты знаешь сам. Даже когда мой дед Дурхал, думая, что они украли его жену, отправился к ним сюда, он не нарушил запрета и не стал заставлять их говорить. «Люди глины» стараются, если возможно, не лгать, но и не говорить правду. Любви к ним мы не испытываем, как и они к нам, — наверно, они помнят те далекие дни, когда запрета еще не было. Храбростью «люди глины» не отличаются.

За спиной у них загремел голос:

— Склонитесь перед Повелителями Ночи!

Оба мгновенно обернулись; рука Повелителя Звезд легла на лазерный пистолет, а руки Могиена — на рукояти мечей, но Роканнон сразу заметил вмонтированный в вогнутую стену динамик и шепнул Могиену:

— Не отвечай.

— Говорите, пришедшие в Пещеры Властителей Ночи!

Оглушительный голос, казалось, не мог не вызвать страха, однако у Могиена лишь поднялись в ленивом недоумении высокие дуги его бровей. Немного помолчав, он спросил:

— Теперь, после того как ты три дня летел на крылатом коне, ты почувствовал, Повелитель Звезд, какое это удовольствие?

— Говорите, вас слышат!

— Почувствовал. И полосатый конь легок в полете, как западный ветер в теплый сезон, — сказал Роканнон, используя комплимент, услышанный как-то за столом в Зале Пиршеств Халлана.

— У него очень хорошая родословная.

— Говорите! Вас слышно!

И они начали, между тем как стена бушевала и ярилась, обсуждать разведение крылатых коней. В конце концов из туннеля появились двое «людей глины» и буркнули:

— Пойдемте.

Через разветвляющиеся туннели они привели Роканнона и Могиена к очень чистому, похожему на увеличенную игрушку, маленькому вагончику на электрическом ходу, и вчетвером они быстро проехали на нем по туннелям несколько миль; глина осталась позади, теперь вокруг них был известняк. Остановился вагончик перед входом в ярко освещенный зал; в дальнем конце зала стояли на возвышении трое гдема. Как этнолог, при первом же взгляде на них Роканнон ощутил острый стыд: все трое показались ему на одно лицо. Как в свое время китайцы голландцам, а позднее — русские центаврийцам… Потом он уловил отличие двух «людей глины», стоявших по сторонам, от третьего, стоявшего посередине: у этого на голове была железная корона, а властное лицо было белое и морщинистое.

— Что нужно Повелителю Звезд в пещерах Могущественных?

Формальный характер «общего языка», на котором они обратились к нему, в этой ситуации устраивал Роканнона как нельзя лучше, и он ответил на нем же:

— Я надеялся прийти гостем в эти пещеры, узнать обычаи Повелителей Ночи и увидеть ими творимые чудеса. Я надеюсь, что возможность для этого у меня еще будет. Но ныне происходит плохое, и сейчас меня привела к вам крайняя нужда. Я должностное лицо Союза Всех Планет. Я прошу вас доставить меня к звездному кораблю, который вам подарил Союз в знак его доверия к вам.

Все трое смотрели на него, и выражение их глаз не менялось. Благодаря возвышению, на котором они стояли, казалось, что они одного с Роканноном роста, и он смотрел, не в силах оторвать взгляд, на их широкие лица, чей возраст невозможно было определить, и в будто окаменевшие их глаза. У Роканнона было чувство, что все это происходит во сне, когда стоявший слева сказал на галапиджине:

— Корабль нет.

— Есть, — сказал Роканнон.

Наступило молчание, потом говоривший гдема повторил:

— Корабль нет.

— Говорите, пожалуйста, на «общем языке». Я прошу вашей помощи. На вашу планету высадились враги Союза. Если вы допустите, чтобы они здесь остались, планета эта перестанет быть вашей.

— Корабль нет, — снова повторил левый. Двое других стояли неподвижные, как сталагмиты.

— Значит, я должен сказать другим Повелителям Союза, что «люди глины» не оправдали их доверия и недостойны сражаться в Грядущей Войне?

Ответом было молчание.

— Доверие либо обоюдно, либо его нет вообще, — сказал наконец на «общем языке» гдема, увенчанный железной короной.

— Если бы я вам не доверял, разве бы обратился я к вам за помощью? Выполните хотя бы вот какую мою просьбу: отправьте этот корабль с письмом в Кергелен. Не нужно, чтобы кто-то полетел на нем и потерял восемь лет корабль до Кергелена долетит сам.

Опять наступило молчание.

— Корабль нет, — снова повторил скрипучим голосом левый.

— Пойдем, Повелитель Могиен, — сказал Роканнон и повернулся к «людям глины» спиной.

— Те, кто предает Повелителей Звезд, предают не только их, но и древние обычаи, — высокомерно сказал, отчеканивая каждое слово, Могиен. — Еще в очень давние времена делали вы для нас мечи, «люди глины». Мечи эти не заржавели и сейчас.

И он вышел вместе с Роканноном вслед за сопровождавшими серыми коротышками; те молча отвели их к той же рельсовой дороге, и они, проехав снова через лабиринт сырых, но ослепительно ярко освещенных туннелей, вышли наконец в свет дня.

Они перелетели на крылатых конях на несколько миль к западу, за пределы территории, принадлежащей «людям глины», и опустились, чтобы посовещаться, на берег протекавшей через лес реки.

Могиен не мог отделаться от чувства, что он не оправдал ожиданий своего гостя; он не привык к тому, чтобы ему мешали быть гостеприимным и щедрым, и сейчас лишь с трудом сдерживал возмущение.

— Пещерные черви! — пробормотал он. — Трусы! Никогда не скажут напрямик, что они сделали или хотят сделать. Все «маленькие» таковы, даже фииа. Но фииа все-таки можно доверять. Как ты думаешь, не могли «люди глины» отдать корабль врагу?

— Откуда нам знать?

— Я знаю одно: они его отдадут только тому, кто заплатит вдвое. Всё вещи, вещи — кроме вещей, их не интересует ничего. Что имел в виду самый старый, когда сказал, что доверие должно быть обоюдным?

— По-моему, его народу кажется, будто мы, Союз, их предали. Начали помогать им, потом вдруг бросаем их на сорок пять лет, не общаемся с ними, не приглашаем больше к себе, говорим им, чтобы они надеялись только на себя. И вина тут только моя, хотя они этого не знают. С какой стати, коли на то пошло, должны они быть со мной любезны? Думаю, что в контакт с врагом они еще не вошли. Но если они и продадут ему корабль, это все равно ничего не изменит. Врагу от него пользы будет меньше даже, чем мне.

Роканнон стоял, ссутулившись, и смотрел вниз, на искрящуюся реку.

— Роканнон, — сказал Могиен, впервые называя его просто по имени, как родственника, — недалеко от этого леса, в неприступном замке Кьодор, живут мои двоюродные братья, у них тридцать воинов ангья и три деревни «среднерослых». Они помогут нам наказать «людей глины» за их дерзость..

— Нет, — твердо сказал Роканнон. — Понаблюдать за «людьми глины» стоит, это ты своему народу скажи; действительно, враг может подкупить гдема. Но ради меня ни один обычай не будет нарушен и не начнется ни одна война. Это было бы бессмысленно. В такие времена, как сейчас, Могиен, судьба одного человека не имеет значения.

— Если она не имеет значения, — спросил Могиен и поглядел в небо, — то что имеет?

— Повелители, — прервал их стройный молодой ольгьо Яхан, — кто-то прячется за деревьями на том берегу.

И он показал на цветное пятно, появившееся и исчезнувшее за темными хвойными деревьями.

— Фииа! — воскликнул Могиен. — Посмотри на коней, — сказал он Роканнону.

Все четверо больших животных, навострив уши, уставились на деревья на том берегу реки.

— Повелитель Халлана приходит к фииа только с дружбой! — прозвенел над широкой, мелкой, но громко журчащей рекой голос Могиена.

И почти сразу на том берегу, там, где под деревьями смешивались свет и тень, появилась маленькая фигурка. На ней мелькали пятнышки солнечного света, и поэтому она то вспыхивала, то гасла, ее было трудно удержать в поле зрения, и от этого казалось, что фигурка приплясывает. Она начала приближаться, и Роканнону почудилось, будто она идет по поверхности реки — так легко переходил фииа мелкую, просвеченную солнцем реку. Полосатый крылатый конь Роканнона встал и, мягко ступая толстыми ногами с полыми костями внутри, подошел к краю воды. Когда фииа вышел на берег, большое животное наклонило голову, и фииа, подняв руку, почесал пушистые уши. Потом он подошел к четырем путникам.

— Привет Могиену, наследнику Халлана, солнцеволосому, с двумя мечами! — Голос был тоненький и нежный, как у ребенка, и маленьким и легким, как у ребенка, было тело, но совсем не таким, как у ребенка, было лицо. — И тебе привет, гость Халлана, Повелитель Звезд, Скиталец! — И на несколько мгновений странные, большие, светлые глаза задержали взгляд на Роканноне.

— Фииа знают все имена и новости, — сказал Могиен с улыбкой.

Однако маленький человечек в ответ не улыбнулся. Это поразило Роканнона, побывавшего с исследовательской группой, пусть ненадолго, в одной из деревень фииа.

— О Повелитель Звезд, — сказал нежный дрожащий голосок, — кто прилетает в крылатых кораблях и убивает людей?

— Убивает людей? Твоих соплеменников?!

— Всю мою деревню, — сказал человечек. — Я пас скот на холмах. Услышал умом, как кричат мои родичи, и пошел в деревню, и они сгорали в огне и кричали. Над деревней было два корабля с вращающимися крыльями. Эти корабли выплевывали огонь. Из всей деревни, кроме меня, нет больше никого, и говорить умом мне теперь не с кем. Где у себя в голове я слышал родичей, теперь только огонь и молчание. Почему такое произошло, Повелители?

Он переводил взгляд с Роканнона на Могиена и обратно. Потом согнулся, как смертельно раненный, присел и съежился.

Могиен стоял перед ним, положив руки на рукояти мечей, и его трясло от гнева.

— Клянусь отомстить тем, кто уничтожил фииа! Как такое могло случиться, Роканнон? У фииа нет мечей, нет богатств, нет врагов! Никого не осталось из тех, с кем он говорил умом, никого из его родичей. Один, без соплеменников, фииа не может жить. Когда он остается один, он умирает. Для чего они уничтожили всех его родичей?

— Чтобы показать свою силу, — ответил Роканнон. — Давай возьмем его с собой в Халлан, Могиен.

Высокий властитель опустился на колени возле маленькой съежившейся фигурки.

— Фииа, наш друг, садись со мной на моего крылатого коня. Я не могу говорить с тобой умом, как ты разговаривал со своими родичами, но и слова, которые говорят вслух, не все пустые.

В молчании сели четверо путников на крылатых коней, фииа — как ребенок, на высокое седло перед Могиеном, и кони, снова поднялись в воздух. Им помогал лететь южный ветер с дождем, дувший в спину, и к концу следующего дня Роканнон увидел мраморную лестницу, поднимающуюся по лесистому склону, Мост-над-бездной, соединяющий два зеленых края пропасти, и башни Халлана в лучах долгого заката. Во Дворе Прилетов их сразу окружили жители замка, светловолосая знать и темноволосые слуги, они торопились рассказать новости: Реохан, ближайший к ним замок на востоке, сожжен, и все, кто там жил, сгорели: как понял Роканнон, сделали это, опять с двух вертолетов, несколько человек с лазерными пистолетами; воины и крестьяне Реохана погибли, не получив даже возможности ответить врагу хотя бы одним ударом меча. Люди в Халлане почти не владели собой от гнева и возмущения, но когда они увидели на крылатом коне, принадлежащем их молодому властителю, также и фииа и узнали, почему он здесь, к их чувствам прибавился еще и страх. Многие жители Халлана, самой северной твердыни ангья, до этого фииа никогда не видели, но все знали сказания об этом народе и знали о древнем запрете причинять ему зло. Нападение, пусть даже сколь угодно кровавое, на какой-нибудь из их собственных, ангья, замков в их представлениях о мире вполне вписывалось, однако нападение на маленьких фииа для них было святотатством. В них боролись теперь страх и гнев. Вечером того же дня, уже в своей комнате в башне, Роканнон услышал шум внизу, в Зале Пиршеств: это ангья Халлана извергали потоки метафор и метали громы и молнии гипербол, клянясь победить врага. Ангья хвастливы, мстительны, высокомерны, упрямы; у них не было письменности, а в языке отсутствовала форма первого лица для глагола «не мочь». Богов в сказаниях ангья не было, а были только герои.

Внезапно в этот далекий шум ворвался, зазвучав совсем рядом, в комнате, чей-то голос, и рука Роканнона на приемнике, который он настраивал, от неожиданности дернулась. Громкий голос рассказывал о чем-то на неизвестном Роканнону языке. Наконец он нашел частоту врага! Что враг говорил не на общегалактическом, было только естественно, если учесть, что на планетах Союза несколько сот тысяч языков, не считая уже занесенных в справочники планет вроде этой, а также еще не обнаруженных. Голос начал называть числа: их Роканнон понимал, потому что они были на языке цивилизации из созвездия Кита, исключительные математические достижения которой, а потому и ее числительные, распространились по всем планетам Союза. Роканнон слушал с напряженным вниманием, но понимал только числа.

Голос исчез так же внезапно, как появился, и из динамика слышалось теперь лишь шипение атмосферных разрядов.

Роканнон посмотрел в другой конец комнаты, на маленького фииа, который попросил разрешения остаться с ним и молча сидел, скрестив ноги, на полу у окна.

— Это, Кьо, говорил враг, — сказал Роканнон.

Лицо фииа не изменилось.

— Кьо, — спросил Роканнон (по обычаю ангья, обращаясь к отдельным фииа, вместо личных имен употребляли названия деревень, в которых те живут, поскольку было неизвестно даже, есть у отдельных фииа свои имена или нет), — Кьо, если бы ты постарался, смог бы ты услышать врагов умом?

В коротких записях, сделанных во время единственного посещения им деревень фииа, Роканнон отметил, что фииа редко отвечают прямо на поставленные вопросы; и ему хорошо запомнилась их скрываемая за улыбкой уклончивость. Однако Кьо, волей судьбы погруженный в чужую для него стихию звуковой речи, ответил на вопрос Роканнона.

— Нет, Повелитель, — сказал он сокрушенно.

— А можешь ты слышать умом других из твоего народа, в других деревнях?

— Немного. Если бы я в их деревнях жил… тогда, может быть, и смог бы. Фииа иногда переходит жить из родной деревни в другую. Рассказывают даже, что когда-то фииа и гдема говорили умом друг с другом как один народ, но это было давным-давно. Рассказывают, что..

Он замолчал.

— У твоего народа и у «людей глины» и в самом деле были общие предки, хотя теперь вы и они живете совсем по-разному. Что ты хотел сказать, Кьо?

— Рассказывают, что давным-давно на юге, на высоких местах, где все кругом серое, жили те, кто мог говорить умом со всем живым. Все мысли могли слышать они, Старые, Самые Древние… Но мы спустились с гор, одни в долины, другие в пещеры, и забыли ту, трудную жизнь.

Роканнон задумался. Никаких гор к югу от Халлана на континенте вроде бы нет. Он встал, чтобы взять «Путеводитель» и посмотреть карты, однако его остановил приемник, до этого мгновения шипевший на той же частоте. Опять звучал голос, но теперь далекий, гораздо слабее того, который он слышал перед этим; звучал то более, то менее внятно, в зависимости от помех, но говорил этот голос на общегалактическом:

— Номер Шесть, отзовитесь. Номер Шесть, отзовитесь… Говорит Фойе. Номер Шесть, отзовитесь…

После бесконечных повторений и пауз голос продолжал:

— Говорит Пятница… Нет, говорит Пятница… Говорит Фойе; как вы меня слышите, Номер Шесть? Сверхсветовые должны прибыть завтра, и мне сейчас нужен полный отчет об обшивке «семь-шесть» и о сетях. Реализацией сногсшибательного плана пусть занимается Восточный отряд Вы меня слышите, Номер Шесть? Завтра мы свяжемся по ансиблу с Базой. Будьте добры прямо сейчас передать мне информацию об обшивке. Обшивка «семь-шесть». Нет необходимости…

Голос потонул в приливе помех, а когда появился снова, расслышать удавалось уже только отдельные слова и обрывки фраз. Помехи, молчание, обрывки фраз — и вдруг врезался голос более близкий, он быстро говорил на неизвестном языке, который Роканнон слышал до этого. Говорил и говорил; не шевелясь, так и не убрав руку с «Путеводителя», Роканнон слушал. Так же неподвижно сидел в тени на другом конце комнаты фииа. Голос в динамике произнес две пары чисел, потом их повторил; при повторении Роканнон уловил слово, на языке цивилизации в созвездии Кита означающее «градусы». Он открыл блокнот и записал числа; по-прежнему слушая, открыл наконец «Путеводитель» на той странице, где начинались карты Фомальгаута-II.

Числа, которые он записал, были 28° 28–121° 40. Если это широта и долгота… Он углубился в карты: рука, державшая карандаш, раза два прикоснулась заостренным кончиком к точкам в открытом море. Попробовал вариант, где 121° означал западную долготу, а 28° — северную широту, и кончик карандаша оказался немного южнее горного хребта, пересекающего примерно посредине Юго-Западный Континент. Роканнон замер, не отрывая взгляда от карты. Приемник молчал.

— Что это было, Повелитель Звезд?

— Кажется, я знаю теперь, где они. Возможно. И у них там ансибл. — Он посмотрел на Кьо невидящим взглядом, потом взгляд вернулся к карте. — Если они и вправду там… Мне бы только добраться туда и расстроить их планы, мне бы отправить через их ансибл хотя бы одно сообщение Союзу, хотя бы…

В свое время картографирование Юго-Западного Континента было проведено исключительно с воздуха, и обозначены были лишь горы и самые большие реки. Сотни квадратных километров неизвестности, и о точном местонахождении цели можно только гадать…

— Я не могу сидеть сложа руки, — сказал Роканнон.

И, снова подняв глаза, встретил ясный, непонимающий взгляд маленького фииа. Встал и начал мерить шагами каменный пол комнаты. Приемник шептал и потрескивал.

У него только одно преимущество: враг не знает о нем и его не ждет.

— Хорошо бы использовать против них их собственное оружие, — продолжал Роканнон. — Я, пожалуй, попробую их найти. На юге. Не только твоих родичей убили эти чужаки, но и моих товарищей. Мы с тобой оба одиноки, оба говорим на неродном для нас языке. Я был бы очень рад, если бы ты остался со мной.

Он сам не знал, почему эти последние слова у него вырвались.

По лицу фииа мелькнула тень улыбки. Параллельно, не соединяя их, он поднял над головой руки. Огоньки свечей в подсвечниках на стенах раскачивались, подпрыгивали, меняли форму.

— Было предсказано, что Скиталец будет выбирать себе товарищей, — сказал фииа. — На какое-то время.

— Скиталец? — переспросил Роканнон.

Но на этот раз фииа ему не ответил.

III

Медленно, шурша подолами юбок по каменному полу, Властительница Замка, мать Могиена, Хальдре, шла через высокий зал. Ее темная кожа с годами потемнела еще больше, когда-то золотые волосы стали белыми. И все равно красота, отличавшая женщин ее рода, не покинула Хальдре. Роканнон поклонился и приветствовал ее так, как того требовал этикет:

— Привет Повелительнице Халлана, дочери Дурхала, Хальдре Золотоволосой!

— Привет Роканнону, нашему гостю. — И она посмотрела на него сверху вниз спокойным взглядом. Как большинство женщин ангья и все мужчины этого народа, она была выше Роканнона. — Расскажи, почему отправляешься ты на юг.

Она неторопливо прохаживалась по залу, и он прохаживался рядом с ней. От темных гобеленов, свисавших с высоких стен, воздух казался тоже темным, а балки потолка — черными, и только под этим потолком были узкие окна, через которые наискосок вниз падал в зал холодный утренний свет.

— Я отправляюсь на поиски врагов, Повелительница.

— А что будет, когда ты их найдешь?

— Я надеюсь войти в их… замок и через их… машину, передающую вести, рассказать Союзу, что враги здесь, на этой планете. Она стала их убежищем, и очень маловероятно, что Союз сам сможет их найти: ведь миров так же много, как песчинок на морском берегу.

Но найти врагов нужно во что бы то ни стало. Они и так уже причинили вашей планете много зла и причинят еще больше другим планетам.

Хальдре кивнула.

— Верно ли, что ты хочешь отправиться в путь налегке, взять с собой всего несколько человек?

— Да, Повелительница. Путь долог, и придется переправиться через море. И сила врагов так велика, что противопоставить ей я могу только хитрость.

— Одной хитрости мало, Повелитель Звезд, — сказала старая женщина. — Я пошлю с тобой четырех верных ольгьо, если четырех тебе достаточно, двух крылатых коней с поклажей и шесть под седлом и дам серебра — на случай, если варвары в чужих странах потребуют платы за ночлег для тебя и моего сына Могиена.

— Могиен отправится со мной вместе? Из всех твоих даров, Повелительница, этот — самый дорогой!

Она задержала на нем свой печальный, но твердый взгляд.

— Я рада, что он приятен тебе, Повелитель Звезд. — И она снова медленно пошла с ним рядом. — Могиен жаждет отправиться с тобой вместе, ведь он любит тебя, да и приключения любит, и ты, великий властитель, идущий навстречу большой опасности, тоже жаждешь, чтобы с тобой отправился он. Поэтому, считаю я, так и должно быть. Но прошу тебя сейчас, сегодняшним ранним утром в Большом Зале, запомнить мои слова и не бояться упреков от меня, когда ты возвратишься: я не верю, что Могиен с тобой вернется.

— Но ведь он должен унаследовать Халлан, Повелительница!

Она шла и молчала; в конце зала, под потемневшим от времени гобеленом, на котором золотоволосые ангья дрались с крылатыми великанами, повернула назад и наконец заговорила снова:

— Халлан унаследуют другие властители. — Ее спокойный голос был полон холодной горечи. — Вы, Повелители Звезд, снова среди нас, снова приносите нам свои обычаи и войны. Реохан превратился в прах; долго ли простоит Халлан? Сама планета наша теперь стала всего лишь песчинкой на берегу ночи. Все меняется сейчас, но в одном я не сомневаюсь по-прежнему: над моим родом нависла черная тень. Моя мать, которую ты знал, впала в безумие и заблудилась в лесу; отец мой погиб в бою, муж стал жертвой предательства; и когда у меня родился сын и я радовалась его рождению, дух мой скорбел, предчувствуя, что жизнь сына будет короткой Сам он об этом не скорбит: ведь он ангья, он носит два меча. Но моя доля мрака в том, чтобы одной править приходящим в упадок родовым владением, жить, жить и пережить их всех… — Она помолчала. — Тебе, чтобы выкупить свою жизнь или право идти вперед, понадобится больше сокровищ, чем у меня есть. Возьми вот это. Тебе я вручаю это, Роканнон, не Могиену. Для тебя мрака в этой драгоценности нет: разве не твоей была она когда-то в городе по ту сторону ночи? Для нас же она обернулась лишь тенью и бременем. Прими ее снова, Повелитель Звезд; используй ее, если будет нужно, как выкуп или как подарок.

Хальдре расстегнула у себя на шее золотое ожерелье с большим синим камнем, стоившее жизни ее матери, сняла его и протянула Роканнону. Он взял его, почти с ужасом слыша приглушенный холодный стук золотых звеньев, и поднял взгляд С высоты своего роста Хальдре смотрела прямо на него, и ее голубые глаза в прозрачной темноте зала тоже казались темными.

— А теперь бери с собой моего сына, Повелитель Звезд, и следуй своим путем. Да погибнут твои враги, не оставив сыновей!

Полосатый конь, верхом на котором сидел Роканнон, несколько раз взмахнул крыльями, и далеко внизу остались пламя факелов, дым, снующие тени, голоса, суета и шум. Всего лишь пятнышко неяркого света на уходящих вдаль темных холмах, Халлан остался позади; широко раскинутые, почти невидимые во мраке крылья поднимались и опускались, и в лицо Роканнона бил встречный ветер. Восток позади начал светлеть, и ярко сияла Большая Звезда, предвестница восхода, до которого, однако, было еще далеко. И день, и ночь, и утро, и вечер был величественно неторопливы на этой планете, которой, чтобы повернуться вокруг своей оси, нужно было тридцать часов. И медленной была также поступь сезонов: сейчас начиналось весеннее равноденствие, и предстояли четыреста дней весны и лета.

— О нас будут петь песни в высоких замках, — сказал Кьо со своего седла за спиной у Роканнона. — Будут петь о том, как Скиталец и его спутники во тьме неслись по небу на юг перед началом весны…

Кьо хохотнул. Словно рулон серого шелка, расписанный холмами и цветущими равнинами Ангьена, развертывался под ними; пейзажи становились все ярче и наконец вспыхнули яркими красками и резкими тенями: на горизонте царственно поднялось дневное светило.

В полдень они спустились отдохнуть часа два на берегу реки, текущей на юго-запад, к морю, вдоль русла которой они следовали; позже, когда уже начало смеркаться, они спустились снова, на этот раз к небольшому замку, стоявшему на вершине холма, как все замки ангья; холм этот огибала та же река. Владелец и жители замка встретили их радушно. Хозяева с трудом удерживались от вопросов: верхом на крылатых конях, вместе с наследником Халлана и четырьмя ольгьо, путешествовали фииа (такого еще никогда не бывало) и кто-то говоривший со странным акцентом, одетый как ангья, но без мечей, и бледнолицый, как ольгьо. Вообще-то, любовные связи между представителями этих двух каст, ангья и ольгьо, были куда многочисленнее, чем большинство ангья готово было признать; ты сплошь и рядом встречал светлокожих воинов и золотоволосых слуг. Ну а с этим другом наследника Халлана было уж совсем непонятно. Сам же Роканнон, не желая, чтобы о его присутствии стало известно всем на планете, молчал, а их гостеприимный хозяин не осмеливался задавать вопросы наследнику Халлана; и если в конце концов хозяину и довелось узнать, кто был его странный гость, то лишь из песен, в которых годы спустя тот был воспет.

Так же, в полете над изумительной красоты горами и долинами, провели семь путников и следующий день. Переночевали они в деревне ольгьо у реки, а на третий день оказались в местах, новых даже для Могиена. Река, широкой дугой поворачивавшая здесь к югу, теперь растекалась по заводям и старицам, холмы уступили место просторам равнин, а небо над горизонтом поблескивало как затуманенное зеркало. К концу дня они увидели белый утес, на вершине которого стоял замок; дальше тянулись лагуны, перемежаемые серыми песками, а еще дальше расстилался морской простор.

С седла Роканнон опустился усталый, ломило спину, а в голове от ветра и движения все звенело; и когда он снова посмотрел на замок, то подумал, что из всех виденных им твердынь ангья эта — самая жалкая. К бокам пострадавшей от времени приземистой крепости жались, как мокрые цыплята под крылья к курице, две кучки хижин; из кривых узких улочек на путешественников пялили глаза местные ольгьо, почему-то бледные и коренастые.

— Похоже, что они здесь перемешались с «людьми глины», — сказал Могиен. — Вот ворота; замок этот, если ветер не отнес нас куда-то в сторону, называется Толен. Эй, властители Толена, у ваших ворот гости!

Ни единого звука не раздавалось из замка.

— Ветер раскачивает ворота Толена, — сказал Кьо.

И в самом деле, ворота из окованного бронзой дерева, повисшие на петлях, качались в холодном морском ветре, продувавшем селение насквозь. Острием меча Могиен толкнул створку внутрь. За ней была тьма, где захлопали испуганно чьи-то крылья; пахнуло сыростью.

— Властители Толена не встретили гостей, — сказал Могиен. — Что ж, Яхан, спроси этих уродов, где мы можем переночевать.

Молодой ольгьо повернулся к кучке местных жителей, стоявших поодаль, и заговорил. Какой-то старик, набравшись духу, отделился от толпы, боком, то и дело кланяясь, заковылял вперед и обратился почтительно к Яхану. Говорил старик на диалекте ольгьо, который Роканнон не очень хорошо знал; однако он понял: старик твердит, что им некуда поселить «педана» — это слово Роканнону известно не было. К Яхану присоединился другой слуга Могиена, высокий Рахо; он, в отличие от Ахана, говорил угрожающе, но старик только приседал кособочась, кланялся и бормотал; и наконец вперед решительными шагами вышел Могиен. Кодекс поведения ангья запрещал ему разговаривать со слугами другого властителя, и он просто обнажил один меч, поднял его, и меч засверкал в холодном, отраженном водами моря свете. Старик только развел руками, повернулся и с воплем скрылся, шаркая, в одной из улочек, где с каждым мгновением становилось все темнее. Путники последовали за ним; сложенные крылья их коней задевали краями низкие камышовые крыши по обе стороны проулка.

— Яхан, что означает это слово?

Молодой ольгьо, вообще добросердечный и открытый, сейчас, похоже, испытывал неловкость.

— Педан, Повелитель, это… э-э… тот, кто ходит среди людей.

Роканнон кивнул, хотя, конечно, рад был бы узнать точнее, о чем идет речь. Прежде, когда он был еще не союзником, а исследователем этого вида разумной жизни, он тщетно пытался обнаружить у них какую-нибудь религию; складывалось впечатление, что никаких религиозных верований у них нет вообще. При этом они были очень суеверны. Верили в колдовство, одушевляли явления природы, однако богов у них не было. И вот наконец встретилось слово, указывающее как будто на веру в сверхъестественное! Ему даже не пришло в голову, что, употребляя это слово, местные жители имели в виду его, Роканнона.

Три развалюхи понадобилось, чтобы разместить семерых путников, а крылатых коней пришлось привязать снаружи, потому что ни одна хижина в селении их не вместила бы. Распушив мех, чтобы защититься от холодного морского ветра, животные сбились потеснее. Полосатый конь Роканнона начал, царапая стену хижины, то ли выть, то ли мяукать и успокоился лишь, когда вышел Кьо и почесал ему за ушами.

— Для него, бедняги, худшее впереди, — сказал Могиен, сидя рядом с Роканноном у очага, устроенного в углублении посреди пола. — Крылатые боятся воды.

— Ты сказал в Халлане, что через море они не полетят, а у местных жителей нет лодок, на которых можно было бы переправить наших коней. Как же нам быть?

— Рисунок нашей страны у тебя с собой? — спросил Могиен.

Географических карт у ангья не было, и те, что оказались в «Путеводителе», с первого же раза, когда он их увидел, поразили воображение Могиена. Роканнон извлек книгу из старой кожаной сумки, сопровождавшей его во всех путешествиях; сейчас в ней хранилось то немногое, что осталось у него после гибели корабля: «Путеводитель», блокноты, одежда, лазерный пистолет, походная аптечка, рация, дорожные шахматы с Земли и потрепанный томик хайнской поэзии. Сперва он держал в сумке и ожерелье с сапфиром, но накануне вечером, ощутив вдруг тревогу при мысли о необычайной ценности ожерелья, сшил из мягкой кожи местного зверька, называемого барило, чехольчик, надел его на подвеску с сапфиром, крепко зашил и надел ожерелье себе на шею, под рубашку: теперь подвеска выглядела как амулет, а потерялась бы лишь с его головой.

Длинным и твердым указательным пальцем Могиен обвел контуры обоих западных континентов там, где они ближе всего один к другому: самый юг Ангьена с его двумя глубокими заливами и широким полуостровом между ними, вытянутым еще дальше на юг, а по ту сторону пролива — северную оконечность Юго-Западного Континента (Могиен называл его «Фьерн»).

— Мы вот здесь, — сказал Роканнон и положил рыбий позвонок, оставшийся после ужина, на конец полуострова.

— А здесь, если верить этим трусливым дурням, которые питаются рыбой, находится замок Пленот. — И Могиен, положив на полдюйма к востоку от первого позвонка другой, задержал на нем взгляд. — Точь-в-точь как башня, когда смотришь на нее сверху. Как только вернусь в Халлан, разошлю во все стороны сто человек на крылатых конях: пусть посмотрят хорошенько сверху на весь Ангьен, и по их рисункам мы высечем на плоском камне его полное изображение. В Пленоте должны быть большие лодки Толена, но также и собственные, пленотские. Между небогатыми властителями этих двух замков была распря, вот почему по Толену гуляет ветер и в нем царит тьма. Так тот старик сказал Яхану.

— Пленот одолжит нам лодки?

— Пленот ничего нам не одолжит. Властитель Пленота — «заблудший».

В сложном кодексе отношений ангья это означало владетеля, которого остальные владетели поставили вне закона, отщепенца, не признающего правил гостеприимства и воздаяния за совершенные добро или зло.

— У него только два крылатых коня, — добавил Могиен, снимая на ночь с себя портупею. — А замок его, говорят, из дерева.

Следующим утром они уже летели, подгоняемые ветром, к этому деревянному замку, и один из стражей замка увидел их почти в тот же миг, когда сами они увидели башню. Тут же оба крылатых коня Пленота взлетели и начали описывать вокруг башни круги; подлетев еще ближе, путешественники увидели, что из бойниц высовываются фигурки с луками в руках. «Заблудший» если и ждал кого-нибудь, то уж, во всяком случае, не друзей. Пленот был совсем невелик, оказался даже непригляднее Толена, домишек ольгьо у его стен не было, а стоял он на груде черных валунов; но как ни убог он был на вид, Роканнон вовсе не разделял уверенности Могиена в том, что шестеро воинов смогут овладеть этим замком. Роканнон проверил, надежно ли пристегнуты к седлу ремнями его бедра, и крепче сжал в руке длинное копье, которое ему дал Могиен.

А тот, уже далеко впереди на своем черном коне, поднял копье и издал боевой клич. Конь Роканнона опустил голову и изо всех сил заработал полосатыми черно-серыми крыльями. Они стремительно двигались вверх-вниз, вверх-вниз; длинное и широкое, но легкое тело было напряжено и вибрировало от ударов могучего сердца. Ветер свистел у Роканнона в ушах, и казалось, что башня Пленота и камышовая крыша замка мчатся навстречу — вместе с двумя всадниками на крылатых конях, описывающих круги вокруг башни и то и дело встающих в воздухе на дыбы. Роканнон прильнул грудью к спине коня; копье он держал горизонтально, изготовленным к бою. Ощущение счастья, первобытный восторг волной поднимались в нем; ему казалось, что несется он верхом на ветре, и время от времени из уст его вырывался радостный смех. Все ближе, ближе покачивающаяся ритмично (покачивался его конь) башня с ее крылатыми стражами; и внезапно Могиен, издав пронзительный вопль, бросил копье, и оно серебристой стрелой пронеслось по воздуху. Острие так сильно ударило одного из двух всадников в защищенную латами грудь, что его откинуло в седле назад; ремни, удерживавшие его бедра, разорвались, и он, перелетев через круп, начал медленно, как казалось со стороны, падать на беззвучно кипящие в прибрежных камнях буруны. Могиен же, пронесшись мимо оставшегося без всадника коня, схватился со вторым стражем башни, но с ним вступил в ближний бой, пытаясь поразить противника мечом; тот, отбивая удары, искал мгновенья, когда сможет вонзить в Могиена копье.

Неподалеку кружили четыре бело-серых коня с сидящими на них «среднерослыми» Халлана; готовые помочь, если будет нужно, своему властителю, они, однако, не вмешивались в поединок, а только летали вокруг на высоте как раз достаточной, чтобы стрелы лучников, стреляющих из бойниц, не могли пробить кожаные набрюшники их коней. Но внезапно все четверо, издав тот же пронзительный, леденящий душу боевой клич, ринулись к участникам поединка. Несколько мгновений в воздухе висел огромный шевелящийся шар из белых крыльев и сверкающей стали. Потом из этого шара выпала человеческая фигура, ударилась о покатую крышу замка и соскользнула с нее на камни возле стены.

Роканнон только теперь понял, почему вмешались в поединок «среднерослые» Халлана: страж замка, нарушив правила единоборства, ударил не всадника, а коня. Сейчас конь Могиена со своим седоком, выбиваясь из сил, медленно летел в глубь суши, к дюнам, и на его черном крыле расплывалось багровое пятно крови. Халланские ольгьо стремительно пронеслись мимо Роканнона: они гнались за конями стражей замка, оставшимися без всадников, а кони эти, кружа, норовили вернуться в безопасность своих конюшен. Роканнон, не дав им спуститься, отогнал этих коней в сторону. Он увидел, как Рахо, бросив веревку с петлей, поймал одного из них, и в тот же миг Роканнон подпрыгнул в седле: что-то ужалило его в икру ноги. И без того взбудораженный конь Роканнона испугался; Роканнон натянул поводок, и тогда конь изогнул спину и впервые с тех пор, как Роканнон на него сел, встал в воздухе на дыбы. Вокруг перевернутым, снизу вверх, дождем взлетели стрелы. Мимо со смехом и криками опять промчались «среднерослые» Халлана и с ними Могиен, теперь на желтом коне с обезумевшим взглядом. Конь Роканнона сразу успокоился и полетел за ними следом.

— Лови, Повелитель Звезд! — услышал Роканнон крик Яхана.

Прямо на Роканнона летела комета с черным хвостом. Вытянув руку, Роканнон поймал ее; оказалось, что это зажженный смоляной факел, и вместе с остальными Роканнон начал кружить вокруг башни, пытаясь поджечь камышовую крышу и деревянные балки.

— В левой ноге у тебя стрела! — крикнул, проносясь мимо Роканнона, Могиен.

Роканнон, засмеявшись в ответ, ловко зашвырнул факел в бойницу, из которой высовывался лучник.

— Какая меткость! — воскликнул Могиен, с размаху опустился вместе с конем на крышу и снова взлетел, но уже из языков пламени.

Опять вернулись с дюн Яхан и Рахо, в руках у них были новые охапки зажженных факелов, и оба теперь бросали их повсюду, где только видели что-нибудь камышовое или деревянное. Из башни уже вылетал с ревом и рассыпался фонтан искр, и кони, разъяренные постоянными осаживаньями и жалящими то и дело сквозь мех стрелами, бросались, издавая леденящий душу полурык-полурев, вниз, на крыши замка. Дождь стрел, летевших снизу, прервался, и вдруг в открытый двор перед замком, семеня, выбежал изнутри человек; на голове у него было что-то вроде перевернутой деревянной салатницы, а в руках нечто такое, что Роканнон принял сперва за зеркало — пока не разглядел, что это наполненная водой большая чаша. Потянув резко за поводья желтого коня, все еще пытавшегося вернуться в конюшню, Могиен пролетел над появившимся человеком и прокричал:

— Говори скорей! Мои люди зажигают новые факелы!

— Какого владения ты Повелитель?

— Халлана!

— Повелитель Пленота просит времени потушить пожары!

— Даю — в обмен на жизни и сокровища жителей Толена!

— Пусть будет так! — крикнул пленотец и, по-прежнему держа в поднятых руках наполненную водой чашу, такими же мелкими шажками, как до этого, побежал назад в замок.

Нападавшие улетели к дюнам и оттуда увидели, как жители, выбежав из замка, стали по цепочке передавать в ведрах от моря к замку воды. Башня сгорела, но стены зала уцелели. Всего гасили пожар десятка два людей, среди них было несколько женщин. Когда пожар потушили, из ворот вышла маленькая процессия, проследовала по косе к берегу и стала подниматься на дюны. Впереди шел высокий и худой человек с коричневой кожей и огненными волосами ангья, за ним двое воинов, по-прежнему в деревянных, похожих на салатницы шлемах, а позади них — шесть мужчин и женщин, одетых в лохмотья и оробело поглядывавших по сторонам. Когда процессия подошла к дюнам, высокий человек поднял глиняную чашу с водой, которую держал в руках, и сказал:

— Я Огорен, Повелитель Пленота.

— Я Могиен, наследник Халлана.

— Жизни толенцев принадлежат отныне тебе, Повелитель. — И владетель Пленота кивком показал на оборванных людей, шедших последними. — А сокровищ в Толене не было никогда.

— Были две большие лодки, «заблудший».

— Когда дракон летит с севера, он видит все, — с нескрываемой досадой сказал властитель Пленота. — Лодки Толена принадлежат тебе.

— А ты, когда лодки эти окажутся у пристани Толена, получишь назад своих крылатых коней, — пообещал великодушно Могиен.

— Как зовут второго властителя, победившего меня? — спросил Огорен, с любопытством глядя на Роканнона: у того, хотя на нем были доспехи из бронзы и другое, что носят воины ангья, не было ни одного меча.

Могиен тоже посмотрел на своего друга, и Роканнон ответил первым же словом, какое пришло ему на ум, тем прозвищем, которое ему дал Кьо:

— Скиталец.

Огорен снова посмотрел на него с любопытством, потом поклонился обоим и сказал:

— Чаша полна, Повелители.

— Да не прольется вода и не нарушится договор! — отозвался Могиен.

Огорен повернулся и зашагал со своими двумя воинами к дотлевающему замку; на своих бывших пленников, стоявших, сбившись в кучку, на дюне, он даже не взглянул. Могиен же сказал им только:

— Отведите моего коня к себе домой, у него ранено крыло.

И, снова сев на желтого, взятого у пленотцев, взлетел на нем вверх. Роканнон, оглянувшись на людей в лохмотьях, начавших нелегкий путь домой, в разоренный Толен, последовал за Могиеном.

До этого сразу после боя на дюне он выдернул из левой ноги застрявшую в ней стрелу. Боли она почти не причиняла, и выдернул он ее, не подумав, что на наконечнике могут быть зазубрины; они, однако, там оказались. Ангья не пользовались ядами, он знал это точно; но всегда возможно заражение крови. Видя, как отважны его спутники, он постеснялся надеть перед боем свой надежно защищающий почти от всего на свете и почти невидимый герметитовый костюм. И вот, располагая броней, которая защищает даже от лазерного пистолета, он может умереть от царапины.

Роканнон был уже в одной из хижин Толена, когда старший по возрасту из четырех халланских ольгьо, неторопливый и широкоплечий Иот, вошел туда и, став на колени, безмолвно, осторожно обмыл и перевязал его рану. Вошел в хижину и Могиен, еще не снявший доспехов; благодаря шлему с гребнем казалось, что он в десять футов ростом, а благодаря широкому жесткому наплечнику под плащом — что он пяти футов в плечах. Вслед за Могиеном вошел Кьо, рядом с ангья и ольгьо похожий на молчаливого ребенка. Потом пришли Яхан, Рахо и юный Биен, и когда все сели на корточки вокруг углубления посредине хижины, в котором был очаг, Яхан наполнил семь оправленных в серебро чаш, и Могиен их пустил по кругу. Теперь Роканнону стало лучше. Могиен спросил о его ране, и от этого Роканнону стало еще лучше. Они снова выпили васкана; из полумрака улочки в дверной проем заглядывали и тут же исчезали восхищенные и испуганные лица толенцев. Роканнон готов был сейчас обнять весь мир. Начали есть и выпили еще, а потом в этой полной дыма лачуге, где из-за запахов жареной рыбы, жира, которым смазывают сбрую, и пота трудно было дышать, встал Яхан; в руках он держал бронзовую лиру с серебряными струнами, и он запел. Запел он про Дурхольде из Халлана, освободившего у топей Борна пленников Корхальта во времена Красного Властителя; и когда пропел родословную каждого воина, участвовавшего в той битве, и воспел каждый нанесенный ими удар, он тут же запел об освобождении толенцев и сожжении Пленота, о факеле Скитальца, пылающем под дождем стрел, о том, как метко попало в цель копье, брошенное против ветра Могиеном, наследником Халлана, — так же метко, как попало в цель в давно прошедшие дни не знавшее промаха копье Хендина. Настроение у Роканнона было приподнятое, река песни уносила его с собой, и он чувствовал, что кровь, пролившаяся из его раны, неразрывными узами связала его с этой планетой, до которой он добрался через пучины ночи и которой до этого он был чужим. Но временами он замечал, что рядом с ним маленький фииа, совсем другой, нежели он, и фииа этот сейчас молчит и улыбается.

IV

Морские волны исчезали под дождем, уходили в туман. Казалось, все цвета на этой планете пропали, остался только серый. Двое крылатых коней, оба со связанными крыльями и прикованные цепями к корме, издавали звуки, похожие на жалобный плач, и такие же звуки доносились сквозь дождь и туман из второй лодки.

Они провели в Толене много дней — ждали, пока заживет рана на ноге Роканнона и снова сможет летать черный крылатый конь Могиена. Но хотя ожидание было навязано им внешними обстоятельствами, Могиену и самому почему-то не очень хотелось переправляться через море. Он бродил один по серым пескам среди лагун у Толена, гоня от себя, возможно, те же предчувствия, которые одолевали и его мать, Хальдре. Роканнону он только сказал, что шум и вид моря вызывает у него беспокойство. Когда же наконец черный крылатый конь выздоровел, Могиен вдруг решил отправить коня под надзором Биена назад в Халлан. Они с Роканноном решили также, что оставят двух вьючных коней и большую часть поклажи под надзором престарелого властителя Толена и его племянников; те до сих пор, хотя еле двигались, пытались привести в прежний вид свой замок, по всем помещениям которого гуляли теперь беспрепятственно сквозняки. Так что сейчас в двух длинных лодках с резной драконьей головой на носу насчитывалось лишь шесть путников и пять крылатых коней; все они были мокрые.

Парусом на лодке, в которой плыл Роканнон, управляли два угрюмых толенских рыбака. Яхан пытался успокоить связанных коней долгой монотонной песней о каком-то давным-давно умершем властителе, а Роканнон и фииа, оба в плащах с капюшонами, сидели молча на корме.

— Кью, как-то ты говорил о горах на юге, — неожиданно сказал Роканнон.

— Да, — отозвался тот и посмотрел на север, туда, где уже исчез в тумане берег Ангьена.

— А знаешь ты что-нибудь о том народе, который живет на юге, во Фьерне?

«Путеводитель» в этом случае был почти бесполезен; в конце концов, как раз для того, чтобы заполнить огромные пробелы в «Путеводителе», он и организовал свою экспедицию. «Путеводитель» утверждал, что на планете обитают пять разумных форм жизни, но описывал лишь три; во-первых, ангья/ольгьо: во-вторых, фииа и гдема; в-третьих, негуманоидный вид, обнаруженный на огромном Восточном Континенте, на другой стороне планеты. Записи географов, относившиеся к Юго-Западному Континенту, основывались лишь на слухах: «Вид 4 (сведения подлежат проверке): крупные гуманоиды, якобы живущие в больших городах. Вид 5 (сведения подлежат проверке): крылатые сумчатые». В общем, толку от этих записей было не больше, чем от Кьо, который, похоже, считал, что Роканнон сам знает ответы на все вопросы, которые задает, и сейчас ответил, как школьник:

— Во Фьерне, кажется, живут Древние, да?

В какой-то миг Роканнону послышался стрекот вертолета над головой, и он испытал чувство облегчения оттого, что из-за тумана увидеть лодки сверху нельзя; но тут же подумал, что в любом случае опасности нет. Едва ли армия, использующая эту планету в качестве базы для ведения межзвездной войны, придаст какое бы то ни было значение двум утлым суденышкам с их пассажирами — десятью людьми и пятью крылатыми конями.

Зажатые между дождем и волнами, они плыли и плыли. От воды как дым поднялась тьма. Наступила долгая холодная ночь. Наконец забрезжил, придавая все более ясные очертания туману, дождю и волнам, сероватый свет. Внезапно сумрачные рыбаки (их было по двое в каждой лодке) встревожились, схватились за руль и начали напряженно вглядываться в туман. Вдруг над лодками поднялась скала, видная только, когда в клубящемся тумане появились разрывы. Лодки стали ее огибать, над парусами нависли каменные глыбы и низкорослые, расплющенные ветром деревья.

Яхан, поговорив с одним из рыбаков, перевел Роканнону:

— Мы сейчас рядом с устьем большой реки, на одном ее берегу есть место, где можно пристать, а других таких мест близко нет.

Яхан еще не договорил эти слова, когда нависшие глыбы вдруг исчезли в тумане еще более густом, туман этот заклубился над лодкой, а по ее килю внезапно ударило сильное течение, и лодка заскрипела. Улыбающаяся голова дракона на носу заплясала. Рыбаки в обеих лодках начали громко и возбужденно перекликаться.

— Река разлилась, — перевел Яхан. — Они пытаются повернуть… держись крепче!

Роканнон едва успел схватить Кьо за локоть, когда лодка зарыскала, закачалась, зачерпывая бортами воду, а потом заплясала в каком-то диком танце среди противоборствующих течений; рыбаки, выбиваясь из сил, пытались вернуть ей устойчивость; за белым туманом не видно было даже воды, а крылатые кони, завывая от ужаса, рвались из сковывающих их движения пут.

Драконья голова, перестав качаться, наконец снова пошла вперед, как вдруг мощный порыв ветра с облаком густого тумана перекинул парус и резко накренил лодку. Парус, громко хлопнув, прилип к воде, и лодка, соответственно, легла на борт. Теплая красная вода коснулась лица Роканнона, наполнила рот, залила глаза. Во что-то вцепившись, он судорожно пытался перевести дыхание. Оказалось, что держится он снова за Кьо и оба они барахтаются в бушующем, теплом, как кровь, море, а оно кидает их из стороны в сторону, переворачивает и уносит все дальше от опрокинувшейся лодки. Роканнон закричал, зовя на помощь, но непроницаемый туман ответил мертвым молчанием. Есть ли где-нибудь берег, и если да, то в каком направлении и как далеко? Он поплыл туда, где еще маячил смутно в тумане корпус перевернутой лодки; теперь Кьо держался за его локоть.

— Роканнон! — послышалось совсем близко.

Из белого хаоса вынырнула улыбающаяся до ушей драконья голова на носу второй лодки. Миг — и рядом с ними в воде оказался Могиен и начал, одновременно борясь с течением, обматывать Кьо и Роканнона веревкой. Роканнон ясно видел лицо Могиена, дуги его бровей и потемневшие от воды золотистые волосы. Кьо и Роканнона втащили в лодку, потом — Могиена.

Сразу после них подобрали Яхана и одного из двух толенских рыбаков, управлявших лодкой Роканнона. Другой рыбак и оба крылатых коня утонули, оказавшись под перевернувшейся лодкой.

Уцелевшую лодку вынесло тем временем во внешнюю часть бухты, здесь течения и ветры были слабее, чем в самом устье. Переполненная промокшими безмолвствующими людьми, она плыла, покачиваясь, по красной воде сквозь мглу.

— Но ведь ты совсем не мокрый, Роканнон! Как такое возможно? — заговорил наконец Могиен.

Все еще не оправившийся от потрясения, Роканнон посмотрел на свою насквозь пропитанную водой одежду и не понял, что Могиен имеет в виду. За него, улыбаясь, ответил дрожащий от холода фииа:

— На Скитальце две кожи.

Только тогда Роканнон понял и показал Могиену эту «кожу» — герметитовый костюм, который он, чтобы уберечь себя от сырости и холода, надел накануне вечером, оставив открытыми лишь голову и кисти рук. Герметитовый костюм у него сохранился, и под костюмом по-прежнему был на груди «Глаз моря»; но рации, «Путеводителя» с картами, лазерного пистолета и всего остального, что связывало Роканнона с его цивилизацией, он лишился.

— Яхан, ты возвращаешься домой.

Слуга и господин стояли в тумане друг против друга на незнакомом берегу, вокруг клубился туман, и прямо под ногами у них, вскипая, шипел прибой. Яхан молчал.

Теперь на трех крылатых коней приходилось шесть всадников. Маленького Кьо мог посадить к себе какой-нибудь из «среднерослых», другой «среднерослый» мог посадить с собой Роканнона, но посадить кого-нибудь к тяжелому Могиену было нельзя: любой конь быстро выдохся бы. Поэтому один из трех «среднерослых» должен был вернуться вместе с рыбаками в Толен. Могиен решил, что вернуться должен Яхан, самый молодой из ольгьо.

— Я отправляю тебя домой не потому, что ты сделал что-то не так или не сделал того, что должен был сделать, Яхан. А теперь иди в лодку, рыбаки ждут.

Слуга не двинулся с места. Позади него рыбаки гасили ногами костер, который путники разожгли, чтобы приготовить пищу. Неяркие искры взлетали и тут же гасли.

— Повелитель, — прошептал Яхан, — отправь домой Йота.

Коричневое лицо Могиена помрачнело, и он положил руку на рукоять меча.

— Иди, Яхан!

— Не пойду, Повелитель.

Меч вылетел со свистом из ножен, и Яхан, издав полный отчаянья крик, повернулся и растаял в тумане.

— Подождите его немного, — сказал Могиен рыбакам; лицо его не выражало никаких чувств. — Потом отправляйтесь. И мы отправимся тоже, но в другую сторону. — И он повернулся к Кьо. — Маленький Повелитель, ты не поедешь на моем коне, пока он не летит?

Кьо сидел у костра, съежившись, как от холода; с тех пор как они сошли на берег Фьерна, он не ел ни разу и не вымолвил ни слова. Могиен посадил его в седло своего серого коня и пошел впереди, повернувшись спиною к морю. Роканнон последовал за Могиеном, не переставая удивляться: только что готов был в холодной ярости убить человека и тут же приветливо обращается к другому. Высокомерный и преданный, беспощадный и добрый, в самой непоследовательности своей Могиен был царствен.

От толенских рыбаков они знали, что восточнее этой бухты, к берегу которой они пристали, есть селение, и путники, оставаясь все время в куполе мертвенно-бледного тумана, лишавшего их способности видеть, пошли на восток. На крылатых конях можно было бы подняться над туманом, но животные, обессилевшие и понурые после двух дней, которые они провели связанными в лодке, лететь не хотели. Их вели Могиен, Иот и Рахо, а Роканнон замыкал шествие, время от времени поглядывая украдкой по сторонам — вдруг появится Яхан, к которому он относился особенно хорошо. Чтобы не мерзнуть, он остался в своем герметитовом костюме, не надел пока только плотно облегающего голову капюшона. Но, несмотря на защиту, которую обещал герметитовый костюм, на душе у Роканнона было тревожно оттого, что идти приходится по незнакомой местности и в густом тумане, сквозь который не видно ни зги, и он напряженно искал глазами в песке что-нибудь вроде палки. В промежутке между ложбинок, прорезанных в песке краями крыльев шагающих впереди коней, среди лентообразных водорослей и пятен засохшей морской соли он увидел наконец то, что искал, — длинную белую палку, явно выброшенную на берег морем; Роканнон вытащил ее из песка и теперь, обретя оружие, почувствовал себя уверенней. Но, задержавшись, чтобы взять палку, он отстал от остальных. Заспешил, догоняя их. Вдруг справа выросла незнакомая фигура. Он поднял было палку, но его обхватили сзади и повалили на спину. Чем-то холодным и мокрым зажали рот. Он стал вырываться, но от удара потерял сознание.

Когда Роканнон начал приходить в себя и ощутил боль, он обнаружил, что по-прежнему лежит на спине в песке. Над ним высились две огромные, как ему показалось, фигуры; лишь смутно различимые в тумане, они стояли и спорили о чем-то на диалекте ольгьо. Он понимал только отдельные слова и короткие фразы.

— Оставим его здесь, — сказал один.

— Лучше убьем, — сказал второй.

Тогда Роканнон перевернулся на бок, натянул на голову и лицо капюшон герметитового костюма и его запечатал. Один из ольгьо повернулся и пристально посмотрел на Роканнона; Роканнон увидел, что ольгьо этот закутан в меха.

— Надо отвести его к Згаме, — сказал первый.

Они поговорили еще, а потом, взяв Роканнона за руки, подняли его рывком и потащили, когда он встал, за собой; он вынужден был бежать, чтобы не упасть. Он пытался вырваться, но перед глазами у него все плыло и в голове был туман. Этот туман, однако, не помешал ему увидеть, что вокруг потемнело, услышать голоса, увидеть стену из кольев, глины и плетеного камыша и укрепленный в ней пылающий факел. Потом — потолок, снова голоса, мрак. И в конце концов, уже ничком на каменном полу, он очнулся окончательно и приподнял голову. В нескольких шагах от него горел огромный костер. От костра его отделял частокол голых ног и свисающие над ними обтрепанные края меховой одежды. Он поднял голову выше и увидел, что прямо перед ним стоит ольгьо, белолицый, черноволосый, бородатый, закутанный в меха в черную и зеленую полоску, на голове была четырехугольная, тоже меховая, шапка.

— Ты кто? — спросил ольгьо, глядя ненавидящим взглядом на Роканнона.

— Я… я прошу гостеприимства этого дома, — сказал, с трудом поднимаясь на колени, Роканнон. Надо было выиграть время.

— Ты уже с нашим гостеприимством познакомился, — сказал бородатый, наблюдая, как Роканнон ощупывает голову. — Этого мало? Тебе добавить?

Грязные ноги и обтрепанный мех задвигались, темные глаза впились в Роканнона, белые лица заухмылялись.

Роканнон поднялся на ноги и выпрямился. Стал ждать молча, не шевелясь, и наконец почувствовал, что головокружение прошло, а пульсирующая боль в голове начала слабеть. Тогда он поднял голову и посмотрел прямо в блестящие черные глаза бородатого.

— Ты Згама, — сказал он.

Бородатый, явно испугавшись, попятился. Роканнон, не раз в других мирах попадавший в похожие переделки, попытался сохранить инициативу.

— Я Скиталец. Я пришел с севера через море, с суши, что по ту сторону солнца. С миром я пришел и с миром уйду. Миновав дом Згамы, уйду на юг. Пусть никто не остановит меня!

— О-о-о-о! — выдохнули все рты. Роканнон по-прежнему не мигая смотрел на Згаму.

— Хозяин здесь я, — прорычал тот злобно, но не очень убедительно. — Моего дома не минует никто.

Роканнон смотрел ему в глаза и молчал.

Згама понял, что в единоборстве глазами он проигрывает; его люди по-прежнему испуганно и удивленно таращились на пленника.

— Что ты на меня уставился? — заорал Згама.

Его слова Роканнон будто не слышал. Он уже понял, что Згама из тех, кто никогда не признает своего поражения, но менять тактику было поздно.

— Не смотри! — еще громче заревел Згама.

Он выхватил из-под своей меховой одежды меч, взмахнул им и нанес удар, после которого голова Роканнона должна была бы покатиться. Однако она осталась на своем месте. Роканнон пошатнулся, но меч отскочил от его шеи, как от камня.

— О-о-о-о-о! — выдохнули все изумленно.

А незнакомец уже снова стоял неподвижно и смотрел в глаза Згаме.

Згама заколебался; казалось, он вот-вот отступит и даст этому странному пленнику уйти. Однако упрямство взяло вверх.

— Хватайте его! — проревел Згама.

Никто не тронулся с места, и тогда он сам схватил Роканнона за плечи и повернул. Только после этого, осмелев, схватили Роканнона и остальные, но Роканнон не сопротивлялся. Герметитовый костюм надежно защищал его от вредных химических веществ, высоких температур и радиоактивности, а также от ударов, наносимых такими предметами, как пули или мечи; однако костюм не мог помочь Роканнону высвободиться из цепких рук десяти или пятнадцати сильных мужчин.

— Никому не миновать дома Згамы, Хозяина Длинной Бухты! — Главарь дал наконец волю своей ярости. — Я понял, что ты шпион желтоголовых Ангьена. Пробрался сюда, говоришь как ангья, знаешь всякую ворожбу, а следом за тобой с севера приплывут лодки с драконами на носу. Ну уж нет! Я хозяин тех, у кого нет хозяев. Пусть только желтоголовые и их рабы-блюдолизы сюда сунутся — они узнают вкус бронзы! А ты выполз из моря, чтобы погреться у моего костра, так? Хорошо, погреешься. И жареным мясом, шпион, наешься досыта. Привяжите его к столбу, вон к тому!

Глумление Згамы подняло у его людей дух, и они, отталкивая друг друга, кинулись привязывать пленника к одному из двух столбов, поддерживавших над очагом огромные вертела; после этого они стали класть к ногам Роканнона дрова.

Потом наступило молчание. Мрачный, казавшийся из-за мехов на нем еще крупнее, чем он был на самом деле, Згама выдернул из костра горящую ветку, потряс ею перед самыми глазами Роканнона и поднес к дровам. Те сразу вспыхнули. В один миг загорелись плащ и туника Роканнона, которые ему дали в Халлане, и вокруг головы, перед его лицом заплясали языки пламени.

— У-у-ух! — выдохнули все.

— Смотрите! — крикнул кто-то.

И они увидели сквозь дым, что пленник стоит, как стоял до этого, и по-прежнему глядит в глаза Згаме.

На голой груди лежала золотая цепочка, а на ней висел большой драгоценный камень.

— Педан, педан, — запричитали, прячась по темным углам, женщины.

Наступившую пронизанную страхом и растерянностью тишину снова нарушил дикий рев Згамы:

— Он сгорит! Он должен сгореть! Дэхо, подбрось еще дров, шпион поджаривается слишком медленно! — И, подтащив мальчика, которого только что назвал, к куче дров, заставил его подкладывать их в костер. — Дайте чего-нибудь поесть! Вы слышите, женщины? Ну, теперь ты видишь, Скиталец, как мы гостеприимны? Ты видишь, как мы едим?

Женщина протянула Згаме деревянную доску с большим куском мяса на ней, Згама схватил кусок и, стоя прямо перед Роканноном, впился в мясо зубами; по его бороде потек сок. Его примеру последовали двое или трое стоявших у него за спиной. Большинство же предпочло держаться в отдалении от Роканнона, но и им пришлось, как того захотел Згама, есть, пить и радостно кричать; время от времени они начинали подзадоривать друг друга, и тогда кто-нибудь из них подходил к костру и подбрасывал туда полено или два; пленник по-прежнему стоял среди языков пламени и молчал, и на его странной блестящей коже играли красноватые отсветы огня.

Наконец костер у него под ногами погас, а шум вокруг стих. По углам, на теплой золе, улеглись спать, не снимая с себя меховых лохмотьев, мужчины и женщины. Двое уселись сторожить; у того и у другого в руке была фляжка, а на коленях лежал меч.

Роканнон закрыл глаза. Скрестил два пальца, распечатав этим капюшон герметитового костюма Долгая ночь сменилась долгим рассветом. Из клубов тумана, выплывавших в открытые проломы окон, появился Згама; следя за тем, чтобы не поскользнуться на вымазанном жиром полу, перешагивая через храпящие тела, он подошел к Роканнону и на него уставился. Взгляд, которым пленник ответил Згаме, был по-прежнему спокойным и твердым, взгляд Згамы был полон бессильной злобы.

— Ну гори, гори! — И Згама, повернувшись, ушел.

Снаружи к Роканнону доносилось глухое воркованье хэрило; этим жирным, покрытым перьями домашним животным, чье мясо служило пищей для ангья и ольгьо, обрезали, чтобы животные не улетали, крылья, и здешние хэрило паслись, по-видимому, на прибрежных скалах.

Мужчины ушли, в доме осталось только несколько женщин с маленькими детьми, и женщины эти, даже когда пришло время жарить мясо к ужину, от Роканнона старались держаться подальше.

Уже тридцать часов Роканнон стоял прикованный к столбу, у него болели ноги, и его мучила жажда. Жажда была хуже всего. Без еды он мог обходиться очень долго и, наверно, так же долго, если не дольше, мог оставаться на ногах, хотя голова у него уже кружилась; но без воды он мог продержаться еще только один долгий день этой планеты.

Вечером языки пламени снова заплясали перед его лицом, и сквозь них он видел бородатое, угрюмое, белое лицо Згамы; но перед его мысленным взором стояло другое лицо, обрамленное золотыми волосами и темное, — лицо Могиена, к которому он испытывал теперь не только дружеские, но и в каком-то смысле отеческие чувства. Ночь тянулась и тянулась, и костер горел и горел. Роканнон думал о маленьком фииа Кьо, похожем на ребенка, вызывающем смутную тревогу, связанном с ним узами, которые он, Роканнон, не пытался понять; заново слышал, как воспевает героев Яхан, как ворчат и смеются, чистя скребницей большекрылых коней, Нот и Рахо; видел снова, как снимает с шеи золотую цепочку Хальдре. Из прежней жизни, хоть он и побывал на многих мирах, много узнал, много сделал, ему не вспоминалось сейчас ничего. Прошлое в нем сгорело. Сейчас ему чудилось, будто он стоит в Халлане, в большом длинном зале, увешанном гобеленами, на которых люди сражаются с великанами, и Яхан, протягивая ему чашу с водой, говорит: «Пей, Повелитель Звезд. Пей».

И он выпил воду.

V

В чаше, когда Яхан, снова наполнив, протянул ее Роканнону, плясали Фени и Фели, две самые большие луны Костер погас, в нем тлело всего несколько углей. Вокруг было темно, только лунный свет проникал в оконные проемы, и в тишине только временами было слышно, как ворочаются и дышат спящие.

Яхан почти бесшумно открепил цепь от столба, и Роканнон, ноги у которого отекли, прислонился к столбу.

— Наружные ворота охраняют всю ночь, — услышал он шепот Яхана. — Поэтому бежать лучше завтра днем, когда они погонят пастись своих хэрило…

— Нет, лучше завтра ночью. Ноги болят, идти быстро я не смогу. Придется схитрить. Надень цепь снова на крюк, Яхан, вот на этот — она будет меня поддерживать. Я сам смогу снять цепь с крюка, когда понадобится.

Кто-то проснулся и сел, зевая, и Яхан, блеснув в лунном свете улыбкой до ушей, припал к полу и слился с темнотой. Роканнон снова увидел его на рассвете: вместе с другими, одетый, как и все, в грязные шкуры, он гнал хэрило пастись, черные волосы на голове у него торчали, как щетина. Опять подошел Згама и злобно уставился на Роканнона. Роканнон понимал, Згама половину своих стад и жен отдал бы ради того, чтобы избавиться от этого пленника с его сверхъестественными, наводящими ужас способностями, но попал в ловушку своей собственной жестокости. Ночь Згама проспал в теплой золе, ею была выпачкана вся его голова, и он больше походил на обожженного огнем человека, чем Роканнон, чье тело сияло белизной. Тяжело ступая, Згама ушел, и до вечера помещение почти опустело. Роканнон коротал время, делая малозаметные со стороны изометрические упражнения. Когда какая-то женщина, проходя мимо, увидела, что он потягивается, он не только не прервал упражнения, а еще стал раскачиваться и запел негромко без слов. Женщина упала на четвереньки и так, на четвереньках, скрылась, хныча, за дверью.

За окнами начало смеркаться, угрюмые женщины поставили в очаг вариться похлебку из мяса и морских водорослей, а снаружи вскоре послышалось воркованье сотен возвращающихся хэрило; вошел Згама со своими людьми, на бородах и одежде у них блестели капельки тумана. Мужчины уселись на пол и приступили к еде. Звенела посуда, клубился пар, из-за резких запахов трудно было дышать. Лица у всех были мрачные, голоса звучали озлобленно: ведь уже не первый день, вернувшись вечером домой, люди Згамы видели нечто жуткое — человек стоит в пламени, а огонь его не берет.

— Разжигайте снова костер! — заревел Згама и сунул в дрова, сложенные у ног Роканнона, пылающее полено.

Никто, однако, не поднялся.

— Я съем твое сердце, Скиталец, когда оно зажарится у тебя в груди! А твой синий камень я буду носить на кольце в носу! — Устремленный на Згаму немигающий взгляд, который он терпел уже больше двух дней, доводил его до безумия. — Я заставлю тебя закрыть глаза!

И, схватив валявшуюся на полу тяжелую палку, он с силой ударил ею Роканнона по голове и отскочил в сторону, словно испугавшись того, что сделал. Палка упала концом в горящий костер и теперь оттуда торчала.

Медленно-медленно Роканнон протянул правую руку, взялся за палку и выдернул ее из костра. Конец палки пытал. Роканнон поднял ее, направил горящий конец Згаме в глаза и все так же медленно шагнул вперед. Цепи с него спали. Разбрасывая ногами пылающий костер, поднимая столбы искр, он пошел вперед, прямо на Згаму.

— Вон отсюда, — сказал Роканнон пятящемуся Згаме. — Ты больше здесь не хозяин. Закон попирают рабы, жестоки — рабы и глупы — тоже рабы. Ты мой раб, и я гоню тебя, как скотину. Убирайся прочь.

Згама ухватился руками за косяк, однако пылающий конец палки все ближе придвигался к его глазам, и он, съежившись и по-прежнему пятясь, переступил через порог наружу. Сторожа упали ничком в грунт. Сквозь туман пробивался свет двух смоляных факелов, прикрепленных к внешней стороне ворот. Если не считать бормотанья хэрило в хлевах и шипенья прибоя под обрывом, царило безмолвие. Згама продолжал пятиться и наконец оказался в проеме узких ворот, между двумя факелами. Его лицо, похожее теперь на черно-белую маску, смотрело как завороженное на приближавшуюся горящую палку. Уже ничего не соображая от страха, Згама вцепился в один из столбов ворот, загородив их коренастым телом. Собрав все силы, Роканнон толкнул Згаму пылающим концом палки в грудь, и Згама упал, а Роканнон, перешагнув через него, исчез в густом плывущем тумане за воротами. С трудом передвигая ноги, он прошел в сумраке шагов пятьдесят, споткнулся, упал — и обнаружил, что подняться не в состоянии.

Никто его не преследовал. Он лежал в траве, и ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Наконец факелы на воротах погасли (а может, кто-то их намеренно погасил), и стало совсем темно. В траве многоголосно свистел ветер, а далеко внизу по-прежнему шипел прибой.

Когда туман поредел и стал виден свет лун, Яхан нашел Роканнона; тот лежал в двух шагах от обрыва. Он помог Роканнону встать, и они двинулись в путь. Иногда на ощупь, спотыкаясь, а то и на четвереньках (когда бывало совсем темно или грунт оказывался особенно неровным) шли они на юго-восток от моря, в глубь суши. Раза два или три, чтобы отдышаться и оглядеться, они останавливались, и Роканнон тогда сразу же засыпал. Яхан будил его и заставлял идти снова, и наконец уже перед рассветом они, двигаясь по течению какого-то ручья, пришли к лесу с невероятно высокими деревьями. В темноте деревья казались чернее ночи. Держась берега ручья, Яхан и Роканнон вступили под сень деревьев, но прошли совсем немного, когда Роканнон остановился и на своем родном языке сказал:

— Я больше идти не могу.

Яхан нашел под нависшим берегом, у самой воды, полоску сухого песка; того, кто там спрятался, обнаружить, по крайней мере сверху, было невозможно; и Роканнон заполз туда, как животное в логово, и тут же уснул.

Когда, пятнадцатью часами позже, уже в вечерние сумерки, он проснулся, то увидел Яхана, а около него — небольшую кучку съедобных зеленых побегов и кореньев.

— Плодов пока еще нет, не созрели, — сказал сокрушенно Яхан, — а лук и стрелы у меня отобрали дураки в Замке Дураков. Я поставил несколько ловушек, но до вечера в них ничего не поймается.

Роканнон в два приема проглотил зелень, напился воды из ручья и почувствовал, что в состоянии думать снова.

— Яхан, как ты оказался в этом… Замке Дураков?

Молодой ольгьо зарыл в песок несъедобные остатки кореньев и уже после этого посмотрел на Роканнона.

— Ты ведь знаешь, Повелитель, я… не повиновался своему Повелителю Могиену. И после этого подумал: а не пристать ли мне к Тем, Кто Живет Без Хозяев?

— Ты о них слышал раньше?

— Дома рассказывали иногда о местах, где и повелители, и слуги мы, ольгьо. Говорили даже, будто в давние времена в Ангьене жили только мы, «среднерослые», что мы охотились в лесах и никаких хозяев у нас не было; уже потом с юга приплыли ангья в лодках, на носу у которых была драконья голова… Так я попал к людям Згамы, а они решили, что я убежал из какого-нибудь замка дальше по берегу. Отобрали у меня лук, поставили пасти хэрило, а спрашивать ни о чем не стали. И у них я тебя увидел. Но и не окажись тебя там, я бы все равно убежал от них. Не хотел бы я быть повелителем таких дураков.

— Ты не знаешь, где наши товарищи?

— Не знаю. Ты хочешь их разыскать, Повелитель?

— Называй меня просто по имени. Да, если есть хоть какая-то надежда найти их, я буду их искать. Одни, пешком, без одежды и оружия, мы с тобой континент не пересечем.

Молча глядя в темную, но чистую воду ручья, уносившуюся под тяжелые ветви деревьев, Яхан заглаживал песок.

— Ты не согласен?

— Если мой Повелитель Могиен меня встретит, он убьет меня за непослушание. Это его право.

Да, именно этого требовал кодекс поведения ангья; и уж кто-кто, а Могиен требования кодекса выполнил бы наверняка.

— Если ты найдешь себе нового хозяина, прежний теряет право тебя наказывать — ты это знаешь, Яхан?

— Но ведь никто не захочет стать хозяином непослушного, — кивнув утвердительно, сказал тот.

— Ты можешь поклясться в верности мне, и я отвечу за тебя перед Могиеном — если мы его найдем. Я не знаю, что вы говорите в таких случаях.

— Мы говорим, — сказал Яхан почти шепотом, — своему Повелителю отдаю я часы своей жизни и пользу от своей смерти.

— Принимаю от тебя и то и другое. А также собственную свою жизнь, которую ты мне спас.

Ручей, шумно журча, сбегал по склону горы, а сумерки между тем сгущались. Роканнон стянул с себя герметитовый костюм и лег в ручей, чтобы холодная вода смыла с него пот и усталость, страх и воспоминание о том, как пламя лизало его глаза. Снятый костюм представлял собой горсть прозрачной ткани и еле видимых, в волос толщиной трубок и проводов с двумя полупрозрачными кубиками, каждый из которых легко уместился бы на ногте. Яхан с изумлением наблюдал, как Роканнон снова надевает на себя костюм (другой одежды у Роканнона не осталось).

— Повелитель Скиталец, — спросил Яхан, — эта кожа… это она защитила тебя от огня? Или… или тебя защитил синий камень?

Ожерелье было спрятано целиком в его, Яхана, мешочке для амулета, висевшем теперь на шее Роканнона.

— Защитила эта кожа. Никакого волшебства тут нет. Она как очень прочные латы.

— А белая палка?..

Роканнон посмотрел на все ту же выброшенную морем на берег палку, конец которой теперь был обуглен; Яхан подобрал ее в траве над обрывом накануне вечером; похоже, и Яхан, и люди Згамы считали, что Роканнона разлучать с посохом нельзя.

— Это, — ответил Роканнон, — всего лишь хорошая трость для ходьбы.

Он снова потянулся и, поскольку есть все равно было больше нечего, еще попил из темного, холодного, громко журчащего ручья.

Проснувшись поздним утром, он почувствовал себя отдохнувшим и страшно голодным. Яхана не было: он ушел еще на рассвете проверить ловушки, да и слишком холодно и сыро было в логове. Вскоре Яхан вернулся, он принес только жалкий пучочек съедобных трав и дурную весть. Оказывается, пока Роканнон спал, он поднялся по лесистому склону на гребень хребта, вдоль которого они шли, и оттуда увидел, что и по другую сторону хребта, на юге, простирается море.

— Неужели эти жалкие толенские рыбоеды оставили нас на острове? — сказал Яхан; обычная для него уверенность в том, что все будет хорошо, была явно подорвана голодом и холодом.

Роканнон попытался вспомнить контур морского берега на утонувших картах. С запада на восток течет река, в море она впадает на северной стороне длинного языка суши, на котором продолжается тянущаяся вдоль морского берега, тоже с запада на восток, горная цепь; язык суши отделен от континента заливом, достаточно длинным и широким, ясно видным на картах и хорошо ему запомнившимся. Какой, интересно, длины этот залив? Километров сто, двести?

— Залив широкий? — спросил Роканнон.

— Очень широкий, — мрачно ответил Яхан. — А плавать я не умею, Повелитель.

— Мы можем идти пешком. Этот хребет к западу отсюда соединяется с материком. Где-нибудь на этом пути нас, наверно, и ждет Могиен.

Руководить дальнейшими действиями предстояло, разумеется, ему, Роканнону (Яхан и так сделал больше, чем он был вправе от него ожидать), но, сказать по совести, мысль о долгом пути по неизвестным местам его совсем не радовала. Как выяснилось, Яхан во время своей утренней прогулки никого не встретил, однако пересек несколько тропинок, дичь видел очень редко, и она была пугливой, следовательно, люди в этих лесах наверняка появляются.

Но для того, чтобы, как ни маловероятно это было, Могиен их нашел (если вообще он жив, свободен и у него есть еще крылатые кони), им придется идти на юг и, если возможно, по открытым, хорошо просматривающимся сверху местам. Могиен наверняка будет ожидать, что они движутся на юг: ведь именно на юге то, ради чего они отправились в путь.

— Пойдем, — сказал Роканнон.

И они пошли.

Было совсем немного за полдень, когда, стоя на гребне хребта, они увидели широкий залив; свинцово-серый под низко нависшим небом, он простирался, куда хватал глаз, на запад и на восток. На южном берегу только с трудом можно было разглядеть гряду низких холмов. Спустившись к берегу, Роканнон и Яхан двинулись вдоль него на запад, и ветер, дувший с востока, в глубь залива, обжигал им холодом спину. Яхан посмотрел на облака, поежился и грустно сказал:

— Сейчас пойдет снег.

И действительно, вскоре пошел снег, мокрый, весенний, гонимый ветром, и он таял на мокром грунте так же быстро, как на темной воде залива. В герметитовом костюме было тепло, однако от напряжения и голода Роканнон испытывал страшную усталость; Яхан тоже устал, но ему вдобавок было очень холодно. С трудом передвигая ноги, они шли вперед — ничего другого им все равно не оставалось. Они перешли вброд ручей, через жесткую траву, наперекор дующему в лицо ветру со снегом, стали карабкаться вверх по крутому склону — и столкнулись нос к носу с человеком.

— Хоуф! — сказал тот и удивленно на них уставился.

Он видел перед собой двух бредущих сквозь снег и ветер людей; один, в рваных шкурах, дрожал, и губы у него посинели от холода, зато другой был совсем голый.

— Ха, хоуф! — сказал он изумленно. Он был высокий, худой, как скелет, сутулый, бородатый, а темные глаза его были глазами дикаря. — Ха, вы же умрете от холода, — продолжал он на диалекте ольгьо.

— Наша лодка затонула, и нам пришлось добираться до берега вплавь, — мигом нашелся Яхан. — Нет ли у тебя дома с очагом, охотник за пеллиунами?

— Вы плыли с юга? — спросил тот настороженно.

— Да, — ответил Яхан, неопределенно махнув рукой, — плыли к вам за шкурами пеллиунов, но все, что мы везли для обмена, потонуло вместе с лодкой.

— Ханх, ханх, — по-прежнему настороженно сказал человек, однако великодушие в нем пересилило. — Пойдемте, у меня есть очаг и пища. — И он нырнул в редкий, порывистый снегопад.

Они заспешили за ним, и вскоре он привел Роканнона и Яхана к своей хижине, прилепившейся к лесистому склону на полпути между гребнем хребта и водами залива. И внутри, и снаружи хижина была такая же, как зимние хижины ольгьо в лесах и на холмах Ангьена, и Яхан, присев перед очагом, облегченно вздохнул — у него было чувство, будто он оказался вдруг у себя дома. Это развеяло опасения хозяина лучше, чем их могли бы развеять любые подробные объяснения.

— Разожги огонь, юноша, — сказал он Яхану, а Роканнону дал домотканый плащ, чтобы тот в него закутался.

С себя плащ он сбросил и поставил разогреваться на тлеющие угли очага глиняный горшок с мясной похлебкой и, присев, как и его гости, на корточки, дружелюбно посмотрел сначала на одного, а потом на другого.

— В это время года, — заговорил он, — всегда идет снег, скоро пойдет еще сильнее. Места для вас хватит, мы тут втроем зимуем. Другие двое вернутся скоро — вечером или завтра; наверно, буря застала их на гребне хребта, где они охотились; там они ее и пережидают. Ведь мы охотники за пеллиунами — ты, наверно, и так уже понял это по моим дудкам, а, юноша?

И, погладив рукой тяжелую деревянную свирель, висевшую у него на поясе, он широко улыбнулся. Лицо у него было свирепое и в то же время глуповатое, но чувствовалось, что он искренне гостеприимен. Он досыта накормил их похлебкой, а когда стало совсем темно, сказал, чтобы они укладывались спать. Упрашивать их не пришлось, оба тут же закутались в вонючие шкуры в углу и уснули сном младенца.

Когда Яхан проснулся утром, снег шел по-прежнему и грунт стал белым и ровным. Товарищей их хозяина все еще не было.

— Должно быть, заночевали в деревне Тимаш, — сказал хозяин, — по ту сторону хребта. Придут, когда прояснится. Вы из каких мест? Ты, юноша, говоришь, как мы, но твой дядя — по-другому.

Яхан бросил извиняющийся взгляд на Роканнона, который крепко спал, не подозревая, что у него вдруг появился племянник, и ответил:

— О, он из Глухих Мест, там говорят по-другому. Как бы нам найти кого-нибудь, у кого есть лодка, кто перевез бы нас на ту сторону залива?

— На южный берег?

— Ведь теперь, когда весь наш товар пропал, мы нищие. И нам лучше вернуться домой.

— Дальше по берегу есть лодка. Когда буран кончится, мы сможем туда пойти. Сказать честно, юноша, у меня кровь стынет в жилах, когда ты говоришь так спокойно, что вы отправитесь на юг. Между заливом и высокими горами, я слышал, не живет ни души — если не считать Тех, О Ком Не Говорят. Но все это россказни, кто может знать точно хотя бы о том, что там есть горы? Сам я бывал на южном берегу — похвалиться этим могут немногие. Охотился. Пеллиунов там у воды великое множество. Но деревень нет. Людей нет. Ни одного. И на ночь бы я там не остался.

— Мы пойдем по южному берегу на восток, только и всего, — сказал Яхан с напускным спокойствием, хотя выражение лица выдавало его озабоченность: ведь каждый новый вопрос, заданный хозяином, заставлял дополнять уже сказанное все новыми и новыми выдуманными подробностями.

— Однако он тут же убедился в том, что был прав, когда с самого начала решил скрыть от Пиаи (так звали их хозяина) истину.

— Но хоть, по крайней мере, вы приплыли не с севера, — продолжал говорить тот, одновременно оттачивая на камне длинный нож с расширяющимся посредине лезвием. — На юге, по ту сторону залива, не увидишь ни одного человека, а за морем, на севере — только несчастные в рабстве у желтоголовых. У вас о них слышали? В стране на севере живет порода людей с желтыми волосами. Правда. И говорят, будто дома у них высокие, как деревья, а ходят они с блестящими мечами и летают на крылатых конях! Ну, уж в это я поверю, только когда увижу своими глазами. На берегу моря за шкуру крылатого коня платят очень хорошо, но на коней этих даже охотиться опасно, так разве может кто-нибудь на них летать? Нельзя верить всему, что болтают люди. Я только одно скажу: добывая шкуры пеллиунов, я живу совсем неплохо. Умею приманивать даже тех, кто от меня в целом дне полета. Вот, послушай!

Он поднес свирель к губам. Сперва еле слышный, зазвучал прерывистый стон, он набирал силу и менялся, пульсировал и умолкал и наконец стал протяжной мелодией, время от времени переходящей в крик зверя. По спине у Роканнона поползли мурашки: этот крик он уже не раз слышал в лесах Халлана. Яхан, который, несмотря на молодость, знал и умел все, что должен знать и уметь охотник, заулыбался и азартно воскликнул, будто он на охоте и видит зверя:

— Играй! Играй! Вон, он уже взлетает!

Остаток дня Яхан и Пиаи провели, наперебой рассказывая друг другу охотничьи истории; ветер стих, но снег по-прежнему шел.

К рассвету следующего дня небо очистилось. Казалось, будто продолжается холодное время года: на покрытые снегом холмы в красно-белом сиянии дневного светила больно было смотреть. Незадолго до полудня появились два охотника, про которых говорил Пиаи; они принесли несколько пеллиуньих шкур с мягким серым мехом. Рослые, с густыми черными бровями, как все эти южные ольгьо, оба охотника оказались еще менее цивилизованными, чем даже Пиаи, шарахались от Роканнона и Яхана, как дикие звери, и только поглядывали на них искоса.

— Они называют моих сородичей рабами, — сказал Яхан Роканнону, улучив минуту, когда они остались в хижине одни. — Но лучше служить людям и самому быть человеком, чем, как они, будучи зверем, охотиться на зверей.

Роканнон поднял предостерегающе руку: вошел, не произнося ни слова, один из товарищей Пиаи.

— Пойдем, — прошептал Роканнон на диалекте ольгьо.

Он жалел, что они не ушли до прихода двух охотников, и Яхану тоже было не по себе.

Вошел Пиаи, и Яхан сказал ему:

— Мы пойдем по суше; хорошая погода должна продержаться, пока мы будем огибать залив. Не приюти нас ты, нам бы никогда не пережить эти две холодные ночи. И мне бы никогда не услышать, чтобы кто-то подражал так пению пеллиуна. Пусть всегда в охоте тебе сопутствует удача!

Однако Пиаи стоял неподвижно и безмолвствовал. Потом плюнул в огонь, повращал глазами и заговорил отрывисто:

— Решили обогнуть залив? Вы же хотели переправиться на лодке. Лодка есть. Мы вас на ней перевезем.

— Сбережет вам шесть дней пути, — вступил в разговор Кармик, тот из двоих товарищей Пиаи, который был поменьше ростом.

— Да, шесть дней, — подхватил Пиаи. — Лучше мы вас переправим на лодке. Можем прямо сейчас пойти.

— Ладно, — сказал Яхан, взглянув на Роканнона; отказываться было опасно.

— Тогда пошли, — проворчал Пиаи.

Им не предложили даже провизии на дорогу, и отправиться в путь пришлось сразу; Пиаи пошел впереди, а двое его товарищей — сзади. Дул резкий ветер, небо было безоблачное, снег не таял только на северной стороне, а вообще, кругом блестело, текло и хлюпало. Они долго шли по берегу на запад и наконец достигли небольшой бухточки, где среди камней и камыша покачивалась на воде лодка с веслами; солнце уже садилось. Небо на западе и вода в заливе от заката были красными; выше заката поблескивала прибывающая Хелики, самая маленькая из четырех лун, а на темнеющем востоке сияла похожая на опал Большая Звезда, второй компонент Фомальгаута. Между полными сверканья водой и небом уходили вдаль холмистые берега, неясные и темные.

— А вот и лодка, — сказал Пиаи, остановившись и поворачиваясь к Роканнону и Яхану; на лице его лежали красные отблески заката.

Его товарищи подошли и стали молча по сторонам обоих путешественников.

— Возвращаться назад вам придется в темноте, — сказал Яхан.

— Взошла Большая Звезда, ночь будет светлая, — отозвался Кармик. — Ну а теперь, юноша, нужно заплатить, тогда мы перевезем вас на лодке.

— Заплатить? — удивился Яхан.

— Пиаи знает, у нас с собой ничего нет. Этот плащ, что на мне, подарил он, — сказал Роканнон, больше не думая о том, что акцент может их выдать.

— Мы бедные охотники. Мы не можем ничего дарить, — сказал Кармик.

Он говорил тихим голосом, а взгляд у него был осмысленнее и злее, чем у Пиаи и третьего.

— У нас ничего нет, — повторил Роканнон. — Платить за перевоз нам нечем. Оставьте нас здесь.

— На шее у тебя мешочек, — сказал Кармик. — Что в нем?

— Моя душа, — ответил не моргнув глазом Роканнон.

Все замерли, но ненадолго. Кармик положил руку на рукоять своего охотничьего ножа и шагнул к Роканнону; то же самое сделали Пиаи и третий.

— Это ты был у Згамы, — сказал Кармик. — В деревне Тимаш об этом все рассказывали. О том, как голый человек стоял в горящем костре, потом обжег Згаму белой палкой и ушел, а на шее у него, на золотой цепочке, висел огромный драгоценный камень. Еще рассказывали о колдовстве и заклятьях. Я думаю, они все дураки. С тобой, может, и вправду ничего не сделаешь. Но вот с этим…

Молниеносным движением он схватил Яхана за длинные волосы, отогнул назад его голову и поднес нож к горлу.

— А ну, юноша, скажи этому чужаку, с которым ты путешествуешь, чтобы он заплатил за ночлег и пищу, не то…

Все стояли, затаив дыхание. Красные отсветы на воде уже потускнели. Большая Звезда на востоке засияла ярче; по берегу несся холодный ветер.

— Мы не сделаем юноше ничего плохого, — пробурчал, скривив свирепое лицо, Пиаи. — Сделаем, как я говорил, перевезем вас через залив — только заплатите. Ты скрыл, что у тебя золото. Говорил, что все золото потерял. Спал в моем доме. Отдай нам это, и мы вас перевезем.

— Отдам на том берегу, — сказал Роканнон.

— Нет, отдай сейчас, — потребовал Кармик.

Яхан, беспомощный в его руках, не шевелился. Роканнон видел, как на горле у Яхана пульсирует артерия, к которой приставлен нож.

— Только там, — мрачно стоял на своем Роканнон и угрожающе приподнял белую палку, на которую опирался, — приподнял так, чтобы обгорелый конец показывал немного вперед — Перевезете нас, и я вам это отдам. Обещаю. Но только сделай что-нибудь с юношей — и ты умрешь тут же, на месте. Обещаю!

— Кармик, он педан, — прошептал Пиаи. — Делай, как он говорит. Я две ночи был с ними под одной крышей. Отпусти мальчишку. Педан сделает, как обещал.

Кармик злобно уставился на Роканнона.

— Выброси белую палку. Тогда вас перевезем.

— Сперва отпусти Яхана, — сказал Роканнон.

Неохотно, но Кармик выпустил юношу, и тогда Роканнон, рассмеявшись Кармику в лицо, швырнул палку вверх и в сторону залива, и она, перевернувшись в воздухе и описав большую дугу, упала в воду.

Трое охотников с обнаженными ножами повели их к лодке; чтобы сесть в нее, пришлось войти в воду и стать на скользкие камни, о которые разбивались барашки зыби. Кармик с ножом в руке уселся позади Роканнона и Яхана, Пиаи же и третий охотник сели на весла.

— Ты и вправду хочешь отдать ему драгоценность? — шепотом спросил Яхан у Роканнона на «общем языке», которого эти ольгьо не знали.

Роканнон кивнул утвердительно.

— Прыгай за борт и уплывай с ней, Повелитель. Когда мы будем уже подплывать к берегу. Если драгоценность от них уйдет, они удерживать меня не станут…

— Просто перережут тебе горло. Тс-с….

— Они произносят заклинания, Кармик, — сказал третий охотник. — Хотят потопить лодку.

— Гребите быстрей, гнилые рыбешки. А вы оба молчите, не то я перережу мальчишке горло.

Роканнон сидел и смотрел, как берег позади них и другой, впереди, сливаются с наступающим мраком, а вода из красной становится темно-серой. Ему ножи были не страшны, зато охотникам ничего не стоило убить Яхана, и он, Роканнон, остановить их просто-напросто не успел бы. Можно было бы прыгнуть в воду и уплыть, но Яхан плавать не умел. Так что выбора у них все равно не было. Утешала только мысль, что драгоценность охотники получат не задаром.

Хотя медленно, холмы на южном берегу, сперва с трудом различимые, приближались к ним и приобретали более четкие очертания. С запада потянулись серые тени, на темном небе заблестели звезды; Большая Звезда, хотя была далеко, сияла ярче луны Хелики, которая теперь убывала. Стало слышно шуршание набегающих на берег волн.

— Перестаньте грести, — приказал Кармик своим товарищам и повернулся к Роканнону. — Теперь отдай.

— Отдам ближе к берегу, — бесстрастно сказал Роканнон.

— Повелитель, — прошептал прерывисто Яхан, — отсюда я смогу добраться до берега. Вон, впереди, камыши, и я..

Еще несколько ударов весел, и лодка остановилась опять.

— Прыгай за мной, — тихо сказал Роканнон.

Поднявшись, он расстегнул герметитовый костюм на шее, сорвал с нее кожаный шнурок, швырнул мешочек со спрятанным в нем ожерельем на дно лодки, застегнул костюм и прыгнул в воду.

Через две минуты они с Яханом уже стояли на берегу и смотрели, как становится меньше, удаляясь, лодка — черное пятно на серой воде.

— Пусть они сгниют, пусть в кишках у них заведутся черви, а их кости рассыплются, — сказал Яхан и заплакал.

Плакал он не только потому, что был испуган. То, что один из «повелителей» расстался с такой драгоценностью только ради того, чтобы спасти жизнь «среднерослого», означало для Яхана крушение всего мирового порядка, возлагало на него бремя огромной ответственности.

— Этого нельзя было делать, Повелитель! — воскликнул он. — Нельзя!

— Нельзя выкупить твою жизнь за какой-то камень? Брось, Яхан, возьми себя в руки. Ты замерзнешь, если мы не разожжем костер. Ты не потерял палочку, которой можно зажечь огонь? Смотри, вон сколько сушняка! Берись за дело!

С большим трудом им удалось разжечь на берегу костер, который разогнал мрак и холод. Роканнон снял с себя и дал Яхану плащ Пиаи, и юноша, закутавшись в него, уснул. Роканнон сидел и поддерживал огонь; спать ему не хотелось. На душе у него было тяжело оттого, что пришлось расстаться с ожерельем, тяжело не потому, что ценность ожерелья была огромна, а потому, что когда-то он отдал его Семли, чья красота, не умиравшая в его памяти, привела его по прошествии стольких лет на эту планету; тяжело еще и оттого, что потом он получил это ожерелье от Хальдре, надеявшейся, он знал, таким путем откупиться от черной тени, от смерти, которая, боялась она, может рано постигнуть ее сына. Может быть, тоже к лучшему, что больше нет этой вещи, ее веса, ее угрожающей красоты. И, может быть, если случится самое плохое, Могиен так никогда и не узнает, что ожерелья больше нет, — не узнает, потому что не найдет его, Роканнона, или потому что уже погиб… Он прогнал от себя эту мысль. Наверняка Могиен ищет его и Яхана — вот о чем надо думать. И ищет там, где лежит путь на юг. Ведь никаких других намерений, кроме как идти на юг, у них не было — идти, чтобы отыскать там врага, или, если все предположения окажутся неверными, не отыскать. Но с Могиеном или без Могиена, а на юг он в любом случае пойдет.

Они отправились в путь перед рассветом, еще в сумерках поднялись на холмы, грядой тянувшиеся вдоль берега, и оттуда увидели в лучах восходящего солнца поросшее травой плато, уходящее за горизонт; на плато этом ничего не было, только торчали кое-где, отбрасывая длинные тени, кусты. Похоже было, что Пиаи не погрешил против истины, когда говорил, что к югу от залива никто не живет. Ну хоть, по крайней мере, Могиен здесь сможет увидеть их издали. Они двинулись на юг.

Было холодно, но на небе — ни облачка. Роканнон остался в одном только герметитовом костюме, всю прочую одежду, которая у них была, он отдал Яхану. На их пути часто попадались ручьи и речушки, все они текли зигзагами на север, к заливу; Роканнон и Яхан переходили их вброд и, разумеется, пока от жажды не страдали. Они провели в пути весь этот день и следующий, питаясь корнями растения пейя и мясом двух короткокрылых прыгающих зверьков, которых Яхан сбил палкой в воздухе и изжарил на костре. Больше ни одного живого существа они не видели. Ни единого дерева, ни единой дороги — только безмолвная равнина, поросшая высокой травой, уходила вдаль, чтобы встретиться с небом.

Подавленные ее бесконечностью, Роканнон и Яхан молча сидели у своего маленького костра под огромным куполом вечерних сумерек. Разделенные долгими интервалами, откуда-то с высоты, как удары пульса самой ночи, доносились негромкие крики. Это совершали весенний перелет с юга на север барило, большие дикие двоюродные братья хэрило. Их огромные стаи загораживали свет звезд, но больше одного голоса из стаи не раздавалось с вышины никогда, и звук похож на короткий всхлип ветра.

— С которой из звезд ты, Скиталец? — тихо спросил, глядя в небо, Яхан.

— Я родился на планете, которую соплеменники моей матери называют Хейн, а соплеменники моего отца — Давенант. Вы называете солнце этой планеты Зимней Короной. Но оттуда я улетел давным-давно…

— Так, значит, у вас, звездожителей, тоже разные племена?

— У нас сотни разных племен. По крови я целиком принадлежу к племени матери; мой отец, землянин, меня усыновил. Таков обычай, когда женятся разноплеменные, у которых общих детей быть не может. Как в случае, например, если бы твой соплеменник женился на женщине фииа.

— Такого у нас не бывает, — резко сказал Яхан.

— Я знаю. Но земляне и давенантцы так же похожи друг на друга, как мы с тобой. Миры, где живет столько разных племен, сколько у вас, встречаются редко. Гораздо чаще на планете только одно племя, и это племя обычно больше всего похоже на нас, а остальные существа неразумные.

— Как много миров ты повидал! — с завистью сказал юноша.

— Слишком много, — отозвался Роканнон. — Ваших лет мне сорок, но родился я сто сорок лет назад. Сто лет ушли непрожитыми, их заняли путешествия от звезды к звезде. Если я вернусь на Давенант или на Землю, окажется, что люди, которых я там знал, уже сто лет как умерли. Я могу только идти вперед или где-то остановиться… Что это?

Казалось, даже ветер, свистевший до этого в траве, затих, ощутив чье-то — не их — присутствие. Что-то шевельнулось за кругом света от костра — какая-то тень, какое-то пятно тьмы. Роканнон привстал на колени, Яхан отпрыгнул от костра.

Больше не произошло ничего. В сероватом свете звезд снова свистел между травинок ветер. Теперь звезды над горизонтом сияли опять, их ничто не заслоняло.

Роканнон и Яхан снова уселись у костра.

— Что это было? — спросил Роканнон.

Яхан пожал плечами.

— Пиаи рассказывал… здесь… что-то…

Спали они по очереди, понемногу, каждый старался скорее сменить другого, чтобы тот мог поспать. Когда медленно-медленно начало рассветать, оба были очень усталыми. Посмотрели, нет ли следов там, где, как им показалось ночью, они видели тень, но молодая трава нигде не была примята. Роканнон и Яхан затоптали костер и продолжали свой путь на юг.

Они думали, что скоро им опять попадется какая-нибудь речушка, но никакой воды не было. Равнина, которая все время была одинаковой, сейчас с каждым их шагом становилась чуть суше, чуть серее. Кусты пейи исчезли, и теперь, куда ни посмотри, была только жесткая серо-зеленая трава.

В полдень Роканнон остановился.

— Ничего у нас не выйдет, Яхан, — сказал он.

Яхан потер шею, огляделся кругом и остановил взгляд на Роканноне; изможденное молодое лицо «среднерослого» было страшно усталым.

— Если ты хочешь продолжать путь, Повелитель, я с тобой пойду.

— Без воды и пищи до цели нам все равно не дойти. Лучше мы украдем лодку на берегу и вернемся в Халлан. Здесь у нас ничего не получится. Пойдем назад.

Роканнон повернулся и пошел на север. Яхан пошел с ним рядом. Высокое небо пылало синевой, в траве, которой не видно было конца, свистел и свистел, не умолкая, ветер. Роканнон мерно шагал, чуть ссутулившись, и каждый шаг уносил его все дальше в глубины поражения и изгнания. Он не заметил, как Яхан внезапно остановился.

— Крылатые! — крикнул юноша.

Тогда Роканнон посмотрел вверх и увидел их, трех огромных то ли грифонов, то ли кошек; выпустив когти, они кругами спускались к нему и Яхану, и крылья на фоне обжигающей синевы были черными.

Часть вторая. Скиталец

VI

Спрыгнув с крылатого прежде даже, чем лапы того коснулись грунта, Могиен бросился к Роканнону, обнял его и прижал, как брата, к своей груди.

— Ведь это Повелитель Звезд, клянусь копьем Хендина! — закричал он голосом, в котором звучали чувство облегчения и огромная радость. — Почему ты голый? И почему, оказавшись так далеко на юге, идешь на север? Ты, случайно, не…

Могиен увидел Яхана и оборвал фразу на полуслове.

— Яхан теперь мой раб, и он поклялся мне в верности, — сказал Роканнон.

Могиен молчал. Было видно, что он с собой борется, но наконец он заулыбался, а потом громко захохотал:

— Так вот для чего ты хотел узнать наши обычаи — чтобы красть у меня слуг, да, Роканнон? Но кто у тебя украл одежду?

— У Скитальца не одна кожа, — сказал, подходя к ним, Кьо. — Привет тебе, Повелитель Огня! Прошлой ночью я услышал твой голос в своей голове.

— Да, если бы не Кьо, мы бы тебя не нашли, — подтвердил Могиен. — С тех пор, как десять дней назад мы ступили на берег Фьерна, и до вчерашнего вечера Кьо не произнес ни слова, но вчера ночью на берегу залива, когда взошла Лиока, он прислушался к ее свету и сказал мне: «Вон там!» Рано утром мы полетели, куда он показывал, и вот так мы тебя нашли.

— Где Иот? — спросил Роканнон, видя, что поводья крылатых коней держит один только Рахо.

— Погиб, — бесстрастно ответил Могиен. — На берегу на нас напали в тумане ольгьо. Вооружены они были только камнями, но нападавших было много. Йота убили, а ты потерялся.

Мы спрятались в пещере в одной из прибрежных скал и стали дожидаться, пока крылатые отдохнут. Рахо пошел на разведку и от местных ольгьо услышал о пришедшем издалека человеке, который стоит в горящем костре и не загорается и носит на шее синий камень. И когда крылатые отдохнули, мы полетели к Згаме, но тебя не нашли, и тогда мы подожгли его жалкие крыши и прогнали в лес всех его хэрило, а потом начали искать тебя по берегам залива.

— Послушай, что я скажу о драгоценном камне, — перебил его Роканнон. — О «Глазе моря». Мне пришлось выкупить им наши с Яханом жизни. Я его отдал.

— Отдал «Глаз моря»? — воскликнул Могиен. — Сокровище, принадлежавшее Семли? Выкупая не свою жизнь (ибо кто сможет причинить вред тебе?), а жизнь этого вот жалкого, недостойного получеловека? Дешево же ты ценишь мои фамильные драгоценности! На, возьми этот камень — к счастью, его не так легко потерять.

И, рассмеявшись, он подбросил вверх что-то сверкающее, поймал этот предмет и кинул Роканнону; ошарашенный, тот стоял и смотрел, не отрывая глаз, на драгоценный камень, на золотую цепочку, и ему казалось, что они обжигают его ладонь.

— Вчера, еще на противоположном берегу залива, — продолжал Могиен, — мы увидели двух ольгьо, а рядом третьего — мертвого, и мы остановились спросить, не проходил ли мимо нагой путник со своим недостойным слугой. И один из двоих пал ниц и рассказал, что произошло, и я взял у другого ожерелье. И заодно жизнь, потому что он сопротивлялся. Так я узнал, что ты пересек залив, и потом Кьо привел меня к тебе. Но почему ты шел на север, Роканнон?

— На север? Чтобы… найти воду.

— На западе есть ручей, — вставил Рахо. — Я заметил его перед тем, как мы увидели вас.

— Давайте полетим к нему, — сказал Роканнон. — Ни у Яхана, ни у меня со вчерашнего вечера капли воды во рту не было.

Они сели на крылатых коней — Рахо вместе с Яханом, Кьо, как прежде, за спиной у Роканнона. Клонимая ветром трава осталась вдруг где-то далеко внизу, и между бесконечной равниной и небом они понеслись на юго-запад.

У прозрачного ручья, который вился среди травы, они и разбили лагерь. Наконец-то Роканнон мог снять с себя герметитовый костюм: Могиен дал ему свои сменные рубашки и плащ. Едой им послужили захваченные из Толена сухари, корни пейи и четыре короткокрылых зверька, которых подстрелили Рахо и Яхан (тот последний страшно обрадовался, когда в руках у него снова оказался лук). В этой части равнины живность буквально подставляла себя под стрелы, и из-за того, что ничего не боялась, она то и дело попадала коням в открытые пасти. Даже крохотные зеленые, фиолетовые и желтые килары, напоминающие насекомых с жужжащими прозрачными крыльями (хотя на самом деле это были миниатюрные сумчатые), здесь безо всякого страха порхали у тебя над головой, с откровенным любопытством таращили круглые золотые глаза, на миг садились на руку или на колено и тут же взлетали и уносились прочь. Впечатление было, что никакой разумной жизни на этой огромной травянистой равнине нет.

— За все время, пока летели над равниной, мы не видели ни одной живой души, — сказал Могиен.

— А нам показалось, что кто-то был прошлой ночью недалеко от нашего костра, — отозвался Роканнон.

Кьо, сидевший у костра, на котором сейчас готовилась пища, обернулся и посмотрел на Роканнона; Могиен, снимавший с себя сейчас пояс с двумя мечами, не сказал ни слова.

С рассветом они взлетели и на целый день оседлали ветер. Насколько трудно было идти по равнине пешком, настолько же приятно было лететь над ней. Точно так же прошел следующий день, и в самом конце его, перед наступлением вечера, когда они оглядывали сверху травяной простор, пытаясь увидеть где-нибудь ручеек, Яхан повернулся в седле и прокричал:

— Скиталец! Посмотри вперед!

Далеко-далеко впереди, на юге, над ровным горизонтом виднелось что-то похожее на серые складки.

— Горы! — воскликнул Роканнон и, еще не договорив этого слова, услышал, как Кьо резко втянул воздух, будто чего-то испугался.

На следующий день они продолжали свой путь; но теперь на равнине, словно застывшие волны на неподвижном море, поднимались пологие холмы. Время от времени над ними проплывали на север кучевые облака, а между тем равнина впереди превращалась в пологий склон, уходящий все выше и становящийся все темней; и ее рассекали там овраги и трещины. К вечеру горы стали видны совсем отчетливо; равнины уже погрузились во мрак, а далекие вершины на юге еще долго сверкали золотым блеском. Потом они начали тускнеть, слились с темным небом, и из-за них показалась и торопливо поплыла вверх луна Лиока, похожая на большую желтую звезду. Величавей Лиоки поплыли, но только с востока на запад, ярко сияющие Фени и Фели. Последней из четырех взошла и помчалась в погоню за остальными своими сестрами Хелики, то светлея, то темнея, опять светлея и опять темнея — этот цикл длился полчаса. Роканнон лежал на спине и наблюдал в промежутки между черными на фоне ночного неба высокими травинками лучезарный, сложный и медленный танец лун.

Утром следующего дня, когда он и Кьо пошли садиться на коня с серыми полосами, Яхан, стоя у головы животного, предупредил:

— Будь с ним сегодня осторожней, Скиталец.

Конь кашлянул и зарычал, и серый конь Могиена отозвался как эхо.

— Что их мучает? — спросил Роканнон.

— Голод! — ответил Рахо, с силой натягивая поводья своего белого коня. — Они до отвала наелись мяса хэрило, когда мы громили Згаму, но с тех пор крупной дичи им не доставалось — маленькие прыгуны для них все равно что ничего. Подбери свой плащ, Повелитель Скиталец: если ветром бросит его полу к морде твоего коня, тот твоим плащом пообедает.

Рахо, чьи каштановые (а не черные) волосы и коричневая (а не белая) кожа свидетельствовали о неодолимом влечении, которое одна из его бабушек вызвала у какого-то знатного ангья, разговаривала менее подобострастно и более насмешливо, чем большинство «среднерослых». Могиен никогда его не одергивал, а резкость Рахо не могла скрыть его беззаветную преданность Могиену. Уже почти среднего возраста, Рахо явно считал это путешествие бессмысленной затеей, но, столь же явно, был готов отправиться со своим повелителем хоть на край света, даже если бы это грозило смертельной опасностью.

Яхан отдал Роканнону поводья — и, будто распрямилась сжатая пружина, конь взлетел вверх. Весь этот день кони, позабыв об усталости, летели к охотничьим угодьям, которые они чуяли на юге, и их подгонял дующий в спину северный ветер. Все выше становились, все темней и четче леса у подножия гряды гор, которая, казалось, парила в воздухе. Деревья появились и на равнине, они росли группками и рощицами, островками в волнующемся от ветра море травы. Рощи слились в леса с зелеными полянами среди деревьев. Сумерки сгущались, когда путешественники опустились на берег поросшего осокой озерца среди лесистых холмов. Проворно и ловко Яхан и Рахо стали освобождать крылатых коней от клади и сбруи, а потом отпустили их. Мгновенье — и те, с рычаньем ударяя по воздуху широкими крыльями, взмыли над холмами, разлетелись в разные стороны и исчезли.

— Вернутся, когда наедятся досыта, — сказал Яхан Роканнону, — или когда Повелитель Могиен позовет их своим беззвучным свистком.

— Бывает, приводят себе пару — из диких коней, — добавил Рахо.

Могиен и оба «среднерослых» отправились охотиться поодиночке на короткокрылых прыгунов и другую дичь, какая им попадется; Роканнон же выдернул из грунта несколько кустиков пейи с сочными корнями и, завернув корни в листья этого же кустарника, положил их печься в угли костра. Он умел обходиться тем, что предлагала планета, на которой он оказывался, и этим своим уменьем гордился; и эти дни перелетов, длившихся с утра до вечера, постоянный голод и сон под открытым небом, в весеннем ветре, привели его в наилучшую возможную форму, обострили все его чувства. Поднявшись на ноги, он увидел, что Кьо стоит у края озерца — совсем маленький, не выше торчащей из воды осоки. Кьо стоял и смотрел на горы, которые, серыми громадами вздымаясь на юге, собирали вокруг своих вершин все облака и все безмолвие неба. Роканнон, подойдя и став рядом, увидел, что лицо фииа выражает разом отчаянье и азарт.

— Драгоценность вернулась к тебе, Скиталец, — сказал Кьо, не поворачивая к нему головы, своим робким, негромким голосом.

— …Хотя я все время пытаюсь от нее избавиться, — отозвался, улыбаясь, Роканнон.

— Там, наверху, — сказал фииа, — тебе придется отдать нечто большее, чем золото или камни… Что сможешь ты отдать, Скиталец, там, где высоко и холодно, где все серое? Из огня — в холод…

Роканнон слышал его и наблюдал за его лицом, однако губами Кьо не шевелил. По коже Роканнона пробежали мурашки, и он закрыл границы своего сознания, бежал от того, что туда вторглось, в свою человеческую и личную сущность.

Наконец Кьо повернул к нему голову, теперь спокойный и улыбающийся, как обычно, и обычным же голосом сказал:

— За холмами предгорий, за лесами, в зеленых долинах живут фииа. Мой народ любит долины и свет солнца. За несколько дней мы долетим до их деревень.

Эта новость всех обрадовала.

— А я уж думал, что обладающих даром речи мы здесь не встретим, — сказал Рахо. — Какие удивительные места — и никто здесь не живет!

Наблюдая, как танцуют над озером двое крылатых, похожих на аметисты, киларов, Могиен сказал:

— Так безлюдно здесь было не всегда. Еще в очень давние времена, до рождения героев, до того, как были построены Халлан и высокий Ойнхалл, до того, как нанес свой удар, которому нет равных, Хендин, и до того, как Кирфьель погиб на Орренском Холме, мой народ жил здесь, во Фьерне. Мы приплыли в Ангьен с юга на лодках с драконьей головой и там, в Ангьене, встретили дикарей, прятавшихся в пещерах внутри прибрежных скал или в лесах, дикарей, у которых лица были белые. Ты ведь знаешь, Яхан, «Песнь об Орхогиене»: «На ветре верхом, пешком по траве, по морю скользя, по тропе Лиоки к звезде, что Брехен зовется…» Тропа Лиоки идет с юга на север. В песне рассказывается, как мы, ангья, покорили дикарей-охотников, ольгьо, единственный в Ангьене родственный нам народ; и хотя различия между нами и ими очевидны, мы с ними родственники и называемся вместе лиу. Но об этих горах ничего в песне не говорится. Правда, эта песня очень старая, и, может быть, потерялось ее начало. Или, может, именно отсюда и пришел мой народ. Ведь места эти замечательные: здесь тебе и леса для охоты, и холмы для стад, и вершины для замков. И, однако, похоже, никто теперь больше здесь не живет…

Этим вечером Яхан не стал играть на своей лире со струнами из серебра; путешественники долго не могли заснуть — возможно, потому, что крылатые кони не прилетели, а на холмах дарила мертвая тишина, будто на ночь все вокруг затаилось здесь в страхе.

У озера было слишком сыро, и на другой день они не спеша пошли дальше, часто останавливаясь, чтобы поохотиться и пособирать свежей зелени. Уже наступили сумерки, когда они пришли к холму, на вершине которого были какие-то древние, поросшие травой руины. Стен не осталось, однако по очертаниям фундамента было видно, где в дни столь давние, что о них не помнят легенды, находился Двор Прилетов этого маленького замка. Здесь они и расположились лагерем, чтобы крылатые кони, когда вернутся, могли легко их найти.

Была еще середина долгой ночи, когда Роканнон проснулся и сел. Из четырех лун светила только маленькая Лиока, а костер погас. Сторожить, ложась спать, они никого не поставили. Длинным силуэтом на фоне звездного неба, примерно в пятнадцати футах от Роканнона, неподвижно стоял Могиен. Роканнон сонно смотрел на него, несколько удивленный тем, что, хотя на Могиене плащ, тот кажется таким высоким и узкоплечим. Что-то тут не то. Плащи, которые носят ангья, в плечах всегда очень широкие, а у Могиена и так широкая грудь. Почему он сейчас стоит там, почему он такой высокий, худой и сутулый?

Голова Могиена медленно повернулась, и Роканнон увидел, что принадлежит она не Могиену.

— Кто это? — вскакивая на овин, хрипло воскликнул в мертвой тишине Роканнон.

Лежавший рядом с ним Рахо сел, огляделся вокруг, схватил лук и тоже поднялся на ноги. За высокой фигурой что-то шевельнулось — оказалось, что другая такая же. Со всех сторон, повсюду на поросших травой руинах поднимались высокие, худые, безмолвные фигуры, на каждой — тяжелый плащ, голова у каждой наклонена вперед.

— Повелитель Могиен? — крикнул Рахо.

Никакого ответа.

— Где Могиен? — закричал Рахо. — Кто вы такие? Ответьте!..

Те, не отвечая, медленно двинулись вперед. Рахо натянул тетиву. Фигуры стали вдруг широкими, плащи их распахнулись, и медленными, очень высокими прыжками нападающие ринулись разом со всех сторон к Роканнону и Рахо и на них набросились. Пытаясь вырваться из цепких рук, Роканнон будто пытался вырваться из страшного сна — ведь только в сновидении могло происходить то, что происходило сейчас: медленность, с какой двигались высокие фигуры, их молчание — все это было каким-то нереальным, тем более что в герметитовом костюме он не ощущал наносимых ему ударов.

— Могиен! — раздался отчаянный крик Рахо.

Нападавшие, которых было очень много, повалили Роканнона, а потом вдруг рывком, от которого к горлу подступила тошнота, его подняли в воздух. Роканнон увидел, как далеко внизу раскачиваются в свете звезд холмы и рощи. Голова у него закружилась, и он инстинктивно ухватился руками за тех, кто его нес. Они окружали его со всех сторон — казалось, весь воздух заполнен машущими темными крыльями.

Это длилось и длилось, и он по-прежнему время от времени надеялся проснуться и вырваться из цепенящего страха, из тихого свиста голосов, из беспрерывного встряхиванья посреди работающих без устали крыльев. Потом они начали снижаться, постепенно и очень долго. На миг в поле зрения Роканнона попал разгорающийся восток, грунт качнулся и ринулся к Роканнону навстречу, множество осторожных и сильных рук, державших его, разжалось, и он упал. От падения он не пострадал, но подняться и сесть не мог, потому что кружилась голова и тошнило; лежа, он стал не спеша разглядывать все вокруг.

Под ним была поверхность из красных полированных кафельных плиток. Налево и направо поднимались стены, высокие и прямые, сделанные из чего-то серебристого — возможно, из стали. Позади высилось огромное куполообразное здание, а впереди, по ту сторону ворот без верхней перекладины, вдаль уходила улица из таких же серебристых, как стены, домов без окон; совершенно одинаковые, один напротив другого, они выстроились двумя одинаковыми рядами, создавая безупречную геометрическую перспективу, освещенную зарей, прогнавшей все тени. Это был город — не деревня каменного века или замок века бронзового, а огромный город, величественный и строгий, продукт высокоразвитых науки и техники. Хотя в голове у него все плыло, Роканнон приподнялся и сел.

Становилось светлее, и теперь в сумраке небольшого двора, где он лежал, Роканнон разглядел несколько предметов неопределенных очертаний; конец одного из них поблескивал золотом. Роканнона буквально подбросило, когда он увидел под прядями золотых волос темное лицо. Глаза у Могиена были открыты и смотрели не мигая в небо.

Точно так же, неподвижные, но с открытыми глазами, лежали все четверо спутников Роканнона. У Рахо лицо было страшно искажено. Даже Кьо, всегда до этого, несмотря на свою хрупкость, казавшийся неуязвимым, лежал неподвижно, и в огромных глазах его отражалось бледное небо.

И, однако, было видно, как они вдыхают и выдыхают воздух, подолгу и спокойно, с долгими паузами; с трудом поднявшись, Роканнон подошел к Могиену, приложил ухо к его груди и услышал биенье сердца, слабое, но ровное.

Позади него снова раздались свистящие звуки, и он сжался и замер, став таким же неподвижным, как его парализованные спутники. Его подергали за плечи, за ноги, перевернули на спину, и он увидел над собой лицо — большое, удлиненное, сумрачное и красивое. На темной голове никаких волос; даже бровей на лице не было. Между широких век без ресниц сияли глаза, словно отлитые из золота. Рот, маленький и изящный, был закрыт. Осторожные, но сильные руки уже взялись за его челюсти и теперь разжимали их. Над ним склонилась вторая высокая фигура, и он закашлялся и едва не задохнулся, когда в горло ему что-то влили — это оказалась вода, теплая и несвежая. Больше они его не трогали. Он поднялся на ноги, отплевываясь, и сказал:

— У меня ничего не болит, оставьте меня в покое!

Но те двое уже повернулись к нему спиной. Теперь они склонились над Яханом — один разжал ему челюсти, а другой влил Яхану в рот немного воды из высокой серебристой вазы.

Это были очень высокие и очень худые гуманоиды; по грунту они передвигались медленно и довольно-таки неуклюже: ходьба не была для них самым предпочтительным способом передвижения. Из плеч выступали, серым плащом ниспадая поверх спины, изгибающиеся серые крылья, а вперед выдавалась узкая грудь. Ноги были тонкие и короткие, а держать темную, благородных очертаний голову прямо мешал, по-видимому, верх крыльев.

«Путеводитель» Роканнона покоился на дне пролива, под водой и густым туманом, но память кричала: «Разумные формы жизни, вид 4 (сведения подлежат проверке): крупные гуманоиды, живущие в больших городах». И именно ему посчастливилось подтвердить правильность этих сведений, первым увидеть новую высокую культуру, нового члена Союза Всех Планет! Строгая красота зданий, безличное милосердие двух ангелоподобных фигур, принесших воду, их царственное молчание — все вызывало благоговейный трепет. Ничего подобного этим существам он не видел ни на одной планете. Сейчас они поили Кьо; Роканнон подошел к ним и, преодолев неуверенность, спросил:

— Вы знаете «общий язык», крылатые повелители?

Они не обратили на него никакого внимания.

Подошли, мягко и неуклюже ступая, к Рахо и влили воду в его искривленный рот. Вода вытекла и сбежала вниз по щеке. Затем они подошли к Могиену, и Роканнон, зайдя вперед и преградив им дорогу, сказал:

— Выслушайте меня!

Но вдруг осознал (и от осознания к горлу его поднялась волна тошноты); широко открытые золотые глаза слепы, эти два существа ничего не видят и не слышат. Ибо они не ответили ему и даже на него не посмотрели, а пошли мимо к куполообразному зданию, высокие, неправдоподобные, закутанные, как в плащи, в свои мягкие крылья. И дверь, когда они вошли туда, бесшумно закрылась.

Роканнон пошел к своим спутникам: вдруг ангелоподобные дали им средство от паралича и оно уже действует? Но все оставалось по-прежнему. У всех было медленное дыхание и слабое биение сердца — у всех, кроме одного. Сердце Рахо молчало, а искаженное лицо было холодным. От воды, вылившейся изо рта, щека была мокрой.

Благоговейного трепета Роканнон больше не испытывал, место этого чувства занял гнев. Почему эти ангелоподобные обращаются с ним и его друзьями как с пойманными дикими животными? И он направился к воротам без верхней перекладины и через них вышел на улицу этого города, в реальность которого было почти невозможно поверить.

И никакого движения вокруг. Двери во всех домах закрыты. На высокие, без единого окна серебристые фасады, уходившие вдаль на обеих сторонах улиц, падал свет восходящего солнца.

Роканнон миновал шесть перекрестков перед тем, как дошел до места, где улица уперлась в стену. Высотой стена была футов в пятнадцать, было ясно, что она окружает город кольцом; он не стал искать ворота — по-видимому, их и не было. К чему крылатым существам ворота в городской стене? Он пошел по радиальной улице назад, к центральному зданию, единственному в городе, отличавшемуся формой от выстроившихся правильными рядами серебристых домов и превосходившему их высотой. Двери всех домов были по-прежнему закрыты, чистые улицы пустынны и пустынно небо; никаких звуков не слышно было, кроме звука его шагов.

Он вернулся во двор перед центральным зданием. Подошел к двери здания. Забарабанил в нее. Молчание. Толкнул дверь, и она легко отворилась.

Внутри царил теплый мрак, что-то свистело и шуршало негромко; было чувство, что он в большом помещении. Мимо него проковыляла высокая фигура и вдруг остановилась и замерла. В лучах еще не высоко поднявшегося солнца, которые он впустил, отворив дверь и не закрыв ее за собой, Роканнон увидел: золотые глаза открываются и закрываются медленно, открываются и закрываются.

Обратившись лицом к непостижимому взгляду этих глаз, Роканнон принял по привычке позу, которую «рафожисты» назвали УКК («универсальный катализатор контакта»), и на общегалактическом спросил:

— Кто у вас самый главный?

На вопрос этот, если его задавали достаточно выразительно, какой-нибудь ответ обычно следовал. Но сейчас не последовало никакого. Крылатое существо, казалось, смотревшее на Роканнона в упор, моргнуло с безразличием более презрительным, чем само презрение, закрыло глаза и, похоже, уснув, осталось стоять на месте.

За это время глаза Роканнона привыкли к полутьме, и теперь он увидел в сумраке ряды, группы и группки крылатых фигур — сотни их стояли неподвижно с закрытыми глазами.

Он расхаживал среди них, и ни одна даже не шелохнулась.

Когда-то очень давно, еще ребенком, он расхаживал на Давенанте — своей родной планете, по музею, полному статуй, и смотрел в неподвижные лица древних хейнских богов.

Собравшись с духом, он подошел к одному из крылатых существ и дотронулся до его (а может быть, ее) руки. Золотые глаза открылись, и красивое лицо, темное в окружающем мраке, повернулось к нему.

— Хасса! — произнесло крылатое существо и, быстро наклонившись, поцеловало Роканнона в плечо; потом отступило шага на три, снова закуталось в свой плащ из крыльев и осталось стоять, закрыв глаза.

Ища дорогу через мирный, полный сладковатого запаха полумрак зала, Роканнон двинулся дальше внутрь и наконец нашел на ощупь дверной проем — высокий, до самого потолка. За ним оказалось немного посветлее, сквозь крохотные отверстия в крыше струйками золотых пылинок падал солнечный свет. Стены, правая и левая, сходились наверху, образуя свод с узкой аркой. Судя по всему, это был коридор, кольцом опоясывавший центральный зал, сердце города. Внутреннюю стену коридора сплошь покрывал повторяющийся изумительной красоты узор из переплетенных треугольников и шестигранников. В Роканноне вновь проснулся этнолог. Крылатые существа были первоклассными строителями. Все поверхности в здании были полированные, все соединения точные; замысел был великолепный, его исполнение — безупречное. Только высокая культура могла такое создать. Но никогда до этого не встречал он носителей высокой культуры, которые были бы такими неконтактными. В конце концов, зачем они доставили сюда его и его спутников? Может, они, в своем безмолвном высокомерии ангелов, решили спасти их от какой-то ночной опасности? Или они превращают представителей других разумных видов в своих рабов? Если верно именно это, странно, почему они никак не реагировали на то, что парализующее средство на него не подействовало. Возможно, звуковая речь им для общения не нужна; правда, вид этого невероятного дворца скорее наводил на мысль, что разум его создателей далеко опередил человеческий. Роканнон пошел по кольцевому коридору и во внутренней его стене увидел новый проход, на этот раз очень низкий, так что пройти сквозь него Роканнону удалось только согнувшись, а крылатому существу из-за своего роста пришлось бы сквозь него ползти.

Там, куда он прошел, царил тот же теплый, чуть желтоватый, пахнущий чем-то сладковатым сумрак, но здесь сумрак шевелился, бормотал, тихо шуршал — бормотали голоса, шевелились бесчисленные тела, шуршали, волочась по полу, крылья. Сквозь цилиндрическое отверстие в центре купола, высоко вверху, проникает золотой свет. По внутренней стороне купола, по стене пологой и длинной спиралью поднимался до самого отверстия длинный пандус. Кое-где на пандусе что-то шевелилось, и дважды Роканнон видел, как крылатая фигура, казавшаяся снизу крошечной, расправляет крылья и беззвучно вылетает наружу сквозь огромный цилиндр, внутри которого пляшут золотые пылинки. Он направился через огромный зал к началу пандуса, и тут с одного из средних витков спирали что-то упало на пол. Послышался сухой треск. Роканнон увидел, что это тело крылатого существа. Хотя от удара об пол череп раскололся, крови видно не было. Тело было маленькое, крылья — недоразвитые.

Роканнон, не замедляя шага, начал подниматься по пандусу.

Футах в тридцати над полом в стене оказалась треугольная ниша, в ней сидели крылатые существа, тоже маленькие, со сморщенными крыльями. Их было девять, и сидели они по трое, каждая тройка на равном расстоянии от двух других, вокруг чего-то большого и бледного; лишь через некоторое время Роканнон, разглядев морду и открытые пустые глаза, понял, что это крылатый конь, живой, но парализованный. Изящные маленькие рты девяти ангелоподобных снова и снова приникали к животному, целуя его, целуя… Роканнон повернул назад.

Опять что-то с громким треском ударилось об пол. Уже сбегая вниз по пандусу, Роканнон увидел, что упало высохшее, лишенное соков тело барило.

Он выбрался в кольцевой коридор с его расписанной повторяющимся узором внутренней стеной. Стараясь двигаться как можно быстрее, но в то же время как можно тише, пошел, лавируя, сквозь толпу спящих стоя фигур и вышел наконец во двор. Двор был пуст. От красных полированных плиток отражались косые лучи дневного светила. Его товарищи исчезли. Все было ясно: их перетащили в центральный зал, чтобы там их высосали детеныши.

VII

Ноги у Роканнона подкосились. Он сел на полированные плитки двора и попытался справиться с охватившим его страхом хотя бы настолько, чтобы быть в состоянии обдумать, что делать дальше. Что делать дальше… Нужно вернуться в куполообразное здание и попробовать вынести оттуда Могиена, Кьо и Яхана. При одной мысли о том, что он снова окажется среди этих ангелоподобных существ, в чьих на вид благородных головах мозг или дегенерировал, или специализировался до уровня, наблюдаемого у насекомых, он ощутил холод у себя на затылке, однако не пойти туда он не мог. Там его товарищи, и он обязан любой ценой их спасти. Достаточно ли крепко спят ангелоподобные, не помешают ли ему? Но сначала нужно осмотреть всю стену вокруг города, потому что, если в ней и в самом деле нигде нет ворот, все усилия его будут напрасны. Через стену в пятнадцать футов высотой ему своих товарищей не перенести.

Уже шагая снова по безмолвной, идеальной прямой улице, он подумал, что ангелоподобные, по-видимому, делятся на три касты: во-первых, няни — вместе с детенышами они находятся в центральном зале куполообразного здания; во-вторых, строители и охотники — в том же здании, но в помещениях вокруг зала; в-третьих, матки, что кладут и высиживают яйца, — эти, вероятно, в домах на радиальных улицах. Двое, что поили водой его и его спутников, наверно, няни, их дело, среди прочего, поддерживать жизнь в парализованной добыче, пока детеныши не высосут из нее соки. Поить водой они пытались и мертвого Рахо… Как же он не понял сразу, что они лишены разума? Ему хотелось считать их разумными, потому что они похожи на людей, похожи настолько же, насколько похожи на людей созданные воображением людей ангелы.

На ближайшем перекрестке что-то метнулось через улицу, небольшое и коричневое. Определенно инородное для этого города. Шагая быстро и размеренно в царившем вокруг безмолвии, Роканнон достиг серебристой стены и, повернув влево, пошел вдоль нее.

Немного впереди у самого основания стены замерло, прижавшись к грунту, коричневое животное. Оно стояло на четвереньках и было не выше его колена. Бескрылое, в отличие от большинства животных на этой планете. Похоже было, что оно страшно испугано; чтобы страх не побудил животное на него броситься, Роканнон его обошел. Никаких ворот впереди в этой изгибающейся стене видно не было.

— Повелитель! — пропищал за спиной у него слабый голосок. — Повелитель!

— Кьо?! — воскликнул Роканнон, оборачиваясь, и стена ответила громким эхом.

Ничего не произошло, все осталось как прежде — серебристые дома, черные тени, прямые линии, молчание.

Животное, передвигаясь прыжками, приближалось к нему.

— Повелитель, — запищало оно. — Повелитель, приходить, приходить! Приходить! Повелитель!

Роканнон, остолбенев от изумления, стоял и смотрел на животное во все глаза. Допрыгав до него на своих сильных задних ногах, это существо село перед ним на корточки. Оно тяжело дышало, и мохнатая грудка, на которой были сложены маленькие черные четырехпалые ручки, сотрясалась от ударов сердца. На Роканнона смотрели снизу перепуганные черные глазки. Дрожащим голоском животное снова сказало на «общем языке»:

— Повелитель…

Роканнон опустился на колени. Он растерянно смотрел на маленькое создание и наконец сказал мягко:

— Я не знаю, каким именем тебя называть.

— Приходить! — все тем же дрожащим голоском пропищало животное. — Повелители… Повелители… Приходить!

— Ты об остальных повелителях! Это мои товарищи.

— Товарищи, — повторило коричневое существо. — Товарищи. Замок. Повелители, замок, огонь, конь, день, ночь, огонь. Идти!

— Иду, — отозвался Роканнон.

Животное повернулось и начало удаляться прыжками. Роканнон за ним последовал — по радиальной улице назад к центру, потом в боковую улицу и через ворота во двор перед входом в куполообразное здание. Там на красных плитках лежали в тех же положениях, в каких он их оставил, все четверо его товарищей. Позднее он понял, что потерял их только потому, что вышел из куполообразного здания не в ту дверь: всего дверей и, соответственно, дворов было, как оказалось, двенадцать.

Их дожидались, расположившись возле Яхана, пять таких же коричневых существ. Роканнон снова опустился на колени, чтобы уменьшить свой рост, потом поклонился так низко, как только мог, и сказал:

— Привет вам, маленькие Повелители.

— Привет, привет, — отозвались мохнатые коричневые существа.

Потом один, у которого шерсть вокруг пасти была черной, сказал:

— Шустрые.

— Вы шустрые?

Они поклонились, явно подражая ему.

— А я Скиталец Роканнон. Мы пришли с севера, из Ангьена, где Замок Халлана.

— Замок, — повторил шустрый, у которого шерсть вокруг пасти была черной.

Его тоненький голосок дрожал от напряжения. Он задумался, почесал голову. Потом запищал снова:

— День, ночь, годы, годы. Повелители уходить. Годы, годы, годы. Шустрые не уходить. — И он посмотрел на Роканнона с надеждой, что тот поймет.

— А шустрые… решили остаться? — спросил Роканнон.

— Остаться! — неожиданно звучным голосом выкрикнул шустрый, у которого шерсть вокруг мордочки была черной. — Остаться! Остаться!

И остальные шустрые восторженно забормотали:

— Остаться, остаться…

— День, — решительно сказал тот же шустрый с черной шерстью вокруг мордочки, показывая на дневное светило. — Повелители приходить. Уходить?

— Да, мы бы хотели уйти. Можете вы оказать нам в этом помощь?

— Помощь! — восторженно и жадно вцепился шустрый также в это слово. — Помощь уходить. Повелитель, остаться!

И Роканнон остался, сел и начал смотреть, как у шустрых закипела работа. Все тот же, с черной шерстью вокруг мордочки, свистнул, и вскоре, поглядывая с опаской по сторонам, прискакало еще с десяток его собратьев. Где же в этом с математической точностью распланированном городе-улье они живут? И, судя по всему, у них были не только жилища, но и склады: один из прискакавших держал в маленьких черных ручках белый, очень похожий на яйцо сфероид. Оказалось, что это и в самом деле яичная скорлупа, только используемая как сосуд: все тот же, с кольцом черной шерсти, осторожно взял яйцо и снял с него крышку. Внутри была вязкая прозрачная жидкость. Тот же самый, с кольцом черной шерсти, помазал этой жидкостью ранку на плече каждого из лежавших без сознания путешественников; после этого шустрые стали приподнимать осторожно голову каждого лежащего, и тот, что держал яйцо, вливал немного вязкой жидкости каждому в рот. К Рахо он не подошел. Между собой шустрые общались при помощи чуть слышного пересвистывания и жестов; впечатление было, что не только с чужими, но и друг с другом они трогательно вежливы.

Тот, кто поил парализованных густой жидкостью, подошел к Роканнону и сказал успокаивающе:

— Повелитель, остаться.

— Подождать? Ну конечно!

— Повелитель… — начал было тот, показывая на тело Рахо, и замолчал.

— Мертвый, — сказал Роканнон.

— Мертвый, мертвый, — жадно ухватилось за это слово коричневое существо. Оно дотронулось до своей шеи, и Роканнон кивнул.

Казалось, что серебристые стены вокруг двора не отражают зной и свет дневного светила, а излучают то и другое сами.

Внезапно Яхан, лежавший возле Роканнона, глубоко вздохнул.

Шустрые сели позади своего вождя полукругом на корточки.

— Могу я узнать твое имя, Маленький Повелитель? — спросил Роканнон.

— Имя, — прошептал тот, а соплеменники его замерли. — Лиу, фииа, гдема — имена. Шустрые — не имя.

Лежавший позади Роканнона Кьо вздохнул, зашевелился, потом приподнялся и сел. Услышав вздох, Роканнон обернулся, встал и подошел к нему. Маленькие мохнатые существа, внимательные и спокойные, не отрывали от него взгляда своих черных глаз. Почти тут же поднялся Яхан, потом, наконец, Могиен; ему, похоже, досталась особенно большая доза парализующего вещества — сначала, уже очнувшись, он даже руки не мог поднять. Один из шустрых застенчиво объяснил Роканнону жестами, что нужно растереть Могиену руки и ноги; Роканнон сразу же начал их растирать, одновременно рассказывая Могиену, что именно произошло и где они находятся.

— Гобелены… — прошептал Могиен.

— О чем ты? — мягко спросил его Роканнон, думая, что тот еще не пришел в себя окончательно.

— Гобелены, те, что у нас дома… на них крылатые великаны, — по-прежнему шепотом сказал Могиен.

И Роканнон вспомнил, как в Большом Зале Халлана стоял с Хальдре под вытканным изображением золотоволосых воинов, сражающихся с крылатыми фигурами.

Кьо, который, с тех пор как очнулся, не отрывал от шустрых взгляда, протянул руку. Вождь шустрых поскакал к нему и положил свою маленькую четырехпалую черную руку на длинную и узкую ладонь Кьо.

— Словолюбы, — тихо сказал фииа. — Словоеды, безымянные, резвые, хорошо помнящие. Вы ведь с давних времен помните многие слова ангья?

— Помнить, — подтвердил вождь шустрых.

Поддерживаемый Роканноном, Могиен встал; вид у него был изможденный и мрачный. Он постоял немного у тела Рахо, чье лицо в ярких лучах белого дневного светила стало страшным. Потом приветствовал шустрых и, отвечая на вопрос Роканнона, сказал, что чувствует себя прекрасно.

— Если в стене нет ворот, можно сделать в ней зарубки и на нее взобраться, — заметил Роканнон.

— Свистни коней, Повелитель, — проговорил, пока еще с трудом ворочая языком, Яхан.

Было слишком трудно сформулировать понятным для шустрых образом вопрос о том, не разбудит ли свисток Могиена обитателей куполообразного здания. Но поскольку те, судя по всему, летали только по ночам, путники решили рискнуть. Могиен вытащил из-под плаща маленькую дудочку, висевшую на цепочке у него на шее, дунул в нее, и, хотя Роканнон ничего не услышал, шустрые вздрогнули. Не прошло и двадцати минут, появилась огромная тень, сделала круг, умчалась к северу и вернулась вскоре со своим товарищем. Оба, работая могучими крыльями, спустились во двор: серый, на котором летал Могиен, и другой, полосатый. Белый не прилетел. Возможно, именно его Роканнон видел на пандусе в душном золотистом сумраке зала, где конь стал пищей для детенышей ангелоподобных существ.

Шустрые очень испугались крылатых коней. Когда Роканнон стал благодарить вождя шустрых и с ним прощаться, тот был явно в панике и почти утратил свойственные его племени мягкость и церемонную вежливость.

— Лететь, Повелитель! — жалобно пропищал он, с опаской поглядывая на большие когтистые лапы крылатых.

И путники, не тратя времени, отправились дальше.

В одном часе полета от города-улья, возле погасшего костра, который они жгли вчера, лежали точно так, как путешественники их оставили, поклажа и седла, запасные плащи и шкуры, служившие путешественникам постелью. Примерно на полпути между вершиной холма, где они ночевали, и его подножием они обнаружили трех мертвых ангелоподобных, а рядом оба меча Могиена; один был сломан у самой рукояти. Могиен рассказал: ночью он проснулся и увидел, как ангелоподобные стоят, наклонившись, над Кьо и Яханом. Один из ангелоподобных его укусил, и он после этого уже не мог говорить. Однако мог драться, и до того, как его парализовало окончательно, убил троих нападавших. Слышал, как Рахо зовет его. Рахо позвал его три раза, но Могиен был уже не в состоянии ему помочь.

На этом Могиен прервал свой рассказ. Он сидел среди поросших травой руин, переживших все имена и легенды, и на коленях у него лежал сломанный меч.

Из кустарника они сделали погребальный костер и положили на него тело Рахо, которое унесли из города, а рядом — его лук и стрелы. Яхан добыл новый огонь, и Могиен зажег костер. Потом они сели на крылатых, Кьо — за спиной у Могиена, Яхан — за спиной у Роканнона, и поднялись по спирали над дымом костра, в жаркий день пылавшего на вершине холма в незнакомой для них стране.

И они еще долго видели, когда оглядывались, поднимающийся к небу дым.

Шустрые посоветовали им удалиться из этих мест как можно скорее, а ночи проводить в надежном укрытии, иначе ангелоподобные могут их в темноте обнаружить. И к вечеру они спустились к ручью на дне глубокого ущелья с лесистыми склонами; неподалеку слышался шум водопада. Воздух был влажный, но благоухающий и будто пронизанный музыкой, и на душе у путников стало спокойнее. На обед себе они нашли нечто удивительно вкусное — обитающее в воде, заключенное в раковину, медленно передвигающееся существо; однако Роканнон не мог заставить себя есть это мясо. Вокруг суставов и на хвосте добычи рудиментарный мех; как многие другие виды животных на планете, как, вероятно, и шустрые, это были яйценосные млекопитающие.

— Тебе нравится, Яхан, ты его и ешь, — сказал Роканнон, хотя его страшно мучил голод. — Я не могу снимать раковину с чего-то, что могло бы со мной заговорить.

И он, поднявшись, перешел к Кьо и сел около него.

Кьо улыбнулся, потирая укушенное плечо, которое до сих пор болело.

— Если бы все слышали, как разговаривают разные зверюшки… — И Кьо, не докончив фразы, умолк.

— …Я бы наверняка умер от голода.

— А деревья, кусты и трава молчат, — сказал фииа, поглаживая склонившийся над ручьем шершавый ствол.

Здесь, на юге, деревья, все хвойные, начинали сейчас цвести, пыльца покрывала их и летала в воздухе, придавая ему сладковатый привкус. На этой безымянной планете цветы всех растений, травянистых и хвойных, отдавали свою пыльцу только ветру — насекомых здесь не было, как не было цветов с лепестками. Весна на планете знала из всех цветов спектра только зеленый разных оттенков, перемежаемый россыпями золотистой пыльцы.

Когда стемнело, Могиен и Яхан улеглись спать возле теплой золы; поддерживать огонь в костре путешественники не стали — ангелоподобные тогда могли бы их обнаружить. В темноте Кьо и Роканнон сели на берегу ручья.

— Ты приветствовал шустрых так, будто еще до этого знал о них, — сказал Роканнон.

— Что у нас в деревне помнил один, помнили все, — отозвался фииа. — Очень много рассказов вслух и шепотом, правды и неправды известно нам, и сколько иным из этих рассказов лет, не знает никто…

— И, однако, о тех, живущих в городе, ты не знал.

— Фииа не помнят страшного, — ответил после долгого молчания Кьо. — Да и почему должны мы это помнить? Мы сделали выбор. Когда наши и «людей глины» пути разошлись, мы ночь, пещеры и мечи из бронзы оставили им, а себе оставили зелень долин, свет дня, выдолбленные из дерева чаши. Поэтому мы Полу-Люди. И мы забыли, мы забыли многое! — Его слабый голосок звучал сейчас решительнее, напряженнее, чем когда-либо прежде. — Каждый день с тех пор, как мы летим на юг, для меня снова и снова становятся явью древние сказания, которые в долинах Ангьена мы, фииа, слышим маленькими детьми. И я вижу, что сказания эти — чистая правда. Но половину правды мы забыли. Маленькие имяеды в песнях, которые мы поем из головы в голову друг другу, упоминаются, но там совсем не упоминается о существах, которые живут в городах. Мы помним друзей, но не врагов. Свет, но не мрак. И вот сейчас я иду вместе со Скитальцем, который, летя без меча на юг, уходит в сказания. Верхом на ветре лечу вместе со Скитальцем, который хочет услышать голос своего врага, Скитальцем, который проносился через великую тьму, Скитальцем, который видел, как наша планета висит во мраке синим драгоценным камнем. Я всего лишь полчеловека, поэтому за холмы, к которым мы летим, я с тобой отправиться не смогу. Не смогу, Скиталец, отправиться вместе с тобой туда, где высоко!

Роканнон мягко положил руку ему на плечо. Кьо сразу умолк. Они сидели и слушали в ночи журчанье ручья и рокот водопада, наблюдали тусклое мерцание звезд на воде, что бежала с гор на юге, холодная как лед, и уносила с собой груды цветочной пыльцы.

Дважды за время полета на следующий день они видели далеко на востоке купола и расходящиеся колесными спицами улицы городов-ульев. Поэтому ночью спали по очереди, по двое. Следующую ночь они встретили уже на высоких холмах предгорий, и всю эту ночь и весь последующий день, когда они летели снова, по ним хлестал без перерыва холодный дождь. Когда ненадолго тучи расступились, стало видно, что теперь справа и слева над холмами возвышаются горы. На вершине холма среди руин древней башни прошла с частой сменой вахт под проливным дождем еще одна ночь, а в середине следующего дня перевал остался позади, облака рассеялись, и внизу уходила на юг, в туманные, окаймленные горными хребтами дали, большая долина.

Они над ней полетели; сверху она казалась широкой зеленой дорогой, по правую сторону которой, вплотную одна к другой, высились огромные белые вершины. Как опавшие листья неслись в лучах дневного светила крылатые кони, подгоняемые резким ветром. Над нежной зеленью долины внизу, где темнеющие кучки кустов или деревьев казались пятнышками эмали, плавал сероватый полупрозрачный туман. Неожиданно крылатый конь Могиена повернул, описывая широкую кривую, назад; Кьо показывал вниз, и путешественники спустились в залитую солнечным светом деревушку, раскинувшуюся между холмом и ручьем; туман оказался дымом, поднимавшимся из труб ее домиков. На склоне холма паслось стадо хэрило. Посреди стоявших неровным кругом домиков с легкими стенами и светлыми крылечками высились пять огромных деревьев. Возле этих деревьев и опустились путешественники, и навстречу им, застенчиво улыбаясь, вышли жители деревни, фииа.

Эти фииа лишь с трудом объяснялись на «общем языке» и, похоже было, вообще не привыкли пользоваться звуковой речью. И, однако, у путешественников, когда они вошли в один из этих полных воздуха домиков, когда стали есть из отполированной деревянной посуды, когда нашли убежище от одиночества и враждебных стихий в доброжелательности и гостеприимстве фииа, появилось чувство, что они вернулись к себе домой. Странный маленький народец, ненавязчивый, добросердечный, держащийся поодаль, — таковы были Полу-Люди, как называл своих соплеменников Кьо. Однако сам Кьо уже был другим. В свежей одежде, которую фииа ему дали, он выглядел точно таким же, как они, и жестикулировал и двигался тоже, как они, и все равно, оказавшись в группе соплеменников, он резко в ней выделялся. Может, потому, что пришлый был не в состоянии разговаривать с ними без слов? Или потому, что дружба с Роканноном изменила его и он стал иным, чем прежде, более одиноким, более печальным, целым, а не получеловеком?

Фииа рассказали путникам об этих местах. За огромным горным хребтом на запад от долины начиналась пустыня; продвигаться на юг путешественникам следовало по долине, к востоку от гор, и в конце концов им предстояло достигнуть места, где западный хребет поворачивает на восток.

— Найдем мы там перевал? — спросил у фииа Могиен.

— Конечно, конечно, — ответили, улыбаясь, маленькие человечки.

— А что за перевалом, вы знаете?

— Перевал очень высоко, на нем очень холодно, — вежливо сказал фииа.

Путешественники, чтобы отдохнуть, провели в деревне две ночи, а когда отправились дальше, вьюки были до отказа набиты вяленым мясом и сухарями — их снабдили тем и другим фииа, ибо делать подарки доставляло фииа радость.

После двух дней полета путешественники достигли еще одной деревни маленьких человечков, и здесь их тоже приняли как долгожданных гостей. Фииа, мужчины и женщины, вышли встретить их и приветствовали Роканнона, который первым слез с коня, возгласами:

— Привет тебе, о Скиталец!

Роканнон был ошеломлен: да, он путешествует, так что прозвище это очень к нему подходит, но ведь впервые так назвал его Кьо!

Позднее, после еще одного перелета, занявшего долгий спокойный день, Роканнон спросил у Кьо:

— Когда ты жил дома, Кьо, неужели у тебя не было своего собственного имени?

— Меня называли «пастух», или «младший брат», или «бегун». Я хорошо бегал наперегонки.

— Но ведь это всего лишь прозвища, описания — как Скиталец или шустрые. Прозвища вы, фииа, даете удивительно меткие. Приветствуя незнакомца, вы обязательно как-нибудь его назовете — Повелитель Звезд, Меченосец, Золотоволосая, Словоед — я думаю, ангья свою привычку давать прозвища переняли у вас. Но это не имена, имен у вас нет.

— Повелитель Звезд, много путешествовавший, пепельноволосый, сапфироносец, — сказал, улыбаясь, Кьо. — А что такое имя, если это не имена?

— Пепельноволосый? Неужели я поседел?.. Что такое имя, я точно не знаю. Имя, которое мне дали, когда яродился, было Гаверал Роканнон. Произнося это имя, я ничего не описываю, я просто называю себя. И когда я вижу, например, новое для меня дерево, я спрашиваю у тебя, Яхана или Могиена, как оно называется. И успокаиваюсь, только когда узнаю.

— Но ведь дерево — это дерево, как я фииа, как ты… кто?.

— Между любыми двумя похожими предметами есть различия, Кьо! В каждой деревне я спрашиваю, как называются вон те западные горы, хребет, в тени которого проходит вся жизнь местных фииа, от рождения и до смерти, а фииа мне отвечают: «Это горы, Скиталец».

— Так ведь это и в самом деле горы, — отозвался Кьо.

— Но есть ведь и другие горы, хребет пониже, на востоке! Как вы отличаете один хребет от другого, одного своего соплеменника от другого, если не называете их по-разному?

Обхватив руками колени, Кьо сидел и смотрел на пылающие в лучах заката вершины. Через некоторое время Роканнон понял, что ответа не дождется.

Теплый сезон становился все теплее, все теплее становились ветры, все длиннее — и без того долгие дни. Поклажи на крылатых конях было навьючено вдвое больше обычного, поэтому летели они теперь медленнее, и путешественники часто останавливались на день-два, чтобы поохотиться самим и дать поохотиться коням; наконец стало видно, что Западный Хребет заворачивает впереди на восток, преграждая путь и соединяясь левее с Восточным Хребтом, отделяющим долину от морского берега. Зеленая растительность долины, поднявшись примерно на четверть высоты огромных холмов, останавливалась. Много выше лежали зелеными и коричнево-зелеными пятнами горные луга; еще выше царил серый цвет камней и осыпей; и, наконец, на полпути к небу, сверкали белизной вершины.

Уже высоко, среди холмов, оказалась еще одна деревушка фииа. Развеивая синий дым из труб между длинных теней долгого вечера, холодный ветер загонял его сквозь щели в легких крышах обратно в дома. Как всегда у фииа, путешественников приняли весело и приветливо, у горящего очага предложили им в деревянных чашах воду, вареное мясо и зелень, а пропыленную одежду стали чистить, между тем как крошечные, но быстрые, как ртуть, дети кормили и поглаживали их крылатых коней.

После ужина для них стали танцевать без музыки четверо девушек; девушки двигались и ступали так легко и быстро, что казались бестелесными, казались игрой света и тьмы в отблесках пламени. С довольной улыбкой Роканнон повернулся к Кьо, который, как всегда, сидел с ним рядом. Фииа посмотрел серьезно ему в глаза и сказал:

— Я здесь останусь.

Подавив чуть было не вырвавшийся у него крик изумления, Роканнон снова стал смотреть на танцующих девушек, на меняющийся, невещественный рисунок, который непрерывно ткали, двигаясь, освещенные пламенем фигуры. Из безмолвия и из ощущения, что в разуме твоем и твоих чувствах поселилось что-то чужое, возникала музыка. Отсветы на деревянных стенах качались, падали, меняли форму.

— Было предсказано, что Скиталец будет выбирать себе товарищей. На какое-то время.

Роканнон не понял, кто произнес это: он, Кьо или его, Роканнона, память. Слова эти появились одновременно и в его сознании, и в сознании Кьо. Девушки резко отдалились одна от другой, тени их взбежали по стенам, у одной из девушек сверкнули, качнувшись, распущенные волосы. Танец без музыки кончился, девушки без имен (если только не считать именем чередованья света и тени) замерли. Так пришел к завершению, оставив после себя тишину, рисунок, в котором двигались какое-то время сознание Роканнона и сознание Кьо.

VIII

Под тяжело машущими крыльями Роканнон видел неровный каменный склон, хаос валунов, убегающий под ними назад и вниз, так что конь, поднимавшийся из последних сил к перевалу, левым крылом почти эти камни задевал. Бедра Роканнона были крепко пристегнуты ремнями к сбруе: порывы ветра время от времени едва не переворачивали крылатых в воздухе. Роканнона хорошо согревал герметитовый костюм, зато Яхану, сидевшему у него за спиной и закутанному во все их плащи и меховые шкуры, было страшно холодно; предвидя, что так будет, он еще до начала полета попросил Роканнона крепко-накрепко привязать его руки к седлу. Могиен, летевший впереди на коне, менее обремененном весом седоков и поклажи, переносил холод и высоту гораздо лучше Яхана.

Пятнадцать дней назад они, попрощавшись с Кьо, отправились из последней деревни фииа через предгорья и сравнительно низкие параллельные хребты к месту, которое издалека казалось широким перевалом. От фииа ничего вразумительного узнать не удалось, стоило только заговорить о переходе через горы, как фииа умолкали и съеживались.

Первые дни в горах прошли хорошо, но чем выше поднимались путешественники, тем труднее становилось крылатым: кислорода из разреженного воздуха к ним в легкие поступало меньше, чем они сжигали в полете. На больших высотах погода то и дело менялась, а холод усилился. За последние три дня путешественники покрыли не больше пятнадцати километров, да и то почти вслепую. Ради того, чтобы крылатые получили лишний рацион вяленого мяса, они отдали им свой запас и обрекли себя тем самым на голод; утром Роканнон отдал коням последнее мясо, еще остававшееся в мешке: ведь если кони не смогут миновать перевал в этот же день, им придется повернуть назад и опуститься в лесистой местности, где они смогут поохотиться и отдохнуть, но потом должны будут все начать заново. Похоже было, что сейчас они следуют правильным путем, но с вершин на востоке дул ужасающий, пронизывающий насквозь ветер, а небо постепенно затягивала тяжелая пелена белых облаков. По-прежнему Могиен летел впереди, а Роканнон подгонял своего коня, чтобы не отстать; в этом бесконечном мучительном полете на большой высоте ведущим был Могиен, а он, Роканнон, был ведомым.

Могиен его окликнул, и Роканнон снова заторопил крылатого, вглядываясь сквозь замерзшие ресницы: не прервется ли где-нибудь хоть ненадолго этот бесконечный, полого уходящий вверх хаос. И вдруг каменный склон исчез, и Роканнон увидел далеко-далеко внизу ровное снежное поле; это был перевал. По-прежнему справа и слева уходили в снеговые тучи овеваемые ветрами пики. Могиен летел впереди, но недалеко. Его спокойное лицо, когда он оборачивался, было ясно видно Роканнону; вот Роканнон услышал, как Могиен закричал фальцетом — издал боевой клич победоносного воина. Теперь вокруг затанцевали снежинки, они не падали, а именно танцевали здесь, в своей обители, кружась и подпрыгивая. Каждый раз, как поднимались огромные полосатые крылья коня, голодного и усталого, на котором летел Роканнон, легкие животного со свистом втягивали воздух. Могиен, чтобы Роканнон не потерял его за пеленой снега, теперь летел медленнее.

В гуще танцующих снежинок появилось едва заметное пятнышко света, которое стало увеличиваться, излучало неяркое, но чистое золотое сияние. Сияли уходящие вниз снежные поля. И опять вдруг поверхность планеты упала вниз, и крылатые, растерявшись от неожиданности, забились в огромном воздушном омуте. Далеко, очень далеко внизу, маленькие, но отчетливо видные, лежали долины, озера, сверкающий язык ледника, зеленые пятна рощ. Побарахтавшись в воздухе, конь Роканнона поднял крылья и стал падать вниз; у Яхана вырвался крик ужаса, а Роканнон, зажмурившись, вцепился обеими руками в седло.

Крылья заработали снова, падение замедлилось, перешло в трудный, но сравнительно плавный спуск и наконец прекратилось. Конь, дрожа, лег животом на каменистый грунт долины, в которую они спустились. Рядом пытался так же увлечься и серый конь; Могиен, смеясь, соскочил с него и воскликнул:

— Мы перебрались, дело сделано!

Он подошел к Яхану и Роканнону; его темное лицо сияло от радости.

— Теперь, Роканнон, эти горы, обе их стороны стали частью моих владений… Здесь мы и заночуем. Завтра отдохнувшие кони смогут поохотиться внизу, где растут деревья, а мы отправимся туда пешком. Слезай, Яхан.

Яхан, который сидел, ссутулившись, в заднем седле, был не в состоянии двигаться. Могиен снял его с седла и, чтобы как-то укрыть от обжигающе холодного ветра, уложил под выступом большого камня; хотя предвечернее небо было ясным, дневное светило грело едва ли сильнее Большой Звезды — крошки хрусталя в небе на юго-западе. Пока Роканнон освобождал крылатых от сбруи, Могиен пытался помочь своему бывшему слуге. Сложить костер было не из чего: путешественники находились много выше линии, за которой начинался лес. Роканнон снял с себя герметитовый костюм и, не обращая внимания на слабые протесты испуганного Яхана, заставил его надеть костюм на себя, а сам закутался в шкуры. Люди и крылатые кони сбились, чтобы согреться, в тесную кучку, и люди разделили с конями остаток воды и сухарей, которые им дали на дорогу фииа. Приближалась ночь. Как-то сразу высыпали звезды, и, казалось, совсем рядом засияли две самые яркие из четырех лун.

Посреди ночи Роканнон проснулся, хотя сон был глубокий, без сновидений. Вокруг — холод, безмолвие и свет звезд. Яхан держал его за локоть и, шепча, трясущейся рукой на что-то показывал. Роканнон посмотрел в ту сторону, куда показывал Яхан, и увидел тень, стоящую на большом валуне и загораживающую собой часть звездного неба.

Как и тень, которую они с Яханом видели на равнине, она была высокая и туманная. Потом, сперва слабо, снова замерцали загороженные ею звезды, а потом она растаяла и остался только черный прозрачный воздух. Слева от места, где только что была тень, светила Хелики — слабая, убывающая.

— Всего лишь игра лунного света, — прошептал Яхану Роканнон. — Ты нездоров, у тебя жар, постарайся заснуть снова.

— Нет, — раздался рядом спокойный голос Могиена. — Это была вовсе не игра лунного света, Роканнон. Это была моя смерть.

Трясясь в ознобе, Яхан приподнялся и сел.

— Нет, Повелитель, не твоя! Этого не может быть! Я видел такую же на равнине, когда тебя с нами не было, — Скиталец ее видел тоже!

— Не говори глупостей, — сказал Роканнон.

— Я сам видел ее на равнине, она меня там искала, — заговорил Могиен, не обращая на его слова никакого внимания. — И два раза видел на холмах, когда мы искали перевал. Чья же, интересно, это смерть, если не моя? Может быть, твоя, Яхан? Ты что, тоже властитель, тоже носишь два меча?

Больной, растерянный, Яхан хотел что-то сказать, но Могиен продолжал:

— И это не смерть Роканнона: он еще не закончил того, что закончить должен… Человек может умереть, где угодно, но властителя смерть, предназначенная именно ему, егосмерть, настигает только в его владениях. Она подстерегает его в месте, которое принадлежит ему, — на поле битвы, в зале, в конце дороги. А место, где мы сейчас, принадлежит мне тоже. С этих гор пришел мой народ, и вот я сюда вернулся. Мой второй меч сломался в сражении с теми, кто напал на нас ночью. Но слушай, моя смерть: я наследник Халлана, Могиен — теперь ты знаешь, кто я?

Ледяной ветер по-прежнему дул над скалами. Куда ни глянь, вокруг камни, а за камнями — мерцающие яркие звезды. Один из крылатых шевельнулся и подал голос.

— Не придумывай, — сказал ему Роканнон. — Спи.

Но сам крепко заснуть уже не мог, и каждый раз, когда просыпался, видел, что Могиен сидит, прижавшись к большому боку своего крылатого, и, спокойный и готовый к любой неожиданности, вглядывается в ночную тьму.

На рассвете они отпустили коней охотиться, а сами начали спускаться пешком. Леса начинались много ниже, и, если бы до того, как путешественники спустятся, погода испортилась, это могло бы обернуться для них бедой. Но не истекло и часа, как они увидели, что Яхану идти не под силу: спуск был нетрудный, но холод и утомление взяли свое, идти Яхан был уже не в состоянии, а повисать на выступах или за них цепляться, что иногда приходилось делать, и подавно. Возможно, проведи Яхан еще хотя бы день в тепле герметитового костюма и в покое, силы к нему вернулись бы и он смог бы продолжать путь, но для этого Могиену и Роканнону пришлось бы задержаться здесь еще на одну ночь и провести ее без огня, крова и пищи. Мгновенно поняв это, Могиен предложил, чтобы Роканнон остался вместе с Яханом на освещенном лучами дневного светила и укрытом от ветра месте, между тем как сам он поищет спуск более легкий, где они с Роканноном смогут вдвоем нести Яхана вниз, или, если найти такой спуск не удастся, место, где Яхан будет укрыт от снега.

Вскоре после того, как Могиен ушел, Яхан, лежавший в полузабытьи, попросил воды. Их фляжка была пуста. Роканнон сказал, чтобы он лежал спокойно, а сам полез вверх по каменному склону к площадке в тени большого валуна, футах в пятидесяти над ними: на ней сверкал снег. Подъем оказался труднее, чем он думал, и, вскарабкавшись наконец на площадку, Роканнон повалился, ловя ртом разреженный, пронизанный светом воздух; сердце его колотилось.

Потом он услышал шум и принял его сперва за пульсацию крови в собственных ушах; оказалось, однако, что это совсем рядом, едва не задевая его руки, течет маленький ручеек. Вода, от которой шел пар, огибала затвердевший в тени нанос снега. Роканнон приподнялся и сел. Начал искать глазами место, откуда течет вода, и увидел под нависающим над площадкой выступом скалы темную дыру — пещеру. Лучше пещеры для них троих сейчас ничего быть не может, подсказал ему рассудок, но тут же появился темный панический страх. Роканнон оцепенел, охваченный ужасом, какого никогда до этого не испытывал.

Повсюду вокруг только серые камни, и на них сейчас падали негреющие лучи дневного светила. Дальних вершин не видно было за соседними скалами, а уходящие на юг долины скрывала протянувшаяся над ними пелена облаков. Ничего и никого не было на этой серой крыше планеты, только он и темная пещера среди валунов.

Поднявшись на ноги наконец, Роканнон перешагнул через ручеек, стал перед входом в пещеру и сказал существу, которое, он чувствовал, дожидалось его, скрываясь во мраке:

— Я пришел.

Мрак шевельнулся, и во входе появился обитатель пещеры.

Он был, как «люди глины», похож на карлика и бледен; как фииа, ясноглаз и хрупок; как те и те, как ни те ни другие. Волосы у него были белые. Голос его не был голосом, ибо звучал внутри сознания Роканнона, а уши Роканнона в это время слышали только слабый свист ветра; и то, что говорилось, говорилось не словами. Однако Роканнону был задан вопрос, и вопрос этот был о том, какое у Роканнона самое заветное желание.

За Роканнона ответила безмолвно его непоколебимая воля: «Я хочу идти дальше на юг, найти своего врага и уничтожить его».

Свистел ветер; лукаво посмеивался ручеек. Движениями медленными, но легкими обитатель пещеры посторонился, и Роканнон, пригнувшись, вошел в темноту, под свод.

Что дашь ты взамен того, что дал тебе я?

Что должен дать я, о Древний?

То, что тебе всего дороже и что ты меньше всего хотел бы дать.

У меня на этой планете ничего нет. Что могу я дать?

Какую-нибудь жизнь, какую-нибудь возможность; какой-нибудь взгляд, какую-нибудь надежду, какое-нибудь возвращение — нет нужды знать имя. Но ты выкрикнешь имя вслух, когда потеряешь то, что даешь. Ты даешь это по доброй воле?

Да, по доброй воле, о Древний.

Ветер, безмолвие. Наклонившись, Роканнон вышел из темноты. Когда он выпрямился, в глаза ему ударил красный свет, над ало-серым морем облаков.

Яхан и Могиен спали, прижавшись друг к другу, на уступе внизу — целая груда плащей и шкур, и, когда Роканнон спустился к ним, они не пошевельнулись.

— Проснитесь, — сказал он негромко.

Яхан приподнялся и сел; его лицо в резком красном свете зари выглядело измученным и детским.

— Это ты, Скиталец! — воскликнул он. — Мы думали… тебя нигде не было видно… мы думали, ты упал вниз…

Могиен тряхнул золотогривой головой, словно сбрасывая с себя сон, и, взглянув на Роканнона, надолго задержал на нем взгляд. А потом тихо сказал охрипшим вдруг голосом:

— С возвращением тебя, Повелитель Звезд, наш друг! Мы тебя дожидались.

— Я встретил… я разговаривал с…

Могиен поднял руку, останавливая его.

— Ты вернулся; я радуюсь твоему возвращению. Мы продолжаем наш путь на юг?

— Конечно, продолжаем.

— Хорошо.

И Роканнон почему-то не удивился, что Могиен, который столько времени до этого был вожаком, теперь говорит с ним как менее знатный властитель с более знатным.

Могиен свистнул в свой беззвучный свисток, и они стали ждать и ждали долго, но крылатые кони так и не появились. Путники покончили с последними остатками очень сытных сухарей фииа и возобновили спуск. Согревшийся в герметитовом костюме, Яхан чувствовал себя лучше, и Роканнон настоял на том, чтобы он пока не снимал костюм. Хотя молодому ольгьо, чтобы силы по-настоящему к нему вернулись, нужны были пища и хороший отдых, продолжать путь он уже мог, а это было необходимо: красный рассвет предсказывал ухудшение погоды. Трудным спуск не был, но был медленным и отнимал много сил. Поздним утром, взмыв из лесов далеко внизу, появился серый крылатый Могиена. Они навьючили на него седла, сбрую, меховые шкуры — все, что несли, и тот поднялся в воздух и стал летать то выше, то ниже, то на одном уровне с ними и время от времени (возможно, зовя своего полосатого товарища, все еще охотившегося или пировавшего в лесах) вопил пронзительно.

Примерно в полдень они достигли очень трудного участка — огромного выхода гранита; перебраться через него они могли, только связав себя одной веревкой.

— Возможно, поднявшись на крылатом, ты нашел бы для нас лучшую дорогу, чем эта, — сказал Могиену Роканнон. — Как жаль, что второй до сих пор не прилетел!

Почему-то у него было чувство, что надо торопиться; ему хотелось поскорее покинуть этот голый серый склон горы и укрыться под деревьями.

— Второй был очень усталым, когда мы его отпустили, — отозвался Могиен, — и, может быть, ему до сих пор не удалось ничего для себя поймать. Мой, когда мы летели через перевал, нагружен был меньше. Я посмотрю, что по ту сторону гранитного выступа. Может, перенести разом нас троих на расстоянии нескольких полетов стрелы у моего крылатого хватит сил.

Могиен свистнул, и серый с покорностью, до сих пор изумлявшей Роканнона в животном столь большом и столь плотоядном, сделал в воздухе круг и опустился около них. Могиен одним движением вскочил на него, пронзительно крикнул, взмыл на нем в воздух, и по золотым волосам скользнул последний луч дневного светила, успевший прорваться сквозь утолщающиеся на глазах нагромождения облаков.

По-прежнему дул пронизывающий, холодный ветер. Яхан съежился в каменной выемке, глаза его были закрыты. Роканнон сидел и смотрел в даль, на самом удаленном краю которой он скорее угадывал, чем видел блеск моря. Он не разглядывал огромный туманный ландшафт, появлявшийся и исчезавший между проплывающих облаков, а смотрел в одну точку на юго-юго-востоке. Закрыл глаза. Прислушался… и услышал.

Странный дар получил он от обитателя пещеры, хранителя теплого источника на этих безымянных горах; дар, которого, из всех мыслимых, он меньше всего для себя желал бы. Там, в темноте, у бьющего из глубин ключа, он был обучен особому уменью, которое его соплеменники и люди Земли наблюдали у других разумных видов, но которое у них самих, за редчайшими исключениями, да и то только в форме коротких всплесков, абсолютно отсутствовало. Держась как за якорь спасения за свою человеческую сущность, он в страхе отринул обладание во всей полноте той силой, которой обладал и которую предлагал хранитель родника. Что в Роканноне от этой встречи осталось, так это способность «слышать» представителей одного разумного вида, способность «слышать» из голосов всех миров один голос — голос его врага.

Когда Кьо был с ними, Роканнон усвоил от него начатки общения без помощи слов; но он не хотел узнавать мысли своих товарищей, когда те об этом даже не подозревают. Там, где есть верность и любовь, понимание должно быть всегда взаимным.

Но за теми, кто убил его товарищей и нарушил мир, он был вправе следить, вправе их «слушать». Он сидел на гранитном выступе и вслушивался в мысли людей в постройках среди холмов на тысячи футов вниз от него и на сто километров от него вдаль. «Слушал» невнятную болтовню, гуденье голосов, далекий гомон и бушеванье страстей. Разобрать в общем гаме отдельные голоса он был не в состоянии также из-за множества (наверно, сотни) разных мест, откуда те доносились; он слушал, как слушает младенец — не выделяя из шума составляющие шум звуки. У хранителя родника был и другой дар, о нем Роканнон только слышал на одной из планет, где до этого побывал; дар «распечатывать» в другом индивиде телепатическую способность: и обитатель пещеры научил Роканнона ее направлять, но Роканнон не успел научиться пользоваться ею в полной мере. Его голова, заполнившаяся чужими мыслями и чувствами, сейчас кружилась; казалось, тысяча незнакомцев нашла в ней приют. Ни одного слова разобрать он не мог. «Слышал» он не слова, а намерения, желания, чувства, пространственные ощущения многих индивидов, безнадежно перемешавшиеся в его нервной системе; ощущал ужасающие вспышки страха и зависти, потоки довольства, бездны сна, невероятно раздражающее головокружение от полупонимания-получувства. И вдруг что-то поднялось из этого хаоса, что-то абсолютно четкое, более ощутимое, чем чужая рука у тебя на коже. Кто-то двигался по направлению к нему, кто-то, кто «услышал» его, Роканнона. Ощущение было очень ярким и сопровождалось переживаниями скорости, пребывания в небольшом замкнутом пространстве, любопытства и страха.

Открыв глаза, Роканнон посмотрел вперед, словно надеялся увидеть перед собой лицо человека, которого «слышал». Тот был недалеко, совершенно определенно, и приближался. Но ничего не видно было вокруг, кроме опускающихся все ниже облаков. Несколько маленьких снежинок закружились в ветре. Слева вздымался огромный выступ, преграждавший им путь. Яхан стоял рядом с Роканноном и смотрел на него испуганно. Но Роканнон сейчас не способен был утешить Яхана: ощущение чужого присутствия в его собственном сознании не оставляло его ни на миг, и прервать контакт с чужаком он не мог.

— Там… там… воздушный корабль, — хрипло, словно во сне, пробормотал он. — Вон там!

Там, куда он показывал, не было ничего, только воздух и облака.

— Вон там, — повторил шепотом Роканнон.

Яхан посмотрел снова и громко вскрикнул. Довольно далеко от скалы, на которой они стояли, появился на своем сером Могиен; он к ним летел, а далеко позади него, среди быстро несущихся облаков, показалось внезапно что-то большое и черное, похоже, парившее неподвижно или очень медленно двигавшееся. Могиен мчался, подгоняемый ветром, не зная о том, что летит сзади; лицо его было обращено к горе, он искал на ней взглядом своих товарищей — две крохотные фигурки на крошечном карнизе среди камня и облаков.

Черная машина стала больше, придвинулась; ее лопасти, громко треща, нарушали царившее на этой высоте безмолвие. Еще яснее, чем он видел вертолет, Роканнон ощущал человека внутри кабины, ощущал непонимающее прикосновение сознания к сознанию, агрессивный, пытающийся сам себя обмануть страх.

— Прячься! — шепнул он Яхану.

Но сам был не в силах даже пошевельнуться. Вертолет, захватывая вращающимися лопастями клочья облаков, неуверенными рывками продвигался к ним, все ближе и ближе. Наблюдая вертолет снаружи, Роканнон одновременно наблюдал из его кабины, не зная, что именно он ищет две маленькие фигурки на скале. И испытывал при этом страх, страх… Яркая вспышка, обжигающая боль в теле Роканнона, невыносимая боль. Психический контакт прервался, словно его не было. Роканнон снова был самим собой, стоял на каменной площадке, прижимая правую руку к груди, ловя ртом воздух, глядя, как все ближе подбирается вертолет, как вращаются с громким стрекотом лопасти, как целится установленный в носу вертолета лазер…

Справа, из полной воздуха и облаков бездны, вынырнуло серое крылатое животное, и человек, сидевший на нем верхом, резко закричал — будто засмеялся пронзительным, торжествующим смехом. Один взмах широких крыльев — и конь с седоком врезались прямо в парящую машину. Будто что-то огромное разорвали на две части; какой-то миг казалось, что последует страшный вопль, но он так и не прозвучал; а потом воздух опустел.

Двое, вжимавшиеся животом в скалу, смотрели во все глаза.

Снизу не доносилось ни звука. Клубясь, через бездну плыли облака.

— Могиен!

Это имя Роканнон выкрикнул вслух. Ответа не было. Были только боль, страх и молчание.

IX

По крыше громко стучал дождь. В комнате царил полумрак, но дышалось легко.

Около кровати Роканнона стояла женщина, ее лицо было ему знакомо — гордое темное лицо под короной золотых волос.

Он хотел было ей сказать, что Могиен погиб, но язык не слушался. Вид женщины поверг его в крайнюю растерянность: ведь Хальдре из Халлана уже старуха, и волосы у нее седые, а другой золотоволосой женщины, которую он знал, давно нет в живых, и в любом случае он видел ее только раз, на планете в восьми световых годах отсюда.

Он снова попытался заговорить.

— Лежи спокойно, Повелитель, — сказала она на «общем языке», правда, звуки этого языка она выговаривала немного по-другому.

Помолчав, она, оставаясь на том же месте, заговорила снова так же негромко, как в первый раз:

— Это Замок Брейгна. Вы пришли вдвоем, оба в снегу с головы до ног, с перевала. Ты был на грани смерти, и тебе долго придется восстанавливать силы. Еще будет время для разговоров.

Времени было сколько угодно, и под аккомпанемент дождя оно проходило незаметно и мирно.

На следующий день или, быть может, на следующий после следующего, к Роканнону пришел Яхан; он страшно похудел и прихрамывал, а лицо было все в рубцах — обморожено. Но менее понятными были перемены в его манере вести себя с Роканноном: в ней появились почему-то раболепие, приниженность. Поговорив с ним немного, Роканнон, преодолевая чувство неловкости, спросил:

— Ты что, Яхан, меня боишься?

— Я… постараюсь не бояться тебя, Повелитель, — ответил тот, запинаясь.

Когда Роканнон оказался наконец в состоянии сойти без посторонней помощи в Зал Пиршеств замка, он обнаружил такие же, как у Яхана, благоговение и страх на всех лицах, хотя лица эти были смелые и умные. Золотоволосые, темнокожие, высокорослые — древнее племя, лишь одним из колен которого были ангья, когда-то ушедшие через море на север, — таковы были лиу, Повелители Суши, с незапамятных времен живущие здесь, на холмах предгорий, и на холмистых равнинах дальше к югу.

Сперва он подумал, что на них действует его внешняя непохожесть, его темные волосы и светлая кожа; но ведь таким был и Яхан, а Яхана они не боялись. Они вели себя с Яханом как с Повелителем, равным, что бывшего халланского раба ошеломляло и радовало. Однако с Роканноном они обращались как с Повелителем над Повелителями, как с кем-то, кому равных здесь нет.

Обращались так с Роканноном все — за одним исключением. Повелительница Ганье, невестка и наследница старого властителя замка, овдовела за несколько месяцев до этого; но всегда рядом с ней можно было видеть ее золотоволосого маленького сына. Роканнона застенчивый мальчик не боялся, более того, он тянулся к этому странному взрослому и расспрашивал того о горах, о странах на севере и о море. Роканнон терпеливо отвечал на его вопросы. Мать слушала, спокойная и ласковая, как лучи дневного светила; иногда поворачивала к Роканнону, улыбаясь, свое лицо — точно такое, как у женщины, когда-то, давным-давно, появившейся в музее.

В конце концов он спросил у нее, что о нем думают в Замке Брейгна, и она ответила откровенно:

— Думают, что ты из богов.

Употребила она слово, которое он впервые услышал в деревушке у замка Толен: п е д а н.

— Это не так, — сказал он строго.

У нее вырвался короткий смешок.

— Почему они так думают? — спросил он раздраженно. — Разве у лиу появляются боги с седыми волосами и искалеченными руками?

Лазерный луч с вертолета ударил в его правое запястье, и с тех пор он правой рукой почти не мог пользоваться.

— А почему бы им и не появляться такими? — сказала Ганье, улыбаясь гордо, но ласково. — Однако тебя считают богом потому, что ты пришел с горы.

Лишь через несколько мгновений понял он, что она имеет в виду.

— Скажи, Повелительница Ганье, ты знаешь о… хранителе родника?

На ее лицо набежала тень.

— Об этом народе мы знаем только из преданий. Очень давно — с тех пор сменилось девять поколений властителей Брейгны — Йоллт Большой поднялся туда, где высоко, и вернулся изменившимся. Мы поняли, что ты встретился с ними, Самыми Древними.

— Когда вы смогли это понять?

— Когда ты бредил, ты все время говорил о цене, о полученном даре и о цене, которую за него заплатил. Йоллт заплатил тоже… Ценой была твоя правая рука, Повелитель Скиталец? — с неожиданной робостью спросила она.

— Нет. Я бы отдал обе свои руки, чтобы спасти то, что я потерял.

Он встал и подошел к окну этой комнаты в башне, окну, из которого открывался вид на долины и холмы до самого моря. Высокий холм, на котором стоял замок Брейгна, огибала река, разливавшаяся дальше вширь между холмов более низких, ярко сверкающая, потом исчезавшая в туманных далях, где лишь с трудом можно было разглядеть деревни, поля, башни замков и среди бушующих синих гроз и внезапно прорывающихся вниз лучей дневного светила снова блеск реки.

— Мест прекраснее я не видел, — сказал Роканнон, думая о том, что Могиену увидеть их так и не довелось.

— Для меня они теперь не так прекрасны, как были раньше.

— Почему, Повелительница Ганье?

— Из-за Чужих!

— Расскажи о них, Повелительница.

— Они появились у нас в конце прошлой зимы; их много, они летают на больших воздушных лодках, и их оружие все сжигает. Никто не знает, откуда они, — о них не упоминается ни в одном предании. От реки Виарн до моря они теперь единственные хозяева. Они убили или прогнали из родных мест жителей восьми владений. Мы, живущие на этих холмах, теперь их пленники; мы не смеем даже пасти свои стада на старых пастбищах. Сперва мы попробовали воевать с Чужими. И мой муж, Ганхинг, был убит их сжигающим оружием. — Взгляд Ганье скользнул по обожженной, искалеченной руке Роканнона, на мгновенье она умолкла. — Они… убили его еще во время первой оттепели, и он еще до сих пор не отмщен. Мы, Властители Суши, смирились и избегаем встреч с Чужими! И некому заставить их заплатить за смерть Ганхинга!

— Они заплатят за нее, Повелительница Ганье; заплатят сполна. Ты поняла, что я не бог, но, надеюсь, не считаешь все-таки, что человек я вполне обычный?

— Нет, Повелитель, — отозвалась она. — Не считаю.

Дни проходили за днями, долгие дни лета длиною в год. Белые склоны вершин над Брейгной стали синими; зерно на полях Брейгны созрело, было сжато, опять посеяно и уже созревало снова, когда однажды к концу дня во дворе, где в это время объезжали крылатых, Роканнон подсел к Яхану.

— Я продолжу свой путь на юг, Яхан. Ты останешься здесь.

— Нет, Скиталец! Разреши и мне..

Яхан не договорил, вспомнив, быть может, окутанный туманом морской берег, где, увлеченный жаждой приключений, он ослушался Могиена. Роканнон, улыбнувшись дружелюбно, сказал:

— Одному мне будет легче. А вернусь, уверен, я скоро.

— Но ведь я поклялся быть твоим верным рабом, Скиталец. Очень прошу, разреши мне пойти с тобой.

— Когда утрачиваются имена, клятвы теряют силу. Ты поклялся служить Роканнону, и было это по ту сторону гор. По сю сторону гор нет рабов и нет человека, которого зовут Роканнон. Прошу тебя как друга, Яхан, не говори больше об этом ни со мной, ни вообще с кем бы то ни было, но завтра перед рассветом оседлай мне халланского крылатого.

И на следующий день, еще до рассвета, Яхан, крепко держа поводья последнего оставшегося крылатого из Халлана, серого с полосами, стоял во Дворе Прилетов и ждал Роканнона. Этот крылатый появился в Брейгне через несколько дней после них, полуобмороженный, ослабевший от голода. Теперь он снова стал гладким, и его снова переполняла энергия, он то и дело грозно рычал и бил своим полосатым хвостом.

— Твоя вторая кожа на тебе, Скиталец? — спросил Яхан шепотом, затягивая ремни на бедрах Роканнона. — Говорят, Чужие стреляют огнем в каждого, кого завидят верхом на крылатом близ мест, где они живут.

— Она на мне.

— Но ты не берешь с собой и одного меча?..

— Нет. Не беру. Слушай меня внимательно, Яхан: если я не вернусь, открой мою сумку — она лежит у меня в комнате. В сумке ты найдешь кусок ткани, на нем много черточек и кружочков и еще нарисована эта местность; если кто-нибудь из моего народа когда-нибудь здесь появится, отдай им все это, хорошо? Там же и ожерелье. — Лицо Роканнона потемнело, и он отвернулся. — Его отдай Повелительнице Ганье, если я не вернусь и не смогу отдать сам. Пожелай мне удачи.

— Пусть умрет твой враг, не оставив сыновей, — сквозь слезы сказал гневно Яхан и отпустил поводья.

Крылатый взмыл в бесцветное теплое небо летнего рассвета, развернулся, загребая крыльями как огромными веслами, и, поймав северный ветер, исчез за холмами. Яхан стоял и смотрел. А из окна высокой башни вслед улетевшему смотрело темное лицо с нежными чертами, смотрело еще долго после того, как исчез из виду крылатый с седоком и в небе взошло дневное светило.

Странным было путешествие к месту, которого Роканнон никогда до этого не видел и, однако, представлял себе очень хорошо благодаря впечатлениям, поступившим в его сознание из сознаний нескольких сот людей. Хотя зрительных впечатлений не было, были осязательные ощущения, а также ощущения времени, места и движения. Часами в течение ста дней, сидя неподвижно в своей комнате в Замке Брейгна, тренировался Роканнон в восприятии этой информации и наконец получил точное, хотя и не выраженное в словах или зрительных образах, представление о территории вражеской базы и размещенных на этой территории строениях. И теперь он подробно знал, что представляет собой база, как в нее пройти и где находится то, что ему нужно.

Но было очень трудно после долгих и напряженных тренировок отключить себя, когда он приближался к своим врагам, обретенную им способность, а взамен использовать только глаза, уши и разум. После встречи с вертолетом он знал, что сенситивные индивиды могут на близких расстояниях чувствовать его присутствие. Он «притянул» вертолетчика к себе, и тот, вероятно, даже не понял, что заставило его лететь именно в этом направлении. И теперь, когда ему предстояло проникнуть одному на огромную базу, Роканнону меньше всего хотелось привлекать к себе внимание.

Уже на закате, привязав своего крылатого на пологом склоне холма, он продолжал путь пешком. И вот теперь, через несколько часов, приближался к группе строений по ту сторону огромной и пустой цементной равнины ракетодрома. Ракетодром был только один, и, поскольку весь личный состав войск и материальная часть находились теперь здесь, на планете, им пользовались очень редко. Когда до ближайшей цивилизованной планеты восемь световых лет, вести войну при помощи традиционных грузо-пассажирских ракет, передвигающихся со скоростью ниже световой, едва ли кому-нибудь придет в голову.

База, когда ты видел ее собственными глазами, оказывалась огромной, ужасающе огромной, но большая часть строений служила жильем для личного состава. Здесь размещалась почти вся армия мятежников. В то время как Союз Всех Планет попусту тратил время, обыскивая и покоряя их родную планету, мятежники делали ставку на следующее обстоятельство: исключительно маловероятно, чтобы среди всех миров Галактики их смогли обнаружить на этом, не имеющем даже имени. Роканнон знал, что некоторые из гигантских бараков сейчас пусты: за несколько дней до этого значительный контингент солдат и техников был отправлен, как он «услышал», на другую планету, которую мятежники завоевали или убедили присоединиться к ним в качестве союзника. Прибудут туда отправленные без малого через десять лет. Он чувствовал уверенность фарадейцев. По-видимому, ход войны их радовал. Одной хорошо укрытой базы и шести сверхсветовых кораблей было достаточно, чтобы угрожать безопасности Союза Всех Планет.

Эту ночь Роканнон выбрал заранее: из всех четырех лун на небе до полуночи будет только пойманный притяжением планеты маленький астероид Хелики. Когда он приближался к вытянувшимся цепочкой ангарам, Хелики уже висела над холмами, однако у него не было чувства, что кто-то его видит. Ни оград, ни часовых не было. Зато космос в радиусе нескольких световых лет от Фомальгаута непрерывно наблюдали специальные автоматические устройства. В аборигенах этой безымянной планетки, застрявших на уровне бронзового века, фарадейцы угрозы для себя не видели.

Когда ангары с отбрасываемой ими тенью остались позади, Хелики была уже полной и светила с наибольшей возможной для нее яркостью. И она наполовину убыла к тому времени, когда он оказался у цели: шести сверхсветовых кораблей. Сверхсветовые корабли лежали гуськом под смутно различимым в темноте огромным шатром из маскировочной сети, похожие на шесть исполинских черных яиц. Немногочисленные деревья вокруг (это была опушка Виарнского леса) казались рядом с ними игрушечными.

А теперь, несмотря на связанный с этим риск, нужно было «прислушаться». Он остановился в тени деревьев и, напрягая предельно слух и зрение, направил мысленно внимание на яйцевидные корабли, на то, что внутри их и вокруг них. В каждом (он понял еще в Брейгне) днем и ночью сидел пилот, готовый в случае опасности в один миг исчезнуть отсюда вместе со своим сверхсветовым кораблем.

Так поступили бы шестеро пилотов лишь в одной ситуации: если бы стационарный центр управления в четырех милях отсюда, на восточной границе базы, был благодаря диверсии или бомбовому удару уничтожен. Тогда долг каждого пилота заключался бы в том, чтобы при помощи автономной системы управления корабля увести его отсюда. Но полет на сверхсветовом корабле был самоубийствен: при «передвижении» со скоростью выше световой гибла любая жизнь. Поэтому все пилоты в этих шести кораблях были фанатиками, готовыми в случае надобности пожертвовать жизнью. Но даже они, сидя и дожидаясь исключительно маловероятного мгновенья славы, страдали от скуки. И Роканнон сейчас почувствовал, что в одном из сверхсветовых кораблей находился не один человек, а двое. Внимание обоих было чем-то поглощено. Между ними находилась какая-то расчерченная на квадраты плоскость. Этот образ уже много раз всплывал в сознании Роканнона в предшествующие вечера, и Роканнон сделал сам собой напрашивающийся вывод: двое пилотов играют в шахматы. Роканнон «прислушался» к тому, что происходит в соседнем сверхсветовом корабле, и обнаружил, что в этом корабле никого нет.

Быстрым шагом Роканнон пошел между редкими деревьями по траве, в сумраке казавшейся серой, к пятому кораблю в цепочке, поднялся по трапу и вошел через открытый люк внутрь. Внутри, как оказалось, сверхсветовой корабль резко отличался от обычных космических кораблей. Сплошь хранилища управляемых снарядов, пусковые установки, гигантские компьютеры, реакторы — вызывающий жуть лабиринт с коридорами, достаточно широкими для того, чтобы по ним могли проезжать ракеты с боеголовками, способными уничтожить каждая огромный город. Поскольку сверхсветовой корабль следовал не через пространственно-временной континуум, у него не было ни переднего, ни заднего конца, не было вообще никакой видимой логики в конструкции корпуса. Подавляя в себе туманящий сознание страх, Роканнон стал искать ансибл и проискал его целых двадцать минут.

Лишь на миг после того, как нашел наконец машину и перед ней сел, позволил себе Роканнон «прислушаться» к соседнему кораблю. Сразу всплыл образ руки, замершей в сомнении над белым слоном. Роканнон тут же переключил внимание на другое. Запомнив координаты, стоящие на шкале ансибла, он заменил их координатами Базы Наблюдения за РФЖ Восьмой области Галактики в Кергелене, на планете Новая Южная Джорджия — единственные, которые он помнил. Потом включил передатчик ансибла.

Когда какой-нибудь из его пальцев (только левой руки) нажимал клавишу, буква, которой клавиша соответствовала, одновременно появлялась на небольшом черном экране в комнате на планете в восьми световых годах отсюда:

СРОЧНО СОЮЗУ ВСЕХ ПЛАНЕТ. База боевых сверхсветовых кораблей фарадейских мятежников находится на Фомальгауте-II, Юго-Западный Континент, 28°28′ северной широты, 121° 140’ западной долготы, приблизительно в 2 милях к северо-востоку от широкой реки. База замаскирована, однако должна быть видима при визуальном наблюдении как 4 квартала из 28 групп бараков и ангаров на ракетодроме, протянувшемся с востока на запад. 6 сверхсветовых кораблей находятся не на самой базе, а с ней рядом, чуть юго-западнее ракетодрома, на опушке леса, и замаскированы сетью и светопоглотителями. Удар должен быть только прицельным, так как аборигены в мятеж не вовлечены. Я, Гаверал Роканнон, из Фомальгаутской Этнологической Экспедиции. Я единственный уцелевший ее участник. Передаю через ансибл на борту одного из вражеских сверхсветовых кораблей. До рассвета здесь остается около пяти часов.

Он хотел было добавить: «Дайте мне часа два, чтобы я успел отсюда убраться», но не стал. Если фарадейцы сейчас его поймают, они могут, чтобы спасти свои сверхсветовые корабли, перевести их в другое место. Он выключил передатчик и восстановил на шкале прежние координаты. Проходя по металлическим мосткам в огромных коридорах, он «заглянул» опять в соседний корабль. Игроки встали из-за доски, двигались. Один в тускло освещенных помещениях и коридорах, Роканнон побежал. Подумал было, что повернул не в ту сторону, но тут же прямо перед собой увидел люк, скатился по трапу вниз и помчался вдоль бесконечно длинного корпуса корабля и наконец, миновав следующий корабль, такой же бесконечно длинный, нырнул во мрак леса.

Бежать по лесу он не мог — во-первых, оттого, что каждый вдох обжигал легкие, а во-вторых, оттого, что под деревьями царила полная, непроницаемая тьма. Пробираясь так быстро, как только мог, вдоль края ракетодрома, Роканнон достиг его конца и тем же путем, каким пришел к базе, отправился назад, теперь это было легче, потому что Хелики опять прибывала, а часом позже взошла также и Фени. Время уходило, а сам он, как ему казалось, не двигался в темноте ни на шаг, оставался на месте. Если базу бомбардируют, пока он от нее близко, ударная волна или бушующее пламя неизбежно его настигнут, и сейчас, с трудом находя во мраке дорогу, он испытывал панический ужас при мысли о том, что вот-вот за спиной вспыхнет свет и уничтожит его. Но почему ничего не произошло до сих пор, почему они так медлят?

Была все еще ночь, когда он добрался до двуглавого холма, где оставил привязанным своего крылатого. Животное, рассерженное тем, что в местах, где можно хорошо поохотиться, ему этого сделать не дали, зарычало на Роканнона. Тот прижался к теплому боку крылатого и, как Кьо, стал чесать его за ушами.

Потом Роканнон сел на крылатого, чтобы поехать на нем не взлетая. Тот, продолжая лежать на животе, долго не поднимался. Наконец, протестующе подвывая, крылатый встал и невыносимо медленным шагом пошел туда, куда направил его Роканнон — на север. Хотя и с трудом, но теперь они с крылатым могли разглядеть вокруг поля и холмы, селения, брошенные жителями, и вековые деревья, но взлетел крылатый, лишь когда на восточных холмах забелел восход. Взмыв наконец, крылатый нашел высоту, где дул попутный для него ветер, и поплыл по воздуху в светлых лучах зари. Время от времени Роканнон оглядывался. Все позади дышало миром, на западе вилось заполненное туманом русло пересохшей реки. Роканнон «прислушался» — и ощутил мысли, действия, грезы своих врагов; там ничего не изменилось.

Что ж, он сделал все, что мог. В конце концов, он не всемогущ. Одному человеку не под силу справиться с начавшим войну народом. Измученный всем, что было, подавленный поражением, он летел к Брейгне, единственному месту, где его приютят. Гадать, почему Союз Всех Планет так долго не атакует, было бесполезно. Не атакует — и все, важен только сам этот факт. Решили, наверно, что его послание — просто-напросто ловушка. Возможно и другое: он неправильно запомнил координаты, а всего лишь одна неправильная цифра уже могла низвергнуть сообщение в бездну вне времени и пространства. Ради того, чтобы это сообщение было отправлено, умерли Рахо, Иот, Могиен, а оно не дошло по назначению. И он теперь до конца своей жизни изгнанник, чужак на чужой для него планете.

Это последнее, в конце концов, несущественно. Ведь он один человек, всего-навсего. А судьба одного человека не имеет значения.

«Если она не имеет значения, то что имеет?»

Эти слова, которые он запомнил, всегда жгли его память. Он оглянулся, словно отводя взгляд от всплывшего в памяти лица Могиена, и с воплем загородил глаза искалеченной рукой, закрылся от беззвучно выросшего до самого неба на равнинах у него за спиной ослепительно белого цвета дерева.

Повергнутый в ужас ревом и силой налетевшего ветра, крылатый Роканнона, издав вопль, метнулся вперед, потом упал вниз. Роканнон, сбросив державшие его в седле ремни, повалился ничком на грунт и прикрыл голову руками. Но отгородиться он не смог — отгородиться не от света, а от ослепившей тьмы, от сопереживания гибели одновременно, в одно и то же мгновенье, тысячи человек. Миг бесконечной смерти. А потом — молчание.

Он поднял голову и услышал — молчание.

Эпилог

Спустившись перед самым закатом во дворе Брейгны, Роканнон слез с седла и остался стоять возле крылатого, измученный, с седой поникшей головой. Его окружили все жившие в замке золотоволосые и стали расспрашивать, что за огромный огонь вспыхнул на юге, правду ли говорят скороходы с равнин, будто Чужие все уничтожены. Почему-то они были уверены, что он знает. Он стал искать глазами Ганье. Когда он увидел наконец ее лицо, дар речи к нему вернулся, и он, запинаясь, заговорил;

— Враги уничтожены. Больше они здесь не появятся. Твой Повелитель Ганхинг отмщен. Как и мой Повелитель Могиен. Как и твои братья, Яхан; и как народ Кьо; и как мои товарищи. Враги все мертвы.

Они расступились, давая ему дорогу, и он вошел в замок.

В один из вечеров через несколько дней после этого, в ясные синие сумерки, какие бывают после грозы с ливнем, он прогуливался вместе с Ганье по мокрой от недавно прошедшего дождя террасе башни. Ганье спросила, собирается ли он покинуть Брейгну.

После долгого молчания он ответил:

— Не знаю. Яхан, по-моему, хочет вернуться на север, в Халлан. Несколько ваших юношей тоже хотели бы отправиться туда морем. И Повелительница Халлана ждет, конечно, вестей о сыне… Но Халлан не мой родной дом. У меня нет дома на вашей планете. Я не вашего племени.

Кое-что она уже о нем знала, поэтому спросила:

— А твои соплеменники не появятся, чтобы тебя разыскать?

Он окинул взглядом расстилавшуюся внизу прекрасную страну; далеко на юге блестела в летних предзакатных сумерках река.

— Может, и появятся, — ответил он. — Через восемь лет. Смерть они умеют посылать сразу, зато жизнь передвигается много медленней… Кто теперь мои соплеменники? Ведь я не тот, кем был раньше. Я изменился; мне довелось пить из родника в горах. И я не хочу больше слышать голоса врагов.

Молча они прошли семь шагов до парапета; потом Ганье, подняв глаза к синим, туманным, высящимся неприступной крепостью горам, сказала:

— Останься с нами.

Роканнон помолчал, потом ответил:

— Останусь. На некоторое время.

Но оказалось, что на всю оставшуюся ему жизнь. Когда прибыли корабли Союза Всех Планет и Яхан привел искавшую Роканнона экспедицию на юг, в Брейгну, Роканнон был уже мертв. Народ Брейгны оплакивал своего Повелителя, и тех, кто разыскивал Роканнона, встретила его вдова, высокая, золотоволосая, с большим, сияющим, оправленным в золото синим драгоценным камнем на груди. И Роканнон так и не узнал, что Союз назвал эту планету его именем.

Повести и рассказы

Ричард Маккенна. Вернись домой, охотник

@ А. Графов. Перевод на русский язык, 1991.

Эти чертовы деревья бессмертны, с отвращением сказали они. Действительно, на такой планете хвороста не соберешь, и им пришлось жечь пиролин, вылив его на сырые деревяшки… Мясо, которое жарил Рой Крейг, быстро покрывалось пузырями. Могли бы, конечно, воспользоваться плиткой в гравиплане, подумал он. Но эти парни только что с Мордена, и у них на лбу красные кружки, так что они привыкли жарить мясо на открытом огне. И, конечно, они правы, подумал Крейг.

По ту сторону огня четверо возились со взрывными устройствами и громко разговаривали. На них была хлопчатобумажная синяя форма, они коротко острижены, а на лбу у каждого вытатуирован красный кружок. Рядом стоял Борк Уайлд, новый начальник, — высокий человек с резкими чертами лица, короткими черными волосами и двумя красными кружками на лбу. А у Крейга — длинные рыжеватые волосы, и его лоб, не сними нескольких веснушек, совершенно чист: по морденским попятим, он еще не стал мужчиной. Несмотря на свои шесть футов роста, рядом с ними Крейг чувствовал себя мальчишкой. Группа состояла только из «красных кружков»; он был среди них единственным «чистиком». Приятного мало, потому что всю черную работу приходилось делать именно ему.

Их группу — шесть человек — отправили на окружную стену. Они разбили лагерь недалеко от своего гравиплана (высокой серой машины, предназначенной в основном для перевозки грузов). До огромной окружной стены не меньше двух миль. Вокруг их лагеря стояли голые стволы с волнистой корой серебристого цвета; от земли до нижних ветвей было не меньше пятидесяти футов. Свет сквозь кроны пробивался слабо, и кругом царил зыбкий полумрак. Стволы и ветви засыпало раздвоенными листками — фитонами всех цветов и размеров. Вспугнутые огнем и людскими голосами, эти листки отделились от деревьев и, переливаясь на солнце всеми цветами радуги, повисли роем над верхними ветвями. Они звенели, щебетали и распространяли пряный запах. Самые смелые опускались пониже, подбираясь к людям. Одни па сидевших у костра, маленький человечек с крысиным лицом по имени Кобб, перестал возиться с взрывным устройством и запустил в рой фитонов пылающей головней.

— Потише, вы, свиристелки! — рявкнул он. — Думать мешаете, чёрт бы нас побрал!

— А ты что, еще и думать умеешь? — спросил Уилан.

— Ну, раз я думаю, что я думаю, значит, я думаю.

Все засмеялись.

Сплетение красных и белых корней, густым ковром покрывавшее землю, постепенно исчезало: корни уходили в стороны и в почву, обнажая землю вокруг костра. Тем, кто недавно прилетел с Мордена, казалось, что корни просто убегают от огня, но Крейг помнил, что они делали так даже тогда, когда прежняя группа не разводила костра. К утру вокруг гравиплана будет большая проплешина. Коричневатый разветвляющийся корешок в дюйм длиной выглянул из голой земли и устремился вслед за уходящими корнями. Крейг улыбнулся и перевернул мясо над огнем. Небольшой красно — зеленый листок — фитон отделился от роя и сел ему на запястье. Крейг не стал его стряхивать. Тонкие бархатистые крылышки фитона поднимались и опускались, а продольная прожилка делала его похожим на тонкое тельце (конечно, без ног и без головы). Крейг пошевелил рукой и слегка удивился тому, что фитон не отпадает. Забавные они все‑таки.

Узорчатый золотисто — зеленый фитон с огромными крыльями уселся на плечо Уайлда. Тот поймал его и жирными пальцами оторвал крылья: фитон верещал и трепыхался. Крейга передернуло. «Перестаньте!» — вырвалось у него, а потом: извиняющимся голосом он добавил: «От них не бывает вреда. Просто они любопытные».

— Тебя, чистик, я, кажется, не трогал, — лениво ухмыльнулся Уайлд. — А эти чертовы бабочки — кровососы пусть знают, чем я тут занимаюсь.

Уайлд поддел ногой трухлявый кусок древесины, и тот, упав в костер, стал быстро съеживаться. Уайлд бросил вслед за ним в огонь разорванного фитона и оскалил свои лошадиные зубы.

— Мясо готово, — позвал всех Крейг.

Вскоре после ужина стемнело, взошла луна. Фитоны расселись по верхним ветвям и сложили крылья. Костер погас. Все ввернулись в одеяла, и сразу раздался дружный храп.

По Крейг не спал. Он видел, что у Сидиса в главном отсеке всё еще горит свет. Потом Сидис выглянул из гравиплана. Он был экологом с Белконти и возглавлял предыдущую группу. В этой экспедиции он сопровождал их лишь затем, чтобы ввести нового начальника, Уайлда, в курс дела. И ел, и спал он только в гравиплане, за что его глубоко презирали «красные кружки» с планеты Морден. Лоб его был так же чист, как и у Крейга, по для Крейга это слабое утешение. Ведь Сидис с планеты Белконти, а там обычаи совсем другие.

Наивысшей добродетелью морденцы до сих пор считают храбрость. Их предками были земные колонисты, которые утратили связь с метрополией и опустились в техническом отношении до уровня каменного века. И потом, пока они не изобрели порох, им пришлось вести жестокую борьбу с Красными Зверями — эти страшные динотерии господствовали на Мордене до появления там людей, да и долгое время после. На протяжении многих десятилетий обряд посвящения, после которого юноши могли считать себя взрослыми мужчинами, состоял в ритуальной охоте. Отряд молодых людей, связанных друг с другом священной клятвой, отправлялся на охоту, чтобы копьями и стрелами убить Красного Зверя. С тех пор как появились ружья, юноши охотились на Зверя уже в одиночку. Тот, кто возвращался живым, мог носить красный кружок на лбу, считался мужчиной и получал право жениться и иметь детей. Когда цивилизованные планеты вновь открыли Морден, на планету хлынул поток информации. Затем последовал демографический взрыв, и оказалось, что Красных Зверей остается слишком мало и на всех молодых людей их просто не хватает. У семьи Крейга не было денег, чтобы заплатить за такую охоту, и поэтому Крейг не мог стать настоящим мужчиной.

Ничего, упрямо надеялся он, мое время еще придет.

Лет за десять до рождения Крейга морденский Охотничий совет решил превратить «ничейную» планету фитонов в заповедник Красных Зверей, на которых морденские юноши могли бы охотиться. Но флора и фауна на Мордене были примерно такие же, как на Земле, и не могли, конечно, потеснить фитонов и заселить планету. Чтобы бороться с фитонами, морденцы заключили соглашение с белконтийскими биологами. Все морденцы, которые работали под началом биотехников — белконтийцев, были чистиками: ни один «красный кружок» не стал бы подчиняться приказам изнеженных белконтийцев, тем более что эти биотехники в основном были женщинами. При помощи танасиса (растения, истреблявшие местную флору) белконтийцам удалось расчистить два больших острова, на которые потом была завезена морденская флора. На одном из островов разместилась штаб — квартира; этот остров называли Базовым. На другом поселили Красного Зверя, и тот чувствовал себя превосходно.

Когда я был маленьким, подумал Крейг, мне говорили, что я обязательно убью своего Красного Зверя здесь. До сих пор на этой планете был только один — единственный Красный Зверь.

Борьба шла уже тридцать лет, но континенты не сдавались, Фитоны осаждали каждый завоеванный танасисом плацдарм, видоизменялись, переходили в наступление. Белконтийские специалисты по генной инженерии разрабатывали все более «смертоносные» разновидности танасиса, которые уже угрожали выйти из‑под контроля. Теперь, три десятилетия спустя, стало ясно, что танасис терпит поражение. Белконтийцы заявили, что эксперимент придется свернуть. Но планета фитонов стала для морденцев символом надежды, при помощи которого власти Мордена кое‑как обуздывали социальное брожение среди подданных. У Охотничьего совета не было иного пути. Группу «красных кружков» отправили с Мордена на Белконти изучать биотехнику. Оттуда они прибыли на планету фитонов, чтобы самим взяться за дело.

А у Крейга тем временем подходил к концу двухлетний срок его контракта. Он работал вместе с другими чистиками, начальником у них был белконтиец, и Крейг стал понемногу забывать о своей неполноценности. Он продлил контракт еще на два года. И вдруг месяц назад на планету прибыл морденский корабль с «красными кружками», которыми предполагалось заменить и вспомогательн персонал, то есть чистиков и биотехников — белконтийцев.

Белконтийцы решили лететь на своем собственном корабле, который должен был забрать их примерно через год. Крейг оказался на этой планете единственным чистиком — громе белконтийцев, но они ведь не в счет.

Вот ты и остался один, вздохнул Крейг. Он уткнулся лбом и колени. Хорошо бы сейчас заснуть. Но тут кто‑то тронул его плечо Крейг обернулся и увидел Сидиса.

— Зайди ко мне, Рой, — прошептал Сидис. — Хочу с тобой поговорить.

Вскоре Крейг сидел напротив Сидиса за длинным столом в главном отсеке гравиплана. Сидис был стройным смуглым белконтийнем с изысканными манерами и неизменной иронической улыбкой

— Скверные дна года тебя ожидают, — нахмурился Сидис. — Не нравится мне, как они все тобой командуют, особенно этот крысенок Кобб. Почему ты это терпишь?

— Ничего не поделаешь. Я же чистик.

— Но ты в этом не виноват! Ели таков ваш закон, то это несправедливый закон.

— Это справедливо, потому что естественно, — сказал Крейг. — Конечно, мне. не нравится, что я не мужчина, но ведь эго действительно так!

— Брось! Ты самый настоящий мужчина. Тебе двадцать четыре года

— Я не стану мужчиной до тех пор, пока сам не почувствую себя мужчиной, — сказал Крейг. — А почувствую я это только тогда, когда убью Красного Зверя.

— Боюсь, что даже после этого ты останешься чужаком среди своих, сказал Сидис. — Я знаю тебя уже два года, и у меня сложилось впечатление, что такой человек, как ты, на Мордене всегда будет лишним. Короче, я хочу тебе кое‑что предложить. — Сидис оглянулся на дверь, и снова посмотрел на Крейга. — Прими белконтийское гражданство. Мы все замолвим за тебя слово. Я уверен, что Мил Эймс подыщет для тебя новую работу. А потом ты полетишь с нами на Белконти.

— Нет, господин Сидис, этого я никогда не сделаю. Клянусь Красным Зверем!

— Но почему же? Ты хочешь на всю жизнь остаться морденским чистиком? Хотя бы жениться ты сможешь?

— Если и смогу, то только на такой женщине, на которую ни один «красный кружок» не позарился. И она всегда будет считать себя неудачницей. И всегда будет меня ненавидеть.

— И это, по — твоему, справедливо?

— Справедливо, потому что естественно. Естественно, что женщина ищет себе полноценного мужчину, а не мальчишку какого‑нибудь.

— Белконтийки относятся к этому несколько иначе… Подумай как следует, Рой.

Крейг зажал руки между коленями и, глядя в пол, медленно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Я не могу согласиться. Я. должен остаться здесь и сделать все возможное для того, чтобы пришло время, когда на Мордене не останется ни одного парня, одураченного, как я… И вообще, господин Сидис, ни один морденец никогда не уклонялся от битвы.

— Но эта битва уже проиграна, — улыбнулся Сидис.

— А вот господин Уайлд считает иначе. Он говорит, что в лабораториях на Базе изобрели и уже собираются пустить в ход какой‑то траве… транс…

— Транслокатор генных матриц, — нахмурился Сидис. — Ну, пока Мил Эймс руководит лабораториями, этого не случится. А после того как мы улетим, ваши, наверное, сами себя погубят. — Он пристально посмотрел на Крейга. — Честно говоря, я не собирался тебе рассказывать, но это одна из причин, по которым, как мне кажется, тебе следует лететь с нами.

— Как это мы сами себя погубим?

— Рано или поздно появится свободная система, которую люди не смогут контролировать.

Крейг недоуменно тряхнул головой. Сидис задумался.

— Тебе, наверное, известно, — сказал Сидис, — что корни здешних деревьев соединены под землей. Это как бы одно гигантское растение. Танасис вводит в них саморазвивающиеся ферментные системы, стараясь как бы «переварить» целый континент. Мы в лабораториях разрабатываем их. Дело в том, что они ведь могут «переварить» и человека: поэтому вам и делают прививку каждый раз, когда появляется новая система. Одновременно с каждым новым штаммом танасиса мы получаем в лабораториях и вирус — убийцу, который позволяет держать этот штамм под контролем. А при транслокации… — Сидис соединил кончики пальцев. — При транслокации танасис сможет порождать в полевых условиях новые свободные системы. И тогда, возможно, появится что‑то такое, против чего мы не сможем выработать иммунитет, против чего все известные нам вирусы — убийцы окажутся бессильны. Тогда танасис убьет всех нас и сам будет господствовать на планете.

— На планете Фрао так и случилось?

— Да. Теперь ты знаешь, что вам угрожает. О победе не может быть и речи. Тебе нужно лететь на Белконти.

Крейг встал.

— Я даже немного жалею, — сказал он, — что вы рассказали мне об этой опасности. Теперь у меня тем более нет выбора: я должен остаться здесь.

Сидис откинулся в кресле и опустил ладони на стол.

— Прежде чем окончательно отказаться, — сказал он, — поговори с Мидори Блейк. Она к тебе привязана, Рой. И мне кажется, ома тебе нравится.

— Да, я… мне приятно с нею, — сказал Крейг. — Мне нравилось, когда наша группа отправлялась на Бертон. Тогда вы еще были начальником. Хорошо бы туда опять наведаться.

— Я попробую уговорить Уайлда. А ты еще раз все обдумай. Договорились?

— Как‑то сейчас не получается у меня думать, — сказал Крейг. — Даже трудно объяснить, что я чувствую. — Он повернулся к утери. — Пойду пройдусь, может, что‑нибудь и на думаю.

— Доброй ночи, Рой.

Взошла вторая луна. Крейг шел по лесу: серебристые стволы обступали его, словно привидения. Облепившие их фитоны начинали сонно гудеть, когда Крейг проходил мимо. Белконтийца из меня не получится, думал он, слишком я мало знаю… Он уже приближался к окруженной стене. Лес становился все гуще, стволы переплетались, становясь сплошной пологой дамбой футов в девяносто высотой. Крейг стал взбираться по склону, но на полпути остановился. Глупо было идти дальше без защитной одежды. Там, впереди, танасис. Его свободные системы бесчисленным множеством побегов распространялись на сотни футов и даже рассеивались в воздухе. Здешние деревья, соединенные корнями были словно одним растением, и танасис вгрызался в него, как страшная болезнь. Стволы деревьев образовывали захваченных танасисом плацдармов окружные стены, чтобы остановить его продвижение и заставить его отравиться собственным ядом… Крейг поднялся ещё на несколько футов.

Он ведь сильнее Кобба. Сильнее любого из них, кроме, конечно, Уайлда, Но он знал и то, что при ссоре с кем‑нибудь из них у него задрожать колени, а из горла вырвется лишь жалкий писк. Потому что они мужчины, а он нет

— И всё‑таки я не трус, — громко сказал он.

Ом добрался до вершины. Внизу, при свете двух лун, морем черноты простирался танасис. Крейгу были хорошо видны узкие острые листья с опущенными волосками, готовыми ужалить; на кониках блестели капли яда. Танасис выпускал этот яд, чтобы его смывало дождевой водой вниз по склону, к корням деревьев. Но окружная стена сдерживала отравленную воду; весь этот плацдарм танасиса сам захлебывался в ней, и его положение было безнадежным. Крейг видел, как смертоносные усики ощупывали твердую поверхность стены, отыскивая в плоти врага уязвимое место, чтобы впрыснуть туда свой яд и устремиться вслед за ним, пожирая и размножаясь. Усики почувствовали вблизи тепло человеческого тела и слегка вздрогнули. Совсем недалеко от Крейга был побег танасиса толщиной с хороший ствол. Говорят, что даже мертвые кустики могут за неделю сожрать человека.

Я не боюсь, сказал себе Крейг. Он сел, разулся и поболтал босыми ногами над морем танасиса. Все белконтийцы, даже Мидори Блейк, подумали бы, что он сумасшедший. Они не понимают, зачем нужна храбрость: у них самих нет ничего, кроме мозгов. И все‑таки они ему нравятся. Особенно Мидори. Думая о ней, он смотрел на танасис. Сначала весь континент должен покрыться танасисом. А потом люди пустят в дело вирус — убийцу, истребят танасис, посадят всюду траву и настоящие деревья, привезут сюда птиц и животных. Все здесь будет выглядеть так же, как сейчас на Базе или на Острове Зверя. Сидис ошибается. Эта трансштука сделает свое дело. Он, Крейг, останется здесь и заработает столько денег, сколько нужно, чтобы стать мужчиной… Он принял решение, и настроение у него поднялось.

Вдруг Крейг ощутил легкое прикосновение к левой щиколотке. Острая боль обожгла ступню. Крейг отдернул ногу; впившийся в нее усик танасиса оторвался от стебля и извивался, не желал отпускать добычу. Крейг присвистнул, выругался и соскоблил усик каблуком ботинка. Руками по крайней мере его трогать не надо. Крейг надел правый ботинок и поспешил в лагерь.

Левый ботинок он нес в руке, потому что знал, как быстро распухнет лодыжка. Когда добрался до лагеря, боль в левой ноге стала уже почти невыносимой. Сидис ввел противоядие, дал Крейгу успокаивающее и заставил перебраться на одну из коек внутри гравиплана. Вопросов Сидис не задавал. Он лишь посмотрел со своей обычной усмешкой на лежащего Крейга.

— Морденец есть морденец, — сказал Сидис и покачал головой.

Белконтийцы всегда так говорили.

Утром при виде Крейга Кобб ухмыльнулся, а Уайлд пришел в бешенство.

— Если ты надеешься проваляться неделю, то ты просчитался! — сказал он. — Я даю тебе два дня.

— Ему нужно две недели, — возразил Сидис. — Я буду делать его работу.

— Я сам буду работать, — сказал Крейг, — Болит не так уж сильно.

— Ладно, сегодня можешь отдохнуть, — смягчился Уайлд.

— И сегодня буду работать, — сказал Крейг. — Ничего, я нормально себя чувствую.

Солнце палило немилосердно. Для Крейга в тот день работа была настоящей пыткой. Ногу он обмотал тряпками. При каждом шаге острая боль пронзала все тело. Бур Крейга вгрызался в окружную стену, и каждый раз ему обдавало ноги вырывавшимся из скважины пурпурно — красным соком. Крейг совал в скважину взрывное устройство, взваливал на плечо бур и плелся дальше. Он повторял эту операцию снова и снова, работал, как машина (даже не сделал перерыва, чтобы поесть), и старался не обращать внимания на фитонов, которые облепили его шею и руки, Крейг решил во что бы то ни стало закончить спою дугу раньше всех. А когда кончил, ему показалось, что нога, как ни странно, теперь болит меньше. Он нацепил на рукоятку бура красную тряпку, помахал ею, и гравиплан снизился, чтобы забрать его. Гравипланом управлял Сидис.

— Ты кончил первым, — сказал Сидис. — Непонятно вообще, как ты жив остался. Иди приляг.

Нет, — сказал Крейг, — позвольте мне управлять машиной. Я совсем неплохо себя чувствую.

— Хочешь показать, на что ты способен? — улыбнулся Сидис. — Ну ладно.

Он уступил свое место Крейгу и ушел в главный отсек. Управлять гравипланом тоже считалось черной работой, но Крейг любил ее. Ему нравилась кабина пилота с двумя креслами и множеством окон; особенно он любил оставаться в ней один. Он поднял гравиплан на тысячу футов и посмотрел на окружную стену, которая кольцом охватывала темно — зеленый при дневном свете остров танасиса. За окружной стеной серебрился океан фитонов; кое — где он переливался разными цветами. Очень красиво, подумал Крейг. На севере он заметил многоцветное облако, которое резко выделялось среди других, серебристых и кудрявых. И это тоже было очень красиво.

Крейг слышал, как в главном отсеке Сидис говорил Уайлду:

— Если им нужно создать или восстановить окружную стену, они перемещаются очень быстро. Внизу, у основания этой дамбы, биомасса гораздо ниже; когда отравленная вода хлынет в брешь, фитоны получат своего рода шок, и танасис рванется вперед. Но потом обязательно появится новая стена.

— В следующий раз будем делать дуги в пятьдесят миль, — сказал Уайлд.

Гравиплап снизился, чтобы забрать Джордана. Это был коренастый рыжеватый человек примерно одного возраста с Крейгом. Улыбаться он начал еще до того, как оказался в гравиплане.

— Опять ты нас обставил, Крейг? — удивился он. — Ты даешь, парень!

— Но ведь я здесь уже два года, — объяснил Крейг.

От этой похвалы у него поднялось настроение. Первый раз Джордан назвал его по имени, а не просто «чистик». Крейг поднял машину в воздух. Джордан уселся рядом с ним во второе пилок кос кресло.

— Как нога? — спросил Джордан.

— Нормально, — ответил Крейг, — Я уже могу надеть на нее ботинок не зашнуровывая.

— Лучик не пробуй, — посоветовал Джордан. — Сегодня я займусь ужином и всем остальным. Твоей ноге нужен покой,

— А вон Уилан машет, — сказал Крейг.

Крейг посадил гравиплан, чтобы забрать Уилана. Джордан ушел в манный отсек. Подобрав Райса и Кобба, Крейг поднял машину ни высоту две мили. Уайлд послал радиосигнал, и двадцать миль окружной стены — живые стволы — взлетели на воздух среди языков пламени и клубов пыли. Взрывная волна быстро продвигалась вперед, заставляя перепуганных фитонов подниматься в воздух многоцветными роями. На серебристом фоне расплывалось черное пятно отравленной воды.

— Так их! — рявкнул Уайлд. — Отличная штука, этот танасис. Приятно посмотреть, черт возьми! Эх… Ну и хватит на сегодня. Сидис, где здесь хорошее место для стоянки?

— Мы можем за час добраться до острова Бертон, — сказал Сидис. — Там лаборатория система систематиков. Когда я с группой работал в этой местности, мы каждый раз возвращались туда па ночлег.

— Наверно, поэтому у вас ничего и не получалось, — сказал Уайлд. — Но мне бы хотелось посмотреть остров. У Охотника есть насчет него кое — какие планы.

Уайлд крикнул Крейгу, чтобы тот держал курс на остров. Гравиплан поднялся на высоту десять миль и, развив полную скорость, полетел на юго — восток. Вскоре лес остался позади; теперь они летели над багрянистым морем. На горизонте показалась цепочка островов. Хороший был день, подумал Крейг, Джордан, кажется, не прочь подружиться. А впереди — долгожданная встреча с Мидори Блейк.

Он посадил гравиплан на восточной оконечности острова, на почерневшей земле у знакомых домиков из серого камня. Им навстречу вышли Джордж и Хелин Тояма, улыбчивые седые люди в рабочих халатах, Крейгу все же удалось натянуть на левую ногу ботинок: больно, конечно, но ходить можно, если не зашнуровывать. Хелин сказала ему, что Мидори ушла в ущелье рисовать. Прихрамывая, Крейг отправился по тропинке, которая вела в ущелье. Слева, над обрывом, стояли дома Мидори и семьи Тоямы. Кроме них, никакого населения на острове Бертон не было. Остров считался своего рода святилищем, центром исследований фитонов, и танасис здесь никогда не применялся. Не считая Базы, это единственное место на планете, где постоянно жили люди. Мидори очень любила ущелье. Она рисовала его снова и снова. Крейг хорошо помнил эти скалы с прожилками кварца, водопад, пруд и танец фитонов в лучах солнца (серебристые стволы деревьев придавали этому свету сходство с лунным). Мидори говорила, что такой свет у нее на картинах никогда не получался. Крейг любил смотреть, как она рисует, особенно когда она забывала о нем и начинала что‑нибудь напевать. Милая Мидори. Хорошо быть на одной планете с нею. Сквозь шум водопада и жужжание фитонов Крейг расслышал ее пение; она стояла перед мольбертом у кварцевой глыбы. Услышав звук шагов, обернулась и встретила его улыбкой.

— Рой! Как я рада! А я боялась, что ты все‑таки решишь лететь домой.

Он смотрел на ее изящное маленькое тело в сером платье, на ее тонкое лицо с большими черными глазами, на темные волосы, уложенные в какой‑то детской прическе. В ее голосе было что‑то от птичьего щебета, и стремительной грацией своих движений она тоже напоминала птицу, Крейг счастливо улыбнулся.

— Одно время я жалел, что остался, — сказал я. — А сейчас этому радуюсь.

И он, прихрамывая, подошел к ней ближе.

— Что у тебя с ногой? — воскликнула Мидори. — Ну‑ка иди сюда. Садись. — И она заставила его сесть на камень. — Что случилось?

— Это танасис меня куснул. Ничего страшного.

— Сейчас же сними ботинок! Он же давит!

Она помогла ему снять ботинок, погладила холодными пальцами его опухшую щиколотку, села рядом.

— Представляю, как тебе больно. Как же это случилось?

— Так… настроение было неважное, — сказал он. — Я сел на окружную стену, разулся и стал болтать ногами над танасисом.

— Глупый Рой! А почему, тебе было там плохо?

— Да так как‑то… — Несколько ярких фитонов уселось на его голую щиколотку, и он не стал их сгонять. — Мы теперь ночуем в лесу, сюда не возвращаемся. Все эти новые ребята — «красные кружки». Я опять стал пустым местом…

— Ты хочешь сказать, они считают, что ты до них не дорос? — Я и вправду до них не дорос, в том‑то и дело. Понимаешь, Мидори, у человека вся душа меняется, когда он убивает Красного зверя. Я дождусь того дня, когда на этой планете будет полно Красных Зверей и на Мордене не останется ни одного парня, которого бы вот так одурачили.

— Фитоны не сдадутся, — мягко сказала Мидори. — Теперь это иже ясно. Мы проиграли.

— Вы, белконтийцы, может, и проиграли. А морденцы никогда не отступают.

— Проиграл танасис. Может быть, вы собираетесь стрелять по фотонам из ружей?

— Нет, зачем из ружей. Мы применим эту… транс…

— Транслокацию? Нет, этого нельзя делать! — Она поднесла палец и к губам. — Ведь тогда танасис нельзя будет контролировать в полевых условиях. Я думаю, они не решатся.

— Мы решимся на все, — гордо сказал Крейг. — Те ребята учились на Белконти, и они знают, как обращаться с такими вещами. Другое дело, что…

Фитоны, сидевшие на их головах, плечах и на его голой щиколотке, тихо щебетали.

— О чем ты, Рой?

— Я рядом с ними чувствую себя неучем. Уже два года работаю на кружных стенах, а они только что с Белконти, но знают о фитонах больше, чем я. Если можно, Мидори, расскажи мне что‑нибудь о фитонах. Я хочу им показать, что тоже немного смыслю в этом. Ну вот, например, скажи, фитоны что‑то чувствуют?

Мидори немного помолчала.

— Ты знаешь, — сказала она, — я люблю фитонов. Это удивительные существа. Они одновременно и растения, и животные. На этой планете жизнь едина.

Фитоны, объясняла она, это летающие листья деревьев. А сами деревья связаны между собою. Все корни под землей соединены в одну систему, которая охватывает целый континент. По гигантским корням — «магистралям» соки поступают в любых количествах туда, где они необходимы. Что‑то вроде перистальтики, Дерево и «принадлежащие» ему фитоны составляют единый живой организм.

— Впрочем, — сказала она, — каждый фитон может «ужиться» с любым деревом, и фитоны часто перелетают с места на место. Здесь все соединено в одно целое. Считается, что мы в лаборатории классифицируем фитоны, но ведь это невозможно! Они непрерывно меняются — и по форме, и по химическому строению. Никаких классов тут быть не может. — Она вздохнула. — Ну вот, это самое удивительное, что я о них знаю. Тебе это пригодится?

— Честно говоря, я плохо понял. Я же тебе говорил, что я неуч. Расскажи мне что‑нибудь попроще, чем бы можно их удивить.

— Тогда скажи им вот что. Фитоны располагают системами пластид, и те могут синтезировать практически любые молекулы. Фитоны меняются так быстро, что это даже нельзя назвать эволюцией. Их способность к мутациям для нас просто непостижима. Мы работаем над танасисом, изобретаем новые яды и свободные системы, но со временем каждая из них сталкивается — по чистой случайности — с фитонами и деревьями, которые могут ей противостоять. И фитоны всей планеты получают необходимую информацию — с каждым разом все быстрее. Вот почему у танасиса нет шансов на победу.

— Зря ты так говоришь, Мидори. Ведь эта транслокация…

— И транслокация не поможет! — резко сказала она. — У фитонов неограниченная способность к транслокации. И полов у них будет столько, сколько им потребуется. Все фитоны как одно целое — это самая совершенная биохимическая лаборатория галактики. По сути дела, это сознание, может быть, даже интеллект. И этот интеллект обучается гораздо быстрее, чем мы! — Она обеими руками вцепилась ему в плечо. — Расскажи им это! Заставь их понять, что здесь человеческий разум потерпел поражение. А вы теперь хотите пустить в ход еще и человеческую жестокость?! Ах, Рой!..

— Вы, белконтийцы, — с досадой сказал Крейг, — считаете всех морденцев дураками. Иногда кажется, будто вы хотите, чтобы у нас ничего не получилось!

Она отвернулась и стала мыть кисточки. Темнело, фитоны рассаживались по кронам деревьев. Крейг молчал, расстроенный, но его плечо словно помнило прикосновение ее рук. Наконец Мидори заговорила. Ее голос снова стал мягким.

— Не знаю, Рой. Если бы вы хотели построить здесь дома, возделывать землю… Но ведь вас интересует только ритуал, вам нужны все новые и новые смерти людей и динотериев…

— Наверно, у людей с разных планет и души по — разному слеплены, — сказал Крейг. — Вот у меня в душе явно чего‑то не хватает. — Он осторожно 'положил руку ей на плечо. — Иногда в выходные я лечу на остров Зверя. Очень хочу как‑нибудь взять тебя с собой. Тогда бы ты поняла…

— Я понимаю тебя, Рой. Но просто я не согласна.

Мидори потрясла мокрыми кисточками, но его руку со своего плеча не убрала. Крейг задумался.

— А почему никто не видел мертвого фитона? — спросил он. — И почему на целом континенте нельзя набрать сухого дерева даже для одного костра? Куда это все девается?

Мидори засмеялась и обернулась к Крейгу. Его рука соскользнула с плеча Мидори, и он осторожно обнял ее за талию.

— Мы называем это поглощением, — сказала она. — Они и-: — пинают друг друга. А потом вырастают в другом месте и в другой форме — так, например, появляются окружные стены. Пойми, Рой, планета фитонов не знает, что такое смерть и разложение. Здесь все поглощается и снова возрождается. Мы стираемся убить эту планету, но ее разум — да — да, разум! — просто не способен понять, что такое смерть! В биохимии смерть немыслима.

— Ладно тебе, Мидори! Фитоны вообще не способны понимать. А может, они и не чувствуют ничего.

— Чувствуют! — Она оттолкнула его руку и вскочила с места. — Их щебетание — это крик боли! Тояма помнит время, когда вся планета была почти безмолвной. Он здесь уже двадцать лет, и за это время их температура поднялась на двадцать градусов, интенсивность обмена веществ и скорость проведения нервного импульса возросли в два раза, хронаксия вдвое уменьшилась…

Крейг встал и примирительно поднял руки.

— Ну — ну, Мидори, — сказал он. — Ты же знаешь, что все это для меня темный лес.

Уже наступили сумерки, и он не мог разглядеть ее лицо,

— Я просто боюсь, — сказала она. — Боюсь, что мы даже не понимаем, что натворили.

— Мне всегда грустно становится от этого их писка, — скатал Крейг. — Сам‑то я этих тварей не обижаю. Но как подумаешь, что целые континенты вопят от боли — днем и ночью, долгие годы… Клянусь Зверем, Мидори, мне тоже становится страшновато.

Она начала укладывать свои кисточки и краски, Крейг надел на левую ногу ботинок и даже зашнуровал его, не чувствуя никакой боли.

— Пойдем ко мне, — сказала Мидори. — Я приготовлю ужин.

Крейг уже несколько раз ужинал у Мидори. Это были лучшие вечера в его жизни.

Он взял ее мольберт, и они стали подниматься по крутой тропинке. Крейг почти совсем не хромал.

— Если тебе тоскливо от этой работы, то почему ты остался еще на два года? — вдруг спросила она.

— Через два года я наберу столько денег, сколько мне нужно, вернусь на Морден и куплю право охоты на Красного Зверя. Тебе, наверное, кажется, что это очень глупое объяснение?

— Вовсе нет, — сказала она. — То, о чем я думала, гораздо глупее.

Удивленный ее внезапной холодностью, Крейг не нашел что сказать. В это время сверху раздался крик.

— Крейг! Эй, Крейг!

Это был Джордан.

— Чего? — отозвался Крейг,

— Давай возвращайся! Борк прямо бесится: ты же должен заняться взрывателями. Только быстрее. Я там тебе оставил перекусить.

Остальное время в поле прошло для Крейга гораздо лучше. Джордан стал помогать ему с работой по лагерю и подтрунивал над Уиланом и Райсом до тех пор, пока они не последовали его примеру. Кроме Уайлда и Кобба, никто не называл Крейга чистиком. Так что настроение у него было отличное. Когда они возвращались на Базу и Крейг вел гравиплан над морем, Джордан сидел рядом с ним. На юге синел остров Зверя, а на востоке, на самом горизонте, вставали вершины континентальной прибрежной гряды.

— Ну вот, скоро будем дома, — сказал Джордан. — Нас ждет пиво и нормальная кухонная плита. Может, нас пошлют охотиться.

— Хорошо бы, — согласился Крейг.

На Базовый остров было приятно смотреть. Четыре тысячи квадратных миль саванны с холмами и рощицами молодых дубов и буков. И там полно дичи — морденских зверей и птиц.

О присутствии человека свидетельствовали прямоугольные поля и здания на северной оконечности острова. Но большую часть острова занимали теплицы — лаборатории с ионной защитой, где рос танасис. Базовый остров для людей был кусочком желанного будущего этой планеты: именно так она будет выглядеть, когда танасис уничтожит фитонов, а потом и сам будет уничтожен, и на ней расцветут морденские фауна и флора… На Базовом острове люди действительно чувствовали себя «дома».

Другие группы, работавшие на окружных стенах, еще не вернулись. Уайд доложил, что они ликвидировали тысячу двести миль окружных стен (это на пятьдесят процентов превышало средний результат белконтийцев). Их поздравил сам Барим, Верховный Охотник. Это был дородный человек с низким голосом, постриженный ежиком, и на лбу у него красовалось четыре красных кружка. Крейгу впервые жал руку человек, который убил четырех Красных Зверей. В качестве поощрения Барим на неделю отправил их группу отстреливать дичь. Крейг охотился в паре с Джорданом. Он убил двадцать оленей, двенадцать кабанов и множество птиц. Результаты Кобба были куда скромнее, и Джордан не преминул сострить по этому поводу. Кобб пришел в бешенство, в эти минуты он напоминал разъяренного воробья.

С тех пор как на Базе появились морденцы — биологи, там царила жизнерадостная атмосфера. Крейгу нравился весь этот шум. Вскоре ему рассказали последнюю сплетню. Барим распорядился начать производство пыльцы для транслокации. Белконтийка Милдред Эймс, главный биолог, отказалась. Но лаборатории были собственностью Мордена, и Барим приказал своим парням приняться за работу. Госпожа Эймс устроила скандал. Тогда Барим запретил белконтийцам вход в лаборатории. Борьба была неравной, но Эймс не сдавалась. Она добилась, чтобы ее людей снова пустили в лаборатории. Теперь они имели право только наблюдать и фиксировать результаты, то есть занимались чистой наукой. В общем, жизнь здесь была нескучной.

Ревнуют нас к фитонам, посмеивались морденские биологи. Боятся, что мы узнаем, как они водили нас за нос! Уж мы во всём разберемся, Красный Зверь — свидетель!

Крейг иногда встречался в лабораториях с Эймс. Сейчас эта высокая стройная женщина выглядела осунувшейся и несчастной Она назначила Сидиса наблюдателем в лаборатории; он больше не будет заниматься окружными стенами. А Крейг часто вспоминал о том, что рассказала ему Мидори. Особенно сильное впечатление на него произвел рассказ о поглощении, и он ждал удобного случая, чтобы блеснуть эрудицией. Однажды за завтраком такой случай представился. Группа Уайлда сидела за одним столом с биологами. Как всегда, шум голосов перекрывал пиканье посуды. С одной стороны от Крейга сидел Кобб, с другой — Джордан, а напротив — коренастый лысый человечек по имени Джо Брин, морденский биолог. Джо заговорил об окружных стенах. И Крейг решил, что сейчас самое время.

— Здорово они их делают, эти окружные стены, — сказал он, — Они поедают друг друга, а потом опять рождаются. Это называется поглощением.

— Но поглощают они только самых паскудных фитонов, правда ведь? — сказал Джо. — А как тебе нравится их способ спаривания?

— Мне совсем не нравится! — крикнул Уайлд, сидевший во главе стола. — Я бы так не хотел.

— О чем они? — шепотом спросил Крейг у Джордана.

Но Кобб его услышал.

— Чистик хочет знать, откуда берутся дети, — громко сказал Кобб. — Кто ему объяснит?

— Папаша Борк объяснит, кто же еще! — сказал Уайлд. — Слушай, чистик, как это бывает. Когда у этой свиристелки появляется такое вот странное чувство, она находит себе товарищей — от одного до дюжины. Они кучей садятся на стол и становятся розоватым наростом. Ты их видел, конечно, эти наросты. А потом нарост лопается, и из него вываливается на землю клубок корешков, Ясно тебе?

Все вокруг улыбались. Крейг покраснел и качнул головой. Корешки расползаются и уходят в землю, — сказал Джордан, — а потом из каждого вырастает фитогенное дерево. Целый год на нем растут фитоны, целая бездна фитонов. После чего дерево становится для них просто прибежищем и «столовой».

— Я видел уйму таких корешков, — сказал Крейг. — Мне и в голову не приходило, что на самом деле это такие семена.

— А ты знаешь, чистик, чем отличаются корешки — мальчики от корешков — девочек? — хихикнул Кобб. Джо Брин фыркнул.

— Кончай, Кобб, — сказал Джордан. — Понимаешь, Крейг, тут надо считать ножки. Каждая пара ножек сама по себе способна к размножению.

— А неплохо они устроились, — сказал Уайлд. — У одного корешка может быть дюжина полов, и каждый с каждым это самое… И все одновременно! Не слабо, черт возьми!

А ты как думал! Они ведь раз в жизни этим занимаются, — снова фыркнул Джо. — Что и говорить, здорово у них это налажено: полиплодия и все такое прочее. Клянусь Красным Зверем! Вот если бы наш танасис мог так размножаться!

— А я могу еще и не так размножаться! — предложил Уайлд. — Было бы с кем.

— Эти белконтийки считают, что мы для них грубоваты, — усмехнулся Джо. — Так что придется тебе потерпеть до Мордена.

— Есть тут одна на острове Бертон, — сказал Уайлд. — Хорошенькая.

— Точно! — подхватил Кобб. — Вот чистик ее знает. Чистик, как ты думаешь, она согласится?

— Нет! — Крейг едва не раздавил чашку, которую держал в руке. — Она очень странная. Тихая такая… Но она добрая и порядочная!

— Наверное, чистик даже не попробовал. — Кобб подмигнул Джо. — Бывают такие тихони, которых только попроси…

— Вот я и попрошу! — крикнул Уайлд.

— Старина Борк явится к ней с двумя красными кружками на лбу, — осклабился Джо, — она сразу и опрокинется, а в стволе у ней уже будет полно масла!

— И удивится же старина Борк, когда узнает, что там уже побывал старина Кобб, у которого на лбу один — единственный кружок! — добавил Кобб.

Прозвучал сигнал к началу работы. Все встали; раздался стук переставляемых стульев и топот ног.

— Будешь работать в пивоварне, — приказал Уайлд Крейгу. — А в понедельник мы уже должны быть в поле.

Скорей бы в поле, подумал Крейг. База ему как‑то вдруг опротивела.

Их новой работой было рассеивать пыльцу способного к транслокации танасиса. Работали они в тех районах Северного континента, где с воздуха видны серебристые прожилки на темно — зеленом фоне: это фитоны проникали в старые массивы танасиса. Полконтинента оказалось покрыто узором из остатков окружных стен; с воздуха они казались шрамами. Когда‑то танасис одерживал здесь победы, но теперь местная флора брала реванш, и повсюду виднелись рощицы серебристых стволов. Уайлд заодно нанес на карту те окружные стены, которые надо будет взрывать во время следующей экспедиции.

Работа их на этот раз была тяжелой и грязной. Пыльца въедалась в тело — даже несмотря на черные защитные комбинезоны и шлемы. Костров не разводили и ели прямо из банок холодные консервы.

Через две недели они израсходовали запас пыльцы и отправились на остров Бертон. Полдня у них ушло на то, чтобы очиститься от пыльцы. Покончив с этим, Крейг пошел в ущелье.

Он встретил Мидори у пруда. Она только что искупалась. Платье из желтого ситца плотно облегало ее влажное тело, и с волос еще капала вода. Крейг постарался отогнать от себя мысль о том, что было бы, если б он пришел чуть раньше. В ушах у него звучал хриплый голос Кобба: «Бывают такие тихони, которых только попроси…» Крейг потряс головой. К черту Кобба.

— Привет, Мидори! — сказал он.

Ее обнаженные руки и плечи были покрыты узором из маленьких фитонов — алых, золотистых, зеленых. Мидори обрадовалась ему, но когда он сказал, что они рассеивали пыльцу танасиса, она печально улыбнулась. Заметив, что ему самому на плечо сел фитон, Крейг решил сменить тему.

— И чего они к нам липнут? — спросил он. — Говорят, кровь берут, по ведь никаких следов не остается!

— Они берут пробы, но так, что человек ничего не чувствует.

— Что ты говоришь… — Крейг стряхнул фитона с руки.

— Совсем крохотные пробы. Они нами интересуются.

— Едят нас, что ли? — нахмурился он. — Если они нас едят, может, и мы будем их есть? А еще можно давать их динотериям!

— Глупый! — Она топнула босой ногой. — Никто тебя не ест! Они просто хотят понять нас, а для этого им нужно узнать все про атомы, радикалы и так далее. — Мидори засмеялась. — Интересно, что они о нас думают? Наверно, им кажется, что человек — это гигантское семя. Или невероятно сложная молекула.

Мидори прикоснулась губами к маленькому серебристо — алому фитону, который сидел у нее на запястье. Тот перебрался ей на щеку.

— Вот так они пробуют с нами сосуществовать, — сказала она.

— И все равно иначе это не назовешь: они нас едят.

— Они только поглощают воду и солнечный свет. Они даже не понимают, как одно живое существо может пожирать другое! — Она снова топнула. — «Едят»! Что ты, это скорее похоже на поцелуй!

Крейг посмотрел на ее руки, плечи… Хорошо бы стать фитоном. Он глубоко вздохнул.

— Знаешь, Мидори, — сказал Крейг, — а ведь я не хуже фитонов целоваться умею.

— Правда, Рой?.. — Она опустила глаза.

— Еще как, — неуверенно сказал он. Руки у него вспотели и стали тяжелыми, словно два рюкзака. — Да, Мидори. промямлил он. — Ия хотел бы…

— Чего ты хотел бы, Рой? — тихо спросила она…

— В лагерь давай, в лагерь! — сверкая лошадиными зубами, и ним приближался Уайлд. — Тояма устраивает вечеринку.

Потом он смерил Мидори взглядом и присвистнул:

— До чего ж ты сегодня хороша, Мидори! Так бы и съел тебя!

— Благодарю вас, — холодно сказала Мидори.

Но пути в лагерь Уайлд решил развлечь Мидори:

— Я знаю один белконтийский танец. Я уже сказал Тояме, что если он сыграет, то мы с тобой для него станцуем. Только поедим сперва.

— Мне совсем не хочется танцевать, — сказала Мидори.

За обеденным столом Мидори сидела между Уайлдой и Коббом, а потом, в маленькой гостиной, тот и другой принялись мучить ее своими морденскими комплиментами. Крейг и Хелин сделали вид, что ничего не слышат. Сам Тояма, худой и хрупкий старик, переходил от одного гостя к. другому, разливая подогретое вино. Крейг посматривал на Мидори. Раскрасневшийся Уайлд выкрикивал что‑то зычным голосом и все время норовил прикоснуться к Мидори. Осушив очередной бокал вина, он вскочил на ноги.

— Выпьем! — рявкнул он. — Да здравствует очаровательная Мидори!

Мужчины встали и выпили. Бокал Уайлда хрустнул у него в руках. Один кусок он сунул себе в карман, а другой протянул Мидори. Мидори отрицательно помахала рукой. Уайлд осклабился.

— Да, — сказал он, — чуть не забыл! Мы теперь с вами будем каждый день видеться! Барим переводит вас на Базу. На той неделе наши ребята из лабораторий прилетят сюда, возьмут что им пригодится.

Тояма побледнел и выпрямился.

— Мы всегда думали, что остров Бертон останется неприкосновенным, — сказал он. — Ведь это уникальный центр изучения фитонов!

— А наше начальство, старина, всегда думало иначе.

Тояма беспомощно посмотрел на Мидори, потом на Хелин.

— Мы должны завершить некоторые исследования, — напомнил он. — Сколько времени вы нам дадите?

— Месяц, — пожал плечами Уайлд. — Или это слишком много?

— Совсем нет, напротив. — В ~ голосе старика появились нотки гнева. — Почему нам нельзя остаться здесь хотя бы до прибытия корабля с Белконти?

— Ведь мы прожили здесь двадцать лет, — тихо добавила Хелин.

— Я попрошу Охотника, чтобы он разрешил вам остаться как можно дольше, — смягчился Уайлд. — Но Барим решил засеять этот остров, как только в теплицах получат чистую линию танасиса нового сорта. Здесь танасис еще не применялся, так что мы надеемся получить максимальный эффект.

Тояма кивнул. «Еще вина?» — спросил он, оглядывая гостей.

Потом Тояма играл, а Мидори танцевала с Уайлдом. Крейгу эта музыка показалась грустной. Было в ней что‑то от пения фитонов.

Транслокация, это тебе не что‑нибудь, ухмылялись парни из лабораторий. С нашими‑то гибридами! Их свободные системы хорошо переносят колебания температуры, так что эти штучки у фитонов уже не пройдут. Индекс рекомбинации у них, у гибридов этих, такой, что закачаешься. Конечно, за один присест с фитонами не справиться. Ведь сейчас они все глубже проникают и районы, запятые старыми разновидностями танасиса. Эти паршивцы с Белконти давно уже должны были бы заняться транслокацией. А они все боялись, тянули, надеялись прибрать к рукам эту планету. Ну ничего, мы им покажем, как надо работать!

А Крейг и Джордан подружились по — настоящему. Однажды после полудня Крейг сидел в прокуренном, похожем на пещеру баре и поджидал Джордана. За час до этого Крейг подстрелил тире трех фанерных Красных Зверей, опередив Джордана на десять очков. Барим, который как раз в эту минуту зашёл в тир, хлопнул Крейга по плечу и назвал его «твердым ружьём». От этого воспоминания Крейг расплылся в улыбке. Джордан с проспоренным пивом уже приближался к нему, миновав коптящуюся на вертеле свиную тушу и лавируя между столами, над которыми не смолкал многоголосый гам. Джордан торжественно поставил на стол из грубых досок четыре бутылки. Его круглое лицо сияло.

— Твое здоровье, охотник! — сказал он. — Сегодня ты отличился!

Крейг улыбнулся в ответ и сделал большой глоток.

— Голова у: меня тогда словно в лед превратилась, — вспоминал он. — Чувство было такое, как будто это и не я стрелял.

Джордан выпил и утер рот тыльной стороной ладони.

— Вот так и бывает, когда стреляешь в Красного Зверя, — одобрил он. — Будто ты сам в ружье превращаешься.

— Расскажи, Джордан! Расскажи, как это?

— Такое не расскажешь. — Джордан посмотрел в потолок, почти скрытый клубами дыма. — Два дня ты не ешь. Потом проходишь специальные охотничьи обряды. И появляется такое странное чувство легкости. Ты даже не можешь вспомнить ни своего имени, ни своей семьи. А потом… — Руки Джордана сжались в кулаки, ноздри раздувались. — Потом… Вот он, Красный Зверь… все ближе… он становится все больше… он огромный, как мир… Во всем мире только он и я. — Джордан побледнел и закрыл глаза. — Вот оно! Вот! — Он вздохнул и посмотрел на Крейга. — Когда я стрелял в него, я чувствовал то, что ты сегодня почувствовал в тире. Словно это не я стреляю. Только то был не тир… Я будто сам чувствовал, как мои нули входили в его тело. И все‑таки я выстрелил еще раз.

Крейг слышал глухие удары своего сердца.

— А тебе было страшно? — спросил он, подавшись вперед. — Ну хоть самую малость?

— Тут ты уже ничего не боишься, ведь ты сам стал Красным Зверем. — Джордан тоже подался вперед и перешел на шепот. — Ты словно чувствуешь, как в тебя входят твои же пули, и с тех пор просто не можешь бояться. Это как ритуальный танец. Ты вдруг понимаешь, что уже миллион лет танцуешь с Красным Зверем. И потом этот танец продолжается где‑то у тебя внутри. До самой смерти.

Джордан опять вздохнул, взял еще одну бутылку и откинулся назад.

— Мне часто снится эта охота, — сказал Крейг. Его руки дрожали. — Просыпаюсь в поту. Страшно все‑таки. Но заявление в Охотничий университет я уже подал. Отправил по почте — на том самом корабле, на котором ты сюда прилетел.

— Ничего, Крейг, ты пробьешься. Слышал, как Охотник навал тебя «твердым ружьем»?

Крейг снова улыбнулся.

— Вроде да. Я подумал, может, мне только показалось?

— А вот и Джордан! — сказал кто‑то громким жизнерадостным голосом. — Смотри, Джордан, штаны просидишь!

Это был лысый биолог Джо Брин, сжимавший в волосатых руках шесть бутылок пива. За ним шел Сидис, Джо поставил бутылки на стол.

— Это Сидис, — пояснил он. — На Белконти я без него и шагу не мог ступить.

— Сидиса я давно знаю, на окружных стенах с ним работал, — сказал Джордан. — Привет, Сидис. Ты никак растолстел?

— Привет, Джордан. Привет, Рой, — улыбнулся Сидис. — Давно вас не видел.

Джо и Сидис сели. Джо откупорил бутылки.

— Мы сейчас почти все время в поле проводим, — сказал Крейг.

— У вас еще прибавится работы, — пообещал Джо. — Скоро вся планета будет охвачена транслокацией. Надо только получить чистую линию. До этого уже недалеко. Спросите Сидиса: у нас что ни день, то открытие.

— Вы их выводите, мы их сажаем, — сказал Джордан. — Правильно я говорю, Крейг?.. Слушай, Сидис, бросай ты эти лаборатории! Пусть Джо там возится, а ты давай с нами, на окружные стены!

— Нет, в лабораториях сейчас очень много интересного, — отказался Сидис. — Мы сделаем на этом карьеру. Если, конечно, Джо с его дружками не погубят нас всех вместе с планетой, прежде чем мы опубликуем результаты исследований.

— Да ну их, ваши лаборатории! То ли дело в поле! Верной Крейг?

— Верно, — согласился Крейг. — Лучше иметь дело с фитонами. Чище как‑то. Они же все поглощают: грязь всякую, гниль…

— Будь я проклят! — Джо фыркнул и стукнул о стол бутылкой. — Тебе нельзя давать пива, чистик, ты сразу поэтом становишься. Хотя вообще‑то ты правду говоришь: они пожирают собственное дерьмо и своих дружков, когда те помрут. Напиши об этом стишок!

Знакомый бессильный гнев овладел Крейгом.

— На этой планете все живое живет вечно, — тихо сказал он. — А поглощают они только воду и солнечный свет.

— Поглощают воду, а гадят гелием, — заржал Джо. — Я недавно читал старые отчеты. Один здешний ветеран — Тояма его зовут — пишет, что они могут расщеплять ядро водорода.

— Могут, — подтвердил Сидис, — это доказано. А расти они могут и ночью, и под землей, и в зимние месяцы. Если отвлечься от ситуаций, то нельзя не признать, что они по — своему замечательны.

— Черт возьми, да ты у нас тоже поэт! — продолжал веселиться Джо. — Ну да, ведь все белконтийцы поэты.

— Далеко не все, — вздохнул Сидис. — Ах, если б у нас было побольше поэтов… Ты, Рой, не забыл, о чем мы с тобой говорили?

— Я не поэт, — ответил Крейг. — Я рифмовать не умею.

> Крейг у нас в порядке. Сегодня утром в тире Барим назвал его «твердым ружьем». — Джордан явно хотел сменить тему. — Кстати, Джо, этот ветеран, о котором ты говоришь, все ещё здесь. Он работает на острове Бертон. Нам приказано эвакуировать его на Базу, когда мы в следующий раз отправимся в поле.

— Клянусь Зверем! — воскликнул Джо. — Значит, он провел здесь не меньше двадцати лет! Как же он это выдержал?

— Ну, он здесь с женой… — сказал Джордан. — Да вот Крейг здесь третий год — и ничего, выдерживает.

— Поэтом становится, — хихикнул Джо. — Знаешь что, чистик отравляйся домой ближайшим рейсом, пока ты еще хоть немного на человека похож.

Когда Крейг пришел к Мидори, она была одна. Ее комната выглядела голой. Она уже сложила и увязала свои картины. Книги и одежда тоже были собраны. Мидори улыбнулась Крей- и, но как‑то устало и грустно.

— Жалко мне покидать этот остров, Рой. И не хочется даже думать о том, что вы с ним сделаете.

— Я никогда не думаю о своей работе. Думаю только, что так надо. Тебе помочь собраться?

— Нет, я уже готова… А Барим, оказывается, не дает нам транспорта, чтобы вывезти контейнеры с образцами. Тояма этого не перенесет.

Она чуть не плакала. Крейг кусал губы.

— Черт, да ведь мы же пятьдесят тонн можем увезти! — сообразил он. — И места в гравиплане полно. Хочешь, я поговорю с Уайлдом?

Она вцепилась ему в рукав.

— Правда, Рой, ты можешь? Дело в том, что я… мне не хочется его ни о чем просить. А контейнеры там, у лаборатории.

После ужина у Тоямы Крейг решил, что настал удобный момент. Уайлд как раз оставил в покое Мидори и вышел с бокалом вина подышать свежим воздухом. Крейг вышел следом и заговорил с ним о контейнерах. Уайлд слушал его и смотрел на небо, где среди звездной россыпи парили обе луны.

— А что там, в этих контейнерах? — спросил Уайлд.

— Там образцы, диапозитивы и всякое такое. Для них это нес равно что картины для художника.

— Вообще‑то мне приказано уничтожать это барахло, — зевнул Уайлд. — Ну да черт с ними! Если тебе не лень, можешь затащить их в гравиплан. — Уайлд хихикнул. — Я уже почти уговорил Мидори пройтись со мною к пруду напоследок. Пойду скажу ей, что ты грузишь контейнеры. — Он толкнул Крейга локтем. — Как считаешь, это на нее подействует?

Крейг перетаскал в гравиплан контейнеры (их было не меньше восьмидесяти), привязал их ремнями и поднял гравиплан в воздух футов на сто, чтобы проверить, все ли в порядке. Через боковое стекло он увидел, как Уайлд и Мидори вышли из дома Тоямы и направились к ущелью. Одной рукой Уайлд обнимал ее за плечи. Крейг посадил машину и вернулся к дому Тоямы, но у него не было настроения веселиться вместе со всеми. Он целый час шагал взад — вперед перед домом, полный тоски и злости. Наконец веселая компания вывалилась из дома наружу, о чем‑то споря.

— Эй, Крейг! А мы тебя ищем! — Джордан хлопнул его по плечу. — Я только что поспорил с Коббом, что завтра в тире ты разделаешь его в пух и прах, как меня разделал. Старине Коббу придется угостить нас пивом, верно?

— Черта с два, — ухмыльнулся Кобб.

— Для Крейга это все равно что подстрелить птичку в клетке, — подзадоривал Джордан. — Пошли спать, Крейг. Завтра ты должен быть в форме.

— Я не хочу спать, — рассердился Крейг.

— Наверно, Борк уже подстрелил одну птичку в клетке, — сказал Кобб.

Все, кроме Крейга, засмеялись.

Утром, ведя гравиплан на Базу, Крейг слушал, как Уайлд в салоне распевает песни и всячески веселится. Видимо, он еще не успел протрезветь. Настроение Уайлда было таким приподнятым, что он даже помог своим подчиненным дотащить контейнеры до тех домов, где жили белконтийцы. Крейг так и не успел поговорить с Мидори. Впрочем, ему не слишком этого хотелось. А днем в тире Кобб обставил его на несколько очков. Джордан пытался его утешить, но Крейг напился до бесчувствия. На следующее утро он проснулся оттого, что Джордан тряс его за плечо:

— Да просыпайся же ты! Мы снова летим на остров Бертон, прямо сейчас. Борк с тебя шкуру спустит, если увидит, что ты еще не встал. Вчера поздно вечером он отправился к белконтийцам и вернулся злой, как сатана.

Когда Крейг посадил гравиплан на острове Бертон, его все еще подташнивало и голова кружилась. Черный защитный комбинезон он надел еще на Базе. Чистая линия танасиса, способного к транслокации, была уже получена, и они привезли с собой большой груз семян.

Они вышли из гравиплана. Уайлд был мрачнее тучи.

— Джордан с чистиком займутся ущельем, — приказал он. — Засеять до самого водопада.

— Но ведь мы, кажется, собирались засеять самые высокие места, где больше солнца, — удивился Джордан. — А там, в ущелье, тень.

— Делай, что тебе сказано! — Уайлд сверкнул своими великолепными зубами. — Райс, Кобб, Уилан — вон к тем домам!

Когда семена кончились, Джордан и Крейг присели отдохнуть на кварцевую глыбу у пруда. Только теперь Крейг огляделся по сторонам. В воздухе, вереща, танцевали фитоны. Проходя сквозь рощу деревьев, покрывавшую крутой склон, золотой солнечный свет становился серебристым, и казалось, что по кварцевым прожилкам скалы и струям водопада блуждают лунные блики.

— А красиво здесь все‑таки! — сказал Джордан. — Прямо душа радуется. Надо будет потом устроить здесь охотничий лагерь.

— Пошли, — поторопил его Крейг. — Наверно, нас ждут.

На следующее утро, поднимая гравиплан в воздух, Крейг посмотрел вниз на покинутую станцию. При виде домика Мидори ему стало как‑то тоскливо и совестно.

Танасис начал мутировать прямо на Базе, и его новая свободная система стала причиной шести смертей, прежде чем они нашли способ иммунизации. А потом, по недосмотру биологов, весь запас семян танасиса, способного к транслокации, был уничтожен вирусом — убийцей. Для группы Уайлда это означало передышку, что оказалось весьма кстати после нескольких месяцев тяжелой работы. Но атмосферу на Базе никак нельзя было назвать жизнерадостной. Биологи — морденцы поговаривали о саботаже белконтийцев — и пили, много и угрюмо.

В первый же свободный день Крейг отыскал Мидори и сказал ей, что он к ее услугам — вместе с небольшим спортивным гравипланом. Вскоре они уже летели над морем. На Мидори была белая блузка, перламутровое ожерелье и желто — голубая расклешенная юбка. Мидори казалась печальной, безучастной и даже какой‑то сонной. Крейг сразу же забыл о своей обиде, и очень захотелось ее развеселить. Он поднял машину на высот у одной мили и взял курс на юг. —

— Тебе очень идет эта юбка, — сказал Крейг. — Ты в ней — вылитый фитон.

Она слабо улыбнулась.

— Бедные мои фитоны. Я так без них тоскую… Куда мы летим, Рой?

— На Остров Зверя. Я хочу показать тебе Красного Зверя.

— Я хотела бы на него взглянуть… — И вдруг она вскрикнула и схватила его за руку. — Посмотри на небо! Вон там, вон там, правее!

Крейг заметил в безоблачном небе переливающееся многоцветное пятно.

— Фитоны мигрируют, — объяснил он. — Мы часто видим такие стаи.

— Да, да, я знаю. Давай подлетим поближе. Ну пожалуйста, Рой!

Вскоре они подлетели к золотисто — зеленому облаку. Это были мириады переливчатых фитонов, летевших с пассатом на северо — запад.

— Какая красота! — воскликнула Мидори. Ее глаза свергали. — Рой, мы можем войти в это облако?

Вот точно такое же лицо у нее было в ущелье, когда она стояла за мольбертом, подумал Крейг. Такой она ему особенно привилась. Он направил гравиплан внутрь облака и отрегулировал скорость так, чтобы лететь вместе с фитонами. Теперь им казалось, что гравиплан повис в воздухе. Их окружали разноцветные фитоны; и земля, и море, и небо скрылись из виду. У Крейга закружилась голова, ему стало не по себе. Он придвинулся к Мидори. Она опустила стекло, и кабина наполнилась щебетом и пряным запахом.

— Какие же они красивые! — воскликнула Мидори. — Ты понимаешь, Рой, ведь у них нет глаз! Мы должны видеть их красоту, раз они сами не могут видеть.

Сна засвистела, подражая щебету фитонов. Ей на ладонь опустился фитон, окрашенный в алый, серебристый и зеленый цвета, и она просвистела ему что‑то. Бархатистые крылья фитона вздрогнули. Крейг поерзал в кресле.

— Это что, твой знакомый? — спросил он.

— Нет. Но он чувствует, что я его люблю.

— Любишь? Не знаю, как их можно любить… — нахмурился Крейг. — Нет, такая любовь не по мне.

Мидори оторвалась от фитона и посмотрела Крейгу в глаза.

— А какая любовь по тебе?

— Ну, когда любишь кого‑то, то… стараешься защитить этого человека, сделать для него что‑нибудь. — Он покраснел. — А что можно сделать для фитонов?

— Перестать их истреблять, — тихо сказала она.

— Не надо, Мидори. Я стараюсь об этом не думать. Я просто знаю, что так надо.

— Это пустая затея. Видишь, какие они разноцветные? А Тояма говорит, что раньше почти все фитоны были просто зеленые. Эти новые цвета и рисунки появились у них, пока они искали способы борьбы с танасисом. — Они обладают удивительным биохимическим интеллектом, по сравнению с которым наш разум — ничто. Это облако — мысль — послание. Вдумайся, Рой. Тебе не жутко?

— Не без того. — Крейг почему‑то отодвинулся от Мидори. — Я не знал, что они так сильно изменились.

— Все слишком быстро покидают эту планету и ничего не успевают заметить. Никто даже не хочет посмотреть и подумать. — Ее губы задрожали. — Ты только представь себе, как фитоны страдали все эти годы, пока люди старались их уничтожить! И как они изменились! А что, если они вдруг… поймут, что происходит?

У Крейга по спине побежали мурашки. Это благоухающее и щебечущее облако фитонов показалось ему замкнутой вселенной, где такие понятия, как место, время и движение, были лишены смысла. И он не мог взглянуть Мидори в глаза.

— Ерунда! Эта планета принадлежит Красному Зверю! — отрезал он. — Мы все равно победим. По крайней мере до Базового острова и Острова Зверя они никогда не доберутся. Их семена не могут плавать.

Она смотрела ему в глаза то ли с мольбой, то ли с немым вопросом. Крейг не мог этого вынести. Он опустил глаза.

— Прогони эту тварь! — приказал он, — И подними стекло Мы летим дальше.

Через полчаса их гравиплан повис над Островом Зверя — над самой настоящей зеленой травой и вполне мирными на вид дубовыми рощами. Крейг нашел Красного Зверя и направил на него оптический прибор. На экране было хорошо видно, как Зверь поймал и загрыз буйвола. Мидори ахнула.

— Десять футов в холке. Четыре тонны, и прыгает, как кошка. — Крейг очень гордился Зверем. — Вот эта рыжая шерсть — жесткая, как проволока. А те синеватые пролысины — твердые, как броня.

— У него же такие зубы — неужели этого мало, чтобы убивать тех животных, которыми он питается? — спросила Мидори. — Зачем ему еще эти страшные рога и когти? Какие у него могут быть враги?

— Враги? Его же сородичи. И люди. Здесь, на этой планете, наши парни будут охотиться на него, чтобы стать мужчинами. И наши мужчины будут на него охотиться, чтобы вылечить свои души.

— Слушай, а ведь ты любишь его, правда? Ты и вправду поэт… — Мидори все еще не могла оторваться от экрана. — Он действительно красивый — яростный, страшный… Но женщины не любят такую красоту.

— Его рык сотрясает планету! Чтобы убить его, нужно четыре точных попадания. Когда он с ревом несется на тебя, то кажется, что солнце погасло!.. Будь уверена, Мидори, все это у меня впереди!

— Но ведь ты можешь погибнуть!

— Это лучшая из смертей. Наши предки — колонисты выходили на него с луком и стрелами. И даже в наши дни бывает, что священный отряд морденцев идет охотиться на Красного Зверя с копьями и стрелами.

— Да, я читала о священных отрядах… Наверно, это у тебя в крови, и ты просто ничего не можешь с собой поделать.

— А я не собираюсь ничего с собой делать. Войти в священный отряд — высшая честь для мужчины… Но ты хоть стараешься понять. Спасибо.

— Я очень хочу понять. Правда, Рой! Знаешь, я думаю, вы просто не можете поверить в свое мужество до тех пор, пока не встретитесь с Красным Зверем,

— Женщинам этого не понять, — сказал Крейг. — Девочка всё равно станет женщиной, а вот мужчина должен сам себя сделать. Я могу получить свое мужество только от Зверя. Сначала мы поем песни и делаем всякие штуки с огнем и солью, а потом тебе дают съесть кусочек сердца Красного Зверя… Но я не хочу об этом рассказывать. Ты будешь смеяться.

— Мне плакать хочется, Рой. — Ее взгляд был очень странным. — Смелость бывает разной. Ты гораздо смелее, чем думаешь. Ты должен искать свою смелость в своем сердце, а не в сердце Зверя.

— Не могу… — Он отвел взгляд в сторону, — Пока не встречусь с Красным Зверем, я буду чувствовать себя пустым местом.

— Давай вернемся домой. А то я заплачу. — Она закрыла лицо руками. — Ведь я совсем не смелая.

Они не обмолвились ни словом до самой Базы. Крейг помог ей выйти из гравиплана. Он заметил, что Мидори и вправду плачет. Она на мгновение прижалась лицом к его груди; от ее волос исходил пряный запах облака фитонов.

— Счастливо, Рой, — еле слышно шепнула она.

Потом повернулась и побежала прочь.

Их отправили в поле, и Крейг так и не успел повидаться с Мидори еще раз. Работы у них теперь было много. Они взрывали окружные стены и засеивали танасисом те районы, где, по плану, должна была начаться транслокация. Впрочем, Крейг рад был выбраться с Базы: уж очень гам все стало угрюмо. На Северном континенте, где они работали, темно — зеленое царство танасиса было испещрено изумрудно — багрово — серебристыми пятнами — островками местной флоры. Другие группы сообщали, что на Южном, и Большом континентах ситуация ничуть не лучше. Уайлд рычал на всех с утра до ночи. Кобб ругался последними словами из‑за каждого пустяка. Даже остроумие неунывающего Джордана иссякло. Однажды ночью Крейг расслышал сквозь сон, как Уайлд, говоривший по радио, громко о чем‑то переспрашивает. Потом, выругавшись, Уайлд вышел из гравиплана и поднял на ноги весь лагерь,

— На Базовом острове полно фитонов! И деревья эти серебряные там всюду вырастают!

— Клянусь когтями Красного Зверя — заорал мгновенно проснувшийся Джордан. — Как же они туда добрались?

— Ублюдки белконтийцы посеяли их семена! — сказал Уайлд. — Барим уже арестовал всех этих недоносков по закону охоты.

Кобб начал ругаться — тоскливо и монотонно,

— Паршивое дело! — присвистнул Джордан,

— Мы убьем их голыми руками, — пообещал Уайлд. — Быстро посеем те семена танасиса, что у нас остались, и полетим на Базу. Там нужна наша помощь.

Крейг от этих новостей чувствовал себя отупевшим и никак не мог в них поверить. В полдень он посадил гравиплан на Базе, ка закопченной земле у пусковой установки спасательной ракеты. Уайлд быстро привел себя в порядок и отправился к Бариму, а остальные стали обрабатывать гравиплан. Потом они надели чистую хлопчатобумажную одежду и прошли через коридор со специальным излучением. Уайлд ждал их у выхода.

— Иди за мной, чистик! — рявкнул он.

Он привел Крейга к дому из серого камня на краю поля, втолкнул его внутрь и со словами «вот, Охотник, это тот самый чистик» прикрыл за собой дверь.

По каменным стенам были развешаны ружья, луки и стрелы. Верховный Охотник, дородный седой человек, стриженный ежиком, сидел за деревянным столом напротив двери; его лоб украшали четыре красных кружка. Он встретил Крейга холодным взглядом и указал ему на стулья, выставленные в ряд напротив стола. Крейг сел на тот стул, что был ближе к двери. Во рту у него пересохло.

— Сообщаю тебе, Рой Крейг, что ты на суде, где по закону охоты будет решен вопрос о твоей жизни и чести, — жестко сказал Барим. — Поклянись кровью Красного Зверя, что будешь говорить правду.

— Клянусь кровью Красного Зверя, что буду говорить правду!

Крейг вспотел. Собственный голос показался ему фальшивым.

— Что бы ты сказал о человеке, который предал наш проект уничтожения фитонов? — спросил Барим.

— Это охотничья измена. Он был бы вне закона.

— Очень хорошо. — Барим подался вперед, и его серые глаза впились в Крейга. — Повтори, что ты ответил, когда Борк Уайлд спросил тебя о грузе, который вы перевезли с острова Вертон па Базу?

У Крейга перехватило дыхание.

— Там были диапозитивы, образцы, всякие научные штуки…

Барим стал подробно расспрашивать его о контейнерах. Крейг отчаянно старался говорить правду, не упоминая при этом имени Мидори. Но Барим вытянул из него ее имя и стал задавать, вопросы о ее взглядах и наклонностях. Крейгу стало так страшно, что он едва держал себя в руках. Глядя Бариму в глаза, он честно отвечал на вопросы, но не говорил ничего такого, что могло бы опорочить Мидори. Наконец Барим отвел взгляд в сторону и хлопнул ладонью по столу.

— Ты что, паренек, влюблен в эту Мидори? — спросил он. Крейг уставился в пол.

— Я не знаю, Охотник, — промямлил он (и подумал с отчаянием: ну разве можно знать наверняка, что ты влюблён?) — Я… я люблю быть с ней вместе… но я никогда не думал… в общем, мы очень дружны. — Он с трудом сдержался. Едва ли я влюблен.

— Базовый остров засеян семенами фитонов, — сказал Барим. — Кто это сделал?

— Но ведь они и сами могли прилететь… — Крейг не решился посмотреть Бариму в глаза.

— Была ли Мидори Блейк морально готова к тому, чтобы привезти сюда эти семена и посеять их?

— Морально?.. Как это — морально?

— Хватило бы у нее смелости решиться на такой поступок?

У Крейга замерло сердце. Наконец он поднял взгляд.

— Нет, Охотник! — сказал он. — Я никогда не поверю, что Мидори на такое способна!

Барим мрачно усмехнулся и снова ударил ладонью по столу.

Уайлд! — крикнул он. — Введи их!

Первой вошла Мидори — в белой блузке и черной юбке, бледная, но спокойная. При виде Крейга она слабо улыбнулась. за ней вошла худая и стройная Милдред Эймс в белом, а потом — хмурый Уайлд. Он сел между Крейгом и Эймс, Мидори — с краю.

— Мидори Блейк, ваш приятель и в самом деле был вами одурачен, здесь я вам верю, — сказал Барим. — Собственно говоря, после вашего признания суд можно считать оконченным. Осталось вынести приговор. Я еще раз прошу вас объяснить, зачем вы это сделали.

— Вы все равно не поймете, — сказала Мидори. — Вам хватит того, что вы уже знаете.

Её голос был тихим, но твердым. Крейга охватил ужас.

— Пока я не вижу никаких смягчающих обстоятельств, — сказал Барим. — Я должен знать ваши мотивы. Это вам же необходимо. Может быть, вы ненормальны?

— Я нормальна. И вы это знаете.

— Да. — Барим слегка ссутулился. — Тогда придумайте какую‑нибудь причину. — Его голос стал почти умоляющим. — Скажите, что вы ненавидите Морден. Или меня.

— Почему я должна кого‑то ненавидеть? Мне жаль вас всех.

Милдред Эймс поднялась с места. Ее лицо пылало.

— Вам нужна причина? — сказала она. — Пожалуйста! Ваш безответственный приказ о применении транслокации — вот причина! Жить здесь стало смертельно опасно. Теперь вы должны признать свое поражение и покинуть планету!

Но она лишь помогла Бариму вновь обрести самообладание. Верховный Охотник улыбнулся.

— Сядьте, пожалуйста, — спокойно сказал он. — Через три месяца за вами прибудет корабль с Белконти, и вы снова окажетесь в безопасности. А мы не признаем поражений и не боимся смерти. И не ждем, что кто‑то будет нас оплакивать.

Эймс села, всем своим видом выражая протест и негодование. Барим перевел взгляд на Мидори. Выражение его лица стало непроницаемым.

— Мидори Блейк, вы виновны в охотничьей измене, — сказал он. — Вы оказали враждебным существам помощь в их борьбе с людьми. Если вы не дадите этому такого объяснения, которое можно было бы назвать человеческим, я вынужден буду заключить, что вы не считаете себя человеком.

Мидори молчала. Крейг украдкой посмотрел на нее. Она сидела прямо, сложив руки на коленях. В ней не было никакого вызова. Барим встал.

— Хорошо, — сказал он. — Я объявляю вас, Мидори Блейк, вне закона. С этой минуты вы отлучены от человеческого сообщества. Но вы женщина, и родом вы не с Мордена. Поэтому я смягчаю приговор. Вас перевезут на Остров Зверя и оставят там, отобрав у вас все, сделанное человеческими руками. Но растения на этом острове земные. Вы сможете питаться их ягодами и корнями, то есть вас будут поддерживать земные формы жизни, хотя вы их и предали. Если вы доживете до того дня, когда прибудет корабль с Белконти, то полетите на нем домой. Хотите что‑нибудь сказать, прежде чем приговор будет приведен в исполнение?

Охотник Барим побледнел, и четыре красных кружка резко выделялись на его лице. Крейг не выдержал наступившей тишины. Он вскочил и закричал:

— Нельзя этого делать, Охотник! С ней нельзя так! Она слабая! Она не знает наших обычаев!

— Молчать, нытик несчастный! — Уайлд ударил его по лицу и, схватив за плечи, усадил на место.

— Тихо! — пророкотал Барим. Уайлд сел, тяжело дыша.

— Я знаю ваши обычаи, — сказала Мидори. — И вашего снисхождения мне не нужно. Отвезите меня на остров Бертон.

— Одумайся, Мидори! — воскликнула Эймс. — Ведь там нечего есть! И там же танасис — он тебя убьет!

— И вы тоже не понимаете меня, Милдред… — сказала Мидори. — Так что же, Охотник, моя просьба будет исполнена?

Барим оперся руками о стол.

— По закону я должен ее исполнить, — хрипло сказал он, — Я гляжу на вас, Мидори Блейк, и мне, Охотнику Бариму, становится страшно.

Потом он выпрямился.

— Тебе, Уайлд, поручается исполнение приговора, — Голос Барима вдруг стал бесцветным.

Уайлд поднялся и заставил встать Крейга.

— Передай всем, чтобы немедленно собрались у гравиплана. В защитных комбинезонах. Живее, чистик! Двигайся!

Едва переставляя ноги, Крейг вышел из серого дома. Уже темнело.

Базовый остров остался позади, и Крейг на полной скорости вёл гравиплан на северо — запад. Они догнали солнце, и для них снова наступил день. В салоне, у Крейга за спиной, стояла пронизанная болью тишина. Он подался вперед, словно подталкивал гравиплан. Крейг старался ни о чем не думать. То, что происходит, должно произойти. Он знал это, но смириться не мог. Ему казалось, что прошла целая бесконечность, прежде чем они достигли острова Бертон. Крейг резко посадил гравиплан у домов покинутой станции. Они вышли наружу — мужчины в черных защитных комбинезонах и Мидори в блузке и юбке. Она спокойно стояла в стороне и смотрела на свой домик над обрывом. Вдоль всех тропинок уже поднялась темно — зеленая поросль танасиса — по колено человеку.

— Развязать ранцы. Взорвать все здания, — приказал Уайлд. — А ты, чистик, пойдешь со мной.

Он привел Крейга к дому Мидори и приказал ему закапывать в землю взрывные устройства через каждые три фута вдоль фундамента. Хотя и одного было бы вполне достаточно.

— Охотник не отдавал такого приказа, — сказал Крейг. — Разве не нельзя хотя бы оставить ей ее дом?

— Дом ей не понадобится. Танасис убьет ее еще до рассвета.

— Тогда пусть Мидори умрет в этом доме. Она очень его любила.

Уайлд невесело улыбнулся.

— Она вне закона, чистик. Ты же знаешь, что это значит: у псе не должно быть ничего сделанного человеческими руками.

Крейг стиснул зубы и склонил голову. Пока он закапывал взрывные устройства, Уайлд что‑то фальшиво насвистывал. Потом они вернулись к гравиплану. Джордан доложил Уайлду, что все дома приготовлены к взрыву. Круглое и обычно жизнерадостное лицо Джордана было угрюмым. Мидори стояла неподвижно. Крейг хотел попрощаться с нею, но знал, что не сможет вымолвить ни слова. Разве что завоет, как собака. Ее лёгкая улыбка была такой странной, что казалось, будто Мидори уже перенеслась в. другой мир, на миллион световых лет удалённый от Роя Крейга.

Мы поднимемся в воздух и взорвем дома, — сказал Уайлд. — Если кто‑то останется на этом месте, то будет убит взрывом.

Кобб недобро смотрел на Мидори своими крысиными глазками.

— Сперва надо забрать всю ее одежду, — сказал Кобб. — Ты знаешь закон, Борк, — «ничего сделанного человеческими руками».

— Верно, — согласился Уайлд.

Мидори сняла блузку. Она смотрела Уайлду прямо в глаза. Взгляд Крейга заволокло красным туманом, и больше он ничего не видел.

— Ранцы в гравиплан! — приказал Уайлд, — И сами туда же! Быстрее, сукины дети!

Крейг сел в пилотское кресло и сквозь боковое стекло увидел Мидори, идущую по тропинке к ущелью. Она шла так беззаботно, словно собралась к пруду на этюды. Танасис хлестал ее по голым ногам. И Крейгу казалось, что он видит, как вздуваются красные рубцы, и сам чувствует ее боль. Крейг включил мотор и поднял гравиплан в воздух. Когда Уайлд взрывал дома, он не смотрел вниз.

Окруженный воющей адской пустотой, Крейг вел гравиплан к Базе, на юго — запад, прочь от солнца. Вскоре их окутала ночь.

Морденцы боролись за Базовый остров, применяя химикалии, огнеметы и даже мотыги, но фитоны явно одерживали верх. Крейг отупел от усталости, и это помогало ему спастись от собственных мыслей. Под землей с непостижимой быстротой распространялись корни серебристых деревьев. Новые деревья вырастали, как головы гидры: каждый день их число удваивалось. Новорожденные фитоны (размером не больше ногтя) весело кружились над островом. Однажды Крейг увидел, как коренастый биолог Джо Брин гонялся с топором за пляшущими в воздухе фитонами, ругаясь на чем свет стоит.

Барим, мрачный, как туча, отдал приказ: выстроить новый лагерь на Острове Зверя, а Базовый остров засеять танасисом. Крейга отправили на постройку нового лагеря, и однажды во время работ он свалился без чувств. Когда Крейг пришел в себя, то увидел голые стены маленькой больничной палаты. Значит, его перевезли обратно на Базу. Пришел врач — морденец, взял у Крейга кровь на анализ и задал несколько вопросов. Крейг признался, что уже несколько дней чувствовал тошноту и боль в суставах.

— Я работал, как проклятый, — оправдывался Крейг. — До меня как‑то и не дошло, что это у меня болезнь началась.

— Зато теперь до вас до всех это дошло, — проворчал врач. — У меня тут двадцать человек таких.

Врач нахмурился и вышел из палаты. Крейг заснул. Во сне он убегал от женских глаз. Время от времени врачи будили его, давали таблетки, делали с ним что‑то, и он снова засыпал. И снова перед ним вставал Красный Зверь. Зверь смотрел на него загадочными женскими глазами. Утром следующего дня Крейг проснулся и увидел, что в его маленькой палате, у окна, теперь стоит еще одна кровать и на ней лежит Джордж Тояма. Тояма улыбнулся Крейгу.

— Доброе утро, Рой, — сказал он. — Не лучшее место для встречи мы с тобой выбрали.

Тояма рассказал, что многие слегли и не меньше десяти человек уже мертвы. Белконтийцы вернулись в лаборатории и работают день и ночь, чтобы найти возбудителя и переносчика болезни. А Крейгу хотелось есть, и голова у него болела. Все остальное его почему‑то не волновало. Словно сквозь дымку он увидел, как Милдред Эймс прошла мимо его кровати и остановилась у кровати Тоямы. Она взяла Тояму за руку:

— Ну вот, Джордж, мы нашли то, что хотели найти.

— Похоже, Милдред, ты не очень‑то этому рада, — сказал Тояма.

— Да, я не очень этому рада. Сегодня ночью я закончила фазовый анализ. Джордж, это то самое, чего мы боялись.

— Понятно. — Голос Тоямы не дрогнул. — Все как на планете Фрао. Времени у нас осталось немного. Я хотел бы провести его с Хелин.

— Конечно, — сказала Эймс. — Это я устрою.

В коридоре раздались быстрые тяжелые шаги.

— А, Милдред! Вас‑то я и ищу!

Фигура Барима заняла почти весь дверной проход. Одет он fin | в кожаный охотничий костюм. Эймс обернулась.

— Я слышал, вы нашли вирус — возбудитель, — сказал Барим,

— Да, нашли, — невесело улыбнулась Милдред Эймс.

— Так как с ним бороться? Уже двенадцать человек умерли. Что мне надо делать?

— Из ружья стрелять… Это свободная система танасиса, которая достигла второй степени относительной свободы. Вам это чем‑нибудь говорит?

Тяжелая челюсть Барима щелкнула, как капкан.

— Нет, не говорит, но по вас я вижу. Это вроде чумы, да?

Она кивнула:

— И никакой комбинезон не поможет. Лечение невозможно. Мы все заражены.

Парим покусал губу, молча глядя на Эймс. Потом произнёс:

— Не повезло, что и говорить. Не стоило вам тащиться с нами на эту планету… Я прикажу вывести спасательную ракету на орбиту, чтобы она транслировала послание — предупреждение. Это спасет ваш корабль, когда он приблизится к планете. Корабль повернет домой, на Белконти, а там уж ваше правительство оповестит весь сектор галактики. — Полуулыбка смягчила грубые черты его угрюмого лица. — Ну что же, Эймс, можете ткнуть меня носом в это дело. Можете сказать, что вы меня предупреждали.

— Зачем? — Она слегка откинула голову назад. — Жалко мне вас, морденцев. Ведь вам всем придется умереть самым жалким образом. Будете хныкать и звать свою мамочку. Большего позора для вас и не придумаешь, верно?

— Радуетесь? — Барим по — прежнему улыбался. — Да нет, Эймс, все будет не так. Я целую ночь не спал, думал. Я так и чувствовал, что это конец. Сейчас мои ребята куют наконечники для стрел. Мы составим священный отряд и умрем в схватке с Красным Зверем! — теперь он говорил глухим голосом и его глаза сверкали. — Мы будем идти из последних сил, будем ползти, будем тащить на себе больных и раненых, Но мы умрем, как мужчины!

— Как дикари! Не делайте этого! — Она с мольбой протянула к нему руки. — Простите мне мою издевку, Барим. Мне очень нужна ваша помощь, все ваши люди и весь транспорт, Если мы сделаем все возможное, то некоторые из нас могу спастись.

— Как? — прорычал Барим. — Ведь на планете Фрао…

— Ваша колония на планете Фрао могла рассчитывать только на свои собственные силы. Но фитоны, я уверена, уже нашли средство борьбы с этой эпидемией. Нам такого средства не найти никогда. — Ее голос задрожал. — Помогите мне, Барим, прошу вас! Если бы нам удалось найти тот район планеты, где фитоны уже победили болезнь, и выяснить, как они это сделали…

— Нет, — отрезал Барим. — Слишком много возни. С жалобным писком убегать от смерти — это недостойно. Я предпочитаю идти напрямик.

Милдред Эймс снова откинула голову назад.

— Как вы смеете осуждать своих людей на смерть, даже не поговорив с ними? — сказала она звенящим голосом. — Может быть, они захотят драться за свою жизнь!

— Вы их не знаете! — Барим наклонился к Крейгу и встряхнул его за плечо; это была своего рода грубая ласка, — Вот ты, парень! Ты встанешь и пойдешь на охоту вместе со священным отрядом, верно?

— Нет, — сказал Крейг.

Он с трудом оторвал голову от подушки и сел, опершись о кровать дрожащими руками. Эймс улыбнулась и потрепала его по щеке.

— Ты останешься и будешь бороться за жизнь вместе с нами, да? — спросила она.

— Нет, — сказал Крейг.

— Подумай, парнишка, что ты говоришь! — сказал Барим, с трудом сдерживаясь. — Ведь Красный Зверь тоже может умереть от этой болезни. Наш долг — сделать так, чтобы он умер чистой смертью.

Крейга передёрнуло. Он выпрямился, сидя на кровати и глядя прямо перед собой.

— Я смешаю кровь Красного Зверя с грязью, — медленно чётко проговорил он. — Я смешаю ее с навозом. Смешаю ее…

Кулак Барима рассек Крейгу губу. Побледневший под своим загаром Охотник смотрел па Крейга, отброшенного ударом н подушку.

— Ты спятил, парень! прошептал Багрим. — Но даже сумасшедший не должен говорить такие вещи!

Крейг собрал последние силы и снова приподнялся. Он облизнул разбитую губу, кровь из которой стекала на пижаму.

— Это вы все спятили, а не я, — сказал он. — А я умру вне закона, вот как я я умру Па острове Бертон.

Встретив ошеломлённый взгляд Барима, он добавил:

— Я сменило кровь.

— Молчать! — крикнул Варим. — Ты уже вне закона. Мои люди скоро придут за тобою, чужак.

Тяжело ступая, Барим вышел из палаты. Милдред Эймс последовала за ним.

— Морденец есть морденец, — вздохнула она на прощание, покачав головой.

Крейг опустил ноги с кровати и одернул свою пропитавшуюся потом пижаму. Комната кружилась и плыла. Улыбка Тоямы была как маяк в тумане.

— Стыдно мне, стыдно. Прости нас, Тояма, — сказал Крейг. — Мы только и умеем, что убивать, убивать, убивать…

— Каждый делает то, что должен делать, — ответил старик. — А смерть списывает все долги. Это и будет наш отдых, тебе понравится.

— Мои долги и смерть не спишет. И отдыха она мне тоже не даст — разве я могу отдыхать? Ведь я вдруг понял — клянусь Зверем, теперь‑то я понял! Я понял, как я любил Мидори Блейк.

— Странная это была девушка. Мы с Хелин знали, что и она тебя любит. Когда мы жили на острове Бертон… — Тояма покачал головой. — Но наши жизни — это щепки в водопаде. Такие дела, Рой.

Скоро пришел Джордан в черном защитном комбинезоне. На лице застыла презрительная гримаса. Он резко дернул большим пальцем, указывая Крейгу на дверь.

— Вставай, чужак! — резко произнес Джордан. — Пошли!

Крейг пошел за ним, в пижаме и босиком. Откуда‑то из глубин больницы раздались крики. Кажется, это Кобб, подумал Крейг. Потом они шли по посадочной площадке. Крейгу казалось, что он под водой и идет по дну моря. Они миновали спасательную ракету, которую как раз заправляли перед старики В гравиплане он сел в стороне от остальных. Кобба с ними не было. Раскрасневшийся Уайлд поминутно передергивал и плечами; его глаза сверкали лихорадочным блеском. Гравиплан вёл Джордан. Все молчали. Крейг и не заметил, как они обогнали солнце, он дремал, и перед ним проносились цветные лоскутья снов. Он пришел в себя рано на рассвете, когда гравиплан приземлился на острове Бертон.

Едва держась на ногах, Крейг вышел из гравиплана. В рассветных сумерках танасис покачивался над грудами камней и высокой, по пояс человеку, порослью стоял вдоль тропинок. Было сыро. Фитоны, облепившие стволы деревьев, дергали крыльями я сонно попискивали. Глаза Крейга блуждали. Он чувствовал, что здесь его что‑то ждет: воспоминания, встреча, исполнение, отдых… Крейг сам не знал, что именно, но чувствовал, что оно близко. Уайлд подошел сзади и толкнул его. Крейг отступил я сторону.

— Эй, чужак! — крикнул Уайлд.

Крейг обернулся и увидел сверкающие нездоровым блеском глаза и лошадиную улыбку Уайлда. Потом лошадиные зубы разминулись:

— Я смешаю кровь Мидори Блейк с грязью. Я смешаю ее кровь с навозом. Я…

Тело Роя Крейга вдруг стало сильным и гибким. Он прыгнул и почувствовал, как чужие зубы крошатся под ударом его кулака. Уайлд упал. Остальные морденцы выбрались из гравиплана.

— Право крови! Право крови! — закричал Крейг.

— Право крови! — повторил Уайлд.

Джордан остановил Уилана и Райса. Сила огненной лавой растекалась по жилам Крейга. Уайлд поднялся, сплюнул кровь и: сжал свои огромные кулаки. Крейг шагнул ему навстречу, яростный и неустрашимый. Мир вокруг вращался и кренился, мерцал огоньками, хрипел и изрыгал проклятия, а в центре мира бились Крейг и Уайлд, отвечая друг другу ударом на удар. Крейг чувствовал удары, но не ощущал боли. Он слышал треск собственных ребер. И его тело сотрясалось до самых ступней от ударов, которые наносил он сам. Оба то и дело падали на почерневшие камни, их ноги тяжело переступали, руки переплетались и рвали одежду, из глоток вырывалось хриплое дыхание. Потом они стояли на коленях лицом к лицу и осыпали друг друга ударами кулаков и локтей. Потом туман немного рассеялся, и Крейг единственным зрячим глазом увидел Уайлда перед собой на земле, лежавшего, как груда тряпья. Крейг с трудом поднялся на ноги. Он чувствовал себя невесомым; внутри у него было пусто.

— Право крови, чужак, — произнес мрачный Джордан, выжидательно глядя на Крейга.

— Заберите его, — сказал Крейг и двинулся к ущелью. Не обращая внимания на боль в груди, он шел напрямик через густые заросли танасиса. «Домой! Домой! Скоро буду дома!» — колоколом звенело у него в голове. Назад он не оглядывался.

В тенистом ущелье танасис рос не так густо. Крейг услышал звук падающей воды, и, подобно водопаду, на него обрушились воспоминания. Он обернулся к пруду, чтобы взглянуть на водопад, но не удержался на ногах и упал на колени у знакомого валуна. Крейг знал, что она рядом. Он физически ощущал ее присутствие. Она стала этим местом у водопада.

Солнечные лучи прорывались в ущелье. Лучи плясали по прожилкам кварца и вспыхивали радугами в водяной пыли нал прудом. Фитоны взлетали с призрачных деревьев и кружились в. воздухе еще одной радугой. Какой‑то комок застрял в горле у Крейга, и у него перехватило дыхание. Слезы застилали его единственный зрячий глаз.

— Мидори, — произнес он. — Мидори.

Теперь мысль о ней владела Крейгом безраздельно. Его сердце едва не выскакивало из груди. Все слова куда‑то ушли. Воздев руки, он стал падать в небо и бессвязно кричать. Потом! нахлынула темнота и унесла прочь его невыносимую боль.

Титанические порывы. Набеги ветра. Полет звенящей ярости!

Соединение во тьме. Терпеливые поиски — снова и снова, триллионы раз. Робкое мерцание огоньков — серебряных, зеленых, золотых, алых.

Затишье. Размягчение. Обретение новой формы.

Мерцающее сознание — всепланетное и микроскопическое. И невозможность связать эти крайности. Поток чувств новорожденного божества, которое жаждет познать себя. Бесконечные и мучительные страдания в поисках бытия.

Наконец возникает форма и вспыхивают цвета. Сполохи отчаянной радости и невыразимой любви. Приходит зрение… слух…

Мёртвая белизна полярных снегов. Пьянящий пряный привкус. Золото солнца на голубой воде. Нежные ароматы ветра. Вторжения горечи. Топот дождя. Серебристо — зеленые спины холмов.

Порывы бури. Резкий вкус соли. Спящие горы. Шелест прибоя. Россыпь звезд на бархатной черноте. Кислый привкус и ясность. Прохладные ночные луны.

Знание и любовь.

Циночка людей в лохмотьях; изможденные, заросшие щетиной лица. Зеленая равнина. Золотое солнце в вышине. Рев. Зверь приближается прыжками, тряся красными космами. Звон тетивы. Сверкая на солнце, посвистывают стрелы, Вдох полной грудью, крик. Удары копьями. Огромное тело оседает. Судороги. Хлещет кровь. Торжествующие крики, потом — тишина.

Знание и печаль.

Тишина купается. Волосы — как солнечный свет. Мучительная красота.

Любовь, трепет, судороги.

Отдых и ожидание. Созерцание предстоящей бесконечности, ее спокойного великолепия. Только что сотворенный человек. Взрыв целости. Наконец‑то он дома!

Пробуждение в свой мир.

Так просыпаются ясным утром, когда позади освежающий сон, впереди день, который сулит что‑то очень радостное. Крейг сидел у корней огромного дерева. Он стряхнул с себя тонкие, как бумага, лоскутки, увидел пруд и услышал шум водопада. С радостными криками к нему бежала Мидори. Он встал и шагнул ей навстречу, сильный и красивый.

— Мидори! Это все уже после смерти?..

Он хотел задать ей миллион вопросов, но первое, что у него вырвалось, было:

— Теперь я никогда не потеряю тебя, Мидори?

— Никогда.

Её улыбка светилась. Они оба были нагими. Он не чувствовал ни возбуждения, ни стыда.

— Мы не умерли, Рой, — сказала она. — Просто мы стали новыми.

— Эпидемия погубила всех.

— Я знаю. Но мы не умерли.

— Расскажи мне, Мидори, как это было?

Он слушал ее, как ребенок, и всему верил, хотя и не понимал. Где‑то в глубинах этого океана жизни, объясняла Мидори, планета фитонов смоделировала человека. Планета расшифровала формулу человека, словно он — гигантская молекула. Биосфера планеты поглотила Крейга и Мидори, очистила их от танасиса и воссоздала заново, сияющими и совершенными.

— Мы теперь неуязвимы для танасиса, — закончила Мидори. — Мы стали новыми, Рой.

Розоватый шрам, оставленный танасисом на щиколотке Крейга, теперь исчез. Исчезли и все другие шрамы на его теле. Он держал Мидори за руки, смотрел на ее совершенное тело и верил всему, что она говорила.

— А мы так долго старались убить эту планету… — сказал он.

— Но она не могла этого понять! Для нее смерть и разло! жение — один из этапов жизненного процесса. — Мидори улыбалась. — Здесь жизнь никогда не разделялась, Рой. А в единстве жизни — любовь, и ничего, кроме любви.

— Да, любовь все соединяет. Я теперь знаю, что такое любовь.

И он рассказал ей про свои видения.

— Я тоже все это видела. Мы тогда были слиты со всепланетным сознанием.

— А мы по — прежнему будем есть, пить, спать?..

— Глупый Рой! Ну конечно! — Она засмеялась и потянула его за руку. — Пойдем, я тебе покажу.

Держась за руки, они побежали к пруду. Крейгу было больно бежать по острым камням. У пруда деревья сплетались верхушками, как в окружной стене, и образовывали несколько конусообразных «комнат», соединенных между собою проходами. «Комнаты» были сухими и чистыми, и в них царил серебристый полумрак. Когда они вышли наружу, Мидори указала ему на те стволы, которые были покрыты коричневыми наростами. Она сорвала с одного из наростов тонкую пленку и обнажила гроздь плотно прилегающих друг к другу долек. Дольки были перламутрового цвета, каждая размером со сливу. Мидори откусила половину от одной из них, а другую протянула Крейгу.

— Попробуй, — сказала она.

Он попробовал. Долька была прохладной и свежей, с необычным и очень приятным вкусом. Он съел еще несколько, изумленно глядя на Мидори.

— Их тут очень много, — сказала она. — И у каждой свой вкус, Они растут специально для нас.

Он смотрел на Мидори, на это красивое ущелье, залитое чуть загадочным светом. И не выдержал — закрыл глаза и отвернулся.

— Не могу. Я этого недостоин.

— Ты достоин, Рой.

— Нет, Мидори. Ты всегда любила эту планету. А я только и думал, как ее убить. А теперь она подарила мне все это… Я хочу ее любить, но не могу! И никогда не смогу. Я просто не смею!

— Послушай меня, Рой. — Мидори стояла перед ним, но не открывал глаза. — Жизнь на этой планете с момента своего зарождения обладала неограниченными возможностями. Она овладела окружающей средой, использовав лишь ничтожную часть своего потенциала. И жизнь эта никогда не разделялась, не восставала сама против себя. Но поэтому не было и эволюции. Жизнь здесь как бы спала. И она могла бы спать вечно.

— Но тут явились мы с танасисом, да?

— Да. Мы заставили ее меняться, активизировать генную рекомбинацию; повысилась температура, и ускорились все процессы. А то, что происходит в одном месте этой планеты, может быть повторено в любом другом, потому что здесь все едино. Для этой планеты один год эволюции — то же самое, что для Земли миллионы лет. И здешняя жизнь поднялась на новый уровень сознания.

Он почувствовал, как она положила руку ему на плечо, но не открыл глаз.

— Пойми, Рой, — продолжала она, — мы разбудили ее! Теперь она знает и любит нас!

— Любит нас за танасис?!

— И танасис она тоже любит. Своей любовью она победила танасис.

— И меня. Приручила меня. Приласкала, Дрянь такую. Не могу я, Мидори!

— Да нет же, Рой, нет! Теперь она нами думает. Мы биохимические мысли этого странного разума. И любой фитон — тоже мысль. Мне кажется, что мы заставляем здешнюю жизнь концентрировать ее интеллект. Мы для нее — что‑то вроде системы символов. Мы стимулируем ее мышление. — Мидори понизила голос; он чувствовал ее тепло и близость. — Понимаешь, Рой, мы — первые ее мысли, которые могут думать сами. Это великая и священная тайна. Только через нас планета фитонов может постичь свою красоту, осознать свои чудеса. Она любит нас. Мы ей нужны. — Мидори прильнула к нему. — Посмотри им меня, Рой!

Крейг открыл глаза и увидел ее улыбку. Он провел рукой по изгибу ее спины, и Мидори задрожала. Крейг крепко обнял ее. Теперь ему было хорошо.

— Да, я люблю эту планету, — сказал он. — В тебе и через тебя.

— Я люблю тебя ее любовью, — прошептала она, уткнувшись ему в плечо.

Ошеломленные тем, что наконец обрели друг друга, они пошли к морю, взявшись за руки. Потом стояли на искрящемся Песке, и холодная вода плескалась у их ног.

— Рой, ты можешь себе представить, что мы никогда не заблеем и не состаримся? И никогда не умрем…

Он зарылся лицом в ее волосы.

— «Никогда» — это же страшно долго! — сказал он.

— Если мы устанем, — улыбнулась она, — то сможем расшириться во всепланетном сознании. Ведь это же не смерть!

— И здесь будут жить наши дети.

— И их дети — тоже.

— И ведь теперь эта планета могла бы спасти каждого, верно? — спокойно спросил он.

— Да. И стариков, и больных. Здесь бы они нашли вечную молодость и здоровье.

— Но там, на орбите, — он посмотрел в голубизну небесного купола, — там крутится ракета и предупреждает всех, что эта планета смертельно опасна. Если бы только люди узнали…

— …что для них главная опасность — это они сами!

— Когда‑нибудь узнают.

Пол Андерсон

Сестра Земли

Вот — конец тебе; и пошлю на тебя гнев Мой, и буду судить тебя по путям твоим, и возложу на тебя все мерзости твои.

И не пощадит тебя око Мое, и не помилую, и воздам тебе по путям твоим, и мерзости твои с тобою будут, и узнаете, что я — Господь.

Иезекииль, VII, З-4

© Нора Галь. Перевод на русский язык, 1991.

…Много времени спустя в бухте Сан-Франциско всплыл утопленник в поношенном костюме. Полиция пришла к выводу, что он в какой-нибудь туманный день прыгнул в воду с моста Золотых ворот. Тут слишком чисто и пустынно, не совсем обычное место выбрал неведомый пьяница, чтобы свести счеты с жизнью, но над этим никто не задумался. За пазухой у мертвеца оказалась Библия, а в ней закладка, и на заложенной странице отчеркнуто несколько строк. От нечего делать один из полицейских стал разглядывать размокшие листы и наконец разобрался: отчеркнуты были третий и четвертый стихи седьмой главы книги пророка Иезекииля.

1

Шквал налетел, когда Малыш Мак-Клелан уже совсем было пошел на посадку. Он рванул ручку на себя: взревели двигатели, рейсовый бот стал на хвост и подскочил вверх. Миг — и его завертело, закружило, как сухой лист. В иллюминаторах почернело. Перекрывая вой ветра, забарабанил ливень. Сверкнула молния, прокатился гром, и Нат Хоуторн, ослепленный, оглушенный, перестал что-либо воспринимать.

«С приездом!» — подумал он. А может быть, он сказал это вслух? Опять загромыхало, словно исполинские колеса раскатились по мостовой — или это просто хохот? Бот перестало швырять. Перед глазами уже не плавали огненные пятна, и Хоуторн различил облака и спокойную водную гладь. Все окутано синеватой дымкой, значит, время близится к закату. «К тому, что на Венере называется закатом», — напомнил он себе. Еще долгие часы будет светло, ночь никогда не станет по-настоящему темной.

— Еще бы чуть — и крышка, — сказал Малыш Мак-Клелан.

— А я думал, эта посудина приспособлена для бурь, — сказал Хоуторн.

— Верно. Но это же все-таки не субмарина. Мы были слишком низко, и уж больно неожиданно это налетело. Чуть не нырнули, а тогда бы… — он пожал плечами.

— Тоже не страшно, — возразил Хоуторн. — Выбрались бы в масках через люк и наверняка продержались бы на воде, а со Станции нас бы заметили и подобрали. А может, Оскар еще раньше нас выручил бы. Здешняя живность нам ничем не грозит. Мы для них так же ядовиты, как они для нас.

— Называется «не страшно», — передразнил Мак-Клелан. — Конечно, ты за бот не в ответе, а только ему цена пять миллионов монет.

Фальшиво насвистывая, он описал круг и снова пошел на посадку. Он был маленький, коренастый, веснушчатый и рыжий, двигался быстро, порывисто. Много лет Хоуторн только и знал, что Малыш — один из пилотов, постоянно перевозящий грузы с кораблей на орбите к Станции «Венера» и обратно: бойкий малый, вечно сыплет к месту и не к месту непристойными стишками да болтает невесть что о своих похождениях по части «женской нации», как он выражается. А тут они летели вместе с Земли, и под конец Мак-Клелан смущенно показал всем спутникам стереоснимки своих детишек и признался, что мечтает, когда выйдет на пенсию, открыть небольшой пансион на берегу Медвежьего озера.

«Слава тебе, господи, которого нет, что я биолог, — подумал Хоуторн.

— В моей профессии пока еще не становишься перед этим веселеньким выбором: в тридцать пять лет выйти в отставку либо засесть где-нибудь в канцелярии. Надеюсь, что я и в восемьдесят буду прослеживать экологические связи и любоваться северным сиянием над Фосфорным морем!»

Бот накренился, и внизу стала видна Венера. Казалось просто невероятным, что сплошной, без единого клочка суши океан, покрывающий всю планету, может быть так живописен. Но тут свои климатические зоны, и у каждой — миллионы изменчивых цветов и оттенков; это зависит от освещения, от того, какие где существуют живые твари, а они всюду разные, так что море на Венере не просто полоса воды, но лучезарный пояс планеты. Да еще каждый час под другим углом падают солнечные лучи, и совсем по-иному все светится ночью, и опять же ветерки, ветры и вихри, смена времен года, валы прилива, что катятся по двадцать тысяч миль, не встречая на пути ни единой преграды, и еще какой-то ритм органической жизни, людям пока не понятный. Нет, тут можно просидеть сто лет на одном месте — и все время перед глазами будет что-то новое. И во всем будет красота.

Фосфорное море опоясывает планету между 55-м и 63-м градусом северной широты. Сейчас, вечером, с высоты оно было густо-синим, в косых белых штрихах, но на севере, на самом горизонте, оно становилось черным, а на юге переходило в необыкновенно чистую, прозрачную зелень. Там и сям под поверхностью извивались алые прожилки. Мелькал плавучий остров — джунгли, разросшиеся на исполинских пузырчатых водорослях, вздымались огненно-рыжими языками, окутанные своим отдельным облачком тумана. На восток уходил шквал — иссиня-черная туча, пронизанная молниями, и оставлял за собою полосу клокочущей вспененной воды. На западе нижний слой облаков нежно розовел и отсвечивал медью. Верхний, постоянный слой переливался на востоке жемчужно-серым и постепенно светлел, а на западе еще горел слепящей белизной — там пылало за горизонтом только что закатившееся солнце. Небосклон пересекала двойная радуга.

Хоуторн глубоко вздохнул. Как славно вернуться!

Маленькая ракета планировала, выпустив крылья, под ними засвистел ветер. Потом она коснулась поплавками воды, подскочила, снова опустилась и подрулила к Станции. Поднятая ею волна разбилась среди кессонов, плеснула к верхней палубе и строениям, но они даже не дрогнули, удерживаемые в равновесии гироскопами. По обыкновению весь экипаж Станции высыпал навстречу прибывшему боту. Корабли с Земли прилетали всего раз в месяц.

— Конечная остановка! — объявил Мак-Клелан, отстегнул ремни, поднялся и стал надевать кислородное снаряжение. — А знаешь, мне всегда как-то не по себе в этой сбруе.

— Почему? — Хоуторн, прилаживая за плечами баллон, удивленно поглядел на пилота.

Мак-Клелан натянул маску. Она закрывала нос и рот, пластиковая прокладка не давала воздуху планеты никакого доступа внутрь. Оба уже надвинули на глаза контактные линзы, не пропускающие ультрафиолетовые лучи.

— Никак не забуду, что тут на двадцать пять миллионов миль нет ни глотка кислорода, кроме нашего, — признался Мак-Клелан. Маска приглушала его голос, и от этого он прозвучал для Хоуторна привычно, по-домашнему. — В скафандре мне как-то спокойнее.

— De guistibus non disputandum est,[2] — сказал Хоуторн. — Что в переводе означает: всякий гусь что хочет, то и ест. А по мне, все скафандры воняют чужой отрыжкой.

В иллюминатор он увидел: в воде изогнулась длинная синяя спина, нетерпеливо плеснула пена. Губы его тронула улыбка.

— Бьюсь об заклад, Оскар знает, что я прилетел, — сказал он.

— Ага. Закадычный друг, — пробурчал Мак-Клелан.

Они вышли из люка. В ушах щелкнуло: организм приспосабливался к небольшой перемене давления. Удобства ради маска задерживала часть водяных паров, а главное, не пропускала двуокись углерода, которой здесь было довольно, чтобы убить человека в три вдоха. Азот, аргон и небольшое количество безвредных газов проходили в заплечный баллон, смешивались с кислородом, и этой смесью можно было дышать. Существовали и аппараты, которые путем электролиза добывали необходимый землянам кислород прямо из воды, но они пока были слишком громоздки и неудобны.

На Венере всегда надо иметь этот аппарат под рукой в лодке ли, на пристани ли, чтобы каждые несколько часов перезаряжать заплечный баллон. Новичков с Земли эта вечная забота до черта раздражает, но, побыв подольше на Станции «Венера», привыкаешь и становишься спокойнее.

«И разумнее?» — не раз спрашивал себя Хоуторн. Последний полет на Землю, кажется, окончательно убедил его в этом.

Жара оглушала, точно удар кулака. Хоуторн уже переоделся по-здешнему: свободная, простого покроя одежда из синтетической ткани защищала кожу от ультрафиолетовых лучей и притом не впитывала влагу. На минуту он приостановился, напомнил себе, что человек — млекопитающее, вполне способное переносить жару и посильнее, и его отпустило. Он стоял на поплавке, вода плескалась о его босые ноги. Ногам было прохладно. Он вдруг перестал злиться на жару, попросту забыл о ней.

Из воды высунулся Оскар. Да, конечно, это был Оскар. Других дельфоидов — их тут было с десяток — больше занимал бот, они тыкались в него носами, терлись гладкими боками о металл, поднимали детенышей ластами, чтобы тем было лучше видно.

Оскар был занят одним только Хоуторном. Он вскинул грузную тупорылую голову, обнюхал ноги биолога и тотчас выбил ластами на воде веселую дробь за двадцать футов до понтона.

Хоуторн присел на корточки.

— Здорово, Оскар! А ты уже думал, я больше не вернусь?

И почесал зверя под подбородком. Да, черт возьми, у дельфоидов есть самый настоящий подбородок. Оскар перевернулся вверх брюхом и фыркнул.

— Ты, верно, решил, что я там, на Земле, подцепил какую-нибудь дамочку, а про тебя и думать забыл? — бормотал Хоуторн. — Ошибаешься, кот-котище, безобразный зверище, я об этом и не мечтал. Дудки! Стану я тратить драгоценное земное время — мечтать, как бы променять тебя на женщину! Я не мечтал, я дело делал. Поди-ка сюда, скотинка.

Он почесал упругую, как резина, кожу возле дыхала. Извиваясь всем телом, Оскар с силой ткнулся в поплавок.

— Эй, хватит там! — вмешался Мак-Клелан. — Мне сейчас не до купания.

Он кинул перлинь. Вим Дикстра поймал конец, обмотал вокруг кнехта и стал подтягивать. Бот медленно двинулся к пристани.

— Ну-ну, Оскар, ладно, ладно, — сказал Хоуторн. — Вот я и дома. Не будем по этому случаю распускать слюни.

Он был рослый, сухощавый, волосы темно-русые, лицо изрезано ранними морщинами.

— Я и подарок тебе привез, как всем нашим, только дай сперва распаковать вещи, я тебе привез целлулоидную утку. Ну, пусти же!

Дельфоид нырнул. Хоуторн уже хотел подняться по трапу, как вдруг Оскар вернулся. Тихонько, осторожно ткнулся человеку в щиколотки, потом неуклюже — у обычной, не приспособленной к торговле пристани ему было трудно это проделать — вытолкнул что-то изо рта прямо к ногам Хоуторна. Потом снова нырнул, а Хоуторн изумленно вполголоса выругался, и глаза у него защипало.

Он получил сейчас в подарок такой великолепный самоцвет-огневик, каких, пожалуй, еще и не видывали на Станции «Венера».

2

Когда стемнело, стало видно северное сияние. До солнца было близко, а магнитное поле Венеры так слабо, что даже над экватором в небе порой перекрещиваются гигантские световые полотнища. Здесь, на Фосфорном море, ночь бархатно-синяя, в ней колышутся розовые завесы и вздрагивают узкие снежно-белые вымпелы. И вода тоже светится от каких-то фосфоресцирующих микроорганизмов, гребень каждой волны оторочен холодным пламенем. Каждая капля, брызнув на палубу Станции, долго рдеет, прежде чем испариться, словно кто-то раскидал по всему тускло отсвечивающему кольцу золотые угольки.

Хоуторн смотрел на все это сквозь прозрачную стену кают-компании.

— А славно вернуться, — сказал он.

— Видали чудака? — отозвался Малыш Мак-Клелан. — На Земле выпивка, женщины наперебой ухаживают за гордым исследователем космоса, а ему приятно от такой роскоши вернуться сюда. Этот малый просто спятил.

Вим Дикстра, геофизик, серьезно кивнул. Это был высокий смуглый голландец — чувствовалось, что в его жилах течет и кастильская кровь. Быть может, из-за нее-то среди его соплеменников так много вечных бродяг и скитальцев.

— Кажется, я тебя понимаю, Нат, — сказал он. — Я получил письма и кое-что прочел между строк. Значит, на Земле совсем худо?

— В некоторых отношениях… — прислонясь к стене, Хоуторн всматривался в ночь.

Вокруг Станции резвились дельфоиды. Живые торпеды весело выскакивали из воды, все обдавая струями света, описывали в воздухе дугу и ныряли в огненные фонтаны. Потом вспенили воду и, кувыркаясь, подскакивая, пошли вокруг хороводом в милю шириной. Но и на этом расстоянии, точно пушечные выстрелы, доносились гулкие хлопки о воду огромных тел и ластов.

— Я этого боялся. Даже не знаю, поеду ли в отпуск, когда настанет мой черед, — сказал Дикстра.

Мак-Клелан смотрел на них во все глаза.

— О чем это вы, ребята? — растерянно спросил он. — Что такое стряслось?

Хоуторн вздохнул.

— Не знаю, с чего и начать, — сказал он. — Понимаешь, Малыш, беда в том, что ты видишь Землю постоянно. Возвращаешься из рейса и живешь там неделями, а то и месяцами, только потом опять летишь. А мы… мы не бываем там по три, по пять лет кряду. Нам перемены заметнее.

— Ну, понятно, — Мак-Клелан неловко поерзал в кресле. — Понятно, вам это не в привычку… ну, то есть шайки и патрули и что, покуда вас не было, в Америке ввели норму на жилье. А все-таки, ребята, жалованье у вас отличное и работа почетная. Вам всегда и честь и место. Чего уж вам-то жаловаться?

— Скажем так: воздух не тот, — ответил Хоуторн. Он через силу улыбнулся. — Будь на свете бог (а его, слава богу, нет), я был сказал, что он забыл Землю.

Дикстра густо покраснел.

— Бог ничего не забывает! Забывают люди.

— Прости, Вим, — сказал Хоуторн. — Но я видел… не только Землю. Земля слишком велика, это просто цифры, статистика. А я побывал на родине, в тех местах, где я вырос. В озере, где я мальчишкой удил рыбу, теперь разводят съедобные водоросли, а моя мать ютится в одной комнатенке с полоумной старой каргой, от которой ее просто тошнит. Мало того. Скворцовую рощу вырубили, а на ее месте построили, с позволения сказать, многоквартирные дома — самые настоящие трущобы, и шайки бесчинствуют уже средь бела дня. Больше всего народу занято не в промышленности, а в вооруженных патрулях. Зайдешь в бар — ни одного веселого лица. Уставятся, как бараны, на экран телевизора и… — он оборвал себя на полуслове. — Да вы не слушайте. Я, наверное, преувеличиваю.

— Да уж, — сказал Мак-Клелан. — На природу тебе захотелось? Могу тебя доставить в такую глушь, туда со времен индейцев ни одна живая душа не заглядывала. А в Сан-Франциско ты когда-нибудь бывал? Так вот, могу сводить тебя в один кабачок на Норс Бич, тогда узнаешь, что значит повеселиться всласть.

— Ну, ясно, — сказал Хоуторн. — Вопрос только: долго ли еще протянут эти остатки былого величия?

— Есть такие, что им вовек конца не будет, — возразил Мак-Клелан. — Их хозяева — корпорации. А по нынешним временам собственность корпораций — это все равно что какие-нибудь графские угодья.

Вим Дикстра кивнул.

— Богачи богатеют, — сказал он, — бедняки беднеют, а средние слои исчезают. И под конец образуется самая допотопная империя. Я когда-то учил историю.

Темные глаза его задумчиво смотрели на Хоуторна.

— Средневековый феодализм и монашество развились в рамках римского владычества, и, когда империя развалилась, они остались. Может быть и сейчас возможно такое параллельное развитие. Самые крупные и мощные организации на Земле — феодальные, а на таких вот межпланетных станциях, как наша, — монастыри.

— Самые настоящие, с обетом безбрачия, — поморщился Мак-Клелан. — Благодарю покорно, я предпочитаю феодализм!

Хоуторн снова вздохнул. За все приходится платить. Пилюли, усыпляющие секс, и воспоминания о пылких поцелуях и страстных объятиях, что были на Земле, подчас мало утешают.

— Не очень удачное сравнение, Вим, — возразил он. — Начать с того, что мы держимся только торговлей драгоценными камнями. Она выгодна, поэтому нам разрешают заниматься и научной работой, кого какая интересует; в сущности, это тоже плата за наш труд. Но если дельфоиды перестанут приносить нам самоцветы, мы и оглянуться не успеем, как нас вернут на Землю. Ты и сам знаешь, никто не станет давать бешеные деньги на межпланетные перелеты и перевозки ради науки, дают только ради предметов роскоши.

— Ну и что из этого? — пожал плечами Дикстра. — Экономика к нашему монашескому житью никакого отношения не имеет. Может, ты никогда не пил бенедиктин?

— Что?.. А-а, понимаю. Но холостяки мы только по необходимости. И лелеем надежду, что когда-нибудь и у нас будут жены.

Дикстра улыбнулся.

— Я не говорю, что тут полное сходство. Но все мы сознаем, что служим большей цели, делу культуры. Наше призвание — не религия, а наука, но все равно это — вера, во имя которой стоит идти и на отшельничество, и на иные жертвы. Если в глубине души мы считаем, что отшельничество — это жертва.

Хоуторн поморщился: Дикстра подчас чересчур увлекается анализом. Что и говорить, мы, работники Станции, — настоящие монахи. Тот же Вим… но он однодум, натура страстная, целеустремленная, и это его счастье. Самому Хоуторну не так повезло, пятнадцать лет он пытался избавиться от пуританских взглядов и предрассудков, с детства въевшихся в плоть и кровь, и наконец понял, что это безнадежно. Он убил жестокого бога, в которого верил его отец, но призрак убитого будет вечно его преследовать.

Теперь он решился вознаградить себя за долгое самоотречение и отпуск на Земле превратил в непрерывную оргию, но все равно под видом горечи и ожесточения его терзает чувство, что он тяжко согрешил. На Земле я впал в беззаконие. Ergo,[3] Земля — вертеп.

А Дикстра продолжал, и в голосе его вдруг зазвучало странное волнение:

— И еще в одном смысле наша жизнь напоминает средневековое монашество. Монахи думали, что бегут от мира. А на самом деле они служили рождению нового мира, новой ступеньки развития общества. Может быть, и мы, еще сами того не сознавая, изменяем историю.

— Гм… — покачал головой Мак-Клелан. — Какая же история, когда у вас не будет потомства? Женщин-то на Венере нету!

— Сейчас об этом идет разговор в Правлении, — стараясь уйти от собственных мыслей, поспешно вставил Хоуторн. — Компания рада бы это устроить, тогда люди будут охотней работать на Венере. Думаю, что, пожалуй, это можно уладить. Если торговля будет развиваться, нашу Станцию придется расширить, и с таким же успехом можно присылать новых ученых и техников — женщин.

— Ну и начнутся скандалы, — сказал Мак-Клелан.

— Не начнутся, лишь бы прислали сколько надо, — возразил Хоуторн. — А что до романтической любви и отцовства, так ведь кто подрядился здесь работать, те давным-давно не мечтают о такой роскоши.

— А она вполне доступна, — пробормотал Дикстра. — Я говорю об отцовстве.

— Какие же дети на Венере? — изумился Хоуторн.

По лицу Дикстры промелькнула ликующая, победоносная улыбка. Они столько лет прожили бок о бок, что научились слышать друг друга без слов, и Хоуторн понял: у Дикстры есть какой-то секрет, о котором он рад бы закричать на весь мир, но пока еще не может. Видно, сделал какое-то поразительное открытие.

Хоуторн решил закинуть удочку.

— Я все пересказываю слухи да сплетни и даже не спросил, что у вас тут делается. Что новенького вы узнали об этой почтенной планете, пока меня не было?

— Появились кое-какие надежды, — уклончиво сказал Дикстра все еще немного нетвердым голосом.

— Открыли способ фабриковать огневики?

— Избави бог! Если б их удавалось делать самим, мы бы сразу погорели, верно? Нет, не то… Если хочешь, поговори с Крисом. Насколько я знаю, он установил только, что они — биологический продукт, что-то вроде жемчуга. Видимо, тут участвуют несколько видов бактерий, которые могут существовать только в условиях венерианского океана.

— Узнали что-нибудь новое про то, как они тут могут жить? — спросил Мак-Клелан.

Как все космонавты, он жадно, до одержимости интересовался всякими живыми существами, способными обходиться без кислорода.

— Да, Крис, Мамору и их сотрудники довольно точно исследовали обмен веществ в здешних организмах, — сказал Дикстра. — Я в этом ничего не смыслю, Нат. Но ты, конечно, захочешь разобраться, а им позарез нужна твоя помощь, ты же эколог. Знаешь, обычная история: растения (если их тут можно назвать растениями) используют солнечную энергию и создают ненасыщенные смеси, а твари, которых мы называем животными, их окисляют. Окисление может идти и без кислорода. Малыш.

— Уж настолько-то я в химии разбираюсь, — обиделся Мак-Клелан.

— Ну вот, вообще-то связанные с этим процессом реакции не настолько сильны, чтобы породить животных такой величины, как Оскар. Не удалось отождествить ни одного фермента, который был бы способен… — Дикстра нахмурился, промолчал. — Как бы там ни было, Мамору ищет ключ в брожении, это самый близкий земной аналог. И похоже, что тут и впрямь участвуют микроорганизмы. Здесь, на Венере, ферменты не отличить от… от вирусов, что ли? Более подходящего названия пока не подобрали. А некоторые формы, видимо, даже исполняют функции генов. Каков симбиоз, а? Классическим образцам до этого далеко!

Хоуторн присвистнул.

— Очень увлекательная новая теория, скажу я вам, — заметил Мак-Клелан. — При всем при том я бы хотел, чтоб вы поскорей погрузили все, что надо, нам пора домой. Все вы славные ребята, но мне с вами малость неуютно.

— На погрузку уйдет несколько дней, — сказал Дикстра. — Это ведь известно.

— Ладно, пускай несколько, лишь бы земных, а не венерианских.

— Возможно, я передам с тобой очень важное письмо, — сказал Дикстра.

— У меня еще нет решающих данных, но ради одного этого тебе придется подождать.

Внезапно его даже в дрожь бросило от волнения.

3

Долгими ночами они изучали материал, собранный за день. Когда Хоуторн вышел навстречу рассвету, в туман, клубящийся над подернутыми багрянцем водами, под перламутровым небом, все обитатели Станции устремились в разные стороны, будто раскиданные взрывом. Вим Дикстра со своим новым помощником, маленьким улыбчивым Джимми Чентуном, уже умчался на двухместной субмарине куда-то за горизонт подбирать придонные зонды-автоматы. А сейчас от причала отходили во всех направлениях лодки: Дил и Мацумото отправлялись за псевдопланктоном, Васильев — на гряду Эребуса, которая славилась необычайно красивым кораллитом, Лафарж продолжал составлять карты течений, Гласс в космоскафе взвился в небо: еще слишком мало исследованы венерианские облака…

За ночь в рейсовый бот перенесли первую партию груза, и теперь Малыш Мак-Клелан с Хоуторном и капитаном Джевонсом прошли по опустевшей пристани.

— Ждите меня обратно к вашему закату, — сказал Малыш. — Какой мне толк прилетать раньше, когда тут все в разгоне.

— Да, пожалуй, никакого, — согласился почтенный седовласый Джевонс и задумчиво поглядел вслед легкому суденышку Лафаржа.

За кормой резвились пять дельфоидов, — прыгали, пускали фонтаны, описывали вокруг лодки круги. Никто их не звал, но теперь мало кто из людей решался уходить далеко от Станции без такого эскорта.

Когда случалось какое-нибудь несчастье, — а они не редкость на этой планете, такой же огромной и разнообразной, как Земля, — дельфоиды не раз спасали людям жизнь. В самом худшем случае можно было просто сесть на дельфоида верхом, но чаще они вчетвером, впятером ухитрялись поддержать поврежденную лодку на плаву, будто знали, во что это обходится — переправить с Земли на Венеру хотя бы гребную шлюпку.

— Я и сам бы не прочь поискать что-нибудь новенькое, — сказал Джевонс и усмехнулся. — Но надо же кому-то сторожить нашу лавочку.

— Да, а как здешние рыбки приняли последнюю партию товара? — поинтересовался Мак-Клелан. — Берут они побрякушки из пластика?

— Нет, — сказал Джевонс. — Ноль внимания. По крайней мере, ясно, что у них неплохой вкус. Возьмете эти бусы обратно?

— Нет уж, дудки! Швырните их в воду. А что вы еще подскажете? На что они, по-вашему, скорее клюнут?

— Знаете, — вмешался Хоуторн, — я подумываю насчет инструмента. Что-нибудь такое, специально для них приспособленное, чтобы они могли работать, держа орудие во рту…

— Надо сперва испробовать то, что есть под рукой, а уж потом запросим образцы с Земли, — сказал Джевонс. — Я-то мало в это верю. На что дельфоиду нож или молоток?

— Нет, я думаю, прежде всего им пригодятся пилы. Нарезать кораллит на плиты и строить подводные убежища.

— За каким дьяволом? — изумился Мак-Клелан.

— Не знаю, — сказал Хоуторн. — Мы вообще слишком мало знаем. Возможно, укрытия от непогоды на дне океана и не нужны, хотя, может, и это не такой уж бред. На больших глубинах наверняка есть холодные течения. Но у меня другое на уме… я у многих дельфоидов видел шрамы — как будто следы зубов, но тогда хищник, должно быть, невероятная громадина.

— А это идея! — Джевонс улыбнулся. — Как славно, что вы уже вернулись, Нат, и по обыкновению полны новых идей. И очень благородно с вашей стороны, что вы в первый же день вызвались дежурить на Станции. С вас бы никто этого не спросил.

— Э, у него хватит приятных воспоминаний, чтобы скрасить унылые будни! — съязвил Мак-Клелан. — Я видел, как он развлекался в одном притоне в Чикаго. Ух, и весело же проводил времечко!

За кислородной маской трудно разобрать выражение лица, но Хоуторн чувствовал, что у него побагровели уши. Джевонс не любил путаться в чужие дела, но он немного старомодный… И он как отец, его чтишь куда больше, чем сурового человека в черном, о котором с детства осталось лишь далекое смутное воспоминание. При Джевонсе неуместно хвастать тем, что вытворяешь в дни отпуска на Земле.

— Я бы хотел обмозговать новые биохимические данные и в свете их набросать программу исследований, — поспешно сказал Хоуторн. — И еще возобновить дружбу с Оскаром. Он очень трогательно преподнес мне этот самоцвет. Я чувствую себя просто гнусно оттого, что отдал такой подарок Компании.

— Еще бы! За него такую цену можно заломить… я бы на твоем месте тоже чувствовал себя гнусно, — подхватил Мак-Клелан.

— Да нет, я не о том. Просто… Э, ладно, тебе пора!

Хоуторн и Джевонс еще постояли, провожая бот глазами.

Ракета оторвалась от воды и пошла вверх — поначалу медленно, грохоча и изрыгая пламя, потом быстрей, быстрей. Но к тому времени, как она вонзилась в облака, она уже походила на метеорит, только летящий не вниз, как положено, а вверх. Все увеличивая скорость, она пробивала слой облачности, вечно окутывающей планету, и вот уже совсем потонула в этом покрывале, которое изнутри, в иллюминатор, кажется не серым, а ослепительно белым.

На высоте стольких миль даже воздух Венеры становится разреженным и жгуче холодным, водяные пары замерзают. Вот почему с Земли астрономы не могли обнаружить по спектрам поглощения, что вся Венера — это один безбрежный океан. Первые исследователи думали найти здесь пустыню, а нашли воду… А Мак-Клелан, межпланетный извозчик, все мчится на своем огненном коне — еще стремительней, еще выше, среди слепящих созвездий.

Рев ракеты затих, и замечтавшийся Хоуторн очнулся.

— Да, сколько мы ни мудрили, сколько ни изобретали, а из всего, что нами создано, только одно прекрасно — межпланетные перелеты. Уж не знаю, сколько уродств и разрушений это искупает.

— Не будьте таким циником, — сказал Джевонс. — Мы создали еще и сонаты Бетховена, и портреты Рембрандта, и Шекспирову драму… и уж кто-кто, а вы могли бы восславить и красоту самой науки.

— Но не техники, — возразил Хоуторн. — Наука — чистое, строгое знание — да. Это для меня ничуть не ниже всего, что сотворили ваши Бетховены и Рембрандты. А вот всякая эта механика — перетряхнуть целую планету, лишь бы в мире кишело еще больше народу…

А славно вернуться, славно поговорить с капитаном Джевонсом! С ним можно позволить себе разговаривать всерьез.

— Что-то вы после отпуска захандрили, — заметил старик. — Он должен бы оказать на вас обратное действие. Молоды вы еще хандрить.

— Я ведь родом из Новой Англии, — Хоуторн через силу усмехнулся. — Такая уж наследственность, хромосомы требуют, чтобы я был чем-нибудь недоволен.

— Мне больше посчастливилось, — сказал Джевонс. — Я, как пастор Грундтвиг лет двести назад, сделал чудесное открытие: бог — добр!

— Хорошо, когда можешь верить в бога. Я не могу. Эта концепция никак не согласуется с мерзкой кашей, которую человечество заварило на Земле.

— Бог должен был предоставить нам свободу действий, Нат. Неужели вы бы предпочли оказаться всего лишь толковой и послушной марионеткой?

— А может быть, ему все равно? — сказал Хоуторн. — Если, допустим, он существует, разве весь наш опыт дает основание думать, что он к нам как-то особенно благоволит? Может быть, человек — это просто еще один неудачный эксперимент, наподобие динозавров: на нем уже поставлен крест и пускай обращается в прах и вымирает. Откуда мы знаем, что Оскар и его сородичи не наделены душой? И откуда мы знаем, что у нас она есть?

— Не следует чересчур превозносить дельфоидов, — заметил Джевонс. — Они в какой-то мере разумны, согласен. Но…

— Да, знаю. Но — не строят межпланетных кораблей. И у них нет рук, и, само собой, они не могут пользоваться огнем. Все это я уже слышал, капитан. Сто раз я с этим спорил и здесь, и на Земле. Но почем знать, что могут и что делают дельфоиды на дне океана? Не забудьте, они способны оставаться под водой по нескольку дней кряду. И даже здесь, на поверхности, я наблюдал, как они играют в пятнашки. Их игры в некоторых отношениях просто замечательны. Могу поклясться, что в этих играх есть система — слишком сложная, мне трудно ее понять, но тут явно система. Это вид искусства, вроде нашего балета, только они танцуют еще и в согласии с ветром, с течениями и волнами. А как вы объясните, что они так разборчивы в музыке? Ведь у них явно разные вкусы — Оскар предпочитает старый джаз, а Самбо на такие пластинки и не смотрит, зато платит самыми лучшими самоцветами за Букстехуде.[4] И почему они вообще торгуют с нами?

— Некоторым породам крыс на Земле тоже известна меновая торговля, — сказал Джевонс.

— Нет, вы несправедливы. Когда первая экспедиция, прибыв на Венеру, обнаружила, что дельфоиды хватают с нижней палубы всякую всячину, а взамен оставляют раковины, куски кораллита и драгоценные камни, наши тоже решили, что тут налицо психология стадных крыс. Знаю, отлично все знаю. Но ведь это развилось в сложнейшую систему цен. И дельфоиды по этой части очень хитрые — честные, но и хитрые. Они до тонкостей усвоили наши мерки и отлично понимают, какая чему цена, от конхоидной раковины до самоцвета-огневика. Вызубрили весь прейскурант до последней запятой, шутка сказать! И еще: если это просто животные, с какой стати им гнаться за музыкальными записями в пластиковой упаковке, работающими от термоэлемента? И на что им водоупорные репродукции величайших созданий нашей живописи? А что у них нет орудий труда — сколько раз мы видели, как им помогают стаи разных рыб: одна порода окружает и загоняет всякую морскую живность, другая убивает и свежует, третья снимает урожай водорослей. Им не нужны руки, капитан. Они пользуются живыми орудиями!

— Я работаю здесь не первый день, — сухо заметил Джевонс.

Хоуторн покраснел.

— Простите меня. Я так часто читал эту лекцию на Земле людям, которые понятия не имеют о простейших фактах, что это превратилось в условный рефлекс.

— Я вовсе не хочу унизить наших водяных друзей, — сказал капитан. — Но вы знаете не хуже меня, сколько за эти годы мы пробовали установить с ними общий язык, переговариваться при помощи каких-либо знаков, символов, сигналов — и все зря.

— Вы уверены? — спросил Хоуторн.

— То есть как?

— Откуда вы знаете, что дельфоиды по этим грифельным доскам не изучили наш алфавит?

— Но ведь… в конце концов…

— А может быть, у них есть веские причины не брать в зубы масляный карандаш и не писать нам ответные письма. Почему бы им не соблюдать некоторую осторожность? Давайте смотреть правде в глаза, капитан. Мы для них — чужаки, пришельцы, чудовища. Или, может быть, им просто нелюбопытно: наши лодки и мотоботы забавны, с ними можно поиграть; наши товары тоже занимательны настолько, что с нами стоит меняться; ну, а сами мы нудны и неинтересны. Или же — и это, по-моему, самое правдоподобное объяснение — у нас и у них слишком разный склад ума. Подумайте, как несхожи наши планеты. Если две формы разумной жизни настолько различны, у них и мышление едва ли может быть схожим — вам не кажется?

— Интересное рассуждение, — заметил Джевонс. — Впрочем, такое уже приходилось слышать.

— Ладно, пойду разложу для них новые игрушки, — сказал Хоуторн.

Но отойдя на несколько шагов, остановился и круто обернулся.

— А ведь я болван! — сказал он. — Оскар вступил с нами в переговоры, и не далее как вчера вечером. Самое недвусмысленное послание: самоцвет-огневик.

4

Хоуторн прошел мимо тяжелого пулемета, заряженного разрывными пулями. До чего гнусный порядок — мы держим в постоянной боевой готовности целый арсенал! Как будто Венера когда-нибудь угрожала людям. — Разве только без чьей-либо злой воли, безличными опасностями, которых мы не умеем избежать просто по собственному невежеству.

Он прошел дальше по торговой пристани. Металлическая поверхность сверкала почти вровень с водой. За ночь с пристани опустили плетеные, вроде корзин, контейнеры с обычными ходовыми товарами. Тут были музыкальные записи и картины, уже хорошо знакомые дельфоидам, но видно, никогда им не надоедавшие. Может быть, каждый хотел обзавестись собственным экземпляром? Или они распространяют эти вещи у себя под водой в каком-то подобии библиотек и музеев?

Затем тут были небольшие пластиковые контейнеры с поваренной солью, нашатырным спиртом и другими веществами, которые, видимо, служили для дельфоидов отменным лакомством.

Венера лишена материков, которые мог бы омывать океан, поэтому он гораздо меньше насыщен различными минералами, чем земные моря, и все эти химические вещества здесь в диковинку. И однако от пластиковых мешочков с иными составами дельфоиды отказывались, например от соли марганцевой кислоты, и последние биохимические исследования обнаружили, что для всех форм венерианской жизни марганец ядовит.

Но как дельфоиды это узнали, ведь ни один не раздавил непроницаемый пластиковый мешочек зубами? Они просто знали — и все тут. Человеческие существа и человеческая наука еще далеко не исчерпывают возможных во Вселенной способов познания.

В стандартный список товаров постепенно были включены кое-какие игрушки — например плавучие мячи, которыми дельфоиды пользовались для каких-то свирепых игр, и особым образом изготовленные перевязочные материалы, чтобы накладывать на раны…

«Никто и не сомневался, что Оскар куда разумнее, чем шимпанзе, — думал Хоуторн. — Вопрос в том, настолько ли он разумен, чтобы сравняться с человеком?»

Хоуторн вытащил корзины из воды и извлек обычную, установившуюся плату, оставленную дельфоидами. Тут были самоцветы-огневики либо маленькие, но безупречные, либо большие, нос изъянами. Один был большой и притом безукоризненно круглый — словно большая круглая капля радуги. Были и особенно красивые образчики кораллита, из которого на Земле выделывают украшения, и несколько видов раковин удивительной красоты.

Были здесь и образчики подводной жизни для изучения, почти все — еще не виданные человеком. Сколько миллионов разновидностей живых существ населяют эту планету? Были кое-какие инструменты, когда-то оброненные за борт и погребенные в иле, а сейчас вновь открытые переменчивыми подводными течениями; был какой-то непонятный комок — легкий, желтого цвета, жирный на ощупь, возможно, вещество биологического происхождения, вроде амбры; быть может, оно малоинтересно, а быть может, это ключ, открывающий совершенно новую область химии. Добыча со всей планеты болталась сейчас в коробках Хоуторновой коллекции.

Для всех новинок была установлена определенная довольно скромная цена. Если люди и во второй раз возьмут такой же образчик, они заплатят дороже, и так будет опять и опять, пока не установится постоянная цена, не слишком высокая для землян и не настолько низкая, чтобы дельфоидам не стоило трудиться, поставляя товар. Просто удивительно, какую подробную и точную систему товарообмена можно разработать, не прибегая к помощи речи.

Хоуторн посмотрел вниз, на Оскара. Огромный морской зверь недавно вынырнул поблизости и теперь лежал на воде, носом к пристани, лениво поплескивая хвостом. Приятно смотреть, как блестит темно-синим глянцем круто выгнутая спина.

— Знаешь, дружище, — пробормотал Хоуторн, — уже сколько лет на Земле хихикают над вашим братом, — мол, экие простофили, отдают нам невиданные драгоценности в обмен на какие-то дрянные побрякушки. А вот я начинаю думать — может, мы с вами квиты, и еще неизвестно, кто кого дурачит? Может, на Венере эти самые огневики не такая уж редкость?

Оскар легонько фыркнул, пустил из дыхала фонтанчик и повел блестящим лукавым глазом. Престранное выражение мелькнуло на его морде. Конечно же, было бы чистейшим легкомыслием, недостойным ученого мужа, назвать это усмешкой. Но хоть убейте, а внутренне Оскар именно усмехнулся!

— Ладно, — сказал Хоуторн, — ладно. Теперь поглядим, какого вы мнения о наших новых р-роскошных изделиях. Мы столько лет соображали, чем бы скрасить ваше житье-бытье, — и вот привезли всякой всячины. Все эти изделия вместе и каждое в отдельности, господа и дамы дельфоиды, испытаны и проверены в наших безупречных лабораториях, и не думайте, что это так просто — испытать, к примеру, патентованный пятновыводитель. Итак…

Мелодичное журчание Шенберга было отвергнуто. Возможно, другие композиторы-атоналисты пришлись бы местному населению по вкусу, но учитывая, что в межпланетных кораблях каждая кроха груза на счету, опыт повторится не скоро. С другой стороны, запись старинных японских песен исчезла, взамен оставлен был самоцвет в два карата — вдвое больше, чем платят обычно за новинку; это означало, что какой-то дельфоид хочет получить еще одну такую же запись.

По обыкновению, картины всех современных художников были отвергнуты, но, признаться, Хоуторн и сам не очень жаловал эту живопись. Ни один дельфоид не польстился на Пикассо (средний период), но Мондриан и Матисс шли недурно. Куклу взяли за самую низкую цену — обломок минерала. Дескать, ладно уж, эту мы (я?) возьмем, но не трудитесь — больше такого не требуется.

Опять же отвергнуты были непромокаемые книжки с картинками; после первых немногих проб дельфоиды никогда не брали книг. Среди прочего именно их неприязнь к книгам заставляла многих исследователей сомневаться в том, что это действительно разумные, мыслящие существа.

«И ничего из этого не следует, — думал Хоуторн. — У них нет рук, поэтому для них неестественно пользоваться печатным текстом. Некоторые лучшие образцы нашего искусства стоят того, чтобы утащить их под воду и сохранить просто потому, что они красивы или интересны, или забавны, или, кто знает, что еще находят в них дельфоиды. Но если нужно запечатлеть факты и события, у дельфоидов вполне могут быть для этого свои, более подходящие способы. Какие, к примеру? Кто его знает? Может быть, у них отличная память. А может быть, при помощи, скажем, телепатии они записывают все, что требуется, в кристаллической структуре камней на дне океана?»

Оскар кинулся вдоль пристани, догоняя Хоуторна. Тот присел на корточки и потрепал дельфоида по мокрому гладкому лбу.

— Ну, а ты что обо мне думаешь? — спросил он вслух. — Может, в свой черед гадаешь, способен ли я мыслить. Ну да, ну да. Мое племя свалилось с неба и построило плавучие металлические поселки и доставляет вам всяческие занятные и полезные штучки. Но ведь и муравьи, и термиты живут по каким-то своим законам, и у вас на Венере есть твари в этом роде, с очень сложными правилами общежития.

Оскар пустил фонтанчик и ткнулся носом в щиколотки Хоуторна. Далеко на воде резвились его сородичи, высоко взлетали, описывая в воздухе дугу, и снова ныряли, взбивая на фиолетовых волнах ослепительную ярко-белую пену. Еще дальше, в дымке, едва различимые глазом, трудились несколько взрослых дельфоидов: при помощи трех разных видов прирученных (так, что ли?) водяных жителей загоняли косяк рыбы. Судя по всему, они делали свое дело с истинным удовольствием.

— Ты не имеешь никакого права быть таким умницей и хитрецом, Оскар, — сказал Хоуторн. — Согласно всем правилам, разум развивается в быстро изменяющейся среде, а океан, согласно всем теориям, недостаточно изменчив. Да, но может быть, это справедливо только для земных морей? А тут Венера — много ли мы знаем о Венере? Скажи-ка, Оскар, может быть, ты — что-то вроде собаки, а рыба, которую вы тут пасете, это просто тупой скот, и она так же покорно служит вам, как травяная тля — муравьям? Или это настоящие домашние животные, которых вы сознательно приручили? Наверняка именно так. Я буду стоять на этом до тех пор, пока муравьи не начнут увлекаться Ван Гогом и Бидербеком.

Оскар фыркнул, обдал Хоуторна углекислой океанской водой. Она живописно запенилась, защекотала кожу. Чуть повеял ветерок, сдувая влагу с одежды. Хоуторн вздохнул. Дельфоиды, совсем как дети, ужасные непоседы — еще одно основание для многих психологов ставить их лишь чуточку выше земных обезьян.

Не слишком логично, мягко говоря. Темп жизни на Венере куда быстрей земного, каждую секунду на тебя сваливается что-то неожиданное и неотложное. И даже если у дельфоидов просто непостоянный нрав, разве это признак глупости? Человек — животное, тяжелое на подъем, он давно забыл бы, что значит играть и резвиться, если бы ему об этом вечно не напоминали. Очень может быть, что здесь, на Венере, жизнь сама по себе доставляет куда больше радости.

«Напрасно я унижаю собственное племя, — подумал Хоуторн. — Суди все века, кроме нынешнего, и все страны, кроме своего отечества. Мы не похожи на Оскара, только и всего. Но разве из этого следует, что он хуже нас? Ладно, давай лучше сообразим, как бы сконструировать такую пилу, чтобы дельфоиду сподручно было с нею управляться. Сподручно? Когда у тебя нет рук, а только рот? Если дельфоиды станут выменивать у людей такие инструменты, это будет веским доказательством, что по уровню развития они совсем не так далеки от человека. А если не пожелают, что ж, это будет лишь означать, что у них иные желания, и вовсе не обязательно более низменные, чем наши.

Вполне возможно, что племя Оскара в умственном отношении стоит выше человечества. Почему бы и нет? Их организм и их окружение таковы, что они не могут пользоваться огнем, обтесанным камнем, кованым металлом и графическими изображениями. Но может быть это заставило их мысль искать иные, более сложные пути? Племя философов, которое неспособно объясняться с человеком, ибо давно позабыло младенческий лепет…

Да, конечно, это дерзкая гипотеза. Но одно бесспорно: Оскар отнюдь не просто смышленое животное, даже если его разум и не равен человеческому. И однако, если племя Оскара достигло, скажем, уровня питекантропа, это произошло потому, что в условиях жизни на Венере есть что-то особенно благоприятное для развития разума. Это особое условие будет действовать и впредь. Пройдет еще, скажем, полмиллиона лет — и дельфоид духовно и умственно наверняка ничуть не уступит современному человеку. А человек к тому времени, пожалуй, выродится или сгинет вовсе. Возможно, у них будет куда больше души… больше чувства красоты, больше доброты и веселости, если судить по их нынешнему поведению.

Короче говоря, Оскар либо (а) уже равен человеку, либо (б) уже обогнал человека, либо (в) быстро и несомненно растет, и его потомки рано или поздно (а) сравняются с человеком и затем (б) обгонят его. Милости просим, брат!»

Пристань дрогнула. Хоуторн опустил глаза. Оскар вернулся. Он нетерпеливо тыкался носом в металлическую стенку и махал передним ластом. Хоуторн подошел ближе и посмотрел на дельфоида. Не переставая махать ластом, Оскар изогнул хвост и хлопнул себя по спине.

— Э, постой-ка! — Хоуторна осенило. В нем вспыхнула надежда. — Постой-ка, ты что, зовешь меня прокатиться?

Дельфоид мигнул обоими глазами. «Может быть, для него мигнуть — все равно что для меня кивнуть головой? А если так, может быть, Оскар и впрямь понимает по-человечьи?!»

Хоуторн бросился за электролизным аппаратом. Скафандр хранился тут же в ящике, Хоуторн натянул его на себя — гибкий, как трико, с равномерным обогревом. Задержал дыхание, отстегнул маску от резервуара и смесителя и вместо них надел два кислородных баллона, превратив обычное снаряжение в акваланг.

На минуту он замялся. Предупредить Джевонса? Или хотя бы отнести коробки с очередными приношениями дельфоидов? Нет, к черту! Это вам не Земля, где пустую бутылку из-под пива и ту нельзя оставить без присмотра, непременно свиснут. А Оскару, пожалуй, надоест ждать. Венериане — да, черт подери, вот так он и будет их называть, и провались она в тартарары, высокоученая осмотрительность в выборе терминологии! — венериане не раз вырвали людей, терпящих бедствие, но никогда еще не предлагали покатать их просто так. Сердце Хоуторна неистово колотилось.

Он бегом кинулся обратно. Оскар лежал в воде совсем рядом с пристанью. Хоуторн сел на него верхом, ухватился за маленький затылочный плавник и прислонился спиной к мускулистому загривку. Длинное тело скользнуло прочь от Станции. Заплескалась вода, лаская босые ступни. Лицо там, где оно не было прикрыто маской, освежал ветер. Оскар взбивал ластами пену, будто завилась снежная метель.

Низко над головой неслись радужные облака, небо на западе прошивали молнии. Мимо проплыл маленький полипоид, килевой плавник его был погружен в воду, отливающая всеми цветами радуги перепонка-парус влекла его вперед. Какой-то дельфоид неподалеку хлопнул хвостом по воде в знак приветствия.

Они скользили так ровно, незаметно, что, оглянувшись, Хоуторн внутренне ахнул: от Станции уже добрых пять миль! И тут Оскар ушел под воду.

Хоуторн немало работал под водой и просто в водолазном костюме, и подолгу — в субмарине либо в батискафе. Его не удивила фиолетовая прозрачность верхних слоев воды, переходящая во все более сочные густые тона по мере того, как опускаешься глубже. И светящиеся рыбы, что проносились мимо, будто радужные кометы, были тоже ему знакомы. Но никогда прежде он не ощущал между коленями этой живой игры мускулов; вдруг он понял, почему на Земле иные богачи все еще держат лошадей.

Наконец они погрузились в прохладную, безмолвную, непроглядную тьму — и вот тут-то Оскар пустился полным ходом. Хоуторна чуть не сорвало встречным током воды, но какое это было наслаждение — так мчаться, держась изо всех сил! Не зрение, какое-то шестое чувство подсказывало ему, что они петляют по пещерам и ущельям в горах, скрытых глубоко под водой. Прошел час, и впереди замерцал свет — далекая слабая искорка. Еще полчаса — и он понял, откуда исходит этот свет.

Он часто бывал у светящихся кораллитовых гряд, но эту видел впервые. По масштабам Венеры этот риф был не так уж далеко от Станции, но даже радиус в двадцать миль охватывает огромную площадь, и люди сюда пока не добрались. Притом обычные рифы не так отличались от своих коралловых собратьев на Земле: причудливая мешанина шпилей, зубцов, откосов, пещер, колдовская, но дикая красота.

А здесь кораллит не был бесформенным. Глазам Хоуторна открылся подводный город.

Позже он не мог в точности припомнить, каков был этот город. Непривычный мозг не умел удержать странные, чуждые очертания. Но ему запомнились изящные рифленые колонны, сводчатые помещения с фантастическими узорами на стенах; здесь высился массив с чистыми, строгими линиями, там изгибалась варварская прихотливая завитушка. Он видел башни, витые, точно бивень нарвала; тончайшие филигранные арки и контрфорсы; и все объединял общий стройный рисунок, легкий, словно брызги пены, и в то же время мощный, точно прибой, опоясывающий целую планету, — грандиозный, сложный, безмятежно спокойный.

Город был построен из сотен пород кораллита, каждая светилась по-своему, и так тонко подобраны были цвета, что на черном фоне океанской глуби играли и переливались все мыслимые тона и оттенки огненно-красного, льдисто-голубого, жизнерадостнозеленого, желтого. И откуда-то, Хоуторн так и не понял откуда, лился слабый хрустальный звон, неумолчная многоголосая симфония — в переплетении этих голосов он не мог разобраться, но вдруг вспомнилось детство и морозные узоры на окнах…

Оскар дал ему поплавать здесь самому и оглядеться. Тут были и еще дельфоиды, они двигались неторопливо, спокойно, многие — с детенышами. Но ясно было, что они здесь не живут. Может быть, это какой-то памятник, или художественная галерея, или… как знать? Город был огромен, опускался отвесно вниз, ко дну океана, по меньшей мере на полмили, ему не видно было конца — вздумай Хоуторн уйти так далеко в глубину, давление убило бы его. И однако это чудо зодчества, несомненно, создано было не ради каких-либо практических целей. А может быть, не так? Быть может, венериане постигли истину, давно забытую на Земле, хотя древним грекам она была известна: тому, кто мыслит, созерцать красоту столь же необходимо, как дышать.

Чтобы под водой соединилось в одно гармоническое целое столько прекрасного — это, конечно, не могло быть просто капризом природы. И однако этот исполинский дворец не был вырезан, вырублен в древнем подводном хребте. Сколько Хоуторн ни присматривался (а при ровном безогненном пламени видно было превосходно), нигде он не обнаружил следов резца или отливки. Напрашивался единственный вывод: каким-то неведомым способом сородичи Оскара попросту вырастили этот город!

Он совсем забылся. Наконец Оскар легонько толкнул его в бок, напоминая, что пора возвращаться, пока не иссяк кислород. Когда они подплыли к Станции и Хоуторн шагнул на пристань, Оскар мимолетно ткнулся носом ему в ногу, будто поцеловал, и шумно пустил огромный водяной фонтан.

5

К концу дня — на Венере он тянется сорок три часа — стали вразброд возвращаться лодки. Почти для всех просто минула еще одна рядовая, будничная вахта: сделан десяток-другой открытий, записи и показания приборов пополнились новыми данными, над которыми будешь теперь ломать голову и, возможно, что-нибудь в них поймешь. Люди устало причаливали, разгружали свои суденышки, собирали находки и шли поесть и отдохнуть. А уж после настанет пора копаться во всем этом и спорить до хрипоты.

Вим Дикстра и Джимми Чентун вернулись раньше других и привезли кучу измерительных приборов. Хоуторн в общих чертах знал, чем они занимаются. При помощи сейсмографа и звуковых зондов исследуя ядро планеты, делая анализы минералов, измеряя температуру, давление и изучая еще многое множество всяческих показателей, они пытались разобраться во внутреннем строении Венеры.

Это была часть извечной загадки. Масса Венеры составляет восемьдесят процентов земной, химические элементы здесь те же. Земля и Венера должны быть схожи, как сестры-близнецы. А между тем магнитное поле Венеры так слабо, что обычный компас здесь бесполезен; поверхность планеты такая ровная, что суша нигде не выступает над водой; вулканические и сейсмические процессы не только гораздо слабее, но и протекают, неизвестно почему, совсем иначе; у потоков лавы и у взрывных волн, расходящихся по толще планеты, какие-то свои, неясные законы; горные породы здесь непонятных типов и непонятно распределены по дну океана. И еще есть несчетное множество странностей, в которые Хоуторн даже не пытался вникать.

Джевонс упомянул, что в последние недели Дикстру все сильней обуревает тайное волнение. Голландец из тех осторожных ученых, которые словом не обмолвятся о своих выводах и открытиях, пока не установят все до конца твердо и неопровержимо. По земному времени он проводит за вычислениями целые дни напролет. Когда кто-нибудь, потеряв терпение, все-таки чудом прорывается к ЭВМ, Дикстра нередко продолжает считать с карандашом в руках. Нетрудно догадаться: он вот-вот разрешит загадку геологического строения планеты.

— Или, может быть, афродитологического? — пробормотал Джевонс. — Но я знаю Вима. За этим кроется не просто любопытство или желание прославиться. У Вима на уме что-то очень серьезное и очень заветное. Надеюсь, он уже скоро доведет дело до конца.

В этот день Дикстра бегом ринулся вниз и поклялся, что никого не подпустит к ЭВМ, покуда не кончит. Чентун еще повертелся тут же, притащил ему сэндвичей и наконец вышел со всеми на палубу: на Станции снова ждали Малыша Мак-Клелана.

Здесь его и нашел Хоуторн.

— Послушайте, Джимми, хватит напускать на себя таинственность. Тут все свои.

Китаец расплылся в улыбке.

— Я не имею права говорить. Я только ученик. Вот получу докторскую степень, тогда начну болтать без умолку, все вы еще пожалеете, что я не выучился восточной непроницаемости.

— Да, но черт возьми, в общем-то всем ясно, чем вы с Вимом занимаетесь, — настаивал Хоуторн. — Как я понимаю, он заранее высчитал, какие примерно показатели получит, если его теория верна. И теперь сопоставляет свои предложения с опытными данными. Так в чем же соль его теории?

— По существу, тут никакого секрета нет, — сказал Чентун. — Это просто подтверждение гипотезы, выдвинутой сто с лишком лет назад, когда мы еще сидели на Земле и никуда не летали. Смысл в том, что ядро Венеры не такое, как у нашей Земли, отсюда и все другие коренные различия. Доктор Дикстра разработал целую теорию, и до сих пор все полученные данные подтверждают ее. Сегодня мы доставили сюда кое-какие измерения, пожалуй, они решат вопрос; это больше по части сейсмического отражения, полученного при взрыве глубинных бомб в океанских скважинах.

— М-мда, кое-что я об этом знаю.

Застывшим взглядом Хоуторн смотрел вдаль. На воде не видно было ни одного дельфоида. Может быть, они ушли в глубину, в свой прекрасный город? А зачем? «Хорошо, что на вопросы далеко не всегда получаешь ответ, — подумал он. — Если бы на Венере не осталось больше ни одной загадки, уж не знаю, как бы я стал жить».

— Предполагается, что ядро Венеры гораздо меньше земного и далеко не такое плотное, так ведь? — продолжал он вслух.

По правде говоря, это его не слишком занимало, но пока не пришел рейсовый бот, он хотел потолковать с Джимми Чентуном.

Молодой китаец прибыл на Венеру с той самой ракетой, на которой Хоуторн улетал в отпуск. Теперь им долго придется жить бок о бок и хорошо бы сразу завязать добрые отношения. Притом он как будто славный малый.

— Все верно, — кивнул Чентун. — Хотя «предполагается» — не то слово. В основном это уже доказано вполне убедительно и довольно давно. С тех пор доктор Дикстра изучал всякие частности.

— Помнится, я где-то вычитал, что у Венеры вообще не должно быть никакого ядра, — сказал Хоуторн. — Масса недостаточно велика, чтобы возникло достаточное давление или что-то вроде этого. Она должна бы, как Марс, вся, до самого центра, состоять из однотипных горных пород.

— Ваша память вам чуточку изменяет, — заметил Чентун с мягкой, ничуть не обидной иронией. — Но, по правде сказать, не так-то все просто. Видите ли, если при помощи законов количества вывести кривую соотношения между давлением в центре планеты и ее массой, мы не получим спокойной плавной линии. Пока не дойдет примерно до восьми десятых земной массы, кривая нарастает равномерно, но потом, в так называемой точке Игрек, картина меняется. Кривая изгибается так, как будто с возросшим давлением масса уменьшилась, и только после этого провала (он соответствует примерно двум процентам земной массы) опять неуклонно идет вверх.

— Что же происходит в этой точке Игрек? — рассеянно спросил Хоуторн.

— Сила давления возрастает настолько, что в центре начинается распад вещества. Первые кристаллы, уже достигшие возможного предела плотности, разрушаются полностью. Далее, с возрастанием массы планеты, начинается уже распад самих атомов. Еще не ядерный распад, конечно, — для этого понадобилась бы масса порядка звездной. Но электронная оболочка сжимается до предела. И только когда достигнута эта стадия количественного перерождения… когда атом больше не поддается и налицо уже настоящее ядро со специфической силой тяготения больше десяти… вот только после этого возрастание массы опять влечет за собой равномерный и неуклонный рост внутреннего давления.

— Угу… да, припоминаю, когда-то Вим об этом толковал. Но он обычно не ведет профессиональных разговоров, разве что со своим братом-геологом. А вообще, он предпочитает рассуждать на исторические темы. Значит, если я правильно понял, в ядре Венеры распад зашел не так далеко, как следовало бы?

— Да. При теперешней внутренней температуре Венера только-только миновала точку Игрек. Если бы каким-то способом подбавить ей массы, ее радиус уменьшился бы. Это не случайно — и неплохо объясняет разные здешние странности. Ясно видно, как с самого начала, со времени образования планеты, вещества все прибавлялось, количество его росло до той критической точки, когда Венера начала сжиматься, — и тут-то рост прекратился, и ядро не достигло наибольшей плотности, за которой последовал бы дальнейший непрерывный рост объема, как было с Землей. А поэтому и получилась планета с гладкой поверхностью, без круто поднимающихся массивов, которые могли бы выступить из океана и образовать материки. Раз нет обнаженных горных пород, нет и растительности, способной извлечь из воздуха почти всю углекислоту. А стало быть, жизнь развивается в иной атмосфере. При относительно мощной мантии и не слишком плотном ядре, естественно, сейсмическая, вулканическая деятельность и минералы здесь не те, что на Земле. Ядро Венеры не такой хороший проводник, как земное, — ведь с распадом вещества проводимость возрастает, — а значит, циркулирующие в нем токи гораздо слабее. Поэтому и магнитное поле у Венеры незначительно.

— Все это очень интересно, — сказал Хоуторн. — Но к чему такая таинственность? Вы отлично поработали, это верно, но доказали всего-навсего, что на Венере атомы подчиняются законам количества. Едва ли столь неожиданное открытие перевернет мир.

Чентун едва заметно повел плечом.

— Это было труднее, чем кажется, — сказал он. — Но все правильно. Наши новые данные недвусмысленно подтверждают, что ядро Венеры именно такого типа, какой может быть в существующих условиях.

Во время долгой венерианской ночи Чентун, превосходно говоривший по-английски, как-то попросил Хоуторна поправлять его ошибки в языке, и теперь американец заметил:

— Вероятно, вы хотели сказать — такой тип ядра и должен быть в этих условиях.

— Нет, я сказал именно то, что хотел сказать, это не тавтология. — Чентун ослепительно улыбнулся. Обхватил себя руками за плечи и сделал несколько легких, скользящих шагов, словно танцевать собрался. — Но это детище доктора Дикстры. Пусть уж он сам поможет младенцу появиться на свет.

И Джимми Чентун круто переменил разговор. Хоуторн даже смутился от неожиданности, но решил не обижаться. А вскоре в облаках засверкала и медленно опустилась на воду ракета Мак-Клелана. Зрелище великолепное, но Хоуторн поймал себя на том, что почти и не смотрит. Он все еще мысленно был в толще океана, в живом храме венериан.

Через несколько часов после захода солнца Хоуторн положил на стол пачку отчетов. Крис Дил и Мамору Мацумото совершили чуть ли не подвиг. Даже сейчас, на самых первых подступах к серьезным исследованиям, их теория ферментного симбиоза открыла просто фантастические возможности. Тут новой науке хватит работы по меньшей мере на столетие. И эта работа поможет так глубоко проникнуть в тайны жизненных процессов не только на Венере, но и на Земле, как люди еще недавно не смели и надеяться.

И можно ли предсказать, сколько все это принесет человечеству прямых, ощутимых благ? Открываются такие горизонты, что дух захватывает. У него ведь и у самого зреют кое-какие планы… да, да, и теперь он даже догадывается, хоть и смутно, каким образом венериане создали тот чудесный подводный город… Но когда час за часом напряженно и сосредоточенно работаешь головой, требуется передышка. Хоуторн вышел из своего крохотного кабинетика и побрел по коридору в кают-компанию.

Станция гудела, как улей. Едва ли не все пятьдесят человек сейчас работали. Одни несли очередную вахту, проверяли аппаратуру, разбирали и укладывали товары для обмена и занимались всякой иной обыденщиной. Другие с упоением хлопотали над пробирками, микроскопами, спектроскопами и прочей, уж вовсе не понятной снастью. Иные, примостясь у лабораторного стола, варили на бунзеновской горелке кофе и яростно спорили либо — с трубкой в зубах, задрав ноги повыше и закинув руки за голову, — в муках рождали новую идею. Кое-кто заметил проходящего мимо Хоуторна и дружески его окликнул. И сама Станция привычно бормотала что-то: приглушенно гудели машины, жужжали вентиляторы, вокруг дышал не знающий покоя океан — и от этого все тихонько вздрагивало.

Славно вернуться домой!

Хоуторн поднялся по трапу, прошагал еще одним коридором и вошел в кают-компанию. В углу Джевонс читал своего излюбленного Монтеня. Мак-Клелан и Чентун играли в кости. В просторной комнате больше никого не было. За прозрачной стеной открывался океан, сейчас он был почти черный, в мутных разводах и кружеве золотого свечения.

Небо как бы расслаивалось на бесчисленные серые и голубые пласты, низко повисшую над водой дымку пронизывали лучи северного сияния, запад чернел и вспыхивал молниями — надвигалась буря. И нигде ни признака жизни, только на горизонте, извиваясь, стремительно скользил сорокафутовый морской змей, зубастая пасть роняла фосфоресцирующие брызги.

Мак-Клелан поднял голову.

— А, Нат! Сыграем?

— Я же только из отпуска, — напомнил Хоуторн. — Чем мне прикажешь расплачиваться?

Он подошел к самовару и налил себе чашку чая.

— А ну, друзья, — возгласил Джимми Чентун, — проверим закон распределения старика Максвелла.

Хоуторн подсел к столу. Он все еще не решил, как бы поосторожнее рассказать об Оскаре и о подводном храме. Надо было сразу доложить Джевонсу, но, возвратясь, он несколько часов ходил как шальной и не мог опомниться, и потом — тут просто не подберешь слов. Вот если бы можно было вовсе не говорить… Когда смолоду приучен к сдержанности, больше всего боишься выдать свои чувства.

Впрочем, он подготовил кое-какие логические выводы. Венериане по меньшей мере столь же разумны, как строители Тадж Махала; они наконец решили, что двуногим пришельцам стоит кое-что показать и, возможно, понемногу откроют людям богатства и тайны своей планеты. Хоуторна обожгло горечью и яростью.

— Капитан, — начал он.

— Да?

Терпеливо, как всегда, когда его прерывали, Джевонс опустил толстый, потрепанный том.

— Сегодня случилось нечто неожиданное, — сказал Хоуторн.

Джевонс не сводил с него проницательного взгляда. Чентун кинул кости и словно забыл об игре, Мак-Клелан тоже. Слышна была тяжкая поступь волн за стеной, ветер усиливался.

— Рассказывайте, — подбодрил Джевонс.

— Я стоял на торговом причале, и в это время…

Вошел Вим Дикстра. Башмаки его гремели по металлическому полу. Хоуторн запнулся и умолк. Голландец бросил на стол с полсотни сколотых вместе листов бумаги. Казалось, эта пачка должна зазвенеть, точно меч, вызывающий на поединок, но слышен был только голос ветра.

Глаза Дикстры сверкали.

— Кончил! — сказал он.

— Ах, черт возьми! — вырвалось у Чентуна.

— Что нового в подлунном мире? — по-стариковски мягко спросил Джевонс.

— Да не в подлунном, — вставил Мак-Клелан. У него пересохло в горле, он уставился на Дикстру во все глаза и ждал.

Несколько секунд геофизик молча смотрел на них. Потом коротко засмеялся.

— Я пробовал сочинить подобающее случаю торжественное изречение, — сказал он, — да ничего не пришло на ум. Вот так оно и бывает в исторические минуты.

Мак-Клелан взял было бумаги Дикстры и, передернувшись, положил на место.

— Послушайте, математика хорошая штука, но все-таки не до бесчувствия. Что означают эти загогулины?

Дикстра достал сигарету, не торопясь закурил. Глубоко затянулся и сказал нетвердым голосом:

— Последние недели я разрабатывал в подробностях одну старую, малоизвестную гипотезу, ее впервые выдвинул Рэмси еще в тысяча девятьсот пятьдесят первом году. Я применил ее к условиям Венеры. И добыл здесь такие данные, которые непреложно доказывают мою правоту.

— Кто же на этой планете не мечтает о Нобелевской премии? — заметил Джевонс.

Он был мастер охлаждать страсти, но на сей раз его суховатый тон не подействовал. Дикстра уставил на него рдеющую сигарету, словно револьвер, и ответил:

— Плевать я хотел на премию. У меня на уме техническая задача такого размаха и значения, какой еще не знала история.

Все ждали. Непонятно отчего, Хоуторн весь похолодел.

— Колонизация Венеры, — докончил Дикстра.

6

Слова его канули в молчание, как в глубокий колодец.

Потом донесся всплеск — Малыш Мак-Клелан сказал:

— А может, море Минданао все-таки поближе к дому?

Но Хоуторн расплескал чай и обжег пальцы.

Коротко, нервно затягиваясь сигаретой, Дикстра принялся шагать из угла в угол. Заговорил отрывисто:

— Земная цивилизация все больше приходит в упадок, и главная причина та, что мы задыхаемся, мы стиснуты, как сельди в бочке. С каждым днем народу на Земле становится все больше, а природных ресурсов все меньше. Не осталось никаких экзотических чужеземцев, некому объявить войну, чтобы захватить новые территории… вот мы и варимся в собственному соку и готовим себе самую распоследнюю атомную гражданскую войну. Если бы нам было куда податься — другое дело! Ну, конечно. Земля так перенаселена, что от эмиграции на другую планету станет ненамного легче… Хотя, раз понадобятся такие перевозки, наверняка будут построены лучшие, более экономичные ракеты. Но уже одно то, что людям есть куда податься, — пускай в самые трудные условия, зато чтоб была свобода и возможность действовать; уже от одного этого и те, кто останется дома, почувствуют себя совсем иначе. На худой конец, если уж земная цивилизация разваливается, лучшие люди будут на Венере, они сохранят и разовьют все, что было за Земле хорошего, отбросят и забудут все плохое. Человечество сможет начать все сначала, понимаете?

— Слов нет, теория приятная, — медленно произнес Джевонс. — Но что до Венеры… Нет, не верю я, что постоянная колония может чего-то достичь, когда колонисты вынуждены жить на плотах сложной конструкции и не смеют высунуть нос наружу без маски.

— Ну, конечно, — подтвердил Дикстра. — Потому я и говорю — техническая задача. Превратить Венеру во вторую землю.

— Погодите! — крикнул Хоуторн и вскочил.

Никто и не поглядел в его сторону. Для всех сейчас существовал только смуглый темноволосый голландец с его пророчествами. Хоуторн стиснул руки и сверхчеловеческим усилием, напрягая каждую мышцу, заставил себя сесть.

Сквозь облако табачного дыма Дикстра сказал:

— Известно вам строение этой планеты? Ее масса только-только перевалила за точку Игрек…

Даже и тут Мак-Клелан не стерпел:

— Нет, мне неизвестно. Что за точка такая?

Но это сорвалось у него непроизвольно и осталось без ответа. Дикстра смотрел на Джевонса; тот кивнул. И геофизик торопливо стал объяснять:

— Так вот, когда кривая «масса — давление» вдруг падает, это показатель неоднозначный. В центре планеты с такой массой, как у Венеры, может существовать троякое давление. Одно, какое сейчас налицо, соответствует малому ядру сравнительно невысокой плотности при мантии большего объема, состоящей из горных пород. Но возможен ведь и случай более высокого давления, когда у планеты большое переродившееся ядро, а соответственно больше общая плотность и меньше радиус. С другой стороны, в точке Игрек возможен и случай еще более низкого давления в центре. Тогда мы получаем планету без настоящего ядра, состоящую, наподобие Марса, из перемежающихся слоев горных пород и магмы. Так вот, это двусмысленное состояние неустойчиво. Существующее сейчас небольшое ядро может перейти в иную фазу. Это положение неприменимо ни к Земле — ее масса слишком велика, ни к Марсу, у которого масса недостаточна. Но у Венеры она очень близка к критической точке. Если нижний слой мантии спадет, ядро станет больше, общий радиус планеты — меньше, а высвобождаемая энергия проявит себя в сотрясениях и, в последнем счете, — в разогреве.

Дикстра чуть помолчал, будто хотел, чтобы следующие слова его прозвучали еще весомей.

— С другой стороны, если уже разрушенные атомы нынешнего малого ядра возвратить к уровню более высокой энергии, к поверхности двинутся волны разрушительных колебаний, произойдет взрыв поистине астрономических масштабов, и, когда все снова успокоится, Венера станет больше, чем теперь, но менее плотной — планетой без ядра!

— Постой, приятель! — сказал Мак-Клелан. — Так что же, по-твоему, этот чертов мячик того и гляди взорвется у нас под ногами?

— Нет, нет, — сказал Дикстра спокойнее. — При теперешней температуре масса Венеры несколько выше критической. Ее ядро сейчас во вполне устойчивом состоянии, и на этот счет можно не волноваться еще миллиард лет. Притом если температура и возрастет настолько, чтобы вызвать расширение, оно не будет таким бурным, как полагал Рэмси, потому что масса Венеры все-таки больше установленной им для точки Игрек. Взрыв не выбросит значительного количества материи в пространство. Но разумеется, он поднимет на поверхность океана материки.

— Ого! — Джевонс вскочил. (Хоуторн словно проваливался в гнетущий кошмар. За стенами усиливался ветер, океан кипел: шторм надвигался ближе.)

— Так, значит, по-вашему… радиус планеты увеличивается, резче обозначаются неровности коры…

— И на поверхность выносятся более легкие горные породы, — докончил Дикстра и кивнул. — Вот, все это у меня рассчитано. Я даже могу предсказать, какова примерно получится площадь суши — почти равная земной. Вновь поднятые из океана горные породы станут в огромном количестве поглощать двуокись углерода, образуя углекислые соли. И в то же время для фотосинтеза можно все засеять специально выведенными видами земной растительности — вроде хлореллы и прочего, чем мы сейчас поддерживаем воздух на межпланетных кораблях.

Все это буйно пойдет в рост, высвобождая кислород, и довольно скоро будет достигнуто необходимое соотношение. Я вам покажу, что состав атмосферы можно установить точно такой, как сейчас на Земле. Кислород образует слой озона, он преградит доступ ультрафиолетовым лучам, — сейчас, конечно, уровень облучения убийственный. И в конце концов — еще одна Земля! Разумеется, более теплая, с более мягким климатом — для человека нигде не будет чересчур жарко, — все еще окутанная облаками, потому что ближе к солнцу, но все равно: Вторая Земля!

Хоуторн встряхнулся, пытаясь собраться с силами, — ему казалось, он выжат, как лимон. И подумал тупо: один веский практический вывод против — и все это кончится, и тогда можно будет проснуться.

— Постой-ка, — сказал он каким-то чужим голосом. — Это блестящая мысль, но все процессы, о которых ты говоришь… ну, в общем, материки, наверно, можно поднять за сколько-то часов или дней, но изменить атмосферу — на это уйдут миллионы лет. Слишком долго, чтобы люди могли этим воспользоваться.

— Ничуть не бывало, — возразил Дикстра. — В этом я тоже разобрался. Существуют катализаторы. Притом выращивать микроорганизмы в благоприятных условиях, когда у них нет никаких естественных врагов, проще простого. Я рассчитал: даже не изобретая ничего нового, пользуясь только той техникой, которая уже создана, мы за пятьдесят лет приведем Венеру в такой вид, чтоб человек мог преспокойно разгуливать по ней нагишом.

А если мы захотим вложить в это больше труда, денег, больше научно-исследовательской работы, это можно проделать еще быстрей. Ну, конечно, придется попотеть над плодородием почвы, удобрять, сажать, медленно и мучительно устанавливать экологию Но опять-таки лиха беда начало. Первые поселенцы устроят для себя на Венере оазисы площадью в несколько квадратных миль, а уж потом на досуге их можно расширять сколько душе угодно. Можно вывести специальные виды растений и возделывать даже первозданную пустыню.

В океане, понятно, жизнь будет развиваться куда быстрей и без помощи человека. Так что скоро венериане смогут заняться рыбной ловлей, разводить всякие водоросли и тюленей. Развитие планеты пойдет даже быстрей, чем будет расти ее население, я вам это докажу с цифрами в руках! Первопоселенцам есть на что надеяться — их внуки станут богачами!

Хоуторн выпрямился на стуле.

— Тут уже есть венериане, — пробормотал он.

Его никто не услышал.

— Обождите-ка, — вмешался Мак-Клелан. — Первым делом растолкуйте мне, как вы взорвете этот шарик?

— Да разве непонятно? — удивился Дикстра. — Возросшая температура ядра даст энергию, чтоб привести еще сколько-то тонн материи в более высокое квантовое состояние. Тем самым давление снизится достаточно, чтобы дать толчок всему остальному. Довольно было бы взорвать одну хорошую водородную бомбу в самой сердцевине планеты — и готово! К сожалению, туда не доберешься. Придется пробурить на дне океана несколько тысяч скважин и устроить во всех одновременно солидный ядерный взрыв. И это никакая не хитрость. Радиоактивных осадков выпадет ничтожно мало, а то, что попадет в атмосферу, за несколько лет рассеется. Атомных бомб у нас хватит. Честно говоря, их уже наготовлено куда больше, чем тут потребуется. И право же, куда лучше использовать их таким образом, чем копить и копить, чтобы потом уничтожить одним махом все человечество.

— А кто даст деньги? — неожиданно спросил Чентун.

— Любое правительство, у которого хватит ума заглянуть вперед, если уж правительства на Земле не сумеют для этого объединиться Да не все ли равно! Государства и политические режимы преходящи, нации вымирают, культуры исчезают бесследно. Но человечество должно выжить — вот что мне важно! Обойдется вся эта операция не так дорого, не дороже, чем стоит один военный спутник, а выгоды, даже выраженные в самых грубых приблизительных цифрах, огромны. Прикиньте, сколько тут можно добывать урана и других материалов, которые на Земле почти истощились?

Дикстра обернулся к прозрачной стене. Буря уже надвинулась на Станцию. Под кессонами дыбились волны, ярились, разбивались светящейся пеной. Мощные неотвратимые удары сотрясали сталь и бетон, словно некий исполин, играя каждым мускулом, поводил могучими плечами. На палубу шквал за шквалом обрушивался ливень. Непрестанные вспышки молний отражались на худом лице Дикстры; перекатывался гром.

— Новая планета, — прошептал он.

Хоуторн снова встал. Подался вперед, уперся кончиками пальцев в стол. Пальцы окоченели. Собственный голос опять казался ему чужим.

— Нет, — сказал он. — Это невозможно.

— А? — Дикстра обернулся, словно бы неохотно отрываясь от созерцания бури. — Что такое, Нат?

— Ты убьешь планету, на которой есть своя жизнь, — сказал Хоуторн.

— Ну… верно, — согласился Дикстра. — Да. Впрочем, вполне гуманно. Первая же взрывная волна уничтожит все живые организмы, они просто не успеют ничего почувствовать.

— Но это убийство! — крикнул Хоуторн.

— Да брось ты, — сказал Дикстра. — К чему излишняя чувствительность? Согласен, жаль погубить такую интересную форму жизни, но когда дети голодают и один народ за другим попадает во власть деспотизма…

Он пожал плечами и улыбнулся.

Джевонс все еще сидел, поглаживая худой рукой свою книгу, будто хотел пробудить к жизни друга, умершего пять веков назад. В лице его была тревога.

— Все это слишком внезапно, Вим, — сказал он. — Дайте нам время переварить вашу идею.

— О, времени хватит, впереди не год и не два! — Дикстра рассмеялся. — Пока еще мой доклад дойдет до Земли, пока его напечатают, обсудят, предадут широкой гласности, пока будут переругиваться и ломать копья… да потом еще снарядят солидные ученые экспедиции, и они проделают всю мою работу сызнова и станут цепляться по пустякам, и… не бойтесь, по меньшей мере десять лет ничего путного нельзя будет начать. А вот потом мы, вся Станция, с нашим опытом, будем совершенно необходимы для этого дела.

— Ух, ты! — сказал Мак-Клелан, легкомысленным тоном прикрывая волнение. — Четвертого июля будет мне праздник: вы подпалите эту планету, а я буду любоваться фейерверком.

— Не знаю… — Джевонс невидящим взглядом смотрел прямо перед собой.

— Тут еще вопрос — благоразумия, осторожности — назовите как угодно. Венера — такая, как она есть, — может нас многому научить. Столько нового, неизвестного… хватит на тысячу лет. А вдруг мы приобретем два-три континента, зато никогда не поймем секрета жизни или не найдем ключа к бессмертию (если к нему стоит стремиться) или к каким-то философским открытиям. — Не слишком ли дорогая цена за новые материки? Не знаю…

— Ну, тут можно спорить, — согласился Дикстра. — Так пусть спорит все человечество.

Джимми Чентун улыбнулся Хоуторну.

— По-моему, капитан прав. И я понимаю, вы как ученый и не можете думать иначе. Несправедливо отнимать у вас дело всей вашей жизни. Я, конечно, буду стоять за то, чтобы подождать, по крайней мере, сто лет.

— Пожалуй, это многовато, — возразил Дикстра. — Если не открыть какой-то предохранительный клапан, вполне возможно, что земная цивилизация, основанная на технике, столько не протянет.

— Вы ничего не понимаете! — выкрикнул Хоуторн.

Он стоял и смотрел им в глаза. Но свет падал на лицо Дикстры так, что глаза отсвечивали, точно бельма: не лицо, а череп со слепыми белыми пятнами вместо глаз. Хоуторну казалось — он обращается к глухим. Или к мертвецам.

— Вы ничего не понимаете! — повторил он. — Я хлопочу не о своей работе и не о науке, ничего похожего. Это же прямое, бессовестное убийство. Убить целый разумный народ! А если на Землю нагрянут какие-нибудь жители Юпитера и вздумают переделать нашу атмосферу на водородную? Как вам это понравится? Нет, мы просто чудовища, только чудовища могут задумать такое!

— Ох, увольте! — пробормотал Мак-Клелан. — Снова здорово. Лекция номер двадцать восемь бис. Я уж наслушался, пока летели сюда с Земли, мне все уши прожужжали.

— Извините, — заметил Чентун, — но это очень важный вопрос.

— С дельфоидами и в самом деле все это непросто, — согласился Джевонс. — Впрочем, мне кажется, ни один ученый никогда не высказывался против вивисекции даже в отношении наших ближайших родичей обезьян, если это делалось во имя человечества.

— Дельфоиды — не обезьяны! — побелевшими губами сказал Хоуторн. — Они больше люди, чем вы.

— Одну минуту, — вмешался Дикстра. Он оторвался от созерцания молний и подошел к Хоуторну. Радость победы в его лице померкла, оно стало серьезное, озабоченное. — Я понимаю, Нат, у тебя сложилось свое мнение на этот счет. Но в сущности, у тебя же нет доказательств…

— Нет, есть! — выдохнул Хоуторн. — Все-таки я их получил. Весь день я не знал, с чего начать, но теперь я вам скажу!

И меж раскатами грома он наконец нашел слова для того, что показал ему Оскар.

Постепенно даже ветер будто притих, и какое-то время слышался только говор дождя да ропот волн далеко внизу. Мак-Клелан опустил глаза и уставился на игральные кости, которые машинально вертел и вертел в пальцах. Чентун потирал подбородок и улыбался невесело. Зато Джевонс был теперь невозмутимо спокоен и решителен. Прочесть что-либо по лицу Дикстры было трудней, выражение его поминутно менялось. Наконец он принялся деловито раскуривать новую сигарету.

Молчание стало нестерпимым.

— Так как же? — надтреснутым голосом выговорил Хоуторн.

— Безусловно, это еще больше осложняет дело, — сказал Чентун.

— Это ничего не доказывает, — отрезал Дикстра. — Посмотрите, что строят за Земле пчелы да птицы-беседочницы.

— Э-э, Вим, ты поосторожней! — сказал Мак-Клелан. — Не вздумай уверять, что мы и сами просто зазнавшиеся муравьи.

— Вот именно, — сказал Хоуторн. — Завтра возьмем субмарину, к я вам это покажу, а может быть Оскар сам нас поведет. Прибавьте это открытие ко всем прежним намекам и догадкам — и, черт подери, попробуйте после этого отрицать, что дельфоиды разумны! Они мыслят не совсем так, как мы, но уж никак не хуже!

— И, вне всякого сомнения, могут нас многому научить, — сказал Чентун. — Вспомните, как много переняли друг от друга мой народ и ваш, а мы ведь все — один и тот же род человеческий.

Джевонс кивнул.

— Жаль, что вы не рассказали мне все это раньше, Нат. Тогда, конечно, не было бы этого спора.

— Ну, ладно, — вздохнул Мак-Клелан. — Придется мне четвертого июля запалить самые обыкновенные шутихи!

Косой дождь хлестал в стену. Еще вспыхивали иссиня-белые молнии, но гром уже откатывался дальше. Океан сверкал языками холодного пламени.

Хоуторн посмотрел на Дикстру. Голландец был весь как натянутая струна. И у Хоуторна, которого было чуть отпустило, тоже вновь напрягся каждый нерв.

— Итак, Вим? — сказал он.

— Да-да, конечно! — отозвался Дикстра. Он побледнел. Выронил изо рта сигарету и даже не заметил. — Не то чтобы ты меня окончательно убедил, но, наверное, это просто потому, что уж очень горько разочарование. Нет, риск совершить геноцид слишком велик, на это идти нельзя.

— Умница, — улыбнулся Джевонс.

Дикстра стукнул кулаком по ладони.

— Ну а мой доклад? Что мне с ним делать?

В его голосе прозвучала такая боль, что Хоуторн был потрясен, хоть и ждал этого вопроса.

Мак-Клелан спросил испуганно:

— Но ведь твое открытие хуже не стало?!

И тогда Чентун высказал вслух то, о чем с ужасом думал каждый:

— Боюсь, доклад посылать не придется, доктор Дикстра. Как это ни прискорбно, нашим сородичам нельзя доверить такие сведения.

Джевонс прикусил губу.

— Мне очень не хотелось бы так думать. Мы не истребим расчетливо и хладнокровно миллиард с лишком жизней ради… ради своего удобства.

— В прошлом мы не раз и не два поступали именно так, — угасшим голосом произнес Дикстра.

«Я прочитал достаточно книг по истории, Вим, и у меня на этот счет особое мнение, — подумал Хоуторн. И стал считать, загибая пальцы: — Троя, Иерихон, Карфаген, Иерусалим, альбигойцы, Бухенвальд. Хватит!» — подумал он, его замутило.

— Но ведь… — начал Джевонс. — Уж конечно, в наши дни…

— В лучшем случае соображения человечности удержат Землю лет на десять, на двадцать, — сказал Дикстра. — А потом она наверняка нанесет удар. Жестокость и озверение распространяются с такой быстротой, что и на двадцать лет надежды мало, но допустим. Ну а дальше? Сто лет, тысячу — сколько времени мы устоим, когда перед нами такой соблазн, а мы все больше задыхаемся в нищете? Едва ли мы сможем вечно бороться с таким искушением.

— Коли дойдет до выбора — завладеть Венерой или смотреть, как пропадает человечество, скажу по-честному, — тем хуже для Венеры, — заявил Мак-Клелан. — У меня жена и детишки.

— Тогда скажи спасибо, что мы до этого не доживем, выбирать придется нашим детям, — сказал Чентун.

Джевонс кивнул. Он словно разом постарел, теперь это был человек, чей путь близится к концу.

— Вам придется уничтожить доклад, Вим, — сказал он. — Совсем. И никто из нас никогда ни словом о нем не обмолвится.

Хоуторн готов был разреветься, но не мог. Какая-то преграда росла внутри, невидимая рука взяла за горло.

Дикстра медленно перевел дух.

— По счастью, я все время держал язык за зубами, — выговорил он. — Никому и полслова не сказал. Хоть бы только меня не уволили, еще решат — лодырь, столько месяцев там торчит, а толку ни на грош.

— Уж об этом я позабочусь, Вим, — промолвил Джевонс. В шуме дождя голос его прозвучал бесконечно мягко и ласково.

Руки Дикстры заметно дрожали, но он оторвал первый лист своей работы, скомкал, бросил в пепельницу и поджег.

Хоуторн сломя голову бросился вон из комнаты.

7

Снаружи — по крайней мере после дневной жары — было прохладно. Буря пронеслась, моросил дождь, он брызнул на обнаженную кожу. Когда солнца не было, Хоуторн обходился шортами да кислородной маской. От этого возникало странное ощущение легкости, как будто опять стал мальчишкой и бродишь летом по лесу. Но те леса уже давно вырублены. Падая на палубу Станции и на воду, дождь звучал совсем по-разному, но обе ноты были на удивление чисты и звонки.

А океан еще не утих, вода со свистом и грохотом била о кессоны, завивалась черными воронками. В воздухе слабо сквозило северное сияние, от него небо чуть подернулось розовой дымкой. Но когда Нат Хоуторн отошел подальше от освещенных окон, больше всего света стало от океана: крутые валы излучали зеленое сияние и, рассыпаясь пеной, вспыхивали белизной. Там и сям воду словно вспарывал черный нож — на миг возникал из глубин какой-нибудь океанский житель.

Хоуторн прошел мимо пулемета к торговому причалу. Тяжелые волны перекатывались тут, доходя ему до колен, и обдавали его зеленоватыми искрящимися брызгами. Он ухватился за поручень и напряженно вглядывался в завесу дождя: хоть бы приплыл Оскар!

— Хуже всего, что у наших-то намерения самые что ни на есть благие, — сказал он вслух.

Над головой пролетело что-то живое: тень, шелест крыльев.

— Врет эта пословица, — пробормотал он. И вцепился в поручень, хотя можно бы, пожалуй, надеяться, что его смоет волной… когда-нибудь венериане разыщут на дне его кости и доставят на Станцию… и не возьмут за это платы.

— Кто будет сторожить сторожей? Очень просто: сами же сторожа, ибо что проку от сторожей бесчестных. Но вот как быть с тем, что сторожишь? Оно само — на стороне врага. Вим и капитан Джевонс, Джимми Чентун и Малыш… и я. Мы-то можем сохранить тайну. А природа не может. Рано или поздно кто-нибудь проделает ту же работу. Мы надеемся, что Станция будет расширена. Тогда здесь появятся и еще геофизики и… и… Оскар! Оскар! Где тебя носила нелегкая, черт возьми!

Океан ответил, но на языке, Хоуторну незнакомом.

Его трясло, зуб на зуб не попадал. Никакого смысла тут околачиваться. Совершенно ясно, что надо делать. И если сперва поглядеть на безобразную добродушную морду Оскара, еще вопрос, легче ли потом будет сделать это. Возможно, станет куда трудней. А пожалуй, и вовсе невмочь.

Может быть, поглядев на Оскара, я соберусь с мыслями, — подумал Хоуторн, чувствуя, как в мозгу отдается эхо громов с высот Синая. — Я не могу. Еще не могу. Боже правый, ну почему я такой фанатик? Подождал бы, пока все это предадут гласности и начнут обсуждать, заявил бы особое мнение, как пристало всякому порядочному борцу за справедливость, организовал бы парламентские группы нажима, воевал бы как положено, по всем правилам и законам. А может быть, секрет не раскроется до конца моей жизни — и какое мне дело, что будет после? Я-то этого уже не увижу.

НЕТ. ЭТОГО МАЛО. МНЕ НУЖНА УВЕРЕННОСТЬ. НЕ В ТОМ, ЧТО ВОСТОРЖЕСТВУЕТ СПРАВЕДЛИВОСТЬ, — ЭТО НЕВОЗМОЖНО, — НО ЧТО НЕ СОВЕРШИТСЯ НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ. ПОТОМУ ЧТО Я ОДЕРЖИМЫЙ.

Никто, ни один человек не в силах все предусмотреть, — думал он в ту дождливую, ветреную ночь. — Но можно сделать расчеты и соответственно действовать. Голова стала ясная, мысль работает быстро и четко — теперь обдумаем, что нам известно.

Если Станция перестанет приносить доход, люди больше сюда не полетят. Во всяком случае, полетят очень не скоро, а тем временем мало ли что может случиться… Венериане смогут подготовиться к самозащите, или даже, чем черт не шутит, человечество научится держать себя в руках. Быть может, люди никогда не вернутся. Возможно, цивилизация, основанная на технике, рухнет и уже не возродится. Пожалуй, так будет лучше всего, каждая планета сама по себе, каждая сама определит свою судьбу. Но это все рассуждения. Пора заняться фактами.

Пункт первый: если Станция «Венера» сохранится, а тем более, что очень возможно, будет расширена, кто-нибудь наверняка повторит открытие Дикстры. Если нашелся один человек, который после нескольких лет любопытства и поисков разгадал секрет, то уж конечно не позже чем через десять лет кто-то другой или двое, трое сразу ощупью придут к той же истине.

Пункт второй: Станция сейчас экономически зависит от добровольной помощи дельфоидов.

Пункт третий: если Станция будет разрушена и Компании доложат, что разрушили ее враждебные людям дельфоиды, очень мало вероятно, чтобы Компания стала ее восстанавливать.

Пункт четвертый: даже если бы такую попытку и сделали, от нее очень скоро вновь откажутся при условии, что дельфоиды и впрямь станут избегать людей.

Пункт пятый: в этом случае Венеру оставят в покое.

Пункт шестой: если верить в бога, в грех и прочее, во что он, Хоуторн, не верит, можно бы доказать, что человечеству это будет только на благо, ибо оно не отягчит совесть свою бременем гнуснейшего деяния, которому равного не видано со дня некоего события на Голгофе.

Беда в том, что на человечество мне в общем-то наплевать. Главное — спасти Оскара. А быть может, оттого и начинаешь так горячо любить чужой народ, что втайне возненавидел свой?

Наверно, все-таки можно как-нибудь убежать от этого кошмара. Но у человека нет ластов, и он не может дышать без кислорода, человеку остается лишь один путь — назад, через Станцию».

Он поспешно пошел по безмолвному, ярко освещенному коридору к трапу, ведущему глубоко вниз, в самые недра Станции. Вокруг ни души. Словно весь мир обратился в прах, и он — последний из живых.

Он вошел в кладовую — и отшатнулся, как от удара: тут кто-то был. Призраки, тени… какое право имеет тень того, кто еще не умер, явиться здесь в такую минуту?

Человек обернулся. Это был Крис Дил, биохимик.

— Это ты, Нат? — удивился он. — Что ты тут делаешь в такое время?

Хоуторн облизнул пересохшие губы. Обычный воздух, такой же, каким дышишь на Земле, обжигал и душил.

— Мне нужен инструмент, — сказал он. — Дрель, вот что… Небольшая электрическая дрель.

— Бери, сделай милость, — разрешил Дил.

Хоуторн достал дрель со стеллажа. Руки так затряслись, что он ее тут же выронил. Дил удивленно посмотрел на него.

— Что случилось, Нат? — мягко спросил он. — Какой-то у тебя кислый вид.

— Нет, ничего, — еле слышно ответил Хоуторн. — Все в порядке.

Он подобрал дрель и вышел.

Арсенал, всегда запертый, помещался глубоко в трюме Станции. Хоуторн ощущал, как под ногами, под днищем корпуса, вздымается океан Венеры. Это придало ему силы, он дрелью вскрыл замок, вошел в арсенал, взломал ящики с взрывчаткой и приладил запал. Но потом никак не мог вспомнить, как он установил дистанционный взрыватель на срок. Знал только, что сделал и это.

Затем какой-то провал — он не помнил, как очутился в помещении, где хранились лодки, и вот он стоит здесь и грузит в маленькую субмарину океанографические глубинные бомбы. И опять вокруг ни души. Некому спросить, что он тут делает. Чего опасаться его братьям со Станции «Венера»?

Хоуторн скользнул в субмарину и через шлюз вывел ее в океан. Спустя несколько минут его тряхнуло. Взрыв был не очень силен, но отдался во всем существе Хоуторна таким громом, что он, оглушенный, не заметил, как пошла ко дну Станция «Венера». Лишь потом он увидел, что от нее ничего не осталось. Над тем местом кружил сверкающий фейерверком водоворот, среди пены и брызг крутились, подскакивали какие-то обломки.

Он определился по компасу и пошел на погружение. Вскоре перед ним засветился кораллитовый город. Долгие минуты он смотрел на чудесную гармонию шпилей и гротов, потом ужаснулся: вдруг не хватит сил сделать то, что нужно… И он поспешно сбросил бомбы и ощутил, как содрогнулось его суденышко, и увидел, как храм обратился в развалины.

А потом он всплыл на поверхность. Он вышел на палубу субмарины и всей кожей ощутил прохладу дождя. Вокруг собирались дельфоиды. Он не мог их разглядеть, лишь урывками мелькали то ласт, то спина, зеленоватой вспышкой разрезая огромные волны, да один раз у низких поручней вынырнула голова — в этом неверном фосфорическом свете у дельфоида было почти человеческое лицо, лицо ребенка.

Хоуторн припал к пулемету и закричал, но они не могли понять, да и ветер рвал его слова в клочки.

— Я не могу иначе! — кричал он. — Поймите, у меня нет выбора! Как же еще объяснить вам, каково мое племя, когда его одолеет жадность? Как заставить вас избегать людей? А вы должны нас избегать, иначе вам не жить! Вы погибнете — можете вы это понять? Да нет, где вам понять, откуда. Вы должны научиться у нас ненависти, ведь сами вы ненавидеть не умеете…

И он дал очередь по теснящимся перед ним, застигнутым врасплох дельфоидам.

Пулемет неистовствовал еще долго, даже когда вблизи не осталось ни одного живого венерианина. Хоуторн стрелял, пока не кончились патроны. Тут только он опомнился. Голова была спокойная и очень ясная, будто после яростного приступа лихорадки. Такую ясность он знавал в детстве, мальчишкой — проснешься, бывало, ранним летним утром, и косые солнечные лучи весело врываются в окно, в глаза… Он вернулся в рубку и спокойно, взвешивая каждое слово, вызвал по радио орбитальный корабль.

— Да, капитан, это дельфоиды, тут не может быть ни тени сомнения. Не знаю, как они это проделали. Возможно, разрядили какие-то наши бомбозонды — притащили их назад к Станции и тут взорвали. Так или иначе. Станция уничтожена. Я спасся на субмарине. Видел мельком еще двух человек в открытой лодке, хотел их подобрать, но не успел — на них напали дельфоиды. Прямо у меня на глазах проломили лодку и убили людей… Да нет же, просто ума не приложу почему! Не все ли равно почему да отчего! Мне лишь бы ноги отсюда унести.

Услыхав, что скоро за ним придет рейсовый бот, он включил автосигнал локации и без сил растянулся на койке. «Вот и конец, — подумал он благодарно и устало. — Никогда ни один человек не узнает правды. А быть может, когда-нибудь он и сам ее забудет».

Рейсовый бот приводнился на рассвете, небо уже отливало перламутром. Хоуторн вышел на палубу субмарины. У самого борта покачивались на волнах десятка полтора мертвых венериан. Видеть их не хотелось, но они были тут, рядом, — и вдруг он узнал Оскара.

Невидящими глазами Оскар изумленно смотрел в небо. Какие-то крохотные рачки пожирали его, разрывая клешнями. Кровь у него была зеленая.

— О, Господи! — взмолился Хоуторн. — Хоть бы ты существовал! Хоть бы создал для меня ад!

Альфред Бестер

Снежный ком

© М. Загот. Перевод на русский язык, 1991.

Думаю, уже давно пора собрать все эти истории в кучу и сжечь. Вы знаете, о чем я: X — сумасшедший ученый, стремится поставить мир с ног на голову; Y — безжалостный диктатор, стремится подчинить себе весь мир; Z пришельцы с другой планеты, стремятся наш мир уничтожить.

Я расскажу вам другую историю. Целый мир стремился подчинить себе волю одного человека — планета людей охотилась на одного-единственного человека, чтобы изменить его жизнь, да-да, а если надо, и уничтожить его. Схема вроде бы старая — один человек против всего мира, — только стороны поменялись местами.

Есть в Манхэттене одно местечко, его мало кто знает. В том смысле, что насчет ядра атома в свое время тоже мало знали, пока ученые не разобрались, что к чему. Так вот, это местечко — такое же ядро, но его не открыли и по сей день. Это стержень, вокруг которого крутится наша Вселенная. Все мировые потрясения рождаются здесь. И как ни странно, рождаются они знаете для чего? Чтобы предотвратить уж вовсе немыслимые страсти.

Не задавайте никаких вопросов. По ходу во всем разберетесь.

Рядовому обывателю об этом ядре ничего не известно. По простой причине — узнай он о нем, он бы в момент спятил! Наши чиновники следят, чтобы никто о ядре, не дай бог, не пронюхал, тут они, я думаю, правы. Хотя, конечно, от общественности ничего скрывать нельзя, и, если факт сокрытия раскопают, поднимется скандал на весь мир.

Это обычное здание, десятиэтажный белый прямоугольник, смахивает на бывшую больницу. К девяти утра сюда съезжаются десятка два-три обычного вида служащих, в конце дня некоторые из них едут по домам. Некоторые, но не все. Кое-кто остается работать сверхурочно, до самого рассвета, а то прихватывает и еще пару денечков. Окна тщательно задрапированы — вдруг какой-нибудь сознательный гражданин увидит вечером свет и помчится докладывать Контролеру, что кто-то, дескать, трудится сверхурочно и подрывает устои Стабильности? Впрочем, у этих парней есть разрешение.

Да, работенка у них важная — важнее некуда, Подумать только — им разрешено нарушать самый главный, незыблемый закон. Они имеют право работать сверхурочно. Да эти парни, если разобраться, могут делать все, что вздумается, и никакая Стабильность им не помеха, потому что поддерживать Стабильность — это и есть их работа. Как это так, спрашиваете? Не торопитесь.

Времени у нас много — все своим чередом. Здание это называется «Прог», и здесь регулярно пасутся газетчики — так же как пару сотен лет назад они толклись возле судов или полицейских участков. К трем часам каждая газета подсылает сюда своего представителя. Газетчики поболтаются немного, почешут языки, потом выходит какой-нибудь крупный босс и дает интервью насчет политики, экономики, что творится в мире, чего можно ждать в ближайшем будущем. Обычно на таких конференциях стоит скука смертная, но время от времени выплывает что-то действительно стоящее, например, там мы узнали, что решено высушить Средиземное море. Тогда…

Что? Никогда об этом не слышали? Эй, ребята, это что за чудо такое? Шутник вы, право! Всю жизнь просидели на Луне? И никогда не видали Землю-матушку? И не слыхали толком, что на ней делается? Здорово! Настоящий космический провинциал! Раз так, приятель, не серчай, приношу извинения. Я-то думал, такие, как ты, вывелись еще до моего рождения. Ну, ладно, если чего не ясно, сразу спрашивай и не стесняйся — сердце у меня доброе.

Короче, в три часа я всегда торчал в «Проге», а в тот день, помню, меня принесло чуть пораньше. Из «Триба» должен был явиться новый газетчик, какой-то Хейли Хоган, я о нем ничего не слышал. Ну, и хотел с ним покалякать, выяснить, чем он дышит. Для отшельника с Луны объясняю, что все городские газеты обязаны выступать с разными мнениями и точками зрения. Повторов и совпадений быть не должно.

Для вас это новость? Странно. Да нет, какие шутки? Все так и есть. Для чего нужна Стабильность? Охранять цивилизацию. В мире все должно быть стабильно. Но ведь Стабильность не есть неподвижность, застой. Она достигается за счет взаимодействия различных сил, которые уравновешивают друг друга. Газеты призваны уравновешивать силы общественного мнения, стало быть, точек зрения должно быть как можно больше. Мы, газетчики, прежде чем давать материал, всегда устраиваем летучку, чтобы каждый выступал с разным мнением. Ну, это вам ясно: один напишет, что то-то и то-то — жуть в полосочку, другой — что конфетка, а третий — что ни рыба ни мясо, и так далее. Я тогда работал в «Таймсе», и нашим основным конкурентом и оппозицией был «Триб».

Газетчикам в «Проге» отвели комнату рядом с кабинетами начальства, около вестибюля. Это большущая комната, низкий потолок и стены обиты планками из синтетического дерева. В центре стоял круглый стол со стульями, но мы всегда убирали их к стене и подтаскивали к столу глубокие кожаные кресла. Забирались в них, а ноги клали на стол, так что на нем против каждого кресла выточились бороздки. Наш неписаный закон гласил пока все бороздки не заняты, никакой журналисткой болтовни.

Так вот, пришел я и поразился — почти все уже в сборе. Скользнул в свое кресло, ноги на стол и осматриваюсь. Все подметки на месте, кроме пары напротив меня. Раз такое дело, я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Не было как раз моей оппозиции, парня из «Триба»: чего же я буду сотрясать воздух, если некому возразить в ответ?

— Как делишки, Кармайкл?

Я пробурчал что-то невнятное.

А «Пост» не унимается:

— Не спи, детка, не спи, проспишь сенсацию.

— Заглохни, — перебил его «Леджер», — правил, что ли, не знаешь? — И он указал на незанятую бороздку.

— Точно, — говорю, — закон джунглей.

Тут вступил «Рекорд», оппозиция «Леджера»:

— Старина Боббус слинял. Не выдержал нашего общества.

— Как так?

— Подписал контракт с фирмой «Стерео». Будет кропать сценарии для комедий.

Да, думаю, снова мне бороться. Есть у нас такой ритуал: когда возникает новая пара газетчиков-«оппозиционеров», они должны провести символическую борцовскую схватку. Но одной схваткой дело обычно не обходится, завязывается общая потасовка, и все счастливы до небес. А вслух говорю:

— Наверное, этот Хоган — салага, еще пороха не нюхал. Но я на всякий случай потренируюсь. Кто-нибудь его видел? Крепкий малый?

Все отрицательно затрясли головами — никто не видел.

— Ладно, раз так, потреплемся без него.

— Ваш корреспондент, — начал «Пост», — считает, что дело пахнет керосином. Сюда, — и он ткнул большим пальцем в сторону кабинетов, сбежались все городские тузы.

Мы все посмотрели на дверь, а я по привычке попытался вышибить ее взглядом. Представляете, мы приходили в «Прог» каждый божий день, но что в этом здании делается, понятия не имели. Да, не удивляйтесь. Мы просто приходили, садились, выслушивали, что нам наплетут боссы, и убирались восвояси. Как какие-то бедные родственники. Нас всех это задевало, но меня в особенности.

Я даже во сне пытался разгадать тайну «Прога». Как-то раз мне приснилось, что там живет чудо-человек, но дышит он почему-то хлором и обитает в огромных баках. В другой раз привиделось еще хлеще — там держат мумии всех великих покойников, и каждый день, ровно в полдень, их реанимируют и задают вопросы. А однажды пригрезилась корова, которая вся состояла из мозгов, и ее научили мекать специальным шифром. Иногда мне казалось, что я лопну от огорчения, если не проникну внутрь «Прога».

— Думаешь, они снова собрались залить воду в Средиземное море? спросил я.

«Леджер» расхохотался, потом сказал:

— Ходят слухи, что они хотят поменять местами полюса. Северный будет южным, а южный — северным.

— Неужто пойдут на такое? — изумился «Рекорд».

— А что? — «Леджер» пожал плечами. — По мне, так за ради бога — вдруг, глядишь, в бридж начнет везти.

— Будет вам сплетни мусолить! — вмешался я. — Сейчас послушаем, что они нам напоют.

— Между прочим, — заговорил «Джорнал», — здесь вся шатия. Контролер, Вице-Контролер и Зам Вице-Контролера. Но это еще не все — прибыл сам Главный Стабилиссимус!

— Врешь!

Он кивнул, остальные тоже утвердительно закивали головами.

— Все точно. ГС собственной персоной. Прилетел на пневматической ракете из Вашингтона.

— Батюшки светы! — воскликнул я. — Ставлю один к двум, что теперь они решили подкопаться под Атлантический океан!

«Рекорд» покачал головой:

— Какой там подкоп! По виду ГСа, тут дело серьезнее.

В эту минуту дверь кабинета распахнулась, и оттуда, меча громы и молнии, вывалился ГС. Я не преувеличиваю. Старина Гротинг здорово смахивал на Моисея — борода и все такое, — и, когда он хмурился, так и жди, что из глаз у него посыплются молнии. Сейчас он хмурился. Он пронесся мимо стола, за долю секунды испепелил нас своими голубыми кварцевыми глазами — мы враз скинули ноги на пол. Не успели прийти в себя, как его уже не было в комнате — только со свитом рассекла воздух его репсовая туника.

За ним гусиным косяком появились Контролер, Вице-Контролер и Зам Вице-Контролера. Лица у них тоже были хмурые, и они тоже спешили, будто на пожар. Мы вскочили с мест и поймали Зама Вице-Контролера у самого выхода. Это был толстенький коротышка, и озабоченность никак не вязалась с его пухлым лицом. Оно слегка перекосилось.

— Только не сейчас, джентльмены, — сказал он.

— Минуточку, мистер Клэнг, — начал я. — По-моему, вы поступаете с прессой несправедливо.

— Знаю, — согласился Зам, — и прошу меня извинить, но сейчас действительно нет времени.

— Что ж, — произнес я, — придется сообщить пятнадцати миллионам читателей, что время в наши дни стало слишком дорогим…

Он с ненавистью взглянул на меня, только я и сам насупился — должен же я выудить из него этот проклятый материл!

— Не будьте так безжалостны. Если что-то поколебало Стабильность Главного Стабилиссимуса, вы должны раскрыть нам глаза!

Тут он забеспокоился, как я и ожидал. Пятнадцать миллионов будут в легкой панике, если прочтут, что ГС метался, как тигр в клетке.

— Слушайте, — наседал на него я. — В чем все-таки дело? Что вы там такое обсуждали?

— Хорошо, — сказал он. — Идемте все в мой кабинет. Там подготовим выпуск для прессы.

Но я не пошел вместе со всеми. Терзая Клэнга, я заметил: они вылетели из кабинета столь стремительно, что забыли запереть за собой дверь. На моей памяти такое случалось впервые, и я понял — сейчас или никогда. Потому я и нажал на Зама, чтобы дал сводку для прессы. А я тем временем прорвусь внутрь «Прога» — все играло мне на руку. Во-первых, открытая дверь, во-вторых, не было моей оппозиции из «Триба».

При чем здесь оппозиция? Как же вы не понимаете? Оппозиционные газеты всегда работают на пару. «Леджер» уходит писать с «Рекордом», «Джорнал» с «Ньюсом» и так далее. Значит, я был свободен, никто меня не хватится, не заметит, что я смылся. Я немножко потолкался вместе со всеми, пока они тянулись за Замом, всех пропустил и остался в комнате последним. Я сделал вид, что зацепился за порог, подождал секунду — и стрелой к приоткрытой двери кабинета. Захлопнул ее за собой, перевел дыхание и пробормотал: «Ну, чудо-человек, держись!»

Я стоял в небольшом зале, на стенах из синтетического материала висели светящиеся картины. Зал был без дверей и кончался у подножия белой лестницы. Я мог идти только вперед. Дверь за моей спиной была заперта, и я чувствовал себя в относительной безопасности — но только в относительной, друзья мои, не более. Рано или поздно кто-то спросит меня, как я сюда попал.

Ступеньки поражали красотой — белые, ровненькие, они поднимались по кривой, слегка на конус. Я перебирал пальцами по гладким каменным перилам и не спеша двигался наверх, ожидая, что сейчас на меня бросится кобра или какой-нибудь робот-охранник. Поджилки тряслись от страха.

Я ступил на квадратную лестничную площадку и тут только обратил внимание на вибрацию. Сначала-то подумал, что это сердце выколачивает под ребрами, бывает так, бам-бам-бам, дыхание перехватит, а под желудком растекается холод. Потом смотрю, нет, пульсация исходит из самого здания. Я взбежал по оставшимся ступенькам и очутился перед раздвижной дверью. Ну, думаю, на самый худой конец из меня сделают чучело и положат под стекло взялся за ручку и толкнул дверь.

И здесь, братишки, находилось оно самое — ядро, о котором я говорил вначале. Ничего подобного я в жизни не видел, а повидать мне довелось немало. Попробую вам его описать. Шириной эта комната во все здание, высотой — не меньше двух этажей. Я будто очутился внутри огромных часов. Буквально все пространство заполняли какие-то кулачки и шестеренки, они вращались и при этом сияли, будто капля воды перед падением. Все эти тысячи колесиков вертелись в гнездах из драгоценного камня — как в часах, только масштаб другой, — а красные, желтые, зеленые и голубые точки ярко искрились, точь-в-точь как на картинах одного давно отдавшего богу душу француза. По фамилии Сера.

Стены были испещрены расчетными интеграфами — я даже различил суммарные кривые, выстроенные на фотоэлектрических пластинах. Датчики для интеграфов находились на уровне глаз и перемещались по всей окружности комнаты, словно цепь из белых циферблатов. Это все, что я мог более или менее различить. Остальное было жутко сложным.

А из самого центра комнаты — бам-бам-бам, которое я поначалу принял за стук своего сердца. Между двумя вертикальными осями, снизу и сверху, был закреплен кристаллический восьмигранник, Он медленно, с небольшими рывками, двигался, а вибрация исходила от вращающих его двигателей. Сверху восьмигранник освещался прожекторами. Лучи света отражались от медленно поворачивающихся граней и плясали по всей комнате. Вот это, братва, было зрелище!

Не успел я сделать два шага, откуда ни возьмись какой-то старый хрен в белом халате — увидел меня, кивнул и потопал назад. Но через секунду обернулся — и снова ко мне, на этот раз очень медленно.

— Я не совсем… — начало было он, но тут же с сомнением осекся. Взгляд у него был потухший, отсутствующий, словно он всю жизнь пытался вспомнить, зачем живет на белом свете.

— Я Кармайкл, — объявил я.

— Ах, да! — Лицо его чуть просветлело, но в тот же миг на нем снова появилось сомнение.

Тут я показал, что я — парень не промах.

— Я со Стабилиссимусом Гротингом.

— Вы его секретарь?

— Да.

— Вы знаете, мистер Митчелл, — заговорил старикан, — хоть перспективы и мрачные, мне кажется, светлые места тоже есть. Ведь скоро наша система обработки данных позволит прогнозировать и ближайшее будущее… — И он с надеждой посмотрел на меня — такой взгляд бывает у собаки, когда она, сидя на задних лапах, ждет похвалы хозяина.

— Неужели? — удивился я.

— Все говорит за то. Ведь если наш метод позволяет заглядывать в абсолютное будущее, значит, со временем мы научимся давать точный прогноз хоть на завтра — потребуется лишь небольшая модификация.

— Пожалуй, вы правы, — согласился я, а сам думаю: что он такое несет? Испуг прошел, и я ощутил легкое разочарование. Я ведь думал, что сейчас увижу чудо-человека, который выдает нашим боссам все тайны бытия, а тут нате вам — часовой механизм.

Старикан довольно заулыбался.

— Вы так считаете? — робко спросил он.

— Именно так.

— Может, вам будет нетрудно сказать об этом мистеру Гротингу. Вдруг ваша подсказка подействует…

Тут я снова показал себя молодцом.

— Сказать по правде, сэр, — говорю, — Главный Стабилиссимус послал меня к вам для небольшой беседы. Я у него работаю недавно и, к несчастью, задержался в Вашингтоне.

— Ах, извините, пожалуйста, — забормотал он. — Проходите сюда, мистер… мистер…

И он повел меня через лабиринт из движущихся деталей к пульту в другом конце комнаты. Там стояло полдюжины кресел, в одно он уселся сам, другое предложил мне. На плоской поверхности пульта гнездилось множество переключателей и кнопок. Он нажал какой-то тумблер, и освещение погасло. Нажал еще один — и бам-бам-бам участилось до монотонного гудения. Восьмигранник завертелся так быстро, что под светом прожекторов превратился в туманную дымку.

— Вы, наверное, знаете, — самодовольно начал просвещать меня этот старый хрен, — что сейчас мы впервые смогли применить наш аналитический метод к абсолютному будущему. Спасибо Уиггонсу, что разработал систему самопроверки данных, без нее мы бы еще корпели и корпели.

— Молодец ваш Уиггонс, — говорю, а сам ну хоть бы что-нибудь понял. Такое состояние бывает, когда только что проснулся и не можешь вспомнить, что видел во сне. Это знакомо каждому — нужная мысль бродит где-то совсем рядом, а ухватить ее не можешь. Вот и у меня тогда роились в голове сотни разных ассоциаций, звонили тысячи колокольчиков — а состыковать ничего не удавалось. Но я чувствовал — рыбина тут большая.

По кристаллу начали метаться тени. Появились несфокусированные изображения, вспышки цвета. Чудной старик что-то пошептал про себя, и его пальцы прошлись по клавишам пульта, будто он играл фугу. Наконец он сказал «Есть!», откинулся в кресле и принялся следить за кристаллом. И я вместе с ним.

Передо мной возникло окно в пространство, через это окно я видел одинокую звезду, ярко горевшую в темноте. Свет был острый, холодный и до рези в глазах сильный. Сразу же за окном, на переднем плане, я увидел космический корабль. Нет, не в форме сигары или яйцевидного сфероида, ничего подобного. Такой космический корабль увидишь разве что во сне. Огромное чудовище с какими-то немыслимыми крыльями и башенками, натыканными без всякой системы окнами. Будто его никто и не собирался запускать в космос, а сделали баловства ради.

— Смотрите внимательно, мистер Маггинс, — предупредил старый хрен. При такой скорости все происходит очень быстро.

Быстро? Это не то слово. На корабле вдруг поднялась суматоха. Башенки поднимались и опускались, люди, похожие в скафандрах на клопов, сновали взад и вперед; к кораблю подлетела маленькая ракета в форме утолщенной иглы, немного повисела рядом и улетела. Напряженная секунда ожидания — и вдруг звезда померкла. А следом за ней — и космический корабль. Кристалл потух.

Мой экскурсовод, трехнутый профессор, переключил несколько тумблеров, и пред нами открылся дальний, глубокий план. Четко и ярко возникли звезды, мириады звезд. Постепенно верхняя часть кристалла начала темнеть. Раз, два — и все звезды погасли. Представляете? Погасли. Были и нету. Я вдруг вспомнил школьные годы, как в каплю под микроскопом мы добавляли тушь и смотрели, как гибнут бедные амебы.

Старикан с бешеной скоростью принялся нажимать разные кнопки, и перед нами возникали все новые и новые картины Вселенной, но черное облако каждый раз расползалось и поглощало все вокруг. Скоро звезд вообще не осталось. Не осталось ничего, кроме черноты. Не скажу, что все это выглядело эффектнее приличного стереофильма, но нервишки слегка пощекотало. Я не без жалости задумался над судьбой амеб.

Зажегся свет, я снова оказался внутри часового механизма. Профессор повернулся ко мне и спросил:

— Ну, что вы об этом думаете?

— Думаю, что это шикарно.

На лице его появилось разочарование. Он промямлил:

— Нет, нет, я не о том. Как вы это объясняете? Вы согласны с остальными?

— Со Стабилиссимусом Гротингом?

Он кивнул.

— Мне надо немного подумать, — ушел я от ответа. — Все это несколько… неожиданно.

— Разумеется, разумеется, — запричитал он, провожая меня к двери. Подумайте как следует. Хотя, — рука его застыла на дверной ручке, — я не вполне согласен с вашим «неожиданно». В конце концов мы всегда этого ждали. Вселенная обречена, а каким будет конец, не так важно.

Недурно, а? Пока я шел вниз, чувствовал, как у меня извилины шевелятся. Никак не мог понять, чем уж это черное облако так огорчило Стабилиссимуса. Я поплелся к выходу из «Прога» и на ходу принял решение — поеду-ка сейчас прямо к Контролеру и устрою у него еще один спектакль. На углу я поймал пневматическую капсулу и набрал на диске нужный адрес, Через три с половиной минуты я был на месте.

Не успел я выбраться из капсулы, как меня окружила вся наша газетная шайка.

— Где ты пропадал, старина? — спрашивает «Леджер». — Нам твои мозги были вот как нужны.

— Никак Хогана не найду, — отвечаю. — Пока с ним не встречусь, не знаю, что писать. А чего это вам вдруг мозги понадобились?

— Да не мозги вообще, а твои мозги.

Я вылез наконец-то из капсулы и показал им пустые карманы.

— Думаешь, мы тебя хотим расколоть? — удивился «Леджер». — Да нет же, просто не хватало человека, который умеет интерполировать.

— Чего?

— Это чучело хотело сказать «интерпретировать», — поправил «Рекорд». Нам сегодня опять выдали официальную сводку. Слов много, а смысла никакого.

— Братцы, — сказал я, — вам нужен человек, который умеет фантазировать. Сегодня я от этой роли отказываюсь. А то, чего доброго, нафантазирую на свою голову.

В общем, притопал я по дорожке к главному входу, иду к кабинету Зама Вице-Контролера, а сам думаю: «Вопрос у меня не шутейный, чего я буду размениваться на всяких замов?» Разворачиваю лыжи — и в приемную самого Контролера. А до него добраться не просто — у него делопроизводители живые, не какие-то там роботы-пустобрехи. Да еще четыре секретарши. Красотки как на подбор, но чтут дисциплину.

Первая меня даже не заметила. Я пронесся мимо нее и был уже во второй прихожей, а она только начала стрекотать: «Простите, что вы хотели?» Вторую всполошил стук двери, и она успела схватить меня за руку. В общем, повисли на мне обе, но я знай себе рвусь вперед. Тут третья, и как ко мне прижмется! Понял я — заслон не прорвать. Но здесь меня уже мог услышать Контролер, поэтому я как заору:

— Долой Стабильность!

Да, да. Именно так и заорал. И еще:

— Стабильность никуда не годится! Даешь Хаос! Да здравствует Хаос!

И еще что-то в этом роде. Секретарши порядком струхнули, одна включила сигнал тревоги, тут же ввалились двое ребятишек и уже собрались считать мне ребра. Но я продолжал хулить Стабильность и прорываться в святая святых, наслаждаясь при этом жизнью — ведь на мне висели три первосортные красотки, а в ноздри лез запах «Изобилия N_5». Наконец, на шум вышел сам Контролер.

Меня тут же отпустили, и Контролер спросил:

— Из-за чего такой шум?.. Ах, это вы.

— Не сердитесь, пожалуйста, — говорю.

— Я смотрю, вы любитель пошутить, Кармайкл.

— Нет, сэр, просто у меня не было другого способа быстро добраться до вас.

— Извините, Кармайкл, но вы явно перестарались.

— Подождите минутку, сэр.

— Простите, я очень занят. — Вид у него был обеспокоенный и нетерпеливый.

— Мне нужно сказать вам два слова наедине, — настаивал я.

— Исключено. Поговорите с моим делопроизводителем. — И он повернулся к своему кабинету.

— Прошу вас, сэр…

Но он, махнув рукой, уже входил в кабинет. Я кинулся к нему и поймал за локоть. Он что-то сердито зашипел, но я повернул его к себе, обхватил руками и, когда мой рот оказался рядом с его ухом, с жаром прошептал:

— Я был наверху в «Проге». Я все знаю!

Его нижняя челюсть отвисла. Он сделал каких-то два неясных жеста и кивком головы позвал меня за собой. Я ввалился в его кабинет, а там… Я чуть не умер на месте. Там был Главный Стабилиссимус. Да, да, старый громовержец Гротинг, Он стоял у окна, и для полноты картины ему не хватало в руках по молнии.

Тут, доложу вам, братцы, я сразу отрезвел, вся спесь с меня вмиг слетела — при виде Стабилиссимуса любой отрезвеет, неважно, какой козырь у него в кармане. Я вежливо кивнул и подождал, пока Контролер закроет дверь. Эх, думаю, по ту сторону двери было бы уютнее. И чего я полез в этот «Прог»?

— Мистер Гротинг, — сказал Контролер, — это Джон Кармайкл, репортер из «Таймса».

Мы сказали друг другу: «Здравствуйте», но слышно было только Гротинга. Я едва пошевелил губами.

— Итак, Кармайкл, — продолжал Контролер, — что вы хотели сказать насчет «Прога»?

— Я был наверху, сэр.

— Что-о?

— Б-был наверху.

Тут в глазах ГСа действительно сверкнули молнии.

— Извините, если доставил вам неприятности. Я годами мечтал о том, чтобы подняться туда… и, когда сегодня представилась возможность, я не удержался… — И я рассказал им, как мне удалось прорваться наверх и что я там увидел.

Контролер был вне себя от ярости, и я понял — не спрашивайте почему, понял все, — что надо успеть выговориться, иначе ко мне примут самые крутые меры. Но к этому времени я уже кое-что скумекал. Поворачиваюсь прямо к ГСу и говорю:

— Сэр, скажите, «Прог» означает «прогнозирование»?

Ответом было молчание. Потом Гротинг медленно кивнул.

— Наверху стоит машина, которая предсказывает будущее, — продолжил я. Каждый день вы поднимаетесь туда и получаете прогноз. Потом выдаете эти сведения газетчикам, но так, будто до всего вы дошли сами. Правильно?

Контролер гневно забулькал, но Гротинг снова кивнул.

— Сегодня, — сказал я, — был предсказан конец света.

Снова наступила тишина. Наконец Гротинг устало вздохнул и произнес:

— Похоже, мистер Кармайкл действительно знает слишком много.

— Я здесь ни при чем, — взорвался Контролер. — Я всегда настаивал на солидной охране. Выставь мы охранников…

— Охранники, — перебил Гротинг, — только нарушили бы существующую Стабильность. Люди могли заподозрить что-то неладное. Поэтому нам пришлось положиться на судьбу в надежде, что ничего не произойдет. Сейчас это «что-то» произошло, и нужно искать выход из создавшегося положения.

— Простите, сэр, — вступил я, — но я пришел сюда вовсе не потому, что хотел похвастаться. Без хвастовства я мог бы и обойтись. Меня тревожит другое: почему так встревожены вы?

Гротинг пристально посмотрел на меня, потом принялся ходить по комнате. Гнева на его лице я не видел, он просто ходил по большой комнате и думал, хладнокровно размышлял, как со мной поступить. Меня бросило в дрожь.

— Обещаю вам, — начал я, — что буду держать язык за зубами, если все дело в этом.

Он даже не повернул головы — знай себе ходит. Что со мной могут сотворить? На ум пришли разные ужасы. Упекут на всю жизнь в одиночку. Вышлют на край Вселенной, якобы для проведения исследований. Сотрут все, что накопилось в моей памяти, а это значит, что мои двадцать восемь лет коту под хвост.

Я здорово струхнул и давай кричать:

— Вы ничего не сможете мне сделать. Сейчас Стабильность! — И я начал цитировать Кредо, затараторил, что помнил: — Статус-кво следует поддерживать любой ценой. Каждый член общества является существенным и неотъемлемым элементом статуса-кво. Удар по Стабильности любого члена общества означает удар по Стабильности самого общества. Стабильность, которая поддерживается за счет ущерба, причиняемого отдельной личности, равнозначна Хаосу…

— Спасибо, мистер Кармайкл, — перебил меня ГС. — Я пока еще помню Кредо.

Он подошел к пульту на столе Контролера и быстро нажал несколько клавиш. Через несколько минут томительного ожидания телетайп отстучал ответ. Гротинг прочитал текст, довольно кивнул и подозвал меня. Подхожу к нему, ребята, а сам думаю — каким чудом меня еще ноги держат?

— Мистер Кармайкл, — объявил Гротинг. — Рад сообщить, что вы назначены конфиденциальным представителем прессы при аппарате по поддержанию Стабильности — на время настоящего кризиса.

Я только ойкнул.

— Таким образом, — пояснил Главный Стабилиссимус, — Стабильность остается незыблемой, и есть полная гарантия того, что вы будете молчать. Общество не терпит изменений, но безобидные дополнения оно приветствует. Был создан новый пост, и его займете вы.

— С-спасибо, — вымолвил я.

— Разумеется, ваш кредит существенно возрастет. Работать будете со мной лично. Все сообщения — строго конфиденциальные, Если вы раскроете вверенную вам тайну, общество накажет вас за злоупотребление служебным положением. Процитировать соответствующий параграф Кредо?

— Нет, сэр! — воскликнул я, потому что прекрасно знал этот параграф. Ловко он загнал меня в угол, ничего не скажешь! — А что будет с моей работой в «Таймсе»?

— В «Таймсе»? — переспросил Гротинг. — Продолжайте работать, как обычно. Представляйте официальные сводки, словно вы не имеете понятия о том, что в действительности происходит. Времени на то, чтобы появляться в своей газете, у вас будет достаточно. Перегружать вас не собираюсь.

Он вдруг улыбнулся, и на душе у меня сразу полегчало. Я понял, что он не такой уж злодей, — наоборот, он сделал все возможное, чтобы вытащить меня из этой ямы, в которую я угодил из-за своего любопытства. Я ухмыльнулся и на радостях протянул ему руку. Он крепко пожал ее. Гроза как будто миновала.

— Итак, мистер Кармайкл, теперь, когда мы с вами коллеги, перейдем прямо к делу, — продолжал ГС. — «Прог», как вы догадались, действительно Центр прогнозирования. С помощью совершенной системы обработки данных и сложного сочетания интеграфов нам удается… пользуясь вашей терминологией, предсказывать будущее.

— Честно говоря, сэр, — признался я, — я шпарил наобум. Неужели все так и есть?

— Именно так, — улыбнулся Гротинг. — В пророчестве нет ничего мистического. Это очень логичная наука, выстроенная на экспериментальных факторах. Солнечное затмение предсказывают с точностью до секунды, до градуса долготы, и обывателя это приводит в изумление. Ученые же знают, что здесь всего лишь точный математический расчет на основе точных данных.

— Разумеется, — начал я, — но…

Гротинг поднял руку.

— Предсказание будущего, — продолжал он, — по сути дела та же самая задача, но тут есть своя сложность — трудно получить точные данные и в требуемом объеме. Вот пример: имеется яблочный сад, Велика ли вероятность кражи яблок?

— Кто его знает. Наверное, это зависит от того, много ли ребятишек живет по соседству.

— Правильно, — согласился Гротинг. — Вот вам уже дополнительные данные. Значит, имеются сад и ребятишки. Велика ли вероятность кражи яблок?

— Даже очень.

— Вот вам еще дополнительные сведения: в районе свирепствует саранча.

— Вероятность меньше.

— Еще: Министерство сельского хозяйства сообщило о новом эффективном разбрызгивателе против саранчи.

— Теперь больше.

— Есть и другие данные: в прошлые годы мальчишки украли яблоки и было крепко за это наказаны. Какова вероятность теперь?

— Наверно, чуть поменьше.

— К экспериментальным факторам добавьте анализ поведения мальчишек. Это сорви-головы, и наказание на них не действует. Сюда же приплюсуйте прогноз погоды на лето, местоположение сада. А как к кражам относится владелец? Теперь суммируйте; сад плюс мальчишки плюс кражи плюс наказание плюс характер владельца плюс саранча плюс опыление плюс…

— О боже! — вырвалось у меня.

— Вас поражает объем и задачи, — улыбнулся Гротинг, — но не отсутствие логики. Обработав все имеющиеся сведения по данному саду, мы точно скажем, совершится ли кража, мало того, определим ее время и место. Перенесите этот пример на Вселенную, и вам станут ясны масштабы работы, которая ведется в здании «Прога». Анализаторы данных размещаются на восьми этажах. Отобранные сведения подаются в интеграторы, и оп-ля — получите предсказание!

— Оп-ля, бедная моя головушка!

— Ничего, со временем привыкнете.

— А изображения? — спросил я.

— Решение математической задачи можно выразить по-разному, — стал объяснять Гротинг. — Для «Прога», естественно, мы выбрали визуальный показ прогнозируемых событий. Все крупные правительственные решения перед проведением в жизнь облекаются в форму данных и подаются в интегратор. Мы узнаем, как тот или иной шаг отразится на обстановке в мире. Если налицо выгоды, мы делаем этот шаг. В противном случае мы от него отказываемся и ищем другие пути…

— А как насчет изображения, которое я видел сегодня? — поинтересовался я.

Улыбка сбежала с лица Гротинга. Он сказал:

— Вплоть до сегодняшнего дня, мистер Кармайкл, мы могли приблизиться к настоящему в лучшем случае на неделю, а углубиться в будущее — максимум на несколько сот лет. Новый метод Уиггонса позволил заглянуть в будущее вплоть до конца нашей цивилизации, и конец этот, как выяснилось, устрашающе близок. Гибель Вселенной, которую вы наблюдали, произойдет менее чем через тысячу лет. И меры должны быть приняты немедленно.

— К чему пороть горячку? Впереди еще десять веков, за это время наверняка произойдет какое-нибудь событие, которое не позволит Вселенной погибнуть.

— Какое событие? — Гротинг покачал головой. — Вы плохо представляете себе, как обстоит дело. С одной стороны, имеется теория нашего общества. Стабильность. Вы сами недавно цитировали Кредо. Если обществу приходится поддерживать Стабильность ценой нестабильности, возникает Хаос. Обратите на это внимание. С другой стороны, мы не можем ждать, когда наше общество быстро покатится к самоуничтожению. Чем ближе оно будет к этой точке, тем более решительные изменения потребуются для того, чтобы предотвратить катастрофу.

Маленький снежок, катящийся с вершины горы, на пути превращается в огромный снежный ком и, в конце концов, сносит здоровенный домище у основания горы. Наверху достаточно чуть щелкнуть пальцем — и направление будущей лавины изменится. Щелкнуть пальцем — и будет спасен целый дом. Но если упустить момент и опомниться, когда снежный ком наберет мощь, потребуются огромные усилия, чтобы отвести в сторону грозную лавину.

— Сегодняшние изображения как раз были снежным комом, падающим в наш дом. И вы хотите щелкнуть пальцем сейчас…

Гротинг кивнул.

— Нам предстоит просеять миллиарды факторов, имеющихся в «Проге», и найти этот маленький снежок.

Контролер, все это время пребывавший в состоянии оцепенения, словно очнулся от сна.

— Говорю же вам, мистер Гротинг, это невозможно. Как вы хотите откопать один нужный фактор среди миллиардов?

— Тем не менее, другого пути нет.

— Есть! — возмутился Контролер. — И я все время о нем говорю. Давайте действовать методом проб и ошибок. Мы вызовем серию изменений сейчас и посмотрим, изменится ли линия будущего. Рано или поздно мы наткнемся на то, что ищем.

— Исключено, — сказал Гротинг. — Это значит распроститься со Стабильностью. Если цивилизация покупает спасение ценой своих принципов, она не достойна спасения.

— Сэр, — вмешался я. — У меня есть предложение.

Они посмотрели на меня. ГС одобрительно кивнул.

— По-моему, вы оба — на неверном пути. Вы ищете фактор в настоящем. А поиски надо начинать из будущего.

— То есть?

— Вот, допустим, я говорю: за то, что выросло много клевера, надо благодарить старых дев. И вы начинаете поиски с этих самых дев. А надо начинать с клевера и двигаться в обратном направлении.

— Постарайтесь говорить яснее, мистер Кармайкл!

— Я говорю о логическом построении от конца к началу. Вы знаете, сэр, что в свое время старичок по фамилии Дарвин пытался объяснить равновесие, царящее в природе, вывести причинно-следственную взаимосвязь. Он, в частности, сказал, что от числа старых дев в городе зависит урожай клевера, да, так и сказал; но, если вы хотите разобраться, что он имел в виду, нужно идти от конца к началу. От следствия к причине. Вот так: для опыления клевера требуются шмели. Чем больше шмелей, тем больше клевера. Полевые мыши разоряют шмелиные гнезда, значит, больше полевых мышей, меньше клевера. Дальше — коты едят мышей. Чем больше котов, тем больше клевера. Котов держат старые девы. Следовательно, чем больше старых дев, тем больше клевера, что и требовалось доказать.

— Так-так, — засмеялся Гротинг, — а теперь выводы.

— По-моему, вы должны начать с момента катастрофы и тянуть причинную цепочку, звено за звеном, пока не доберетесь до первопричины. Запустите Прогнозатор в обратном направлении, и найдете точку, с которой началось движение нашего снежка.

Наступила долгая тишина — они обдумывали мое предложение. Контролер выглядел слегка ошарашенным, он все бормотал про себя: «кошки — клевер старые девы», но ГСа моя мысль явно зацепила. Он подошел к окну и стоял там, глядя в пространство, недвижимый, словно статуя.

Казалось, все происходит во сне — страстные переживания из-за события, которое произойдет через тысячу лет. Но уж такова Стабильность. Обязательно надо смотреть вперед. У моего приятеля из «Морнинг глоб» над столом висит табличка: «Думай о завтрашнем дне, сегодняшний сам о себе подумает».

Наконец Гротинг произнес:

— Мистер Кармайкл, думаю, вам лучше вернуться в «Прог»…

Меня, естественно, распирало от гордости. Мы шли через зал к пневматическим капсулам, а я думал: «Я подал шикарную идею Главному Стабилиссимусу! Он принял мое предложение!» Секретарши, увидев, что мы выходим, сразу кинулись вперед через зал. У выхода уже стояли три капсулы. Мало того, ГС и Контролер ждали, пока я звонил к себе в редакцию и давал официальную сводку. Редактор был недоволен, что я куда-то смылся, но у меня было прекрасное алиби. Я искал Хогана. Искал, друзья мои, еще как искал!

Мы быстро миновали кабинеты «Прога» и поднялись по конусообразной лестнице. По дороге ГС сказал, что Ярру, старому хрену, которого я околпачил, правду говорить не стоит. Пусть считает, что я на самом деле конфиденциальный секретарь.

Мы снова оказались внутри этих поразительных часов. Крутились мириады колесиков и кулачков, медленно вращался кристалл, раздавалось гипнотическое «бам-бам» двигателей. Ярр встретил нас у дверей и с рассеянным подобострастием проводил к смотровому столу. В комнате снова стало темно, и мы еще раз увидели, как черное облако расползается по поверхности Вселенной. Сейчас я воспринял это зрелище совершенно иначе — у меня мурашки побежали по коже.

Гротинг повернулся ко мне и спросил:

— Есть какие-нибудь предложения, мистер Кармайкл?

— Прежде всего, — сказал я, — надо узнать, какое отношение к черному облаку имеет космический корабль… вы согласны?

— Н-да, вполне. — Гротинг сказал Ярру: — Дайте нам крупным планом космический корабль и включите звук. Интеграцию, пожалуйста, с нормальной скоростью.

— Чтобы просмотреть весь кусок в таком темпе, потребуется неделя, заявил Ярр. — Может, вам нужно что-то конкретное?

У меня мелькнула идея.

— Покажите нам место, когда прилетает ракета.

Ярр вернулся к пульту управления. Мы увидели крупным планом большое круглое отверстие. Заработал звуковой механизм на высокой скорости, стал слышен клекот писклявых голосов. Неожиданно появилась ракета. Ярр дал замедление до нормальной скорости.

Ракета — толстая игла — носом вошла в отверстие, раздалось какое-то шипение — производилась стыковка методом всасывания. Внезапно картинка изменилась, и мы увидели шлюз между двумя кораблями. Голые по пояс мужчины в промасленных рабочих штанах, потные, перетаскивали в большой корабль тяжелое, обвязанное мешковиной оборудование. В сторонке два типа средних лет быстро разговаривали:

— У вас все нормально?

— Если бы нормально. Славу богу, это последняя партия.

— А как насчет кредитов?

— Все выгребли.

— Серьезно?

— Еще как.

— Не понимаю. У нас осталось больше двух миллионов.

— А у нас все вылетело на косвенные закупки и на…

— На что?

— На взятки, если вам так надо знать.

— На взятки?

— Эх, дорогой мой, стоит заказать циклотроны, и на тебя сразу начинают подозрительно коситься. А уж если заикнешься об атоме, считай, на тебя уже завели дело.

— Раз так, значит, дело заведено на любого из нас.

— От этого никому не легче.

— До чего несправедливо — предавать анафеме ценнейшую частицу самого нашего существования.

— Вы имеете в виду…

— Атом, разумеется.

Говоривший задумчиво уставился перед собой, потом вздохнул и скрылся в темных глубинах корабля.

— Хватит, достаточно, — велел я. — Теперь найдите момент прямо перед началом затемнения. Внутри корабля.

Обороты интегратора возросли, со звуковой дорожки снова понесся писк. На кристалле, быстро меняясь, мелькали изображения внутри корабля. Перед нами несколько раз проплыла камера управления с прозрачным куполом, в ней метались фигурки людей. Наконец изображение сфокусировалось на камере и словно застыло, превратилось в фотографию — несколько полуобнаженных мужчин склонились над панелью управления и чуть откинули назад головы, чтобы видеть сквозь купол.

— Смотрите внимательно, — предупредил Ярр. — Тут недолго.

— Поехали, — скомандовал я.

Сцена чуть смазалась — и тут же ожила.

— …защитные экраны готовы?

— Готовы, сэр.

— Питание в порядке?

— В порядке, сэр.

— Все в состоянии готовности. Время?

— Еще две минуты.

— Хорошо.

Седобородый мужчина принялся ходить по камере, сцепив руки за спиной, будто капитан на капитанском мостике, Шаги его гулко стучали на фоне равномерного урчания двигателей.

— Время?

— Минута сорок.

— Друзья! В эти короткие мгновенья мне хочется поблагодарить вас за вашу чудесную помощь. Я имею в виду не техническую сторону — тут работа говорит сама за себя, — а ваше страстное желание идти со мной до конца, даже если от этого страдает ваша репутация… Время?

— Минута двадцать пять.

— Мы надеемся, что наша работа принесет Вселенной неслыханные, ни с чем не сравнимые блага, и очень грустно, что проводить эту работу нам пришлось в обстановке полной секретности. Безграничные энергетические возможности понятие настолько обширное, что даже я затрудняюсь определить будущее наших миров. Через несколько минут мы станем героями, известными во всех уголках Вселенной. Сейчас, когда работа еще не окончена, я хочу сказать вам — для меня вы уже герои… Время?

— Пятьдесят секунд.

— До сегодняшнего дня математика и другие точные науки были лишь подспорьем для человеческих деяний. Об этом говорил Фицджон на своей первой лекции, и сейчас мы докажем, что в основе всего — человек. Энергомеханика развивается не по пути расширения и усложнения энергокомплексов, она упрощается, вся энергия сосредоточивается внутри самого человека… Время?

— Двадцать секунд.

— Мужайтесь, друзья мои. Сейчас наступит момент, ради которого мы работали все десять лет. В обстановке полной секретности. Как преступники. Что ж, такой всегда была участь людей, приносивших человечеству самые ценные дары.

— Десять секунд.

— Полная готовность.

— Есть полная готовность.

Последние секунды превратились в мучительную пытку. При счете «ноль» все на корабле пришло в бурное движение. Уследить за действиями людей или понять их я не мог, но по четкости и взаимодействию было ясно, что работает слаженный коллектив. Для нас это зрелище было исполнено трагедии — ведь мы знали, чем все кончится.

Внезапно все остановились и устремили взгляды вверх, сквозь кристально прозрачный купол. Далеко-далеко, на фоне густой черноты, сияла одинокая звезда. Вот она мигнула в последний раз и погасла.

Раздались крики, все показывали наверх. Седобородый воскликнул:

— Это невозможно!

— Что, сэр?

— Я…

В эту секунду изображение потонуло в черноте.

— Хватит, — сказал я.

Ярр зажег свет, остальные повернулись ко мне. Я подумал немного, лениво разглядывая блестящие кулачки и колесики. Потом заговорил:

— Что ж, начало неплохое, кажется, я знаю, почему вас все это слегка озадачило. Вы — люди занятые, на глупости времени нет. Я же занят меньше вас, валять дурака могу целыми днями, поэтому люблю читать детективы. Так вот, это у нас тоже детектив, только наоборот.

— Допустим, — откликнулся Гротинг. — Продолжайте.

— Кое-какие исходные данные у нас есть. Во-первых, Вселенная погибла при попытке наполнить ее энергией из гиперпространства. Во-вторых, попытка не удалась по причинам, которые нам пока неизвестны. В-третьих, попытка предпринималась втайне. Почему?

— А что тут особенного? — возразил Контролер. — Ученые — народ такой…

— Я говорю о другой тайне. Ведь эти люди были вне закона, они проводили запрещенный эксперимент. Вот что надо выяснить — почему эксперименты с атомной энергией были запрещены. Тогда, возможно, нам удастся приблизиться на несколько десятилетий к настоящему.

— Но как это сделать?

— Прежде всего проследить, откуда летела ракета. Выясним, какое оборудование они покупали, — и область поисков заметно сузится. Справитесь, доктор Ярр?

— Потребуется много времени.

— Ничего, у нас впереди тысяча лет.

Доктор Ярр уложился в два дня. Я тем временем узнал много интересного о Прогнозаторе. Сработан он был на славу, ничего не скажешь. Будущее целиком и полностью складывается из вероятностей. И интегратор мог подключить любую такую вероятность, подключить и проверить — что получится? Если данная вероятность крайне мала, изображение будет не в фокусе. Если будущее событие более или менее возможно, его уже можно разглядеть, но все равно резкость будет невелика. А вот если какое-то событие произойдет наверняка — исходя из имеющихся на сегодняшний день сведений, изображение будет четким и резким.

Когда через два дня мы вернулись в «Прог», Ярр готов был прыгать от радости.

— Похоже, я поймал то, что вы ищете, — сказал он.

— Что же это?

— Я засек момент подкупа. Увидите, там есть интересная информация, она наведет вас на след.

Мы уселись позади пульта управления, Ярр принялся крутить ручки. Он держал листок бумаги, заглядывал с него и, что-то бурча под нос, подбирал нужные координаты. Поначалу мелькали какие-то тени, потом в комнату хлынул звук — будто сразу включили сотню стереопроигрывателей. И тут же изображение на кристалле стало резким.

Мы увидели гигантский литейный цех, в уши бил невыносимый лязг и скрежет. Вдоль обеих стен цеха тянулись мощные стальные фермы, они уходили далеко в глубь изображения и напоминали колонны в каком-то жутком сатанинском соборе. Мостовые краны с изяществом перетаскивали огромные куски металла. Черный и белый дым, освещаемый вспышками пламени из печей, вихрился вокруг крошечных человеческих фигурок.

Перед гигантской отливкой стояли двое. Литейщик в засаленном комбинезоне что-то быстро измерял и выкрикивал цифры, а второй человек тщательно сверял их с чертежом на синьке, На фоне грохота литейного цеха мы услышали краткий и сжатый диалог:

— Сто три и семь.

— Есть.

— Короткая ось, Пятьдесят два и пять.

— Есть.

— Тангенс овального диаметра. Три градуса ноль пятьдесят два.

— Есть.

— Параметры внешнего изгиба?

— Y равен косинусу X.

— Тогда X равен минус половине P.

— Есть.

Литейщик вылез из отливки, сложил трехмерный измерительный калибр. Какой-то ветошью вытер пот с лица и с любопытством посмотрел на инженера, а тот неторопливо скатал синьку и сунул ее в узенький рулон из других чертежей.

— Вроде бы неплохо поработали, — сказал литейщик.

Инженер согласно кивнул.

— Но за каким чертом вам это нужно? В жизни не видел такой отливки.

— Могу объяснить, но, боюсь, вы не поймете. Очень уж сложно.

— Слишком вы, теоретики, любите заноситься, — вспыхнул литейщик. Думаете, раз я умею лить металл, в уравнении мне не разобраться?

— Нет, почему же? Но не будем об этом. А отливку я готов забрать сейчас же.

Инженер повернулся и двинулся было к выходу, нервно похлопывая себя свернутыми чертежами по лодыжке, как вдруг над его головой зависла огромная железная чушка, выплывшая из глубин изображения. Литейщик вскрикнул, бросился вперед, схватил инженера за плечо и толкнул на бетонный пол. Чертежи рассыпались.

Пораженный инженер смотрел, как многотонная железяка чинно проплывает мимо. Литейщик тут же помог ему подняться, потом подобрал с пола чертежи и начал их аккуратно складывать. Но вот он замер и пристально вгляделся в один из них. Начал было рассматривать другие, но инженер уже выхватил их.

— Для чего нужна эта отливка? — спросил литейщик.

Быстрыми, энергичными движениями инженер скатал чертежи в трубку.

— Не лезьте не в свое дело, — бросил он.

— Я и без вас знаю. Это четверть циклотрона. А остальные части вам отольют в других местах, верно?

Инженер не ответил.

— Вы, наверное, забыли 930-е Правило Стабилизации?

— Ничего я не забыл. С ума вы сошли, что ли?

— Хотите, чтобы я созвал официальную проверку?

Инженер вздохнул, потом пожал плечами.

— Идемте, — сказал он. — Я покажу вам чертежи с общим видом, тогда поймете, что ошибаетесь…

Они вышли из литейного цеха и не спеша направились к широкому бетонному полю, на котором лежала толстая игла-ракета. По приставной лестнице они поднялись к боковой дверце и забрались внутрь. Там инженер вдруг закричал:

— Сюда, ребята! Нас снова накрыли!

Дверь за их спиной захлопнулась. Из всех близлежащих отсеков появились космонавты. Вид у них был суровый и отрешенный, а в руках поблескивали тупоносые парализаторы. Литейщик обвел космонавтов долгим взглядом. Наконец сказал:

— Вот, значит, как обстоит дело?

— Именно так. Мне очень жаль.

— Ну, ничего, может, когда-нибудь вы встретитесь с моими дружками…

— Может быть.

— У них с вами будет меньше хлопот, чем у вас со мной! — Он сжал кулаки и изготовился к бою.

— Эй! — воскликнул инженер. — Погодите минутку! Не надо терять голову. Вы мне здорово подсобили. Я не хочу оставаться в долгу. Тут у меня как раз есть лишние кредиты.

Литейщик озадаченно посмотрел на инженера. Потом слегка успокоился и стал будто в раздумье тереть подбородок.

— Похоже, вы не такие уж и плохие ребята, — сказал он. — По крайней мере, я тут у вас почти освоился…

Инженер довольно ухмыльнулся.

— Стоп, достаточно, — закричал я, и изображение тут же исчезло.

— Ну, что? — взволнованно спросил Ярр.

— Мы явно напали на след, — подытожил я. — Давайте пойдем еще дальше назад и выясним, как проходило обсуждение Правила 930. — Я повернулся к ГСу. — Сэр, какое у вас последнее Правило на сегодняшний день?

— Семьсот пятнадцатое, — ответил Гротинг.

Контролер уже что-то высчитывал. Потом сказал:

— Если считать, что новые законы будут появляться через те же интервалы, что и сейчас, Правило 930 введут примерно через шесть веков. Так, мистер Гротинг?

Тот согласно кивнул, и Ярр вернулся к панели управления. Нам пришлось проглядеть много всякой чепухи, так что не буду утомлять вас подробностями. Для отшельника с Луны могу добавить, что большую часть времени мы околачивались в библиотеке, ждали, когда Ярр набредет на год, в котором ввели Правило 930. Потом мы быстро нашли то, что хотели, — дебаты при принятии этого правила.

Его ввели по поразительным, с одной стороны, причинам, но, с другой стороны, по вполне объяснимым. За предшествующие сто пятьдесят лет почти в каждом крупном университете земного шара произошел взрыв, вызванный экспериментами с ядерной энергией. Взрывы — это было поразительно, Правило — объяснимо. Расскажу подробнее, как шли дебаты, — кое-что из увиденного здорово запало мне в душу.

Интегратор выбрал прохладный, радующий глаз вестибюль в административном здании в Вашингтоне. Мраморный пол напоминал скованную льдом молочную реку с золотыми вкраплениями. Одна стена являла собой огромное квадратное окно, состоящее из тысячи круглых стеклянных плиточек, они преломляли яркий солнечный свет в теплые разноцветные струи. В глубине изображения можно было видеть огромные двери из синтетического дуба. Перед ними оживленно беседовала молодая пара — красивый парень с папкой под мышкой и поразительной красоты девушка. Знаете такой тип: гладкие волосы коротко подстрижены, а лицо ясное, свежее, словно умытое самой природой.

— Интересно, — воскликнул Контролер, — это же вестибюль перед залом для заседаний! За шестьсот лет ничуть не изменился.

— Стабильность! — заметил Гротинг и удовлетворенно хмыкнул.

— Внутри идет обсуждение, — сказал Ярр. — Сейчас я найду…

— Подождите, — остановил его я. — Давайте немного посмотрим это.

Сам не знаю, почему я так сказал, наверно, только потому, что при виде девушки пульс у меня вдруг забился быстрее и я не мог оторвать от нее глаз.

Она едва не плакала.

— Умоляю тебя, не делай этого — ну хотя бы ради меня.

— Ради тебя? — Парень немного смутился.

— Да, — кивнула она. — Ты уничтожишь дело всей его жизни несколькими фразами.

— Это дело моей жизни тоже.

— Неужели ты не видишь разницы? Мы с тобой молоды. А молодость всегда любит ниспровергать прежних идолов. Она пирует на обломках старого. Уничтожает прошлые идеи и прокладывает путь своим собственным. Но ведь он-то уже не молод. Он живет только своей прошлой работой. И если ты развенчаешь ее, его ждет одно — горькое разочарование. Я останусь со сломленным стариком на руках, который сведет в могилу себя и меня. Дорогой, я не говорю, что ты не прав, но прошу тебя — подожди немного.

Из глаз ее полились слезы. Парень взял ее за руку и подвел к мозаичному окну. Девушка отвернула лицо от света, от его лица. Парень сказал:

— Он был моим учителем. Я боготворю его. То, что я хочу сделать, может, и похоже на предательство, но лишь по отношению к его преклонным годам. Я остаюсь верен человеку, каким он был тридцать лет назад. Тогда он поступил бы со своим учителем точно так же.

— А обо мне ты подумал? — воскликнула девушка. — Тебе вся радость разрушения, а убирать обломки придется мне! Что будет с моей жизнью? Мне все годы придется нести этот крест — нянчиться с ним, утешать его, делать все, чтобы он забыл о твоем безумном поступке!

— Мы будем жить вместе, Барбара. Я от тебя не отказываюсь.

— Как у тебя все просто! — Она горько засмеялась. — Мы будем жить вместе — этой короткой фразой ты — р-раз! — она прищелкнула пальцами, беспечно отбрасываешь все. А где будет жить он? Один? Или с нами? Ну, где?

— Что-нибудь придумаем.

— Тебе приятно мнить себя настоящим правдолюбцем, но при этом ты упрям и слеп! Стивен… в последний раз… пожалуйста. Подожди, дай ему умереть своей смертью. Всего несколько лет. Оставь его в покое. Его и нас.

Он решительно покачал головой и направился к дубовым дверям.

— Ждать несколько лет, чтобы ублажить гордость старика? За эти несколько лет произойдет еще несколько катастроф, погибнут еще тысячи людей — это слишком большая цена.

Она бессильно прислонилась к окну, ее силуэт четко обозначился на красочном цветном фоне. Парень шел через вестибюль. У нее не осталось сил даже для слез. Она так ослабела, что в любую секунду могла упасть на пол. И вдруг я увидел, как она вся подтянулась, напряглась, — в вестибюле появился еще один человек и бросился к парню. Это был изрядно поживший на свете лысый старик, лицо его, утратившее приметы возраста, было словно выточено из слоновой кости. Он был высок и тощ. Глубоко в подглазьях тлели тусклые угольки.

— Стивен! — крикнул он.

Парень остановился и обернулся.

— Стивен, я хочу поговорить с тобой!

— Это ничего не даст, сэр.

— Ты очень нетерпелив, Стивен. Несколько лет исследований — и ты хочешь перечеркнуть работу, которую я делал всю жизнь. Раньше я уважал тебя. Я считал, что ты примешь от меня эстафетную палочку, как в свое время это сделал я — принял эстафету от поколений, шедших до меня.

— А теперь вы так не считаете?

— Нет. — Старик вцепился в тунику молодого человека и с жаром заговорил: — Ты хочешь предать всех нас, хочешь закрыть дорогу исследованиям, которые обещают спасти человечество. За пять минут ты уничтожишь работу, которая велась пять веков. Неужели ты можешь допустить, чтобы труд и пот шедших впереди нас пропал впустую?

— Я не могу также допустить, — сказал парень, — чтобы люди продолжали бессмысленно умирать.

— Ты слишком много думаешь о смерти и слишком мало о жизни. Пусть погибнет тысяча человек, десять тысяч — все равно эта игра будет стоить свеч!

— Такая игра никогда не будет стоить свеч! Потому что у этой игры нет конца. Ваша теория неверна, она основана на ложных посылках.

— Ты глупец! — вскричал старик. — Самодовольный, неоперившийся зеленый глупец! Ты не пойдешь туда!

— Пойду, сэр.

— Я не пущу тебя.

Парень высвободил свою руку и потянулся к двери. Старик снова вцепился в него. Парень на мгновение потерял равновесие, что-то сердито пробурчал и, подобравшись, оттолкнул старика. В ту же секунду девушка вскрикнула, вихрем подлетела к спорящим и оказалась между ними. Потом еще раз вскрикнула и отступила в сторону.

Парень мягко осел на пол, рот его широко раскрылся от удивления. Он пытался что-то сказать, но словно передумал. Девушка упала на колени рядом с ним, хотела приподнять его голову. Но вдруг отпрянула.

Все было кончено. Ни выстрела, ни звука. В руке старика, склонившегося над телом убитого, блестел металлический ствол.

— Я только хотел… — запричитал старик. — Я только… — и он разрыдался.

Девушка повернула голову с огромным трудом, словно она весила тонну, и посмотрела на отца. Лицо ее окаменело. Ледяным тоном она произнесла:

— Уходи, отец.

— Я только… — выдавил из себя старик. Губы его дрожали.

Девушка подняла с пола папку и встала. Не глядя больше на отца, она открыла двери, шагнула внутрь и мягко прикрыла их за собой. При ее появлении голоса смолкли.

Она подошла к центру стола, положила на него папку, открыла ее и вытащила кипу машинописных листов. Затем перевела взгляд на сидевших за столом мужчин, недоуменно воззрившихся на нее.

— Мне очень жаль, но я должна довести до вашего сведения, что мистер Стивен Уайлдер по не зависящим от него причинам выступить перед вами не может. Как его невеста и помощница, я беру на себя его миссию и предлагаю вниманию комитета собранные им материалы. — Она смолкла и выпрямилась, стараясь сохранить самообладание.

— Спасибо, — сказал один из мужчин. — Мы готовы выслушать вас, мисс… мисс?

— Барбара Лидс.

— Спасибо, мисс Лидс. Итак?

Загробным голосом она продолжала:

— Мы полностью поддерживаем 930-е Правило Стабилизации, которое запрещает любые эксперименты в атомной энергодинамике. Все подобные эксперименты были основаны на аксиомах и математических формулах Фицджона. Унесшие столько жизней взрывы объясняются тем, что неверна первоначальная посылка этой теории. Мы можем доказать, что ошибочным является даже базовое уравнение Фицджона. Я говорю об

i = (d/u) b^2i N/a (ze — j/a)…

Она взглянула в записи, поколебалась мгновение, затем добавила:

— Ошибки Фицджона легко обнаружить, если рассмотреть производные Лидса с трансконечными величинами…

Полным трагизма голосом она продолжала свою монотонную обвинительную речь.

— С-стоп, — сказал я.

Воцарилась тишина. Нам было как-то не по себе, мороз слегка продирал по коже. Я тогда подумал: могу гордиться тем, что я — человек. Не потому, что мыслю, что вообще существую, а потому, что умею чувствовать. Потому что человечество может протянуть к нам руку через века — неважно, из прошлого или будущего, с реальностью или вымыслом, — и разбередить в нас какие-то струны, тронуть нас до глубины души. Наконец я сказал:

— Что ж, мы явно на верном пути.

Ответа не было.

— Надо полагать, — не смутился я, — что секретный эксперимент, который уничтожил Вселенную, был основан на ошибочной теории Фицджона?

— Что? — очнулся ГС. — Ах, да, Кармайкл, вы абсолютно правы.

Чуть слышно Контролер произнес:

— Как жаль, что такое произошло. Этот Уайлдер… до чего был симпатичный молодой человек… подавал большие надежды…

— Сэр, — воскликнул я, — успокойтесь, ведь в наших силах помешать этому, для того мы здесь и пыхтим. Если найдем начало этой истории и чуть его изменим, парень с девушкой, возможно, поженятся и счастливо проживут свою жизнь.

— Вы правы. — Контролер смутился. — Я об этом не подумал…

— Надо копать дальше, — заключил я, — пока не доберемся до Фицджона. Кажется, в нашей головоломке он — ключевая фигура.

Господи, как мы искали! Ребята, скажу вам, мы словно собирали из кусочков пирамидку, которая имеет четыре измерения, и четвертым измерением было время. Мы отыскали сотню университетов, в которых специальные кафедры и отделения занимались исключительно разработкой теорий и математических формул Фицджона. Мы проскочили еще один век в направлении к настоящему и обнаружили уже только пятьдесят таких университетов, и в них учились студенты, чьи ученики возглавили кафедры век спустя.

Мы приблизились к настоящему еще на сто лет — теория Фицджона изучалась только в десяти университетах. Сторонники и последователи Фицджона с пеной у рта защищали его на страницах научных журналов, вели кровопролитные битвы с его противниками. Мы перепахали груду библиотечных материалов, сфотографировали скоростным методом множество уравнений, которые нам предлагал вращающийся восьмигранник, — вдруг пригодится на будущее? Наконец, мы добрались-таки до колледжа, в котором преподавал сам Фицджон, в котором он сделал свое революционное открытие и приобрел первых сторонников. Мы приближались к цели.

Фицджон оказался незаурядным человеком. Его рост, телосложение, цвет лица соответствовали средним величинам, но он обладал редким физическим даром — абсолютным чувством равновесия. Что бы он ни делал: стоял, сидел, двигался — он всегда сохранял королевскую осанку. Видимо, скульпторы именно так представляли себе человеческое совершенство.

Фицджон никогда не улыбался. Лицо его было словно высечено из грубого песчаника. Голос у Фицджона был низкий, небогатый в смысле тембра, но запоминающийся, — он произносил слова необычайно ясно и четко. В общем, Фицджон был загадочной личностью.

Загадочным его можно было назвать и по другой причине: всю его сорокалетнюю карьеру в колледже мы излазили вдоль и поперек, проследили пути сотен его учеников, многие из которых потом стали его злейшими противниками, — но нам никак не удавалось докопаться до юности или даже молодости Фицджона. Мы знали о нем все с того момента, как он впервые появился на кафедре физики в колледже. Дальше след пропадал. Можно было подумать, что до колледжа Фицджон зачем-то скрывался.

Ярр метал громы и молнии.

— Это совершенно немыслимо, — кипятился он. — Мы провели всю цепочку, осталось каких-то пятьдесят лет до наших дней, и вдруг такая загвоздка… — Он поднял трубку небольшого настольного телефона и позвонил в хранилище информационных данных. — Каллен? Мне нужно все, что у вас есть о фамилии Фицджон. И побыстрее.

— Можно подумать, — заметил я, — что Фицджон хотел скрыть от людей свое происхождение.

— Хотел или нет, — с обидой в голосе произнес Ярр, — ничего у него не выйдет. Если потребуется, я прослежу всю его жизнь с точностью до секунды!

— Но на это потребуется уйма времени, верно? — поинтересовался я.

— Верно.

— Может быть, года два?

— Может, и так. Но какая разница? Вы же сами сказали, что у нас в запасе целая тысяча лет.

— Не думал, что вы поймете мои слова буквально, доктор Ярр.

Маленькое пневматическое устройство на столе доктора Ярра заурчало, раздался щелчок. Выскочила кассета. Ярр открыл ее и извлек список цифр. Цифры были устрашающие; оказалось, что только на Земле проживает двести тысяч Фицджонов. Если проверять всех с помощью интеграторов, уйдет не меньше десяти лет. Ярр с отвращением отшвырнул листок и повернулся к нам.

— Что будем делать? — спросил он.

— Похоже, проследить жизнь Фицджона с точностью до секунды нам не удастся, — откликнулся я. — За десять лет мы можем проверить все Фицджонов и без интегратора.

— Вы хотите что-то предложить?

— Когда мы ворошили карьеру Фицджона, — сказал я, — там два раза попалось нечто любопытное. Да и после его смерти об этом заходила речь.

— Что-то не припоминаю… — начал ГС.

— Я говорю о лекции, сэр, — пояснил я. — Первая большая публичная лекция Фицджона, в которой он дал отпор всем своим критикам. Давайте-ка отыщем ее и пройдемся по ней мелким гребешком. Думаю, что-то важное обязательно выплывет.

— Попробуем.

В поисках нужного куска Ярр взялся за ручки настройки, кристалл снова начал вращаться, по нему побежали мутные изображения. Обрывочно мелькнули разрушенные здания Манхэттена, огромные крабоподобные существа давили несчастных и беспомощных людей, зловеще поблескивала ярко-красная крабья чешуя. Замелькали другие изображения, совсем затуманенные. Вот город из одного огромного ступенчатого здания, оно уходит в небо, словно Вавилонская башня; гигантский пожар захлестнул все атлантическое побережье Америки; а вот какая-то цивилизация странных обнаженных существ, с одного гигантского цветка они перелетают на другой. Все эти изображения были настолько не в фокусе, что у меня заболела голова. А звук просто никуда не годился.

Гротинг наклонился ко мне и прошептал:

— Ступень вероятности самая минимальная…

Я кивнул и снова сосредоточился на кристалле — изображение стало ясным и четким. Перед нами простирался амфитеатр. Он был явно смоделирован с греческого, имел форму лошадиной подковы, сверкающие галереи из белого камня спускались к небольшой квадратной белой кафедре. За кафедрой и вокруг верхнего яруса была видна простая колоннада. Здание было незамысловатым и в то же время очень изящным.

— Что же это такое? — удивился Контролер. — Не узнаю.

— Архитекторы скоро сдадут чертежи, — ответил Гротинг. — Строительство планируют закончить через тридцать лет. Хотим воздвигнуть это здание в северной части Центрального парка…

Я с трудом их слышал, потому что комнату наполнил рев многоголосой толпы из амфитеатра. От самого низа до галерки он был заполнен непоседливой и снующей молодежью. Парни и девушки перебирались с одной галереи на другую, проталкивались вверх и вниз по широким проходам, вставали на сиденья и размахивали руками. Но главным образом они кричали. Раскатистые звуки, подобно волнам, перекатывались по амфитеатру, сквозь общий хаос пробивался какой-то слабый ритм.

Из-за колонн появился человек, спокойно поднялся на кафедру и начал раскладывать на маленьком столике бумаги. Это был Фицджон, холодный и неприступный, величавый в своей белой тунике. Стоя рядом со столом, он тщательно разбирал свои записи, не обращая ни малейшего внимания на шум, который с его появлением удвоился. На фоне беспорядочного ора вдруг прорезались бульварные стишки — их четко скандировала какая-то особо буйная группа:

— Неон — криптон — наэлектризованный — Фицджон! — Неон — криптон наэлектризованный — Фицджон!

Покончив с записями, Фицджон выпрямился, чуть оперся пальцами правой руки на крышку стола и посмотрел прямо в грохочущий зал; ни один мускул на его лице не шевельнулся. Рев, казалось, достиг апогея. Скандирование продолжалось, на верхних ярусах появились какие-то ряженые и начали пробираться по проходам к кафедре. Эти студенты напялили на себя каркасы из металлических трубок, изображавшие геометрические фигуры. Кубы, шары, ромбы и тессеракты. Ряженые скакали и дико отплясывали.

Со спрятанного за колоннадой барабана два парня начали раскручивать длинный транспарант. На белом шелке было отпечатано бесконечное уравнение:

eia = 1 + ia — а2! + а3! — а4!..

и так далее, и так снова и снова. Смысла я не уловил, но понял, что это — искаженная ссылка на одно из уравнений Фицджона.

Представление продолжалось, номера, одни странные, другие просто непонятные, следовали друг за другом. Гуттаперчевые акробаты, схватившись руками за лодыжки, покатились по проходам. Откуда ни возьмись появились девицы, одетые в черную сеть, и начали откалывать какие-то балетные коленца. В воздух запустили шары, соединенные друг с другом в некую загадочную конструкцию.

Они совсем обезумели, и это было отвратительно — смотреть, как взбесившиеся студентки и студенты превращали лекцию Фицджона в карнавальное шествие. Эти молодые дикари, наверное, не смогли бы объяснить свое отношение к Фицджону, а точнее, не свое, а своих преподавателей. Я смутно вспомнил, что подобное уже случалось в прошлом, — например, тысяча гарвардских студентов устроила такой же прием Оскару Уайльду. А сами-то небось ничего не читали, кроме «Полицейских новостей».

Так вот, гомон, рев и крик продолжался, а Фицджон стоял неподвижно, чуть касаясь пальцами стола, стоял и ждал, когда этот балаган кончится. Я почувствовал, что восхищаюсь его выдержкой. Потом вдруг понял: на моих глазах проходит захватывающая дуэль. Я не мог оторвать глаз от недвижной фигуры, ждал, когда же Фицджон пошевелится, — но он не шевелился.

Что? Ничего особенного, говорите вы? Ну-ка, кто-нибудь, давайте попробуйте. Встаньте около стола и слегка обопритесь пальцами на стол — не твердо, не перекладывая на пальцы вес своего тела, а так, только прикоснитесь. Знаю, вам кажется, что это очень просто. А вы попробуйте. Ни один из вас не простоит в такой позе хотя бы минуту — готов спорить на что угодно. Ну, есть желающие? То-то. Теперь понимаете?

Публика в амфитеатре тоже начла понимать смысл происходящего. Свистопляска вдруг утихла, будто от стыда.

Конечно, какая же радость — делать из себя идиотов, если зритель и бровью не ведет? Потом студенты начали снова, уже из чувства протеста, но их хватило ненадолго. Утихло скандирование, девчонки перестали плясать, и вот вся многотысячная аудитория замолкла и с чувством неловкости взирала на Фицджона. А он продолжал стоять в той же позе.

И тут студенты неожиданно сдались. На нескольких ярусах сразу раздались аплодисменты. Их немедленно подхватил весь зал, и вот уже неистово рукоплескали тысячи ладоней. Только молодежь способна так быстро оценить настоящий поступок. Казалось, аплодисментам не будет конца, Фицджон, однако, дождался тишины, взял со стола одну из своих карточек и без всякого предисловия, будто ничего не произошло, начал лекцию.

«Леди и джентльмены, меня обвиняют в том, что мою теорию энергодинамики и математики я создал из ничего, и критиканы утверждают: «Из ничего ничего и не получится». Позвольте напомнить вам, что человек ничего не создает на пустом месте. Неверно думать, будто он изобретает нечто, не существовавшее ранее. Человек только открывает. И все наши изобретения, даже самые новые, самые революционные, — это всего лишь открытия. Явления давно существуют, они просто ждут нас.

Более того, не могу сказать, что мою теорию я открыл в одиночку. Ученый — это не одинокий странник, натыкающийся на золотые россыпи без посторонней помощи. Его путь всегда вымощен теми, кто шел раньше нас, и мы, делающие открытие за открытием, на самом деле лишь вносим свой вклад в имеющуюся копилку знаний.

Чтобы показать, насколько невелик мой собственный вклад и как много я унаследовал из прошлого, могу добавить, что основное управление моей теории, по сути дела, принадлежит не мне. Оно было открыто пятьдесят лет тому назад — примерно за десять лет до моего появления на свет.

Представьте себе, вечером 9 февраля 2909 года, в Центральном парке, рядом с этим самым амфитеатром, моему отцу пришла в голову мысль, и он поделился ею с моей матерью. Это и было уравнение

i = (d/u) b^2i N/a (ze — j/a),

вдохновившее меня на создание теории. Так что сами видите, мой вклад в «изобретение» уравнений энергодинамики поистине невелик…»

Фицджон взглянул на первую карточку и продолжал:

«Давайте теперь рассмотрим возможные перемещения фактора j/a…»

— Стоп! — заорал я. — Достаточно!

Но не успел я открыть рот, как Контролер и ГС тоже кричали во весь голос. Ярр вырубил кристалл и зажег свет. Мы все вскочили на ноги и возбужденно смотрели друг на друга. Бедняга Ярр прямо-таки вылетел из кресла, оно даже опрокинулось.

Откуда такая паника, спрашиваете? Потому что тот день и был 9 февраля 2909 года, а до вечера оставалось не больше двух часов.

— Мы можем найти этих Фицджонов? — спросил Контролер.

— За два часа? Не говорите глупостей. К тому же вполне вероятно, что сегодня многие из них и не Фицджоны вовсе.

— Это еще почему?

— Потому что они могли изменить фамилию — это сейчас модно. Допустим, кто-то хочет скрыть свое прошлое. Да мало ли причин…

— Все равно, мы должны до них добраться, кем бы они ни были!

— Держите себя в руках, — осадил его ГС. — Может, вы предлагаете развести одиннадцать миллионов супружеских пар? Ведь сейчас Стабильность!

— Черт с ней, со Стабильностью! Мы не можем позволить, чтобы этот разговор состоялся… а если он все-таки состоится, нельзя допустить, чтобы у них потом родился сын!

Гротинг по-настоящему рассердился.

— Лучше отправляйтесь домой и как следует почитайте Кредо. Даже если речь идет о спасении Вселенной, я не имею права расторгнуть брак. А уж тем более причинить вред ребенку.

— Так что же делать?

— Сохранять спокойствие. Что-нибудь придумаем.

— Простите, сэр, — вмешался я. — Кажется, у меня есть идея.

— Нашли время для идей, — взревел Контролер. — Нам нужны действия.

— Вот я и предлагаю действовать.

— Говорите, Кармайкл, — разрешил ГС.

— По-моему, самое главное для нас — сделать так, чтобы ни одна супружеская пара не попала сегодня вечером в северную часть Центрального парка. Давайте срочно вызовем специальное полицейское подразделение. Потом прочешем парк и всех оттуда попросим. Устроим что-то вроде карантина выставим вокруг парка кордон на всю ночь.

— А если наш Фицджон — это один из полицейских? — возразил Контролер.

— Хорошо, давайте возьмем только неженатых. И отдадим категорический приказ — женщин и близко не подпускать.

— Что ж, — с сомнением произнес ГС, — может, и повезет. Мы обязаны предотвратить этот разговор.

— Простите, сэр, — обратился к нему я, — а вы случайно не женаты?

— Моя жена в Вашингтоне, — усмехнулся он. — Я позвоню ей, чтобы никуда не уезжала.

— А что скажет Контролер?

— Жена остается дома, — ответил тот. — Как насчет вас?

— Насчет меня? Я один, как перст.

— Вам не позавидуешь, — засмеялся Гротинг, — но на сегодня этот вариант подходит. Что ж, за дело, у нас мало времени.

В пневматической капсуле мы живо перенеслись в административное здание, и как тут все завертелось-закружилось! Через десять минут три роты были готовы к выполнению задания. Контролер, казалось, был доволен, а я — нет. Я сказал:

— Три роты — это мало. Нам нужно пять.

— Пятьсот человек? Вы с ума сошли!

— Будь моя воля, я бы вызвал пять тысяч! Мы переворошили целое тысячелетие, чуть головы себе не сломали. И теперь, когда истина у нас в руках, я не хочу, чтобы мы угробили наш единственный шанс.

— Вызовите еще две роты, — распорядился ГС.

— Не уверен, что в нашей полиции найдется столько холостяков.

— Тогда пусть будет сколько есть. И чтобы кордон был густым, не то какая-нибудь заблудшая парочка обязательно просочится. Поймите, это же не охота на преступника, который скрывается от полиции. Мы ищем мужчину и женщину, не виноватых ни в чем, и наша задача — не допустить, чтобы они случайно прошли сквозь кордон. Мы пытаемся предотвратить несчастный случай, а не раскрыть преступление.

Всего в полиции набралось четыреста десять холостяков. Этот маленький полк выстроился перед административным зданием, и ГС наплел им насчет какого-то преступника и возможного преступления, еще какую-то белиберду, сейчас уж и не помню. Естественно, насчет «Прога» он не сказал ничего надеюсь, не нужно объяснять почему?

Что, нужно? Ну, так и быть, для отшельника с Луны скажу. Стабильность Стабильностью, но ведь человек всегда был и остается человеком. Прознай народ о «Проге» — и вокруг каждый день собиралась бы миллионная толпа, жаждущая узнать свою судьбу и результаты завтрашних скачек. А самое важное — это вопрос о смерти. Нельзя, чтобы человек знал, когда и как его настигнет смерть. Нельзя, и все тут.

От газетчиков, решили мы, скрываться не стоит — каждый, кто окажется около Центрального парка, поймет, что заваривается какая-то каша. Пока ГС инструктировал полицию, я скользнул в телефонную будку и взывал всю нашу газетную братию. Когда они появились на разных секторах экрана, я воскликнул:

— Общий привет всей шайке-лейке!

Они все негодующе загалдели, потому что три дня назад я будто в воду канул.

— Все, братцы-кролики, тишина. Слушайте Кармайкла. Ноги в руки, и чтобы через час все были у Северного входа в Центральный парк. Будет на что посмотреть!

— Это ты за три дня такие новости нагреб? — спросил «Джорнал».

— Точно.

— Не свисти, Кармайкл, — высказался «Пост». — Когда в прошлый раз ты послал нас на север, рухнул южный участок парка Бэттери.

— Нет, сейчас все железно. Никакого подвоха. Чистая сенсация. Четыре сотни полицейских маршируют туда под барабаны. Так что шевелитесь, не то пропустите шикарный спектакль.

«Ньюс» с хитрой ухмылкой посмотрел на меня и сказал:

— Ну, гляди, братишка, дай бог, чтобы ты не шутил, — а то я для тебя тоже маленькую сенсацию припас.

— Это, «Ньюси», споешь кому-нибудь другому. Я тороплюсь. — И я отключился.

В феврале, сами знаете, темнеет быстро. Чернота собирается в небе, словно скомканный плащ. Потом кто-то его отпускает, и он быстро окутывает вас черными складками. Когда мы подъехали к парку, сумеречные складки уже расползались по небу. Полицейские высыпали из гелиостатов, и через полминуты сотни две уже прочесывали парк и выпроваживали посетителей за его пределы. А остальные формировали костяк кордона.

Мы проверяли целый час и наконец убедились: в парке не осталось ни одного человека. Как тут не проверять? Ведь если граждане получают какое-то указание, двадцать из ста почти наверняка его не выполнят, не потому, что они против, а так — из принципа, из любопытства или просто чтобы повалять дурака.

Сигнал о том, что парк пуст, поступил в шесть часов, когда на город уже опускалась темнота. Контролер, ГС и я стояли перед высокими железными воротами. Влево и вправо от нас убегали длинные светящиеся цепочки полицейских фонарей. Яркие точки мерцающим жемчужным ожерельем опоясали всю северную часть парка.

Тишина была томительной, ожидание — невыносимым. Вдруг я сказал:

— Простите, сэр, а насчет репортеров вы капитана предупредили?

— Предупредил, Кармайкл, — ответил ГС, и на этом разговор закончился. Я-то надеялся поговорить немножко, это всегда снимает напряжение.

И снова то же — холодная тишина и ожидание. Звезды над головой были прекрасны — словно кусочки радия, я даже подумал: жаль, что они не конфеты, так и хочется их съесть. Я попробовал было представить, как они гаснут и постепенно исчезают, но у меня ничего не вышло. Представить себе, как уничтожается что-то прекрасное, — это всегда трудно. Потом я попробовал посчитать полицейские фонари — сколько их во всем парке? Но бросил это занятие, досчитав до двадцати.

Наконец я сказал:

— Сэр, а что, если мы зайдем в парк и прогуляемся немножко?

— Не возражаю, — ответил ГС.

Мы прошли через ворота, но не сделали и трех шагов по территории парка, как услышали сзади окрик и топот бегущих ног. Но это был всего лишь Ярр, а с ним — двое полицейских. Полы его пальто развевались, огромный шарф срывался с шеи — он был похож на привидение. Старикан запыхался и ловил ртом воздух, а ГС тем временем объяснил полицейским, что все в порядке.

— Я… я… — пытался выдохнуть Ярр.

— Не волнуйтесь, Ярр, пока все спокойно.

Ярр сделал мощнейших вдох, задержал на мгновение воздух, потом со свистом его выдохнул. Более или менее нормальным тоном он сказал:

— Хотел попросить вас не отпускать эту парочку, если вы ее задержите. Я бы потом проверил их на Прогнозаторе.

Как можно мягче ГС объяснил:

— Мы не собираемся ловить их, доктор Ярр. Мы не знаем, кто они, и, возможно, никогда не узнаем, Нас сейчас волнует одно — сделать так, чтобы их разговор не состоялся.

В общем, в парк мы уже не пошли, вернулись к воротам, а здесь все то же: холод, тишина, томительное ожидание. Я стиснул ладони, но от холода и волнения показалось, что между ладонями у меня — ледяная вода. Небо быстро прочертила красная полоса — выхлоп ракетных двигателей лунной капсулы, а через десять секунд я услышал грохот — капсула совершила взлет с Губернаторского острова и с жужжанием полетела к Луне, Но капсула дано уже улетела, а жужжание все продолжается, и какое-то оно странное, тонюсенькое…

Я озадаченно посмотрел в небо и увидел, что над парком в центре сада с декоративными скалами лениво кружит гелиостат. Его силуэт четко вырисовывался на фоне звездного неба, я хорошо видел яркие квадраты окошек кабины. Вдруг я понял, что в середине сада есть лужайка и гелиостат вполне может на нее сесть. А там, глядишь, из него выпорхнет парочка, чтобы размять ноги и прогуляться по травке.

Я постарался не паниковать и просто сказал:

— По-моему, надо идти туда и выгнать этот гелиостат из сада.

Мы прошли в ворота и быстро зашагали в сторону сада, вместе с нами двое полицейских. Шагов десять я прошел спокойно, потом не выдержал. Ноги сами понесли меня вперед, за мной побежали все остальные — Контролер, ГС, Ярр и полицейские. Мы пронеслись по усыпанной гравием аллейке, обогнули не работавший фонтан и взбежали через три ступеньки по лестнице.

Когда я подбежал к краю лужайки, гелиостат приземлялся, «Улетайте! Улетайте отсюда!» — завопил я и кинулся к гелиостату по подмерзшему газону, Шаги мои громыхали в тишине, впрочем, сердце под ребрами громыхало с неменьшей силой. Наверное, вшестером мы производили шума больше, чем стадо буйволов. Мне оставалось до гелиостата еще метров пятьдесят, но оттуда уже начали появляться темные фигуры. Я заорал:

— Вы что, оглохли? Улетайте живо из парка!

И тут слышу голос «Поста»:

— Это ты, Кармайкл? В чем дело?

Естественно — это были братья-газетчики. Я тут же остановился, а вместе со мной — и остальные. Я сказал ГСу:

— Извините, сэр, ложная тревога. Что будем делать с газетчиками прогоним или пусть остаются? Они думают, что здесь отлавливают преступника.

Гротинг чуть запыхался.

— Пусть остаются, Кармайкл, — ответил он, — они помогут нам найти доктора Ярра. Похоже, он заблудился где-то в зарослях.

— Хорошо, сэр, — согласился я и пошел к гелиостату.

Дверь кабины была открыта, и оттуда в темноту струился теплый янтарный свет. Все парни уже выбрались наружу и теперь толклись около гелиостата и вели обычный газетный треп. Когда я подошел, «Пост» заявил:

— Мы привезли твою оппозицию, Кармайкл, — Хоган из «Триба».

— Как насчет матча по борьбе, а? — спросил «Ньюс». — Момент вполне подходящий. Ты сейчас в форме, Кармайкл?

В голосе его слышалась издевательская насмешка, и я подумал про себя: «Ого, наверное, этот Хоган — верзила под сто кило и мигом впечатает меня в газон; ну да ладно, пусть дорогой коллега из «Ньюса» порадуется».

Тут они выпихнули этого Хогана вперед. Смотрю, никакой он не верзила. Но я не стал об этом думать, а решил: сейчас не время для церемоний, надо все кончить побыстрее. Я прыгнул вперед в темноте, схватил этого Хогана поперек груди и кинул его на землю.

— Вот и порядок, оппозиция, — бодро заявил я. — Будем считать…

Тут вдруг я понял, что этот Хоган — какой-то мягкий. Крепкий, жесткий но мягкий, понимаете? Девушка! Я в смущении посмотрел на нее сверху вниз, она на меня с негодованием — снизу вверх, а вся наша толпа зашлась от хохота.

Тогда я сказал:

— И дубина же я…

И тут, друзья мои, я попал в эпицентр всех мировых катаклизмов, катастроф, извергающихся вулканов и бешеных ураганов. Начал кричать ГС, за ним — Контролер, а через секунду — и полицейские. Они накинулись на меня и устроили на мне настоящую кучу-малу. Откуда ни возьмись объявился Ярр, завопил на Гротинга, тот что-то проорал в ответ, и Ярр, стиснув маленькие кулачки, принялся махать ими около моей головы. Потом, на глазах у изумленных репортеров и этой девушки, Хейли Хоган, меня вернули в вертикальное положение и увели. Не могу вам точно сказать, что было дальше — споры, обсуждения, неизбежные шум и ярость — потому что почти все это время я просидел под замком, Скажу одно — им оказался я. Да, я. Человеком, которого мы пытались остановить, оказался я. Сумасшедший ученый X, безжалостный диктатор Y, планета пришельцев Z — все эти гадости сплелись воедино во мне. Человеком, остановить которого хотела вся Земля, оказался я.

Почему, спрашиваете? А вот почему: напишите чуть-чуть по-другому «и дубина же я», и получите уравнение Фицджона:

i = (d/u) b^2i N/a (ze — j/a).

Уж не знаю, как мой сын догадается, что это — математическая формула. Наверное, это будет еще один случай, когда легенда с годами обрастает все новыми подробностями и в конце концов ее и не узнать. Так бывает — ребенок что-нибудь гугукнет в колыбельке, а послушать его отца, он изрек что-то гениальное, вроде преамбулы к Кредо.

Что? Нет, я не женат — пока не женат. Поэтому меня и засунули сюда, на этот богом забытый астероид, редактировать двухстраничный еженедельник. Старик Гротинг знаете, как это называет? Повышение в целях безопасности. Конечно, это неплохая работа, лучше, чем бегать репортером. ГС сказал, что расторгать брак они бы не стали, но, коли мы не женаты… в общем, будут держать нас подальше друг от друга, пока не выжмут из Прогнозатора что-нибудь путное.

Нет, с тех пор, как я кинул ее на газон, мы больше не встречались. А хочется, и даже очень. Я видел ее только мельком, но она напомнила мне Барбару Лидс, ту, из будущего, через шестьсот лет после нас. Тот же тип красоты; гладкие волосы и ясное, свежее лицо, словно умытое самой природой…

Я все время думаю о ней. Думаю, что не так уж и сложно рвануть отсюда на Землю — на какой-нибудь грузовой ракете, — а там, глядишь, сменю фамилию, устроюсь на другую работу. К черту Гротинга, к черту Стабильность. Я хочу ее видеть — и как можно скорее.

И все время думаю о новой встрече.

Роберт Шекли

Самое дорогое

(С) В. Вебер. Перевод на русский язык, 1991.

Хадуэлл разглядывал проносящуюся под ним планету. Дрожь восторга пробегала по телу, ибо он видел прекрасный мир зеленых равнин, красных гор и беспокойных серо-синих океанов. Приборы звездолета проанализировали собранную информацию и вынесли вердикт: идеальные условия для обитания человека. Хадуэлл ввел в компьютер программу посадки и раскрыл блокнот.

Из-под пера Хадуэлла уже вышло несколько книг — «Белые тени пояса астероидов», «Сага глубокого космоса», «Приключения межпланетного бродяги» и «Терира — планета-загадка».

Хадуэлл записал: «Новая планета дыбилась подо мной, влекущая и таинственная, будоражащая воображение! Что я найду там, пришелец со звезд? Что прячется под зеленым покровом? Опасность? Любовь? Исполнение желаний? Ждет ли покой истомленного путника?»

Высокий, стройный, рыжеволосый Ричард Хадуэлл унаследовал от отца приличное состояние и купил космическую шхуну класса СС. На этой почтенного возраста посудине он шесть лет путешествовал по просторам Вселенной и писал восторженные книги об увиденных им мирах. Но восторг был притворным, так как планеты далеких звезд не приносили ничего, кроме разочарования.

Их обитателей Хадуэлл находил исключительно глупыми и удивительно уродливыми. Желудок не принимал местной пищи, глаза — манер туземцев. Тем не менее, Хадуэлл сочинял романтические истории и надеялся, что когда-нибудь одна из них выпадет и на его долю.

И вот новая планета, не изъеденная язвами городов, щедро залитая жаркими лучами, прекрасная. Для посадки он выбрал местечко неподалеку от маленькой деревеньки с крытыми тростником хижинами.

— Может, здесь я найду любовь, — вздохнул Хадуэлл, когда шхуна пошла на снижение.

Ранним утром Катага и его дочь Меле, оставив позади свитый из лиан мост, направились к Известняковой горе, чтобы набрать лепестки фрэга. На всю Игати славился аромат растущего там фрэга. Да иного и не могло быть, ибо на Известняковой горе жил Тангукари, бог улыбки.

Днем к ним присоединился Брог, юноша с вечно надутым лицом, которого никогда и никому не ставили в пример.

Меле чувствовала, что этим днем должно произойти какое-то очень важное событие. Гибкая, как тростинка, она, словно зачарованная, переходила от цветка к цветку, ветер играл ее длинными черными волосами.

Знакомые предметы приобрели необычную четкость и значимость. Она смотрела на деревню, хижины которой рассыпались по противоположному берегу реки, на возвышающуюся над ней Островерхую гору, где вершились брачные церемонии, на синеющее вдали море.

Даже старый жрец признавал, что на Игати нет девушки красивее Меле. Она ждала, что жизнь увлечет ее в бурный водоворот. Но один монотонный день сменялся другим, и оставалось лишь собирать лепестки фрэга под жаркими лучами двух солнц. Она-то заслужила совсем иной судьбы.

Ее отец что-то напевал себе под нос. Он представлял себе, как собранные лепестки будут бродить в большом чане. Лэг, жрец, пробормочет над бражкой какие-то нужные слова, выльет полную чашу перед образом Тангукари. А по завершении ритуала вся деревня, включая собак, вволю напьется чудесного напитка.

От таких мыслей работа спорилась. Кроме того, Катага обдумывал сложный и опасный план, реализация которого могла упрочить его репутацию в деревне.

Брог выпрямился, промокнул лицо концом набедренной повязки, взглянул на небо в ожидании дождя.

— Эй! — внезапно воскликнул он.

Катага и Меле подняли головы.

— Там! — указал Брог. — Смотрите туда!

Серебряная искорка в ореоле красного и зеленого пламени спускалась с небес, увеличиваясь с каждой секундой, превращаясь в блестящую сферу.

— Пророчество! — истово прошептал Катага. — Наконец-то… через столько веков ожидания.

— Давайте сообщим в деревню! — продолжила Меле.

— А раз я увидел первым, — повторил Брог, — следовательно, оказал деревне важную услугу. Не кажется ли вам, что я имею право на…

Собственно, Брог просил о том, к чему стремился, о чем молился, ради чего интеллигентный человек, вроде Катаги, строил искусные планы. Но назвать желанное вслух считалось неприличным. Впрочем, Меле и Катага и так все поняли.

— Как по-твоему? — спросил Катага.

— Полагаю, он что-то заслужил, — ответила Меле.

Брог потер руки.

— А может, ты, Меле? Сама?

— Однако решать должен жрец.

— Пожалуйста, — взмолился Брог. — Лэг заявит, что я не готов! Пожалуйста, Катага! Сделай все сам!

Катага искоса взглянул на закаменевшее лицо дочери и вздохнул.

— Извини, Брог. Если б мы были одни… Но Меле не терпит никаких отклонений от общепринятого. Пусть решает жрец.

Брог кивнул, признавая поражение. А блестящая сфера опускалась все ниже к плоской равнине вблизи деревни. Трое игатийцев подхватили мешки с лепестками фрэга и заспешили домой.

Они подошли к мосту из лиан, висящему над бурной рекой. Катага послал Брога первым, затем — Меле. И последовал за ними, достав из набедренной повязки маленький ножик.

Как он и рассчитывал, Меле и Брог ни разу не оглянулись. Они думали лишь о том, как бы сохранить равновесие на легком, качающемся мосту. На середине Катага провел пальцами по главной несущей лиане. Нащупал поврежденные волокна, обнаруженные им несколько дней назад. Еще больше надпилил их ножом. Волокна разошлись. Не хватало одного-двух надрезов, чтобы мост рухнул под тяжестью человека. Довольный собой, Катага спрятал нож в набедренную повязку и поспешил за Брогом и Меле.

Известие о прибытии гостя переполошило деревню. Мужчины и женщины не могли говорить ни о чем другом, кроме этого важного события, и вскоре перед святилищем Инструмента начались пляски. Прекратившиеся, правда, как только из храма Тангукари вышел старый жрец.

За долгие годы Лэг, высокий, высохший старик, внешне стал похож на своего улыбающегося, благодушного бога. На его облысевшей голове топорщилась перышками корона жреческой касты, он тяжело опирался на священную черную булаву.

— Дети мои, — начал Лэг, — сбылось древнее пророчество Игати. Великая сверкающая сфера упала с небес, как и предрекали старые легенды. Из сферы выйдет существо, похожее на нас, посланное к нам Тангукари.

Люди кивали, жадно ловя каждое слово.

— Посланец будет творить добро. Он, как никто другой, облегчит нашу жизнь. А закончив работу и объявив, что должен отдохнуть, он будет ждать награды. — Голос Лэга упал до шепота. — Награда эта — предел мечтаний и молитв каждого игатийца. Тангукари жалует ее только тем, кто хорошо служит ему и всей деревне.

Жрец повернулся к Брогу.

— Ты, Брог, стал первым, кто увидел посланца. Ты хорошо послужил деревне. — Жрец поднял руки. — Друзья! Считаете ли вы, что Брог должен получить награду, которую он ждет?

Большинство утвердительно закивали, но тут вперед выступил Вэсси, богатый купец.

— Это несправедливо. Мы трудимся ради этого мига всю жизнь и приносим в храм богатые подарки. Брог не сделал ничего такого, чтобы получить самую обычную награду. Кроме того, он низкого происхождения.

— Твои рассуждения не лишены здравого смысла, — признал жрец, и Брог застонал от разочарования. — Но Тангукари щедр не только к высокородным. Каждый, кто верно служит ему, может рассчитывать на его благоволение. Если Брог не будет вознагражден, не потеряют ли остальные надежды?

Толпа одобрительно загудела, и из глаз Брога брызнули слезы благодарности.

— На колени, Брог. — Лицо жреца лучилось добротой и любовью.

Брог преклонил колени. Все затаили дыхание.

Лэг поднял тяжелую булаву и со всей силой ударил по голове Брога. Тот упал на землю, дернулся и затих. На его губах застыла блаженная улыбка.

— Какая прелесть, — завистливо пробормотал Катага.

Меле сжала его руку.

— Не волнуйся, отец. Придет день, и ты получишь свою награду.

— Надеюсь, — вздохнул Катага, — но как знать наверняка? Вспомни Рии. Милейший человек, а какой набожный! Бедняга, всю жизнь работал и молился о мучительной смерти. А что произошло? Он умер во сне, в собственной постели! Разве это смерть для мужчины?

— Бывают же исключения.

— Я могу привести еще с полдюжины подобных примеров.

— Не стоит волноваться об этом, отец. Я уверена, ты умрешь прекрасно. Как Брог.

— Да, да… но, если подумать, смерть Брога весьма тривиальна. — Его глаза сверкнули. — Я хочу что-то действительно запоминающееся, болезненное, долгое и чудесное, вроде награды, ожидающей посланца.

Меле отвернулась.

— Тебя обуревает гордыня, отец.

— Ты права, права, — вздохнул Катага. — Но когда-нибудь… — он улыбнулся. Его день еще придет! Умный и решительный мужчина не пустит на самотек такое важное дело и сам подготовит себе мучительную смерть, вместо того чтобы ждать, пока недоумок-жрец сочтет, что пришла его пора. Называйте это ересью или как-то еще, но внутренний голос твердил Катаге, что мужчина имеет право умирать так, как ему хочется, если, разумеется, сумеет реализовать намеченное.

Мысль о надрезанной лиане согревала сердце. Как хорошо, что он так и не научился плавать.

— Пойдем встречать посланца. — Меле дернула отца за руку.

И вслед за остальными они направились к лугу, на который опустилась блестящая сфера.

Ричард Хадуэлл откинулся в кресле и вытер со лба пот. Последние туземцы только что покинули его корабль, и он слышал, как они пели и смеялись, возвращаясь в деревню в вечерних сумерках. В рубке пахло цветами, медом и вином, а серые металлические стены, казалось, еще вибрировали от рокота барабанов.

Хадуэлл улыбнулся, достал блокнот, выбрал ручку и начал писать.

«Игати — хранилище красоты, планета гордых вершин и бурлящих горных потоков, нескончаемых пляжей черного песка, зеленеющих джунглей и цветущих лугов».

Неплохо, отметил про себя Хадуэлл, и продолжил.

«Живут здесь мирные гуманоиды, со светло-коричневой кожей, грациозные и красивые. Они встретили меня цветами и танцами, многообразными проявлениями радости и любви.

Гипнопрепараты позволили быстро освоить их язык, и скоро мне стало казаться, что я родился и вырос в этой деревне. Добродушные и смешливые, нежные и вежливые, они живут в полном согласии с природой. Какой урок преподнесен Цивилизованному человеку!

Туземцы и их улыбающийся бог Тангукари вызывают только добрые чувства. Остается надеяться, что Цивилизованный человек, с его стремлением к уничтожению и неистовым образом жизни, не доберется сюда, чтобы сбить их с тропы счастливой умеренности».

Хадуэлл взял другую ручку, с более тонким пером.

«Тут есть девушка, ее зовут Меле, которая… — Он зачеркнул строку. — Черноволосая девушка по имени Меле, несравненно прекрасная, подошла и заглянула мне прямо в душу…» — Хадуэлл зачеркнул и это.

Нахмурившись, он набросал несколько вариантов.

«Ее ясные карие глаза обещали неземные наслаждения…»

«Ее маленькие алые губки чуть дрогнули, когда я…»

«Хотя ее маленькая рука лишь на мгновение коснулась…»

Хадуэлл вырвал страницу. Пять месяцев вынужденного одиночества не проходят бесследно, сказал он себе. Лучше вернуться к главному, а Меле оставить на потом.

«Есть много способов помочь этим людям. Но очень велико искушение не делать абсолютно ничего, чтобы ни в коей мере не нарушать естественный ход их развития».

Закрыв блокнот, Хадуэлл долго смотрел на далекую деревню, освещенную факелами. Затем вновь раскрыл блокнот.

«Однако мне представляется, что их культура достаточно сильна, чтобы вобрать в себя только лучшее, отбросив все наносное. Моя помощь пойдет лишь на пользу. И я всем сердцем хочу им помочь».

Хадуэлл закрыл блокнот и убрал ручки.

Следующим днем Хадуэлл начал творить добро. Он заметил, что многие игатийцы страдают болезнями, переносчиками которых являлись кровососущие насекомые. Подбирая соответствующие антибиотики, он вылечил всех, за исключением самых запущенных случаев. Затем под его руководством рабочие команды прорыли дренажные канавы и спустили стоячую воду, в которой плодились насекомые.

При врачебных обходах его всегда сопровождала Меле. Прекрасная игатийка быстро приобрела навык ухода за больными, и вскоре Хадуэлл уже не мог обходиться без нее.

Наконец, в деревне не осталось тяжелых больных, и Хадуэлл проводил все больше времени в залитой солнечными лучами роще. Там он отдыхал и работал над книгой.

Заметив изменение распорядка дня Хадуэлла, жрец тут же собрал жителей деревни, чтобы обсудить дальнейшие действия.

— Друзья, — обратился к собравшимся Лэг, — наш благодетель Хадуэлл оказал деревне неоценимые услуги. Он вылечил наших больных, и многие из них смогут жить, вознося хвалу Тангукари. Но Хадуэлл устал и отдыхает, нежась в солнечных лучах. То есть он ждет награду, за которой прилетел к нам.

— Посланец заслужил награду, — согласно кивнул Вэсси, купец. — Полагаю, что жрец должен взять булаву, пойти в рощу и…

— С чего такая скаредность? — удивился Джул, готовящийся стать жрецом. — неужели посланец Тангукари не заслужил лучшей смерти? Хадуэлл достоин большего, чем удар булавой! Гораздо большего!

— Ты прав, — с неохотой признал Вэсси. — Я предлагаю вогнать ему под ногти ядовитые шипы легенбюри.

— Может, шипы достаточны для купца, — возразил Тгара, камнетес, — но не для Хадуэлла. Он заслуживает смерти вождя! Я предлагаю привязать его к дереву и разжечь под пятками небольшой костерок, чтобы…

— Подождите, — оборвал его Лэг. — Хадуэлл достоин смерти мученика. Отнесем его к ближайшему гигантскому муравейнику и погрузим в него по шею.

Предложение жреца встретили с восторгом.

— А пока он будет кричать, пусть бьют ритуальные барабаны, — добавил Тгара.

— А мы потанцуем в его честь, — вставил Вэсси.

— И выпьем за него, — заключил Катага.

Уточнив последние мелочи, они назначили время празднества. Деревня трепетала в религиозном экстазе. Хижины украсились цветами. Лишь святилище Инструмента темнело голыми стенами. Женщины смеялись и пели, готовясь к пиру смерти.

Только Меле, непонятно по какой причине, было не по себе. Низко склонив голову, она пересекла деревню и направилась к роще, где отдыхал Хадуэлл.

Раздевшись по пояс, тот загорал под двумя солнцами.

— Привет, Меле, — помахал он рукой. — Я слышу барабаны. Что-то готовится?

— У нас будет праздник. — Меле села рядом.

— Отлично. Можно мне поучаствовать?

Меле, не сводя с него глаз, медленно кивнула. Ее сердце таяло при виде истинного мужества. Посланец свято соблюдал древний кодекс, согласно которому мужчина должен притворяться, будто праздник его смерти не имеет к нему никакого отношения. В ее деревне никому не удавалось казаться столь безучастным. Но, разумеется, посланец Тангукари лучше других знает, как нужно вести себя в столь ответственный момент.

— Скоро начнется праздник? — спросил Хадуэлл.

— Через час, — ответила Меле. Еще недавно ей было легко и свободно рядом с Хадуэллом, а теперь словно что-то сдавило сердце. Объяснения она не находила. Застенчиво взглянула Меле на яркую одежду посланца, его рыжие волосы.

— Интересно… должно быть, чертовски интересно… — Хадуэлл умолк, завороженный красотой девушки, идеальной линией ее шеи и плеч, черными волосами, исходящим от них тонким ароматом. Нервно сорвал он травинку. — Меле… Я…

Слов не хватило, но внезапно Меле оказалась в его объятьях.

— О, Меле!

— Хадуэлл! — всхлипнула она, прижимаясь к его груди. Затем резко отстранилась, ее глаза светились тревогой.

— В чем дело, дорогая? — спросил тот.

— Хадуэлл, мог бы ты сделать что-нибудь еще для деревни? Что угодно? Мы оценили бы твою доброту.

— Конечно мог бы. Но я подумал, что сначала можно и отдохнуть, а потом не спеша…

— Нет! Пожалуйста! — взмолилась Меле. — Эти ирригационные каналы, о которых ты говорил. Ты можешь приступить к ним немедленно?

— Если ты хочешь, я готов. Но…

— О, дорогой! — Хадуэлл протянул к ней руки, но Меле отступила на шаг. — Нет времени! Я должна вернуться и оповестить деревню.

И она убежала, а Хадуэлл остался в роще, размышляя о странных манерах туземцев, в особенности их женщин.

Меле примчалась в деревню и нашла жреца в храме. Лэг молился. Меле рассказала ему о новых планах посланца Тангукари.

Старый жрец медленно кивнул.

— Тогда церемонию следует отложить. Но скажи, дочь моя, чем вызвана твоя заинтересованность?

Меле покраснела и промолчала.

Жрец улыбнулся, но затем лицо его посуровело.

— Я понимаю. Послушай меня, девочка. Не позволяй любви отвлечь тебя от истинного служения Тангукари, не отходи от древних обычаев нашей деревни.

— У меня и в мыслях такого не было! — возмутилась Меле. — Я просто чувствовала, что смерть мученика — недостаточная награда Хадуэллу. Он заслуживает большего. ОН заслуживает… Абсолюта.

— За последние шестьсот лет никто не удостаивался Абсолюта, — возразил Лэг. — С той поры, как герой и полубог В’ктат спас игатийцев от ужасных гуилвийских чудовищ.

— Но Хадуэлл тоже герой! — настаивала Меле. — Дай ему время, он проявит себя! Покажет, на что способен!

— Может, и так, — промурлыкал жрец. — Это большая честь для деревни… Но учти, Меле. На это у Хадуэлла может уйти вся жизнь.

— Разве ожидание не окупится сторицей? — стояла на своем Меле.

Старый жрец повозил по полу булаву, глубоко задумался.

— Может, ты и права, наверное, права.

Тут он резко поднял голову, изучающе взглянул на девушку.

— Но скажи мне правду, Меле. Ты действительно хочешь сохранить его для абсолютной смерти? Или оставить для себя?

— Он должен получить смерть, которую заслуживает. — Меле отвела глаза.

— Хотел бы я знать, что у тебя на душе. Чувствую, близка ты к ереси, Меле. Ты, которая всегда следовала законам предков.

Меле не успела ответить, как в храм вбежал Вэсси, купец.

— Пойдемте скорее! — воскликнул он. — Несчастье с Иглаи, землепашцем! Он обошел табу!

Толстый, веселый землепашец умер ужасной смертью. Он шел обычным путем от своей хижины к центру деревни мимо старого колючего дерева. Внезапно дерево рухнуло на него. Сотни шипов вонзились в его тело. Очевидцы свидетельствовали, что Иглаи больше часа стонал и метался, прежде чем отошел в мир иной.

Но умер он со счастливой улыбкой на лице.

Жрец оглядел толпу, собравшуюся вокруг тела Иглаи. Кое-кто прятал под руками ухмылку. Лэг подошел к колючему дереву, осмотрел его. Увидел едва заметные следы надпилов, замаскированные высохшей глиной. Повернулся к толпе.

— Часто ли Иглаи подходил к этому дереву?

— Конечно, — ответил другой землепашец. — Он всегда обедал под ним.

Люди улыбались уже не таясь, гордые подвигом Иглаи. Все заговорили разом.

— А я-то думал, почему он тут ест.

— Он еще говорил, что любит есть в одиночестве.

— Ха!

— Должно быть, он все время пилил дерево.

— Многие месяцы. Древесина-то крепкая.

— Молодец Иглаи, ничего не скажешь.

— Подумать только! Он всего лишь землепашец и не так уж истово поклонялся богу. А устроил себе такую прекрасную смерть.

— Слушайте, добрые люди! — вскричал Лэг. — Иглаи совершил святотатство. Только жрец может разрешить насильственную смерть.

— Не пойман — не вор, — донеслось из толпы.

— Пусть это и святотатство, — добавил кто-то другой, — но такой смерти, как у Иглаи, можно только позавидовать. С этим-то не поспоришь.

Жрец печально склонил голову. На этот раз он проиграл. Если бы он поймал Иглаи за руку, то назначил бы тому суровое наказание. Иглаи никогда не решился бы еще на одну попытку самоубийства и, скорее всего, умер бы в собственной постели от старости. Но он опоздал. Землепашец добился своего, и крылья смерти уже принесли его к Рукечанги. Просить бога наказать Иглаи после смерти бесполезно, ибо тот сам разберется с землепашцем, представшим сейчас перед его очами.

— Видел ли кто из вас, как Иглаи пилил дерево? — спросил Лэг.

Никто не сознался. Да Лэг и не ожидал иного. Они все заодно, думал жрец. С детства он наставляет их на путь истинный, а они все равно пытаются перехитрить жрецов. Когда же они поймут, что неразрешенная смерть не принесет такой удовлетворенности, как смерть, ради которой трудился, которую заслужил, которая вершится с соблюдением всех обычаев!

Жрец вздохнул. Иногда прожитые годы тяжелой ношей наваливались на плечи.

Неделю спустя Хадуэлл записал в дневнике:

«Нет ни одного народа, похожего на игатийцев. Я жил среди них, ел и пил с ними, изучал их образ жизни, И то, что открылось мне, поражает воображение.

Дело в том, что у игатийцев нет такого понятия, как война. Вдумайся в это, Цивилизованный человек! За всю их историю не было ни одной войны. Они и представить себе не могут, что это такое. Поясшо вышесказанное на примере.

Я пытался объяснить, что такое война, Катаге, отцу моей несравненной Меле. Тот почесал затылок и спросил: «Ты говоришь, многие убивают многих? Это и есть война?»

— Ее часть, — ответил я. — Тысячи, гибнут тысячи.

— Значит, многие умирают в одно и то же время и одинаковым образом?

— Совершенно верно, — кивнул я.

Катага долго думал, затем взглянул на меня.

— Плохо, когда много людей умирает одновременно и одинаково. Не приносит удовлетворения. Каждый должен умирать по-своему.

Только представь, Цивилизованный человек, невероятную наивность последней фразы. И в то же время, не истина ли лежит в основе этой наивности, истина, которую еще предстоит нам осознать?

Более того, туземцы никогда не ссорятся, не дерутся между собой, не знают преступлений, убийств.

И вот к какому выводу я пришел: насильственная смерть незнакома этому народу, за исключением, естественно, несчастных случаев.

Ужасно, конечно, что несчастные случаи не так уж редки и почти всегда исход их фатален. Но последнее я отношу к суровости природы и какой-то детской беззаботности туземцев. И надо отметить, что случаи эти не остаются незамеченными. Жрец, с которым у меня установились теплые дружеские отношения, очень озабочен их частотой и постоянно призывает жителей деревни к осторожности.

Очень хороший человек.

А теперь перехожу к главному (тут Хадуэлл улыбнулся).

Меле согласилась стать моей женой! Церемония бракосочетания состоится сегодня. Уже готовится праздничное пиршество. Я считаю себя самым счастливым из смертных, ибо Меле прекрасна, прекрасна и удивительна.

У нее развитое общественное сознание. Возможно, чересчур развитое. Она постоянно убеждает меня сделать еще что-нибудь для деревни. И я потрудился на славу. Закончил ирригационную систему, ввел в севооборот несколько быстросозревающих злаков, научил игатийцев основам металлообработки и многому, многому другому. Она, однако, хочет большего.

Но тут я поставил точку. Я имею право на отдых. Сначала долгий, томный медовый месяц, а потом буду заканчивать книгу. И загорать.

Только Меле не хочет меня понять. Она твердит, что я должен работать и работать. И упоминает о каком-то ритуале, связанном с «Абсолютом» (если я перевел правильно).

Но с меня хватит. Я отказался делать что-то еще, во всяком случае в ближайшие год-два.

«Абсолют» состоится сразу же после нашей свадьбы. Полагаю, речь идет о почестях, которые хотят воздать мне жители деревни. Я выразил согласие их принять.

Будет интересно».

Все население деревни, во главе со жрецом, проследовало к Островерхой горе, где, как указывалось ранее, вершились брачные церемонии. Мужчины, украшенные перьями экзотических птиц, женщины в ожерельях из ракушек и блестящих камней.

В центре процессии четверо здоровяков несли какой-то странный агрегат. Хадуэлл лишь мельком взглянул на него, но знал, что агрегат этот с почтением вытащили из хижины, крытой черным тростником, по всей вероятности святилища.

Гуськом, по одному прошли они по мосту из лиан. Катага, замыкающий колонну, улыбаясь про себя, еще раз полоснул ножом по уже подрезанной лиане.

Островерхая гора — узкий черный пик — возвышалась над морем. Хадуэлл и Меле стояли над самым обрывом, лицом к жрецу. Шум стих, едва Лэг поднял руки.

— О, великий Тангукари! — воскликнул жрец. — Благослови этого мужчину, твоего посланца, который пришел к нам с небес в сверкающей сфере и сделал для Игати больше, чем кто бы то ни было. И благослови твою дочь, Меле. Научи ее любить память своего мужа… и укрепи в вере предков.

Произнося эти слова, жрец пристально смотрел на Меле. А та, с высоко поднятой головой, и не думала отводить взгляд.

— А теперь я объявляю вас мужем и женой!

Хадуэлл заключил Меле в объятья и поцеловал. Радостные крики огласили морской берег. Катага застенчиво улыбался.

— Хочу порадовать тебя, Хадуэлл, — продолжил жрец.

— О? — Хадуэлл с неохотой оторвался от жены.

— Мы тут посовещались и решили, что ты достоин… Абсолюта!

— Я очень тронут!

Жрец махнул рукой. Четверо мужчин подтащили странный агрегат, который он видел лишь издали. Теперь Хадуэлл разглядел, что это платформа размером с большую кровать, вырубленная из черного дерева. Колючки, крюки, заостренные раковины, грозные шипы. Выемки, похожие на чаши, еще не заполненные жидкостью. Еще какие-то приспособления, назначение которых осталось для Хадуэлла загадкой.

— Впервые за шестьсот лет Инструмент покинул святилище, в котором хранился, — возвестил жрец. — С тех пор, как В’ктат, герой-полубог, спас игатийцев от уничтожения. Но его вынесли ради тебя, Хадуэлл.

— О, я недостоин, — потупился тот.

Скромность Хадуэлла произвела самое благоприятное впечатление.

— Поверь мне, — с жаром возразил Лэг, — ты достоин. Согласен ли ты на Абсолют, Хадуэлл?

Тот взглянул на Меле. Но не смог прочитать выражение ее прекрасного лица. Повернулся к жрецу. Бесстрастная маска. Толпа замерла. Хадуэлл скосился на Инструмент. Малоприятное зрелище. В его душу закралось сомнение.

Может, он ошибся в суждениях об этом народе? Инструмент, похоже, предназначался для пыток. Эти колючки и крюки… Да и все остальное… Хадуэллу представилось, как их можно использовать, и по его телу пробежала дрожь. Перед ним — густая толпа, за спиной — обрыв в тысячу футов. Хадуэлл вновь взглянул на Меле.

И прочитал на ее лице лишь любовь и обожание.

Так чего волноваться? — подумал Хадуэлл. Они никогда не причинят ему вреда, особенно после того, что он для них сделал.

Несомненно, Инструмент используется лишь символически.

— Я согласен, — ответил Хадуэлл.

Последовал взрыв восторга, игатийцы окружили Хадуэлла, улыбаясь, пожимая руки.

— Церемонию проведем немедленно, — решил Лэг. — В деревне, перед статуей Тангукари.

Тут же они тронулись в обратный путь, во главе со жрецом. Хадуэлл и Меле переместились в середину процессии. После бракосочетания Меле не произнесла ни слова.

В молчании перешли они качающийся мост. Игатийцы сгрудились вокруг Хадуэлла. Если б не их врожденная доброжелательность, он мог бы заподозрить жителей деревни в дурных намерениях.

А жрец спешил к алтарю Тангукари.

Внезапно раздался громкий крик. Все повернулись и бросились к реке. Добежав до берега, Хадуэлл увидел, что произошло. Катага, отец Меле, вновь замыкал шествие. Когда он добрался до середины моста, неожиданно лопнула главная несущая лиана. Катаге удалось схватиться за боковую лиану, и он завис над рекой. Но ненадолго. У всех на глазах его пальцы разжались, и он рухнул в воду.

Хадуэлл оцепенел. Как в замедленном кино, прокручивалось перед ним падение Катаги, торжествующая улыбка на его лице, ревущая река, торчащие из воды скалы ниже по течению.

Страшная, неминуемая смерть ждала Катагу.

— Он умеет плавать? — спросил Хадуэлл Меле.

— Нет, — ответила девушка. — Он не захотел учиться… Папа! Как ты мог!

Бурный поток пугал Хадуэлла куда больше, чем бездонная пустота космоса. Но погибал отец его жены. И времени на раздумья не оставалось.

Хадуэлл бросился в ледяную воду.

Катага уже терял сознание, когда Хадуэлл схватил его за волосы и потащил к ближайшему берегу. Но река не хотела расставаться с добычей. Водовороты кружили их и тянули ко дну. Чудом удалось Хадуэллу избежать первой скальной гряды. Но впереди громоздились вторая и третья.

Жители деревни, что-то крича, бежали по берегу.

Силы убывали, но Хадуэлл не оставлял попыток выбраться из воды. Острый камень поцарапал ему бок. Катага приходил в себя, начал вырываться.

— Не сдавайся, старик, — подбадривал его Хадуэлл. До берега оставался какой-нибудь десяток футов, но поток вновь поволок их к середине.

Нечеловеческим усилием Хадуэллу удалось схватиться за склонившуюся над водой ветвь. Он не разжал пальцев, пока жители деревни, следуя указаниям жреца, не вытащили обоих на берег.

Их отнесли к храму Тангукари. Отдышавшись, Хадуэлл подмигнул Катаге.

— Едва уползли, старик!

— Подонок! — тот плюнул в Хадуэлла и захромал прочь.

Хадуэлл изумленно смотрел ему вслед.

— Должно быть, старик повредился умом. — Он повернулся к жрецу. — Ну, так когда приступим к Абсолюту?

Угрожающие лица игатийцев надвинулись на него.

— Ха! Он хочет Абсолюта!

— Какой наглец!

— После того, как он вытащил бедного Катагу из реки, ему хватает совести…

— Спасти жизнь собственному тестю!

— Да откуда он свалился на нашу голову? — задал риторический вопрос Вэсси. — Смерть для него — слишком большая честь.

Хадуэлл никак не мог понять причину массового умопомешательства. Он обратился к жрецу.

— Что происходит?

Лэг, сжав побледневшие губы, печально смотрел на него и молчал.

— Разве меня не удостоят церемонии Абсолюта?

— Ты ее заслужил, — последовал ответ. — Если кто достоин Абсолюта, так это ты, Хадуэлл. Справедливость требует, чтобы ты получил Абсолют. Но есть принципы милосердия и сострадания, которые так ценит Тангукари. Если взглянуть на случившееся под этим углом, ты, Хадуэлл, совершил недостойный, отвратительный проступок, вытащив беднягу из реки. Боюсь, простить такое невозможно.

Хадуэлл не знал, что и сказать. Очевидно, он нарушил табу, не позволяющее спасать игатийцев, свалившихся в реку. Но откуда мог он знать о существовании табу? Разве такой пустяк мог перевесить все доброе, что он сделал для них?

— Неужели вы не можете хоть как-нибудь отблагодарить меня? — взмолился он. — Вы мне нравитесь. Я хочу жить среди вас. Я уверен, вы что-то придумаете.

Глаза старого жреца затуманились сочувствием. Он сжал булаву, оторвал ее от земли.

Его остановил возмущенный гул толпы.

— Я бессилен. — Булава легла на землю. — Оставь нас, лживый посланец. Уходи от нас, о, Хадуэлл. Ты недостоин даже смерти.

— Ладно! — Терпение Хадуэлла лопнуло. — Черт с вами, грязные дикари. Не останусь с вами ни за какие коврижки. Я ухожу. Ты со мной, Меле?

Девушка вздрогнула, взглянула на Хадуэлла, затем — на Лэга. Повисла тяжелая тишина.

— Вспомни об отце, Меле, — молвил наконец жрец. — Вспомни о вере предков.

Меле гордо вскинула маленький подбородок.

— Я замужняя женщина. Пошли, Ричард.

— Молодец, — кивнул Хадуэлл и поспешил к звездолету. Меле последовала за ним.

— Меле! — в отчаянии вскричал жрец, но девушка даже не обернулась. Они поднялись по трапу, тот втянулся внутрь, люк захлопнулся.

Минуты спустя языки красного и синего пламени окутали серебристую сферу. Она оторвалась от земли, плавно набирая скорость, поднималась все выше и выше, превратилась в точку, растворилась в небе.

По щекам жреца катились слезы…

— Дорогая, мы летим на Землю, мою родную планету, — пояснил Хадуэлл. — Тебе там понравится.

— Обязательно. — Меле не отрывала глаз от россыпи звезд на черном бархате космоса.

Где-то среди них затерялся ее дом, куда ей уже не вернуться. Но другого выхода не было. Женщина всегда идет за мужчиной, которого любит. И если любит по-настоящему, никогда не теряет веры в него.

Меле по-прежнему верила в Хадуэлла.

Под одеждой она нащупала миниатюрный, вставленный в ножны кинжал. Его кончик покрыт медленно действующим, вызывающим ужасные боли ядом. Кинжал передавался по наследству из поколения в поколение и использовался, когда поблизости не было жреца, и только для самых любимых членов семьи.

— Теперь я не буду терять время попусту, — продолжал Хадуэлл. — Ты вдохновишь меня на великие дела. Ты будешь гордиться мною, дорогая.

Меле согласно кивала. Когда-нибудь, думала она, Хадуэлл искупит грех перед ее отцом. Возможно, уже в следующем году. А потом он получит от нее самое дорогое, что может дать женщина своему мужчине.

Мучительную смерть.

Эдмонд Гамильтон

Гостиница вне нашего мира

Главное — не награда, а борьба.

(С) Нора Галь. Перевод на русский язык, 1991.

В тот вечер Мерилл совсем пал духом. Он тревожился не за себя, но за старика в соседнем номере убогой гостиницы: этот худощавый седой человек в очках был одним из четверых крупнейших государственных деятелей послевоенной Европы.

После долгих лет изгнания Карлос Гвинард возвратился на родину, на Балканы, чтобы помочь своей несчастной стране выйти из хаоса, — только он один и мог бы тут помочь. Но в тот вечер даже Гвинард, измучась неудачами, в отчаянии признался, что не в силах удержать свой народ на краю пропасти.

— Слишком сильна нетерпимость, слишком много старых счетов и обид, слишком много честолюбцев, — печально сказал он Мериллу, когда закончилось последнее в тот день совещание. — Боюсь, надеяться не на что.

Мерилл был всего лишь скромный американский лейтенант, которому начальство поручило охранять старого государственного мужа, но за последние недели они с Гвинардом стали друзьями.

— Вы просто устали, сэр, — попытался он подбодрить старика. — Утро вечера мудренее, завтра вы увидите все не в таком мрачном свете.

— Боюсь, что для этой части Европы настанет долгая, долгая ночь, — пробормотал Гвинард.

Худые плечи его опустились, глаза, всегда живые, приветливые, потускнели и смотрели затравленно.

— Может быть, они мне помогут, — вдруг прошептал он. — Это против наших законов, но… — Он умолк на полуслове, ощутив на себе изумленный взгляд Мерилла. — Спокойной ночи, лейтенант.

Вот с этой минуты Мерилл и не находил себе места. Такой славный старик, и такой почтенный, его уважают во всем мире; тяжело видеть его угнетенным и отчаявшимся. И ведь он взвалил на себя огромный, поистине геркулесов труд…

Мерилл подошел к открытому окну. Над темным, изуродованным бомбежками городом завывал леденящий ветер. На севере поблескивала под звездами река. Хоть война и кончилась, на этой земле еще почти всюду было темно. Быть может, если Гвинард потерпит неудачу, здесь и вовсе не засветятся огни?

Что это бормотал старик, какие такие «они» ему помогут? И что там против законов? Может, он затевает какое-нибудь тайное совещание? Уж не хочет ли он ускользнуть на это совещание без своего телохранителя?

Мерилл вдруг струхнул. Если он недоглядит и с Гвинардом что-нибудь стрясется, его, конечно, разжалуют, но дело не в этом. Просто он привязался к старику, а здесь, в темном городе, немало таких, что рады бы его прикончить, дай только случай. Нет, Гвинарду никак нельзя выходить одному…

Лейтенант подошел к соседней двери и прислушался. В спальне тихие шаги. Подозрительно! Уже час, как Гвинард ушел к себе. Видно, он и впрямь собирается украдкой выйти из дому?

Мерилл тихо приотворил дверь. И замер от неожиданности.

Гвинард стоял посреди комнаты спиной к нему. Над головой он держал карманные часы, пальцами другой руки перебирал по массивной крышке, усыпанной драгоценными камнями.

Уж не сошел ли он с ума? Ему так достается, мог и не выдержать… и, однако, в нелепом занятии старика Мериллу почудилась некая трезвая сосредоточенность.

Он не впервые видел часы Гвинарда. Любопытная штука: золотые, очень большие и тяжелые, и на крышке — сложный узор из крупных самоцветов.

Сейчас Гвинард, подняв часы над головой, нажимал поочередно на камни. В этом было что-то очень странное, зловещее, и Мерилл невольно шагнул ближе.

Вот он уже рядом со стариком, тот вздрогнул, обернулся.

— Назад, лейтенант! Не смейте!..

Все произошло мгновенно: Мерилл подошел вплотную к старику, тот в ужасе закричал, и от часов на них обоих упал тонкий, трепетный, слепящий луч.

Мерилла ослепило и словно бы ударило. Казалось, пол ушел из-под ног и он падает, падает…

Сознания он не потерял. Но весь мир исчез, и он провалился в ревущую черную бездну. А потом его тряхнуло, и вот он, шатаясь, опять стоит на твердой земле.

Но не в номере гостиницы. Стены, пол, лампы — все исчезло, как по волшебству. Остался один только Карлос Гвинард — Мерилл все еще сжимает его худое плечо.

— Что… — только и вымолвил Мерилл, язык не повиновался ему.

Под ногами — трава, крутом какая-то туманная мгла. Они стоят под открытым небом, но ничего не разглядеть. Только вьется, завивается туман, а сквозь него пробивается слабый зеленоватый свет.

В этом зеленом отблеске он совсем близко увидел худое лицо и расширенные от ужаса глаза Гвинарда.

— Вы прошли со мной! — растерянно воскликнул старик. — Но… но такого никогда не бывало. Это запрещено! Вам здесь не место!

— Что случилось? — хрипло спросил Мерилл. Он ошеломленно озирался, но всюду клубился тот же безмолвный зеленоватый туман.

Мрачная, дикая мысль поразила его:

— Это был взрыв? Мы… мы убиты?

— Нет-нет! — поспешно успокоил Гвинард. Лицо его выражало безмерную растерянность и тревогу. Поглощенный Мериллом, он, видно, не замечал ничего вокруг. — Но вы, лейтенант… напрасно вы сюда попали. Знай я, что вы стоите у меня за спиной… — Тут он взял себя в руки. — Придется отвести вас к остальным, — огорченно сказал он. — Другого выхода нет. А уж они решат, как быть. Если они не поймут…

Его тонкое, изможденное лицо омрачила какая-то невысказанная забота.

Американец ничего не понимал. Хотел заговорить — и не мог. Уж слишком все это внезапно и непостижимо…

Он стоял и бессмысленно озирался по сторонам. Вокруг ни звука. И никакого движения. Только вьется зеленый туман, холодными влажными щупальцами неслышно гладит по лицу.

— Поймите, лейтенант, — настойчиво заговорил Гвинард. — Это ужасная, непростительная ошибка, вы нечаянно оказались в таком месте, где вам быть никак нельзя, нарушили величайшую, строго хранимую тайну.

— А что это за место? — глухо спросил ошеломленный Мерилл. — И как мы сюда попали?

— Послушайте, — медленно сказал Гвинард. — Раз уж вы тут, придется вам объяснить. Это не наша Земля. Это иной мир.

— Иной мир? — Мерилл силился понять. — То есть мы попали на другую планету?

Гвинард покачал головой.

— Нет, это не планета, известная науке. Это совсем другой мир, в ином пространстве и в ином времени. — Он растерянно запнулся. — Как вам объяснить? Я же не физик. Я и сам знаю только то, что мне говорили Родемос, Зискин и остальные. Ну, слушайте. Этот мир лежит в рамках иного пространства и времени, но он всегда рядом с Землею, они смежные. Их удерживает вместе — как это говорил Зискин? — взаимное притяжение между разными измерениями. Этот мир нераздельно связан с Землей, и, однако, земляне не могут ни увидеть его, ни прикоснуться к нему.

У Мерилла пересохло в горле, сердце забилось чаще. Он начал что-то понимать.

— Я читал, что есть такие смежные миры, — медленно проговорил он. — Но как мы сюда попали?

Гвинард показал на свои часы с причудливым узором из крупных камней на крышке.

— Вот что нас сюда привело. Это не часы, только похоже. Инструмент невелик, но он дает довольно энергии, чтобы перебросить нас сюда с Земли. Этот мир известен уже тысячи лет. Дорогу сюда открыл один ученый еще в древней Атлантиде. Секрет передается из поколения в поколение, его знают лишь немногие избранные.

— Значит… — Мерилл пытался понять. — Значит, во все времена какие-то люди об этом знали? — Он порывисто указал на клубившиеся вокруг зеленые туманы.

Гвинард наклонил седую голову.

— Да. В каждую историческую эпоху крупнейших людей посвящали в тайну и вверяли им драгоценный Знак, который открывает доступ сюда. Не хочу сказать, что и я достоин быть среди великих, но так решили другие и ввели меня в свой круг. И все члены этого тайного земного братства, сыны всех былых и грядущих веков, часто встречаются здесь, в этом мире.

Мерилл был поражен.

— Как, здесь сходятся люди из прошлого, настоящего и будущего?! Но ведь…

— Я же вам говорил, что этот мир находится вне нашего земного пространства и времени. На Земле проходит тысяча лет, а здесь — несколько дней. Время здесь иное. — Он поискал понятный пример. — Вот вы представьте: земные столетия — будто комнаты вдоль одного коридора. Из одной комнаты в другую, из века в век попасть нельзя. Но если иметь ключ, обитатели всех комнат, всех веков могут выйти в коридор — он для всех общий, и здесь они встречаются.

Измученное лицо его снова потемнело.

— Сегодня я пришел просить у братьев помощи. Пусть помогут спасти мою страну от анархии. Это моя последняя надежда. Законы нашего братства запрещают нам помогать друг другу в таких делах. Но теперь…

Он схватил Мерилла за руку.

— Медлить больше нельзя. Придется вам пойти со мной, хоть вы и непосвященный.

И, не выпуская руки Мерилла, чуть не волоча его за собою, старик поспешно зашагал сквозь зеленую мглу. Они шли по густой траве, по волнистой равнине, изредка пересекая небольшие ручейки. Вокруг по-прежнему ничего не было видно, кроме тумана, и нигде — ни звука, ни признака жизни.

Лейтенанту Мериллу казалось, будто он видит дурной сон. То, что он услышал от Гвинарда, не укладывалось в голове. Тайное братство величайших людей всех времен, ключ к неведомому миру, передаваемый посвященным, чтобы они могли сойтись все вместе из глуби разных веков… Невероятно, непостижимо!

— Est Guinard? Salve![5] — окликнул звучный голос.

Гвинард остановился, обернулся, вглядываясь в туман.

— Salve, frater! Quis est?[6]

И торопливо шепнул Мериллу:

— Мы ведь не можем обойтись без общего языка. Вот и говорим по-латыни. Кто не знал ее прежде, тем пришлось выучиться. А вы латынь знаете?

— До войны я учился на медицинском, — пробормотал Мерилл. — А кто это?..

И тут из тумана возник человек, подошел к ним и весело поздоровался.

— Так и думал, что увижу тебя сегодня, Гвинард, — оживленно сказал он. — Как дела в твоем странном веке?

— Нехорошо, Эхнатон, — отвечал старик. — Потому я и пришел. Мне нужна помощь.

— Помощь? От нас? — переспросил человек по имени Эхнатон. — Но ты же знаешь, мы не можем…

Он оборвал себя на полуслове и уставился на Мерилла. А Мерилл в свою очередь с удивлением разглядывал его.

Человек этот был совсем молод; худощавое, смуглое, одухотворенное лицо, сияющие глаза. И очень странная одежда: полотняный плащ поверх короткой туники, темные волосы перевиты змейкой кованого золота, с шеи на цепочке свисает сверкающий диск, и на нем выложен из драгоценных камней причудливый узор таинственного Знака.

— Эхнатон царствовал в Египте в четырнадцатом веке до нашей эры, — поспешно объяснил Гвинард. — Вы, наверно, слышали о нем, даже если и не сильны в истории.

Эхнатон! Мерилл не верил глазам. Да, он слышал о правителе древнего Египта, о первом великом государственном муже в истории человечества, который на заре времен мечтал о всеобщем братстве.

— Этот человек — чужой, — с недоумением сказал египтянин. — Зачем ты его привел?

— Я не хотел, это вышло нечаянно, — быстро ответил Гвинард. — Я все объясню, когда придем в гостиницу.

— Вот она, — кивком показал Эхнатон. — Судя по шуму, сегодня собралось много народу. Надеюсь, что так: в прошлый раз я застал только Дарвина да этого упрямца Лютера, и мы спорили до хрипоты.

Впереди в тумане зарделся теплый, приветливый свет, он падал из окон низкого, приземистого строения, которое спутники Мерилла называли гостиницей.

Странный это был дом. Одноэтажный, сложенный из бревен и темного камня, в этой тишине и в тумане он казался призрачным, неправдоподобным. Вокруг раскинулся сад и парк.

Гвинард распахнул дверь, и их обдало светом, теплом, разноголосым гулом спора. Раздались приветственные оклики по-латыни:

— А, Гвинард! Иди-ка, послушай! Зискин и старик Сократ опять взялись за свое!

Мерилл стоял и смотрел во все глаза. Перед ним было просторное помещение — общая зала, как на обыкновенном постоялом дворе, бревенчатые стены, выложенный каменными плитами пол. Сбоку — огромный очаг, в котором пылает огонь, его-то пляшущие отблески, да еще красноватое пламя светильников по стенам, и освещают комнату.

Посередине расставлены длинные столы. И вокруг самого большого, на котором, всеми сейчас забытые, стоят чаши с вином, собралась престранная разноликая компания.

Рядом с человеком в сверхсовременном костюме со множеством молний сидит рослый римлянин в бронзовых латах; подле старого-престарого китайца с лицом как печеное яблочко — исполненный достоинства бородатый мужчина в брыжах елизаветинских времен и коротких панталонах в обтяжку; веселый малый, разряженный пышно и крикливо по французской моде шестнадцатого века, развалился по соседству с плотным суровым человеком в тусклой пуританской одежде американца времен Войны за независимость. А в дальнем конце стола застыл в раздумье кто-то молчаливый, закутанный в подобие темного плаща с капюшоном, лицо у него очень бледное и какое-то странное, нельзя понять, стар он или молод.

И вся эта удивительно пестрая компания, кроме задумчивого молчальника в плаще с капюшоном, горячо и шумно о чем-то спорит. Два главных спорщика — красивый молодой человек в странном блестящем одеянии, словно сплетенном из металлических нитей, и коренастый грек со сломанным носом и умными зоркими глазами. Значит, это они и есть — Зискин и… и Сократ? — в изумлении подумал Мерилл.

К вновь прибывшим вперевалку подошел толстяк с круглым добродушным лицом, одетый как житель древнего Вавилона. В руках у него были полные чаши вина, и Мерилл понял, что это — хозяин гостиницы.

— Добро пожаловать, друг Гвинард! — прогудел он. — Здравствуй и ты, Эхнатон, только смотри, больше не заводи богословских споров.

И тут он заметил стоящего чуть позади Мерилла. Улыбка сбежала с его лица.

— А это кто такой?!

Слова эти прогремели на всю залу — спорщики разом умолкли, все взгляды обратились к вошедшим.

Высокий лысый римлянин с мрачным взором отставил кубок, подошел и остановился перед Мериллом.

— Как ты сюда попал? — резко спросил он. — Есть у тебя Знак?

— Подожди, Цезарь, — мягко, но настойчиво сказал Гвинард. — Знака у него нет. Но попал он сюда не по своей вине.

Цезарь? Юлий Цезарь? Не в силах вымолвить ни слова, Мерилл смотрел на римлянина.

Вмешался еще один из застольцев — спокойный, серьезный, в костюме времен королевы Елизаветы:

— Ты меня помнишь, Гвинард? Я Фрэнсис Бэкон. Позволь узнать, где вы с Эхнатоном нашли этого человека?

Правитель Египта отстраняюще поднял руку:

— Я его не знаю, мы только что встретились.

— Его зовут Мерилл, он пришел со мной, — заторопился Карлос Гвинард. Голос его зазвенел от волнения. — Это моя вина. По оплошности я не заперся, в последнюю минуту он вошел ко мне, и сила Знака перенесла его сюда вместе со мною. Всему виной моя неосторожность. Но я сегодня совсем обезумел от горя. Там, в моем веке, страна моя на краю гибели. Я должен ее спасти. Я пришел к вам просить о помощи!

Красивый юноша в гибком одеянии из металлических нитей посмотрел на него, будто не веря.

— О помощи? Но ты же знаешь, Гвинард, мы не можем помочь тебе сделать что-либо в твоем времени!

— Зискин прав, — кивнул Фрэнсис Бэкон. — Ты и сам это знаешь, Гвинард.

— Но мне необходима помощь! — вне себя крикнул Гвинард. — Среди вас есть люди из грядущего, ваши знания, ваша мудрость могут спасти миллионы моих соотечественников. Выслушайте меня!

Поднялся шум, но его оборвал холодный голос Цезаря:

— Всему свой черед. То, о чем ты просишь, Гвинард, очень серьезно. О человеке, которого ты нечаянно привел с собою, поговорим после. Тогда и решим его судьбу. Садитесь, вы все, и выслушаем, что скажет Гвинард.

Мерилл понял, просьба Гвинарда для всех — точно взрыв бомбы. Вновь усаживаясь по местам, все говорили горячо и взволнованно, один лишь задумчивый человек в плаще с капюшоном не пошевелился и не произнес ни слова.

Эхнатон усадил Мерилла за стол рядом с собою, и Мерилл встретил его дружелюбный взгляд.

— Должно быть, тебе все это странно? — сказал египтянин под общий оживленный говор. — Мне тоже было странно, когда я попал сюда впервые. Я едва осмелился воспользоваться Знаком.

— А кто передал тебе Знак? Как тебе все это открылось?

— Первым нашел путь в этот мир Родемос, атлант, сегодня его здесь нет, — объяснил Эхнатон. — Он передал секрет другим, его доверяют лишь двоим-троим в каждом поколении. Я думаю, ты слышал почти обо всех, кто собрался здесь сегодня. Но, конечно, есть и такие, что пришли из твоего будущего.

И Мерилл услышал, что красавец Зискин — великий ученый из Антарктиды тридцать первого века. Старик китаец с лицом, изрезанным морщинами, — это Лао Цзы из шестого века до Рождества Христова, а его смуглый стройный сосед — голландский философ Спиноза. Рядом с великим буддийским императором Ашокой сидит плотный насмешливый Вениамин Франклин, дальше — Джон Лоринг, прославленный космонавт двадцать пятого века, а напротив них — весельчак Франсуа Рабле.

— Просто не верится, — сказал Мерилл. — Я читал и слышал почти про всех, кто тут есть, — и про Цезаря, и про тебя… Знаю, сколько лет вы жили и как умерли…

— Молчи! — гневно перебил Эхнатон. — Здесь не принято говорить человеку о его будущем, даже если знаешь это из истории. Не так-то приятно услышать, что тебя ждет.

Мерилл снова невольно взглянул в дальний конец стола, туда, где за шумными, взволнованными спорщиками, странно молчаливый и неподвижный, сидел человек в плаще с капюшоном. Какое необыкновенное лицо совсем молодое, без единой морщинки, а темные пристальные глаза смотрят, словно сама старость.

— Кто это? — спросил он египтянина.

Эхнатон пожал плечами.

— Это Su Suum, он никогда не говорит о себе. Мы знаем только, что он из очень далекого будущего, дальше даже, чем век Зискина. Он приходит часто, но всегда только молчит и слушает.

И опять над шумным спором, разгоревшимся из-за просьбы Гвинарда, раздался резкий голос Цезаря:

— Умолкните наконец! Выслушаем, что скажет Гвинард!

Все притихли, выпрямились, все взоры обратились на Гвинарда. Франклин шелковым платком протер очки в стальной оправе, Рабле залпом осушил чашу вина и со вздохом отставил ее.

Мерилл опять и опять обводил всех взглядом — от своего соседа Эхнатона, владыки древнего Египта, и до безмолвного Su Suum’а, пришельца из далекого будущего.

— Так же как и вы, я знаю законы нашего братства, — горячо заговорил Гвинард. — Первый закон: хранить в тайне существование здешнего мира и наши встречи. Второй: передавать Знак, символ нашего содружества, лишь тем, кто чужд своекорыстия. И третий закон: ни один земной век не должен через нас менять что-либо в другом. И все же сегодня я прошу вас сделать исключение и преступить третий закон. Я пришел к вам от имени моих соотечественников, я прошу: помогите нам, спасите народ и страну, которым в двадцатом веке грозит страшное несчастие и гибель!

И он стал рассказывать о своей стране: после всех бедствий войны ей грозят анархия и террор, погибнут миллионы людей. И он бессилен остановить надвигающуюся беду.

Лоринг, космонавт двадцать пятого века, перебил его:

— Но ведь, судя по тому, что я читал из истории вашего века, эти бури в конце концов утихнут.

— Да, утихнут, но прежде миллионы людей будут влачить голодное, тяжкое и безрадостное существование! — возразил Гвинард. — Для того я и прошу вас о помощи, чтобы этому помешать.

— Скажи яснее, — пытливо глядя на него, спросил Сократ. — Какой помощи ты ждешь от нас?

Гвинард посмотрел на Зискина, на Джона Лоринга и Su Suum’а.

— Вы трое принадлежите далекому будущему, в ваше время наука открыла много такого, о чем мы и не подозреваем. Быть может, кто-нибудь из вас подскажет средство успокоить мой народ, внушить ему дух доброй воли и согласия?

Su Suum по-прежнему хранил молчание и невозмутимо слушал. Но юный Зискин медленно произнес:

— Да, у нас в Антарктиде психомеханики давно уже решили эту задачу. У нас есть аппарат, испускающий особые лучи, они воздействуют на психику отсталых народов и склоняют их к миру и согласию.

— Открой мне секрет этого аппарата, и я спасу миллионы моих современников от страшных бедствий! — взмолился Гвинард.

Мерилл видел, что все смутились. Молча, с тревогой смотрели они друг на друга. Потом медленно, с трудом выговаривая латинские слова, заговорил старик Лао Цзы:

— Не советую так поступать. Это значило бы нарушить законы времени, законы бесконечности, отделяющей на Земле один век от другого. Века перепутаются, настанет смятение, и оно может повлечь за собою великие бедствия для всей Вселенной.

— Как это может повредить Вселенной? — пылко возразил Эхнатон. — Гвинард никому не раскроет секрет аппарата. И сохранит множество жизней. Так преступим на этот раз закон и поможем ему!

Лоринг, космонавт, озабоченно посмотрел на лысого грека, своего соседа:

— Ты один из мудрейших среди нас, Сократ. Что скажешь ты?

Грек задумчиво потер нос.

— По моему мнению, все предметы вне нас — лишь тени и отражения идеала, и я полагаю, что пойти наперекор идеальным законам Вселенной и нарушить пределы земного времени весьма опасно.

— А я другого мнения, — спокойно, отчетливо произнес Фрэнсис Бэкон. — Некогда я писал, что наша цель — распространить владычество Человека во всей Вселенной. Отчего бы нам не покорить и время, как мы покорили пространство?

Спиноза и Франклин глядели с сомнением. И опять нетерпеливо заговорил Цезарь:

— Болтовня, болтовня… слишком много слов. Гвинарду нужны дела, нужна помощь. Так что же, поможем мы ему?

— Опять скажу: надо помочь! — вскричал Эхнатон. — Почему будущее не может помочь прошлому? Ведь прошлое всегда помогает будущему!

Рабле печально покачал головой:

— Люди глупы. Пусть бы соплеменники Гвинарда позабыли ненависть и надежды и пили вино, тогда им не о чем будет горевать.

— Гвинард, — озабоченно сказал Зискин, — наши, видно, полагают, что то, о чем ты просишь, слишком опасно.

Старик ссутулился, словно на плечи ему легла непомерная тяжесть.

— Так, значит, я не смогу помочь моему несчастному народу…

И опять все громко заспорили. Мерилл больше не слушал.

Он посмотрел на лицо Гвинарда, искаженное горьким отчаянием, и в нем вспыхнула сумасбродная решимость.

— Есть только один способ добиться своего, Гвинард, — прошептал он. — Вот так!

Он выхватил из внутреннего кармана плоский револьвер и прицелился в Зискина.

— Я предпочел бы обойтись без этого, — сказал он удивленным людям. — Но я своими глазами видел, что творится в этой несчастной стране. Вы должны помочь Гвинарду. Дайте ему этот аппарат — или…

— Что «или», человек из прошлого? — с легкой улыбкой спросил Зискин.

Чуть заметное движение руки — и с браслета, который охватывал его запястье, метнулся зеленый огонек. Рука Мерилла повисла, как парализованная. Револьвер выпал из онемевших пальцев.

В тишине громко рассмеялся Цезарь:

— А мне нравится этот дурень! Он, по крайней мере, не только болтает, он пытается действовать.

— Он на деле доказал, что люди его века еще варвары и им нельзя доверить знания Зискина, — резко возразил Лоринг.

Гвинард, потрясенный, смотрел на Мерилла.

— Что вы наделали, лейтенант!

И вдруг над шумом спора, который после выходки Мерилла и его бесславного поражения разгорелся с новой силой, прозвучал медленный, холодный голос:

— Хотите меня выслушать, братья?

Это говорил тот, кто сидел в дальнем конце стола, человек в плаще с капюшоном — Su Suum, тот, кто всегда безмолвствовал.

Зискин, Цезарь, Франклин — все, кто здесь был, разом замолчали, пораженные. Все взгляды обратились к Su Suum’у.

— Вы часто пытались понять, кто я, — негромко заговорил он. — Я сказал вам, что пришел из далекого будущего Земли — и только. Я предпочитал слушать. Но сейчас, пожалуй, мне следует сказать свое слово.

Да, я пришел из далекого грядущего Земли. По вашему счету из 14-тысячного века.

— Так далеко! — прошептал пораженный Зискин. — Но ведь…

Странно юное и вместе безмерно старое лицо осталось бесстрастным.

— Кто я? — продолжал Su Suum спокойно. — Я — последний.

Мерилл похолодел.

— Это значит… — пробормотал изумленный Сократ.

— Да, — подтвердил Su Suum. — Это значит, что я последний из людей. Последний сын племени, к которому принадлежали вы все.

Невеселый взгляд его устремился куда-то в непостижимые дали пространства и времени.

— Мне знакома вся история человечества. Я мог бы вам рассказать ее до конца — о том, как в тридцать четвертом веке с Земли улетели первые звездные колонисты, а в сто восьмом, когда она совсем остыла, ее покинули последние люди; о том, как за тысячи тысяч лет человечество заселило иные галактики и создало во Вселенной империю, чью мощь и великолепие вы бессильны вообразить.

И еще я мог бы вам рассказать, как за долгие, долгие века гасли и умирали галактики и с ними под конец обессилела и погибла вселенская держава. Настали эпохи, когда все меньше становилось обитаемых миров, могущественная межзвездная империя многомиллионного человечества пережила неизбежный упадок, и наконец осталась лишь горсточка людей на умирающей планете, далеко отсюда, на другом краю нашей галактики.

Я — последний из этих последних. Последний из тех, кто уцелел в померкшей, умирающей Вселенной. Со мною завершается славная история человечества — ибо где-то когда-то она неминуемо должна была завершиться, и все мы это знали.

Мне было одиноко в безрадостной, умирающей Вселенной. И перед смертью я решил вернуться на маленькую планету, где впервые возникло человечество, на Землю. В мой век она — мертвая, оледенелая, пустынная, и я на ней один. Вот почему при помощи Знака, что дошел до меня через долгие века, я приходил к вам. Много раз сидел я здесь с вами, люди прошлого, и слушал речи разных веков. И как бы заново переживал славную сагу нашего племени.

Все, кто здесь был, — разные люди разных эпох — не сводили с говорившего изумленных глаз, словно перед ними был призрак, побывавший по ту сторону смерти. Наконец Лао Цзы промолвил:

— Так скажи нам, последний из людей, что ответить нам на просьбу Гвинарда?

И медленно отвечал Su Suum:

— Скажу вам: даже если б возможно было преступить границы земных веков и не вызвать этим катастрофы, даже если б вы могли таким образом избавить свои народы от смятения и от борьбы — многого ли вы этим достигнете? Какое бы могущество вы ни завоевали, каких бы вершин ни достигли, в самом последнем счете все кончится мною. Человечество погибнет, история его завершится, и все великие цели, к которым вы стремитесь, обратятся в прах, в ничто. И потому не так уж важно, если вы и не достигнете цели. Важно иное: каковы вы в своей повседневной борьбе, важны ваше мужество и доброта. Пусть вы воплотили в жизнь самую лучезарную утопию ваших грез — рано или поздно она погибнет. Но ваша ежечасная борьба, ваше мужество, запечатленное на страницах прошлого, не погибнут вовеки.

Он умолк. Поднялся Гвинард, и в глубокой тишине Мерилл услышал его дрожащий от волнения голос:

— Я получил ответ из-за грани времен. Ты дал мне мужество, о котором говоришь.

Остальные молчали, он обвел их взглядом.

— А теперь мне пора. Вы позволите моему молодому другу возвратиться со мною? Обещаю вам, он будет молчать.

Минуту все медлили в сомнении, потом Цезарь махнул рукой:

— Отпустим его, друзья. На Гвинарда можно положиться.

Гвинард поднял золотой Знак над собою и Мериллом, тронул самоцветы на крышке. Слепящий луч упал на лейтенанта, и он потерял сознание.

Мерилл очнулся, в глаза ему било солнце. Недоумевая, он сел, огляделся — оказалось, он сидит на диване в убогом номере гостиницы.

Над ним наклонился Гвинард.

— Я вижу, вчера вечером вы тут уснули, лейтенант.

Мерилл вскочил на ноги.

— Гвинард! Значит, мы вернулись на Землю! Они отпустили меня!

Старик озадаченно поднял брови.

— Как так — вернулись на Землю? О чем это вы? Вам что-то приснилось?

Мерилл схватил его за руку.

— Это был не сон! Мы с вами были там, и Цезарь, и Сократ — все! И этот Su Suum, боже милостивый!.. Последний из людей…

Гвинард ласково потрепал его по плечу:

— Ну-ну, лейтенант, вас, видно, кошмары мучили.

Мерилл широко раскрыл глаза. Потом сказал медленно:

— Кажется, я понимаю. Вы обещали, что я буду молчать. Конечно, если вы станете притворяться, что ничего такого не было, мне придется молчать — все равно никто не поверит.

Старик покачал головой:

— Прошу извинить, но я никак не пойму, о чем это вы.

У Мерилла голова пошла кругом. Неужели ему и впрямь просто приснилось это братство веков? Но если так…

— Ну, хватит, — сказал Гвинард. — Пора и за дело. Может быть, мы все-таки сумеем вызволить мой народ из беды, а может быть, и нет. Но надо попытаться.

— А вчера вечером вы уже ни на что не надеялись… — задумчиво сказал Мерилл.

— Вчера мною овладела слабость, — спокойно ответил Гвинард. — Я забыл, что главное не в том, выиграли мы битву или проиграли, главное — как мы держимся в трудный час. Больше я не поддамся слабости.

Слова Su Suum’а эхом отдались в мозгу Мерилла. Так, значит, то был не сон, хоть Гвинард никогда в этом не признается и ему, Мериллу, никогда никого в этом не убедить.

И Гвинард знает, что он все понял: взгляды их встретились, минуту они молча смотрели прямо в глаза друг другу. Потом старик повернулся к двери.

— Идемте, лейтенант. Нас ждет работа.

Кордвейнер Смит

Нэнси

© Р. Рыбкин. Перевод на русский язык, 1991.

Перешагнув порог кабинета, Гордон Грин увидел там двух глядящих на него мужчин. Молодого адъютанта можно было не заметить. Не заметить генерала было нельзя. Генерал сидел там, где ему и надлежало сидеть: за своим письменным столом. И хотя стол, словно утверждая свое главенство, стоял в середине кабинета, невозможно было не обратить внимания на деликатность генерала: шторы были наполовину задернуты, чтобы в глаза тому, кто к нему пришел, не бил солнечный свет.

Генерала (точнее, генерал-полковника) звали Венцель Валленстайн, и он был первый человек, рискнувший отправиться в дальний космос. Ни до одной звезды долететь ему не удалось, как и никому другому в те времена, однако побывал он дальше, чем любой до него.

Валленстайн выглядел стариком, хотя лет ему было не так уж много, меньше девяноста, а в те времена многие люди доживали уже до ста пятидесяти. Состарила Валленстайна непрерывная напряженная работа мысли — именно она, а не страх, не соперничество и не болезни.

При этом Валленстайн оставался абсолютно уравновешенным, и молодой лейтенант Грин не без удивления обнаружил, что сейчас, в первую свою встречу с главой организации, уже испытывает к тому безоговорочную симпатию.

— Ваше имя?

— Гордон Грин, — ответил лейтенант.

— С самого рождения?

— Нет, сэр.

— А какое было?

— Джордано Верди.

— Почему переменили? Верди тоже великолепная фамилия.

— Другим было трудно ее произносить, вот и все, сэр. Из-за этого я и решил сменить.

— Я свое имя сохранил, — сказал старый генерал. — Но это дело вкуса, наверное.

Молодой лейтенант поднял левую руку ладонью наружу, в новом варианте военного приветствия, совсем недавно изобретенном психологами. Это означало, что младший по званию просит у старшего разрешения говорить не по уставу, неформально. Хотя лейтенант это сделал, он вовсе не был убежден, что поступает правильно.

Однако генерал мгновенно ответил тем же — поднял левую руку ладонью наружу.

Лицо генерала, тяжелое, усталое, умное, напряженное, оставалось прежним. Он был весь внимание. Глаза смотрели на лейтенанта с обычным дружелюбием. Было ясно: если глаза генерала и пытаются что-то скрыть, то лишь обременяющие его заботы, которым не видно было конца.

Лейтенант заговорил снова, теперь увереннее:

— Это что, собеседование, генерал? У вас для меня какое-то задание? Если да, сэр, то я обязан предупредить вас: меня признали эмоционально неустойчивым. Отдел кадров ошибается нечасто, но, может, все-таки к вам они меня направили по ошибке?

Генерал улыбнулся. Улыбка тоже была его обычная: ею управляло сознание, а не только чувства.

— Вы узнаете, зачем я вас вызвал, лейтенант, после того, как мы с вами поговорим. Я сейчас приглашу еще одного человека, и тогда вы получите какое-то представление о вашем возможном будущем. Вы просились в дальний космос и считайте, что я отправить вас туда согласен. Вопрос теперь в одном: вы хотите этого на самом деле? Готовы к этому? Очевидно, именно в связи с этим вы просили о неформальном разговоре?

— Да, сэр.

— Напрасно, с таким вопросом вы могли ко мне обратиться даже в рамках устава. Но давайте не будем влезать слишком глубоко в психологические дебри. Ведь в этом и необходимости нет, правда?

И генерал опять одарил лейтенанта своей тяжелой улыбкой. Потом повернул голову к адъютанту, и тот стал по стойке «смирно».

— Зовите его, — сказал Валленстайн.

— Есть, сэр, — ответил ему адъютант.

Генерал и Гордон Грин остались ждать. Почти тут же быстрым, энергичным, веселым шагом в комнату вошел странный лейтенант.

Никого похожего на этого лейтенанта Гордон Грин никогда не видел. Лейтенант был немолод, почти такого же возраста, как генерал, но при этом на лице у него не было ни одной морщинки, ни малейшего намека на напряжение лицо дышало довольством и оптимизмом. На груди у вошедшего красовались три высшие награды Космической Службы, и однако он, уже старик, до сих пор почему-то оставался лейтенантом.

Почему, было непонятно. Человека этого лейтенант Грин видел впервые. Естественно встретить молодого лейтенанта, но уж никак не такого, которому за семьдесят или даже за восемьдесят. В такие годы бывали уже полковниками, или в отставке, или переходили из Космической Службы куда-нибудь еще.

Космосу нужны были молодые.

Увидев своего ровесника, генерал встал. От удивления глаза лейтенанта широко раскрылись: уж очень это было странно. Он никогда не слышал, чтобы командующий был склонен пренебрегать субординацией.

— Садитесь, сэр, — сказал странный немолодой лейтенант.

Генерал сел.

— Что вам теперь от меня нужно? — спросил немолодой лейтенант. — Чтобы я опять рассказал про Нэнси?

— Про Нэнси? — растерянно повторил за ним генерал.

— Ну да, сэр. Историю, которую я рассказываю вceм. Уж вы-то не раз ее слышали, давайте не будем притворяться, будто это не так.

И, повернувшись к Гордону, странный лейтенант сказал:

— Мое имя Карл Вондерлейен. Вы обо мне слышали?

— Нет, сэр, — ответил молодой лейтенант.

— Так услышите, — сказал немолодой лейтенант.

— Не злись, Карл, — заговорил генерал. — Не одному тебе пришлось худо, многим другим тоже. Я побывал там же, где и ты, и я генерал. Ты бы хоть из вежливости мне позавидовал.

— А я не завидую тебе, хоть ты и генерал. Ты прожил свою жизнь, я свою. Ты знаешь, что ты потерял, или думаешь, что знаешь, а я знаю, что я приобрел, знаю абсолютно точно.

Тут немолодой лейтенант перестал обращать внимание на командующего. Он повернулся к Гордону Грину и, обращаясь к нему, заговорил:

— Вы собираетесь в дальний космос, поэтому мы с генералом разыгрываем пьеску, небольшой водевильчик. У генерала Нэнси не было. Он решил обойтись без нее. За помощью не обратился. Полетел в верходаль — и справился. Его хватило на все три года. Три года, равные трем миллионам лет. Побывал в преисподней — и вернулся. Посмотрите на его лицо. Он воплощение удачи, самой что ни на есть настоящей, черт его побери, — и сидит вымотанный, усталый и, похоже, обделенный. А теперь посмотрите на меня, лейтенант. Я — воплощение неудачи. Я так и остался лейтенантом, Космическая Служба не повышает меня в звании.

Генерал молчал, и Вондерлейен заговорил снова:

— О, в отставку, когда придет время, меня, я думаю, проводят как генерала. Но уходить в отставку я еще не собираюсь. Никаких оснований переходить куда-нибудь из Космической Службы не вижу. Что мне было нужно, я имел.

— А что вы имели, сэр? — спросил, набравшись смелости, лейтенант Грин.

— Нэнси. А у него ее не было, — ответил немолодой лейтенант. — Вот и вся разница.

— Не так все плохо и не так все просто, лейтенант Грин, — вмешался в разговор генерал. — Похоже, сегодня лейтенант Вондерлейен не в духе. А ведь мы с ним должны вам кое-что рассказать, но как поступить, решать придется вам самому, — и генерал посмотрел на молодого лейтенанта пронизывающим взглядом. — Вам известно, что мы сделали с вашим мозгом?

— Нет, сэр.

— Вы слышали о вирусе «сокта»?

— О чем, сэр?

— О вирусе «сокта». «Сокта» — слово из существовавшего в древности языка, корейского; на языке этом говорили в стране западнее того места, где была Япония. Слово это означает «может быть», и именно «может быть» мы вложили вам в мозг. Это совсем крохотный кристаллик, его увидишь только под микроскопом. На корабле есть устройство, которое, если пустить его в ход, путем резонанса детонирует вирус. Если вы вирус детонируете, вы станете таким, как лейтенант Вондерлейен. Если не детонируете, то станете таким, как я, — исходя, разумеется, из того, что в обоих случаях вы останетесь в живых. Конечно, может случиться, что вы не вернетесь, и тогда то, о чем мы говорим, представляет лишь теоретический интерес.

Собравшись с духом, лейтенант Грин спросил:

— Как детонация вируса на мне скажется? Почему вы считаете, что вирус этот для меня так важен?

— Подробнее рассказать вам об этом мы не можем. Причины разные, одна из них в том, что подробности здесь даже не заслуживают того, чтобы о них говорили.

— То есть… вы вправду не можете сказать, сэр?

Грустно и устало генерал покачал головой.

— Не могу. Я это упустил, он это имел, и, однако, говорить об этом почему-то невозможно.

Когда, через много лет, двоюродный брат это мне рассказывал, я спросил его: — Но что же получается, Гордон? Они утверждали, что говорить об этом невозможно, а ты запросто мне рассказываешь.

— Спьяна, человече, спьяна, — ответил мне двоюродный брат. — Думаешь, легко мне было подвигнуть себя на этот разговор? Больше не расскажу никогда и никому. А потом, ты мой двоюродный брат, ты не в счет. И самой Нэнси я обещал, что никому не буду о ней рассказывать.

— Кто такая эта Нэнси? — спросил я его.

— В ней все дело, — ответил он. — Она здесь главное. Как раз это и пытались вбить мне в башку самодовольные старики в том кабинете, такие жалкие и глупые. И ничего они не понимали. Ни тот, кому довелось узнать Нэнси, ни тот, которому не довелось.

— Эта Нэнси, она существует на самом деле?

И тогда он рассказал мне историю до конца.

Они говорили с ним о нем жестко. Говорили откровенно, напрямик. Выбор был сформулирован предельно ясно. Валленстайн не скрывал: он хочет, чтобы Грин вернулся живым.

Это была линия, которой неукоснительно следовало руководство Космической Службы: пусть лучше космонавт вернется несправившимся, но живым, чем героем, но мертвым. Не так уж много было космонавтов, способных пролагать пути в дальнем космосе. К тому же, если бы люди считали, что полет в дальний космос равнозначен самоубийству, это неизбежно деморализовало бы личный состав Службы.

Занимались только его психологией, и в конце концов Грин совсем растерялся.

Снова и снова генерал весело, немолодой лейтенант грустно вдалбливали ему, что все это очень серьезно.

Сам же лейтенант Грин не мог понять, почему ему симпатичен генерал и абсолютно безразличен немолодой лейтенант. Ведь, казалось бы, сочувствовать он должен был бы как раз второму.

Только через полтора миллиарда миль, через четыре месяца по земному времени, через четыре жизни, если мерить тем, что он за это время пережил, Грин понял, о чем тогда ему говорили. Они говорили о давно известной психологам истине: одиночество человеку противопоказано. При конструировании кораблей для дальних полетов это учитывалось.

На каждом летели двое. На каждом был большой запас магнитозаписей и по нескольку животных, хотя никакой необходимости в животных на корабле не было; в его случае это оказалась пара хомяков. Чтобы не возникло проблемы с кормлением детенышей, хомяков, разумеется, стерилизовали, но тем не менее их маленькое семейство демонстрировало в миниатюре счастье жизни, как его понимают на Земле.

Теперь Земля была очень далеко.

И тут умер напарник лейтенанта Грина.

И тогда опасности, до этого маячившие смутно где-то на заднем плане, приблизились и встали перед Грином во весь свой исполинский рост.

Тут-то и понял он, что именно пытались ему втолковать генерал и немолодой лейтенант.

Все его помыслы сосредоточились теперь вокруг хомяков.

Он прижимался лицом к их клетке и разговаривал с ними.

Был уверен, что понимает их настроения. Пытался жить их интересами, словно это были люди.

Словно сам по-прежнему был среди людей, был их живой частицей, а не находился здесь, в пустоте, где за тонкой стенкой из металла выло безмолвие.

Он перестал ощущать время. Знал, что теряет рассудок, и знал также, что полученная им подготовка, если он потеряет рассудок не целиком, поможет ему выжить. Он теперь понял даже, что оборотной стороной обнаруженной у него эмоциональной неустойчивости, побуждавшей его сомневаться в своей пригодности для Космической Службы, является, по-видимому, способность верить и надеяться, которая считалась абсолютно необходимой для космонавтов и терять которую он начал только теперь.

Снова и снова возвращался он мысленно к короткому разговору о Нэнси и вирусе «сокта».

Что же такое они ему сказали?..

Сказали, что он может позвать какую-то Нэнси. По совести говоря, Нэнси вовсе не любимое его женское имя. Но это неважно, вирус всегда срабатывает. Нужно только стать в определенном месте салона таким образом, чтобы голова была на определенном расстоянии от пола и от стены, нажать на стене только раз кнопку резонатора — и он не выполнит задания, зато обретет счастье и вернется домой живым.

Такое не укладывалось в голове. Что за странный выбор?

Прошло, как ему показалось, три тысячи лет, прежде чем он, готовясь к этому, продиктовал в бортовой журнал свой последний рапорт Космической Службе. Он не знал, что произойдет. Неоспоримо было, что немолодой лейтенант Вондерлейен или как там его зовут жив до сих пор. Но жив и генерал. Генерал справился. Лейтенант — нет.

А теперь этот выбор предстояло, в полутора миллиардах миль от Земли, сделать ему, Гордону Грину. И он его сделал.

Он решил стать несправившимся.

Но нарушение дисциплины, которое он теперь намерен был совершить, его совсем не радовало, и он чувствовал себя обязанным продиктовать в бортовой журнал, чтобы оправдаться перед людьми, короткое к ним обращение: «… вот почему, джентльмены, я принял решение нажать кнопку резонатора. Мне неизвестно, что означает содержавшееся в той беседе упоминание о Нэнси. Я понятия не имею, как подействует вирус «сокта», — знаю только, что благодаря ему не смогу выполнить данное мне задание. Это вызывает во мне стыд. Я сожалею о свойственной человеку слабости, побуждающей меня так поступить. Вы, джентльмены, и сами допускали возможность того, что я вынужден буду ей поддаться. В этом смысле за то, что я не выполнил задания, отвечаю не я, а Космическая Служба, давшая мне право его не выполнить. Джентльмены, простите мне горечь и обиду, окрашивающие в эти мгновения мое прощание с вами, но тем не менее я с вами прощаюсь».

Он перестал диктовать, поморгал глазами, посмотрел на хомяков (в кого они, интересно, превратятся, когда вирус «сокта» начнет действовать?) и нажал кнопку.

Ничего не произошло. Он нажал кнопку снова.

Внезапно корабль наполнился странным запахом. Что это за запах? Он этого запаха не знал.

И вдруг он понял, что пахнет свежескошенным сеном, и слегка геранью, и, может быть, чуть-чуть розами. Так пахло на ферме, где за несколько лет до этого он провел три летних месяца. Запах напомнил ему о матери, когда та выходила на крыльцо и звала его завтракать или обедать, и о нем самом, в достаточной мере мужчине, чтобы быть снисходительным к женщине в собственной матери, и в достаточной мере ребенке, чтобы радостно обернуться, услышав знакомый голос.

Он подумал: «Если действие вируса выражается только в этом, я и дальше смогу работать не хуже, чем прежде».

И еще подумал: «В полутора миллиардах миль от Земли, где, кроме двух хомяков, некому скрасить мне годы одиночества, несколько галлюцинаций мне не повредят».

Дверь открылась.

Открыться она не могла.

Тем не менее она открылась.

Грина охватил страх, какого он не испытывал никогда в жизни. Не отрывая взгляда от открывшейся двери, он повторял про себя: «Я спятил, спятил».

Вошла девушка. Она сказала:

— А, это ты? Привет! Надеюсь, ты меня узнал?

— Нет-нет, мисс, я вас не знаю, кто вы такая?

Девушка не ответила. Она только, оставаясь на месте, улыбнулась.

На ней была расклешенная синяя саржевая юбка на корсаже, пояс из той же ткани, простенькая блузка. В девушке не чувствовалось ничего странного, и она безусловно не была существом из космоса.

Он знал ее, знал хорошо. Возможно, любил. Просто он не мог сейчас вспомнить, кто она.

Она на него смотрела. И только.

Он сразу догадался. Все стало на свои места. Конечно, это и есть Нэнси. Не просто Нэнси, о которой они тогда говорили, а его Нэнси, его собственная, которую он всегда знал, но впервые встретил сейчас.

Он собрался с духом и сказал ей:

— Я не знаю тебя, но откуда-то все-таки тебя знаю. Ты Нэнси, и я знал тебя всю жизнь и всегда хотел на тебе жениться. Я в тебя всегда был влюблен, а ведь я никогда до этого тебя не видел. Это странно, Нэнси. Невероятно странно. Мне это непонятно, а тебе?

Нэнси подошла и приложила руку к его лбу. Это была настоящая маленькая ручка, и неописуемо приятно было общество Нэнси, ничего приятней он не мог бы себе представить. Она сказала:

— В этом надо разобраться. Видишь ли, меня нет, нет ни для кого, кроме тебя. И для тебя ничто и никогда не будет более реальным, чем я. Вот что такое вирус «сокта», дорогой. Это я. А я — это ты.

Он смотрел на нее не отрывая глаз.

Если еще недавно он чувствовал себя несчастным, то теперь это прошло, он был так рад, что она появилась! Он сказал:

— Как это понимать? Что тебя создал вирус «сокта»? Может быть, я сошел с ума и это всего лишь галлюцинация?

Нэнси покачала головой, и ее красивые кудри, растрепавшись, стали еще пышнее.

— Нет, дело совсем не в этом. Просто я — все девушки, которых ты желал в своей жизни. Я мечта, к которой ты всегда стремился, но я — это и ты, потому что я появилась из твоих глубин. Я все, что тебе не удалось найти в жизни. Все, о чем ты боялся даже грезить. Я появилась и здесь останусь. И в корабле этом мы с тобой будем жить душа в душу.

Тут мой двоюродный брат разрыдался. Взял оплетенную бутылку густого красного вина, испанского или итальянского, и налил себе большой стакан. Некоторое время он плакал. Потом, положив голову на стол, посмотрел на меня и сказал:

— Мы были с ней вместе в корабле очень долго, и я до сих пор помню, как она разговаривала со мной. И я понимаю теперь, почему считают, что говорить об этом не следует. На до быть жутко пьяным, чтобы рассказать другим о жизни, которую ты прожил, счастливой жизни, прекрасной, и дать всему этому от тебя утечь, правда?

— Что верно, то верно, — поддакнул я.

Нэнси сразу же все на корабле изменила. Переставила клетку с хомяками на другое место. Поменяла в салоне украшения. Проверила записи в бортовом журнале. Работа, казалось Гордону Грину, шла продуктивнее чем когда-либо до этого.

Но не это было главное, а замечательный домашний очаг, который они создавали для себя. В корабле пахло только что испеченным хлебом и пахло свежестью, а иногда он слышал, как идет дождь, хотя ближайший дождь мог идти лишь в миллиарде шестистах миллионах миль от корабля и лишь холодное безмолвие царапало снаружи холодный металл обшивки.

Очень скоро они привыкли друг к другу.

Были вещи, нарушить которые он не мог, — такое он получил воспитание.

И наступило время, когда Гордон Грин сказал:

— Я не могу просто так взять и овладеть тобой, дорогая. Это было бы нехорошо даже здесь, в космосе, и нехорошо, даже если ты ненастоящая. Для меня ты все равно настоящая. Ты согласна, чтобы мы обвенчались, как полагается, по молитвеннику?

Глаза ее засияли, а губы сверкнули улыбкой, которой улыбалась только она. Нэнси ответила:

— Конечно.

Она обняла его и повисла у него на шее. Он провел пальцами по ее плечу. Ощутил ее ребра. Ощутил у себя на щеках пряди ее волос. Все было настоящее. Более настоящего не могло быть — и какой-то дурак сказал, будто это действует вирус, будто Нэнси не существует! Кто она, подумал он, если она не Нэнси?

Он осторожно поставил ее на пол и, словно вновь родившийся, переполненный любовью и счастьем, стал читать вслух из молитвенника. Попросил, чтобы она отвечала на вопросы, какие полагаются в таких случаях. Сказал:

— Считаю, что я капитан, и считаю, что я сочетал нас, тебя и себя, законным браком — да, Нэнси?

Брак оказался удачным. Корабль летел по огромной, похожей на орбиту кометы кривой. Ушел далеко-далеко. Так далеко, что Солнце превратилось в еле различимую точку.

Гравитация солнечной системы практически перестала влиять на показания приборов.

Как-то Нэнси подошла к нему и сказала:

— Я думаю, ты знаешь, почему не выдержал, поддался слабости.

— Нет, не знаю, — ответил он.

Она серьезно посмотрела на него. Потом заговорила снова:

— Я думаю твоим разумом. Я живу в твоем теле. Если ты умрешь, я умру тоже. Но пока ты здесь, на корабле, и ты жив, буду жива и я и буду существовать от тебя отдельно. Странно, правда?

— Да, странно, — согласился он и почувствовал, как в сердце заново поднимается старая боль.

— И однако, я кое-что тебе скажу — что я скажу, известно той части твоего разума, которой я пользуюсь. Я знаю, что существую. Я сознаю, как высока твоя техническая подготовка, и даже ее чувствую, хотя не испытываю страданий оттого, что ее у меня нет. Образование у меня такое, какое, по-твоему, у меня должно было бы быть, какое ты хотел бы у меня видеть. Но задумывался ты или нет над тем, что сейчас происходит? Наш, твой и мой, мозг работает сейчас почти в пять раз напряженней обычного. Все силы твоего воображения заняты только тем, что непрерывно создают меня. Все твои мысли только обо мне. Они мне нужны, и мне нужно, чтобы ты любил меня, но не остается ни одной мысли на случай аварии, и ни одной — для Космической Службы. Делаешь ты самый минимум. Стою ли этого я?

— Конечно, стоишь, дорогая. В тебе есть все, чего мужчина ждет от любимой, и от самой любви, и от жены, и от настоящего друга.

— Но как ты не понимаешь? Я забираю от тебя все лучшее. Ты это вкладываешь в меня, а когда корабль вернется на Землю, я исчезну.

Каким-то странным образом, но он понимал, что на него действует «сокта». Он смотрел на милую Нэнси, на ее блестящие, ухоженные волосы и вдруг осознавал, что она никогда их не причесывает, — и ему становилось ясно, что с ним происходит. Смотрел, как она одета, и вдруг осознавал, чти для такого количества платьев на корабле не хватило бы места. И однако, она продолжала их менять, прекрасные, чарующие, необыкновенные, день за днем. Он ел пищу, которой, он знал, на корабле не могло быть. Но ни то, ни другое, ни третье тревоги в нем не вызывало.

Сейчас он запустил пальцы в ее волосы. Сказал:

— Я знаю, дорогая, я спятил, и знаю, что ты не существуешь…

— Да нет же, я существую. Я — это ты. Я — часть Гордона Грина, это так же точно, как то, что я вышла за тебя замуж. Ты вернешься на Землю, любимый, а я вернусь в глубины твоего сознания и там буду жить, пока живешь ты. Ты не можешь потерять меня, а я не могу с тобой расстаться, и ты не можешь забыть меня. Убежать к другому я могу только через твои губы. Вот почему это так странно. Вот почему люди об этом столько говорят.

— Я люблю тебя, — сказал Гордон Грин, — хотя знаю, что ты призрак, и знаю, что ты скоро исчезнешь и все для нас кончится. Но я счастлив уже оттого, что сейчас ты со мной. Меня не тянет к спиртному. Я не притронулся бы к наркотикам. И однако, я счастлив.

Каждый день оба занимались обычными делами. Проверяли по звездной карте маршрут, записывали результаты наблюдений, продиктовали несколько глупых замечаний в бортовой журнал. Покончив с делами, на большом огне в красивом камине, которого не было, поджаривали зефир.

Пламя в камине обжигать не могло, но их обжигало. Зефира на корабле не было, но все равно они его поджаривали и с наслаждением ели.

Так проходила их жизнь, полная волшебства, и волшебство это не раздражало, не ранило и не вызывало чувства безнадежности, не вызывало отчаяния.

Они были очень счастливой парой.

Даже хомяки это чувствовали. Хомяки оставались опрятными и упитанными. Охотно съедали свой корм. Излечились от морской болезни. Часто и подолгу смотрели на Гордона Грина.

Одного из хомяков, того, у которого нос был коричневый, он выпустил из клетки, чтобы тот мог побегать по салону.

Грин сказал ему:

— Боевой ты, ничего не скажешь. Будто родился для космоса, бедняга, вот и отбываешь здесь службу.

Еще только раз Нэнси заговорила об их будущем. Она сказала:

— Наверное, ты понимаешь, что у нас не может быть детей. Этого «сокта» не допускает. То есть вообще детей иметь ты можешь, но это будет довольно-таки странно: ты на ком-то женишься, а где-то на заднем плане всегда буду я. Буду обязательно.

Они вернулись на Землю. Добрались.

Суровый и усталый полковник медицинской службы посмотрел на него пристально и сказал:

— Так мы и думали.

— А что вы думали, сэр? — спросил располневший и сияющий лейтенант Грин.

— У вас Нэнси, — ответил ему полковник.

— Да, сэр. Сейчас я ее приведу.

— Приведите, — буркнул полковник.

Грин вернулся в корабль и стал звать и искать Нэнси. Ее нигде не оказалось. Озадаченный, он возвратился к полковнику. Расстроен он все равно не был. Он сказал:

— Я ее не нашел, но уверен, что она где-то здесь.

Полковник улыбнулся странной, сочувственной, усталой улыбкой.

— Она всегда будет где-то здесь, лейтенант. Необходимый минимум работы вы выполнили. Не знаю, следует или нет нам отговаривать людей вашего склада от полетов в дальний космос. Я думаю, вы понимаете, что как бы застыли в вашем теперешнем состоянии. Вас наградят знаком «Задание выполнил». Выполнили его вы успешно — побывали дальше, чем кто-либо до вас. Кстати, Вондерлейен говорит, что вас знает, и сказал, что будет ждать вас у выхода. На всякий случай, чтобы не наступило шоковое состояние, мы положим вас в госпиталь.

— Никакого шокового состояния, — сказал мой двоюродный брат, — в госпитале у меня не было.

Он даже не скучал по Нэнси. Как мог он по ней скучать, если она от него не ушла? Ведь он знал, что она где-то рядом — за углом, за дверью, а если не там, то все равно где-то совсем близко.

За завтраком он знал, что она появится к обеду. За обедом — что она будет во второй половине дня. К концу дня он знал, что с ней поужинает.

Он знал, что безумен. Что безумнее быть нельзя.

Он прекрасно знал, что Нэнси нет и никогда не было. Понимал, что вообще-то должен бы ненавидеть вирус «сокта» за то, что тот с ним сделал, однако вирус этот сам облегчал им же вызванные страдания.

Использование этого средства несло человеку способность вечно надеяться, обещало, что нечто пребудет с ним всегда, а обещание, что нечто пребудет с тобой всегда, часто лучше прекрасной действительности, которая пребудет с тобой лишь временно.

Вот и вся история. Когда лейтенанта Грина попросили выступить против использования этого средства, он сказал:

— Кто, я? Чтобы я отказался от Нэнси? Не говорите глупостей.

— Ведь на самом деле ее все равно нет, — заметил кто-то.

— Вы так думаете? — сказал мой двоюродный брат, лейтенант Грин.

Рэй Брэдбери

Мессия

© Р. Рыбкин. Перевод на русский язык, 1991.

— Мы все грезили об этом в молодости, — сказал епископ Келли.

Остальные за столом забормотали одобрительно, закивали.

— Не было мальчика-христианина, который однажды ночью не подумал бы: «А не я ли — Он? Не Второе ли это Пришествие наконец-то и не я ли Пришедший? Что, что, о, что, боже милостивый, если окажется, что я Иисус? Вот будет здорово!»

Католические священники, протестантские проповедники и один раввин негромко засмеялись, вспоминая каждый свое детство, свои безумные фантазии и какими невероятно глупыми были они тогда.

— А еврейские мальчики, — спросил молодой священник отец Нивен, — представляют себя, насколько я понимаю, Моисеем?

— Нет, нет, мой дорогой друг, — сказал рабби Ниттлер. — Мессией! Мессией!

Снова тихий смех, из всех уст.

— Ну конечно, — сказал отец Нивен, чье свежее лицо было сливочно-розовым, — какую чушь я сморозил! Как же я не подумал? Ведь Христос не был для евреев Мессией, не так ли? И ваш народ до сих пор ждет, чтобы Мессия пришел. Странно. О, как все расходится!

— И ничто так, как это, — сказал епископ Келли.

И, встав, повел всех на террасу, откуда открывался вид на холмы Марса, на древние марсианские города, на старые шоссе, на русла рек, полные пыли, и на Землю, которая, в шестидесяти миллионах миль отсюда, ярким огоньком сияла в этом чужом небе.

— Разве могли мы в самых безумных своих мечтах вообразить, — сказал преподобный Смит, — что наступит день, когда здесь, на Марсе, будут Баптистский Молельный Дом, Капелла Святой Марии, Синагога Горы Синай?

Тихие «нет, не могли» были ответом на его вопрос.

Нарушив тишину, возник новый голос. Пока они стояли у балюстрады, отец Нивен, чтобы проверить часы, включил свой транзистор. Из маленького поселка неподалеку в пустыне передавали новости. Все стали слушать.

— …как утверждают, недалеко от поселка. Это первый марсианин, обнаруженный в наших местах в нынешнем году. Убедительно просим относиться ко всем визитерам такого рода с уважением. Если же…

Отец Нивен выключил приемник.

— Ох уж эта неуловимая конгрегация! — вздохнул преподобный Смит. — Должен признаться, я прилетел на Марс не только ради христиан с Земли, но надеясь также пригласить хотя бы одного марсианина поужинать со мной как-нибудь в воскресенье и узнать от него о его верованиях, нуждах.

— Они еще не решили, как к нам относиться, — сказал отец Липскомб. — Примерно через год, я думаю, они поймут, что мы не охотники на бизонов и шкуры нам не нужны. И все же, надо признаться, держать в узде свое любопытство нелегко. В конце концов, судя по фотографиям, полученным нами от наших «Маринеров», никаких форм жизни на Марсе быть не должно. Но оказалось, что одна есть, непонятная и во многом сходная с человеком.

— Во многом, ваше преосвященство? — И раввин замер над своим кофе. — У меня чувство, что человеческого в них больше, чем в нас. Они ведь дали нам возможность здесь жить. Спрятались среди холмов, нам, как мы можем догадаться, показываются только изредка и всегда в обличье землян…

— Значит, вы тоже верите, что они могут читать мысли телепатически и могут гипнотизировать, и это им позволяет разгуливать по нашим поселениям и дурачить нас своими обличьями и искусственно вызываемыми видениями, и мы их не можем разоблачить?

— Да, я в это верю.

— Тогда сегодняшний вечер, — сказал епископ, раздавая рюмки с мятным ликером и коньяком, — воистину вечер разочарований. Марсиане ни за что не хотят показаться и позволить нам, причастным истинной вере, указать им путь к спасению…

Все заулыбались.

— …а Второе Пришествие Христа будет, судя по всему, не раньше чем через несколько тысяч лет. Как долго ждать нам, людям, о Господи?

— Что до меня, — сказал молодой отец Нивен, — то я никогда не мечтал о том, чтобы быть Христом, его Вторым Пришествием. Я только всегда хотел, и хотел всем сердцем, его увидеть. С восьми лет не перестаю об этом мечтать. Вполне возможно, это главная причина, почему я стал священником.

— Чтобы, если Он и в самом деле придет когда-нибудь снова, о вас на небесах уже знали? — добродушно посмеиваясь, предположил рабби.

Молодой священник широко улыбнулся и кивнул. Каждому вдруг захотелось протянуть руку и к нему прикоснуться, ибо он прикоснулся к какому-то маленькому, нежному нерву в каждом из них. Каждого из них переполняла сейчас любовь ко всему сущему.

— С вашего разрешения, джентльмены, — сказал, поднимая бокал, епископ Келли, — выпьем — кто за пришествие Мессии, кто за Второе Пришествие Христа. Да окажется то и другое чем-то большим, нежели глупые, незапамятно древние мечты!

Выпив каждый за свое, они притихли.

Епископ высморкался и вытер глаза.

Потом все было так, как в большинство других вечеров. Священнослужители уселись за карты и заспорили о святом Фоме Аквинском, но христиане потерпели поражение, когда столкнулись с логикой и эрудицией рабби Ниттлера. Они назвали его иезуитом, выпили по стаканчику на сон грядущий и, перед тем как разойтись, решили послушать последние новости по радио:

— …опасаются, что марсианин, оказавшись среди нас, возможно, чувствует себя как бы пойманным в ловушку. Чтобы он мог безбоязненно пройти мимо, при встрече с ним следует отвернуться. Похоже, что движет им любопытство. Оснований для беспокойства нет. На этом передача…

Священнослужители уходили, обсуждая свои переводы на разные языки текстов из Нового и Ветхого заветов. И тут молодой отец Нивен всех удивил:

— А известно ли вам, что меня однажды попросили написать сценарий по Евангелиям? Фильму, видите ли, не хватало конца!

— Но разве не один, — запротестовал епископ, — конец у жизни Иисуса?

— И все же четыре Евангелия, ваше преосвященство, дают четыре версии. Я их все сравнил. И взволновался. Почему? Да потому, что заново открыл для себя нечто, о чем уже почти позабыл. Тайная вечеря на самом деле не последняя совместная трапеза Христа и учеников!

— Боже милостивый, если не последняя, то какая же?

— Какая? Первая из нескольких, ваше преосвященство. Первая из нескольких! Разве не было такого, когда Иисуса уже сняли с креста и погребли, что Симон Петр ловил вместе с другими учениками рыбу в море Галилейском?

— Было.

— И не были разве их сети чудесным образом наполнены рыбой?

— Были.

— А когда они увидели на берегу Галилейском бледный свет, разве не сошли они на берег и не нашли там раскаленные добела угли, а на углях только что пойманную рыбу?

— Да, как же, да, — сказал преподобный Смит.

— И разве не почувствовали они там, за мягким светом раскаленных углей, Присутствие, и не воззвали к нему?

— Воззвали.

— Не получив ответа, не прошептал разве снова Симон Петр: «Кто это там?» И неузнанный Дух на берегу Галилейском протянул руку в свет от углей, и на ладони той руки разве не увидели они след от вбитого гвоздя, стигматы, которые никогда не залечатся? Ученики хотели убежать, но Дух сказал Симону Петру: «Возьми эту рыбу и накормисвоих братьев». И Симон Петр взял с углей рыбу и накормил учеников. И бестелесный Дух Иисуса сказал тогда: «Возьми мое слово и возвести всем народам, и проповедуй, чтобы прощали ближнего». А потом Иисус их покинул. И в моем сценарии Он уходит по берегу Галилейскому к горизонту. А когда кто-нибудь уходит к горизонту, то будто поднимается, правда? Потому что поднимается на расстоянии земля. И Он, идя по берегу, уменьшался и наконец превратился в маленькую точку где-то вдали. А потом и она исчезла. И когда над миром Его дней встало солнце, всю тысячу Его следов вдоль берега размели рассветные ветры, и следов как не бывало… И угли, догорая, разлетелись искрами, и ученики, ощущая во рту вкус Настоящей, Последней и Истинной Тайной Вечери, пошли прочь. И в моем сценарии КАМЕРА смотрит с высоты, как ученики уходят одни на север, другие на юг, третьи на восток рассказывать миру То, Что Должно Быть Рассказано о Некоем Человеке. И их следы, расходящиеся во все стороны спицами огромного колеса, тоже замели песком ветры восхода. И был новый день. КОНЕЦ.

Молодой отец Нивен стоял, окруженный друзьями, глаза его были закрыты, щеки пылали. Внезапно он открыл глаза, как будто очнувшись:

— Простите меня.

— За что простить? — воскликнул епископ, проводя по ресницам тыльной стороной ладони, часто моргая. — За то, что в один вечер я два раза плакал? Разве можно стесняться своей любви к Христу? Да ведь вы же вернули Слово мне, мне! — который, казалось, знает его уже тысячу лет! Вы освежили мне душу, о добрый молодой человек с детским сердцем! Вкушение рыбы на берегу Галилейском — это и вправду истинная Тайная Вечеря. Браво! Вы заслужили встречи с Ним. Второе Пришествие должно произойти хотя бы ради вас одного!

— Я недостоин!

— Как и мы все! Но если бы можно было меняться душами, я бы сию же минуту, пусть на время, поменял бы свою на вашу, светлую, чистую. Может быть, еще один тост, джентльмены? За отца Нивена!

Все выпили за отца Нивена и потом разошлись; раввин и проповедники пошли вниз с холма к своим храмам, а католические священники постояли еще минутку у открытой двери, разглядывая незнакомый мир Марса, обдуваемый холодным ветром.

Наступила полночь, потом один час, два, а в три часа бездонного холодного марсианского утра отец Нивен заворочался. Невнятно шепча, заплясало пламя свечей. Прижавшись к окну, глухо застучали листья.

Внезапно очнувшись от сновидения, где кричала толпа и кто-то за кем-то гнался, он рывком сел в постели. Прислушался.

На нижнем этаже хлопнула наружная дверь.

Накинув халат, отец Нивен спустился по полутемной лестнице своего прицерковного жилища и прошел через церковь, где вокруг каждой из дюжины свечей, горевших одна здесь, другая там, разливалась маленькая лужица света.

Обходя одну за другой двери, он думал: «Какая это глупость — запирать церкви! Что в них красть?» Но все-таки шел дальше, крадучись, сквозь спящую ночь.

И вдруг увидел, что передняя дверь церкви отперта и ветер, мягко толкая, то и дело приоткрывает ее внутрь.

Поеживаясь от холода, отец Нивен закрыл ее.

В церкви кто-то пробежал на цыпочках.

Отец Нивен молниеносно повернулся.

В церкви никого не было. То в одну, то в другую сторону покачивались огоньки свечей в нишах. Ничего, кроме древнего запаха воска и ладана, непроданных их остатков со всех базаров времени и истории, других солнц и других полудней.

Он окинул взглядом распятие над главным алтарем и вдруг замер.

Он услышал в ночи, как упала капля воды, одна-единственная.

Медленно-медленно отец Нивен повернул голову и посмотрел в сторону баптистерия.

Свечей там не было, и однако…

Из глубокой ниши, где стояла купель, исходил бледный свет.

— Епископ Келли, это вы? — тихо спросил Нивен.

Он медленно пошел туда по проходу, но остановился, будто его сковал мороз…

Потому что еще одна капля упала, ударилась, перестала существовать.

Как если бы где-то капало из крана. Но ведь никаких кранов здесь не было. Не было ничего, кроме купели, куда капля за каплей падала сейчас какая-то густая жидкость, и между каждыми двумя каплями сердце отца Нивена успевало ударить три раза.

Недоступным слуху языком сердце что-то себе сказало и понеслось во весь опор, потом замедлило ход, и отцу Нивену почудилось, что оно вот-вот остановится. Он покрылся потом. Почувствовал, что не может сдвинуться с места, но двигаться было нужно, сначала одна нога, за ней другая — и вот наконец он добрался до сводчатого входа в баптистерий.

И правда, в этой комнатке, в которой должен был царить мрак, что-то бледно светилось.

Не свеча, нет. Источником света была фигура.

Фигура стояла за купелью. Капли больше не падали.

Язык у отца Нивена прилип к нёбу, глаза полезли на лоб и перестали что-либо видеть. Потом зрение вернулось, и он набрался духу крикнуть:

— Кто? Одно-единственное слово — и оно эхом отдалось во всех закоулках церкви, от него задрожали огоньки свечей, поднялась пахнущая ладаном пыль, и собственное сердце отца Нивена испугалось отзвука: «Кто?»

Свет в баптистерии исходил от бледного одеяния фигуры, стоявшей лицом к отцу Нивену. И этого света было достаточно, чтобы отец Нивен смог увидеть невероятное.

Отец Нивен смотрел во все глаза, и вдруг фигура шевельнулась. Она протянула вперед, будто положив ее на воздух, бледную руку.

Рука лежала как что-то отдельное от Духа по ту сторону купели, будто она противилась, но зачарованный и страшный взгляд отца Нивена схватил ее и потащил к себе, ближе, чтобы узнать, что в середине ее открытой белой ладони.

А в середине была видна рана с рваными краями, отверстие, из которого медленно одна за другой падали капли крови, падали и падали медленно вниз, в купель.

Капли ударялись о святую воду, окрашивали ее и расходились медленными кругами во все стороны.

Рука то появлялась, то исчезала перед глазами отца Нивена, и длилось это несколько исполненных растерянности секунд. Задохнувшись в стоне то ли изумления, то ли отчаяния, одной рукой прикрывая глаза, а другой словно отстраняя от себя видение, отец Нивен, будто пораженный страшным ударом, рухнул на колени.

— Нет, нет, нет, нет, нет, этого не может быть! Словно какой-то страшный дантист одним рывком и без анестезии вытащил у него вместо зуба сочащуюся кровью душу. Он был вскрыт, жизнь из него вырвана, а корни, о боже, корни… так глубоки!

— Нет, нет, нет, нет!

И однако — да.

Он взглянул сквозь кружево пальцев снова.

И Человек был на том же месте.

И страшная кровоточащая ладонь дрожала, роняя капли, в воздухе баптистерия.

— Не надо больше!

Рука отдалилась, исчезла. Дух стоял и ждал.

И лицо Духа было доброе и знакомое. Эти странные, прекрасные, глубокие, пронизывающие насквозь глаза были такими, какими, он знал, они должны были быть. Рот был мягок, и бледно было лицо в обрамлении ниспадающих волос и бороды. Облачен Человек был в простые одежды, видевшие берега моря Галилейского и пустыню.

Огромным усилием воли отец Нивен удержался от слез, подавил муки удивления, сомнений, растерянности, всего того, что, грозя вырваться наружу, ворочалось и бунтовало внутри. Его била дрожь.

И тут он увидел, что Фигура, Дух, Человек, Кто Бы Это Ни Был, дрожит тоже.

«Нет, — подумал отец Нивен, — с Ним такого быть не может! Чтобы Он боялся? Боялся… м е н я?»

А теперь и Дух сотрясся в страшных муках, они были как зеркальное отражение сотрясенности отца Нивена; рот видения широко открылся, глаза закрылись, и оно простонало жалобно:

— Умоляю, отпусти меня!

Отец Нивен ойкнул, и его глаза открылись еще шире. «Но ведь ты свободен, — подумал он. — Никто тебя здесь не держит!»

И в тот же миг:

— Держит! — воскликнуло Видение. — Меня держишь ты! Умоляю! Отврати свой взгляд! Чем больше ты смотришь на меня, тем больше я становлюсь этим! Я не то, чем кажусь!

«Но, — подумал отец Нивен, — ведь я не сказал ни слова! Мои губы не шевельнулись ни разу! Откуда этот Дух знает, о чем я думаю?»

— Я знаю все твои мысли, — сказало Видение, дрожащее, бледное, отодвигаясь в темноту баптистерия. — Каждую фразу, каждое слово. Я не собирался сюда приходить. Решил просто заглянуть в городок. И вдруг оказался разным для разных людей. Побежал. Люди погнались за мной. Я увидел открытую дверь. Вбежал. А потом, а потом…получилось, что я в ловушке.

«Это неправда», — подумал отец Нивен.

— Нет, правда, — простонал Дух. — И поймал меняв эту ловушку ты.

Стеная под бременем услышанного, отец Нивен ухватился руками за край купели и медленно встал, покачиваясь, на ноги. И наконец, набравшись духу, выдавил из себя вопрос:

— На самом деле ты не тот… кого я вижу?

— Не тот. Прости меня.

«Я, — подумал отец Нивен, — схожу с ума».

— Не сходи, — сказал Дух, — иначе я тоже стану безумным.

— Я не могу отказаться от Тебя, о Боже, теперь, когда Ты здесь, ведь столько лет ждал я, столько мечтал — неужели Ты не понимаешь, Ты просишь слишком многого. Две тысячи лет бесчисленные множества людей дожидаются Твоего возвращения. И это я, я встретился с Тобой, увидел Тебя…

— Ты встретился лишь со своей мечтой. Увидел то, что увидеть жаждал. За этим… — фигура дотронулась до своего одеяния, — совсем другое существо.

— Что мне делать, Боже? — закричал отец Нивен; взгляд его метался между потолком и Духом, задрожавшим от его крика. — Что?

— Отведи от меня взгляд. В то же мгновенье я окажусь за дверью и исчезну.

— И… это все?

— Очень прошу тебя, — сказал Человек. Отца Нивена затрясло, дыхание его стало прерывистым.

— О, если б это продлилось хотя бы час!

— Ты бы хотел убить меня?

— О нет! — Если ты будешь удерживать меня в этом облике, я скоро умру, и моя смерть будет на твоей совести.

Отец Нивен поднес ко рту сжатые в кулак пальцы и впился в них зубами; судорога тоски свела его кости.

— Значит… значит, ты марсианин?

— Не более того. Не менее.

— И это случилось с тобой из-за моих мыслей?

— Ты не нарочно. Когда ты вошел сюда, твоя давнишняя мечта схватила меня крепко-крепко и придала мне новый облик. Мои ладони до сих пор кровоточат от ран, которые ты нанес мне из потаенных глубин твоей души.

Отец Нивен потряс головой, он был как в тумане.

— Еще хоть немножко… подожди… Он смотрел неотрывно и не мог наглядеться на фигуру, от которой исходил бледный свет.

Потом отец Нивен кивнул, и такая печаль переполняла его, будто он меньше часа назад вернулся к себе с настоящей Голгофы. Но вот уже прошел час. И на песке у моря Галилейского гасли угли.

— Если… если я отпущу тебя…

— Ты должен, обязательно должен!

— Если отпущу, обещаешь…

— Что?

— Обещаешь снова прийти?

— Прийти? — Раз в год, о большем я не прошу, раз в год приходи сюда, к этой купели, в это же самое время…

— Приходить?..

— Обещай! О, мне обязательно нужно, чтобы это повторилось. Ты не знаешь, как это для меня важно! Обещай, иначе я не отпущу тебя!

— Я…

— Дай обещание! Поклянись!

— Обещаю. Клянусь.

— Благодарю тебя, благодарю!

— В какой день через год я должен буду вернуться?

По щекам отца Нивена катились слезы. Только с большим трудом вспомнил он, что собирался сказать, а когда заговорил, то с трудом мог себя расслышать:

— На Пасху, о Боже, да, на Пасху в следующем году!

— Очень прошу тебя, не плачь. Я приду. На Пасху, тыговоришь, на Пасху? Я знаю ваш календарь. Приду обязательно. А теперь… — Бледная рука с раной на ладони шевельнулась в воздухе, умоляя безмолвно. — Я могу уйти?

Отец Нивен сцепил зубы, чтобы не дать вырваться наружу воплю отчаянья.

— Благослови меня и иди, — сказал он.

— Вот так? — спросил голос.

И рука протянулась и коснулась его, легко-легко.

— Скорей! — крикнул отец Нивен, зажмурившись, изо всех сил прижимая к груди сжатые в кулаки руки, чтобы они не протянулись, не схватили. — Уходи скорей, пока я не оставил тебя здесь навсегда. Беги. Беги!

Бледная рука коснулась его лба. Тихий и глухой звук убегающих босых ног.

Отворилась дверь, открыв звезды, потом захлопнулась.

И эхо долго носилось по церкви, ударяясь об алтари, залетая в ниши, будто металась бестолково, пока не нашла выход в вершине свода, какая-то заблудившаяся одинокая птица. Наконец церковь перестала дрожать, и отец Нивен положил руки себе на грудь, словно говоря этим, как вести себя, как дышать, как стоять неподвижно, прямо, как успокоиться…

Потом он пошел неверными шагами к двери и схватился за ручку, обуреваемый желанием распахнуть ее, посмотреть на дорогу, на которой сейчас, наверное, никого уже нет — только вдалеке, быть может, убегает фигурка в белом. Он так и не открыл дверь.

Отец Нивен пошел по церкви, заканчивая ритуал запиранья, радуясь, что есть дела, которые нужно сделать. Обход дверей длился долго. И долго было ждать следующей Пасхи.

Он остановился у купели и увидел, что вода в ней чистая. Зачерпнул рукой и освежил лоб, виски, щеки и глаза.

Потом прошел медленными шагами по главному проходу и упал ниц перед алтарем и, дав себе волю, разрыдался. Услышал, как голос его горя поднимается ввысь и из башни, где безмолвствует колокол, падает в муках вниз.

А рыдал он о многом.

О себе.

О Человеке, что был здесь совсем недавно.

О долгом времени, которое пройдет, прежде чем снова откатят камень и увидят, что могила пуста.

О времени, когда Симон Петр снова увидит здесь Духа, и он, отец Нивен, будет Симоном Петром.

А больше всего рыдал он потому, о, потому, потому… что никогда в жизни он не сможет никому рассказать об этой ночи…

Фриц Лейбер

Ночь, когда он заплакал

© Р. Рыбкин. Перевод на русский язык, 1991.

Я посмотрела украдкой вниз, на две белоснежные горки с рубиновыми вершинами, упрямо выпиравшие из моей блузки. Было ясно: такие просто не могут не подействовать. И когда его большая машина с откидным верхом медленно поплыла мимо уличного фонаря, у которого я стояла, я презрительно отвернулась.

Машина дала задний ход. Я улыбнулась: мои великолепные молочные железы, как я и рассчитывала, сработали.

— Привет, красотка!

С первого взгляда я поняла: это и есть мужчина, с которым я должна установить контакт. Лицо наемного убийцы, красивое. Рост — шесть футов с лишним. В общем, вид потрясающий.

Он протянул руку, чтобы открыть низкую дверцу, но я, не дожидаясь, перепрыгнула через нее и села с ним рядом. Машина понеслась вперед.

— Как тебя зовут, роскошный мужчина? — спросила я.

Он не счел нужным ответить, хотя раздел меня глазами. Но я не сомневалась, что мои молочные железы меня не подведут.

— Красавчик Миллейн, популярный писатель, так? — с наигранной непринужденностью спросила я.

— Возможно, — бесстрастно ответил он.

— Тогда чего мы ждем? — спросила я и задела его левой молочной железой.

— Послушай, красотка, — холодно сказал он мне, — сексом и правосудием здесь распоряжаюсь я.

Его правая рука обняла меня; я покорно к нему прижалась, по-прежнему задевая время от времени левой молочной железой. Машина ускорила ход. Небоскребы по сторонам дороги уступили место траве и деревьям. Машина остановилась. Обнимавшая меня рука начала исследовать мою прекрасную фигуру, и тогда я деликатно отодвинулась и сказала:

— Красавчик, дорогой, я из Галактического Центра…

— Это журнал? Ты редактор? — выдохнул он.

— …и нас очень интересует, как сексом и правосудием распоряжаются на разных планетах, — продолжала я. — Судя по твоим романам, отношение к сексу у тебя не совсем правильное.

На лбу у него появились вертикальные морщинки в сантиметр глубиной.

— О чем это ты, красотка? — отдернув руки, злобно и подозрительно спросил он.

— В двух словах: ты, кажется, считаешь, что секс существует не для продолжения рода или взаимной радости двух существ. Ты, кажется…

Точь-в-точь, как герои его книг, он выхватил из перчаточного ящика огромный револьвер. Я мгновенно поднялась на свои нижние щупальца (сейчас у них был вид красивых женских ног). Он приставил дуло к моей диафрагме.

— Именно это я и имела в виду, Красавчик… — только и успела я сказать до того, как моя необычайной красоты диафрагма стала брызжущим красным месивом.

Я перекувыркнулась спиной через борт машины и распласталась на мостовой — привлекательный труп с задранной юбкой.

Победно фыркнув, машина тронулась с места, но я, для большего удобства вернув своей руке ее подлинный вид щупальца, крепко ухватилась за задний бампер. Миг — и я на него подтянулась и там, используя воздух и краску на багажнике как материалы, восстановила свою диафрагму, а потом сделала себе из хрома с бампера шикарное вечернее платье из серебристой парчи.

Машина остановилась у бара. Красавчик вылез из нее и вошел в бар. Я влезла в машину через сложенный верх и плюхнулась на сиденье.

Наконец двери бара распахнулись и тут же закрылись снова. Послышались шаги. Я удобно откинулась на сиденье; обтянутые серебристой тканью, мои молочные железы выглядели очень эффектно.

— Привет, Красавчик, — сказала я с нежностью (для того, чтобы ослабить по возможности шок).

Но шок все равно оказался очень сильным. Потом с наивностью, которая меня даже тронула, он спросил:

— Э-э… у тебя что, есть сестра-близнец?

— Возможно, — сказала я, пожимая плечами, отчего мои молочные железы восхитительно задвигались.

— И что ты делаешь в моей машине?

— Дожидаюсь тебя, Красавчик, — честно призналась я.

Не сводя с меня глаз, он сел за руль и спросил:

— Что ты придумала?

— Красавчик, просто я люблю тебя, вот и все.

Красавчик размахнулся и ударил меня по лицу так неожиданно, что я чуть было не забылась и не вернула своей голове ее настоящий вид моего верхнего щупальца.

— Авансы здесь, красотка, делаю я, — грубо заявил он.

И вдруг радостно улыбнулся.

— Ты только послушай, какая у меня идея для рассказа! Появляется девушка из Галактического Центра… то есть вроде как из центра Галактики, где все радиоактивно. И… один парень сходит по ней с ума. Она самая прекрасная девушка во Вселенной, но от нее идет честная радиация, и если дотронуться до девушки, то погибнешь.

— А потом?

— Все. Неужели непонятно?

Он остановил машину перед многоквартирным домом. Вылез, подошел к багажнику и окаменел: он увидел, что бампер серый, хромовое покрытие с него исчезло. Он перевел взгляд на меня: я стояла под фонарем, и серебристая парча на мне в свете фонаря ярко сверкала.

— Свихнуться можно, — нервно сказал он.

А потом нырнул в подъезд, явно чтобы от меня удрать. Но я тут же за ним последовала, и мы оказались оба в тесном лифте. И когда он открывал дверь в свою квартиру, то заметно ко мне потеплел и шлепком поощрил переступить порог.

Внутри все оказалось таким, как я себе представляла: тигровые шкуры, козлы с ружьями, распахнутая дверь в спальню, бар, книги в кожаных переплетах, написанные хозяином квартиры, огромный диван, застланный шкурой зебры…

…а на шкуре — красивая блондинка в прозрачном неглиже: лицо у блондинки было ледяное.

Я остановилась в дверях как вкопанная: он оттолкнул меня и прошел вперед.

Блондинка уже соскочила с дивана. Из ее ледяных глаз смотрела смерть.

— Подлец! — процедила она сквозь зубы.

Ее рука исчезла под неглиже. Рука красавчика — под левым бортом пиджака.

Даже не успев об этом подумать, я вернула своим рукам их настоящий вид — верхних спинных щупальцев, схватила одним красавчика, другим — девицу за локоть и резко дернула. Оба испуганно обернулись, но увидели только, что я стою спокойно в двадцати футах от них: я превратила щупальца снова в руки так быстро, что Красавчик с девицей ничего не заметили.

— Чтоб духу этой бродяжки здесь не было, — бросила я презрительно и направилась к бару.

— Осторожней на поворотах, красотка, — предостерёг он меня.

Я выпила залпом литр виски и, не поворачивая головы, спросила:

— Бродяжка все еще здесь?

— Осторожней на поворотах, красотка, — повторил он.

— Молодец, Красавчик! — воскликнула блондинка.

— Подлец! — парировала я и, будто за оружием, сунула руку себе под подол.

Пушка Красавчика издала звук, похожий на кашель, а я уже сдвинула голову на дюйм, чтобы пуля попала мне точно в правый глаз: заодно она превратила в кашу мой затылок. Я подмигнула Красавчику левым глазом и упала спиной в темноту спальни.

Лежа на полу, я за семнадцать секунд восстановила глаз и затылок. Потом встала, шагнула в комнату и спросила Красавчика:

— Сколько раз придется напоминать тебе насчет бродяжки?

Ледяная блондинка завизжала и пулей выскочила за дверь. Я сказала:

— Ближе к делу, Красавчик. Я действительно из Галактического Центра, и нам в Центре определенно не нравится твое отношение к любви. Нас не интересует, что его вызвало: ущербные гены, тяжелое детство или больное общество. Мы тебя любим и хотим, чтобы ты исправился.

И я потребовала:

— Сделай со мной то, что ты всегда делаешь с девушками, сперва их обязательно застрелив.

На губах у него выступила пена, он выхватил свой огромный револьвер и, стреляя в разные мои части, опорожнил весь барабан, но попал только в два из моих пяти мозгов, так что на мне его стрельба не отразилась. Обливаясь кровью, я повалилась в ванную. Раны я залечила мгновенно, но мое серебристое платье превратилось Бог знает во что. Поэтому я влезла в вечернее платье с открытыми плечами, обнаруженное мною в ванной. Оказалось, что оно мне впору и очень идет. Красавчик тихо рыдал в спальне и осторожно бился о спинку кровати головой.

— Так вот, — сказала я, неслышно войдя в спальню, — насчет любви…

Он подпрыгнул до потолка и, упав на ноги, кинулся в переднюю. Допустить, чтобы он убежал и поднял шум, я не могла — указания Центра на этот счет были вполне определенные. Не раздумывая, я выпустила пару щупальцев ему вслед.

— Не бойся, Красавчик! — успокоила я его, притянув к себе.

И только тут сообразила, что второпях использовала не пару, имевшую вид рук, а другую, ту, которую я скрывала в обличье своих прекрасных молочных желез.

Звуки, которые он издавал, вызвали у меня некоторый страх. Я отпустила его и попыталась восстановить свой безупречный человеческий облик, но в спешке превратила в молочную железу самое верхнее щупальце, замаскированное под человеческую голову. И тогда мне все это надоело и я вернула себе целиком (за исключением голосовых связок и легких) свой истинный вид. Я имела право немного расслабиться: ведь в конце концов я выполнила задание и отныне Красавчика будет трясти от одного вида бюстгалтера на витрине.

И, однако, мне было больно смотреть на его страдания, и я стала ласково гладить его щупальцами, снова и снова объясняя, что я обыкновенный осьминог и что меня на это задание Галактический Центр послал только потому, что мне очень удобно превращать свои семь конечностей в семь конечностей самки рода людей.

И снова и снова говорила о том, что люблю его.

Но мои слова почему-то не действовали. Он рыдал и рыдал.

Об авторах

ГАРРИ ГАРРИСОН родился в 1925 году в небольшом зеленом городке Стамфорде в штате Коннектикут. Детство и юность будущего писателя прошли в Нью-Йорке, где он окончил школу и поступил в университет. Вторая мировая война сорвала Гаррисона со скамьи факультета изящных искусств, одела в форму и превратила в инструктора пулеметной команды. После войны, окончив университет, Гаррисон работает художником и редактором в журналах, в рекламных отделах коммерческих фирм. В 1951 году выходит его первый рассказ в жанре научной фантастики (НФ), который через год (небывалый случай!) включается знаменитым Фредериком Полом в альманах лучших произведений НФ. Вскоре Гаррисон бросает рекламную поденщину, уезжает в Мексику и с этого времени живет на литературные заработки. Начинается его головокружительная писательская карьера: в считанные годы он становится одним из знаменитейших авторов НФ. Романы «Неукротимая планета», «Этический инженер», «Конные варвары», «Билл, герой Галактики», «Подвиньтесь! Подвиньтесь!» и другие ставят его имя в один ряд с именами Каттнера, Саймака, Шекли, Азимова. Плодотворную работу в литературе Гаррисон сочетает с путешествиями, занятиями эсперанто, горнолыжным спортом, подолгу живет в Англии, Италии, Испании, Дании, Австралии.

В своих лучших произведениях Гаррисон создает великолепный сплав авантюрной формы — так называемой космической оперы — с глубоким анализом социальной или нравственной проблематики. Сказанное вполне относится и к предлагаемому здесь роману «Билл, герой Галактики». Первой его заготовкой была повесть под названием «Звездорубы», опубликованная в 1964 году в журнале «Гэлакси». В 1965 году Гаррисон расширил повесть, дополнил ее новыми сюжетными линиями и опубликовал под названием «Билл, герой Галактики». Этот антивоенный, антифашистский роман, где действие развивается стремительно, а ситуации окрашены то юмором, то сарказмом,— одно из лучших произведений писателя.

На русском языке опубликованы многие рассказы Гаррисона и его роман «Неукротимая планета».

УРСУЛА ЛЕ ГУИН — одна из известнейших американских писательниц двух последних десятилетий. Родилась в 1929 году в Беркли в штате Калифорния, в семье известного антрополога Альфреда Л. Крёбера; мать, Теодора Крёбер, была писательницей. Урсула окончила Колумбийский университет. П озже, в год, проведенный в Париже, вышла замуж за молодого французского историка, под чьей фамилией и приобрела литературную славу. Урсула Ле Гуин — автор романов, рассказов, стихотворений, эссе; произведения ее многократно отмечались литературными премиями. Философская глубина, психологизм, сюжетная изобретательность и виртуозное владение языком, демонстрируемые Урсулой Ле Гуин в ее творчестве, сделали его одним из самых значительных явлений не только американской фантастики наших дней, но и современной американской литературы вообще.

РИЧАРД МАККЕННА родился в 1913 году в Маунтин-Хоум штата Айдахо. В 18 лет пошел служить в военный флот и прослужил там двадцать два года, из них десять — на Дальнем Востоке. Выйдя в от ставку судовым механиком в возрасте сорока лет, поступил в университет Северной Каролины и окончил его через четыре года со степенью бакалавра в области английской филологии; уже д о этого он обладал энциклопедическими знаниями в различных естественных науках. Писать начал только в 46 лет и за семь лет творчества, прерванного преждевременной смертью в 1964 году, успел создать реалистический роман, получивший престижную литературную премию и экранизированный, написал сравнительно немного рассказов и повестей, реалистических и фантастических. Вклад Ричарда Маккенны в американскую научную фантастику по своему объему невелик, однако его творчество хорошо знают и ценят на родине автора не только читатели, но и собратья Маккенны по перу.

ПОЛ АНДЕРСОН родился в США в 1926 году в семье эмигрантов из Скандинавии. Учился в университетах ш татов Миннесота и Техас сперва физике, за тем скандинавской филологии (интерес к своим корням Пол Андерсон сохранил на всю жизнь, и скандинавские мотивы лягут потом в основу целых циклов его научно-фантастических произведений). Впервые опубликовался в возрасте 21 года, позже посвятил себя литератур ному творчеству целиком (кроме фантастики, писал также исторические романы, книги для юношества, детективы). Создал десятки научно-фантастических романов, повестей и рассказов. Произведения Пола Андерсона не раз отмечались литературными премиями. По сей день он остается одним из популярнейших в США (да и за их пределами) американских писателей-фантастов.

АЛЬФРЕД БЕСТЕР родился в Нью-Йорке в 1913 году. Количественно его вклад в фантастику не очень велик: три сборника рассказов и три романа (на русский переведены несколько рассказов и роман «Человек без лица», получивший на родине автора престижную в мировой фантастике премию  Хьюго). Его имя начинает постоянно упоминаться в списке лучших фантастов США начиная с 40-х годов нашего столетия. Это мастер гротеска и парадокса, наделенный недюжинным чувством юмора. На его авторской манере, безусловно, сказалась и постоянная работа на радио и телевидении, где жизнь, как известно, «бьет ключом». Повесть «Снежный ком» впервые была опубликована в журнале «Эстаундинг сайенс фикшн», который в 40-е годы был одним из наиболее интересных журналов, целиком отдававших свои страницы набиравшему силу жанру научной фантастики.

РОБЕРТ ШЕКЛИ родился в 1928 году в Нью-Йорке. Прозаик, сценарист. После окончания средней школы перепробовал много профессий, работал садовником, буфетчиком, курьером, служил в армейской газете, играл в ансамбле. После окончания Нью-Йоркского университета получил диплом инженера-металлурга. Но работать в этом качестве ему не пришлось, поскольку к тому времени он уже приобрел литературную известность и выбрал путь профессионального писателя.

Первый рассказ Р. Шекли увидел свет в 1952 году и сразу привлек внимание читателей: и «фэнов» научной фантастики, и любителей детективного жанра. После выхода сборника рассказов Шекли «Не тронуто рукой человека» книги писателя начинают появляться чуть ли не каждый год. Некоторые его рассказы вошли в антологии НФ, по ним ставили фильмы.

Один из ведущих фантастов Америки, лауреат премии Юпитера Р. Шекли хорошо известен и советским читателям: авторским сборником «Паломничество на Землю» и более поздним — «Миры Роберта Шекли», многочисленными повестями и рассказами в сборниках научной фантастики и периодических изданиях.

ЭДМОНД ГАМИЛЬТОН, родившийся в 1904 году в штате Огайо, еще в детстве обнаружил незаурядные способности (был принят в колледж в возрасте 15 лет). В 12 лет он уже знал, что такое литературный труд, и не изменял своему призванию до конца жизни. Первый свой рассказ Гамильтон опубликовал в 1926 году. Вместе с Эдвардом Смитом, Джоном Кэмпбеллом и Джеком Уильямсоном он заложил фундамент современной американской научной фантастики и активно участвовал и в более поздних этапах ее развития. Умер в 1977 году, почитаемый любителями научной фантастики из разных стран мира.

КОРДВЕЙНЕР СМИТ — псевдоним американского востоковедаи политолога Пола Лайнбарджера (1913— 1966), под которым тот опубликовал свои научно-фантастические повествования. Смелая и оригинал!,ная по заложенным в нее идеям, яркая и своеобразная по стилю научная фантастика Кордвейнера Смита (большая ее часть) задумана и реализована как цикл эпических преданий о жизни человечества в течение примерно 15 тысяч лет после 2000 года; преданий, рассказываемых в далеком будущем, для которого эти пятнадцать тысяч лет — седая древность.

РЭЙ ДУГЛАС БРЭДБЕРИ — всемирно известный американский писатель-фантаст, рассказчик, романист, сценарист, драматург и поэт, родился в 1920 году в городке Уокиган в штате Иллинойс. Любовь к чтению, а затем и склонность к творчеству проявились у Брэдбери еще в детстве. Не получив высшего образования, он, однако, приобрел энциклопедические знания благодаря чтению книг (Брэдбери называет себя «выпускником библиотек»). Печататься начал в возрасте 20 лет.

В 50-е годы выходят книги Брэдбери, завоевавшие ему признание и популярность среди читателей на родине, а вскоре и за ее пределами: научно-фантастическая повесть «451° по Фаренгейту», цикл рассказов «Марсианские хроники», сборники «Человек в картинках», «Золотые яблоки солнца» и другие.

Творчество Рэя Брэдбери пользуется огромной популярностью у нас в стране, где произведения его широко издаются и переиздаются.

ФРИЦ ЛЕЙБЕР родился в 1910 году в Чикаго. Следуя по стопам отца, известного актера, посвятил молодость театру. Однако еще подростком, зачитываясь романами Жюля Верна, Герберта Уэллса и Эдгара Райса Бэрроуза (создателя книг о Тарзане), он начал пробовать свои силы в литературе: писать рассказы, сперва сказочно- , а затем и научно-фантастические. Сегодня уже четверть века, как Лейбер признан одним из ведущих мастеров американской фантастики, он блестящий стилист, автор романов, отмеченных литературными премиями, и многих десятков увлекательных рассказов. Таких, например, как публикуемая нами пародийно сатирическая «Ночь, когд а он заплакал».

Примечания

1

Воду — культ, распространённый на некоторых Антильских островах, в том числе на Ямайке, Гаити и др. Самеди — один из фольклорных персонажей этого культа.

2

О вкусах не спорят (лат.).

3

Следовательно (лат.).

4

Букстехуде Дитрих (1637–1707) — композитор и органист, оказавший большое влияние на Иоганна Себастьяна Баха.

5

Это ты, Гвинард? Приветствую тебя! (Лат.)

6

Приветствую тебя, брат! Кто это? (Лат.)

7

Зороастризм — религия в древнем Иране, происхождение которой связывается с именем легендарного Заратуштры, в древнегреческой транскрипции — Зороастра.

8

Ахурамазда — верховное божество в мифологии древнего Ирана.

9

Берсерк — неистовый, непобедимый в битвах древнескандинавский воин.

10

Так проходит тиранозавр (лат.) — переделка известного латинского изречения sic transit gloria mundi: «Так проходит земная слава».

11

уйму (идиш)

12

Сухотка спинного мозга (лат.).

Content

Билл, герой Галактики

От составителя

Гарри Гаррисон Билл, герой Галактики

Книга первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Книга вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Книга третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Эпилог

Урсула Ле Гуин. Планета Роканнона

Пролог: Ожерелье

Часть первая. Повелитель звезд

I

II

III

IV

V

Часть вторая. Скиталец

VI

VII

VIII

IX

Эпилог

Повести и рассказы

Ричард Маккенна. Вернись домой, охотник

Пол Андерсон Сестра Земли

1

2

3

4

5

6

7

Альфред Бестер Снежный ком

Роберт Шекли Самое дорогое

Эдмонд Гамильтон Гостиница вне нашего мира

Кордвейнер Смит Нэнси

Рэй Брэдбери Мессия

Фриц Лейбер Ночь, когда он заплакал

Об авторах

Примечания