Иван Васильевич Лучицкий

Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции

Иван Васильевич Лучицкий (1845–1918) как историк Франции

Книга «Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции» принадлежит перу одного из самых ярких русских историков рубежа XIX–XX вв. И. В. Лучицкому. Он приобрел известность преимущественно как историк Франции, автор научных трудов по аграрной истории, признанных классическими. Наряду с М. М. Ковалевским и Н. И. Кареевым он считается одним из представителей eсоlе russe — так назвал Жан Жорес отечественную научную школу аграрной истории. Творческую деятельность И. В. Лучицкий начал с исследований религиозном истории Франции XVI в., и этой теме посвятил обе свои диссертации — магистерскую и докторскую. В настоящей серии мы публикуем его магистерскую диссертацию, которая в свое время вызвала большой резонанс в России и за рубежом. Созданная же историком интерпретация религиозной истории Франции XVI в. в существенной степени определила направление развития этой тематики в нашей стране. Монография не утратила своей актуальности и сегодня, хотя теперь этими сюжетами и занимаются совершенно иначе[1]. К тому же книгу отличает яркая художественная форма изложения событий, что делает ее привлекательной для широкого читателя. К сожалению, труд историка до сих пор оставался малодоступным, так как существовал в единственном малотиражном издании, осуществленном в университетской типографии г. Киева еще в позапрошлом веке. Потому переиздание столь оригинального монографического исследования, на наш взгляд, весьма полезно как для студентов-гуманитариев, так и для специалистов-историков. Книга найдет своего читателя и среди широкой образованной аудитории, а ее новое издание позволит еще раз почтить память одного из выдающихся отечественных историков.

* * *

И. В. Лучицкий родился 2 июня 1845 г. в городе Каменец-Подольском» в семье преподавателя древних языков и русской словесности. Он получил солидное домашнее образование, а затем закончил киевскую гимназию, где была хорошая подготовка по древним и новым языкам. Уже тогда ученый много времени уделял самостоятельной работе. Сфера интересов Ивана Васильевича была чрезвычайно широка: поначалу он увлекался математикой, затем его заинтересовала история борьбы Нидерландов с Филиппом И. Огромное впечатление, по воспоминаниям историка, произвели на него прочитанные в юном возрасте книги Ф. Гизо и Ф.-Х. Шлоссера, труд Г. Т. Бокля «История цивилизации в Англии». Под влиянием этих авторов формировалось мировоззрение историка — его «резко отрицательное отношение ко всякой нетерпимости, к притязаниям на господство над совестью»[2], приверженность принципам свободы совести и духа.

После окончания киевской гимназии в 1862 г. И. В. Лучицкий поступил на историко-филологический факультет Киевского университета. В студенческие годы он изучал труды Г. Бюхнера и Я. Молешотта, Л. Фейербаха; тайком читал «Колокол» А. И. Герцена. Огромное воздействие на становление Лучицкого как ученого оказало знакомство с «Курсом позитивной философии» французского философа О. Конта. Научные труды Конта стали для Ивана Васильевича методологическим ориентиром при изучении исторических явлений и во многом обусловили его интерес к экономической истории и статистическим методам, а позитивизм в целом стал основой научного мировоззрения историка.

В 1867 г. историко-филологический факультет утвердил тему «Влияние Византии на Европу и Россию» в качестве конкурсной на соискание золотой медали. Заканчивающий в этом году университет И. В. Лучицкий увлеченно работал над темой и интерпретировал ее в духе своих научных и этических представлений. В результате сочинение при всех его достоинствах было признано неблагонадежным. В 1869 г. Иван Васильевич стал преподавателем русского языка и церковнославянской словесности в Киево-Подольской прогимназии и приступил к работе над темой диссертационного сочинения. На этот раз он обратился к изучению религиозных движений XVI в., прежде всего французского кальвинизма. Над проблемой ученый начал работать еще в студенческие годы. И та же тематика на долгие годы определила направление исследований И. В. Лучицкого, которого интересовала прежде всего политическая и религиозная история Франции. Уже в 1870 г. он защитил диссертацию на право преподавания в университете — «Гугенотская аристократия и буржуазия на юге Франции после Варфоломеевской ночи», а в 1871 г. прочитал на историко-филологическом факультете Киевского университета две лекции: в первой — «Мишель Лопиталь и его деятельность по отношению к французским религиозным партиям» — он дал характеристику французской Реформации, во второй — «Генерал Монк» — проанализировал причины реставрации Стюартов. Обе лекции, как и диссертация pro venia legendi[3], были оценены факультетом положительно. В том же году вышла в свет и магистерская диссертация И. В. Лучицкого «Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции». Монография была результатом четырехлетнего кропотливого труда в Санкт-Петербургской Публичной библиотеке, где историк по указаниям Н. И. Костомарова обнаружил неизданные источники — переписку современников религиозных войн. Работа получила высокую оценку у специалистов. По существу, это была первая магистерская диссертация по всеобщей истории, защищенная в России. Она представляла собой оригинальное и самостоятельное исследование И. В. Лучицкого. Успехи начинающего историка были очевидны. Казалось, перед ним открываются блестящие перспективы. Однако, несмотря на его заслуги, совет Киевского университета забаллотировал неблагонадежного молодого ученого, выставившего свою кандидатуру на звание штатного доцента. По этому поводу откровенно высказался только что приехавший в Киев профессор античной литературы В. И. Модестов: университетский совет «забаллотировал г. Лучицкого… без малейшего к тому основания, вопреки всякой справедливости, и прямо в ущерб интересам университета»[4].

И. В. Лучицкий остался приват-доцентом Киевского университета и работал почти без всякой оплаты. Однако вскоре он сумел получить заграничную командировку от Министерства народного просвещения и уже в марте 1872 г. выехал на два года в Европу, где продолжал изучение реформационного движения. Приехав в Париж, он не нашел искомых документов в Национальном архиве и отправился на юг Франции. В архивах Нима, Тулузы, Гренобля и Монтобана его ждала огромная удача: он смог обнаружить совершенно новые документы — протоколы политических съездов и заседаний кальвинистских пасторов. Собранные в то время материалы станут основой его будущих исследований по истории кальвинизма. В бытность свою в Париже Лучицкий, благодаря председателю Общества по изучению французского протестантизма Ф. Шикклеру, получил возможность посещать заседания этого общества, беседовать с пасторами, присутствовать на синодальных собраниях. Он также брал книги и рукописи на дом из Национальной библиотеки и университетской библиотеки Сорбонны. Кроме того, молодой историк часто посещал Школу хартий ii близко познакомился с ее директором тюлем Кишера, который произвел на него сильное и глубокое впечатление. Мнение Ж. Кишера о том, что для молодого ученого «чем меньше руководства, переходящего нередко в опекание… тем больше простора для мысли, для самостоятельной работы», казалось, как нельзя более точно характеризовало ситуацию самого Ивана Васильевича, лишенного руководства в самом начале своей профессиональной карьеры[5]. Тогда же И. В. Лучицкий близко сошелся с французскими историками — Г. Моно, А. Жири и др., а также познакомился с выдающимися французскими политическими деятелями — Л. Бланом, А. Альбером, Ж.-Р. Барни, Ш. Арну. С осени 1872 г. Иван Васильевич был введен в кружок, собиравшийся у Вефура, среди членов которого были И. С. Тургенев и П. Л. Лавров. Члены кружка включили его в состав сотрудников журнала «Знание» (позитивистского толка), в котором историк позже напечатал ряд статей под общим заглавием «История скептической мысли в Западной Европе». В этих статьях он продолжал развивать свою концепцию религиозных войн во Франции. Словом, научная жизнь Ивана Васильевича во Франции была чрезвычайно насыщенной и плодотворной, а его научные контакты неизменно расширялись.

Вскоре после этой командировки И. В. Лучицкий был утвержден доцентом всеобщей истории в Киевском университете, а затем опубликовал книгу «Католическая лига и кальвинисты во Франции», защищенную в том же 1877 г. в качестве диссертации в Санкт-Петербургском университете.

После защиты докторской диссертации в течение 30 лет (с 1877 по 1907 г.) Лучицкий работал в Киевском университете и был там одним из самых ярких преподавателей. Он предпочитал читать не общие курсы, которые студенты, по его мнению, могли освоить самостоятельно, а специальные — совсем не изученные или тенденциозно освещенные. В качестве тем лекций он выбирал историю малоисследованных регионов — так, он первым привлек внимание к истории стран Пиренейского полуострова и Скандинавии. Особое значение И. В. Лучицкий придавал практическим занятиям, во время которых всегда разгоралась полемика по поводу разбираемых вопросов. Он считал необходимым вовлекать студентов в свою исследовательскую лабораторию, поощрял их самостоятельные творческие поиски и трудолюбие. Его ученик, будущий академик Е. В. Тарле вспоминал： «На занятиях у Ивана Васильевича нам приходилось перечитать и пересмотреть ряд увесистых томов, чтобы написать сравнительно очень скромный по размерам реферат»[6]. За время преподавания в Киевском университете, а затем в вузах Петербурга И. В. Лучицкий воспитал целую плеяду блестящих ученых. Среди его учеников видные русские и украинские историки: испанист В. К. Пискорский, специалист по международным отношениям Е. В. Тарле, выдающийся отечественный медиевист Д. М. Петрушевский, историк Украины и второй президент ВУАН Н. П. Василенко, исследователь истории Пруссии XVIII в. Н. Н. Молчановский, полонист Н. Н. Любович и многие-многие другие.

К началу 80-х гг. фокус научных интересов И. В. Лучицкого от истории мысли и религиозных движений, которым он отдавал предпочтение в молодости, явственно перемещается в сторону экономической истории — истории крестьянства, которая отныне поглощает его основное внимание. Теперь его привлекает, как он сам пишет, «история снизу», «история каждой социальной группы в каждой отдельной стране». Раньше, писал ученый, история крестьянства служила лишь общим фоном, на котором «историки расписывали свои арабески», ныне — это «один из самых существенных вопросов для исследования»[7]. И. В. Лучицкий вполне отчетливо сознавал, что поворот в сторону аграрной истории отражает глубинные тенденции развития исторической науки. Это новое направление в науке, писал Иван Васильевич, побудило историков «привлечь к анализу целые серии данных и документов, на которые прежние историки обращали мало внимания, которые покрывались многолетнею пылью в глубине архивов, никем не тронутые…»[8]. Конечно, пристальное внимание к истории крестьянства самого И. В. Лучицкого во многом определялось его общественным мировоззрением: ему были близки либеральные ценности и народническая идеология. Острота крестьянского вопроса в пореформенной России, необходимость его решения заставляет в это время многих передовых историков обращаться прежде всего к социально-экономической истории. В течение 30 лет Лучицкий упорно изучал архивные документы по социально-экономической истории Западной Европы, прежде всего Франции, ища в них ответ на те вопросы, которые ставила перед обществом пореформенная Россия. Он написал по этой теме десятки книг и статей. В результате И. В. Лучицкий стал одним из главных представителей «социально-экономического направления». Пожалуй, никто не определил черты этого наземного течения точнее, чем он сам. В статье, посвященной крупному английскому ученому Т. Роджерсу, Иван Васильевич признавал, что главная характеристика этой тенденции исторической мысли — «изучение народа, народной жизни». Отныне «на первый план выдвинуто изучение важнейшего из факторов жизни — экономического фактора, и вполне ясно поставлено, как главная задача изучения, выяснение во всех деталях процесса экономических изменений, происходивших как в жизни отдельных народов, так и всей Европы, но процесса не самого лишь в себе (как то было раньше), а в связи с остальными явлениями и факторами жизни»[9].

* * *

Все эти принципы исследования социально-экономической истории И. В. Лучицкий, безусловно, воплотил в жизнь в своих работах по истории крестьянства, прежде всего французского. Он стал первооткрывателем архивов южной Франции и Испании, ввел в научный оборот доселе неизвестный материал, опубликовал исследования по аграрной истории Испании и Италии, Дании и Лифляндии. Но постепенно его интересы сосредотачиваются на одном вопросе, имеющем для него первостепенную важность, а именно: каково было изменение, внесенное Великой французской революцией, в судьбы французского крестьянства и социальный состав землевладения? Над этой проблемой он работал в течение нескольких десятилетий, ежегодно выезжая во Францию и внимательно изучая архивные материалы, департамент за департаментом. Первая значительная работа на эту тему — «Крестьянская поземельная собственность во Франции до революции и продажа национальных имуществ» — вышла в свет в 1896 г., за этой книгой последовали многочисленные статьи и монографии («Крестьянское землевладение во Франции накануне революции (преимущественно в Лимузене)» —1898 г., «Состояние земледельческих классов во Франции накануне революции» —1911 г. и др.) Общий вывод автора сводился к тому, что французская революция в целом лишь в незначительной мере способствовала переходу земли в рук крестьян. С точки зрения И. В. Лучицкого, крестьянское землевладение было гораздо более распространено в дореволюционной Франции, чем считали до сих пор. По его мнению, если общая земельная собственность крестьянства возросла, то малоземельные и безземельные крестьяне нисколько не выиграли от этого. И потому в целом революция, по мнению И. В. Лучицкого, оказалась бесплодной и ненужной. Это суждение ранее высказывал знаменитый историк и один из теоретиков западной демократии А. Токвиль, но в чисто умозрительной форме. Русский историк на огромном статистическим материале, добытом в архивных хранилищах в результате почти двадцатилетней работы, доказал бесплодность революции для решения аграрного вопроса. Именно эти труды принесли русскому зеленому мировую славу, а сделанные им наблюдения стали для Лучицкого ключом к пониманию аграрных проблем своей страны.

Было бы однако упрощением рассматривать И. В. Лучицкого исключительно как представителя социально-экономического направления. Он был ученым чрезвычайно широкого кругозора и интересовался всем новым, что происходило в исторической науке. Его изыскания в области истории крестьянства проходили на очень широком фоне. Так, он» пожалуй, один из первых русских историков, кто еще задолго до трудов Л. П. Карсавина обратился к изучению специфики мировосприятия людей прошлого. Об этом свидетельствуют неизданные сочинения, написанные Иваном Васильевичем преимущественно в середине 90-х гг. XIX в. и хранящиеся в Киеве в Институте рукописей библиотеки им. В. И. Вернадского. Одно из них — «Из истории развития скептицизма в области магии и колдовства» — имеет подзаголовок: «Историко-психологический этюд». Лучицкого заинтересовал образ мысли, система христианского миросозерцания, «характер умственных процессов в течение Средних веков»[10]. В этом очерке он ставил целью изучить средневековые верования, связанные с колдовством и магией, представления о взаимоотношениях природы и человека. Среди цитируемых в работе источников — «Молот ведьм», «Диалог о чудесах» и др. Образ мышления средневекового человека историк сравнивает с системой миро-видения, присущей традиционным обществам Африки, Австралии и Полинезии. Эти историко-антропологические параллели он продолжает развивать и в другой своей неопубликованной работе — «Сравнение малорусской и великорусской демонологии и магии с западноевропейской». Разумеется, рамки, в которые Иван Васильевич стремился вписать собранный им материал, были заданы методом О. Конта: в конечном итоге все средневековые представления о мире Лучицкий характеризовал как предрассудки и как препятствие на пути развития культуры и науки. Тем не менее его штудии по истории магии и колдовства — отклик на появившиеся в конце XIX в. неокантианские тенденции в развитии исторической науки — тенденции, которые ему удалось уловить, но которые он, видимо, сознательно» не стал воплощать в своих трудах. Поглощенный общественно-политической жизнью своей страны, историк, научные интересы которого были тесно связаны с его гражданской позицией, предпочел заниматься актуальными для России исследованиями по аграрной истории Западной Европы, и прежде всего Франции.

* * *

Одной из первых работ по истории Франции была его магистерская диссертация, которая и предлагается вниманию отечественного читателя. Тематика этой монографии, подходы к исследованию исторических явлений, стилистика мышления типичны для раннего периода творчества И. В. Лучицкого. В то время его интересовала прежде всего политическая и религиозная история Франции и на эту тему им было опубликован целый ряд сочинений — как книг, так и статей[11]. Как рассказывает сам историк в предисловии к монографии «Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции», диссертация мыслилась им как часть большого труда под общим названием «История феодальной реакции во Франции в XVI–XVII вв.». Но монография занимает, пожалуй, в ряду этих исследований особое место. Это труд во многих отношениях замечательный. В нем рельефно отразилась индивидуальность молодого историка; как никакое другое его сочинение эта книга несет на себе отпечаток личности ее автора.

Известно, что в ранние годы основной чертой общественно-политических взглядов И. В. Лучицкого было резко негативное отношение к проявлению нетерпимости, попыткам контролировать свободу совести человека, отрицание всякой власти и насилия. И в своей диссертации он в том же духе продолжал отстаивать идеи религиозной толерантности. В ранний период творчества Лучицкого его главным кумиром был Огюст Конт, влияние которого на его становление как историка трудно переоценить. Для позитивизма история есть прежде всего интеллектуальное развитие, и Ивана Васильевича интересует исключительно история религиозных идей, течений умственной жизни позднего Средневековья. В этой книге историк в духе контовской философии рассматривал развитие идей, интеллектуальное развитие как главный фактор общественного прогресса.

Читателю, воспитанному на отечественной исторической литературе, в которой Реформация рассматривается как прогрессивное социально-политическое движение против феодализма и католической церкви, идеи И. В. Лучицкого воспринять не так легко. Реформацию Лучицкий оценивал, с одной стороны, позитивно — как явление, которое способствовало поступательному движению истории; с другой — отрицательно, признавая за ней значение лишь «чисто разрушительного фактора» в борьбе против «сильнейшей опоры средневекового порядка вещей — папства»[12]. С его точки зрения, Реформация была направлена против идей свободомыслия и веротерпимости (по выражению Лучицкого, «скептической мысли»), которые Иван Васильевич защищал с юных лет. Для него это в целом реакционное явление, поскольку оно было тесно связано с феодальной реакцией и оппозицией феодальной аристократии по отношению к центральной власти. Во всех странах, где Реформация получила распространение, она соединялась с реакционными аристократическими элементами[13]. Гугенотское движение, с точки зрения И. В. Лучицкого, типичное проявление феодальной реакции, направленной против абсолютизма и централизации. Вразрез с нашими традиционными представлениями рисует он и образ Жана Кальвина, который под его пером превращается «из провозвестника требований самой смелой, самой революционной буржуазии своего времени в духовного оруженосца феодальной знати»[14], апологета аристократии и феодализма. Последний же историк отождествлял с феодальными пережитками, феодальной раздробленностью, «насилием феодалов».

В период позднего Средневековья» по мнению И. В. Лучицкого, процесс освобождения мысли от религиозных оков только начался: происходила борьба свободомыслия против средневекового феодального порядка, олицетворяемого духовенством и дворянством. Той же почвой, на которой выросла «скептическая мысль», или «религиозный скептицизм», было среднее сословие, выступавшее против средневекового порядка, за ограничение власти высших сословий. Идея религиозной толерантности, согласно историку, была результатом деятельности этого сословия, выражением его индифферентизма. Партия среднего сословия стремилась к «ограничению власти духовенства и дворянства», выступала против «средневекового порядка» и феодальной реакции. Органом же «среднего сословия», буржуазии, представало в этой концепции государство, которое «преследует наивысшие цели, стремится ввести общий закон для всех и одновременно с этим освобождаться от всякого влияния на него элементов, которые входят в общество»[15]. Классическим представителем этой партии был Мишель Лопиталь[16]. К этой же партии И. В. Лучицкий причисляет Генриха IV, Ришелье и др. Таковы общие представления ученого о характере общественной борьбы в эпоху Реформации.

Примечательна структура книги Лучицкого. Ее открывает глава, посвященная рассказу о Варфоломеевской ночи. Во второй главе историк анализирует основные тенденции политического и отчасти социального развития Франции в предшествующий период. На этом фоне рассматривается зарождение реформационного движения и образование кальвинистской партии. Далее Лучицкий анализирует несколько фаз борьбы между центральной властью и феодальной реакцией. На первом этапе, как он показывает в третьей главе своей книги[17], это движение носило еще религиозный характер. В среде гугенотов религиозный фанатизм, религиозная вражда были доведены до крайности. Особое значение эта борьба имела для тех элементов кальвинистской партии, которые «привлечены были к новому учению недовольством существующим порядком вещей». Гугенотскую аристократию (Колиньи, принц Кондэ и др.) поддерживали «рьяные города» юга и юго-востока страны — Ним, Монпелье, Ла Рошель[18]. Эта фаза борьбы завершилась Сен-Жерменским миром и событиями Варфоломеевской ночи. На данном этапе политический элемент еще не проявлялся в полной мере. На втором этапе кальвинистская оппозиция пополняется силами аристократии, что качественно изменяет характер движения: кальвинисты переходят от религиозной борьбы к политической. Во Франции распространяется памфлетная литература, направленная против абсолютистской власти (Франсуа Отман и др.), кальвинисты начинают предъявлять королевской власти политические требования, призывают к свержению династии Валуа[19]. Это время создания гугенотского государства на юге Франции. Так в очень упрощенном виде можно представить себе ход религиозных войн, каким он рисуется в монографии И. В. Лучицкого.

В чем же заслуга русского ученого и почему работа получила столь высокую оценку у отечественных и зарубежных специалистов? Дело в том, что в отличие от своих предшественников — Ж. Мишле, Ф.-М. Вольтера, французских историков А. Мартена и Г. фон Поленца — И. В. Лучицкий не столько акцентировал борьбу разных течений, сколько обращал внимание на феодально-аристократическую струю в реформационном движении во Франции. Этот новый взгляд позволил ему создать весьма оригинальную концепцию религиозных войн. По существу, Лучицкий был первым исследователем, кто стремился вскрыть социально-политический смысл религиозных войн. Он показал, что за религиозной оболочкой скрывалась борьба сословий и классов и что истинные устремления кальвинистской аристократии были направлены на возвращение феодальных вольностей. «Самое важное, — писал историк Е. Н. Петров в своей статье, посвященной юбилею И. В. Лучицкого, — это иной подход к событиям, которые рассматривались доселе, главным образом, как борьба религиозных партий, поэтому наивная идеализация или яростная инвектива, — в зависимости от религиозных идей авторов, — были распространенным в литературе явлением…[20] Итак, пионер в своей области в то же время явился в ней и корифеем»[21].

Вот что писал ученик И. В. Лучицкого Е. В. Тарле по поводу новой концепции историка: «После велеречивых книг Мишле, после конфессиональной полемики, облеченной в форму исторических исследований и составлявшей, в сущности, главное содержание историографии французской реформы, книги Лучицкого были струей свежего воздуха, проникшей в затхлое помещение, они давали реальное, научное объяснение всей «героической» эпохе политической реакции. Все это особенно характерно именно потому, что ведь, приступая к самостоятельным исследованиям, И. В. был весьма увлечен именно представлением о силе руководящей роли в истории человечества. Но широкий кругозор, прирожденный реализм и отчетливость мышления помогли И. В. не упустить из вида той социально-политической почвы, на которой разыгрались религиозные войны XVI в.»[22]

Оригинальное исследование молодого историка не было обойдено вниманием со стороны коллег. Оппонент И. В. Лучицкого по диссертации (она была защищена в Казанском университете осенью 1871 г.[23]) Н. А. Осокин отметил, что работа заслуживает высокой оценки: «В отношении повествовательном разбираемая книга заслуживает всякой похвалы. Автор ловко группирует факты, излагает их с большим мастерством, живо и не без эффекта… В научном отношении он сделал своим трудом ту заслугу, что ввел в него неизданную доселе переписку Виллара, Бирона и коннетабля Монморанси, которую он нашел в нашей научной библиотеке, и в манере пользоваться архивным материалом показал понимание дела. Вообще г-н Лучицкий обещает быть талантливым преподавателем. Его труд в том виде, в каком автор хочет обработать его, т. е. доведенный до Людовика XVI, составит во многих отношениях замечательное приобретение для нашей ученой литературы»[24]. В свою очередь читавший в Киевском университете курс всеобщей истории профессор В. А. Бильбасов также дал положительный отзыв в опубликованной в «Университетских известиях» рецензии: «Г-н Лучицкий… посвятил себя в последние годы специальному изучению памятников новейшей истории, не только печатных, но и рукописных… хранящихся в Императорской публичной библиотеке в Петербурге; изготовленная же им к печати магистерская диссертация показывает старательное его знакомство как с изданным материалом по истории Франции XVI в., так и с новейшею литературою избранного им вопроса»[25].

Были отклики и за рубежом. В уже упоминавшейся рецензии, напечатанной в «Journal des savants», французский историк А. Мори отмечал, что диссертация Лучицкого представляет собой наиболее полное описание событий Варфоломеевской ночи[26]. С его точки зрения, труд молодого историка заслуживает высокой оценки: «Факты там ясно изложены, документы искусно пущены в оборот, и структура работы хорошо продумана»[27]. Фердинанд фон Шикклер, возглавлявший Общество по изучению французского протестантизма, отметил работу И. В. Лучицкого в специальном очерке, помещенном в Бюллетене этого общества. Он обратил внимание на то, что русский ученый обнаружил в ряде архивов французских департаментов новые документы по истории Реформации и в заслугу ему поставил публикацию док)пиентов, хранящихся в рукописном отделе библиотеки Санкт-Петербурга[28]. Архивными публикациями И. В. Лучицкого на протяжении долгого времени пользовались французские ученые. В шестом томе «Histoire de France» Е. Мариежоль ссылается на эти материалы[29], Г. Моно рекомендует их в списке литературы по истории Франции[30].

В советский период судьба научного наследия И. В. Лучицкого была далеко не однозначной. Конечно, труды ученого, отрицавшего значение Великой французской буржуазной революции, плохо вписывались в русло идей советской историографии. То же касается и его исследований по истории религиозных войн. Ведь Реформация в целом оценивалась киевским историком как реакционное явление, и эта оценка заставила советских историков надолго забыть о существовании его работ по данной теме. Лишь в 1959 г., после длительного перерыва, связанного с советской критикой «буржуазных историков», известный историограф Б. Г. Вебер написал статью о происхождении религиозных войн в интерпретации И. В. Лучицкого[31], в которой было тщательно проанализировано содержание его магистерской диссертации, а в 1963 г. вышел труд Б. Г. Могильницкого[32], который основное внимание уделил народным движениям эпохи Реформации, также исследованных в монографии И. В. Лучицкого. В 1970 г. на XIII международном конгрессе исторических наук американский историк в специальном докладе, посвященном разбору монографии, назвал концепцию русского историка «революционной»[33]. После книг И. В. Лучицкого исследований такого масштаба, затрагивающих политические и религиозные вопросы, в отечественной историографии практически не было. Ситуация меняется в начале 70-х гг. Большая глава под названием «Реформация и религиозные войны во Франции» была написана С. Д. Сказкиным для первого тома «Истории Франции»[34]. Вопрскы церковной политики французской монархии в эпоху Реформации были рассмотрены в ряде монографий С. Л. Плешковой[35]. В 2001 г. вышла в свет книга «Варфоломеевская ночь. Событие и споры» под редакцией П. Ю. Уварова, где опубликованы статьи по этой теме, принадлежащие перу ведущих французских и отечественных историков. Совсем недавно появилось несколько статей молодых историков[36], посвященных анализу изданной почти полтораста лет назад монографии. Все это говорит о том, что интерес к книге достаточно велик и она не вышла из научного оборота и по сей день: ее продолжают читать, цитировать, спорить с высказанными в ней идеями. К тому же в основу созданной Лучицким концепции был положен анализ многочисленных, ранее не изученных, архивных и рукописных материалов, которые продолжают вызывать интерес у специалистов. Все вышеизложенные обстоятельства и подвигли нас и разделяющий нашу позицию коллектив Издательского Центра «Гуманитарная Академия» на переиздание магистерской диссертации И. В. Лучицкого.

В настоящем издании мы воспроизводим текст диссертации в максимально приближенном к оригиналу виде. Мы лишь позволили себе расшифровать и привести в единую систему сноски, но в большинстве случаев, насколько это возможно, сохранили прежнюю орфографию и пунктуацию. К сожалению, из-за необходимости вместить столь огромное исследование в рамки какого-то разумного для современной книги объема мы не смогли воспроизвести в настоящем издании приложения к диссертации, большую часть которых составляли найденные И. В. Лучицким в Императорской Публичной библиотеке (ныне Российская Национальная библиотека) оригинальные документы. Но мы можем отослать читателя к отдельной публикации этих франкоязычных источников, осуществленной историком в позапрошлом веке в одном из парижских издательств[37]. Для удобства также сочли необходимым перевести наиболее важные для понимания текста цитаты из источников и литературы, данные в первом издании книги И. В. Лучицкого на языке оригинала. При этом основная масса цитат оставлена в изначальном виде, дабы современный читатель имел возможность прочувствовать стиль дореволюционных научных монографий, обращенных к образованной аудитории того времени, а также оценить сам уровень подготовки этой аудитории.

В заключение остается поблагодарить члена-корреспондента РАН П. Ю. Уварова и доктора исторических наук Н. А. Хачатурян за поддержку настоящего проекта, Н. Л. Денисову и А. А. Крутских — за бесценную помощь в подготовке текста к печати, выразить признательность РГНФ[38] за предоставленный для работы над изданием грант и с благодарностью вспомнить об А. И. Анатольевой, много лет назад подсказавшей идею переиздания труда.

С. И. Лучицкая

Январь-февраль 2009 г.

Предисловие

Предлагаемое сочинение составляет начало более обширного труда, который, под общим заглавием «История феодальной реакции во Франции в XVI и XVII веках», я намерен с течением времени выпустить в свет и цель которого заключается в том, чтобы с возможною полнотою представить фазы развития той борьбы, роковые последствия которой чувствуются во Франции еще и теперь и которую старые, средневековые элементы: феодальная аристократия, городские общины и даже целые провинции, являющиеся как выражение стремления к местной независимости, к самоуправлению, вели с тою новою силою, которая обнаружила признаки жизни еще в XII в. и которая в течение четырех или пяти веков успела доразвиться до того, что в состоянии была в значительной степени затянуть тот узел, который должен был задушить старую оппозицию, вечно брюзжащую, вечно недовольную, вечно готовую начать ссору… Я говорю о той централизации, которая с неудержимою силою, хотя и медленно, пускала корни во французской почве, не вырванные из нее, несмотря на благородные усилия лучших людей, даже и доселе, о поглощении властью короля местной и личной независимости с ее стеснительными формами, часто ложившимися тяжелым бременем на народ, с ее узким эгоистическим духом. Весь труд я предполагаю издать в трех томах, сообразно важнейшим фазам этой борьбы. Борьба началась между центральною властью и кальвинистскою знатью, к которой присоединилась почти вся туземная, не пришлая, католическая знать и которая искала поддержки в городских общинах юга и западного побережья, где дух независимости был развит с большею силою, чем в каком-либо другом месте и где живо чувствовались тягости усиливающейся централизации. Борьба эта, которую вели ввиду усиления знати, благодаря отчасти крайнему хаосу в управлении делами, финансовому расстройству и слабости правительства, окончилась торжеством аристократической лиги. Но то разорение, которое она привела за собою, в связи со страшными тяготами, лежавшими на народе благодаря финансовой неурядице и крайнему эгоизму правительства, забывавшему обо всем, когда дело касалось «nos deniers», а также в связи с ненавистью, которую питала буржуазия и народ к знати, и с религиозным фанатизмом, вызвали сильную реакцию в народе, которою воспользовались монахи, получавшие жалованье от испанского правительства, и пришлая знать в лице Гизов и их родичей. Король примкнул к этой новой лиге, но крайние революционные доктрины, проповедуемые лигерами, их демократизм в средневековом духе, заставили его искать союза в другом месте, и он нашел его в аристократической лиге, которая вела с ним борьбу, но которой грозила страшная опасность в случае торжества католической лиги и которая ввиду этого протягивала своему вчерашнему врагу руку. Результатом союза явилось торжество королевской власти в лице Генриха IV, падение опасного соперника в виде католической лиги, и аристократическая лига увидела себя вновь в том старом положении, которое вызвало ее прежде к борьбе с центральною властью. Вновь обнаружились попытки со стороны королевской власти, особенно при Людовике XIII，управлять произвольно государством, вновь начиналось торжество фаворитов, господство новых людей, словом все то, что делалось при Екатерине Медичи, что приравнивалось к турецкому игу. Борьба возобновилась, но вести ее с прежнею энергиею было трудно. Союз с короною повлек за собою одно последствие, крайне вредное для знати: знать приучилась к придворной жизни, развила в среде своих членов стремление видеть в жизни при дворе идеал существования; ее легко было купить _ привлечь обещаниями пустых отличии и т. п. Ришелье было не трудно подавить эту оппозицию, подавить вместе с нею и те общины, которые вели заодно со знатью борьбу, но которые вечно ссорились, вечно не доверяли знати, опасаясь насилии со стороны надменных и тщеславных ее представителей.

Выпускаемый том заключает в себе рассмотрение первый фазы этой борьбы, которую вела главным образом аристократия против усиливающейся централизации и при изложении которой я старался обратить особенное внимание на существенный факт всей борьбы, факт, оказывавший всегда громадное влияние на исход борьбы, именно на отношения между буржуазиею и знатью.

Насколько мне удалось выполнить задачу, которую я поставил целью труда, насколько ясны и убедительны доводы в пользу того, что первая фаза борьбы была главным образом борьбою аристократии против королевской власти, что она велась в интересах знати, как и доводы против господствующего в науке мнения, что эта борьба носила на себе демократический характер, насколько, наконец, мне удалось разъяснить темные и мало разъясненные явления этой борьбы, — я предоставляю судить об этом другим. Я не указываю в особом изложении на то, что было сделано историками в этой области, как потому, что нет в литературе труда, специально посвященного рассмотрению этого периода борьбы, так и потому, что считаю подобное изложение излишним балластом, увеличивающим книгу, но не придающем ей цены, где было нужно, я указывал в самой книге на существующие мнения.

Что касается до характера изложения, то я старался употреблять по возможности те выражения, которые существуют в исторических произведениях эпохи, старался пользоваться их оборотами речи. Если я не привожу везде подлинных мест в примечаниях, то единственно с тою целью, чтобы излишне не загромождать лесами здание, и без того по необходимости загроможденное.

Несколько слов об источниках, и я закончу предисловие. В моей книге далеко не разработаны во всей необходимой полноте некоторые стороны эпохи, некоторые из важнейших ее явлений. Причина заключается в той относительной скудости источников, которыми я был в силах воспользоваться, которые я мог найти у нас, в России. Я далеко не воспользовался всеми, не говорю рукописными, но даже и печатными источниками, всеми теми важными документами, которые в них заключаются и которые освещают многие явления в истории провинциальной жизни, экономический быт народа, отношения между сословиями и т. п. Оттого в книге мало новых фактов, — в ней я старался объяснить со своей точки зрения то, что известно, что или не было разъяснено или не было рассмотрено в известной полноте. Единственное исключение составляют те данные, которые я мог почерпнуть из рукописей Императорской Публичной Библиотеки в то короткое время, в которое они были в моих руках, и за пользование которыми я приношу искреннюю благодарность А. Ф. Бычкову.

I. От Варфоломеевской ночи до мира в Шатенуа (май 1576 г.)

Варфоломеевская ночь[39]

Около двух часов ночи, в день св. Варфоломея (24 августа, в воскресенье), на колокольне церкви Сен-Жермен де Локсерруа ударили в набат. То был сигнал — начинать резню и истребление еретиков, этих «врагов Бога и короля», исповедовавших une hérésie diabolique.

Король, его мать, герцог анжуйский вместе с несколькими членами тайного совета уже находились на одном из балконов Лувра. Они пришли сюда посмотреть на начало резни[40].

Карл IX более не колебался. Его сомнения были устранены, и Екатерине Медичи еще вечером 23 августа удалось добиться у него разрешения убить адмирала. Около полуночи она одна, в сопровождении лишь придворной дамы, сошла в кабинет своего сына[41]. Она хорошо знала его характер, его самолюбие и раздражительность, его нелюбовь к серьезным занятиям, привычку жить чужим умом и то безграничное повиновение, которое он всегда оказывал ей[42]. Поддерживаемая членами тайного совета, явившимися вслед за нею, она в несколько минут порешила все дело. «Вы отказываете нам! — сказала она в конце беседы, — так дайте мне и вашему брату позволение удалиться!» Король задрожал. «Ваше величество, — обратилась к нему его мать, — неужели вы отказываете в своем согласии из-за страха пред гугенотами?» Это было слишком сильным ударом. Екатерина Медичи попала в слабую струну сына. Как ужаленный, вскочил он с места… Его самолюбие, самолюбие короля, которому еще с детства успели внушить высокое понятие о могуществе французского короля, о безграничности его прав, было слишком сильно уязвлено. Ему ли, по одному пожеланию (plaisir) которого совершалось все, бояться гугенотов?

«Ради Бога!» («Par la mort de Dieu!») — вскричал он в бешенстве. — Вы находите полезным убить адмирала? Если так — убивайте, убивайте всех гугенотов, чтобы ни один из них не смог впоследствии упрекать меня!»[43]

Слова были произнесены, приказ дан. Отступать назад едва ли было возможно, да и Екатерина Медичи, торопившая все и всех, вряд ли бы допустила до этого своего сына.

Для резни все было приготовлено. Между важнейшими членами католической знати были распределены городские кварталы. Гизам достался адмирал и гугенотская знать, жившая подле Лувра; герцогу Монпансье — самый Лувр[44]. Солдаты были поставлены под ружье. Вдоль Сены, по улицам, около жилища адмирала, согласно приказу короля[45], был расставлен отряд из 1200 стрелков. Марселю, городскому голове, позванному в Лувр, король сам, лично, в присутствии своей матери, Гизов и итальянцев, дал приказ вооружить горожан. Городские ворота должны быть заперты, лодки — прикреплены цепями к берегу реки, артиллерия — стоять наготове на Гревской площади[46]. При звуке набатного колокола все должны быть готовы. Горожане с ружьями в руках, с белым платком на руке и таким же крестом на шляпе должны выйти на улицу. Все окна осветить, на улицах зажечь факелы[47].

К часу ночи все приготовления были окончены. Приказ о вооружении горожан, разосланный по всем кварталам и конфрериям Парижа, был исполнен в точности.

Уже вооруженные толпы стали показываться на улицах, производя непривычный шум[48]. В некоторых местах горели факелы…

Несколько человек, из числа живших подле Лувра гугенотских дворян, выбегают на улицу узнать причину этого движения взад и вперед, этого шума и стука, производимого оружием. Они спрашивают и бегут в Лувр.

У ворот дворца стоял наготове небольшой отряд гасконцев. Они не упускают случая пошутить над бегущими гугенотами. Завязывается ссора, и несколько человек падают мертвыми у ворот дворца короля, дававшего такие торжественные обещания, клявшегося в безопасности гугенотов[49].

То были первые жертвы резни. Кровь была пролита, и пролита в ту минуту, когда Гиз с целою свитою направлялся к дому адмирала.

Колиньи еще не спал. Он беседовал с окружавшими его кровать гугенотами, пастором Мерленом и хирургом Амбруазом Паре. Его ум был далек от всяких подозрений. Даже шум, послышавшийся со стороны Лувра, он приписал какой-нибудь весьма обыкновенной выходке Гизов. Но на этот раз его предположения обманули его. Шум послышался подле дверей его дома, в комнату вбежал Корнатон и рассказал все… Адмирал поднялся с постели, и все бросились на колени. «Молитесь за меня, Мерлен, — сказал он спокойно своему пастору, — я давно ожидал этого», — и, обратясь к дворянам, он просил их спасать свою жизнь. «Я предаю дух мой Богу», — произнес он и оперся на стену. В комнате остался лишь слуга адмирала, немец, все остальные убежали. Швейцарцы, защищавшие вход, были оттеснены, дверь в комнату Колиньи выломана, и в нее ворвалась шайка убийц под предводительством Бема.

«Вы адмирал?» — спросил Бем.

«Я, — спокойно отвечал Колиньи. — Молодой человек, ты должен уважать мои седины, мои раны. Ты не можешь сократить дни моей жизни»[50].

Его слова были напрасны. Не успел он проиэнесть их, как шпага Бема пронзила его насквозь. Другим ударом Бем поразил его в голову. В то же мгновенье десяток шпаг засверкала над головою Колиньи. Он был весь изранен…

Между тем Гиз ожидал внизу, у балкона, исхода предприятия.

«Все кончено, Бем?» — спросил он.

«Все», — отвечал Бем.

«Выбрось его тело. Мы хотим посмотреть на него сами».

Колиньи был выброшен. Он не был мертв. В предсмертных судорогах схватился он рукою за перила балкона[51], но новый, уже смертельный удар поверг его тело к ногам его смертельного врага[52].

В это время раздался удар набатного колокола. Окна домов осветились, по улицам зажгли факелы. Было светло, как днем. Колиньи лежал израненный, кровь залила лицо его, и нельзя было рассмотреть его. Герцог Ангулемский[53] отер платком кровь, и Гиз узнал врага своего дома, убийцу отца своего. «Это он!» — вскричал Гиз, ударяя его тело ногою.

Между тем из домов вышли вооруженные горожане. Громадная толпа окружила тело адмирала. «Они собрались сюда, как собираются в варварийских пустынях гнусные животные вкруг издохшего льва». Все они были страшно раздражены проповедями своих священников против гугенотов. А тут Гиз, их любимец, еще больше возбудил толпу своими речами: «Смелее, братцы! — кричал он. — Дело начато хорошо. Пойдем к другим. Так приказал король, такова его воля!»[54] По рукам ходили печатные листки с воззванием к горожанам: «Господа горожане и обыватели! Все проклятые гугеноты составили заговор против религии, короля, королевского семейства и Гизов, чтобы управлять по образцу Женевы и устроить республику. Заговор открыт. Воля короля — вырвать это проклятое семя, уничтожить этих ядовитых змей!»[55]. Раздраженная толпа встретила призыв рукоплесканиями. Разбившись на отряды, под предводительством солдат и знати, она рассыпалась по городу, и резня началась…

Париж представлял ужасающую картину. Стук оружия, выстрелы, проклятия и угрозы убийц смешивались со стонами жертв, мольбами о пощаде, плачем женщин и детей…[56] По улицам ежеминутно раздавались крики: «Бей, бей их!» Не давали пощады ни женщинам, ни детям, ни старым, ни молодым. Кучи трупов валялись по улицам, загромождая ворота домов. Двери, стены, улицы были забрызганы кровью[57]. А тут ежеминутно бегали солдаты и знать и возбуждали к резне. «Бейте, бейте! — кричал Таванн, маршал Франции, член Тайного совета, — медики говорят, что кровопускание также полезно в августе, как и в мае».

Гугеноты нигде не находили спасения. Их дома были известны. Накануне сделана была перепись всем гугенотам. Вооруженные толпы врывались в дома и никому не давали пощады. Ларошфуко, друг короля, его любимец, с которым он еще вечером играл в мяч, был убит на пороге своей спальни. Он вышел отворять двери убийцам, считая их посланными от короля[58]. Та же участь постигла Телиньи, Гверши, Комона де-ла-Форса и многих других[59]. Даже Лувр не представлял охраны для гугенотов. Из комнат короля Наваррского и принца Конде выводили в Луврский двор гугенотских дворян и беспощадно убивали их в виду короля, пригласившего их в Лувр и уверявшего в полной безопасности. Напрасны были их мольбы о пощаде, напоминания о гарантиях. «Король из окна смотрел на убийство, подобно Нерону, созерцавшему объятый пламенем Рим»[60] и… молчал. Даже более. Видя бегущих мимо окон гугенотов, спасавшихся от смерти, он сам схватил ружье и выстрелил в них.

Везде, по комнатам и коридорам дворца, бегали солдаты, отыскивая гугенотов. В двери комнаты, занимаемой Маргаритою, кто-то сильно постучал, крича: «Наварр, Наварр! Дверь отворили, и в комнату вбежал дворянин Леран, весь израненный. Его преследовали четыре солдата, ворвавшиеся вслед за ним в комнату Наваррской королевы. Леран бросился на мою кровать. Я побежала в проход за кроватью, а он бросился туда же за мною, держа меня поперек тела… Мы оба кричали, и были оба перепуганы». Лишь появление капитана Нансе, комичность сцены и репутация Маргариты спасли жизнь Лерана. Нансе, смеясь, приказал выйти солдатам из комнаты и резко напал на них за их нескромный поступок[61]. Но участь Лерана была очень завидна. Счастье не улыбалось другим гугенотам. Напрасно сьер Бирон, воспитатель принца Конти, взял на руки своего ученика. Убийцы вырвали его из рук Бирона и беспощадно убили старика[62].

А в Париже в это время резня была в полном разгаре. По улицам громадная толпа черни тащила тело Колиньи. Ему отрубили голову и послали ее в Рим. Толпа удовольствовалась и туловищем. Она издевалась над ним, уродовала его, наконец, потащила в Монфокон и там повесила его «за ноги за отсутствием головы», как говорится в одной католической песне. Рассказывали, что сам король отправился в Монфокон посмотреть на Колиньи. Тело начала разлагаться, страшная вонь заставила придворных заткнуть нос. Один лишь король не последовал их примеру. «И вонь от врага приятна», — сказал он, обращаясь к свите. Знать смешивалась с презираемой ею чернью, придворные протягивали руку ворам, и все это вместе шло убивать гугенотов. Страстям было открыто широкое и свободное поле, и всякий мог теперь достигнуть желаемого. Бюсси д’Амбуаз убивает своего двоюродного брата, барона Ренеля[63], чтобы захватить его имение; Лапотодиер — управляющего финансами в Пуату, чтобы занять его место. Не разбирают больше, гугенот или нет то лицо, которое убивают[64]. Нужно удовлетворить или чувство мщения и вражды, или захватить побольше денег. При полной разнузданности страстей, нет никаких гарантий для кого бы то ни было, никто не сдерживает их разлива. На одной улице толпа мальчишек, из которых старшему было не более десяти лет, тащила тело маленького ребенка[65].

Но не успела резня прекратиться в Париже, как в провинциях начали разыгрываться подобные же сцены. Ко всем губернаторам провинций были посланы курьеры с приказаниями от короля не щадить гугенотов[66]. Резня началась с города Mo[67], где еще с 26 августа католики прибегли к оружию. С 27 августа и до первых чисел сентября гугенотов истребляли в Труа. По улицам города бегал некто Белэн (Belin), труасский купец, взывавший именем короля, в силу личных его приказаний, к резне[68]. Гугенотов убивали беспощадно. Жана Роберта побили камнями, и это избиение продолжалось во все то время, пока он, собирая последние силы, бежал к бальи города[69]. В Орлеане жестокость дошла до крайних пределов. «Всю ночь только и слышны были выстрелы, звук ломающихся дверей и окон, ужасающие вопли убиваемых, мужчин, женщин и детей, топот лошадей, стук повозок, гул толпы, страшный проклятия убийц, опьяневших от своих подвигов»[70]. «Со среды утра, в течение целой недели убивали гугенотов, совершая страшные, едва вообразимые жестокости»[71]. Над гугенотами издевались, их спрашивали, «как некогда жиды спрашивали Христа, где их Бог, отчего он не спасает их?»[72]Католики заставляли их заносить руку на своих единоверцев[73]. В Лионе гугенотов вывели из тюрьмы и немедленно убили всех. Их трупы были выброшены в Рону и чрез то в Арле, где они скопились в большом числе; вода испортилась до того, что несколько дней нельзя было пить ее[74]. В Бурже, Шарите, Сомюре, Анжере, романе, Руане, Тулузе[75] повторились те же сцены. Вооруженные толпы отправлялись из городов в местечки и деревни, отыскивали и там гугенотов и не давали им пощады.

Громадно было число жертв. В одном Париже по воле короля погибли более десяти тысяч человек[76], а во всей Франции гугеноты насчитывали до ста тысяч погибших собратий[77].

Между тем в Париже католики праздновали свою победу, «блестящий триумф христианской церкви над ее врагами», «правый суд божий над так называемым Гаспаром Колиньи, некогда бывшим сеньором Шатильон и адмиралом Франции»[78]. Место обедов, банкетов, маскарадов и балов заступили процессии, благодарственные молебны. Блестящие костюмы придворных были вытеснены на улицах черными сутанами. Сам король участвовал в молебствиях, являлся на мессы «благодарить Бога за прекрасную победу, одержанную над еретиками»[79]. На перекрестках, везде по улицам, продавались брошюрки с описанием резни, эпитафии, элогии, триумфальные оды, дискурсы и т. п.[80] Из Рима, от короля Испании, были присланы поздравления с совершением столь великого дела[81]. В честь короля была даже выбита медаль, с надписью: «Карл IX, укротитель мятежников, 24 августа 1572 г.» («Charles IX, dompteur des rebelles, 24 aoust, 1572»)[82].

Но король не решился сразу взять на себя ответственность за совершение «великого дела». 24 августа он разослал повсюду, к губернаторам, мэрам и консулам городов, к иностранным дворам письма, в которых заявлял, что несчастие, случившееся в Париже, произошло вследствие возбуждения Гизами волнений в народе[83]. Он умывал руки в совершении столь «плачевного» события.

А между тем в тот же самый день он позвал к себе короля Наваррского и принцы Конде и со всею горячностью, на какую он был способен, потребовал от них принятия католицизма, отречения от ереси: «Я не потреплю в моем государстве иной религии, кроме религии моих предков! Месса или смерть? Выбирайте!»[84] Генрих Наваррский изъявил немедленно полную готовность идти к мессе, принц Конде отказался наотрез, но угрозы короля и увещания пастора Розье склонили и его к принятию католицизма. Партия лишилась важнейших своих вождей.

Два дня спустя, 26 августа[85], после торжественной мессы, король, в сопровождении двора, явился в парижскую палату, бывшую пэров, и здесь в полном заседании Парламента торжественно объявил, что все происшедшее в Париже совершилось не только в силу его согласия, но и вследствие его личного желания и приказания, что ответственность за все он берет на себя[86]. Его заявление было разослано повсюду и навсегда утвердило за ним право считаться творцом резни.

Но король объявил и причину, в силу которой он решился на подобную меру. Не из-за религиозного разномыслия, не из желания водворить католицизм и уничтожить «религию, именующую себя реформированной» («religion prétendue reformée»), он приказал убить Колиньи. Напротив, он дозволял гугенотам свободно исповедовать свою религию, советовал жить мирно под охраною его эдикта. Резня была вынуждена самим Колиньи. Со своими друзьями он составил заговор, с целью убить его, короля, и его семейство, и овладеть королевством[87]. Против Колиньи и его сообщников был начат в Парламенте процесс. Колиньи был лишен звания дворянина, его имущество было конфисковано, все данные ему звания и отличия сняты, его дети объявлены крестьянами. Два его сообщника, Брикемо и Каван, казнены[88]. Король присутствовал при казни. Была ночь, и он приказал осветить эшафот факелами, чтобы наблюдать за их состоянием и выражением лица. А между тем в письмах к губернаторам провинций он требовал обращения гугенотов в католицизм, заявлял, что не допускает иной религии, кроме католической[89]. По его приказу была даже составлена формула отречения[90].

* * *

Сен-Жерменский мир, заключивший собою третью религиозную войну, казалось, навсегда упрочивал спокойствие во Франции. Давно ожидаемое, раз казавшееся уже осуществленным, но потом нарушенное (как думали гугеноты, Гизами) торжество протестантской партии считалось несомненным. Вождь партии, адмирал Франции, Колиньи, — стал наиболее приближенным, наиболее влиятельным лицом в государстве. Король обращался к нему с знаками самого высокого уважения. «Отец мой» были словами, никогда почти не сходившими с уст короля. Если вначале у Колиньи и существовали сомнения, если он не доверял королю, лично осаждавшему Сен-Жан-д'Анжели, требовавшему полного истребления мятежников[91], то настоятельные просьбы короля[92], его радость при заключении мира, который он называл «своим миром»[93], убеждения друзей, «выражавшихся о дворе уже иным тоном, чем прежде, с радостью рассказывавших о спокойном его настроении»[94], — победили Колиньи, и он решился явиться ко двору. 21 октября 1571 г. произошла встреча короля с Колиньи. «Король назвал его отцом, обнял его трижды и, сжимая руку старика, сказал ему милостиво: теперь вы в нашей власти, вы не уйдете от нас, хоть бы и захотели»[95]. Колиньи сделался (особенно со времени второго приезда ко двору) непременным членом совета. Его обаятельное влияние готовило Францию к войне с Испанией за освобождение Нидерландов, к увеличению гарантий протестантов, даже к исключительному влиянию их на дела[96].

Брак Генриха Наваррского с Маргаритою, сестрою короля, служил последнею и самою прочною гарантиею безопасности мира. Король с особенною энергией вел это дело и сделал это бракосочетание важнейшим вопросом своего царствования. Он не поколебался нарушить уже оконченное почти дело о браке Маргариты с королем португальским, не обратил внимания на резкий протест папы, не побоялся «отнять мир и спокойствие у души своей сестры, выдавая ее за еретика»[97]. «Я уважаю вас, — говорил он Колиньи, — я уважаю вас более, чем папу. Любовь к моей сестре осиливает мой страх пред ним. Я не гугенот, но и не дурак. Если папа заупрямится, — я возьму Марго за руку и отведу ее, как невесту, в церковь»[98].

Долгое и упорное сопротивление Жанны д’Альбрэ, матери Генриха Наваррского, было побеждено и 11 апреля 1572 г. подписан был в Блуа брачный контракт Генриха Наваррского с Маргаритою. Гугенотам был сделан блестящий прием. Празднества и балы следовали один за другим. Король чрезвычайно благосклонно относился к гугенотам. Постоянно вел он с ними беседы, вел переговоры об увеличении их прав. Несмотря на всю его раздражительность, ни разу гнев не обезобразил лица его, даже и тогда, когда предъявляемые ему требования были крайне невыносимы для власти. Правда, удалившись в кабинете, он изливал в брани весь свой гнев, правда уже и тогда заговор об уничтожении гугенотов созрел, а Линьероль был убит за то, что в беседе с другими выдал тайну короля, переданную ему Генрихом Анжуйским[99], но гугеноты не знали ничего, они и не подозревали о смерти Линьероля.

С полным доверием к власти, вполне рассчитывая на нее, на расположение короля, стали съезжаться дворяне-гугеноты в Париж к свадьбе Наваррского короля. Сюда явились важнейшие и знаменитейшие деятели прежних религиозных войн. Тут можно было встретить Ларошфуко и Телиньи, Конде и Генриха Наваррского, Колиньи, Монгомери, Комона, Ледигьера и множество других не менее известных представителей провинциальной знати. Их вождь, Колиньи, стал душою всех действий правительства. На него Карл IX возлагал все свои надежды, ему доверял все свои затаенные желания и мечты. Казалось, лишь с ним одним, да с его друзьями он чувствовал себя в самом лучшем настроении духа. Откровенность, приветливость, простота в обращении, словом, все то, что не часто проявлял Карл, высказывалось им вполне. «Хочешь ли ты, чтобы я говорил с тобою откровенно, — сказал он однажды зятю Колиньи. — Я не доверяю никому из этих людей: честолюбие Таванна — крайне подозрительно, Вьеллевиль любит лишь хорошее вино, Коссэ — слишком жаден, у Монморанси только и дела, что охота, Рес — чистый испанец, остальные мои придворные — просто животные, а мои государственные секретари изменяют мне»[100]. Обращение Карла с Жанною д’Альбрэ было исполнено глубокой сыновней почтительности. Он называл ее своею теткою, своею возлюбленною теткою[101].

Такое обращение короля заставляло гугенотов еще с большим доверием относиться к королю. Подозрения, если только они зарождались, исчезали мгновенно под влиянием окружающей обстановки, разуверений самих же гугенотов. Предостережения, — а в них не было недостатка, — не оказывали никакого действия. «Вам нет причины опасаться, потому что нет ни малейшего признака опасности», — писал Колиньи в ответ на предостережения Рошели, 7 августа 1572 г. Ни убийства в провинциях, ни смерть королевы Наваррской, приписанная отраве, ни даже рана Колиньи, происшедшая за несколько дней до резни, не поколебали доверия гугенотов. Они приписали все это Гизам и далеки были от подозрения, что король — главный деятель. Разве мало было того, что сам король со свитою и матерью явился к раненому адмиралу (а это была честь, которой удостаивались немногие)? Разве не все слышали торжественную клятву короля отмстить убийцам, не все видели его лицо, опечаленное прискорбным известием?[102] Да кроме того, еще не прошло обаяние празднеств[103]. 17 августа произошло бракосочетание короля Наваррского, и с этого дня в течение четырех суток почти без перерыва празднества, отличавшиеся чисто феодальным, рыцарским характером, сменяли одно другое. Утром — обеды и зрелища, вечером — танцы и маскарады. То в Лувре, то у кардинала Бурбона, то в архиепископском доме происходили торжественные собрания знати. Залы были наполнены провинциальною знатью. Здесь можно было щегольнуть всем: нарядностью, оригинальностью, юмором. Католики тратили страшные суммы на наряды. Они били на пышность и блеск. Протестанты били на оригинальность и являлись в собраниях с темных и простых, но все-таки дорогостоящих костюмах.

Гугеноты же были в опьянении от восторга. Если некоторые из них и ушли до свадьбы из Парижа, лишь немногие были побуждаемы к тому подозрениями. Одни, как, например, известный историк Д’Обинье, были вынуждены к тому какими-нибудь посторонними обстоятельствами, другие, как Ледигьер, были вызваны домой. Те же, у которых успели зародиться слабые подозрения, сочли вполне достаточными переселиться в Сен-Жерменское предместье. Остальные, в том числе Колиньи, его зять Телиньи, Ларошфуко, Ренель и другие, были так «очарованы» речами и обещаниями короля, что ни предостережения, ни факты, совершавшиеся вокруг, ни сомнения видама Шартрского[104] и других не могли заставить их быть настороже.

А в фактах, могущих служить предостережением, недостатка не было. Гугенотам были известны приготовления к резне, они знали, что горожане вооружаются, но не подозревали, что король имеет какое-либо отношение к этому. Они ограничились лишь тем, что послали Корнатона к королю с запросом насчет состояния парижан. «Король, услыхавши рассказ Корнатона, представляясь крайне взволнованным и удивленным, призвал королеву мать. Едва только она вошла, как он спросил ее: «Что все это значит? Вот говорят, что народ волнуется и берется за оружие». — «Народ не делает ни того, ни другого, — ответила она, — но если вы потрудитесь вспомнить, вы сами еще утром приказали, чтобы никто не выходил из своего квартала»"[105]. Герцог Анжуйский предложил послать стражу к дому адмирала, и по настоянию короля Коссейн, злейший враг Колиньи, был назначен начальником стражи. «Возьмите Коссейна, — сказал король. — Нет человека более способного». Гугеноты беспрекословно приняли предложение короля. Корнатон даже ответил сьеру Торе, что он вместе со всеми гугенотами полагается вполне на благосклонность короля[106]. На совете, собранном после того у адмирала, были отвергнуты все те меры, которые клонились к охранению адмирала, а напротив, было принято вполне предложение Телиньи, требовавшего полной недеятельности, потому что предпринять что-либо в свою защиту значило бы оскорбить искренность короля и его верность своему слову[107]. Сила доверия их к королю была так велика, что Ларошфуко, любимец короля, отказался ночевать вместе с королем в Лувре, несмотря на настоятельно его просьбы[108].

Мы видели, к каким результатам привели гугенотов их доверчивость и беспечность. «В то время, когда в Лувре танцевали, Екатерина Медичи, — говорит современник, — готовила иной танец»[109].

Теперь, когда резня совершилась, когда их доверие было так жестоко наказано, гугеноты стали иными глазами смотреть на поступки власти. Завеса, скрывавшая от них истинные, как они думали, намерения власти, теперь пала, и пред ними явилась во всей своей наготе — тирания. Теперь им стали ясны все эти любезности короля, все эти пиры и маскарады, все льстивые обещания и проекты, стала ясна и причина смерти Линьероля, и настояния и упрашивания короля, обращенные к властям партии, явиться в Париж. Они увидели в бракосочетании ловушку, в которую их хотели поймать. Эта ловушка заготовлялась давно. Еще в Байоне был составлен проект истребления гугенотов. Но ни разу еще гугеноты не поддались ей, ни разу не собрались они в значительном числе в Париже. Теперь их удалось ослепить, и их слепота повела их к гибели.

Какие же цели преследовала власть, совершая это «неслыханное в летописях истории злодеяние»? Каких выгод могла ожидать она от своего обмана, от своей жестокости?

Цель (по мнению гугенотов) существовала и была широко задумана. Власть, усиливавшаяся все более и более, сдавливавшая и уничтожавшая все то, что создалось в прошедшем как привилегия или отжившее уже право, стремившаяся сломать произвол и насилие дворян, ограничившая даже в известной степени права дворянства, задумала теперь привести к окончанию всю эту многовековую работу, одним ударом покончить со старым порядком вещей, порядком, за который так много крови пролило дворянство, защищая его на полях Таиллебурга и Монтлери.

Власть, стремившаяся к прочному и неограниченному утверждению во Франции, уже давно, в двух тайных советах работала над проектом, имевшим целью уничтожение аристократии[110]. Первый из этих советов был совет короля, иначе тайный, составленный из него самого, его матери и брата, графа Реца, Бирага и других. На этом совете старались убедить короля, что мир дотоле не будет упрочен в его государстве, пока будут живы главные деятели смут. Три лиги, говорили они, образовались во франции: Монморанси, Шатильоны и Гизы. Своими частными, домашними распрями, они до того взволновали государство, что мира не будет, если факции эти останутся нетронутыми. Но чтобы возможно лучше помочь злу, необходимо начать с адмирала Колиньи, потому что нет возможности выносить гордые притязания простого дворянина, возвеличенного милостями короля, потому что с его смертью падет партия. Убийство адмирала приведет к восстанию в Париже, и враждующие дома перережут друг друга. Когда все будет покончено, останутся принцы крови. Но справиться с ними уже не составит особого труда. Их можно окружить верными людьми и постоянно удерживать в повиновении.

Но истреблением лишь вождей факции цель далеко не достигалась. За ними стояли другие деятели, большею частью потомки древних аристократических родов. Лица, обладавшие достаточным количеством сил для оппозиции и борьбы с властью. Не уничтожить их — значит совершить дело лишь вполовину. Необходимо уничтожить всякую оппозицию в государстве, создать неограниченную монархию.

Над разработкой этого проекта трудился совет королевы-матери, составленный лишь из трех лиц[111]. Екатерина Медичи была вполне способна к совершению подобного дела. Еще с детства, в своей семье, погубившей свободу Флоренции, она успела напитаться доктринами Макиавелли, полюбить тиранию[112]. Теперь ей представлялась обширная арена. Свои идеи о неограниченности власти она могла применить к более обширному, чем Флоренция, государству.

Для нее существовал и образец государства, управляемого вполне неограниченно. То была Турция. В беседах с Понсэ, прибывшем во Францию еще в 1571 г., она могла почерпнуть самые точные и обширные сведения на этот счет. Понсэ пребывал в разных государствах, при разных дворах. Он мог представить сравнительную оценку различных форм правления. «Я не видел, — говорил он, между прочим, королеве-матери, — ни одного государя, кроме турецкого султана, который имел бы право называться истинным королем. Лишь он один вполне государь, потому что в его руках благосостояние, жизнь и честь его подданных. В его государстве нет никаких званий по рождению, нет ни принцев, ни знати, кроме тех, которые всем обязаны королю, готовы по одному его мановению отдать свою жизнь; нет других земель, кроме земель, принадлежащих фиску, других крепостей, кроме пограничных. Всякий пользуется благосостоянием и правами лишь настолько, насколько они служат опорою власти»[113]. Но он не ограничивался лишь этим простым описанием величия турецкого государства. Он давал советы, как поступать во Франции, чтобы сделать ее сильным государством. «Необходимо, — отвечал он, — уничтожить принцев крови и так ослабить дворянство, чтобы он не могло ни противоречить королю, ни предписывать ему законов; не давать никаких должностей кому бы то ни было по рекомендации тех принцев, уничтожить которых окажется невозможным, возбуждать раздоры между ними. Гражданская война, под предлогом религии, — лучшее средство убить аристократию. В этой борьбе духовенство на стороне власти, а народ пойдет за своими священниками. В этой игре, наиболее опасные погибнут, остальные разорятся. Старайтесь уничтожать тех, кто говорит о Генеральных штатах, и поддерживайте провинциальные Штаты. Раздавайте почетные должности аристократии, а важные административные посты лишь верным людям, преимущественно юристам (gens de la robe), наконец, разрушайте все замки и крепости»[114].

Подобные советы не остались без влияния. Екатерина Медичи усвоила их вполне и на своем совете выработала ряд мер, ведущих к укреплению государства. Было постановлено не допускать во Франции других сеньоров, кроме тех, которые будут созданы самою королевою, не давать им возможности возвыситься до того, что королева не будет в состоянии уничтожить их в случае восстания, препятствовать образованию иной знати, кроме создаваемой изо дня в день, обязанной вполне власти, не могущей вести споры из-за большей или меньшей древности рода. Что же касается принцев, то их следует забавлять и не допускать дo занятия государственными делами[115]. Кроме того, наполнить должности иностранцами, разрушить все замки и крепости, отнять гарантированные гугенотами города, утвердить католическую религию и постараться отделаться от таких сильных домов, как Шатильоны, Монморанси и Гизы[116].

* * *

Таково было, в общих чертах, то впечатление, какое произвело на гугенотов Варфоломеевская ночь; такою представлялась она им и с внешней, и с внутренней стороны, как по отношению к тем побуждениям, которые заставили власть решиться на такой странный шаг, так ив отношении ее совершения.

Убеждения и просьбы короля заставляют гугенотов явиться в Париж. Прием, оказанный им, обещания, какие дает им король, значение, каким они пользуются, — все это вместе производит на них сильное действие. С полным доверием относятся они к действиям и поступкам короля. А между тем все это оказывается фальшью, обманом. Король надевает на себя маску, скрывающую самые тиранические цели. Он втихомолку готовит им полную гибель, желает уничтожить их не только как секту, но и как правоспособное, привилегированное сословие. А, главное, уничтожая их, он думает уничтожить и всю аристократию вообще. Лаская их одною рукою, он другою сам, по собственной инициативе направляет против них нож убийцы, подготовляет неслыханную резню. Мало того, в то время, когда Гизы дают в своем доме убежище гугенотам, он стреляет в них, дозволяет убивать их в своем собственном дворце после того, как клятвенными уверениями в полнейшей безопасности усыпляет их недоверие. По его личному приказу во всей Франции совершается избиение гугенотов, «неслыханное в летописях истории», и кальвинистская партия лишается чрез то громадной массы своих последователей.

Какие чувства могли после всего этого питать гугенот^ к королевской власти? Какой характер должны были полнить их действия, их цели и стремления? Еще до резни гугеноты вооруженною рукою старались добиться права полноту свободы совести, их борьба в то время носила на себе чисто религиозный характер. Не в короле, не в королевской власти видели они источник зла, причину гонений и преследований, а в Гизах и католической партии, и на них направили все свои удары. Теперь резня обнаружила, что не в Гизах все зло, что не одни они — виновники преследований, что королевская власть сама является главным деятелем в борьбе с кальвинистами и притом стремится не только уничтожить их как религиозную секту, но вместе с тем и подавить те элементы, чисто политические, которые входили в состав партии, составляли главную ее силу. Могла ли после этого борьба кальвинистской партии за свои права остаться тою же, могла ли сохранить эта партия прежние роялистические чувства и ограничиться прежними, чисто религиозными тенденциями?

Очевидно, что борьба должна была принять иной характер, что не в одной защите своих прав как секты, не в одном преследовании религиозных целей могла отныне сосредоточиться деятельность партии. Несомненно, что еще и до резни проявлялись стремления добиться не одних только гарантий религиозных, но эти стремления были слабы, неопределенны, высказывались лишь немногими, ни разу не были выставляемы как главный повод к борьбе, никем не были формулированы. Теперь все сильно переменилось. То, что было слабо прежде, получало силу теперь и могло смело заявлять свои требования. Власть, по мнению гугенотов, сбросила с себя маску; — гугеноты должны были сбросить и свою и вступить в новую борьбу, уже с королевскою властью как представителем централизационных тенденций, а не с одними Гизами, как то было прежде.

История этой борьбы, борьбы не столько религиозной, сколько политической, и составляет главный предмет настоящего исследования. Предлагаемое сочинение имеет целью проследить первые проявления оппозиции королевской власти, сосредоточившиеся преимущественно на юге Франции, и показать, каким образом возникла эта новая борьба, в каких элементах нашла она поддержку, какие отношения создались в силу борьбы внутри самой партии, между составными ее элементами, изложить те новые идеи и доктрины, которые стали высказываться в среде гугенотов, исследовать, какие цели руководили в этой борьбе партиею, какие учреждения выработала она, насколько сильно было вызванное ею движение, на какую поддержку могла рассчитывать она в среде ее противников как секты, в силу той новой программы действий, которую она выработала теперь, каких результатов достигла она в первый период своей деятельности, когда она не была стесняема в своей борьбе тем сопротивлением католической партии и Гизов, которое проявилось впоследствии под именем Лиги. Я постараюсь наметить также и зарождение тех причин, которые впоследствии, в дальнейшей истории партии, оказывали сильное влияние на дела партии, повели к неуспеху в ее начинаниях и которые даже в рассматриваемый период времени не раз отклоняли партию от энергического преследования ее целей, затрудняли общность и единство действий и подготовляли почву для торжества королевской власти.

II. Возникновение кальвинистской партии и ее составные элементы

Мир в Като-Камбрези (3 апреля 1559 г.), заключенный Генрихом II, королем Франции, с Филиппом Испанским II, открывает собою новый период во французской истории. Он положил конец целому ряду войн то в Италии, то с Карлом V и Испанией), которые были начаты Карлом VIII и тянулись чрез всю первую половину XVI столетия и вместе с тем положил конец и той блестящей военной деятельности, тем блестящим военным подвигам, которые всегда прельщали французское дворянство, заставляли его забывать о внутренних делах и надолго отводили ему глаза от той внутренней борьбы с усиливающеюся властью короля, которая проявилась при Людовике XI в восстании, поднятом лигою в защиту «общественного блага». Война, военные подвиги издавна были главным, можно сказать, исключительным занятием дворянства. Его воспитание, предания, все влекло его к этой деятельности. С малых лет дворянин предназначался к военной карьере, при его воспитании наибольшее внимание было обращено на эту сторону деятельности[117]. Рассказы о военных подвигах, прославление военных подвигов — вот что составляло главный предмет разговоров, привлекало внимание юноши и вырабатывало в нем военные наклонности, любовь к военным подвигам. «Храбрость, — говорит герцог Буиллон в своих мемуарах[118], — с самого детства сопутствует всем лицам знатного рода, чтобы заставить их презирать жизнь, когда честь призывает их подвергнуть ее опасности». «Однажды, — рассказывает он, — мы вели беседу о подвигах Бриссака, о его высокой репутации, о счастии тех, кто сопровождает его. Разговор перешел к жалобам на наше несчастное положение, на нашу бездеятельность, бездеятельность взрослых людей (старшему из нас было едва только 15 лет) и мы решились отправиться к Бриссаку»[119]. Это не был какой-либо исключительный случай. Французская молодежь была проникнута тогда подобными же чувствами. Дворянство составляло важнейшую часть армии. Ряды военных чинов, маршалов и капитанов, пополнялись исключительно дворянством, и оно приписывало себе честь тех побед над врагом, которые одерживала армия в войнах последнего времени. Эти войны сделались обширным поприщем для выработки военных талантов, и французская знать не потеряла времени понапрасну. Ни одно европейское дворянство, так писал венецианскому сенату один из его послов, не обладало такими военными талантами, как французско[120].

Итальянская почва была главною ареною для подвигов знати. Туда издавна стремились искатели приключений, возвращавшиеся оттуда в блестящем вооружении, сделанном в ломбардских фабриках, в одежде из дорогих материй, вышедших из рук флорентийских фабрикантов, и возбуждавшие зависть и удивление в своих соотечественниках. «Итальянские войны были также популярны во Франции, как французские в Англии. Передавалось из поколения в поколение воспоминание о выигранных битвах, умалчивалось о потерях; старый солдат, возвратившись в отечество, прославлял восхитительный климат Италии, изысканные вина, благосклонность женщин, сумевших понять, насколько его соотечественники храбрее жителей юга. Даже тогда, когда не было национальной борьбы между Франциею и Италией), искатели приключений ежегодно отправлялись в эту страну. И вот это поприще, усеянное костьми героев, прославившее имя французов, теперь, с заключением мира, закрывалось для Франции, а вместе с ним закрывалась и арена для воинских подвигов. Да вдобавок этот мир не был вознаграждением за понесенные потери, за храбрые подвиги дворянства. Франция не была побеждена оружием, ее неудачи не были поражением, а между тем король как бы признавал себя побежденным и допустил уступки, которые были равносильны унижению в глазах французов. Он возвращал и испанскому королю, и герцогу савойскому все сделанные французскою армиею приобретения, и это в то время, когда испанский король отказался вознаградить короля Наваррского и сам сознавался в полной невозможности вести войну»[121]. «Гарнизоны шестидесяти крепостей должны были вернуться во Францию, а для взятия этих крепостей было пролито целое море французской крови, были истощены средства государства»[122], да кроме того, эти крепости «считались равными одной трети Франции»[123]. Напрасно многие из дворянства протестовали против заключения мира, напрасно маршал Бриссак предлагал тридцать тысяч экю и продажу своих имений для продолжения войны[124], напрасно доказывали, что «битвы при Сен-Кантене и Гравеллине не довели еще короля до такого состояния, чтобы нельзя было сформировать вновь одну или две армии»[125]. — «Король хотел мира» и не задумался «отдать в один час все то, что было завоевано в Пьемонте в течение тридцати лет»[126].

Сильное неудовольствие проявилось и в среде знати, и даже в среде народа. «Большая часть Франции ворчала и говорила, что слишком много отдают, другие находили мир странным и невероятным, иностранцы смеялись над нами, те, кому дорога была Франция, плакали». Бриссак, резче всех протестовавший против заключения мира, был сильно возмущен вестью о том, что несмотря на его предположения, мир состоялся. «Несчастная Франция! — воскликнул он, — до каких потерь, до какого разорения доведена ты, прежде торжествовавшая над всеми нациями Европы»[127].

Но протесты и неудовольствие не привели ни к чему. «Славный труд и храбрость бесконечного числа дворян, офицеров и солдат сделались бесполезны и для них, и для отечества»[128], и дворянство должно было оставить поле брани и разойтись по домам, унося с собой разочарование, затаенную злобу и сильное неудовольствие против короля и его двора. Оно не захотело даже являться ко двору и скрылось в своих замках[129], а один из дворян с свойственной ему энергиею заявил, что лучше готов бы уйти куда-нибудь в земли, лежащие за Венециею, чем возвратиться в отечество[130].

Королевская власть создавала себе нового врага. Она отвлекала от внешней войны силы, которые теперь сосредотачивались внутри государства и могил направить свои удары против той же власти, в тесном союзе с которою она побеждала внешнего врага. Война удовлетворяла сильнейшее сословие в государстве. Она давала ему занятие и привязывала прочными узами к королевской власти, все шире и шире раздвигавшей пределы своего влияния. Борьба, которая была ведена знатью с таким упорством против Людовика XI и симптомы которой проявились на Штатах в Блуа, была забыта, заглушена громом пушек. Теперь приманка исчезла, и борьба могла возникнуть вновь. Опасность гражданской войны сознавалась уже многими. «Франция, — так говорил Виллар королю Генриху II, в марте 1559 г., — воинственна и подвижна по своей природе, и она никогда не удовлетворится миром, если не будет видеть пред собою какого-либо поприща, годного для изощрения ее храбрости, ее добродетелей. У француза нет большего врага, как мир и благосостояние, которые делают его нетерпеливым, распущенным, жаждущим волнений и презирающим и собственное благосостояние, и собственный покой, когда он имеет ввиду что-либо новое»[131].

Эти события происходили как раз в то время, когда то положение, в каком находилась Франция, вполне благоприятствовало возникновению внутренних волнений и создавало богатую почву для возобновления только на время прекратившейся борьбы между средневековым порядком вещей и королевской властью.

Как ни была обширна в XVI в. власть французских королей, заявлявших, подобно Франциску I, о безграничности своих прав, подвергавших не формальному, а действенному суду даже таких могущественных вассалов, как коннетабль Бурбон, как ни велики были успехи, достигнутые ими в деле централизации страны. Они не были в состоянии покончить навсегда с теми средневековыми элементами, которые сохранили в значительной мере как привязанности к своим старым правам и привилегиям, так и способность отстаивать их даже в открытой борьбе и права которых нарушались расширением власти короля. Средневековый строй пустил слишком глубокие корни во французском обществе для того, чтобы работа одного или двух поколений могла уничтожить его влияние. Этот строй был выработан самим обществом, он не был навязан ему сверху или извне, и формы жизни, характеризующие его, сохраняли в течение долгого времени всю ту устойчивость и упругость, какою отличаются учреждения, выработанные массою. Все, чего могла достигнуть централизация во Франции в течение четырехвековой борьбы, т. е. до XVI в. заключалось в чисто внешнем объединении страны, в уничтожении тех аристократических родов, которые, владея целыми провинциями, были в состоянии стоять наравне, если даже не выше самого короля. Попытки достигнуть чего-либо большего, чем прямое подчинение всех власти одного феодального главы — короля, оканчивались в большинстве случаев неудачею, и меры, принятые с этою целью, лишь вызывали реакцию со стороны и феодальной знати, и городских общин. Такова была, например, судьба судебной административной реформы, предпринятой Людовиком XI. При Людовике X она сделалась одной из могущественнейших причин восстания, окончившегося полным восстановлением средневекового строя. Столетие позже она была выдвинута вновь, но вновь привела к борьбе власти со знатью и вызвала одну из сильнейших реакций в пользу сохранения старого порядка. Движение, возбужденное поступками и мерами, принятыми королевскою властью, было так сильно, что на Штатах в Блуа (1483–1484 гг.) знать, например, потребовала восстановления всех своих прав, вольностей и привилегий. Она была побуждена к тому Людовиком, «желавшим, если бы то было возможно, уничтожить знать»[132].

В XVI в. Франция представляла собою страну, нравы и учреждения которой носили на себе резкий отпечаток средневекового строя. Благодаря усилиям, ловкости и способностям королей, большая часть провинций, составляющих современную нам Францию, была включена в состав французского королевства, но почти каждая из них представляла отдельное, независимое целое. Не вдруг присоединены были они к королевству, а постепенно и чаще всего путем уступок, вызывавших известные условия, на основании которых провинция подчинялась властям. Благодаря этим условиям, часто составленным в виде письменных актов, хартий, провинции пользовались всеми теми правами и вольностями, которые они успели приобрести еще и прежние времена, времена независимости[133]. Очень многие из провинций имели свое независимое управление. Обитатели провинций вроде Лангедока. Нормандии, Дофинэ, Бретани и др. заведывали всеми делами области. Они выбирали из своей среды представителей на провинциальные Штаты, без согласия которых король не имел права взимать или увеличивать подати. Судебные дела ведались в особых, независимых друг от друга судебных учреждениях, или парламентах, ревниво оберегавших свои права против притязаний Парижского парламента[134]. Самоуправление не было лишь простою формальностью. Почти каждая провинция, особенно же окраинные, или недавно присоединенные, сильно привязаны были и к своим нравам и учреждениям, и к своим правам и вольностям[135]. Нововведения и реформы принимались крайне туго[136], встречая сильное и упорное, не всегда лишь пассивное сопротивление. Жители провинций привыкли смотреть на себя как на членов отдельных независимых частей, и в их глазах жители другой, хотя бы и соседней провинции, представляли собой отдельную «нацию»[137]. В каждой почти провинции существовал особый диалект, часто до того отличный от других диалектов, что лица, употреблявшие его, не понимали тех, кто говорил на другом диалекте, как, например, гасконцы и жители Нормандии, бретонцы и обитатели Лангедока. Подобное же различие, поддерживавшее разъединенность в среде нации, существовало и в тех законах, которыми руководились жители отдельных провинций. Правда, большая часть страны, лежащей к северу от Луары, руководилась обычным правом, к югу кодекс Юстиниана почти никогда не терял своего значения, но в формах передачи наследства, в законах о наследстве, как и во многих других отношениях, одна провинция резко отличалась от другой, соседней, источник законодательства которой был общий с первою[138]. Средства сообщения между провинциями, даже между городами, (что составляет одно из немаловажных подспорьев для централизации) были крайне затруднительны, иногда совсем почти прекращались. Лишь три или четыре дороги, носившие название королевских, поддерживались хоть сколько-нибудь, все остальные пути сообщения были крайне дурны. Зимою сообщение прерывалось даже между городами, лежащими друг от друга на несколько миль. Случалось, что одна область страдала от голода в то время, когда в другой соседней было изобилие в средствах пропитания. Резкое различие в ценах на продукты было в значительной степени результатом дурного состояния дорог[139]. В каком состоянии находились дороги, видно из того, что Екатерине Медичи пришлось из Парижа в Тур ехать три дня, несмотря на всю ту поспешность, с которой совершалось путешествие, что Лопиталь лишь в двенадцать дней мог добраться из Ниццы в Сен-Валье, а венецианский посол, Липппомано, делал всего по четыре мили в сутки.

Эти и суммы других условий в том же роде в сильной степени мешали объединению страны, препятствовали власти оказывать значительное влияние на провинции. Правда, как бы в видах большего подчинения областей центральной власти, короли стали назначать в каждую из них губернаторов как представителей Центральной власти. Но это не оказало особенного влияния на ход объединения, по крайней мере в первое время. Напротив, разъединение оставалось в полной силе, и власть прибавила еще новую и опасную силу к числу тех затруднений, которые она встречала на каждом шагу. Как представители центральной власти губернаторы провинций обладали самою неограниченною властью и принимали меры, делали предписания под личною своею ответственностью. Они карали и миловали виновных, установляли места для ярмарок и торговли, раздавали права дворянства буржуазии, узаконили незаконнорожденных, заведовали всеми делами и гражданскими, и уголовными[140]. С другой стороны, часто случалось, что звание губернатора одной и той же провинции передавалось по наследству, и губернаторы приобретали еще более прочное и независимое положение, являясь уже не только представителями власти, но и представителями провинций. Этим они увеличивали и свою власть, и свое значение и стали крайне опасны для королевской власти, которая начала подозрительно смотреть на их действия и постоянно посылала к ним указы с запрещением присваивать себе права верховной власти[141].

Таким образом, вмешательство королевской власти в дела провинции встречало ряд препятствий, которые давали возможность каждой провинции сохранять и свою независимость, и свои вольности и права. Прямое влияние власть могла производить на подвластное ей население лишь путем особых комиссий, верховных судов (grands jours), которые разъезжали по Франции и подвергали наказанию всех противящихся (contra-venants) власти короля. Но это средство далеко не всегда было употреблено, да и наконец не при всех обстоятельствах могло оказывать влияние.

А между тем в каждой провинции существовали элементы, которые при первом удобном случае могли подготовить восстание против власти. Все население Франции (состоявшее из 12 миллионов при Генрихе IV) делилось на сословия, из которых почти в каждом была сильно укоренена любовь к старому порядку, каждое ревниво оберегало свои права. В тогдашней франции насчитывали 648 тысяч духовных, миллион дворян, 500 тысяч лиц судебного сословия, 8 миллионов рабочего класса (буржуазии, крестьян) и два миллиона нищенствующих[142]. Из них дворянство составляло главную и наиболее опасную для правительства силу, так как и по своему положению, как привилегированное сословие в государстве, и по своим традициям и духу, оно заключало в себе наибольшее число оппозиционных элементов и всегда было готово с оружием в руках защищать свои права и вольности против нарушения со стороны короля. Дворяне, а особенно из числа тех, которые обитали в провинциях или недавно присоединенных к короне, как Бретань, или в отдаленных от центра и пользовавшихся правами самоуправления, как например Лангедок, Овернь и другие, сохранили, если не во все своей миллионной массе, то в значительном числе своих членов воспоминание о старых феодальных правах. Правда, велики были успехи централизации во Франции. Короли успели шаг за шагом завоевать обширные права, отнять целые провинции у крупных феодалов, уничтожить сильных феодальных сеньоров. Значительно сузили они права дворянства, перенося на себя право чеканить монету, ограничивая частные войны и запрещая их. Но это было мало для уничтожения феодализма. В борьбе с властью дворянство не было подавлено и обладало все еще достаточною силою для успешной борьбы с нею. За большими, крупными феодалами стояла мелкая знать, иногда владевшая обширными поместьями и возводившая свой род, не всегда неправильно, ко временам, современным французской монархии. Редко выходила она из своих замков, своей области, не часто приходилось ей видеть короля, зачастую в своей глуши она не знала, да и не заботилась знать, кто был королем во Франции. Она имела собственный суд, а в качестве hauts-justiciers пользовалась еще и правом суда над другими. И в XVI в., как и во времена полного процветания феодализма, она обладала почти неограниченною влaстью в своих землях. Владетель-дворянин налагал на своих подданных подати, устанавливал новые налоги, новые пошлины, раздавал, как например, в Дофинэ, права дворянства буржуазии и другим сословиям. Он считал своею честью не подчиняться законам и с презрением смотрел на постановления низших судебных инстанций, даже парламентов. Даже более; он парализовал распоряжения власти против преступников, покровительствовать которым он считал полезным и которым открывал свои замки. Таким образом окружающая обстановка всегда живо напоминала ему старину, а вместе с этим приводила и к действиям и поступкам, которые были когда-то законны, а теперь преследовались властью. А эти поступки так сильно укоренились в среде знати, что запрещения, даже наказания не приводили к цели. В течение трех веков короли издавали законы, запрещавшие частные войны, вооруженные собрания, но все они оставались лишь на бумаге. Даже более, чем резче и решительнее были меры, принимаемые против дворян, тем сильнее становилось и сопротивление. При Людовике X, в начале XIV в., реакция сделалась так сильна, что вынудила правительство подписать приговор своему делу и восстановить весь прежний строй общества. Провинциальное дворянство нормандское, Лангедока, Бургони, Оверни, Форэ, Шампани, получило хартии, упрочивавшие за ними права вести войны[143], другими словами, свободно составлять вооруженные собрания и собственными силами расправляться с обидчиком, а с другой стороны укреплявшие за целыми провинциями права самоуправления, независимость местных судов (échiquiers или parlements). Правление Филиппа V (le Long) еще более усилило аристократию. Франция вполне возвратилась к временам первых Капетингов. Хартия за хартиею давалась разным областям, то Кверси, то Перигору. Сама власть торжественно разрешала восстановление прежних прав. «Восстановляйте, — говорил Филипп своим вассалам, — все ваши привилегии, как было до царствования Людовика Святого»[144].

Войны с Англиею не только не ослабили притязаний аристократии, но еще более увеличили их. Короли и Франции, и Англии, стараясь завлечь дворянство, усиливали его права. Увеличивали его привилегии. Правда, битва при Пуатье, как и вообще все эти войны, погубили значительную часть дворянства, но оставшаяся часть все еще сохраняла старые привычки, пользовалась на практике дарованными ей правами и не думала добровольно, без бою, уступать свои права. Карл VII и Людовик XI испытали это на себе, выдержавши около четырех войн с дворянскою лигою «общественного блага», силы которой были так велики, что победа далеко осталась нерешенною, по крайней мере в открытом поле. Нахальство дворян стало так велико, что они отказывались даже давать клятву в верности по старым обычаям. Герцог Бретанский отказался принять клятву как homme lige[145].

Правда, Людовику XI удалось уничтожить важнейших противников, как, например, герцога Бретани и Гиени, но это еще не значило убить феодальную реакцию. В XVI в. она, несмотря на сильные удары то от усиливающейся централизации, то от двора, притягивавшего к себе и губившего лучшие ее силы, еще в значительной степени сохраняла старый дух. «Посмотрите, — говорил Монтан, говоря о современной ему провинциальной знати, — посмотрите на провинции, удаленные от двора…на жизнь, подданных, занятия, службу и церемониал какого-нибудь сеньора…воспитанного среди своих вассалов, посмотрите на полет его фантазии, его мыслей. Нет ничего более монархического! Ему сообщают сведения о короле, как о персидском царе, раз в год, и он признает его лишь по какому-нибудь древнему родству, которое его секретарь внес в реестр». Правда, со сцены сошли и графы Прованские, и герцоги Бретонские, но были такие лица, как Монбрен, не побоявшиеся сказать, что они признают короля своим господином лишь во время мира, а во время войны считают его своим равным[146], или как Артюс Коссэ, выразившиеся таким образом о короле: «Все вы, короли и великие принцы, ничего не стоите…»[147]

Пока шли войны с Испаниею и Италиею — дворяне не восставали против власти. Большая часть их была вне Франции. Но уже и тогда, в промежутки между войнами начиналось новое движение между аристократиею. Короли сочли себя вполне неограниченными властителями. Уничтожившие сопротивление крупных феодалов привлечением их ко двору, они думали, что дело покончено вполне. Новая формула была принята при издании законов. Король торжественно заявлял, что закон — его воля, что изменения и реформы он производит, потому что «такова наша добрая воля» («tel est notre bon pliasir»). На каждом шагу старались короли, и Франциск I, и Генрих II, стеснять мелких дворян. Так Франциск I указом от 1534 г. потребовал от всех дворян являться раз в году на смотры, и являться лично и вполне вооруженными. Неисполнение приказания влекло за собой конфискацию имущества. Кроме того, отнимались у дворян и частные их права, которыми они особенно дорожили. Еще Людовик XI запретил дворянам охотиться под страхом быть повешенными. Франциск I, этот «отец охотников» («père des vesneurs»), издал законы еще более строгие[148]. Его преемник действовал Генрих II не лучше. Своими преследованиями еретиков, благоволением к Гизам[149], которые лишь очень недавно явились во Францию и уже успели своим блеском, значением и милостями, рассыпаемыми им королем, затмить принцев крови и дворянство, он возбуждал все сильнее и сильнее недовольство знати. Еще при Франциске I правительство было вынуждено издавать законы против «незаконных собраний с оружием в руках», составлявшихся в разных углах Франции[150]. В 1531 г. в Пуатье верховный суд присудил к смертной казни громадное число дворян в областях: Анжу, Они, Ангумуа, Марш и других. До самого 1547 г. подобные же суды составлялись в других городах и везде казнили дворян за ослушание. При Генрихе II неудовольствие сделалось особенно сильно. Против него, ходил слух, составлен был даже заговор дворянством и гугенотами. Лишь смерть его в 1559 г. не дозволила заговору созреть вполне. Реакция проявилась с полною силою в Амбуазском заговоре.

А между тем, короли вроде Франциска I, поддерживали феодальный дух. Они старались воскресить умерший дух рыцарства, устраивали турниры, рыцарские пиры. Король обращался со своими сподвижниками, как прежде обращались рыцари друг с другом. Франциск I называл их всегда своими «братьями по оружию».

Все это вместе взятое с большою силою действовало на умы, возбуждало феодальную реакцию. В нравах, обычаях сохранились прежние феодальные черты. По-прежнему дрались дворяне друг с другом, убивали друг друга на дуэли. Даже более. Эти привычки получили теперь еще большую силу. Правительство с каждым годом все чаще и чаще должно было издавать законы против дворян[151]. Развитие привычек чисто феодальных сделалось так сильно, что вызывало жалобы со стороны народа, даже и со стороны самих дворян. Так, на орлеанских Генеральных штатах дворяне просили короля запретить и уничтожить те ссоры и раздоры, которые с особою силою внедрились в среду дворянства[152]. Буржуазия выражалась еще резче, требовала еще более решительных мер. «Пусть король запретит дуэли и частные войны под страхом отнятия головы без всякой надежды на прощение»[153]. Власть удовлетворила требованию дворян и буржуазии. Муленским ордоннансом были строжайше запрещены дворянам вооруженные собрания, дуэли и частные войны.

Виновных грозили казнить[154]. Но приказы короля не имели силы. Дворяне продолжали свои подвиги. А между тем они единогласно почти требовали реформы в государстве, кричали о страшном разорении страны, о ее дурном управлении, торжественно заявляли, что будут повиноваться королю лишь тогда, когда будет произведена реформа по их желанию, когда все должности, вся судебная и административная власть перейдет в их руки, когда в судьи, в губернаторы, эшевены, будут назначаться дворяне, по выбору их же самих, когда, следовательно, власть откажется от управления, чтобы передать его знати, и восстановить старый порядок[155]. Они смотрели на себя, на свое сословие как на важнейший и необходимейший элемент государственной жизни, и устами своего представителя на орлеанских Штатах (1561 г.) провозгласили, что дворянство — установление божие, что уничтожение его равносильно уничтожению сердца в человеческом организме, что оно играет роль луны и что противопоставление его солнцу-королю влечет за собою затмение солнца, восстания против короля[156].

Но сохраняя любовь к старине в области политических прав, дворянство отстаивало и свои старые нравы и обычаи против новой культуры, новых обычаев.

Мало того, что вследствие разорения и крайней бедности многие дворяне были вынуждены предпочесть «простую жизнь в замках, не требующую ни больших расходов, ни богатых костюмов, ни дорогих лошадей, ни банкетов»[157], жизни при дворе, которая вводила в страшные расходы. Было много таких дворян — их называли медными лбами (fronts d’airain), — которые из любви к старине[158] систематически противодействовали новой культуре, выходившей от двора, не в силу одной бедности не желали являться ко двору. Они жили старою, простою жизнью в замках, не носили богатых костюмов. Они одевались часто, как и простой класс, в белое платье, и лишь по способу ношения ими шпаги можно было узнать их[159]. В то время, когда многие дворяне разорялись, вследствие быстрых изменений моды, на костюмы себе и своим женам[160], на обеды и пиры, они жаловались на упадок старых нравов[161]. Они были недовольны тем, что воспитание юношей в замках по старым феодальным обычаям потеряло в значительной степени свое прежнее значение[162], что многие из дворян отдают своих детей ко двору. С ужасом смотрели они на страшную роскошь в одежде и еде, которая, подобно заразе, от двора стала расходиться между дворянами, старающимися превзойти короля в блеске и пышности вывезенных из Италии костюмов[163]. Горько оплакивали те старые времена, когда простота царила в семействах, когда жены не проматывали страшных сумм на наряды, да на новомодные экипажи[164]. Они видели, что новые привычки развращают людей, унижают дворянство, служат причиною распадения и гибели семейства. И говорили, что если дело так продолжится, — Франция погибнет.

Необходима реформа и прежде всего реформа двора. Необходимо запретить всякую роскошь, дурные нравы и привычки и возвратиться к прежней простоте[165]. Теперь же, пока двор — место развращения и дурных нравов, они советуют дворянам не посылать своих детей ко двору, а если кто послал, тот должен или взять их скорее назад, или возможно чаще наведываться к ним и большую часть времени удерживать при себе[166].

При таком настроении, живя в провинциях, в значительной степени свободных от вмешательства и давления центральной власти, дворянство должно было оказаться сильным и опасным противником королевской власти. А особенно в том случае, когда власть слишком затягивала узду, задевала своими притязаниями извечные и излюбленные права и привилегии и не только не открывала при этом поприща, на котором дворянство могло тратить свои силы, а, напротив, закрывала его и при том против воли и желания знати. Само дворянство отлично понимало свое положение по отношению к власти, сознавало свои силы, свое значение в государстве. «Мир в государстве, — так говорил Рошфор в 1561 г., — поддерживается союзом короля и знати, права и вольности которой также древни, как и учреждение королевской власти. Разногласие между королем и знатью влечет за собою смуты и междуусобия, напротив, поддержка последней королем заставляет ее, эту главную опору власти, являться первою к его услугам»[167].

Правда, долгая и упорная борьба дворянства с королевскою властью значительно ослабила его, уменьшила ряды оппозиции; правда, раздоры в среде дворянства, раздоры из-за места в Парламенте или Штатах, из-за чисто личных отношений, равно как и та вражда, которая искони существовала у него к среднему сословию, в решительные минуты губили не раз дело, начатое им с полным успехом, с твердою надеждою на победу, а привлечение многих лиц, особенно из высшей знати, ко двору, привлечение, ставшее отличительным фактом в истории знати со времен Анны Бретанской и Людовика XII, заставляло дворян пренебрегать интересами сословия ввиду эгоистических целей, обращало мало-помалу знать во что-то подобное нашему боярству, но в среде знати все еще сохранялся корпоративный дух, существовало сознание общности интересов, влияние которых на образ действий ее членов выступало особенно сильно наружу, когда представлялось какое-нибудь дело, защита которого против власти сплачивала ее в одно целое и пробуждала в ней, казалось, уснувшую энергию, и даже и в том расслабленном состоянии, в каком находилось дворянство в XVI в., делало его оппозицию крайне опасною для власти короля.

А между тем одним дворянством не исчерпывались вполне силы оппозиции. Дворянство было самою могущественною, но не единственною противогосударственною силою. Рядом с оп-позициею дворянства шла оппозиция со стороны городов, правда, оппозиция гораздо слабейшая, но имевшая возможность при тех реформах в военном деле, какие повлекло за собою изобретение пороха, оказать немалое препятствие намерениям и стремлениям власти.

Здесь, в среде городского населения, власть всегда находила наибольшее число своих защитников, и оттого монархический дух пустил более глубокие корни, чем в каком-либо другом сословии. Из жителей города сформировалось среднее сословие, из них же вышли и легисты. Но были лица, и таких было особенно много в городах юга и западного побережья, в которых монархические чувства отступали на второй план, когда дело шло о правах и вольностях города как свободной и независимой общины, и которые не всегда жили в ладах с королем. То были так называемые в XVI в. «рьяные» (zélés, seditiozi), главною ареною деятельности которых служили такие города, как Рошель, Ним, Монтобан и другие.

Образование этой партии в городах юга и запада Франции было явлением неизбежным и при тех отношениях, которые существовали издавна между королями и вольными общинами и которые в XVI в. получили более сильное, чем прежде, развитие. Большая часть городских общин, за исключением лишь тех, которые находились в центре Франции и получали от короля хартии, дававшие им только гражданские, а не политические права[168], возникла и образовалась независимо от королевской власти и вне ее влияния. Они были обязаны своим возникновением, своим существованием исключительно одним усилиям их жителей, стремившихся освободиться от того гнета, который лежал на всех тех, кто не был привилегирован, кто не принадлежал к высшим классам населения, желавших создать независимое, самостоятельное положение. Много трудов, много денег и крови должны были потерять они, прежде чем стали на твердую почву. Зато и результаты, добытые ими, были сравнительно очень велики. Возникли ли городские общины из старых римских муниципий и под влиянием итальянского движения XII в. или в основе их лежала commune jurée, управлялись ли они выборными консулами или выборным же мэром и эшевенами — в том и другом случае они являлись независимыми государствами, «становились часто истинными республиками». В каждом городе был свой вечевой колокол, свое управление, свой суд, свой гарнизон; каждый управлялся по своим собственным законам[169]. Жители отличались духом независимости и свободы, крепкою привязанностью к своим учреждениям, и готовы были с оружием в руках постоять за свои права.

Но тот факт, что они должны были приобрести с бою свои права, ставило их во враждебные отношения к феодалам, к знати, которая ненавидела и презирала буржуа, заявляла открыто, что между дворянством и буржуазиею существует такое же различие, как между господином и лакеем. Союз между ними не был возможен, вражда и борьба были неизбежны. Этим воспользовались короли, которые в своей борьбе с феодалами задабривали и общины в свою пользу, щедрой рукою раздавая им новые права и привилегии или подтверждая то, что уже существовало как факт. Дух свободы и независимости укреплялся оттого еще сильнее, и привычка управлять бесконтрольно собственными делами становилась потребностью, нарушить которую становилось делом все более и более опасным. А между тем подобные наклонности горожан были прямо противоположны интересам власти. Короли далеко не дружелюбно относились к общинам. Они пользовались ими, когда то было выгодно и доколе было выгодно. Они раздавали привилегии, увеличивали права, подтверждали хартии тех городов, которые лежали в местностях, неподвластных прямо короне. В своих владениях они не допускали ведения коммунального устройства[170]. Поэтому чем больше увеличивалась французская территория, тем больше увеличивалось со стороны королей стремление подчинить города полной своей власти, урезать их права. Своим покровительством общинам они добились того, что внутри городов образовалась партия, готовая поддержать власть; опираясь на нее, они могли смело начать борьбу. Действительно, начиная почти с XIV в., короли постоянно стремятся нарушить права городов. В одних городах они заменяют консулов синдиками, назначаемыми королевскими чиновниками[171], относительно других издают постановления, затрудняющие выборы[172], или ограничивающие число избирателей и избираемых[173]. Они вмешиваются постоянно в городское управление[174], назначают мэров[175], сами распределяют налоги, назначают новые, несмотря на привилегии города, стараются добиться права построить крепость или цитадель и снабдить королевским гарнизоном какой-нибудь город, пользующийся иммунитетом в этом отношении[176]. Число привилегий с каждым столетием уменьшается, а новые привилегии и хартии значительно сужены, к каждой почти прибавлена статья, в силу которой власть сохраняет за собою известные случаи и дела, принадлежащие королю[177].

До XVI в. королевские указы касаются лишь отдельных городов, с XVI в. начинается издание ордонансов, имеющих целью ввести однообразие в муниципальном устройстве, доставить королевской власти возможно большее влияние на городское управление, на выбор городских чиновников, перенести некоторые из их прав на королевских агентов[178]. Так, в силу эдикта, изданного в Кремье в 1536 г., сенешалам и другим королевским чиновникам дано право контролировать городские счеты, а Генрих II в 1555 г. учредил в каждом округе интенданта для управления городскими суммами[179].

Подобные меры, нарушавшие привилегии и права городов, вызывали в среде городского населения все большее и большее неудовольствие, формировали и укрепляли в них партию, враждебную королевской власти, готовую вступить с нею в борьбу. Уже Людовику XI пришлось испытать это в Рошели, видеть, как некоторые города юга пристают к лиге общественного блага. Оппозиция фискальным мерам, открытое сопротивление королевским эдиктам, нарушавшим привилегии городов, стали проявляться все чаще и чаще. Права и вольности городов сохраняли еще свою силу. Короли не были в силах уничтожить во всех городах свободу выборов, изъятие от известных налогов, не разбили и вечевых колоколов, не могли посылать свои гарнизоны для охраны городов, не могли строить в них цитаделей, но постоянно стремились к этому, поставили главною задачею своей деятельности ослабить города. При Франциске I и Генрихе II, а потом при Карле IX, при котором централизационные тенденции обнаружились особенно заметно, неудовольствие стало принимать все более обширные размеры. В царствование первых двух в западных городах дважды вспыхивало восстание, вынудившее правительство прибегнуть к военной силе. Дух независимости и любовь к своим правам пробудились в жителях городов с новою силою… Правда, оба восстания были результатом увеличения налога на соль, что было противно привилегиям, дарованным им за сопротивление иноземцам, но в них проявились наружу и тенденции более широкие. Страшное подавление мятежа в Бордо вызвало отклик, и в лице ла-Боэти общество высказало свои идеи, еще смутно бродившие в умах. В его трактате «Рассуждение о добровольном рабстве» (Discours de la servitude volontaire)[180], выразилось все то неудовольствие, которое накопилось в течение полувека против власти, так бесцеремонно начавшей обращаться с правами и вольностями городов, все сильнее и сильнее давившей народ. «Какое несчастие, какой позор видеть, что масса не повинуется, а раболепствует, терпит грабежи, распущенность, жестокости не от армии, не от орды варваров, а от одного человечка (hommeau), часто более изнеженного и порочного, чем кто-либо из среды нации, не привыкшего к пороху битв, с большим трудом освоившегося с турнирами»[181], — вот что думали тогда французы. А таково было положение французской нации по отношению к Генриху II: «Несчастные, жалкие люди, пароды упорные в своем зле и невидящие добра. Вы живете так, как будто бы у вас нет ничего своего, ни имущества, ни родных, ни детей, ни даже жизни! И это разорение происходит не от неприятелей, а от врага, которого вы возвеличили, из-за которого им храбро отправляетесь в битвы, для слав которого вы не отказываетесь пожертвовать жизнью… Вы засеваете плоды, чтобы он мог питаться, устраиваете и наполняете дома, чтобы дать ему что грабить, воспитываете дочерей, чтобы он мог удовлетворить своей прихоти, а сыновей, чтобы он вел их на бойню, делал из них исполнителей своих стремлений…»[182] Для меньшинства, привыкшего распоряжаться собственною судьбою, привязанного к своим вольностям, все это казалось невыносимым. «Как могут сотни, тысячи, миллионы людей терпеть подобное иго, которого не вытерпели бы даже животные?» Потребность сбросить это иго, потребность восстановить свою свободу, свои вольности, стала крайне настоятельною. Вы можете освободиться, если только захотите того! Откуда взял бы ваш властелин ту тысячу глаз, посредством которых он следит за вами, если бы вы не дали их ему? Откуда взял бы он столько рук, наносить вам побои? — Решитесь не повиноваться — и вы свободны![183] Пусть все соединятся против одного (tous contre un), и гнет падет. Опора существует, потому что «всегда можно найти людей, чувствующих тяжесть гнета, неспособных сжиться с подчинением»[184].

Таково было настроение двух, наиболее могущественных слоев населения. Стремление восстановить свои права и вольности, попираемые властью, недовольство ее действиями, заключенным миром, грабежами правительственных чиновников, развратом двора, истощением средств страны, возбуждало и знать, и буржуазию и подвигало их к неповиновению, к восстаниям. Страна, повиновение которой казалось вполне обеспеченным, правительство которой было установлено на таких прочных основах, находилась в состоянии полного разложения. «Все сословия, — говорил Лопиталь нотаблям, собравшимся в Фонтенбло, все сословия в волнении, дворянство — недовольно, народ — обеднел и потерял в значительной мере ту ревность ту добрую волю, которые он всегда питал к своему королю… Умы дурно расположены к королю, большинство недовольно настоящим, из честолюбия возбуждает смуты»[185].

Но указанными двумя сословиями не исчерпывалась вся та сила, которою могли располагать недовольные существующим порядком вещей. Жителям городов и особенно знати, нетрудно было найти сильную поддержку в людях, которые лично не были заинтересованы в политических тенденциях, заявляемых лучшими людьми из среды знати и городов, но которые готовы были по первому призыву явиться с оружием в руках на помощь кому и чему угодно, лишь бы впереди виднелась надежда поживиться насчет ближнего. То были шайки, состоявшие из сброда самых разнородных личностей, связанных в одно целое общностью интересов. Между членами любой шайки можно было встретить крестьян, солдат, беглых каторжников «со знаками лилии на плечах», «висельников, спасшихся от суда», обедневших дворян, даже священников и монахов. «Все они представляли сброд оборванцев, в рубашках с длинными и широкими рукавами, какие носили некогда цыгане и мавры, в рубашках, которые не снимались по два, по три месяца, и обнажали заросшую волосами, косматую грудь, в изорванных штанах, с длинными всклокоченными волосами, покрывавшими обрезанные властью уши, с громадною бородою, отпущенною для внушения страха врагам»[186]. Для этих людей, по большей части отверженных обществом, гонимых и преследуемых властями, не было ничего святого, ничего заветного. То были «авантюристы, гулящие, праздные, потерянные, преданные всевозможным порокам люди, воры и убийцы, грабители и насилователи женщин и девушек, безбожники и богохулители, жестокие, бесчеловечные, обратившие пороков добродетель, хищные волки, вредящие всем и каждому, люди, привыкшие пожирать народ, отнимать у него все имущество, бить, умерщвлять, выгонять из дому крестьян, угнетать их с такою жестокостью, о которой не могли бы и подумать даже турки или неверные»[187].

Подобные шайки существовали издавна во Франции, то под именем Cotteraux и Brabançons в XIII в., то как grandes compagnies в XV в., они не переставали наводнять Францию. При Франциске I они стали увеличиваться, сделались смелы и решительны. Страшное разорение крестьян от налогов, барщины и самых разнообразных поборов со стороны сеньора, of голода и неурожаев, разорение, опустошавшее целые провинции (как например, Нормандию), страшные расходы казны то на войны, то на постройку здания, то на пиршества и турниры, то на любимцев и всякого рода femmellettes, что отнимало у короля возможность платить войскам жалованье. Образование из крестьян военных отрядов, francs archers, которые получили название «неблагородных сынов и ренегатов земли»[188], наконец, любовь и привычки к грабежам со стороны дворянства — пополняли ряды шаек, этих mille diables, как их называли в XVI в.[189] Ни одна провинция не могла считать себя безопасной от их вторжений и грабежей. История Берри, Перигора, Пуату, Анжу и многих других областей представляет целую массу случаев разбоя, направленного преимущественно на монастыри и духовенство[190]. Напрасно короли издавали грозные указы, напрасно крестьяне поднимались толпами и шли на этих с оружием в руках, напрасно парламенты принимали меры строгости — зло не уменьшалось, количество бродящих людей увеличивалось, и они постепенно сформировались в отряды, под предводительством таких личностей, как капитан Мерль, гроза Оверни, или Лизье[191], отряды, послужившие для знати могучею опорою в ее борьбе с властью и оставившие после себя долго неумирающую память в народе[192].

* * *

С такими-то людьми, с недовольною знатью, подкрепляемою разбойничьими шайками, с раздраженными горожанами, с неудовольствием значительной массы населения, пришлось королевской власти иметь дело, и пришлось в то время, когда силы власти значительно ослабели, когда благоприятное время для устранения взрыва уже прошло. Вначале слабые, разрозненные, без общего плана и цели, проникнутые вкорененным издавна чувством уважения к особе короля, элементы оппозиции с течением времени стали укрепляться, увеличиваться, и, наконец, постепенно сформировались в целую партию. При Франциске I зло еще не было велико. Деспотические замашки власти, притязания неограниченно располагать силами и средствами страны, ряд мер, имевших целью ослабить и знать, и город, в значительной степени умерялись и личным характером короля, его храбростью, рыцарскими наклонностями, и тою благосклонностью, которую он оказывал провинившимся подданным (как, например, в Рошели, после бунта), умением вовремя простить преступление, наконец, теми колебаниями, которые обнаруживались в политике короля (как, например, в отношении к протестантам). Неудовольствие знати было ослаблено надеждою отличиться на поле брани, неудовольствие горожан и народа надеждою реформ в духе старых привилегий.

При Генрихе II обе надежды исчезли. Мир в Като-Камбрези закрыл знати путь к отличиям, реформа в налогах, уравнение соляной подати (gabelle), показали горожанам и народу, что власть реформирует страну лишь в видах собственного усиления. Разрыв между народом и властью становился все больше и больше.

Правосудия не было: оно продавалось за деньги, как продавались и должности судей, и было известно, что это делается в видах увеличения средств казны. А средства казны истощались; короли тратили деньги в страшных размерах и тратили в большей части случаев совершенно непроизводительно. Народ беднел, а налоги требовались все в большем и большем количестве. Так, одна талья увеличилась на 53 процента в промежуток времени от 1515 г. до конца царствования Генриха II[193]. А это была не единственная подать, тяготевшая на стране. «Заявляет среднее сословие, — так говорится в cahier этого сословия, представленном на Штатах в Поитуазе, — что оно страшно страдает от бедствий прежних лет, от постоянных войн, тянувшихся лет 25 или 30, в течение которых оно было отягощаемо бесконечным числом субсидий, как ординарных, так и экстраординарных, и других налогов, как: талья, увеличенная соляная подать (gabelle), частные взимания, уплата жалованья 50 тыс. пехоты, добавочный сбор (taillon), двадцать ливров с каждой колокольни, восемь экю с королевских чиновников, четыре — с буржуа, вдов, купцов и ремесленников, шесть — с адвокатов Парламента, два — с других адвокатов, нотариусов и судебных приставов, плата за приобретение фьефа (franc fief) или за покупку нового имущества, деньги, взимаемые после св. Лаврентия (день Сен-Кантенской битвы), отчуждение домена, сборы с продажи вин и съестных припасов (aycles), с должностей как старых, так и вновь установленных, с грамот, утверждающих привилегии городов, снабжение войск как военными, так и съестными припасами и прочим»[194]. Взимания эти были так велики, что, по словам составителей, народ совершенно разорился, не в силах более платить и предлагает королю лишь «свою добрую волю». И это потому, что ни разу еще никто не брал с народа таких сумм, как Франциск I и Генрих II[195].

Действительно, несмотря на все более и более уменьшавшуюся податную силу народа, короли Франции взяли с народа в течение двадцати лет (до 1561 г.) гораздо большую сумму податей, чем прежде, в течение восьмидесяти лет, да к тому же им были отчуждены и государственные домены[196]. Понятно, что, при отсутствии экономии, при бездеятельности почти полной контролирующей власти, при безграничном разбрасывании денег во все стороны, долг, лежавший на стране, увеличился до невиданной цифры, 42 миллионов ливров, и это в то время, когда в казну поступало лишь около 12 миллионов[197]. Ежегодный дефицит к концу царствования Генриха II достиг до 4 миллионов ливров[198].

Правда, казну обкрадывали самым безнравственным образом: около трети ежегодного сбора оставалось в руках откупщиков, а такие личности, как Монморанси, принимали государственную казну и государство как за свою собственность; но короли и сами тратили громадные суммы на удовлетворение своих чисто личных эгоистических целей. Много сумм поглощали войны, но известно, что солдатам не платили жалованья, так как деньги нужны были на содержание двора, на прихоти любимцев и содержание любовниц.

Никогда во Франции разврат и влияние женщин на дела государства не господствовали при дворе с такою силою, как при Франциске I и Генрихе II; ни разу до того времени роскошь и безумная растрата денег не достигали до таких громадных размеров. Государство было отдано в полное распоряжение женщин и фаворитов, которые не брезгали ничем, когда дело шло о поживе.

Громадные суммы истрачивались на покупку замков, на их украшение, на пиры и встречи именитых гостей, на путешествия короля и его двора[199]. Часто самое ничтожное обстоятельство вызывало ряд празднеств, и дворянство той провинции, в которой находился в то время двор, вынуждаемо было являться на балы и взимало с подвластных крестьян такие суммы, как будто бы дело шло о выкупе короля из плена[200]. А эти празднества, одно богаче и роскошнее другого, шли почти без перерыва. То в Париже, то в Лионе, то в Пуатье собирались дворяне и придворные в роскошных и дорогостоящих костюмах[201]. А большая часть костюмов оплачивалась самою казною.

Двор стал играть важную роль в судьбах Франции. Быть при дворе начинало, хотя и с трудом, входить в моду, становилось предметом искательства. А вместе с этим зарождалось стремление к интригам, к закулисным проискам и проделкам. Для них теперь Открывалось обширное поле: получить место, доходную статью или просто деньги, можно было при посредстве влиятельных личностей, а этими личностями были преимущественно женщины, которыми кишел двор. Тут были и знатные дамы, служившие орудием усмирения особенно строптивых лиц из знати, были и просто filles de joie, на содержание которых отпускались особые суммы из казны[202]. Эти женщины[203] наполняли двор, следовали за ним повсюду. Когда Франциск I отправлялся на охоту в Фонтенбло или в замок Шамбор, целая свита прелестных девушек следовали за ним, и он иногда по целым неделям проводил с ними время. Они служили развлечением, стали предметом домогательства неблаговидного свойства[204]. Рыцарский культ женщине уступил свое место иному культу, сохранявшему лишь некоторые формы старины. Предметом самых тщательных исследований стали такие вопросы, как вопрос о красоте ноги или руки, о том, чья любовь лучше — вдовы или молоденькой девушки, любовь, понимаемая в самом узком смысле этого слова[205].

Это сильно шокировало приверженцев старины, но служило важным подспорьем для искателей счастья. Важнейшие аристократические дома, как, например, Гизы, женили своих сыновей на дочерях кого-либо вроде Дианы Пуатье. И это было вещью весьма обыкновенной при дворе. Диана играла роль королевы, начальная буква ее имени была переплетена с начальною буквою имени короля на всех фонтанах, на всех зданиях того времени, в ее руках находились все королевские бриллианты и драгоценные украшения. Любовница сначала отца, а потом сына, она сумела приобрести на них такое влияние, что сделалась могущественною личностью в государстве[206]. Девиз, составленный Генрихом II еще в то время, когда он был дофином, относился к Диане, этой «зарождающейся луне»: «Пока не заполнит весь мир» («Donee totum impleat orbem»), девиз, на который гордая куртизанка, протестовавшая против признания законною ее дочери на том основании, что она не желает называться любовницей короля, что она рождена для того, чтобы иметь от короля лишь законных детей[207], отвечала своим девизом: «Что бы он ни преследовал, он это настигнет» («Consequitur quodeunque petit»).

И вот, опираясь на эту силу, задабривая ее лестью, родственными союзами, одна придворная партия могла низвергать другую и затем эксплуатировала казну в свою пользу. То Монморанси со своими приверженцами, то Гизы с кучею своих родичей попеременно влияли на Диану, а король был лишь послушным орудием в ее руках. «Четыре человека пожирали короля, как лев пожирает свою добычу, — говорит один современник, — герцог Гиз с шестью сыновьями, Монморанси со своими, Диана Паутье со своими дочерьми и зятьями и Сент-Андре, окруженный кучею племянников и всякого рода близкими, по большей части бедняками»[208]. Казна была в их руках. Один из приверженцев Дианы был сделан государственным казначеем, она сама взяла на себя труд раздавать церковные бенефиции[209]. Ее зять, герцог Омальский, был сделан герцогом и пэром, несмотря на сопротивление Парламента, и ему, так же как и Сент-Андре, были выданы значительные пособия насчет королевских домен. Маркизу Майену отданы были все вакантные земли в государстве. Монморанси успел приберечь и на свою долю «немало славы и богатств». «Только одни двери Монморанси и Гизов открывали кредит. Все было в руках их племянников или союзников. Маршальские жезлы, губернаторства, начальство над армиею, ничто не ускользало из их рук. Не ускользали от них, как не ускользают от ласточек мухи, ни одна должность, ни одно епископство, аббатство. Во всех частях королевства были поставлены верные люди с известною платою, и они доносили о всяком умершем из числа обладателей бенефиций и должностей»[210].

Для них не было ни в чем отказа. Когда Бриссак требовал увеличения войска для удержания Пьемонта и денег на уплату жалованья солдатам, правительство советовало сократить число войска[211]; когда же денег требовал фаворит, деньги являлись немедленно. Но деньги все исчезли из казны. Чем удовлетворить придворных? Были земли, должности, — их раздавали щедрою рукою. Были еретики, часто люди богатые, — против них' возбуждали процессы и комиссарами от короля назначались придворные…

Понятно, что при таком управлении, при таких нравах, казна была пуста, королевская власть была накануне банкротства, в народе, между знатью, как и в среднем сословии, вер сильнее и сильнее укреплялось и развивалось неудовольствие, а королевская власть, закулисные тайны, которой были известны многим, теряла в глазах знати и среднего сословия то величие, какое она успела приобрести.

«Если кто-либо произвел осмотр средств народа, так говорили депутаты среднего сословия, тот не нашел бы и половины той суммы, которая необходима для уплаты долгов»[212]. Страна разорена, благосостояние сотен тысяч семей принесено в жертву благосостоянию немногих[213]. Многие из народа умерли от голода, другие наложили на себя руки, третьи погибли в тюрьмах, где содержались за долги, а иные побросали и хозяйство, и семью, и отправлялись на большую дорогу… «Если народ часто восставал, так говорил представитель среднего сословия на орлеанских Штатах, то это происходило вследствие введения новых налогов»[214]. Испорченность нравов, испорченность двора порождали смуты — вот что говорили и думали приверженцы старины, вроде Лану.

Таково было мнение народа о правлении двух королей из дома Валуа.

Народ щадит Генриха, но проклинает Анну,

ненавидит Диану, но…

(Henrico parcit populus, malediât atAnnae,

Dianam odit, sed mage Cuisadas).

В правление их наследников, Франциска II и Карла IX, зло обнаружилось во всей силе. Само правительство, в лице своего представителя, канцлера Лопиталя, открыто сознавалось в этом. Долги, оставленные королю его предшественниками, говорил он в заседании Парламента, так велики, что и доходы, взятые вперед за десять лет, не в состоянии погасить их[215]. «Покойный король оставил своему наследнику мир, которым он не может воспользоваться, и то зло, которое приводят за собою войны»[216]. Долги, пенсии и жалованье поглощают все доходы, так что «необходимо иметь хоть что-нибудь, чтобы погасить долг»[217]. А между тем казна находится в самом критическом положении, и королю для спасения страны необходимо выкупить все отчужденные доходы: в противном случае, если концессионеры не получат капитала, «Его Величество лишится важнейшего из средств, к которому можно прибегнуть в случае необходимости», так как никто не захочет покупать ни домен, ни податей, ни налогов[218]. Правда, король увеличил налоги, но это не помогло: народ оставил Нормандию и другие области[219]. Юстиция находится в самом плачевном положении. Большинство судей отличается страшной жадностью и «выигрыш ста франков в конце года заставляет их терять сто тысяч своей репутации»[220]. Нравы испорчены. Неудовольствие охватило страну[221], авторитет власти теряет свое значение.

Правда, правительство прибегло к реформам. Оно старалось уменьшить расходы двора, как бы внимая резкому протесту депутатов, посланных народом на Генеральные штаты, против роскоши двора[222], обещало сократить расходы, уменьшить налоги, искоренить казнокрадство и взяточничество, сократить число судебных мест. Оно издало даже ряд законов в этом смысле. Но как ни были искренни его намерения, оно не в силах было сделать хоть что-нибудь. Обещание сократить расходы оказалось пустою фразою; потребности казны возросли, а уменьшение налогов было равносильно самоистреблению[223]. Оно обмануло Штаты и откровенно созналось в своем отчаянном положении одному духовенству[224]. Реформами же в, других сферах управления оно лишь раздражало и знать, и города. Запрещая вооруженные собрания и частные войны, вводят города собственность судебных чиновников, оно не имело уже достаточно силы и власти, чтобы поддержать свои постановления, заставить народ беспрекословно исполнить свою волю… Оно прибегло к реформам тогда, когда наиболее удобное время было упущено; оно оказалось слабым, когда требования восстановить старый порядок вещей сделались особенно настоятельны.

* * *

Таково было положение, в каком находилась Франция в половине XVI в. Правительство с каждым днем теряло влияние на дела, утрачивало то могущество, которым мог справедливо гордиться Франциск I; своим поведением, своими мерами оно поставило себя в оппозицию с народом. Знать была недовольна. Она не вполне потеряла уважение к власти короля, но разврат при дворе, все более и более усиливавшееся стремление королей насчет ее свою власть, заставляло ее относиться с недоверием к начинаниям власти, усиливало в среде ее членов стремление удержать свое положение, увеличить свое влияние на дела, влияние, которое ускользало из ее рук… Среди городского населения, даже в деревнях, начиналось брожение и недовольство существующим порядком вещей…

А в это время во всей почти Европе уже начато было то религиозное движение, которое известно под именем реформации, и в самой Франции оно проявилось в виде учения Кальвина.

Это движение явилось как раз вовремя: оно давало всем недовольным существующим порядком вещей средство во имя общей всем цели соединиться в борьбе против власти, открывало путь, по которому могли пойти и боязливые, и колеблющиеся, и энергически настроенные деятели оппозиции.

Реформационное движение возникло гораздо ранее, чем неудовольствие знати и городов проявилось с полной силой. Оно обязано было своим возникновением причинам, совершенно почти не зависевшим от тех, которые, как мы видели, создали во Франции возможность борьбы, сильного переворота.

Движение идей, вызванное «Возрождением», недовольство Римом и его политикою, резкая противоположность между нравственными идеалами лучших людей и тем состоянием, в каком находилось духовенство — таковы лишь немногие из тех причин, которые создали реформацию и проложили ей путь как в Германии и Франции, так и в других странах.

Состояние французского духовенства в XVI в. представляло богатую почву для деятельности реформаторов, для распространения реформационных идей. Материальное положение духовенства, как и развращение, глубоко проникшее в среду его членов, были сильнейшими стимулами для возбуждения неудовольствия в среде народа.

Французское духовенство было одним из богатейших сословий в государстве. В его руках сосредоточивалась громадная масса поземельных владений, а уплата ему народом десятины и платежи разного рода доводили ежегодный доход духовенства до 2/5 всего дохода, получаемого государством с народа[225]. Его члены, начиная от главнейших его представителей и кончая сельскими священниками (curés), были проникнуты духом любостяжания и все свое внимание обращали на приобретение новых источников дохода. В произносимых ими проповедях то и дело слышались воззвания об уплате десятины, и редкий из них затрагивал вопросы, выходящие из круга материальных интересов[226]. То были тенденции, издавна вкоренившиеся в среду французского духовенства, успевшего различными путями добиться высокого материального положения. А эти тенденции стояли всегда в разрезе с тенденциями мирских людей, знати и городов, которые видели в увеличивавшемся богатстве духовных лиц прямой ущерб собственным интересам. Еще в XIII в. французские бароны издали протест против притязаний духовенства, обогатившегося насчет знати, против его юрисдикции, расширявшейся с каждым годом[227]. После того борьба против духовенства, против его прав и захватов, почти не прекращалась, и на Генеральных штатах раздавались голоса, враждебные духовенству. В XVI в. богатство духовенства увеличивалось, а разорение страны, обеднение народа шло в возрастающей прогрессии. Правда, духовенство давало пособия, но оно же требовало изъятия от налогов, утверждения привилегий и объявляло разоренному народу, что его обязанность как представителя церкви — молиться, а народа — платить деньги[228]. Чем больше увеличивалась бедность, тем яснее обнаруживалось истощение сил страны, чем больше увеличивался долг, тем резче выступала наружу противоположность между богатством духовенства и бедностью народа. Старая вражда горожан и знати против духовенства, при таких обстоятельствах, возникла с новою силою и заставляла более смелых сделать решительный шаг — принять новые доктрины, проповедовавшие секуляризацию церковных имуществ. Один тот факт, что грабежам подвергались преимущественно церкви и монастыри, указывает на настроение народа по отношению к духовенству. А это настроение господствовало во всех его слоях. Представители народа, знать, как и среднее сословие, открыто заявляли на орлеанских и понтуазских Штатах необходимость, ввиду опасного состояния средств страны, отнять у церкви ее имущества. Это усилило дворянство, — опору трона, говорил Рошфор, потому что одна из причин упадка дворянства заключается в том, что оно по примеру короля раздавало много земель духовенству. Король должен заставить духовенство довольствоваться лишь необходимым и исполнять точно свои обязанности[229]. Среднее сословие требовало того же: оно имело ввиду ослабление тягостей, лежавших на народе, и погашение государственного долга[230].

Но то была не единственная причина, привлекавшая народ к ереси. Духовенство было богато и отличалось крайним эгоизмом, но это были не исключительные стороны, отталкивавшие от него народ. Во всех своих членах оно было испорчено и глубоко пало в нравственном отношении. Невежество и самый наглый, открытый разврат, казалось, сжились с духовными лицами, главною заботою и целью жизни которых сделалось приятное препровождение времени. Только одна одежда отличала еще большинство духовных лиц от мирян. Во главе церкви, как и на низших местах церковной иерархии, сидели лица, нимало не приготовленные к своему званию, да и мало заботившиеся о нем. Пока за духовенством сохранялось право выбора в аббаты монастырей и в другие виды должности избирались лишь те, кто умел придать жизни веселый колорит. «Они выбирали, — говорит Брантом, — чаще всего того, кто обладал качествами хорошего собеседника, кто любил женщин, собак, охоту, кто крепко запивал»[231]. Это делалось с той целью, чтобы «он позволял и братии вести развратную и веселую жизнь». Когда они достигали этого сана, «они вели Бог знает какую жизнь». Несомненно, они пребывали в своих епархиях, но это делалось для того, чтобы проводить жизнь в охоте, пирах, удовольствиях, среди распутных женщин, из которых сформировались целые серали[232]. Конкордат, заключенный между Франциском I и Львом X, конкордат, в силу которого раздача бенефиций и должностей перешла в руки власти, ни мало не изменил положения дел. «Наши епископы, — говорит по этому поводу Брантом, — сделались скрытнее, стали хитрыми лицемерами, умеющими скрывать свои грязные пороки»[233], но это фраза придворного, восторгающегося делами короля-дворянина. В действительности поведение духовенства стало не лучше, да едва ли не хуже. Само духовенство, в лице своих представителей на Штатах в Орлеане, сознавалось в этом, требовало восстановления церковного строя, от которого «духовные лица так скандалезно и недостойно уклонились»[234]. «Большинство епископов, — так говорил один из среды епископов, Жан де-Монлюк, — отличается крайнею леностью и нимало не страшится отдать отчет о стаде, которое им вверено; их главная забота — накопление доходов, употребление их на безумные и скандалезные предметы. Сорок епископов пребывали в Париже, когда в их епархиях смуты были в полном разгаре. В то же время епископства дают детям или лицам невежественным, не обладающим ни знанием своего дела, ни охотою исполнять его. Сельские священники — люди корыстолюбивые, невежественные, заботящиеся обо всем, исключая своей обязанности и, по большей чести, добившиеся бенефиций незаконным путем. Кардиналы и епископы без малейшего затруднения раздают бенефиции своим дворецким, даже боле, своим поварам, брадобреям и лакеям. Все эти сановники церкви своею жадностью, невежеством, распутной жизнью сделались предметом ненависти и презрения со стороны народа»[235]. Но Монлюк стеснялся обрисовать поведение духовенства более яркими красками; у простого священника, Клода Гатона, оказалось больше смелости. Он резко нападает на безнравственность духовенства, на его уклонения от исполнения обязанностей. «Почти все епископы, архиепископы и кардиналы, — говорит он между прочим, — живут при дворе, аббаты же и мелкое духовенство переселились или в большие города, или туда, где можно найти много удовольствий. Свои же бенефиции они отдали за возможно высокую плату в аренду[236]. Миряне же в своих обвинениях шли еще дальше и раскрывали без утайки жалкое положение духовенства. «Невежество, жадность и любовь к роскоши — вот три порока, которые одолевают духовенство», — так говорили представители народа на Штатах в Орлеане. Церкви оставлены впусте и отданы фермерам, деньги, назначенные для благотворительных целей, расходуются на мирские нужды. Громадное число священников получают места за деньги и открыто содержат наложниц, а детей от них воспитывают на глазах у всех. Бенефиции покупаются и продаются, церковные суды издают решения за деньги, и преступления остаются без всякого наказания. Лишь немногие из духовенства живут в своих резиденциях и занимаются добросовестно своим делом. Остальные отличаются невежеством и полнейшею неспособностью. Их жадность так велика, что они берут деньги за совершение таинств, за звон колоколов, за всякую духовную требу. Монахи ведут бродячую жизнь, забыли дисциплину. Аббаты и аббатиссы держат стол отдельно от братии[237]. Своею одеждою они более походят на комедиантов, чем на тех важных и простых лиц, которыми они должны быть по своему званию[238]. У любого епископа вы найдете прекрасно вышитые и надушенные платки, драгоценные украшения и кресты, осыпанные драгоценными камнями[239]. А откуда берется все это, отчего лица церкви отличаются такими пороками, каких не найти у других сословий? «Симония не только терпится, она господствует. Духовенство не краснея вчиняет процессы из-за сохранения беззаконно приобретенных бенефиций. А этими бенефициями владеют и женщины, и люди женатые, любящие роскошь и наряды[240]. Понятно, что эти люди не заботились о нравственном достоинстве, что за каждым почти из сановников церкви водилось немало грешков, известных всем[241], что они не стыдились, несмотря на церковные правила, вступать в брак, даже венчаться в церкви, не лишаясь при этом ни своего звания, ни бенефиций[242]. Понятно, что дело «учения» находилось в полнейшем пренебрежении, а если кто-либо и занимался им, то гораздо скорее из-за тщеславия, из желания показать себя, а нисколько не из стремления принести пастве действительную пользу[243]. Да и как могли поучать, как могли проповедовать люди, которые часто «не были в состоянии объяснить того, что происходит во время богослужения, не умели ни читать, ни писать», которые «большую часть дня проводили в тавернах, были постоянно пьяны»[244]. Какое нравственное влияние могли иметь они на народ, когда часто какой-нибудь крестьянин, недовольный поведением своего сына, его леностью и распутством, отдавал его в священники, когда во всех драках, играх, танцах, ночных похождениях, они играли всегда первую роль[245].

При таком состоянии духовенства, недовольство народа и стремление его к реформе становилось делом вполне естественным. Не только миряне, но и лучшие из среды духовенства, монахи разных орденов, сельские священники, как и некоторые епископы, готовы были пристать к тому учению, которое ратовало за чистоту нравов; а ее-то они и не находили в собственной среде. Народ сам заявлял, что главная причина религиозных смут заключается в поведении духовенства[246], и в среде массы неуважение к духовенству стало господствующим фактором. «Даже простой народ насмехается теперь над церковью и духовенством», — говорили аббату одного нормандского монастыря[247].

А это был не единственный случай отношений подобного рода между народом и духовным сословием. В народных песнях, как и в литературных произведениях того времени, духовенство, его нравы, его поведение, является предметом насмешки, любимою темою разработки. Не только у Рабле, или в стихотворениях Маргариты Валуа, но даже у какого-нибудь придворного певца лира настраивалась особенно живо и весело, когда дело шло о духовенстве. Из книг и народных уст духовенство попадало и на театральные подмостки, и его невежеству, систематическому обману, суеверию, не давали пощады[248].

Но то, что служило для многих предметом смеха, представлялось другим величайшим преступлением и пороком и возбуждало в них отвращение и ненависть и к духовным лицам, и к проповедоваемому ими культу. Уже с конца XV и в начале XVI в. раздавались во Франции голоса, требовавшие реформы церкви и в ее главе, как и в ее членах и проповедовавшие новые воззрения на вопросы религии. Во многих провинциях еще в конце XV и в начале XVI столетия стали появляться личности, проповедовавшие открыто самые страшные еретические мнения. Так, в 1511 г. в церковный капитул в Руане была представлена личность, произносившая в собрании смелые речи, «nimis crudis», по поводу святости алтаря[249]. В другой раз в округе Нешатель (Neufchâtel) был схвачен по указанию сельского священника человек, который вынул из рта во время причастия гостию и унес ее в руке. Он, по свидетельству призванных лиц, был вынужден к тому молодой девушкой, желавшей исследовать истинность евхаристии[250]. Такие случаи повторялись все чаще и чаще. Святотатства, не имевшие ввиду поживы, совершались в церквах, и священник города Сен-Ло подал даже по этому поводу докладную записку в капитул[251].

То были движения, вышедшие из среды «темной массы». Но год спустя, в 1512 г., в среде ученых, выработавшихся под влиянием идей возрождения, проявились симптомы критического отношения к учению церкви. Профессор Парижского университета, Лефевр д’Этапль, положил начало этому движению. Еще в 1512 г. он сознавал близость переворота, ясно видел всю негодность католического строя. «Сын мой! — говорил он Гильому Фарелю, своему ученику: Господь обновит вскоре мир, и ты будешь свидетелем этого обновления»[252]. Такое обновление было, по его мнению, делом неизбежным, потому что, писал он год спустя, «церковь следует примеру тех, кто управляет ею, а она далека от того, чем должна быть. Однако знамения времени показывают, что возрождение близко, и должно надеяться, что Господь, открывающий новые пути для проповедования евангелия при посредстве испанцев и португальцев, посетить и свою церковь и воздвигнет ее из того унижения, в котором он находится»137. Он предсказывал возможность реформы, а между тем, своим сочинением о письмах[253]. Павла, вышедшем в декабре 1512 г., он полагал ей начало, подготовлял «возрождение и обновление церкви». Задолго до Лютера он провозгласил важнейший принцип реформации, что одних дел недостаточно для спасения, а необходима благодать, что священное Писание — источник и руководство истинного христианства[254]. Его влияние на слушателей, безграничная любовь и уважение, которым он пользовался как в их среде, так и в кружке ученых, группировавшихся в Париже рядом с всеобщею потребностью реформы и неудовольствием против духовенства повели к сформированию целого движения в пользу доктрин, проповедуемых Лефевром. Вокруг него образовался целый кружок из лиц, заинтересованных в успехе просвещения и враждебно относившихся к монашеству, из среды которого выходили наиболее рьяные противники знания. Тут были такие личности, как оба Копа (Сор), Роберт Этьен, Скалигер, поэт Клеман Маро, сюда же примыкали и филолог Бюде, и эллинист Danes, и Этьен Доле, и Рабле. Душою же всех, главным возбудителем движения был Луи Беркен (L. Berquin), дворянин из Пикардии, пользовавшийся уважением Франциска I, известный по своей учености и чистоте нравов.

То значение, которым пользовался в то время этот кружок, открывал ему обширное поле для влияния. Франциск I считал себя покровителем наук и искусств, тратил большие суммы на поддержку ученых[255], давал им лучшие места. Значительная часть прелатств и выгодных и влиятельных мест в церкви принадлежала людям ученым, которые своими проповедями (что было тогда редким явлением) привлекали народ.

В епископе города Mo, Брисонне, кружок реформаторов нашел ревностного защитника и покровителя. Лефевр и его ученики, Фарель, Жерар Руссель и Аранд, были вызваны им в Mo, и этот город стал играть роль Виттенберга. Реформаторские идеи, проповедуемые всеми этими личностями, стали проникать в массу народа, и в рабочем сословии нашли полный сочувствия отклик. Чесальщик льна, Жак Леклер, пытался произвести даже решительный переворот в устройстве церкви[256]. Реформа не ограничивалась одним городом Mo; в Париже, Орлеане, Бурже и Тулузе стали появляться симптомы нового движения[257]. Проповедь Лютера, его сочинения, проникли во Францию, жадно прочитывались и, несмотря на постоянные запрещения, на наказания, которым подвергались разносчики его сочинений, расходились в большом числе между учеными, как и в среде простого народа.

Движение становилось с каждым днем все более и более опасным для католической церкви. Епископ Mo, Бриссоне, был духовником сестры короля, Маргариты Валуа, и она увлекалась проповедями и новым учением и стала ревностною прозелиткою реформационных идей, явилась для проповедников «щитом Аякса», «курицею, сзывающего своих цыплят и покрывающей их своими крыльями»[258]. Ее влияние на Франциска I, любовь, которую он питал к ней, еще более ухудшала в глазах католиков положение дел. Даже королева-мать, Луиза Савойская, выражала свое удовольствие по поводу того, что «Бог сподобил ее, и ее сына познать всех этих лицемеров, белых, серых, черных и всех цветов», т. е. монахов[259].

Сорбонна и католическая церковь встрепенулись, почуяв грозившую им опасность. Несколько человек из числа проповедников более смелых, вроде Леклера и Паванна[260], были подвергнуты наказанию, сочинения Лютера запрещены. Но власть далеко не сочувственно относилась к принимаемым ими мерам для ограждения церкви и вырывала иногда жертвы из рук инквизиторов. Какому-нибудь Беде было не под силу бороться с влиянием Маргариты, и он рисковал гораздо скорее сам попасть в тюрьму, чем уничтожить столь опасного противника церкви. Представителям католицизма приходилось избирать для достижения своей цели путь мирный, путь прений и слова, т. е. путь, по которому меньше всего были способны пойти важнейшие из членов церкви. Монахам и епископам было предписано проповедовать в церквах, разъяснять народу св. писание. А это повело к новым опасностям. Разъяснять Писание могли лишь лица, получившие образование, а они были враждебно настроены против католического духовенства. И действительно, повсюду почти проповедники стали возбуждать народ против священников католической церкви, указывать на порочную жизнь и монашества, и всех членов церкви. В 1525 г., в воскресенье, в неделю блудного сына, в церкви Нотр-Дам в Руане с высоты кафедры проповедник бросил обвинение прямо в лицо всему присутствовавшему на проповеди капитулу[261]. В другой раз проповедник публично, при народе не затруднился укорять каноников кафедрального собора в том, что каждый из них живет с наложницею[262]. В среде монахов и священников реформа нашла горячих защитников и благодаря их деятельности стала распространяться все сильнее и сильнее.

То было движение исключительно религиозное, имевшее ввиду произвести нравственную реформу и в церкви, и в ее членах, и не было связано с какими-либо политическими или социальными интересами. Уже одно географическое распределение его ясно указывает на отличительный его характер. Тот факт, что оно нашло убежище в таких городах, как Mo, Орлеан, Бурж, Тулуза и и др., что она не проникла вовсе или нашла слабую поддержку в таких центрах общественной деятельности, как Ним, Монтобан и др., показывает, к чему стремились деятели реформы: ни в одном из этих городов не было достаточно элементов для возбуждения политического движения. Лишь университетская молодежь, ее учителя, да многие из рабочего класса выказали приверженности к делу реформы, одни из стремления к «просвещению» и вследствие обширных познаний, дававших им возможность изучать основательно и священное писание, и учения отцов церкви, другие — вследствие тех нравственных потребностей, удовлетворению которых не было более места в католической церкви. И те и другие, а особенно же рабочее сословие, на долю которого пришлось вынести наибольшее число гонений, отдать наибольшее число жертв[263], послужили основным элементом новой партии, формировавшейся во Франции. То были люди умеренного образа мыслей, с самыми мирными наклонностями[264], преданные вполне и беззаветно своему делу, готовые для него пожертвовать своею жизнью, не бросавшие его из-за какой-либо приманки, которая щекотала чувство честолюбия или тщеславия, но за то относившиеся всегда с самым высоким уважением, с глубочайшею преданностью к королевской власти, к особе самого короля, в котором они видели своего покровителя, на которого рассчитывали как на союзника в деле реформы церкви. Влияние, каким пользовалась Маргарита Валуа при дворе, те случаи, когда гонение против реформаторов стихало по ее просьбам и настояниям, колебания самого короля, освобождавшего часто еретиков от наказания, наложенного церковью, все это открывало перед глазами реформаторов блестящую перспективу, служило для них доказательством, что дел их будет выиграно, что Франция рассчитается навсегда с католицизмом.

То были вполне законные желания. Но было ли в интересах королевской власти изменять религию в государстве, устранять католицизм и устанавливать протестантскую религию, принятую германскими князьями под свое покровительство? Королевской власти была всего менее выгодна подобная реформа, она нисколько не нуждалась в ней, и реформаторы обманулись в своих расчетах. Прагматические санкции, а потом конкордат 1520 г., достаточно ограждали власть короля от влияния папской курии и предоставляли королю обширное поле для распоряжения в духовной сфере. В самом деле, — говорит известный историк французской реформации, — «что могли выиграть короли, принимая реформу? Независимость от римского двора?

Они приобрели ее еще со времен Филиппа Красивого. Повиновение духовенства? Они обратили его в галликанское при помощи прагматической санкции, которою они были изъяты из-под влияния политического, как и в монархическое посредством конкордата с Львом X, подчинившим его власти короля. Приобретение церковных имуществ? Они располагали ими назначением на бенефиции, правом пользоваться доходами с них, даже с их продажею. Таким образом, реформация не затрагивала их честолюбия»[265], и короли после недолгих колебаний направили свою деятельность прямо против распространения ре-формационных идей. Их влекли к этому пути преследований влияние духовенства и католической партии, уже с 1524 г. пытавшейся подавить реформационное движение во Франции, и тот страх, какой возбуждали в них идеи реформации, которые, казалось, грозят им гибелью государства. «Они успели, — говорит Минье, — уничтожить феодальный дух знати, ультра-монтанские тенденции духовенства, республиканские конституции городов, но не имели ввиду дать дозволение проникнуть в свое государство идеям независимости и возбудить столкновения, которые могли помочь знати восстановить старый порядок, а городам — муниципальную демократию[266].

Действительно, Франциск I опасался влияния реформации на возбуждение смут в его государстве. «Эта секта, — говорил он по поводу лютеранского вероучения, — эта секта и все эти новые секты стремятся гораздо более к разрушению государства, чем к назиданию душ»[267]. События подтверждали его взгляд. В восточной Франции и Германии началось восстание крестьян, проповедовавших новые религиозные идеи, и в то же время в Париже были разбросаны афиши «возмутительного содержания», присланные из Женевы и направленные против мессы и учения о пресуществлении. Реформаторы простерли свою смелость до того, что одну из афиш прибили к комнате Франциска I.

Католическая партия воспользовалась этим, представила дело реформации в самом ужасном виде и побудила короля начать ряд преследований против еретиков. Это происходило в 1535 г. В том же году Кальвин посвятил королю свою книгу «Наставление в христианской вере» (Institutio religionis christianae), будучи уверен в счастливом исходе дела. И обманулся, как обманулся кружок Бриссонэ.

Для реформации был теперь закрыт путь распространения в стране при содействии власти. Она должна была пойти по иной дороге, отыскать поддержку где-либо в другой сфере, враждебной власти, или обречь себя на гибель. Она должна была из области учености перейти на почву народную, слиться с народом. Реформа действительно обратилась в дело народа и этим спасла самое себя.

Еще в 1525 г., когда католическая партия, воспользовавшись пленом Франциска I, начала гонения против еретиков, важнейшие деятели из кружка, собранного в Mo, должны были искать спасения в бегстве. В числе бежавших был Фарель, отправившийся в Швейцарию и там начавший пропаганду уже в новом духе. То был человек отважный и смелый[268], обладавший тем красноречием которое увлекает массы, и тою геройскою неустрашимостью, которая спасает человека в опасностях, но лишенный того политического такта, который был свойствен Лютеру. «Его храбрость была скорее храбростью солдата, чем храбростью полководца», и он, действительно, обладал ею и оказался самым даровитым деятелем реформации, блестящим народным агитатором и способным организатором церкви, членов которой преследовали и которую нужно было создать. Он положил главные основания для новой деятельности, избрал Женеву ее центром, посылал оттуда «возмутительные листки» во Францию и подготовил почву для Кальвина, в руках которого реформа получила окончательную отделку и стала вполне делом народа.

Кальвин был именно такою личностью, в которой более всего нуждалась в то время протестантская Франция, которая по своим способностями и громадной и, казалось, неистощимой энергии одна только и могла сформировать разъединенные силы и направить их к одной цели. Эпоха, в которую ему пришлось выступить на сцену, была одною из тех иногда встречающихся в истории, в которые часто решимость и уменье повести дело составляют главную причину удачи или печального исхода начатого дела. То была «година испытания» для протестантов, година, какой они еще не испытали доселе ни разу и которая ставила дилемму: быть или не быть, решительно и прямо. Правительство, снисходительно относившееся к протестантам, даже защищавшее их от религиозной ревности Сорбонны и рьяных католиков, совершенно изменило свою систему. Король окружил себя кардиналами и открыто высказывал свое уважение и сочувствие духовенству[269]. Казни одна за другой жесточе обрушивались на голову протестантов. Мирные вальденсы одни из первых испытали на себе действия новой системы. Два города — центры их деятельности — были разорены, от двадцати восьми деревень остались лишь обгорелые пни, четыре тысячи человек, неповинных ни в каких политических преступлениях, кроме исповедания религии, были умерщвлены, часть женщин, даже восьмилетних, не была пощажена[270]. За Вальденсами последовали протестанты, на которых правительство обрушило всю силу своей католической ревности. Прежде, когда власть короля не вмешивалась в дело преследования еретиков, их сожигали, лишив их предварительно жизни; теперь их заставляли умирать мучительной смертью, сожигая живьем на медленном огне. Достаточно было кому-либо донести на одного из подданных короля и обвинить его в исповедании мнений, запрещенных законом, чтобы на доносчика посыпались милости, а обвиненный попал в суд, а оттуда на цепи, под огонь, разведенный при помощи бумаг судебного процесса[271]. Жестокость дошла до того, что даже сам папа, Павел III, писал к королю, прося его умерить ревность в истреблении еретиков[272]. Просьба помогла, но лишь на время. С Генрихом II управление делами окончательно перешло в руки католической церкви, которая была глубоко убеждена в спасительности мер жестокости и удвоила теперь свою ревность. «Достаточно было, по мнению ее членов, вначале отделаться от пяти, шести голов, чтобы уничтожить ересь. Тогда бедняки, лишенные опоры, могли быть погнаны к мессе, как стадо, сгоняемое палкою»[273]. Время было упущено, но зло поправимо и поправимо при употреблении энергических мер. Эти меры были приняты. Эдикт за эдиктом стал выходить из королевского совета и каждый увеличивал меру наказаний против еретиков. «Мы не видим, — писал король в одном из знаменитейших эдиктов, Шатобрианском (1551 г.), — мы не видим иного средства для очищения нашего государства от жалкой ереси, как только употребление решительных мер»[274]. Воля короля была законом, — и вот в Ажене, Труа, Сомюре, Ниме и многих других городах судьи принялись с величайшей ревностью очищать огнем государство»[275]. Но дело все еще подвигалось вперед медленно: много мешали войны с испанским королем. Для ревностного короля это было слабым препятствием. Спасение душ подданных казалось ему более важным подвигом, чем защита чести государства… Мир в Като-Камбрези, позорный для Франции, был заключен, и воззвания и мольбы фанатиков, королевских любимцев и Дианы были услышаны… «Французский король, сильнейший из государей Европы, купил ценою нескольких провинций звание наместника испанского короля в среде католической партии»[276].

Бороться с подобною силою было крайне трудно, крайне опасно, и единичные усилия, личная энергия мало помогли бы делу реформы. «Дым костров и трупов» мог «броситься в голову народу» (Mezerai), восторженные речи и мужественная стойкость сожигаемых могли обратить в новую религию, «религию Евангелия», даже палачей, глубоко пораженных величием защитников нового учения, их презрением к земным страданиям, но то были единицы. Рассказывают, что Кальвин, получивши известие о рае в Мерин доле и Кабриере, взволнованный и бледный обратился к своим слушателям с следующими словами: «Возблагодарим Господа! Каждый из этих мучеников стоит десяти тысяч преследователей». Он ошибался, думая, что одно сопротивление подобного рода спасает дело реформы. Сила всегда могла сломать или по крайней мере довести до ничтожества подобную оппозицию. Гораздо меньшие усилия заставили разбежаться последователей Лефевра, в том числе и самого Кальвина, и теперь уже обнаружилось, что во многих городах, как, например, в Орлеане, где прежде существовали церкви, члены разбежались, и пришлось вновь восстановлять уничтоженные церкви[277]. Реформу могла спасти и действительно спасла одна организация, и эту организацию дал французским протестантам Кальвин.

Вряд ли кто-либо из французов той эпохи был более способен, чем Кальвин, совершить то дело, которое выпало на его долю, вряд ли кто был более подходящею личностью, могущею стоять не только в уровень с обстоятельствами, но и выше их. Он не был гением, создающим что-либо свое, новое. По меткому замечанию Минье, он не обладал даром изобретательности. Он готов был заимствовать и действительно заимствовал у своих предшественников все то, что казалось ему истинным: у Лютера и Лефевра идею благодати, у Цвингли — доктрину о духовном присутствии в причастии. Но зато он доводил заимствованное до крайних логических последствий и сумел сделать то, чего не добились в такой степени, как он, ни Цвингли, ни Лютер. Он обладал способностью организовать церковь, придать ей характер и дух чистой теократии, установить на прочных основах власть и влияние духовенства, как корпорации, строго пользующейся раз составленным предписанием и готовой поддерживать их даже в мелочах, второстепенных вопросах. Еще с детства[278] привык он подчинять свою волю чужим приказам, направлять ее неуклонно к известной цели. Его отец, предназначивший его к духовной карьере, изменил свои виды и приказал сыну заняться правом. Сочувствие молодого Кальвина к занятиям теологи-ею не помешало ему исполнить волю отца[279] и предаться изучению права. А это изучение не осталось без влияния на характер и склад его мыслей. Недаром он изучал юриспруденцию под руководством знаменитых юристов: Пьера Летуаля в Орлеане и Альциата в Бурже. Сухой, строго логический, склонный к формализму и внешним определениям ум здесь мог получить лишь более решительную и окончательную выработку. Кальвин не был способен к сильным порывам чувства, к заявлению горячей симпатии или любви, даже более, ему не были знакомы чувства подобного рода; но зато раз задавшись известною мыслью, раз признавши ее истиною, он отдавался ей весь и отдавался с холодным сознанием правоты своих действий, преследовал ее с тем упорством, на которое способны лишь люди с черствым сердцем и холодным рассудком. Его не прельщала внешность, не удовлетворяло поверхностное изучение предмета, он доискивался всегда до сути предмета и отбрасывал все, что не было связано строго логически с нею. Поэтому-то он презирал роскошь, преследовал все мирские удовольствия, отвергал искусство и старался сделать из религиозного культа то холодное, чисто рассудочное поклонение божеству, которое вполне соответствовало его природе, его наклонностям. Упрямый и гордый в высшей степени, он не терпел противоречий, не мог выносить разногласия во мнениях и, остановившись раз на одной мысли или взявшись за какое-либо дело и проводя их логически до конца, он готов был уничтожить все препятствия, какие встречались на пути. Его шокировало всякое отступление от поступков, признанных им нравственными, и еще в детстве получил от своих товарищей имя Accusativus, вследствие наклонности своей подвергать все строгой цензуре и выговорам[280]. Своим врагам, — говорит о нем Беза, — он не давал ни минуты, чтобы перевести дух[281], и в борьбе с ними он прибегал даже к смертной казни, к изгнанию, если враг был в его руках, или к самым резким, даже неприличным выходкам, печатным ругательствам, когда враг был недостижим[282]. И чем сильнее были препятствия, чем резче противоречия, встречаемые им, тем решительнее он становился в своих действиях, тем сильнее возбуждалась его гордость, которая была так громадна, что сам он отзывался о ней как об одном из своих пороков, который труднее всего искоренить. Его энергия была неистощима, и он не жалел себя. Человек с крайне слабым здоровьем, постоянно подвергавшийся самым сильным и изнурительным болезням, он никогда не переставал работать на пользу своего дела[283]. Он участвовал в управлении политическими делами Женевы, постоянно почти присутствовал в заседаниях городского совета, не пропускал без внимания ни одного закона, ни одного дела, поучал пасторов, направлял деятельность консистории и всему давал окончательную санкцию. Его переписка, которую он поддерживал самым тщательным образом, была громадна. Во Францию, Шотландию, Германию, к частным лицам и к церквам писал он то увещевательные, то объяснительные письма. Но этого мало. Три раза в неделю он читал в академии лекции богословия, часто говорил проповеди иногда по две в день, по воскресеньям[284]. Я не знаю, пишет о нем Беза, ни одного современника, который бы столько выслушивал, отвечал и писал, или совершал так много важных дел, как он[285]. А этот отзыв не может быть назван пристрастным: «Вряд ли, говорит католик Флоримонде Ремон, известный историк ереси, вряд ли кто в состоянии сравниться с Кальвином»[286].

В наружности, во внешнем виде[287] вполне отражалась эта личность, непреклонная. Холодная и энергическая, наводившая страх и внушавшая беспредельное уважение своими поступками и речами. Достаточно беглого взгляда на это продолговатое лицо, окаймленное темными, прямыми волосами, на впавшие щеки, сжатые губы, на глаза, дышащие холодною решимостью и энергиею, на пронизывающий насквозь взор, остроконечный, тонкий нос, заостренное лицо, обрамленное клинообразною бородою, чтобы понять с каким характером имеешь дело. В его длинной, тонкой фигуре, в его бледном, изнуренном лице напрасно станут искать чего-либо привлекающего, симпатичного. От них веет холодом, в них проглядывает бесчувственность и сухость, но в то же время чувствуется, что тут-то и заключается та сила, которую сломать может одна смерть, та непреклонная воля, которая заставляет преклоняться даже самых непокорных. «Логика и воля — вот в двух словах Кальвин» (А. Мартен).

Такова была та личность, которая брала на себя чрезвычайно опасный и рисковый труд, — организовать французских протестантов в одну прочную и строго объединенную партию. И Кальвин выполнил его: его способности, избранное место действия, наконец, характер его религиозных и политических мнений, служивших полнейшим отражением его личных качеств, давали ему в руки все шансы на успех.

Внимание его было обращено не столько на развитие догмы, сколько на вопрос о тех учреждениях им лицах, на которые возлагалась обязанность неуклонно блюсти за сохранением «истинной религии» в среде «верных», заботиться о нравственном поведении последних, а потом уже на вопрос об отношениях их к государству.

В своей книге «Institution chrétienne», переведенной им в 1541 г. на французский язык и ставшей Кораном французских кальвинистов, он изложил, в самых точных выражениях, все свое учение по указанным вопросам.

Церковь, по учению Кальвина, не есть только нечто невидимое, не есть только простое собрание «избранных», познающих Бога, — она является видимым телом, представляется собранием всех верующих, объединенных посредством суммы учреждений, установленных самим Богом, вследствие «грубости и лености нашего духа, нуждающегося во внешней опоре»[288]. В таком виде она служит средством сохранения чистоты учения и вместе с тем открывает путь спасения, вечную жизнь верующим: «лишь тот войдет в вечную жизнь, кто зачат в чреве церкви и вскормлен и воспитан ею»[289]. Всякий, отступивший от церкви, от ее учения, уже тем самым осуждает себя на вечную погибель, потому что «вне церкви нет оставления и прощение грехов, нет спасения»[290]. Таким образом, церковь является главным руководителем и охранителем человека. Ее авторитет, поэтому, должен быть священным в глазах верующего, и полное повиновение, следование всем ее предписаниям — долг каждого. Неуклонное, безусловное исповедание догматов, установленных церковью, вот первая его обязанность. Никакие умствования и толкования, никакие отклонения, даже самые ничтожные, не могут быть допущены, иначе единство церкви погибнет. Поэтому-то и нет преступления, которое являлось бы большим, чем ересь. Eе должно искоренить, а лиц, проповедовавших ее, казнить смертью. «Еретики убивают души, — восклицает Кальвин, — их наказывают за это телесно. Они навлекают вечную смерть, — и протестуют против временной»[291]. «В одной из своих книг я писал, что мне не нравится вмешательство светской власти, принуждающей раскольников силою присоединиться к церкви, тогда я еще не испытал насколько суровая дисциплина улучшает их»[292]. «Только нечестивые говорят, что апостолы не требовали у земных царей преследования еретиков. Тогда были иные времена, а императоры не верили в Христа»[293]. Истинная церковь должна быть выделена от всех других, и ее члены не имеют права, не подвергаясь за то наказанию, входить в сношения с теми, кто извергнут церковью, или кто исповедует иную догму, чем ту, которую предлагает истинная церковь. Этим отнималась у верующих всякая свобода совести, которую считали «дьявольским учением»[294], а с другой стороны самая церковь получала определенное положение, прочную организацию и указывала верующему на задачу его земной жизни.

Но этого было еще недостаточно для объединения церкви. Необходимо, чтобы существовало широкое и неуклонное исполнение нравственных обязанностей, другими словами, правила церковной дисциплины[295], этой «сущности» церкви, нерва ее, без чего никакая церковь не может существовать. Церковь не только имеет право, — она обязана употреблять все меры строгости по отношению к своим сочленам, постоянно надзирать за ними и в их частной, домашней, как и в общественной жизни и деятельности, и в случае сопротивления или неповиновения отрезывать их от сообщения с остальными членами[296], подвергать изгнанию. «Следует изгонять всех тех, — повторяет Кальвин, — чья испорченность бесславит христианство, развращает добрых»[297]: иначе церковь станет убежищем злых и дурных, а «бесчестие падет на имя Господне»[298]. Поэтому-то ревность, которую необходимо обнаруживать в этом отношении, должна быть так велика, чтобы ни диадемы, ни скипетры не могли служить препятствием при исполнении долга[299], и верующий готов бы был пожертвовать жизнью и согласился бы выпустить из себя всю кровь скорее, чем допустил бы осквернить церковь[300].

«Этим церковь, сделавшаяся воинственною, в силу провозгласимого ею в самых широких размерах принципа нетерпимости, связывала верующих в одно целое, ввиду преследования всеми одной общей цели, приучала их заботиться о возвышенных задачах жизни и относиться с пренебрежением ко всему тому, что существует в ней мелкого, не имеющего прямого отношения к делу спасения, что говорит чувству, удовлетворяет эстетическим потребностям, сообщает жизни комфорт и блеск, что, следовательно, расслабляет человека, отвлекает его от главной задачи, которую он должен иметь постоянно ввиду. То было как бы избиением и изгнанием всего мирского, всего украшающего жизнь, придающего ей веселый колорит. Земля — юдоль плача и искус, на ней не место веселию… Зато суровая и беспощадная дисциплина, это «душа» церкви, по выражению Кальвина; дисциплина, регламентировавшая жизнь верующего даже в самых мелочных ее проявлениях, вырабатывала железную волю, приучала верных с презрением смотреть на страдания и подготовляла тех деятелей, которыми так богата история кальвинизма.

Таким образом, однообразие и единство самое строгое, не допускающее никаких уклонений от установленных правил поведения, никаких толкований, вне раз принятых и признанных вечною истиною, — таково основное начало организации церкви. Кто нарушит это единство, тот совершает величайшее преступление, преступление против самого Бога, и достоин наказания.

Но кто должен поддерживать единство? В чьих руках должна сосредоточиваться власть и право карать и миловать?

То были важнейшие вопросы, от решения которых зависел в значительной степени исход дела, степень его успеха, а также определялись и те отношения, в которые церковь должна была стать к мирянам, которые присоединялись к новому учению в силу самых разнородных побуждений.

Кальвин со свойственной ему смелостью разрешил эти вопросы и своим решением давал опору делу реформы, но в то же время полагал основание тому разъединению, которое возникло впоследствии в среде партии между консисториалами, защитниками интересов духовенства, и политиками, стремившимися к достижению лишь мирских целей.

Он передавал всю власть в руки духовенства, авторитет которого он ставил на недосягаемую высоту. «Пасторы, — говорил он, — это нервы, которые связывают верных в одно целое и без которых существование церкви немыслимо, потому что ни солнечный свет, ни мясо не необходимы так для сохранения земной жизни, как звание пасторов для сохранения церкви[301]. В них и через них как бы говорит сам Бог, представителями которого они служат на земле. Поэтому-то и знаки священства должны служить предметом гораздо большего уважения, чем знаки королевской власти[302]. Кто презирает священника, тот находится во власти дьявола»[303]. Самый способ избрания, который рекомендует Кальвин, указывает на то, какую роль и значение хотел он придать духовенству. Выбирает пастора народ par acclamation, но представляют его другие пасторы, контролирующие выборы ввиду народного легкомыслия. Всякий иной выбор — своеволие. «Мы знаем, — писал Кальвин, — как велика невоздержность народа. Поэтому-то огромная неурядица должна возникнуть там, где каждому предоставлена полная свобода. Авторитет духовной власти необходим как узда»[304]. Только тогда, когда избранное лицо было подвергнуто строгому экзамену в догматах и правилах дисциплины, когда оно подписало исповедание веры и дало клятву в точном исполнении его, — оно становилось пастором. Духовное сословие, таким образом, держало в своих руках назначение пасторов и всегда могло противодействовать стремлениям народным, направленным в ущерб их власти. Народу давалось лишь формальное право, но зато он нес все действительные обязанности по отношению к пасторам. Каждый верующий был обязан оказывать полнейшее повиновение пастору, подчиняться беспрекословно всем его приказаниям[305]. Двери его дома должны были быть отворяемы во всякое время пастору, и его жизнь, его поступки подлежали контролю. Правда, пасторы лично не были вправе подвергать наказанию за неисполнение их приказаний. Но они были членами судебного трибунала, который должен был находиться в каждой местной церкви и составлялся под председательством пастора из пасторов и старейшин, избранных народом. А в руках этого духовного трибунала или консистории[306] сосредотачивалась власть, карающая и милующая, и он отвечал за свои решения только перед синодом национальным, состоявшим опять-таки из выборных пасторов и старейшин всех церквей, т. е. лиц, наиболее заинтересованных в поддержании авторитета церкви. Зато пасторы своею жизнью, своим поведением должны служить примером для паствы и усиливать то уважение, какое питали «верные» к представителю божества на земле. Пасторы должны быть свободны от всяких пороков, чтобы с большею силою нападать на пороки членов паствы, на их уклонения от исполнения дисциплины, должны быть строги к самим себе, чтобы судить и подвергнуть наказанию других[307].

Таким образом, церковь обладала громадною нравственною властью и могла располагать вполне судьбою человека. Она могла за нарушение своих предписаний подвергать проклятию всякое лицо, как бы высоко ни было звание его, и потребовать от государства исполнения своих декретов. Сама церковь, как представительница духа, вооруженная не мечом, а молитвою, не вправе и не должна, по мнению Кальвина, брать на себя роль карателя, которая свойственна государству, гражданской власти. Она определяет качество проступка, — гражданская власть карает его.

Такое разделение нисколько не умаляло влияние и значения духовной власти. Напротив, характер тех отношений, в которые ставил Кальвин церковь и государство, вполне обеспечивали за первою всю силу и могущество, а из второй делали простое орудие, которым располагала духовная власть и которое могла откинуть и изменить в случае нужды.

Несомненно, в силу консервативного строя своих идей, Кальвин признавал необходимость государства и нападал со свойственною ему резкостью на тех, кто отвергал государство, гражданскую власть. «Государство, — говорит он в своей Institution, — не менее необходимо для человека, как пища и питье, солнце и воздух, а его достоинство еще большее»[308]. Государство установлено самим Богом, правительственные лица — представители Бога на земле[309]. Поэтому-то властям предержащим следует оказывать полное повиновение, даже и в том случае, когда они прибегают к насильственным, незаконным мерам, когда они являются тиранами. Но это значение, этот громадный авторитет светской власти обусловливается повиновением, исполнением предписаний церкви. «Государи установлены Богом, чтобы возвеличивать тех, кто творит добро, и подвергать наказанию творящих зло»[310]. «Как представители божества на земле, они должны употреблять все усилия для того, чтобы являться пред народом истинным образцом благости, милосердия и справедливости божией»[311], содействовать искоренению пороков, а этого можно достигнуть лишь в том случае, когда они будут всеми силами поддерживать тех, в чьих руках находится определение виновности греха, чей нравственный идеал должен господствовать на земле, т. е. лиц духовных, церковь. Государи должны сообразоваться с церковью, следовать внушениям ее, проникнуться ее духом и содействовать распространению слова Божия на земле, истреблять идолопоклонство и пороки, оберегать чистоту слова божия и поддерживать дисциплинарную силу церкви[312]. Только тогда они являются истинными представителями божества, только тогда и заслуживают полного повиновения. Поведение Феодосия по отношению к Амвросию — идеал государя[313], напротив Генрих IV в его отношении к Гильдебранду заслуживает осуждения[314]. «Государи, — прибавляет Кальвин, — должны даже желать, чтобы духовная власть не щадила их, чтобы Господь пощадил их»[315].

Таким образом, государство является в глазах Кальвина лишь подспорьем церкви, оно имеет смысл и значение как охрана и блюститель церкви[316]. То преобладание церкви, которое Кальвин бичевал в католицизме, которое он изгонял из мира как зло, он воздвигал вновь, правда, в иных формах, но еще с большею силою, с большею определенностью; он создавал теократию в духе чисто восточном, являясь сам, по выражению Генри, чем-то вроде ветхозаветного пророка.

Такое отношение церкви к государству вело за собою чрезвычайно важные последствия в политическом отношении: оно создавало возможность узаконить перемены в политическом строе общества, открывало исход революционным страстям… Правда, Кальвин проповедовал повиновение властям ко всем, но он в конце двадцатой книги своей Institution указал на одно исключение, которое одно уничтожало всю силу его увещания насчет повиновения властям, так как оно касалось самого жгучего вопроса, волновавшего современное ему общество. «В вопросе о повиновении, — говорит он, — существует одно исключение, или лучше правило, которое должно соблюдать прежде всего. Оно состоит в том, что это повиновение не отвращало нас от покорности Тому, волей которого должны быть подчинены все их приказания, и все их могущество унижено перед его величием. И говоря правду, сколь превратно было бы для того чтобы угодить людям, навлекать на себя гнев того, ради чьей любви мы повинуемся людям? Господь есть поэтому Царь царей, которому должно повиноваться прежде всего и больше всего. После него мы обязаны повиноваться людям, поставленным над ними, но не иначе как под этим условием. Если же люди прикажут нам что-либо противное его воле, то это не должно иметь для нас никакого значения, и мы не должны обращать внимания при этом на степень достоинства лица». Потому что «Богу надобно повиноваться скорее, чем людям»[317]. Но этого мало. Не в одном пассивном сопротивлении заключается право верующего. «Иногда, — прибавляет Кальвин, — Господь воздвигает из числа своих слуг одного, который является исполнителем мщения над тираном»[318], другими словами, убийство тирана — вещь дозволенная и законная, и это потому, что оно ниспосылается свыше.

Но, дозволяя сопротивление по вопросу чисто религиозному, Кальвин в то же время своими мнениями политическими давал возможность распространить его и на другие области деятельности. Идеал государя, который он считал истинным представителем божества на земле и который изображен им в противоположность тем, кого Бог посылает на землю как средство наказания за грехи, — был слишком резко выставлен, чтобы оговорки Кальвина относительно безусловного повиновения могли сохранить силу. «Государи, — говорит он, — должны помнить, что их имущество не частная собственность, что оно предназначено для блага всего народа, Что, поэтому, они не могут злоупотреблять им, не нанося этим обществу обиды, потому что их доходы — народная кровь. Они должны понимать, что налоги и подати суть средства для удовлетворения общественных нужд, что отягощать ими бедный народ, значит совершать акт тирании и грабежа. Наконец, они не должны входить в чрезмерные расходы и сыпать деньгами»[319]. В другом месте он еще решительнее определяет обязанности истинного государя. «Государи предназначены быть блюстителями спокойствия, чистоты, невинности и умеренности в государстве; их обязанность не покрывать преступников, а напротив, ненавидеть злых, притеснителей народа и гордецов и искать, повсюду добрых и верных соратников. При этом они должны защищать добрых от злых и оказывать помощь угнетенным»[320]. Очевидно, что коль скоро лишь на тех, кто правит мудро и благочестиво, лежит печать божия, если лишь они одни могут повиноваться церкви, охранять истинную веру, то сопротивление, дозволенное против тиранов в случае насилия в деле религии, переносится и на все остальные случаи…

Что же гарантирует народу лучшие порядки после свержения тирании? Какая форма правления наиболее способна облегчить тягость народа, обеспечить его свободу?

Кальвин разрешил и этот вопрос, и своим решением дал верным еще большее право расширить область сопротивления.

Существует три формы правления: монархия, аристократия и демократия[321]. Каждая из них представляет и свои выгоды, и свои невыгоды. Которую же из них предпочтительнее пред всеми другими должен выбрать народ?

Когда-то, еще при начале своего поприща, Кальвин решил вопрос в пользу монархии. Тогда французский король еще не стал открыто на сторону «врагов истины», и Кальвин рассчитывал повлиять на Франциска I. Он посвятил ему первое издание своего «Institution» и превознес в нем монархическую форму правления. Но его ожидания не сбылись, и его проект, при содействии власти уничтожить во Франции суеверие и безбожие, пал. Неудача значительно изменила характер его политических мнений, и он явился если не открытым противником, то зато сильным недоброжелателем королевской власти и больших государств. «Велико, — говорил он впоследствии, — неразумие тех, кто жаждет иметь могущественного государя, и заслуженное наказание несут те, кого не могут исправить даже часто повторяющиеся опыты»[322]. Не часто случается, а если и случается, то как чудо, когда короли настолько умеренны, что следуют по пути справедливости и прямоты; не менее редкий случай и то, когда они обладают такою дозою благоразумия, что видят, что полезно и хорошо[323].

Поэтому-то лучшей формы правления не следует искать в монархии, потому что лучшею может быть названа та, при которой народ пользуется наибольшей свободой[324], а монархия гарантирует ее всего менее. Сама Библия указывает на такую форму правления как на лучшую и наиболее достойную для народа израильского. «Изменники и люди вероломные те, кто уничтожает эту форму правления, дающую свободу, или кто старается ослабить ее»[325].

Но, с другой стороны, Кальвин не склоняется и в пользу демократии. По его мнению, она легко перерождается в анархию[326], потому что во все времена народ оказывался неблагодарным, легковерным, склонным к переменам и новизне, да и во всех тех странах, где народ получал власть, возникали смуты и волнения[327]. Народное господство, «тирания демократии» представлялись Кальвину поэтому еще большим злом, чем власть одного[328]. «Сравните, — говорил он своим слушателям, — тирана, предающегося всевозможным жестокостям, с народом, у которого нет ни правительства, ни власти, но все равны, и вы увидите, что в этом последнем случае среди народа неизбежно возникнут гораздо более ужасные смуты, чем если бы он находился под гнетом самой непомерной тирании»[329].

Итак, ни монархия, ни демократия не дают прочных гарантий свободе. Дает ли его аристократия? Кальвин думает, что она одна и заключает в себе прочные начала для организации той свободы, при которой народы могут быть счастливы. «Только тот род власти наиболее почетен, при котором управляют многие, помогая друг другу и ограничивая могущество одного. Сам Бог утвердил его своим авторитетом, когда дал его народу израильскому и дал в ту эпоху, когда хотел держать его в возможно лучшем состоянии»[330]. Действительно, лишь при господстве аристократии обеспечивается порядок, потому что лишь в ней участие в правлении принимают люди наиболее достойные, люди, ставшие выше других своими заслугами. Сам Бог, по словам Кальвина, повелел народу израильскому избирать начальников из среды старцев и лучших людей[331].

Предпочтение к аристократии было так сильно укоренено в Кальвине (в силу отчасти его воспитания в аристократической семье)[332], что он для аристократов допустил исключение из своей теории о безграничном повиновении, дозволив им одним противодействовать и сопротивляться тирании государя[333], а в Женеве, куда его призвали для водворения порядка и организации и политической, и религиозной, он употребил все усилия, чтобы ввести чисто аристократическое правление и уничтожить, или, по крайней мере, ослабить силу демократических учреждений[334].

Таковы были те доктрины, которые были предложены французскому народу в эпоху, когда неудовольствие начало все сильнее и сильнее охватывать и знать, и горожан. Кальвин выработал их не вдруг, он даже, как мы старались показать, не решался сделать решительного вывода из основных своих положений, но он все-таки полагал основные начала организации партии, организации, которая стала делом крайней необходимости с той минуты, когда власть отказалась поддерживать реформу. И Кальвин своими доктринами достиг цели. Он сумел привлечь к своему делу массы, открывая им путь, по которому всего удобнее было на первых порах повести дело борьбы с королевскою властью.

Еще в 1535 г. он попытался применить свои доктрины на практике. Фарель вызвал его в Женеву, которая по своему географическому положению представляла чрезвычайно удобный пункт, из которого можно было влиять на Францию. Но суровая дисциплина, чрезмерная требовательность в деле поведения возбудили неудовольствие, и Кальвин был изгнан. Изгнание продолжалось недолго. Беспорядки в городском управлении, борьба партий в связи с усиливавшеюся все более и более распущенностью нравов, шокировавшей последователей новой веры, вызвали реакцию, и 15 сентября 1541 г. жители Женевы восторженно встречали когда-то нелюбимого, теперь ожидаемого с нетерпением и надеждою Кальвина. Его призвали «для увеличения чести и славы божией»[335], для реформ и в церкви, и в государстве, и вверили власть настолько обширную, что его могли смело назвать в то время главою республики.

Кальвин воспользовался вполне данной ему властью. Из веселого, разгульного, свободного города он в несколько месяцев создал город, походивший на монастырь с самым строгим уставом. Все неприличные места были запрещены, таверны закрыты, танцы запрещены под угрозою сильного наказания[336]. Разврат наказывался шестидневным арестом и пенею в 60 су. Публичные собрания, за исключением пяти мест указанных советом, уничтожены, да и в дозволенных игры не были особенно веселого характера: за играющими всегда наблюдал один из членов совета[337]. Мужчинам было запрещено носить золотые и серебряные цепи или разукрашенные одежды, а женщинам надевать на голову золотые украшения, а на пальцы более двух колец. Пиршества были подвергнуты такой же регламентации: никто не имел права подавать на ужин более трех перемен из четырех блюд каждая[338]. Нравственный террор со всеми его последствиями воцарился в Женеве, и Кальвин явился безграничным почти властителем города, распорядителем его судеб. Беда была тому, кто осмеливался нанести оскорбление Кальвину: его сажали в тюрьму, наказывали пеней[339]. Еще опаснее становилось положение того, кто решался не соглашаться с Кальвином, высказывать мнения, резко противоречившие тем догмам, в которые верил творец «Institution chrestienne» и его последователи. Больсек, Жентилле, Шатейльон и многие другие испытали на себе силу Кальвина. Они должны были оставить Женеву. Сервет же, автор книги «De trinitatis erroribus», оскорбивший Кальвина в своем сочинении «Christianismi restitutio», был подвергнут смертной казни, его сожгли живьем. Не было эпитетов, самых резких, самых оскорбительных, которыми не были заклеймены противники Кальвина[340], и все это из-за разногласия по поводу какого-либо догматического или дисциплинарного вопроса. Такова была тогда эпоха, таков дух времени, и Кальвин, несомненно действовавший в силу искреннего убеждения в правоте своих поступков, встретил повсюду полное одобрение. «Мы молим Господа, писали к нему протестантские церкви в Швейцарии, чтобы он внушил тебе дух благоразумия и даровал необходимую силу, чтобы вырвать эту заразу из твоей церкви, как и из всех других».

Напрасно многие из партии политических «либертинов» протестовали против террора, напрасно в 1548 г. они пытались произвести революцию, — их желания не увенчались успехом, многие из деятелей партии были подвергнуты наказанию, и торжество духовной власти над светскою было надолго обеспечено в Женеве. Слишком прочно установился Кальвин в Женеве, вполне ясно сознавал выгодность ее положения как центра пропагандистской деятельности, чтобы он мог уступить свое место тем лицам, тем мнениям, которые он неутомимо преследовал всю свою жизнь. Он достиг своей цели, сумел удержать за собою власть, в силу того искусства, с каким он провел в Женеве свою реформу и религиозных и политических учреждений, послуживших образчиком для французских кальвинистов.

Религиозная конституция была окончена в два месяца. Кальвин прибыл в Женеву в сентябре, а уже двадцатого ноября его проект был безусловно принят генеральным городским советом[341].

Конституция эта отличалась крайнею простотою, но зато обладала всеми теми качествами, которые обеспечивают долгое господство. Она давала громадную нравственную силу духовенству, и, оставляя за светскою властью право распоряжаться во всех делах, касающихся мирских дел, подчиняла и их, и их действия строгому контролю пасторов. Каждый из пасторов, взятый отдельно, не обладал властью, взятые же вместе они составляли верховное управление, власть более высокую, чем королевская, «нерв, соединяющий всех верующих в одно целое», «столбы, на которых опирается церковь». Им была вверена обширная власть. Мало того что в качестве служителей церкви они исполняли все церковные требы — как члены консистории они должны были наблюдать за поведением каждого члена общины, доносить на него консистории, подвергать его преследованию и наказанию за нарушение правил дисциплины, обнимавшей все, даже самые мелкие случаи жизни. Здесь, в этом верховном трибунале, имевшем своего прокурора, пастор являлся грозным судьею, могущим карать и миловать, делать выговор, лишать причастия или даже подвергнуть отлучению от церкви, этому в то время самому ужасному по своим последствиям наказанию. Правда, не во власти этих судей было назначение смертной казни, но она присуждалась светскою властью даже и за политические преступления по первому требованию консистории. Каждый пастор соединял, таким образом, в своей личности роли обвинителя, свидетелей и судей, что делало из него самую большую силу и заставляло трепетать пред ним каждого члена общины, дверь которого, как бы ни был он знатен, должна быть всегда, во всякое время открыта перед членом консистории, обязанным совершать свои визитации.

Уклонение от исполнения обязанностей, поблажка или небрежность были немыслимы со стороны пасторов. При вступлении в это звание их подвергали самому тщательному исследованию, разузнавали их нравственность, которая считалась выше познаний, выше учености. Выбор пастора зависел не столько от народа, влияние которого Кальвин старался все более и более ограничить, сколько от самого духовенства[342], которое было проникнуто духом суровой дисциплины и заботилось о сохранении своего влияния. Наконец, каждый пастор давал клятву безусловно повиноваться распоряжениям церкви, блюсти ее интересы превыше всего и при столкновениях и противоречии между его обязанностями как члена церкви и как члена государства отдавать предпочтение первой пред последним[343].

Таким образом, интересы церкви и духовенства были обеспечены, а их влияние на дела мира сего, несмотря на видимое уклонение от него, сохраняло свою силу и давало Кальвину возможность по произволу распоряжаться всеми делами города.

То была одна из важнейших гарантий успеха для реформы во Франции, которая составляла всегда предмет постоянных забот Кальвина. Обладание Женевою открывало французам, гонимым и преследуемым за веру, безопасное убежище, а Кальвину давало возможность организовать из этих беглецов пропагандистов своего учения. В Женеве эти беглецы находились под его непосредственным надзором и влиянием, слушали его лекции, проповеди и наставления, жили среди обстановки, наиболее походившей к характеру их требований, и выходили оттуда истыми кальвинистами, вполне проникнутыми духом учения Кальвина, выносили и ту суровость и нетерпимость, какою отличался Кальвин, и те основания церковной организации, выработанные Кальвином, которые были так необходимы при той борьбе, которую приходилось протестантам вести во Франции с королем и католическою партиею.

Действительно, с утверждением Кальвина в Женеве начинается наплыв во Францию пасторов и проповедников, вышедших из Женевы[344]. Во всех тех городах, в которых прежде действовали реформаторы прежней школы, являются женские ораторы, люди нового закала, с новыми тенденциями, планами, более смелыми речами. Неотразимое влияние Кальвина, делавшее часто его последователей еще более ревностными проповедниками идей кальвинизма[345], чем сам творец их, высказывалось в полной силе в этих деятелях. В свои проповеди, в те постановления, которые они издали для устройства церквей, вносили они дух Кальвина. Они не довольствовались уже, как прежние проповедники реформы, нападением на поведение духовенства и, если еще открыто не проповедовали истребление католического культа, не возбуждали «верных» к разрушению «идолов и идолопоклонства», но зато употребляли значительные усилия для обособления кальвинистов от католиков, заботились об однообразном исповедании религии и исполнении правил, касавшихся религиозной дисциплины. Дух крайней нетерпимости и узкой исключительности проявлялся в их постановлениях, и чем дальше, тем все с большей и большей силой. По отношению к католикам поведение каждого кальвиниста было определено самым точным образом. Считалось, например, делом крайне греховным присутствовать при католическом богослужении, слушать проповеди католических священников, и пасторам делались внушения употреблять все свое влияние для уклонения верующих от таких греховных поступков[346]. Но нетерпимость не останавливалась на этом. Весь католический культ осуждался целиком, и соучастие с католиками в каких-либо религиозных делах или даже и мирских, но имеющих прикосновение к религии, запрещалось самым строгим образом, под страхом наказания[347]. Если культ католический был терпим, если и разрешали какому-нибудь кальвинисту допускать для своих подчиненных богослужение по католическим обрядам, то единственно вследствие неопределившегося положения кальвинистов[348]. Зато в других случаях запрещение касательно отношений кальвинистов с папистами доходили до смешного. С кальвинистов брали клятву не присутствовать на брачных пиршествах католиков[349]; далее, им запрещали вступать в браки с католиками, пока одна из сторон не обращалась к истинной религии и пока не совершила публично, в церкви, торжественный акт отречения от идолопоклонства[350].

Этими и целою суммою других постановлений в том же роде пасторы достигали одной из главной цели своей деятельности — обособить кальвинистов, приготовить из них материал для организации. Но это не было лишь единственною их целью: им нужно было еще организовать этот материал. Едва только они устанавливались в известном городе или замке и приобретали последователей, как немедленно же приступали к устройству богослужения, а потом и к организации самой церкви. Из пастора или нескольких пасторов с присоединением старейшин, выбранных самими верующими, формировалась консистория, которая ведала все дела не только чисто религиозные, но и мирские. Она обязана была в лице своих представителей смотреть зорко за тем, чтобы кто-либо не проповедовал каких-либо зловредных идей, не распространял какой-нибудь проклятой ереси (maudite heresie), чтобы никто не уклонялся от исповедования «истинной религии» и не осквернял церкви и верных нечестивыми поступками и речами[351]. Консистория легко могла достигнуть того, чтобы все «верные» выполняли правила дисциплины, повиновались пасторам и питали к ним должное уважение; в ее руках было право подвергать виновных в нарушении предписаний церкви наказанию. Она могла заставить его принести публичное покаяние в своих проступках, отлучить на время от причастия, а в случае упорства и испорченности воли изгнать совсем из среды верных, запрещая этим последним выходить с грешником в какие-либо связи и предавая его «во власть сатаны»[352]. Зато в свою очередь члены консистории — пасторы были обязаны поучать народ, сохранять и поддерживать в нем привязанность к истинной религии и не иначе могли получить звание пастора, как после подписания дисциплины и исповедания веры. И каждый пастор должен был беспрекословно исполнять свои обязанности, буквально следовать постановлениям и догматам церкви, потому что нарушение их, самое незначительное отступление влекло за собою низложение, а иногда и причисление к сонму вероотступников и изгнание из среды «верных»[353].

Да вдобавок пасторам трудно было поступать в противность женевскому символу веры. Их выбирал не народ — избрание народное существовало лишь в издании 1534 г. кальвинистской «Institution chrestienne», — а посылал сам Кальвин, знавший лично некоторых из них[354]. С другой стороны, деятельность пасторов находилась под строгим контролем «женевского папы», которому они доносили обо всем происшедшем во вверенной им церкви[355]. Да кроме того, и сам Кальвин лично сносился с французскими церквами, поддерживал своими воззваниями твердость среди тех гонений, которые отовсюду грозили верным[356]. Понятно, что при таких условиях уклонения от устанавливаемого единства были невозможны, а если и случались, то немедленно подавлялись, и кальвинисты во Франции имели полную возможность приобресть значительное число последователей.

Энергическая деятельность пасторов находила сильную поддержку в стремлениях тех из принявших реформу, которые уцелели еще от прежних погромов и старались создать собственными силами организацию. «Едва только в каком-либо городе образовывалась небольшая кучка людей (верных), как тотчас же они сходились в уединенных местах и пещерах, чтобы вместе вознести молитвы к Богу и потолковать о религии и средствах к ее поддержанию»[357]. Тут же слушали они и поучение какого-либо проповедника, читали Библию и пели псалмы. Проповедников тогда было много; они расхаживали по Франции, поучая народ той истине, которую от него скрывало католическое духовенство. Но была ли то истина? Заслуживали ли проповедники доверия? Между ними были и либертины, и никодемиты, и лютеране, и анабаптисты, так что «верные» не могли исповедовать одной истинной религии и, следовательно, организоваться в одно целое для противодействия преследователей. Кальвинизм представлял в этом отношении полную гарантию: его проповедники были люди опробованные, после долгого искуса допускаемые к отправлению высокой обязанности — поучать народ[358]. С другой стороны, то, что они проповедовали, как нельзя более подходило к требованиям и стремлениям большинства, как в среде знати, так и в народе.

То состояние, в каком находилась Франция 40-х и особенно 50-х гг., вызывало постоянные жалобы и сильное неудовольствие в народе. Всевозможные пороки проникли в его среду[359], и их стал разносить двор, который со времен Франциска I сделался ареною распущенности. Дело дошло до того, что язык учености и поэзии обратился в язык, преисполненный сальностей и сквернословия[360] и могущий служить орудием развращения для тех, кто читает книги, написанные подобным языком. Божба и ругательства стали обычным явлением; роскошь в одеждах и прическах превосходит всякое вероятие, а разврат доходит до бесстыдства[361]. Напрасно провидение посылает на землю землетрясения, рождает уродов, напрасно являются кометы и раздаются какие-то страшные голоса — люди до того погрязли в пороках, что они и не обращают внимания на все эти знамения[362]. И вот люди благочестивые спрашивают, неужели долготерпение божие не истощится, при виде такой испорченности, неужели не настанет скоро суровый суд?[363]

Такое настроение, рядом с развратом в среде духовенства, отталкивавшим от него верующих, давало полную возможность кальвинизму пустить глубокие корни. То, что проповедовали деятели кальвинизма, вполне соответствовало желаниям и настроению масс. В то время, когда слух людей благочестивых был неприятно поражаем божбою и ругательствами, когда он видели вокруг себя распутную жизнь, кальвинистские пасторы указывали им идеал жизни, резко противоположный действительности, и предлагали ряд мер, с помощью которых они надеялись водворить этот идеал между людьми. Они публично срамили всех тех, с уст которых не сходили ругательства, и грозили им полным отлучением от церкви. Они считали, что порок подобного рода не может быть терпим в церкви[364]. В то же время они не оставляли без внимания и всех других сторон жизни и относились крайне строго к ее проявлениям, так как видели в ней не забаву или удовольствие, а долг, временный искус, предназначенный людям свыше. И действительно, они гнали и преследовали все то, что нарушало их строгий, почти монашеский идеал, и запрещали всякого рода веселие или пир, всякое украшение тела. Они стремились подавить естественные наклонности человека, любовь к роскоши, нарядам и увеселениям. Строжайше были воспрещены танцы[365]. Верующим не только запрещали самим танцевать или обучать танцам, но даже смотреть на то, как пляшут другие. Нарушение церковного постановления вело к пагубным последствиям, потому что ослушники подвергались анафеме и извергались из среды верных. Затем пасторы требовали умеренности в одежде и прическе и подвергали строгому выговору и даже лишали причастия тех, кто носил цветные одежды. Кто причесывал волосы по моде, кто румянился или делал платье со слишком большой вырезкой на груди[366]. Их ревность шла еще далее. В видах улучшения нравственности, как и для того, чтобы обратить помышления человека к возвышенному, они запретили ходить в театры и маскарады, смотреть на зрелища, на шутки фокусника, на кукольную комедию и мирские пляски. Духовенство просило светскую власть принять и свои меры, чтобы граждане не тратили денег и не теряли времени в столь пустом препровождении времени[367].

Все эти запрещения и угрозы не оставались лишь на бумаге: церковь энергически преследовала тех, кто нарушал ее постановления, и неуклонно следовал приказанию Кальвина — не уклоняться от исполнения своих обязанностей даже в тех случаях, когда дело коснется великих мира сего.

Подобный идеал жизни, как бы суров он ни был, как нельзя более приходился по плечу современному обществу, жаждавшему перемен и реформ, стремившемуся к нравственному обновлению, и поэтому проповедь кальвинистских пасторов могла привлечь к новому учению значительную массу, которую неудачи первых деятелей на поприще реформы и жестокие гонения значительно охладили к новой вере.

Действительно, едва только Кальвин утвердился в Женеве, и проповедники, вышедшие из его школы, стали появляться во Франции, как среди французских реформаторов началось движение, и дело реформы, по выражению Безы, возродилось вновь[368], и возродилось с большею силою. «Лютеране, — так писал в 1547 г. Марино Кавалли в своем донесении венецианскому сенату, — до того умножились, что занимают целые города…, как это можно видеть в Казне, Ла Рошели, Пуатье и других городах[369]. То было еще почти исключительно религиозно-нравственное движение, лишь со слабою примесью политического элемента, влияние которого на распространение кальвинизма выразилось лишь в том, что наибольшее число последователей новое учение находило в городах западного побережья, где, как мы видели, прежде всего обнаружились признаки удовольствия, и был заявлен резкий протест против злоупотреблений королевской власти, но оно успело пустить глубокие корни. Женевские эмиссары вели дело пропаганды с замечательною энергиею и успехом[370]. Они не щадили ничего, пренебрегали и связями, и богатством, и привязанностями семьи, чтобы удовлетворить только пожиравшей их страсти — искоренить идолопоклонство и восстановить свет истины[371]. Зато их успехи вполне соответствовали их усилиям, и проповедуемые ими доктрины встречали не только радушный прием, но и искреннее желание исполнять все то, на что указывали пасторы, применять к жизни преподаваемые правила. Действительно, новые последователи стали на каждом шагу заявлять свою верность. Они облеклись в самые простые костюмы, изгнали из своей среды танцы и веселье. Отринули сквернословие как богопротивное дело, и на своих собраниях вместо игр и танце предавались богоугодным делам: читали Библию и пели псалмы[372]. Женщины кальвинистки отличались еще большей ревностью: «по простоте своих нарядов. Они представлялись, говорит современник, плачущими Евами или раскаявшимися Магдалинами»[373].

Этого мало. Верующие утверждались не в одних только нравственных поступках, но все более и более проникались догматическими доктринами кальвинизма. Поддержка идей, противных идеям и учению Кальвина, становилась все слабее и слабее, так что либертины и иные вероучители перестали встречать какое-либо сочувствие в среде французских реформаторов, и число последователей нового учения стало заметно увеличиваться. 12 лет спустя после известного уже нам донесения венецианскому сенату о состоянии Франции, Соранцо, другой венецианский посол, писал, что «ересь так сильно разрослась в королевстве, что в настоящее время считается 400 000 протестантов, настолько объединенных и с такою прочною внутреннею связью, что лишь с большим трудом можно изыскать средства для излечения зла»[374].

Но Соранцо упустил из виду тот факт, что в среде французского общества началось новое движение, усилившее прилив новых сил к делу реформы, он не заметил, что новый элемент вошел в состав кальвинистской церкви, а именно дворянство. Правда, он отметил одну из черт характера французской знати и указал на ее нетерпеливость и стремление к заблуждениям (errori), но не открыл связи между этою мало подмечаемою прежде стороною в характере знати и увеличением числа гугенотов. А между тем три года спустя, Джованни Микиеле указывал уже на дворянство как на сословие, наиболее зараженное ересью. «Нет провинции, — писал он сенату, — нет провинции, которая не была бы заражена. Зараза распространяется между всеми классами общества, преимущественно же между знатью, а особенно между теми, кому нет еще сорока лет»[375].

Действительно, ни разу до этого времени (т. е. до 50-х гг. XVI в.) дворянство не жаждало так перемен, как теперь. При Франциске I оно вполне подчинялось власти короля и, казалось, почти забыло уже и думать о сопротивлении тем мерам, которые принимал власть с целью собственного усиления. Зато дворянство стало нести достойное наказание за свое поведение. «Дворяне, — говорит Давила, — начали становиться предметом презрения»[376]. А между тем положение это грозило сделаться еще худшим, так как набор войск из крестьян — мера, принятая Франциском I, — по мнению самой же знати, имел ввиду низвести дворян до степени вилланов[377]. Для дворянства предстояла поэтому дилемма: или возвратить путем борьбы и свои права, и то уважение, каким оно пользовалось когда-то, или же стать послушным орудием в руках правительства. Дворяне избрали первый путь, и зарождающиеся симптомы борьбы стали обнаруживаться уже в правление Генриха II. Мир, заключенный в Като-Камбрези, а потом, после смерти Генриха II, господство Гизов, этих выскочек, ненавидимых знатью, устранивших от управления делами цвет дворянства и принцев крови и позорно прогнавших из королевского двора тех дворян, которые явились принести поздравление новому государю, подлили масла и огонь, и дворяне целыми толпами стали переходить в новую перу. Не только сельское дворянств[378], но и важнейшие и древнейшие аристократические роды всех почти провинций сделались ревностными защитниками нового учения, а за ними, из подражания им, как и в силу искренних побуждений, приставали к движению и все те, кто был связан с ними феодальными узами. Представители знати, вроде принцев Бурбонского дома или герцогов Немурского и Лонгвильского, потом дворяне, ироде Шатильонов, Ларошфуко, Граммонов, Роганов, Лавалей и других[379], стали оказывать поддержку последователям кальвинизма, покрывать их и их учителей своим авторитетом. В некоторых провинциях, как, например, в Бретани, кальвинизм находил последователей даже исключительно почти в среде знати и проводился ею же одною[380]. В других, как Анжу, Сентон-же, Нормандии, Пикардии, дворяне присоединялись к новому учению наравне с другими сословиями[381]. Но нигде, может быть, реформа не встретила такого сочувствия в среде дворянства, как на юге. Здесь иногда дворянство целой области, как то случилось, например, в Севеннах[382], присоединялось к новой церкви. В других областях юга, как, например, Дофинэ, Овернь, важнейшие дома вроде Ледигьеров, Монбренов, Полиньяков, стали в ряды гугенотов.

Присоединение дворянства к новому учению было важнейшею поддержкою, какую могло получить оно, могла получить и новая церковь во Франции. Покровительство знати, тот факт, что знать сама в лице первостепенных своих членов открыто проповедовала принадлежность свою к ереси, гарантировали успех ее во Франции. Казнить дворян, как казнили простых людей, было делом крайне опасным, на которое только в редких случаях решалась власть[383].

Даже такой король, как Генрих II, привыкший встречать ото всех окружающих знаки полнейшего повиновения, не решался подвергнуть смертной казни дворянина д’Андело, брата Коли-ньи, когда тот смело заявил, что в деле совести своей он не считает своим долгом повиноваться приказаниям короля[384]. Переход власти в руки малолетнего Франциска II давал еще большие гарантии дворянству, и Гизы могли повесить Ла-Реноди, лишь на основании улик, которые они старались подобрать против деятелей Амбуазского заговора, улик чисто политического характера.

Но присоединением знати не окончилось еще возрастание числа членов церкви. Знать привлекали к ереси аристократические доктрины, проповедуемые Кальвином, простота жизни, провозглашаемая как необходимое условие спасения, простота, сродная их наклонностям, привлекала возможность воспользоваться удобным предлогом, чтобы защищать вооруженною рукою свои права, восстать против королевской власти, с которою они не решались еще вступить в открытую незамаскированную борьбу, или, наконец, как то было у многих, возможность удовлетворить страсти к приключениям[385]. Но дух оппозиции стал проникать, как мы видели, не только в среду знати, он обнаружился и в среде городов и успел присоединить к новой церкви некоторые из наиболее могущественных городских общин, хотя далеко не все. Было много городов, в которых даже к концу царствования Генриха II не образовались еще кальвинистские церкви. То были по большей части города юга, «проникнутые республиканским духом, независимые в большей степени, чем общины севера». В них-то, в течение царствования Франциска II и впервые годы правления Карла IX, реформа успела получить доступ[386], и кальвинизм приобрел в их лице новых энергических защитников.

То было вполне понятным явлением. Вражда к духовенству, богатства которого составляли предмет зависти буржуазии[387], нигде, может быть, не пустила таких глубоких корней, как в городах юга, из которых многие, как например Монтобан, приобрели права и вольности путем ожесточенной борьбы со своими епископами и аббатами[388]. А кальвинизм своею проповедью против папства и католического духовенства открывал обширное поприще для деятельности горожан подобного рода. Но то был не единственный стимул, толкавший буржуазию в объятия еретиков. Любовь к правам и привилегиям, стремление к независимости и свободе, господствовавшее в городах юга и получившее обильную поддержку в тех беспорядках в управлении страною, которые были так рельефно обрисованы депутатами городов на Штатах в Орлеане и Понтуазе, в тех нарушениях привилегий, к которым стали чаще и чаще прибегать короли в видах своего усиления, могли найти в доктринах кальвинизма полное удовлетворение, а в самом кальвинизме тот же удобный предлог для борьбы с королевскою властью, какой нашла в нем и знать. Действительно, как ни был Кальвин склонен к систематизированию своих идей, к возведению своих доктрин, даже частных постановлений в степень догмата, непогрешимого решения, он не составил, как мы видели, строго определенной системы относительно области политики, политических учреждений, давал возможность делать самые произвольные выводы из своих положений. Оттого в этой сфере ведения господствовала значительная свобода мнений, и колебания представителей и учителей церкви были так сильны в этом отношении, что в течение очень небольшого промежутка времени они приняли несколько решений относительно такого, например, вопроса, как вопрос об отношении подданных к власти. Так, консистория орлеанской церкви осудила книгу одного гугенота за проведение в ней мысли о том, что не следует распространять свет Евангелия при помощи оружия[389], лионский национальный синод 1563 г. подверг одного лимузенского пастора публичному покаянию за письмо его к королеве-матери, в котором он заявлял, что не давал согласия вооружаться против власти[390], а между тем на синоде в Пуатье (1560) было строжайше запрещено восстание и приказано усмирять смуты, подавлять возмущения[391]. Этим пасторам предоставлялась полная свобода, и они могли комментировать по своему разумению Библию, этот источник, откуда они черпали аргументы в пользу своих мнений. А свобода эта была так велика, что вызывала опасения у некоторых деятелей реформации. «Церкви божией, писал один из них, вредят не столько католики, сколько люди, любящие новизну и объясняющие по собственному произволу Св. Писание»[392]. В Библии отыскивали они подтверждение своим политическим теориям и проповедовали свои измышления с кафедр. Но в то время, когда одни из них готовы были поддерживать существующий порядок вещей или сходились, как Беза, например, с аристократиею и проповедовали теорию аристократического управления, изображая его образцом политического строя, — другие открыто заявляли свои демократические убеждения и заходили, как можно думать, так далеко, что возбудили опасения в среде знати, предлагавшей существование заговора между пасторами, с целью уничтожения и монархии, и аристократии, и введения во Франции демократического устройства[393]. Если слух о подобном заговоре имел мало оснований по отношению ко всем членам церкви, то нет сомнения, что многие пасторы селений и городов имели ввиду именно эти цели. В провинции, в одном из уголков Оверни, ими была проповедуема впервые теория тираноубийства[394]; они же возбуждали массу против власти, какова бы она ни была, против власти, давящей и гнетущей маленьких людей. Еще в 1560 г. в одной из областей юга пасторы проповедовали восстание против власти[395]. Они говорили народу, собравшемуся послушать их поучения, что все те, кто перейдет в их веру, перестанут платить подати и нести повинности дворянам, что дворяне равны всем другим сословиям[396].

Присоединением городов юга к кальвинистской церкви завершилось образование партии[397], которая стала теперь настолько сильна, что могла смело рассчитывать на исполнение своих требований, не ночью, не в уединенных местах совершать поклонение божеству, а публично и открыто. Действительно, все те элементы, из которых могла образоваться партия и которые находила в новом учении удовлетворение своим настоятельным потребностям, каковы бы они ни были, вошли теперь в ее состав, и с этой поры возрастание кальвинистов во Франции стало значительно уменьшаться и организовалось лишь очень незначительное число церквей. «Три рода лиц, — так писал Джованни Корреро венецианскому сенату в 1564 г., — разумеют под именем гугенотов: дворян, горожан и простой народ. Дворяне присоединились к секте, движимые желанием уничтожить врагов; горожане, — вследствие любви к свободе и надежды обогатиться насчет церкви, простой народ, — вследствие увлечения ложными доктринами. Дворяне могут похвастаться тем, что достигли цели и что имена принца Конде и адмирала нарушают не меньше любви и страха, чем имена короля и королевы, а горожане тем, что с успехом подвигаются к выполнению своих целей. В каждой области у них существует вождь, могущий соперничать своею властью с губернаторами провинции, если, как часто случалось, сам же губернатор не был из числа гугенотов. В ведении вождя находятся все дворяне той же области, которые своим авторитетом и властью поддерживают простой народ и покровительствуют ему»[398]. А простой народ составлял в то время третий и самый многочисленный элемент партии, образовавшийся, как мы видели, еще в первый период реформационного движения во Франции и успевший с течением времени утвердиться во многих из французских городов. Затем, в состав партии входили еще и пасторы, «обладавшие замечательным искусством в совращении народа, в привлечении к церкви новых прозелитов».

То был важнейший и заправляющий элемент в среде партии. Ему, неутомимой деятельности и энергии его членов, были обязаны гугеноты своими блестящими успехами; они же ввели организацию в среду партии, объединили ее членов и дали возможность вождям вступить в борьбу с властью, собирая со всех церквей деньги, без которых и немыслимо было начинать борьбу[399]. Единство, установленное ими в среде партии, было основано на таких прочных началах, стремления всех членов так единодушны, что они могли беспрепятственно сноситься, быстро исполнять приказания и восстать всею массою, сохраняя при этому полнейшую таинственность[400]. Организация церкви, эта иерархия взаимно подчиненных друг другу инстанций, начиная от национальных синодов и кончая консисториею, лишь облегчали сношения, делали связь еще более прочною.

Но эти заслуги, оказанные партии, не оставались без вознаграждения. Никто в среде гугенотской партии не пользовался таким влиянием, никому не оказывали столько почестей, сколько пасторами[401], портреты которых часто можно было найти даже в домах, занятых знатью[402]. Без их совета, без разрешения, присланного из Женевы или из другого места, не было начинаемо ни одно дело, ни одно сколько-нибудь важное предприятие. Они не были лишь проповедниками, не несли только на себе всю силу ненависти правительства и страдали больше других за веру, — в случае нужды они превращались в предводителей войска, в военных казначеев и простых солдат[403]. В лагере, как и в домашней жизни, их слово было законом, и нравственному влиянию их подчинялись все те, кто переходил в кальвинизм. В армии, по свидетельству не только протестантов, но даже и католиков, уважение к пасторам было безгранично. Каждый отряд имел своего особого священника, влияние которого производило такое сильное действие, что провело резкую грань между протестантскою и католическою армиями. Клятвы, брань и божба не были слышны в гугенотском лагере; азартные игры прекратились; публичные женщины, следовавшие целыми толпами за католическом воинством, были изгнаны из среды протестантского. Вместо песен пелись псалмы, а утром и вечером, в определенное время читались молитвы[404]. Не меньшее влияние оказывали они и в частной жизни, не меньшею властью пользовались и у мирных горожан и дворян. Им поставлено было в обязанность хождение по домам верующих, наблюдение за паствою, поучение ее[405]. Это служило важным подспорьем для укрепления влияния и власти пасторов, но им не исчерпывались все те средства, которые могли усилить их власть. Не менее, если даже не более сильным средством оказывалась общественная проповедь, во время которой они успевали наэлектризовывать своих слушателей и заставляли их решаться на всякие подвиги, даже на избиение «папистов». Одна обстановка проповеди, простая, но в высшей степени торжественная и возбуждающая, производила сильное действие на умы и без того уже возбужденные. Где-нибудь в большой комнате, в сарае, а чаще всего на открытом воздухе и ночью, собиралась толпа верующих. Посредине толпы, возвышаясь над нею и стоя часто на полуразрушенной стене замка или дома, помещался пастор. Богослужение начиналось пением псалмов, большею частию в переложении Маро. Выбирались они соответственно событиям дня, чаще всего с содержанием, вызывающим сильное религиозное настроение. Затем начиналась проповедь пастора, составлявшая важнейшую часть службы. То не была речь, выработанная по всем правилам схоластического искусства, или пересыпанная фразами на латинском языке, что господствовало в проповедях современных католических священников. Синоды запрещали всякую вычурность в проповедях[406], а пасторы привыкли безусловно повиноваться повелениям церкви. Высоконравственное поведение пастора, его жизнь, исполненная лишений, резко противоречили разврату, роскоши и лени большинства католических священников, а уже это одно подкрепляло силу и убедительность его речей. А предметом этих речей большею частью служили католики, разврат католического духовенства, пап и его незаконные поборы, идолопоклонство, суеверие безбожия, которое одолело, по мнению пасторов, и короля, и двор. В горячей, возбуждающей речи, пересыпанной библейскими выражениями и сравнениями, составленной на основании примеров, взятых из Библии, католиков уподобляли то Амалекитянам, то Филистимлянам, а гугенотов — Израилю, избранному Богом народу. Против мессы, идолопоклонства и «суеверия» папизма гремели они самым сильным образом и убеждали уничтожить их, стереть с лица земли. Проповедь, сказанная с всею энергиею вдохновения и энтузиазма, возбуждала массы и часто под предводительством своего проповедника врывались они в город или монастырь. Церквам и монастырям не было тогда пощады. Иконы, кресты мощи, — все это срывали, складывали в кучу и торжественно сожигали гугеноты, вполне убежденные, что творят это во славу Божию.

Зато пасторы пользовались любовью народа, который защищал их, вырывал из рук власти, наказывал всякое неповиновение или неуважение, оказанное учителям и проповедникам истины[407]. Дело пасторов стало делом народным. К пастору обращались гугеноты за советом, от него слышали энергическую защиту своих прав, с ним терпели преследования и гонения за веру.

Такое влияние, почти безграничное, дававшее им возможность вмешиваться во все пела, давать повсюду тон и направление ходу дел, естественно делали из духовенства наиболее могущественный элемент в партии, а следовательно, вполне определяли и самый характер той деятельности, какую обнаружила кальвинистская партия. Действительно, как ни была сильна знать, как ни велика услуга, оказанная ею делу реформы, она была не в силах взять на себя ведение дела, действовать на собственный страх. Она была еще слишком мало подготовлена к начатию серьезной борьбы с властью, и, хотя неудовольствие и охватывало все сильнее и сильнее ее членов, однако она не осмеливалась объявить себя независимою от власти, нарушить то уважение к священной особе короля, в котором она была издавна воспитываема. В массе брошюр[408], которые гугеноты стали выпускать в свет с 1559 г., в манифестах[409], которые адресовали к гугенотской партии ее вожди, вполне отражались и неопределенность и невыясненность цели, и те колебания, которые на каждом шагу заявляли деятели оппозиции. Правда, положение дел было понято ими вполне, и они ясно сознавали в чем зло, видели его вредные последствия и стремились избавиться от них, но они не решались еще указать на коренную причину того, что они считали злом, нарушением своих прав и привилегий. Они нападали на существовавшие злоупотребления, но обвиняли в них лишь исключительно своих министров. «Наша цель, — так писали они в «Advertissement au peuple de France»[410], наша цель заключается в том, чтобы убедить вас сохранить неизменно повиновение нашему доброму королю и дать понять, в чем состоят предприятия и цели Гизов, направленные против королевского дома». Другие шли еще дальше — и взывали к оружию: «Французская нация! Наступил тот час, в который необходимо обнаружить всю силу своей привязанности и верности (loyauté) к особе короля. Махинации Гизов открыты, их заговор стал ясен. А им известны наши верноподданнические чувства, они знают, что мы будем защищать французскую корону и постараемся удержать ее в руках нашего доброго короля и господина (maître)»[411]. В то же время они указывали на тот факт, что не в одной религии заключается причина смут, что она одна не заставила бы их взяться за оружие, если бы не существовало причин социальных и политических[412], если бы не скупость и жадность Гизов, их грабежи и открытое нарушение прав народных, что все взятое в совокупности довело его до страшного разорения[413], и как бы в дополнение к этому признавали вполне законным восстание с оружием в руках[414]. А между тем считали вполне справедливым и бесспорным принцип, что восстание против короля не может быть оправдано никакими законами, ни божескими, ни человеческими[415], и объявляли, что обязанность начальников — содержать народ в повиновении[416].

Эта нерешительность, эта боязнь, доходившие до заявления в самых сильных выражениях глубочайшей преданности королю не оставались лишь уделом памфлетистов, теорий, — напротив, дело вполне соответствовало слову. Уже в 1560 г. знать решилась восстать с целью уничтожения и искоренения злоупотребления. Она собралась в Нанте и порешила двинуться на Блуа, тогдашнюю резиденцию короля и двора, чтобы освободить короля из плена. Но и здесь уже обнаружилось, как мало было решимости, мало личной храбрости в среде многих из деятелей оппозиции. Лишь после долгих совещаний решено было вооружиться, так как некоторые думали устроить простую манифестацию — безоружною толпою отправиться к королю и подать ему прошение[417]. Но и этого мало. Как слабо было развито сознание необходимости единства действий, как велика была неуверенность в своих силах, видно из того факта, кто был главным деятелем восстания, а также из того факта, что важнейший член партии, наиболее влиятельное лицо в ней, Колиньи, присутствовал в замке Амбуаз во время нападения на него его единоверцев, видели смерть Реноди и казнь, и бессовестное нарушение слова по отношению к Кастельно, и что принц Конде, считаемый тайным вождем (chef muet), даже сражался в рядах католиков против своих же подчиненных[418].

Несомненно, страшная жестокость казней, совершенных над заговорщиками, не осталась без сильного впечатления. Историк Д’Обинье рассказывает, как отец его воскликнул среди громадной толпы народа: «Палачи, они обезглавили Францию!» — и заставил его, еще мальчика, дать в виду трупов казненных вождей восстания клятву, что он отмстит за этих славных вождей[419]. Но следы этого впечатления не обнаружились в полной мере немедленно же после казней. Давление сверху не вызывало среди знати особенно энергических усилий выказать решительное сопротивление. Она не выработала никаких политических учреждений, которые дали бы ей возможность сосредоточить и организовать свои силы, и даже в отношении финансов была, как мы видели, в полной зависимости от пасторов. Действительно, колебания знати были так сильны, неуверенность в своем могуществе так укоренена даже в лучших умах, что три года спустя после Амбуазского заговора, пред началом первой религиозной войны, она оказалась вполне почти неприготовленною к войне. Лану положительно утверждает, что у гугенотской знати не было в то время никакого плана. «Большинство дворян, — говорит он, — узнавши об убийстве в Васси, решилось явиться в Париж, частью из-за страха, а частью по доброй воле»[420]. Их известили об опасности в то время, когда они были более всего уверены в том, что настала полная тишина и спокойствие в государстве[421]. Да даже и после того, когда война сделалась неизбежна, в среде дворян все еще не существовало полного единодушия. Колиньи, например, напрямик отказался участвовать в войне, которую считал гибельною для Франции. Только мольбы и слезы его жены, по словам современников, заставили его взяться за оружие[422].

Много мешали энергии и решимости со стороны дворян их роялистичские чувства, их неуверенность найти поддержку в среде массы простого народа, принявшего новую веру[423].

Эта неуверенность, эти колебания со стороны знати давали возможность пасторам обнаружить всю силу своего влияния, взять на себя главную роль в начинающейся борьбе и подготовить, так сказать, силы к более обширной, решительной борьбе.

Мы видели, как велико было влияние пасторов, как много было сделано ими для утверждения кальвинизма во Франции, для объединения церкви и ее организации. Этим не ограничивалась их деятельность. Обстоятельства складывались так, что открывали еще больше простора для нее.

Болезненный Франциск II, находившийся под влиянием Ги-зов, а в руках жены своей Марии Стюарт, умер 6 декабря 1560 г., и на престол вступил Карл IX, с воцарением которого радикально изменился характер управления. Канцлер Лопиталь получил обширную власть и влияние на дела, и с ним политика терпимости и свободы совести впервые попыталась примениться к практике[424]. Преследования против гугенотов были прекращены. Изданы были в их пользу эдикты, и им дозволено свободно исповедовать свою религию, даже открыто проповедовать свои доктрины.

Призыв ко двору принцев крови и знатнейших дворян, исповедовавших еретические мнения, участие, предоставленное им в королевском совете в качестве его членов открывали пасторам возможность с полнейшею свободою проповедовать свои доктрины в столице Франции. Покровительство их патронов, ограждая их от преследований, делало их чрезвычайно смелыми, а терпимость правительства заставляла их мечтать о многом, чего можно было добиться при настоящих обстоятельствах в пользу истинной религии. Мало того, что в квартирах гугенотских дворян пасторы собирали на свои проповеди толпы народа[425], мало того, что им дозволено было совершать публично свое богослужение в двух местах в Париже, несмотря на прямое запрещение закона[426], им удалось добиться без особенных затруднений права проповедовать при дворе, который они, казалось, совсем обратили в гугенотскую церковь. Из гонимых и преследуемых они обратились чуть не в любимцев. Неудивительно, что католики стали тревожиться не на шутку, неудивительно, что письма испанского посла Шантоннэ к католическому королю представляли в самых мрачных красках положение католицизма во Франции[427]. В самом деле, даже королева-мать, регентша государства, казалось, готова была не только сама стать гугенотом, но и обратить к новой вере и своего сына[428]. Своим поведением, сближением с гугенотами, разговорами на «языке Ханаана» с пасторами она давала повод двору увлечься новостью, открывала своим дамам возможность обратиться в ревностных гугеноток, не упускавших дня, чтобы не послушать проповеди у какого-либо протестантского пастора[429]. Католицизм и его обряды, католические священнослужители и церковные книги — все это, казалось, скоро должно будет оставить Францию. Дело дошло до того, что папский нунций счел себя вынужденным пожаловаться Екатерине Медичи на то унижение, то осмеяние, какому подвергалось имя церкви и кем же? Членами королевской семьи, не задумавшимися переодеться в костюмы духовных особ, как бы в шутовские[430]. А Маргарита Валуа сетует в своих мемуарах на сожжение ее молитвенников, на угрозы быть высеченною за свое религиозное упорство[431]. Такое положение кальвинизма и все большее и большее возрастание его влияния, при той страшной нетерпимости, какою отличалось кальвинистское духовенство, не могло остаться без решительного влияния на дальнейший ход дела.

Католицизм с его обрядами представляется вещью в высшей степени ненавистною для искреннего гугенота. «Одна месса, — кричал один из кальвинистов, гораздо опаснее, чем десять тысяч солдат, вторгающихся в страну!» А это не было единичным мнением, его разделяло большинство, оно составило почти догмат. Если пастора лишали места за то, что он осмеливался доказывать, что Беза неправ, защищая казнь еретиков, то как можно было вынести существование не только мнений, но и обрядов, которые так страшно портят (polluent) души? Для спасения страны, для спасения душ, католицизм со всеми его обрядами, крестами и иконами, со всем своим идолопоклонством и суеверием, должен быть изгнан — вот что составляло бесспорную истину, проводимую в массе брошюр, носивших название увещательных писем, прошений и т. п. «Долг короля, — так писал один из гугенотов Екатерине Медичи, — следовать вере и религии тех, которые со времен апостолов, жили согласно предписаниям Евангелия, а не сообразоваться с заблуждениями и суевериями, которые введены в церковь хитростию дьявола и поддерживаются жадностию, честолюбием и тираниею папы и его клевретов»[432], совершенно извративших веру, создавших ряд обрядов, исполнение которых может загубить душу. А этот долг становится тем более настоятельным, что нет ничего несовместимее с истинною религиею, как поклонение, например, иконам. Оно запрещено заповедями Божиими, а между тем существует в церкви[433]. И вот пастор обращается к королю, требуя уничтожения этой наиболее ужасной и неприятной вещи — идолопоклонства и почитания икон[434], прося его «вдохновиться словами Амвросия и понять, какое великое зло заключается в поддержке идолов в противность слову Божиею»[435]. Теперь, по мнению гугенотов, настало наиболее удобное время, потому что «теперь именно Богу угодно было открыть все обманы пап», и «они должны быть уничтожены и не могут властвовать над царями, которые установлены Богом с тем, чтобы заставлять подвластный им народ жить по заповедям Божиим, а которые обязаны наблюдать за проповедниками, чтобы они проповедовали истинное слово, и употреблять все усилия, чтобы устроить страну согласно слову Божию и истребить в конец все суеверия»[436]. «Истребите идолопоклонство, распространите по всей земле французский свет истины, дайте ей одной место в вашем королевстве» — было непрестанным содержанием всех воззваний. Умеренные готовы были согласиться на время оставить некоторые иконы[437], но это было крайне наивное предложение. Большинство требовало, чтобы мерзость (abomination) и идолопоклонство были вырваны с корнем, в противном случае, — грозили они Екатерине Медичи, регентше государства, — «бойтесь, чтобы в то время, когда сын ваш узрит истину, а вы пребудете в заблуждении, вы не были лишены и почестей, и высокого положения»[438]. «Все зависит от вас, так что достаточно одного вашего слова, чтобы были прогнаны все зловредные люди, чтобы они были лишены и силы, и значения»[439]. «В противность обычаю вы дали своему сыну святое воспитание, заставляя его читать Библию, а из нее и вы, и сын ваш, можете познать, как велико было благополучие тех царей, которые разрушали идолы, изгоняли из своих царств всякие мерзости и идолопоклонство, и как были жалки и несчастны те, которые вооружались против Бога и его служителей. Неужели и вы желаете быть причиною вашей гибели, злоупотребить дарованными вам милостями, чтобы истреблять и умерщвлять верных служителей Божиих?»[440] Но заявляя это, они прибавляли, что повиновение власти укоренено в них, что в нем они воспитывают своих детей[441]. Подобные роялистические чувства были понятны. Власть не давала предлога применить к ней знаменитого правила о том исключительном случае, когда повиновение властям лишалось силы. Правда, уже и тогда гугеноты говорили, что скорее готовы предпочесть самую позорную смерть поклонению идолам[442], но дальше не шли, вполне полагаясь на добрые намерения власти, допустившей проповедников в Париж и даже давшей им возможность проникнуть ко двору. Но достаточно было малейшего отступления, достаточно было показать, что истребление идолопоклонства не в видах правительства, чтоб чувства изменились и сделан был более резкий и решительный вывод. Год спустя после изложенных заявлений, гугеноты стали писать в ином тоне. «Берегитесь! Вам представляется случай, — писали гугеноты королеве-матери, — совершить дело служения Господу, стать второю Юдифью, рука которой была укреплена и вооружена богом брани[443]; воспользуйтесь им, потому что если вы не пробудитесь от сна, он обратится в смерть»[444]. Опасность велика и становится тем большею, что «терпение сынов Божиих может превратиться в неистовство»[445].

Это терпение истощалось еще и прежде. Покровительство двора и знати, ревность к вере и крайняя нетерпимость уже создали это «неистовство». На юге и на севере еще с 1561 г. началось «дело очищения» церкви от зла, и католические церкви лишились своих украшений. «Ханжа, папист!» («Cafard, papiste!») уже стало раздаваться в городах, и страх обуял души католических священников. Но тогда еще не все были согласны с таким образом действий, не все одобряли его. «Я больше всего боюсь своих, а не противников», — говорил Беза и старался ослабить ревность «верных»[446].

Но вот разнеслась по всей Франции весть, что «слуги истины» зверски истреблены в Васси, что Гизы в Париже, что король в руках ненавистных папистов, что гугеноты изгнаны из Парижа, что повсюду начались гонения, и смерть грозила верным.

То был решительный удар, нанесенный надеждам гугенотских пасторов. Их посольство, отправленное в Монсо к королеве-матери с требованием не допускать вступления Гиза в Париж, потерпело полнейшую неудачу, и им оставалось лишь рассчитывать на себя, на свои собственные силы. Торжество Гизов, захват ими в свои руки власти, грозили возвращением ко временам шатобрианского эдикта или амбуазских казней, и гугеноты должны были начать деятельность иного рода. У них были силы: церковь ввела в их среду прочную организацию, дала энергических ораторов, а остановки за ясной и определенной формулировкой вопроса об отношениях к правительству, нарушившему январский эдикт и права совести, не было, потому, что она была уже сделана. «Король не имеет никакой власти над нашею совестью. Он сам находится под страхом осуждения и, как мы, обязан повиноваться Богу»[447], — вот что провозгласили гугеноты и стали доказывать, что вооруженная борьба в защиту прав совести вполне дозволительна при тех обстоятельствах, в каких находится дело религии.

«Кроткие служители Бога были подвергнуты всевозможным оскорблениям, их тела были отданы на съедение земным зверям». Так писал один из публицистов гугенотской партии, заключая рассказ свой о резне в Васси[448]. «Но, — прибавляет он, — никогда еще провозглашение закона так не взволновало земли, как взволновала ее теперь проповедь евангелия, которое есть смерть для всех тех, кого сатана опутал сетями своими, и жизнь для тех, кто отрицается от всякие скверны и похоти мирские и живет в ожидании славы Божией»[449]. Это ожидание имело недавно все шансы на успех, а теперь было подорвано в самом корне. Волнение существовало, оно было вызвано давно, организовалось под сильным влиянием религиозного настроения и пасторов, проповеди которых глубоко западали в душу — и теперь проявилось в новой форме. Стремление к установлению царства Божия на земле стало поддерживаться оружием, и во Франции началась религиозная война.

Колебания и неопределенность стремлений у представителей политической реакции уравновешивались силою и энергиею религиозного чувства, влиянием и решимостью пасторов, и вскоре партия была организована, все протестантские силы призваны на защиту религии и соединены в одну общую ассоциацию для «сохранения славы Божией, спокойствия государства и свободы короля, под управлением королевы-матери»[450]. То была ассоциация, составленная с чисто религиозною целью, предоставлявшая пасторам значительную долю влияния на дела. Гугенотов воодушевляло религиозное чувство, для него шли они теперь класть свои головы на поле брани. «Мы клянемся, — так писали они, — и обещаем перед Богом и ангелами его держаться всегда наготове, являться по первому призыву Конде и служить ему до последнего издыхания»[451]. А Конде являлся в их глазах их вождем и защитником великого дела. Он наряду со всеми протестовал, что не вносит в этот «священный союз» (Saincte alliance) ни личной страсти, ни внимания к собственной личности, богатствами почестям, что цель его, как и его сподвижников, одна — защищать дело религии порядка. Что это действительно так, доказательством тому служит то, что «мы клянемся не терпеть в своей среде нарушений заповедей Божиих, как-то: идолопоклонства, божьбы, суеверий, разврата, грабежа, а также уничтожения икон и разграбления храмов по частной инициативе»[452]. И чтобы обратить эту клятву в истину, они уверяли, что допустят в свою среду лучших пасторов, которые бы обучали солдат армии, ведущей «священную войну» (bellum Sacrum), религии и которым они обязывались оказывать все должное им повиновение[453].

То не были лицемерные заверения: громадное большинство давало клятву вполне искренно, и слово и дело сходилось у него. Недаром современники называли эту борьбу «священною войною». Вызванная резнею в Васси, она была результатом религиозного фанатизма, и лица, поднявшие оружие, лишь за малыми исключениями, подняли его в защиту религии, с целью ее установления, ее исключительного господства в государстве[454].

О прямой борьбе с властью короля не было и речи. Напротив, в союзе с нею, в союзе, которого желала даже сама Екатерина Медичи, стремились они устранить Гизов, а с ними и важнейшую защиту, сильнейшую опору католицизма во Франции. Никто, казалось, не являлся тогда во Франции таким ярым защитником законности и порядка, никто не протестовал с такою горячностью и энергиею против нарушений королевских законов и указов, как гугеноты. «Мы клянемся, — говорили они, — соблюдать эдикты и ордонансы, изданные королем и его матерью, и наказывать всех преступающих эти постановления; далее, мы клянемся сохранить нашу ассоциацию до совершеннолетия короля, до того времени, когда он примет в руки управление государством, и, если он того пожелает, то даже и теперь, немедленно, когда королева-мать освободится из плена, обязуемся отдать ум отчет во всех наших действиях». Но умеренные в вопросах, касавшихся государства и политики, кальвинисты далеко не отличались тем же и в области религии. В их среде, как и в среде их противников, религиозный фанатизм, религиозная вражда и ненависть были доведены до крайних размеров, а запах крови, вид убитых собратий, дымящиеся здания и сгоревшие имущества, разграбленные церкви и оскверненные святыни разжигали все более и более страсти. Вся Франция разделилась на два лагеря, которые ненавидели друг друга, дышали лишь «мщением, пожаром и убийствами» (Де Ту) и слушали внушений одного фанатизма[455]. Избиения протестантов, неслыханные жестокости, совершаемые над мужчинами и женщинами стариками и детьми, были приветствуемы как великие подвиги благочестия, а убийство Гиза из-за утла прославлялось гугенотами, сделавшими из убийцы Гиза, Польтро, «единственного» великого и святого человека. Если католики производили где-либо резню, всегда можно было ожидать, что гугеноты отплатят им разрушением их церквей, запрещением их культа, избиением их священников. С криком: «Смерть папистам!» бросались часто толпы верных на католиков и выбрасывали их чрез окна, живьем толкали в колодцы, тащили за ноги по улице и при свете горящих церквей и зажженных из икон и крестов костров убивали ненавистных совершителей «мессы» и «лицемеров» всех цветов[456]. Несомненно, жестокости было больше там, где было больше и сил, но взаимная ненависть была вполне равносильна с обеих сторон. А эта ненависть усиливалась с каждым днем. Корреро, прибывший во Францию в 1569 г., т. е. почти семь лет спустя после начала религиозных войн, рисовал в самых мрачных красках ее состояние и не надеялся на какую-либо помощь, кроме помощи божией, которая могла бы уничтожить зло[457]. «Я нашел это королевство, — доносил он сенату, — в сильном смятении, потому что религиозные разногласия, разделившие его на две факции, были причиною, что каждый отрешался от всяких соображений дружбы и родства и подозрительно прислушивался ко всему, что происходило вокруг него. В страхе были гугеноты, в страхе и католики, в страхе — король, в страхе и подданные, но, говоря по правде, в гораздо большем страхе были король и католики, чем гугеноты, которые становились все храбрее и настойчивее и изыскивали всевозможные средства для распространения и утверждения своей религии»[458]. То был главнейший стимул борьбы, и достигнуть этого, а, следовательно, добиться права на исключительное господство в стране — составляло цель, к которой стремились гугеноты. Когда в 1563 г. Конде, представлявший тип политического характера в среде религиозных деятелей партии, решился заключить мир, — его предложение было встречено всеобщим ропотом, со всех сторон поднялись протесты. Синод из 72-х пасторов, созданный принцем для обсуждения мира, наотрез отказался признать какой бы то ни было мир, кроме того, который бы не только гарантировал полную свободу совести и право богослужения на всем пространстве Франции, но и подвергал бы примерному наказанию творцов резни в Васси и других местах, а также всех несогласных с истинною религиею, как-то атеистов, либертинов, анабаптистов и учеников Мишеля Серве[459]. Они отлагали на время требование — изгнать идолопоклонство[460], но не отлагали, не оканчивали борьбы, не перестававшей разорять страну, доведшей ее до того страшного опустошения, которое ужасало современников[461].

«Вся Франция, — писал Корреро, — едва не очутилась во власти гугенотов, потому что стремление к новым вещам сделалось так сильно, а кредит проповедников так велик, что они могли без труда убедить своих единоверцев сделать все, что им было угодно»[462].

Но для целей партии, для представителей тех из ее элементов, которые были привлечены к новому учению недовольством существующим порядком вещей, эта война имела громадное значение, и разорение, которое она приносила с собою, выкупалось теми последствиями, которые были достигнуты гугенотами при ее помощи. То была школа, в которой вырабатывались деятели партии, вырабатывалась та смелость, та решительность и энергия, недостаток в которых так резко высказывается в первых шагах, сделанных оппозициею. Борьба, начатая из-за религиозных вопросов, оправдываемая, даже освящаемая принципами кальвинизма, вела неизбежно к борьбе политической, к борьбе из-за вопросов, касающихся прав подданных. В самом деле, стремление истребить во Франции культ «идолопоклонства» и «суеверия» и изгнать из нее папизм и его клевретов и вытекшая отсюда борьба за веру и свободу совести необходимо должны были поставить деятелей оппозиции в отношения к правительству, несколько отличные от повседневных, и тем более и тем скорее, что правительство в лице короля и регентши государства было лишено, по мнению гугенотов, той свободы действий, при которой оно могло бы развить свои действительные намерения. Оно было в руках партии, с именем которой в умах гугенотов связывалось представление о преследованиях и казнях, о господстве «суеверия» и «идолопоклонства». Подымая оружие во имя свободы совести и в пользу торжества истины, а также и в защиту законного правительства против узурпаторов, незаконно захвативших в свои руки власть и стремившихся, по уверениям гугенотов, стать королями в силу своего происхождения от Карла Великого, — гугеноты естественно должны были считать себя вправе стать в совершенно независимые отношения к правительству, а, следовательно, управлять страною, опираясь на собственные и силы и средства. Действительно, кто был вправе издавать законы, делать распоряжения по управлению страною, когда король, единственное лицо, пред властью которого гугеноты готовы были преклониться, находился в плену? Такой личности не было, так как никто из протестантов не признавал ни за герцогом Гизом, ни за его сотоварищами, триумвирами, их малейшего права управлять страною. Разве на Генеральных штатах не были до очевидности ясно доказаны их злоупотребления? Разве не были они устранены тогда же от управления страною, управления, которое захвачено ими путем простого насилия?

Отрицание гугенотами правительства неизбежно вело, при полном отсутствии политической организации в среде гугенотской партии, к анархии, и каждый город, каждый владетель замка предоставлялись самим себе, собственному произволу. Пока власть была в руках регентства, утвержденного на орлеанских Штатах, — борьба могла возникнуть лишь вследствие одного религиозного преследования, если бы оно было начато правительством. Теперь к запрещению исповедовать истинную религию, «религию Евангелия», присоединялось отсутствие законного правительства. Понятно, что борьба, начатая во имя религии, открывшаяся разрушением церквей и истреблением идолов, нечувствительно связывалась с политическими интересами, вызываемыми на сцену вследствие необходимости самоуправления и защиты прав и привилегий против узурпаторов. Правда, сознание необходимости повиноваться королю как верховному владыке, сохранялось еще у гугенотов с полною силою, и они не осмеливались, даже и не думали восставать против его власти, но такой необходимости, необходимости оказывать повиновение распоряжениям существующего правительства. Они не видели теперь, когда Гизы стояли во главе управления.

Таким образом, борьба, которую вели за религию, вызывала борьбу за политическую свободу, подготовляла ее и при отсутствии правильно установленного и всеми признанного правительства заставляла прибегнуть к управлению страною на основании тех старых начал, на которых покоился средневековый строй и к которым только и была способна масса… Раз проявившаяся привычка к самоуправлению, однажды пробудившееся сознание необходимости свободы при всеобщем неудовольствии, накоплявшемся, как мы видели, в течение долгого времени, не могли быть уничтожены и должны были все сильнее и сильнее выступать наружу. Пасторы возбудили стремление защищать религию, — защита вольностей и привилегий являлась сама собою, становилась на очереди.

В истории почти каждого из городов, в которых большинство населения присоединилось к новому учению, повторяется это постепенное развитие духа независимости, этот постепенный переход к политической борьбе из борьбы религиозной, как повторяется и в истории деятельности знати. Достаточно просмотреть анналы города Монтобана, чтобы убедиться в этом.

В Монтобане, пользовавшемся издавна правами самого широкого самоуправления, «истинная церковь» была окончательно установлена лишь в 1561 г.[463], но проповедь пасторов повлияла так сильно на жителей, что они, несмотря на свои роялистические чувства, заставившие их сначала согласиться на требование короля[464] совершать богослужение лишь в частных домах, произвели в городе революцию. 26 августа при звуке набатного колокола толпа гугенотов ринулась разрушать храмы, посвященные «служению Ваала», и в несколько дней очистила город. Статуи, образа, священные сосуды, колокола, алтари превратились в кучу развалин; церкви св. Людовика, Иакова, Августина, Михаила, Варфоломея и Notre Dame были очищены от скверны идолослужения и обращены в гугенотские молельни[465]. Католическое духовенство и монахи бежали из города[466], заставивши их, как и вообще все духовенство, сдать городу свои драгоценности и образа[467]. Раздражение против католиков и их культа дошло до того, что одного католического патера, схваченного у алтаря, посадили на осла лицом к хвосту и в таком виде водили по городу среди неистовых криков толпы[468]. Тулузский парламент нарядил суд, обвинил поголовно все население города и приказал повесить заочно на площади Сален, в Тулузе, важнейших лиц города[469]. Горожан не испугало решение Парламента. Их религиозная ревность лишь усилилась вследствие этого, а произнесенный приговор и ожидание примерного наказания заставили их пойти дальше подвигов в честь религии. 21 октября сделана была перепись и постановлено изгнание католического культа, а на вече, собранном 8 марта 1562 г., в городе провозглашено было самостоятельное управление и решено приступить к его защите. Управление вручили военному совету, который собирался под председательством консулов и которому обязаны были отдавать отчет по два раза в неделю все те лица, между которыми были распределены занятия по делу о защите города[470].

Правда, Монтобан поплатился за свою решимость осадою, начатою против него Монлюком, наводившим страх на гугенотов, но он с успехом выдержал ее. Речи пасторов и консулов воодушевили население, и буржуазия единогласно решила сопротивляться до конца. «Лучше умереть, чем бросить город»[471]. — кричали горожане на вече, и их уверенность и храбрость передавались тем, в ком приближавшаяся опасность возбуждала б страх.

То был первый опыт, — последующие осады переносить было не страшно…

Привычка вести дело на собственный страх и собственными силами, стремление добиться цели и изгнать идолопоклонство, стремление, свойственное прозелитам всякого нового учения, возбуждаемое все с большею и большею силою новым поколением пасторов, более рьяным и решительным, чем прежнее, должны были неизбежно вызвать продолжение борьбы, окончание которой зависело или от полной победы гугенотов или от полного их поражения. Поэтому-то Амбуазский мир 1563 г., закончивший собою первую религиозную войну, был встречен с полнейшим неудовольствием гугенотами. Его заключил принц Конде, несмотря на протест семидесяти двух пасторов, созванных им самим на синод. Протест пасторов нашел отголосок, и действия принца были осуждены. Колиньи, всеми силами сопротивлявшийся начатию войны, теперь стал энергически нападать на Конде. 23 марта он явился в Орлеан помешать заключению мира, но мир уже был подписан… «Вы разрушили одним почерком пера, — сказал он принцу, — гораздо больше церквей, чем могли бы разрушить и все неприятельские силы в течение десяти лет[472]. «Вы гарантировали лишь права знати, — прибавил он, — и заставили бедных горожан ходить иногда за двадцать лье слушать проповедь». И это в то время, когда — нужно в том сознаться — города показали пример знати».

Протесты не помогли делу, открытая война с правительством должна была прекратиться. Но она прекратилась лишь на время: волнение продолжалось, можно сказать, даже усилилось в гораздо большей против прежнего степени, и частные столкновения продолжали нарушать на каждом шагу предписания эдикта. Да и как могло быть иначе, когда те же лица продолжали управлять государством, а амбуазский эдикт, ограничивший право богослужения лишь немногими пунктами в государстве, так мало содействовал желаниям и надеждам партии, которая не задумалась даже отдать Гавр англичанам в вознаграждение за помощь… С другой стороны, положение гугенотов нисколько не изменялось, а опасности, грозившие партии, стали увеличиваться. В среде гугенотов носились зловещие слухи о заговоре, составленном католическими государями, с целью истребления ереси. Свидание Екатерины Медичи с герцогом Альбою в Байоне давало опору этим слухам. А между тем в среде католического населения пробуждался все с большею и большею силою фанатизм и ненависть к новой религии.

Новая религиозная война была неизбежна, ее требовали и интересы партии, и интересы религии. Успешная борьба Gueux в Нидерландах, истребление ими католического культа и водворение кальвинизма было слишком сильным и убедительным аргументом в пользу начатия война.

Религиозный фанатизм достиг крайнего предела, сдержать его не было возможности, и война, наконец, началась в сентябре 1566 г.

Вожди партии составили заговор с целью захватить короля и его именем распоряжались в государстве. Заговор был открыт, король бежал в Париж, и проект гугенотов постигла полная неудача. А между тем и действия, начатые в поле, были не более удачны. При Сен-Дени гугеноты были разбиты наголову, и теперь опять, как и в первую войну, надежды гугенотов добиться торжества своей церкви потерпели полное поражение. Война, начатая с целью доставить протестантской религии право на неограниченное господство во Франции, дала в результате лишь еще более, чем прежде, ограниченную свободу совести. Эдикт, данный в Лонжюмо, уменьшил права гугенотских церквей сравнительно с теми, которые гарантировал им эдикт Амбуазский.

То был решительный удар, нанесенный делу религии. Усилия пасторов и «верных» не увенчались успехом, и сильнейшая реакция началась в среде гугенотов. «Опыт, изданные в пользу терпимости эдикты, усилия обеих партий во время войны, разрушили во многих из среды гугенотской партии те иллюзии, которые существовали у них относительно своих сил. Они не могли более верить ни в свою многочисленность, ни в то, что только один страх удерживает массы в повиновении католической церкви; напротив, они имели случай убедиться в том, что прогрессивные мнения могли найти доступ лишь в среду лучших людей страны. Свобода совести приобрела защитников у большинства дворян, в значительной части буржуазии торговых городов, отличавшихся своими почти республиканскими привычками, у некоторых крестьян, преимущественно в гористых местностях, где долгие зимние досуги дают достаточно времени для размышлений, но городская чернь и громадная масса обитателей деревень обнаружили страшную ненависть к делу реформы. Под гнетом двойной бедности, материальной и умственной, они усвоили лишь одни привычки и возмущались против всякого нарушения этих привычек. Священники и монахи, пробужденные опасностью от своей бездеятельности, обратили все свои силы на то, чтобы возвратить вновь все свое влияние на массы, и вскоре показали, что они наиболее могущественные и наиболее опасные демагоги. С той минуты как католический фанатизм возродился для борьбы с фанатизмом протестантским, новаторы перестали находить последователей, даже более, они теряли семейства, целые города. Нужно было обладать сильным и стойким характером, чтобы быть в состоянии в течение долгого времени оказывать сопротивление тем страшным опасностям, которые угрожали протестантам: арена общественной деятельности была для них закрыта, их имущества постоянно могли подвергнуться секвестру или быть разграблены, ежедневные восстания в городах подвергали их опасности быть убитыми или стать жертвою страшных истязаний, женская стыдливость была постоянно подвержена самой большей опасности. Те, кто не обладали решимостью претерпеть столько из-за религии, с ужасом отрекались от исследования, споров, подвергавших их стольким опасностям. Верующие потеряли таким образом надежду видеть торжество их религии во всей Франции, и все, чего они желали для себя, заключалось в мире и безопасности[473].

Действительно, до мира в Лонжюмо мы на каждом шагу наталкиваемся на факты, показывающие, как велика была сила религиозного фанатизма среди гугенотов. Менее чем за год До мира, в сентябре 1576 г., совершено было знаменитое избиение католиков в Ниме, известное под именем Michelade.

В 1563 и 1564 гг. правительство должно было принять решительные меры против распространения брошюр и афиш, в которых обнаружились со страшною силою фанатизм и нетерпимость, и которые подбрасывались даже в комнаты короля и его матери. «Если вы не прогоните от себя всех папистов, — писал неизвестный автор в одном из таких подметных писем, — то мы убьем и вас (королеву-мать) и вашего д’ Обеспина[474]. В армии религиозное влияние сохраняло силу, церковная дисциплина продолжает действовать, а для солдат и «пионеров реформатской церкви» сочиняются еще молитвы[475]. Напротив, после 1568 г. такие события, как Michelade, встречаются реже и совершаются в незначительных размерах, а о брошюрах с религиозным содержанием нет и помину. Религиозный фанатизм в прежнем смысле остается принадлежностью одних пасторов, миряне хотя и стремятся «chaser tous ces papaux»[476], но не заявляют уже ничего подобного прежним тенденциям: они более заняты политическими вопросами.

С каждым годом становится все заметнее перемена в настроении гугенотов. Новая война, начатая в 1569 г., обязана своим возникновением гораздо более политическим причинам, чем религиозным. Ее начинает дворянство, вожди которого должны были спасаться в Рошель от убийц, подосланных властью; ее поддерживают города, данные гугенотам как places de sûreté, и поддерживают главным образом потому, что обязательство сдать их власти нарушает их привилегии, в силу которых королевские гарнизоны не могут вступать в город и занимать его цитадели.

Такое изменение было вполне естественно. Роль религиозного влияния как главного двигателя или, правильнее, учителя борьбы, была покончена, так как и знать, и города обнаружили уже в достаточной степени свои способности к борьбе с властью. Доктрина о сопротивлении, проповедуемая церковью, успела пустить глубокие корни: гугеноты уже дважды брались за оружие против власти. Далее, пасторы провели до конца доктрину Кальвина о сопротивлении власти. Еще в 1566 г. в одном памфлете, приписываемом пастору Розье, доказывалось, что «позволительно убить короля или королеву, сопротивляющихся реформе»[477]. А кальвинисты стали все более и более убеждаться, что не одни только Гизы — главные виновники злоупотреблений и преследований, что король и особенно королева-мать также стремятся к уничтожению кальвинистов.

Действительно, чем сильнее разгоралась война, тем яснее выступали на сцену чисто политические интересы, проявлявшиеся вначале как стремление получить доступ ко двору и захватить в свои руки управление страною, тем все больше и больше привлекала она недовольных в ряды гугенотской партии. Им мало было дела до того, одержит или не одержит верх кальвинизм как религия, будут или не будут ограждены личности пасторов. Они присоединялись к кальвинистам и вели борьбу с правительством или потому, что их постигла неудача при дворе, или вследствие соперничества с каким-либо сильным представителем знати вроде Гизов, или, наконец, в силу стремления поддержать права знати вообще. С другой стороны, и в среде тех, кто искренно защищал дело кальвинизма, кому были дороги его успехи, начинали высказываться иные стремления, чисто политические, все более и более проявлявшиеся наружу. Проповедь кальвинизма о сопротивлении королю в области религии, агитация, производимая пасторами в пользу вооруженного восстания, подготовили умы к расширению сферы сопротивления, и знать, как и горожане, стали, хотя еще слабо и нерешительно, высказывать несколько иные наклонности. Упорство, с каким власть поддерживала католическую партию и папизм, все более и более отчуждали гугенотов от короля и ослабляли в них чувство уважения к власти. Были уже и такие личности, преимущественно из среды знати, которые желали избрать королем принца Конде и даже выбили в его честь медаль с надписью: Le roi des fidellesi[478].

Они не без основания рассчитывали, что со вступлением его на престол их заветные желания будут исполнены, их старые права и привилегии будут восстановлены во всей полноте. Правда, таких было еще немного: большинство все еще продолжало относиться с доверием к королю, который дал гугенотам и знати такие широкие гарантии в своем эдикте, изданном в Сен-Жермене; но уже одно существование такого меньшинства показывает, какое направление начинает приобретать силу в среде партии.

Что изменение было, что оно усиливалось все более и более, — лучшим доказательством тому служит тот факт, что то единодушие, какое существовало между пасторами и мирянами, стало ослабевать, а пасторы начали резче и резче нападать на упадок дисциплины в среде деятелей кальвинистской партии.

Ослабление религиозного духа бросалось в глаза даже иностранцам. «Вначале война возникла в интересе и под предлогом религии — теперь очень мало говорят о религии, которая играет второстепенную роль, имя гугенотов превратилось в название недовольных, а борьба идет не из-за религии, а из-за bien public, как во времена Людовика XI»[479]. Так писал в своем донесении Микиеле, венецианский посол. Его отчет относится к 1575 г. Но уже гораздо раньше гугенотские пасторы подметили возникновение равнодушия к религии у деятелей партии. Еще задолго до 1572 г. один пастор открыто обличал знать в том, что она имеет ввиду лишь удовлетворение своего честолюбия, а не торжество религии[480]. Другие раскрывали в подробности дурное состояние дел. В первую войну гугеноты уподоблялись ангелам, во вторую обратились в людей, в третью сделались олицетворенными дьяволами — вот что стали говорить теперь о гугенотах. И это было вполне верное замечание. По словам пасторов, упадок дисциплины, ослабление религиозной нетерпимости становятся с каждым годом виднее и заметнее. «Состояние гугенотов, — говорил один из них, — сильно изменилось: нет более прежних нравов, многие питают мало любви к религии»[481]. «Между многими из верных, — писал другой пастор, — развилась такая свобода слова, что нельзя найти различие между папистами и ими»[482]. «Совесть многих начала отступать от правил»[483]. Знать стала менять религию: из католицизма переходить в кальвинизм и обратно, смотря по тому, что выгоднее. И число этих «религиозных гермафродитов», как их удачно назвала Жанна д’Альбре[484], увеличивалось все более и более. Влиять на них пасторам было крайне трудно. Если они не могли справиться с принцем, «вечно целовавшим свою любимицу» (mignonne[485]) и все-таки заявлявшим свою преданность делу религии, то с новыми деятелями справиться было еще труднее.

Постепенный упадок религиозной верности и как неизбежный его результат ослабление власти и влияния пасторов имели чрезвычайно важное значение для дальнейшего развития партии, обуславливали переход власти в иные руки, а, следовательно, влекли за собою изменение в характере и цели войн, начатых кальвинистской партиею. Это перемещение совершилось не вдруг, и в первое время трудно было решить, кто станет во главе движения — города или дворяне, трудно, следовательно, было определить, какой характер примет борьба: обратится ли она в аристократическую реакцию или же интересы городов станут на первом плане. И города, и дворяне имели в значительной степени разные права на преобладание, так как и те, и другие могли привести из недавнего прошлого немало примеров в доказательство той энергии, какую обнаружили они в борьбе за свободу совести и в пользу торжества истинной религии. Если дворяне могли указать на тот факт, что кальвинизм обязан своим быстрым успехом главным образом тому покровительству, которое они оказали ему, то со своей стороны и горожане имели основание сослаться на сознание самих дворян, что энергия городов, их решительность и смелость служили часто для них примером. С другой стороны, немало влияли на неопределенность в положении партий и та рознь, то недоверие, которые существовали между знатью и горожанами и часто приводили к столкновениям и даже к открытой борьбе оба сословия[486]. Честолюбие и властолюбие знати было слишком противно интересам горожан, защищавших свободу и равенство внутри своих стен. В свою очередь и то состояние, в каком находилась в то время Франция, усиливало эту неопределенность, хотя оказывалось чрезвычайно благоприятным для развития политических стремлений в среде партии и делало неизбежным переход к господству какого бы то ни было из двух элементов партии — городов или знати.

Ни разу еще в XVI столетии анархия не достигала до таких страшных размеров, до каких дошла она в конце шестидесятых годов, ни разу еще королевская власть не была так бессильна, не казалась столь ничтожной. Центральная власть потеряла почти влияние на дела. Ее приказания не исполнялись, и всякий поступал так, как ему заблагорассудится. «В эту эпоху в городе Анжере, — говорит Луве в своем Journal, — прекратилось правильное отправление суда, и каждому предоставлена была свобода угнетать и грабить своих соседей, располагать их жизнью и имуществом[487]. А это происходило не в одном только Анжере. В провинции Анжу организовалась шайка, torcheurs de rottes, которая «обкрадывала и грабила и народ и купцов»[488]. Во всей стране исчезла безопасность. Убийства, совершались совершенно безнаказанно и все более и более увеличивались. Никто не показывался даже на улице, не будучи вооружен, и самые мирные граждане были постоянно подвержены опасности потерять жизнь среди площади или на улице родного города. Война, начатая гугенотами, усиливала дурное положение дел. Она потеряла то единство операций, которое существовало прежде, но продолжала быть крайне разорительною для страны. Бедность призывала под знамена громадное число авантюристов, которых привлекала к армиям надежда поживиться на счет врага. Число лиц, привлекаемых к войне, вербуемых в армии, возрастало в пропорции крайне обременительной для населения. Отсутствие дисциплины и общего вождя образовывало из новобранцев шайки, рыскавшие по стране под предводительством или дворянина, или просто крестьянина.

Король издавал приказы, запрещающие под страхом смертной казни составлять собрания с оружием в руках, но они оставались мертвою буквою. Когда же ему нужны были деньги, то сборы производились насильственно. Таким образом, народ обязан был платить только за то, что в его пользу пишут приказы. Неудовольствие оттого возрастало, и стали появляться из разных мест Франции протесты против насилий, совершаемых центральной властью. В Анжере, например, состоялось 4 июля 1569 г. собрание депутатов от разных местных провинций Анжу, которые явились благодарить эшевенов города за то, что они отказали королю в уплате требуемых денег и «сохранили свободу страны как начальники и защитники республики»[489].

То, что происходило в Анжере, совершалось, хотя и в силу иных поводов, и в других городах. Защита прав и привилегий сделалась главным предметом, на который стали обращать внимание. Гугенотские города отказывают королю в повиновении, не пускают в свои крепости королевских гарнизонов, избирают в мэры или консулы лиц, заведомо враждебных власти[490]. «По мере того, — говорит Мурен, — как королевская власть делалась все менее и менее способною поддерживать политическую и административную централизацию, провинциальная буржуазия освобождалась, а ее магистратура пыталась воскресить забытые традиции консулов и синдиков XII в.»[491]

Отношения к королю стали тоже изменяться. То доверие, которое прежде гугеноты питали к нему и к его матери, в значительной степени ослабело, надежда захватить его в свои руки исчезла, так как он становился уже взрослым, а его поведение по отношению к гугенотам оставалось одно и то же. А вместе с тем уменьшилось и то уважение, которое дворяне питали к нему[492]. В манифестах, изданных по случаю возобновления войны, они прямо заявляют, что не будут признавать действительными никаких приказов, даже за подписью короля, пока он будет в руках кардинала Лорренского[493]. И этот отказ в повиновении является, по их словам, результатом не одних только преследований против религии, а и угнетения дворянства, стремления уничтожить его. Король, — говорят они, — разоряет своих подданных, отчуждает их от себя и этим подвергает себя опасности потерять свое государство. И вот с целью спасти короля, поддержать bien public и добиться свободы совести и берутся они за оружие[494]. Движение охватывает всех гугенотских дворян. Из всех провинций, из Севенн, Берна, Оверни, Дофине, являются они на помощь гугенотам и вырывают победу, грозившую, казалось, гибелью гугенотам, из рук католиков… Под предводительством Монгомери они совершают поход на юг и отнимают от короля захваченный им Беарн.

А между тем, благодаря слабости центральной власти, в провинциях между знатью воскресают старые феодальные обычаи и привычки. Дворяне начинают вести войны друг с другом за земли, сын соединяется с гугенотами, чтобы отнять замок у отца[495], а какой-нибудь владетель замка набирает шайку и идет мстить соседу за старое оскорбление[496].

Таким образом материал для борьбы был готов, политические тенденции стали мало-помалу обнаруживаться и в среде знати, и в среде городов. Недоставало лишь повода, чтобы общее неудовольствие, соединенное со стремлением восстановить старый порядок, высказалось вполне откровенно, ясно формулировало свои требования, недоставало лишь такого события, которые бы определило своим действием, какой из двух элементов, знать или города, возьмет перевес…

Такой повод дала сама власть, произведя знаменитую резню 24 августа.

Мы видели, каким характером, по мнению гугенотов, отличались действия власти; посмотрим теперь на последствия, которые вытекли из них, рассмотрим те изменения, которые произошли в среде партии в распределении ее элементов, как и в воззрениях ее членов на власть.

III. Аристократия и буржуазия на юге Франции

За три дня до парижской резни, 21 августа 1572 г., в Париже, около площади Мобер (Maubert), произошла драка кальвинистов-дворян с сержантами города. То было весьма обыкновенным в те времена явлением. Дворяне затеяли дуэль, — сержанты вмешались с целью помешать ее совершению. В свалке, происшедшей по этому поводу, один из участников, известный историк Д’Обинье, ранил сержанта и вынужден был бежать из Парижа. Он ушел вглубь Франции. То было время, когда, несмотря на ежедневные почти приказы властей, запрещающие всякие собрания и ношение оружия, путешественник повсюду мог встретить бродячие толпы вооруженных всадников. Насилие приходилось отражать насилием, и защищать себя нужно было собственными своими силами. Д’Обинье собрал подобную же шайку человек в 80. То были все храбрые воины, ветераны прежних войн, люди, считавшиеся храбрейшими солдатами французской армии. С ними предпринял Д’Обинье бесцельное шатание по Франции. На дороге дошло до них известие о страшной парижской резне. Мгновенно изменилось их настроение. Ужас охватил их, и каждую минуту они ждали смерти. Везде виднелись им опасности. И вот, когда они были близ Орлеана, кто-то крикнул: «Вот они!» («Les voici!») Достаточно было этих слов. Храбрейшие и смелейшие (hasardeux) воины разбежались, как «стадо баранов»[497].

Таково было первое впечатление, произведенное на гугенотов резнею. Но то был не единственный пример. На всем пространстве, занимаемом Франциею, везде, куда доходило известие о резне и где были гугеноты, подобный же страх овладевал ими. Большинство искало спасения в бегстве, а бегство это было так сильно, что, по выражению одного современника, «земли им не хватало» («la terre leur manqua»). Обширная эмиграция началась из всех провинций Франции, лежащих на севере, востоке и в ее центре. Жители Пикардии, Нормандии, Бретани и других областей, обращенных к Англии, «предались в полное распоряжение волнам», спасаясь от бури, грозившей им на родине. Они ушли на близлежащие острова и материк, «не обращая внимания на то, с какой стороны дует ветер»[498]. Монгомери с женою, двумя лейтенантами, Коломбьером и С. Мари-д’Эньо, и многими дворянами, удалился на остров Джерси (Jersey) под покровительство губернатора Поусетта. На других островах скопилось также значительное число гугенотов. На одном только острове Гернси (Guernesey) очутились более 42-х пасторов, спасавших свою жизнь[499]. Те из гугенотов, которые жили в восточных областях, убежали в Германию и Швейцарию, а из центральных областей — в Сансерр, Рошель и гористые местности юга. Оставшиеся или заперлись в замках, или принесли повинную и отправились к мессе[500]. Всеми гугенотами овладело какое-то оцепенение, отчаяние. Удар был так неожидан, что никто из тех, на кого он был направлен, не думал о сопротивлении. Без сопротивления позволяли гугеноты запирать себя в тюрьмы, выводить оттуда, убивать; они соглашались даже убивать и друг друга. В Париже лишь два человека решились оказать сопротивление[501]. В остальной Франции таких храбрецов почти не было. Печать[502] успела разнести по всей Франции рассказы о тех ужасах, которые совершались в Париже. Беззащитность таких сильных людей, как Колиньи и его друзья, их смерть и преувеличенное мнение о страшной силе власти убивали охоту поднять руку для защиты своей жизни. Резню представляли в таком виде, как будто она была давно задуманным делом, для исполнения которого все было приготовлено. А против силы, которою обладала власть, ничего не могли сделать разбросанные по всей Франции гугеноты.

Но нигде страх не был так силен, как в городах, среди буржуазии, принявшей кальвинизм. Здесь никто почти и не заикался о сопротивлении и борьбе с властью. Речь шла лишь о спасении себя, об ограждении своей жизни ценою каких бы то ни было уступок. Страх обуял всех и замечательно, что он был наибольший там, где резня была наименьшая, или где ее не совсем не было[503]. Города вроде Нима, Монтобана, Кастра, заявляли готовность сдаться. Если они вели переговоры о сдаче своих крепостей, старались уклониться от немедленного принятия гарнизона, то единственно с тою целью, чтобы выиграть время. Они ожидали лишь успокоения страны, прекращения резни и затем готовы были на всякие уступки. В то время, когда один из них переходил в католицизм, другие, сохранившие верность своим религиозным убеждениям, соглашались исполнять обряды своей веры тайно, и это даже в тех местах, где до резни месса была совершенно изгнана. Правда, были лица — их называли «рьяными» (zélés, seditiosi), — требовавшие восстания с оружием в руках, видевшие в сдаче городов и принятии гарнизонов гибель своих муниципальных прав и привилегий — этого достояния отживающих Средних веков, — преданные своему городу до забвения даже общих интересов партии, но их было мало. Их голоса заглушались на вече, их предложения осмеивались. Большинству горожан казалось не только невозможным, но и просто смешным бороться с сильно вооруженным правительством, а особенно после того, как столько «братьев» убито, так много убежало за границу. Такое настроение было вполне понятно.

Нигде монархический дух не пустил таких глубоких корней, как в среде среднего сословия, горожан. Королевская власть дала многим городам привилегии, поддерживала и защищала их в их борьбе с феодальными баронами. В союзе с нею удалось горожанам добиться самостоятельного положения среди французской нации, из простого roturier возвыситься до буржуа, который мог получить, да даже и получал, права дворянства от той же королевской власти. Каково бы ни было иногда поведение власти относительно горожан, как ни тяжелы казались им жертвы денежные, взимаемые с них властью, — все-таки сочувствие их было на ее стороне, все-таки они видели в ней лучшего защитника своих прав, чем в каком-нибудь бароне, для которого лишь его личные выгоды значили все, который с высоты своего величия взирал с презрением на массу рабочего класса. Они никогда не забывали имени тех королей, которым они были больше всего обязаны, и всегда старались выставлять их и их действия как лучший образец для подражания. Так относились они к Людовику XI, сама память о котором была так ненавистна дворянству. В своей жалобе королю Карлу IX на тяжесть налогов и разорение страны поборами и грабежом они на каждом шагу указывали, как поступал Людовик XI, как уважал он права и привилегии провинций[504].

Теперь в XVI в., благодаря энергической деятельности королей и особенно Людовика XI, среднее сословие пользуется громадным значением. В его руках сосредоточена вся судебная, финансовая, отчасти даже административная власть. Действительно, по единогласному свидетельству современных писателей, ни разу до этой эпохи не пользовалось среднее сословие такими правами, не испытывало такого обширного влияния на дела. «Люди народа, — говорит Суриано, — держат в своих руках четыре важнейшие должности. Во-первых, должность канцлера, имеющего доступ во все советы, хранящего королевскую печать, без согласия которого ничто не может быть обсуждаемо, никакое решение исполнено. Во-вторых, должность государственных секретарей, которые, каждый в своей сфере, управляют делами, хранят бумаги, содержащие в себе секретнейшие действия правительства. В-третьих, должность президентов, советников, судей, адвокатов и всех тех, кому вверены уголовные и гражданские дела на всем пространстве королевства. В-четвертых, должность казначеев, сборщиков податей, управляющих всеми доходами и расходами короны»[505]. А эти люди, вышедшие из среды легистов, когда-то так ревностно и горячо защищавших дело королевского могущества, жертвовавших за него своими головами, возводивших власть короля в теорию, — слишком хорошо помнили и хранили традицию своих предков. Обладая большими денежными средствами, имея доступ к таким должностям, как, например, должности судебные, требовавшие известных знаний, среднее сословие всегда заботилось об образовании своих детей. «Во Франции, гораздо большее число студентов существует, чем в какой-либо другой стране», — говорит приведенный мною венецианский посол в своем донесении сенату[506]. А это были по преимуществу дети лиц среднего сословия. Принцы лишь недавно стали отдавать детей своих в школы. Остальная масса дворянства была крайне невежественна, немного было таких, которые были бы в состоянии написать грамотное письмо. А в университетах, каковы Тулузский, Орлеанский, в Бурже преподавание совершалось по старым началам. Византийское и римское право были главными предметами изучения. Руководством служили трактаты, сочиненные легистами[507]. Молодежь могла вынести и действительно выносила отсюда монархические идеи, любовь к порядку и власти. Достаточно вспомнить Лопиталя, этого энергического деятеля централизации, воспитывавшегося в Тулузском университете, чтобы оценить силу влияния на молодое поколение старых традиций легистов.

Оттого и выходило, что парламенты, например, по сознанию современников, были «как бы восемью крепкими столбами, на которые опиралась французская монархия» (Кастельно).

Но этого мало. В руках среднего сословия сосредоточивалась торговля и промышленность, у него скоплялись значительные капиталы, которых жаждали, но которыми редко обладали и власть, и дворянство. Это было новым предлогом ласкать буржуазию[508], оказывать ей внимание, возвышать ее. А это было одною причиною более в ряду побуждений поддерживать монархию.

В городах все более и более усиливалась партия, стремившаяся жить в ладу с властью. Ее богатство и образование давали ей возможность располагать на выборах значительным числом голосов и захватывать в свои руки важнейшие муниципальные должности, как, например, должность мэра или консулов. Она являлась верною поддержкою власти. Несмотря на сопротивление черни, на ее революционные наклонности, власть всегда могла обуздывать ее посредством своих клевретов в среде богатой буржуазии[509]. А эта последняя чувствовала потребность в власти и подчинялась ей.

С другой стороны, усиливающаяся централизация вводила в города новые элементы. Ордонанс Муленский 1566 г. значительно суживал судебную власть муниципии, передавая все дела гражданские ведению правительственных судов, вводя в города значительное число своих чиновников[510]. Партия монархистов увеличивала свои силы и, как будем иметь еще случай показать, угрожала иногда гибелью муниципальной свободе. Она приняла без сопротивления новый закон. В Рошели, например, мэр Бланден, из партии монархистов, с особенною энергиею поддерживал его[511].

Монархические чувства с такою силою овладевали умами, что иностранцы, посещавшие Францию, стали указывать на них как на существенный признак французской нации. «Существуют страны, — говорит один венецианский посол, — более богатые, более плодородные, как, например, Венгрия и Италия, более могущественные, как, например, Германия и Испания, но нет ни одной, которая была бы так объединена, так легко управлялась, как Франция. Ее сила — в единстве и повиновении… Свобода, без сомнения, — одно из величайших земных благ, но не все люди одинаково достойны ее… Французы, чувствуя себя мало способными к самоуправлению, отдали и свою свободу, и свою волю в руки короля. Достаточно сказать королю: «Мне нужна такая-то сумма, я приказываю», — чтоб его воля была исполнена так быстро, как будто вся нация согласилась на то сама, собственною волею. Дело зашло так далеко, что некоторые ясно понимающие дела французы говорят: наши короли назывались когда-то Reges Francorum, теперь их можно назвать Reges servorum. Королю отдают все, чего он ни потребует[512]. Такое же мнение высказывают и другие писатели[513]. Все они единогласно утверждают, что французы — наиболее почтительный, наиболее повинующийся власти народ[514].

Такое повиновение власти короля обнаруживали горожане даже и тогда, когда находились во враждебных отношениях к ней. На каждом шагу старались заявить они свое уважение к власти[515]. Жители Рошели даже во время осады (1572–1573 г.) пели:

En toute obéissance

Vous tenons notre Roi,

Roi de Pologne et France

Nous vous jurons la foi[516].

(Со всем послушанием

Мы относимся к Вам, нашему королю.

Король Польши и Франции,

Мы клянемся Вам в верности).

После резни эти монархические чувства выступили наружу. «Рьяные», вышедшие преимущественно из среды черни и желавшие борьбы во что бы то ни стало, должны были на время умолкнуть пред настоятельными требованиями тех, которые, по словам Джованни Микиеле, хотели сохранить свободу религии, сохраняя повиновение королю. Они желали повиноваться ему, потому что он абсолютный монарх. А французы такой народ, что не могут, не хотят, да и не умеют жить вне Франции, так как не знают другого Бога, кроме своего короля[517]. В среде городских обитателей было немало таких, которые вполне разделяли мнение Карпантье, что «истинный француз не может без погибели души своей отвратиться от повиновения, которым он обязан королю»[518]. Они образовали в городах сильную по числу своих членов партию, которая готова была оставаться при своих религиозных убеждениях, отвращалась от мессы и идолопоклонства, но не желала протянуть руку помощи тем, которые «под предлогом религии стараются возбудить смуты и войны»[519]. «Что может быть общего, — спрашивал один из них, — между делом (cause) (которое есть не что иное, как незаконное собрание и союз некоторых из наших, не желавших пользоваться миром, а стремившихся нарушить приказания короля) и моим миролюбивым характером и занятием юриспруденциею, которая заключается в охранении и соблюдении законов и жестоко наказывает мятежные умы?»[520]. А такой вопрос могли задать себе многие. «Мы заботимся, — отвечал он на свой вопрос, — мы заботимся лишь о мире и спокойствии и ненавидим войну. Мы готовы променять копья на рукоятку сохи, а шпаги на лопату»[521]. Они были вполне довольны тем, что давала им власть, удовлетворялись той степенью свободы совести и богослужения, какую нашла она возможным уступить им. Победоносно указывали они на то, что католики недовольны, что они подозревают короля в сочувствии еретикам[522]. Их монархические чувства не могли выносить тех тенденций, какие обнаруживали гугеноты из «рьяных», стремившиеся «разрушить французскую монархию и создать свое собственное самостоятельное управление»[523].

Испуг и отчаяние присоединились к ним и тех, кто, хотя и не разделял вполне их убеждений, держался средних умеренных мыслей (moyen jugement). Соединенные общею опасностью и страхом, они вполне господствовали в городах не только северных, но и южных, в которых кальвинизм был господствующею религиею. Их действия во всей полноте обнаруживали их образ мыслей. Они руководились лишь своими монархическими чувствами и страхом. Это выразилось вполне, как 1) в их отношениях к католикам, так и 2) в сношениях с королевскою властью.

В городах северной и средней Франции гугеноты далеко не были сильны. Они составляли самую незначительную часть общего числа городских жителей[524]. Католики постоянно преследовали и убивали их, устраивая им noyades. После резни все они (если не оказались в числе убитых) или отправлялись к мессе, или убежали (главным образом в Сансерр). Совсем другое на юге. Здесь гугеноты были многочисленны. Не только среди дворянства, но и среди городского населения насчитывали они значительное число своих последователей. В одной Тулузе, например, этой резиденции инквизиции, зародыше католической лиги, число гугенотов простиралось до десяти тысяч при общем населении, не превышавшем сорока или пятидесяти тысяч[525]. В больших городах, каковы Монтобан, ним и другие, гугеноты были господствующим населением. Во многих гористых местностях Лангедока даже была изгнана месса[526].

Те же сцены, которые происходили в городах севера, совершались в такой же степени и на юге. Только роли действующих и страдающих лиц переменялись. На севере страдали преимущественно гугеноты, на юге — католики. Здесь не ограничивались одним уничтожением крестов, икон, мощей, сожиганием церквей, разрушением монастырей. Подобные действия, хотя и в меньшем числе, мы встречаем и на севере[527]. Жители Суассона, например, жалуются на те же подвиги гугенотов, из-за которых и жители Тулузы приносят жалобу королю[528]. В городах совершались сцены, ни мало не уступающие своею жестокостью тем, которые совершались католиками на севере. Знаменитая Michelade в Ниме[529], совершенная в сентябре 1567, по ходу своих действий часто напоминает парижскую резню 24 августа. А это был не единственный пример. В Памье[530], Монпелье[531] и многих других городах гугеноты не щадили католиков.

На юге католики дрожали за свою жизнь так же, как гугеноты на севере. Даже во время резни 1572 г., несмотря на то, что нравственный перевес был на их стороне, они страшно боялись ответной резни со стороны гугенотов и даже спасались бегством от воображаемой опасности[532].

Но их боязнь была совершенно напрасна. Несмотря на численное преобладание, гугеноты были слишком испуганы, слишком овладело ими желание повиноваться власти. Ни одна сцена, напоминающая собою прежнее обращение гугенотов с католиками, не повторилась ни в одном из тех городов, где резня прежде была нередким гостем. За все время после резни и до начала восстания мы встречаем лишь один случай, как бы нарушающий справедливость нашего вывода. Я говорю об убиении одного католика в Монтобане. Но, во-первых, это факт сомнительный, а, во-вторых, если и был, то его вызвало нестерпимое поведение католика. По словам современника, то был мясник. Когда его вели в тюрьму, он произносил страшные ругательства, направленные против гугенотов, грозил им смертью, хвалился, что сам убьет многих из них, так как ему это нипочем и не в первинку[533].

Но зато во всех других городах юга гугеноты так боятся католиков, что даже и не думают об оскорблении католиков, об истреблении столь ненавистного им папизма и идолопоклонства. Даже более. Они готовы поступиться своими правами в пользу католиков, стараются не давать им ни малейшего повода к неудовольствию. В Аннонэ (Annonay), например, в городе, в котором издавна существовала гугенотская церковь, в котором большинство жителей принадлежало к кальвинистской церкви, известие о резне навело такой страх на гугенотов, что при малейшем движении со стороны католиков, даже «при одном слухе о чем-нибудь подобном, они обращались в бегство, не будучи ни кем преследуемы»[534]. В Кастре, где гугеноты были еще сильнее, чем в Аннонэ, проповеди (prêches) были прекращены, несмотря на энергическое противодействие «рьяных»[535]. В Мазаме, Сент-Аманде и других городах гугеноты сделали подобное же постановление. Колокольный звон, созывавший «верных», замолк надолго[536]. В городах Brageyron, Сент-Фуа, Клеран, где число католиков было крайне ничтожно, жители отправились в значительном числе к мессе[537]. А это происходило тогда, когда в Кверси было уже начато вооруженное восстание. Из области Велэ (Velay) гугеноты бежали уже в ноябре и искали спасения в Виваре и других местностях[538]. Это произошло вследствие указа, изданного губернатором провинции, об обязательном хождении к мессе[539]. В город Сен-Вуа (St. Vby), где не было ни одного католика, жители, сначала решившие совершать богослужение, прекратили свои проповеди[540]. В других городах, где католиков было много, гугеноты беспрепятственно позволили запереть себя в тюрьму, не показали сопротивления, когда их стали убивать. Так поступили, например, жители Гайллака (Gaillac)[541], Кондом (Condome)[542], Дакса (Dax)[543]. Из остальных городов Гаскони гугеноты ушли, предоставив католикам полную свободу богослужения[544]. Даже в Беарне, где кальвинизм был господствующею, даже единственно терпимою религиею, где католиков преследовали, издали даже эдикты, отнимающие от них право совершать процессии и прочее[545], католиков только удалили из города По[546].

В своих поступках они руководились лишь желанием угодить власти как в лице французского, так и в лице Наваррского короля, издавшего знаменитый эдикт, вводивший в Беарн исповедание католицизма. В своем рвении они доходили даже до доносов на своих же единоверцев[547].

Но нигде настроение не высказывается с такою ясностью, нигде с такою определенностью нельзя проследить мотивы тогдашней деятельности горожан, как в Ниме. Здесь первое известие о резне заставило одних, и таких было очень много, с семьями и добром бежать в гористые местности Лангедока, а других обратило в католицизм, вызвало у них отречение от «заблуждений»[548]. Те, кто остался верен своим убеждениям, кто сохранил приверженность к кальвинизму и вражду к мессе и остался в городе, согласились закрыть проповеди[549]. Едва только было получено известие о том, что совершалось в Париже, как на народных собраниях, созываемых вечевым колоколом, почти ежедневно, важнейшие лица города с согласия всех стали вводить ряд мер, имевших целью оказать повиновение власти[550]. 7 сентября было получено письмо от короля, в котором он требует строгого исполнения своего эдикта и запрещает всякие проповеди. Составляется новое вече. Предложение консулов «оказывать полное повиновение королю» (prester toute obeisance au roi) и, вследствие этого, прекратить богослужение по протестантским обрядам, принимается всеми беспрекословно[551].

Трусость буржуазии выразилась еще рельефнее в тех отношениях, в какие жители гугенотских городов стали к королевской власти, по поводу требований этой последней сдать городские крепости и принять королевские гарнизоны.

Большинство горожан было глубоко убеждено в том, что нет ни малейшего основания предполагать, что кто-либо подымется против короля после такого страшного избиения гугенотов, какое произошло во Франции, что вряд ли найдется хоть один принц или кто-либо из знати, который не только восстал бы с оружием в руках против власти, но даже открыто исповедал бы свою принадлежность к «стаду верных». Они не рассчитывали на собственные слабые силы и приставали к тем, кто по искреннему и глубокому убеждению шел за властью, требовал полного неограниченного ее господства.

В Монтобане, этом важнейшем и сильнейшем оплоте кальвинизма на юге, уже в течение нескольких веков пользовавшемся самою широкою муниципальною свободою, партия «умеренных» и монархистов заправляла делами. Ее испуг после известия о резне был чрезвычайно силен. Городское правление в лице консулов, не решалось даже открыто охранять города, укреплять его. Оно боялось нарушить волю короля и его эдикты и навлечь на город гнев могущественного монарха. Только из предосторожности, и то с большим страхом, согласился городской совет назначить стражу для охранения городских ворот. Но то не были официально утвержденные стражи, а простые граждане, которым было предписано совершать простые прогулки вдоль городских стен и наблюдать за входящими и выходящими из города, но с крайней осторожностью, чтобы не возбудить подозрений[552]. Все усилия консулов были направлены к тому, чтобы воспрепятствовать волнениям в городе, чтобы не вызвать пагубного для города вмешательства власти. Они послали к двум консулам-католикам, Прево и Дюма, убежавшим из города при известии о резне, приглашение явиться назад и вступить в отправление своих обязанностей[553] и вместе с тем издавали указы, заключавшие в себе запрещение оскорблять католиков, издеваться над чужою религиею, какова бы она ни была — протестантская или католическая[554].

Письма короля, содержавшие в себе увещания жить мирно, свободно исповедуя свою веру, обещания сохранять ненарушимо эдикты о мире, действовали с особенною силою на умы[555]. В них монархисты находили лучшее подтверждение своих действий, на них и указывали, опровергая «рьяных», отстраняя их предложения. Поэтому-то, когда было получено новое послание короля, обещающее полную свободу совести под условием принять в Монтобане губернатора[556], жители Монтобана были так настроены, что решились принять гарнизон. Напрасны были протесты партии «рьяных», поддерживавшей прибывших в Монтобан дворян (Сериньяка и других). Их никто не слушал[557], и аристократы вынуждены были оставить город.

Не лучше было состояние других городов западного Лангедока. Жители Кастра отказали в поддержке барону Пана (Panat) и виконту Полэну (Paulin)[558] и по первому требованию власти согласились впустить гарнизон[559]. Партия «рьяных», употребившая всю свою энергию для возбуждения духа оппозиции в среде своих сограждан, должна была уйти в Рокекурб[560]. Жители Милло (Milhau) дали также свое согласие Жану Везену, сьеру де Семел (Semel), назначенному к ним губернатором, сдать город. Они потребовали только, чтобы его свита состояла не более чем из шести человек[561]. Если они не последовали вполне примеру Кастра, то в этом не было виною отсутствие у них доброй воли или желания повиноваться власти. Во всех других городах, как области Кверси, так и соседних с нею, жители поступали совершенно так же, как и горожане Монтобана. Как и эти последние, они не решались запереть городские ворота и назначить стражу[562].

В другой части Лангедока, в другом не менее важном центре кальвинистской деятельности на юге, в Ниме дела находились в том же положении, и здесь известие о резне произвело такое же потрясающее действие на жителей и усилило и без того чрезвычайно сильно партию монархистов.

В Ниме существовало нечто вроде земского суда (siège présidial), зависевшего от Тулузского парламента. Таким образом, в городе большая часть наиболее влиятельных личностей принадлежала или к юристам, или вообще к людям, носившим название gens de la robe longue. Это была та сила, на которую всегда опиралась власть, в которой она находила верного союзника. Она не обманулась в них и теперь. Страх, овладевший жителями, открывал им обширное поле для деятельности, и они воспользовались им насколько могли. Их влияние было так сильно, что, по выражению современника, немногого недоставало Ниму, чтобы жители сдали его королю[563].

Девятого августа курьер привез из Парижа известие о резне. Мы видели, какое впечатление произвело это известие на горожан. Не потерялись лишь члены магистратуры. Верховный судья, Монкальм, и первый консул города, Виллар, распорядились созвать вече[564]. На другой день утром, 30 августа, звон вечевого колокола раздался с башни думы. Собрание горожан не было особенно велико, но оно состояло главным образом из лиц судебного сословия, адвокатов и купцов, т. е. из таких элементов, которые с особенною силою были привязаны к миру и для которых торжество власти казалось их собственным торжеством. Оно и пришло к таким решениям, которые вполне могли удовлетворить власть. Предложения председателя собрания, Виллара, были приняты единогласно[565]. Было постановлено образовать городскую стражу по воле и желанию королевских чиновников, а пока выбрать двух наиболее почетных лиц города обоих вероисповеданий для охраны ворот и спокойствия в городе и для предупреждения могущих возникнуть в городе беспорядков, грозящих вывести город из подчинения власти[566]. Кроме того, было предписано иметь строжайший надзор за тем, чтобы никто из иностранцев (etrangers) не проник в город через те ворота, которые должны были оставаться открытыми[567].

Решения веча были немедленно же приведены в исполнение, и к Жуайезу, начальнику королевских войск в Лангедоке, были посланы депутаты с извещением о принятых мерах. В то же время, согласно общему желанию веча, к сенешалю был послан Бом (Baulme), сын контролера, С просьбою явиться в город и «употребить всю власть, данную ему королем, для водворения спокойствия в городе»[568].

Цель, к которой стремилась буржуазия, — «гарантировать город от смут» и «жить в повиновении королю»[569], достигалась вполне, и власть в лице Жуайеза осталась вполне удовлетворенною принятым решением города. На вече 4 сентября, на котором присутствовали и рабочие, было прочитано письмо Жуайеза, в котором он расточает похвалы городу за его решение «жить в повиновении власти» и увещевает стоять твердо в принятом решении[570].

Подобное увещание было совершенно излишне. Горожане не только не думали впускать в город революционный элемент, в виде иностранцев (беглых гугенотов из других городов), но ввели еще и новые меры, имевшие целью вполне обеспечить город от волнений. Согласно желанию консула Виллара, в городе было установлено нечто вроде временного правительства, состоявшего из шести лучших горожан (notables), выбранных поровну из обоих вероисповеданий. Они должны были собираться в казначействе и заботиться о спокойствии города[571]. Большинство руководилось в этом случае страхом. В город, несмотря на усиленный надзор, успели проникнуть в значительном числе гугеноты, бежавшие из разных городов. Солидные буржуа питали особенное недоверие к ним, и, устанавливая временное правительство, они потребовали от него принять меры для изгнания иностранцев и возвращения беглых католиков[572].

Их опасения были не безосновательны. Партия «рьяных», чрезвычайно слабая в Ниме, находила в новоприбывших поддержку для своих целей. Она была крайне недовольна теми мерами, которые принимало вече. Но вначале она не имела смелости открыто заявлять свое неудовольствие. Постановление веча о прекращении проповедей было поводом к начатию ею враждебных манифестаций. Несмотря на прямое запрещение собраний с целью проповедовать, недовольные собирались на богослужения по своим обрядам[573]. Прибытие в город барона Порта (Portes), присланного Жуайезом, не успокоило умов. Напротив, волнение все более и более усиливалось. Вооруженные собрания протестантов, совершенно уже прекратившиеся в Ниме, возобновились опять[574].

Партия монархистов была поставлена в крайне затруднительное положение. С одной стороны, она чувствовала, что почва уходит из-под ее ног, а с другой, необходимость поддерживать власть короля была для нее важнейшею и священнейшею обязанностью. А между тем Жуайез, успевший получить сведения на счет состояния города, прислал в город Монтале (Montalet) с приказом положить оружие и выгнать всех чужеземцев из города под страхом быть объявленными мятежниками и ослушниками королевской власти[575].

Третьего октября вечевой колокол созвал новое собрание граждан. На нем, как кажется, недовольные насчитывали значительное число голосов. Правда, согласно предложению одного из членов суда было составлено послание к Жуайезу, исполненное чувств самой глубокой преданности власти, и кроме того, постановлено послать двух депутатов к королю для представления ему просьбы от города Нима и получения от него прямых приказаний насчет дальнейшего поведения, но на предложение Жуайеза — изгнать иностранцев, собрание было вынуждено дать дать отрицательный ответ[576].

Мы не можем представить вполне достоверных сведений[577]. Насчет дальнейшего поведения Нима. С третьего октября по 25 ноября нет документов, могущих разъяснить поведение горожан, и единственным источником служат донесения историков[578].

Как кажется, ответ веча вызвал со стороны Жуайеза требование сдать город королю и принять гарнизон. Партия монархистов была того мнения, что следует немедленно сдать город, чтобы заслужить благоволение власти. Но партия «рьяных», состоявшая главным образом из черни, противодействовала всеми силами такому решению. Пример Рошели и Монтобана показывал, что восстание возможно, а пример Кастра, впустившего гарнизон и поплатившегося за это резнею гугенотов, предостерегал от скорого и необдуманного решения. «Рьяные» не желали еще открытого разрыва с властью. Они думали путем переговоров затянуть дело и дождаться того времени, когда наступит общий мир во Франции. Они не отделались вполне от страха и заставляли вече давать Жуайезу уклончивые ответы, исполненные выражений полной преданности королю. Сила привязанности к власти и могущество партии монархистов были еще не столько сильны, что до самого конца октября горожане не принимались за укрепления города.

Пример Нима, его колебания и нерешительность отражались вполне и на всех тех городах, которые лежали в Восточном Лангедоке. И здесь, как и в Ниме. Жители пришли к одинаковым решениям. Их недеятельность и страх были так велики, что католики успели даже захватить у гугенотов некоторые города, как, например, Вилленеф. Они не решались открыто противодействовать власти и только благодаря настояниям «рьяных» давали уклончивые ответы на требования принять гарнизон. Так поступали, например, гугеноты городов Обена (Aubenas) и Прива (Privas)[579]. В области Велэ (Vfelay) католики не встречали вначале никакого противодействия со стороны гугенотов и забрали в свои руки много гугенотских замков[580].

При таком положении гугенотов, притом повальном оцепенении (consternatio)[581], которое охватило собою как главные, так и второстепенные центры гугенотской партии, при сильном возбуждении духа повиновения, где было искать помощи против власти, против могущих разразиться бед?

Большинство гугенотов было убеждено в бесполезности сопротивления, даже в полной его невозможности. Оно считало кровопускание слишком сильным, а монархические чувства успели особенно сильно повлиять на умы. «Подданные, — так говорили многие из них, — не имеют права подымать оружие против короля»[582]. Священная личность короля, предписания священного писания, пример первых христиан, переносивших все гонения, — как бедствия тех государств, в которых существовала борьба партий (например, гвельфы и гибеллины в Италии партии Алой и Белой Розы в Англии). И много других оснований, все это служит, по их мнению, лучшим доказательством незаконности всякой борьбы с властью. Да кроме того, если бы даже восстание и было законно, то где взять средства для борьбы, в чем найти предлог для нее? Король более уже не малолетен, принцев, которые могли бы управлять королевством, нет, король в ясных и определенных словах дал обещание ничего не предпринимать во вред «истинной религии». Многие шли еще дальше. Они осуждали все то, что было сделано во времена прежних смут принцем Конде и адмиралом Колиньи, вслед за Карпантье и другими повторяли они выражения, отрицающие память прежних войн. Они доказывали, что нет ни аристократии, ни сколько-нибудь замечательных военачальников, ни денег, ни надежды на помощь со стороны иностранных государств. И это в то время, когда на стороне короля и сила, и авторитет, и иностранная поддержка, и деньги, и армия, и хорошие и испытанные военачальники. Их мнение таково, что надо все перенесть, тем более что самая резня есть не что иное, как наказание Божие за те пороки, которые внедрились в среду гугенотов[583].

Эти и подобные им речи представлялись гугенотам тем более убедительными, что все те сведения, какие они могли получить о резне как со стороны своих же собратий, таки со стороны католиков изображали резню в самом преувеличенном виде. Со всех сторон доходили до них слухи о том страшном количестве жертв, которые падали под ударами в католиков в Париже, Mo, Тулузе, Бордо, Шарите, Сомюре и других городах.

Но все подобные донесения были крайне далеки от истины. Несомненно, произведенная резня была совершена в гораздо больших размерах, чем какая-либо из тех, которые случались прежде то в Васси, то в Руане, то в других местах. Уже одною своею обширностью она превосходила прежние частные избиения гугенотов. Но ни число жертв вообще, ни число убитых аристократов не было так велико, как то доказывали гугеноты в своих памфлетах, равным образом и число обращений в католицизм. Действительно, в Париже, например, куда преимущественно собралась знать, лишь очень небольшое число дворян было убито. Большинству дворян удалось избежать смерти, и в этом числе находились и такие, которые играли далеко не последнюю роль в прежних религиозных войнах. Ледигьер, например, ушел из Парижа еще до резни[584]. Все те, кто перебрался на жительство в Сен-Жерменское предместье: Монгомери, Люзиньян, Ферриер и многие другие[585], целы и невредимы убежали или в свои замки, или за границу. Гизы дали очень многим убежище в своем отеле[586]. Другие католики, как барон Везен (Vezins)[587] и Виллар[588], сохранили жизнь таким энергическим деятелям, как Ренье (Regnies), Полей и другие. А между тем число всех дворян, явившихся в Париж, не превышало, по словам одной протестантской брошюры, тысячи человек[589], а убитых власть насчитывала всего двадцать[590], да и в мартирологах приведенные имена не превышают того же числа[591]. Если гроза и разразилась, если она и унесла значительное число голов, то это были преимущественно буржуазные головы. Им досталось больше всего. В среде той же буржуазии насчитывали больше всего и обращений в католицизм. В то время, например, когда в Шампани[592] число обращений дворян было крайне ничтожно, и деятельность Гиза не привела в этом отношении ни к какому существенному результату, в Берри, в одном Бурже, до половины октября число обращений достигло до 200, а в мае 1573 прибавилось еще 100 человек[593].

Таким образом аристократия пострадала меньше всего, а между тем общее мнение гугенотов состояло в том, что именно с целью истребления аристократии как сословия, в среде которого оппозиция централизационным тенденциям власти была сильнее, чем в каком-либо другом, и была предпринята всеобщая резня. Королевская власть не достигла ожидаемых результатов. Но как повела себя аристократия? Насколько силен был испуг в ее среде? В какие отношения поставила она себя как в отношении к королевской власти, таки в отношении к гугенотам других сословий?

* * *

Мы видели, какое впечатление произвела резня на гугенотов, какую цель, по их мнению, имела она ввиду. Какое доверие могла после этого питать аристократия к королю? Самым энергическим образом должна была она вступиться в свои права. Король нарушил свои обязательства по отношению к вассалам, вассалы в свою очередь сочли себя свободными от всяких обязательств по отношению к королю. Да и можно ли было считать имеющими законную силу обязательства к королю, который заслужил своими поступками название «тирана»? «Сердце дворянства и народа, — говорится в одной современной брошюре, — сильно отчуждено от дома Валуа. Гугеноты чувствуют отвращение к нему»[594]. Да это и понятно. Королева и ее итальянские фавориты «причинили Франции больше зла, чем все Гизы и Лоррены в совокупности»[595]. Не в Гизах все зло Франции. Они спасением многих дворян от смерти дали гугенотам случай пере-увериться, что они далеко не таковы, как о них кричат[596]. Все зло в короле, в его матери, в королевской власти. За все то время, в которое «свет истины» стал освещать Францию, гугеноты не видели со стороны власти ничего, кроме страшных жестокостей. И Франциск I, и Генрих II, и его преемники лишь жгли, преследовали, умерщвляли «верных»[597]. Карл IX, о котором его защитники говорят, что он заботился всегда о том, чтобы гугенотов не преследовали, действовал хуже своих предшественников. В его царствование погибло гораздо большее число гугенотов, чем во все предшествующие царствования, вместе взятые. Говорят, что никто из гугенотов не был казнен по суду. «Это совершенно справедливо, потому что люди религии, умершие в его царствование, были истреблены или посредством измены, или вследствие открытого насилия, пользовавшегося такою безнаказанностью, что жаловаться или подвергнуть жизнь свою опасности стало для гугенотов делом вполне равносильным»[598]. «Жестокость и зверство Карла IX, соединяемые с хитростью лисицы, никогда не будут оправданы перед людьми»[599]. В самом деле, что может означать собою эта постройка крепостей в главнейших городах, это путешествие в Байону, эта безнаказанность избиений гугенотов и целая сумма действий власти в том же роде?[600] Но теперь совершилось дело, превосходящее своею жестокостью все, когда-либо совершенное. «Ни разу, с того времени, как мир стал миром, никто не читал, никто не слыхал о чем-нибудь подобном. Фараоны и Нероны могут быть названы человечными и добрыми государями, если сравнить их с тираном»[601]. Карлом IX была совершена эта «отвратительная резня». Он не только дозволил ее, но сам рассылал вооруженных людей для избиения гугенотов[602]. Если прежде не была совершена резня, то единственно лишь потому, что ни разу не собралось такое множество аристократии в Париже[603]. Король ни разу не выказывал гугенотам таких знаков дружбы; в течение двух лет он расточал им милости, и все это для того, чтобы привлечь их в Париж[604]. «Станет ли кто отрицать, что гугеноты были умерщвлены среди глубокого мира в противность обещаниям и уверениям, даже в то время, когда им показывали наилучшее расположение в мире, что это была простая измена!» Но этого мало. Король постоянно обманывает знать. То он пишет к губернаторам письма, в которых сваливает всю вину на Гизов, то объявляет в полном заседании Парламента, что виною всему он. Потом обвиняет адмирала и его друзей в измене, заговоре с друзьями и умерщвляет до 30 тысяч человек, невинных детей, женщин и стариков. А между тем адмирал невинен[605]. Что же значит после этого резня? Зачем король употребляет все усилия (в лице своих защитников) для доказательства, что лишь 20 человек из знати убиты?[606] «Я считаю, — писал один из гугенотов, — что король превосходит жестокостью Неронов и Фараонов, скрывая все эдиктами и словами и препятствуя своим подданным жаловаться на его тиранию»[607]. «Его цель — истребление сильных подданных»[608]. Вот почему и был убит Колиньи.

Так смотрела аристократия на действия власти. Дворяне готовы были повиноваться такой власти, которая поступает по отношению к подданным так, как добрые отцы со своими детьми, которые пользуются и известными правами. Если гражданский закон дозволяет рабу, которого преследует господин, с целью убить, запереться в своем доме, то тем больше, без сравнения, дает он прав детям. Закон о праве казни над рабами не распространяется на детей, да и от отца требуется больше, чем от господина. Только в том случае, когда король поступает как истинный отец, заслуживает он название отца народа и вправе требовать полного повиновения со стороны своих подданных.

Но как должны относиться дети к отцу, когда они видят, что их братья убиты, когда знают, что это совершено по его личному приказанию, знают, что он одобрил убийство и даже решился на измену? Могут ли они считать его отцом?

Если таким же образом поступает и король, если он окружает себя дурными советниками, изменою завлекает подданных и сознательно и по доброй воле убивает их, то он не заслуживает названия отца народа и получает имя бесчеловечного тирана. А любить короля подданные могут лишь тогда, когда он любит их. Если же ненависть поселилась между ними, то король должен обратить ненависть в любовь, чтобы подданные могли полюбить его.

Поведение Карла IX относительно подданных своих именно таково, что заслуживает название тирании. А по феодальному праву правом восстания пользуется тот, против кого направлены удары, права которого нарушаются. Так как Карл IX изменою привлек в Париж своих подданных и приказал умертвить их, то этим он нарушил их права и, следовательно, дал им право взяться за оружие[609].

Аристократы сочли себя вправе пойти еще дальше. На одном из своих собраний они постановили, что «в ожидании, пока Богу будет угодно смягчить сердце короля или воздвигнуть соседнего государя для освобождения бедного народа», необходимо установить самостоятельное правительство, избранное из их среды.

Таким образом, кальвинизм нашел помощь и поддержку в среде аристократии. Среди всеобщего оцепенения и страха лишь одна знать не потерялась. Быстро оправилась она от удара и решилась взяться за оружие. За границею, как и внутри страны, начала она вести энергическую пропаганду с целью заручиться силами и открыть решительную борьбу с королевскою властью.

Убежавшие в протестантские государства обратились к ним с просьбою оказать помощь и защиту угнетенным собратьям по вере во Франции. Так, Монгомери, высадившись на остров Джерси, немедленно начал агитацию в Англии против Карла IX[610]. Он старался добиться помощи у английской королевы, был даже принять ею в Гемптонкуре[611], но не получил прямого разрешения набирать матросов и вооружать корабли. Ему обещали смотреть сквозь пальцы на его деятельность. А она была далеко не безуспешна и вызвала даже опасения во Франции. Уже в августе, немедленно после резни, Карл IX писал к Матиньону, губернатору Нормандии, что он получил много известий о происках Монгомери, с целью возмутить Нормандию[612]. Когда сделалось вполне достоверным, что английское правительство не препятствует проискам Монгомери, Карл упрашивал своего губернатора сообщать ему самые подробные и точные сведения о движениях Монгомери, о числе вооруженных им кораблей, о том направлении, которое они примут и т. п.[613] Лишь благодаря энергической деятельности французского посла при дворе Елисаветы, удалось французскому королю добиться у английского правительства обещания не нарушать мира[614].

Опасения, что и в других протестантских государствах гугеноты начнут свои происки и получат поддержку, даже несомненно начатая ими в этом смысле деятельность[615], вызвали и здесь энергическое противодействие со стороны французского правительства. Король посылал курьера за курьером с письмами, оправдывающими произведенную резню, то в Швейцарию, то ко дворам разных немецких князьков. Шенбергу в Германии, Беллиевру и де ла Фонтену в Швейцарии было поручено обнаружить энергическую деятельность в пользу короля и против гугенотов. Им было приказано оправдать поступки правительства и отклонить происки гугенотской эмиграции, свалив всю вину на вождя гугенотов, адмирала Колиньи[616]. Король под влиянием испуга увеличил пенсии, назначенные германским князьям[617]. Все это помогло на время правительству. Германские князья были убеждены, что причина резни заключается в поведении адмирала, и крайне холодно приняли гугенотов[618]. Они успели добиться помощи у немцев гораздо позже, лишь года через два после резни.

Если, таким образом, аристократия и потерпела неудачу, то не вследствие отсутствия доброй воли. Она употребляла все усилия для возбуждения иностранных государств против Франции, но была в первое время побеждена силою правительства Франции. Для нас важен тот факт, что такая деятельность существовала и что она была ведена аристократами.

Посмотрим теперь, как повели себя те из дворян, которые остались во Франции и решились взяться за оружие. Несомненно, что рассчитывать на одни свои силы они не могли, да и не рассчитывали. Изменения, происшедшие в системе ведения войны, увеличившееся значение пехоты и упавшая роль замков, выдвинувшая на первый план городские крепости, окончательно отняли у дворян возможность вести войны сколько-нибудь продолжительные или обширные. Кроме того, новая система войн поглощала большие суммы, требовала значительной казны.

А между тем финансы аристократии находились не в блестящем положении. Продолжительные войны с Испаниею и в Италии страшно истощили средства аристократии. Дворяне были принуждены следовать за королем и иногда в течение нескольких лет нести службу вне Франции. Очень многие из них, попавшие в плен, должны были платить громадный выкуп, доходивший иногда до ста, даже до двухсот тысяч франков[619]. Некоторые разорились до того, что не могли поддерживать блеск своего рода[620]. Религиозные смуты, начавшиеся вслед за окончанием иностранных войн, не могли поправить финансового разорения дворян, даже еще больше увеличили его. И это в то время, когда буржуазия богатела с каждым днем. Необходимо было вступить в союз с нею, поступиться своими правами, чтобы получить от нее войско и деньги и найти убежище внутри стен ее городов.

Но мало того, что между обоими сословиями не было сочувствия, не существовало выработанных предшествующею историею привычек заодно вести дело защиты своих прав, что аристократия по привычке смотрела с презрением на буржуазию, а буржуазия платила ненавистью дворянам, что «свобода буржуазии не могла ужиться с равенством аристократии» и горожане с недоверием смотрели на дворян, — не везде, не во всех областях Франции могли найти дворяне-гугеноты поддержку в среднем сословии[621]. Кальвинизм, принятый дворянами всех провинций, возбуждал отвращение в среде горожан. Ни в одной из северных, восточных и центральной области Франции не нашел он настолько значительного числа последователей в городах, чтобы можно было дворянам, при содействии гугенотов-горожан, овладеть ими, укрепиться в них. Громадное большинство горожан упорно держалось своих верований, перешедших к ним от предков. С другой стороны, Варфоломеевская резня, разнуздавшая страсти католиков, уменьшила и без того незначительный процент гугенотов в городах, лежавших к северу от Луары. Очень многие из гугенотов бежали и лишь в одном Сансерре нашли убежище. Если дворяне и пытались здесь на севере возбудить гугенотов к восстанию (как видно из примера Монгомери), то их попытки были безуспешны. До 1574 г. ни в одной из провинций, даже таких, как Пуату, Бретань и Нормандия, не было никаких волнений. Лишь благодаря соединению с гугенотами и партии политиков, руководимой домом Монморанси, восстание могло укрепиться в этих провинциях. Оставался лишь юг, города области Кверси, Лангедока, Гаскони и других. В них гугеноты были сильны, составляли главную часть населения.

Сюда-то и устремилась аристократия, здесь думала найти опору и помощь. Мы видели, что в большинстве городов юга городское население распадалось на партии и что важнейшую роль в эпоху, следующую за резнею, играли монархисты. Они заправляли городом, издавали законы, касающиеся временных нужд города, установляли правила об охранении мира и спокойствия города и т. п. Страх, произведенный резнею, заставил большинство умеренных кальвинистов присоединиться к ним, и они образовывали в городах могущественную партию. Но как ни были сильны, все-таки в среде горожан их меры встречали часто решительную оппозицию со стороны «рьяных», желавших во что бы то ни стало восстать против короля. Вначале успехи этой партии были крайне слабы, можно даже сказать, что их совершенно не было. Так, из Кастра, где они успели было взять верх, они должны были убраться вследствие поражения, которое нанесли им монархисты, решившиеся сдать город. В Сент-Вуа они настояли на продолжении проповедей, но потом должны были уступить. Но их неудачи не убивали в них энергии. Удалившиеся из Кастра в Рокекурб уже седьмого октября начали военные действия[622].

В этой партии аристократия нашла сочувствие. Она ввиду общей опасности готова была забыть вражду, разделявшую оба сословия и во многих городах отдать управление в полное распоряжение дворян[623]. От ее энергии зависело захватить города, получить перевес на вече. Для этого ей необходимо было подействовать на тех, кто пристал к монархистам из страха.

Мы видели, что очень многие не решались запереть ворота и взяться за оружие потому, что считали невозможными вести борьбу вследствие полного истребления аристократии. Энергическая деятельность дворян, победа над королевскими войсками легко могла изменить их настроение и привлечь на их сторону «рьяных». С другой стороны, сюда присоединялись и те, которые не желали переходить в католицизм и у которых ненависть к папизму была развита в сильной степени. На них производил сильное действие тот факт, что значительное число их единоверцев бросает проповедь для идолопоклонства и мессы, для религии, «основанной на лжи, служении безжизненным вещам, мирском блеске»[624]. Брошюры, в которых самыми яркими красками описывалась вся великость преступления, совершенного отпавшими от «истинной религии», вместе с возбуждениями пасторов и партии «рьяных» и успехами аристократии, пробуждали в них тот прежний дух, который заправлял их действиями по отношению к католикам. «В какой бездне нечистот вас содержат», — говорилось в брошюрах, обращениях к неокатоликам, какой разврат, какая пустота и внешний блеск заменяют вам вашу прежнюю жизнь, исполненную простоты и умеренности, какими мирскими приманками, телесною нечистотою уловили сердца вашей молодежи и какую чистоту верований вас заставили бросить!»[625] Такие поступки не имели в их глазах ничего равного по своей греховности. И они грозили страшным гневом божиим за совершение такого страшного преступления[626]. «Потому что, — говорили они, — соединиться с антихристом и бросить истинную церковь — преступление столь очевидное, что его не извинит никакое человеческое красноречие»[627]. И такими речами они все более и более усиливали затихавшую вражду к католицизму. «Не сноситесь с неверными, — вот что говорили им опять, — поскольку что может быть общего между светом и тьмою, между храмом Божиим и идолом?»[628] Повеление короля всем ходить к мессе, торжествующий вид католиков, «осквернявших» гугенотские города своим богослужением, все это все более и более возбуждало истых кальвинистов. Они считали великим для себя благом умереть за истину[629] и выставляли подвигом добродетели уничтожение идолопоклонства. Они готовы были повиноваться власти, но лишь до известного предела. «Никто и никогда не докажет, что должно повиноваться властям даже и тогда, когда они требуют совершения беззаконных дел»[630]. «Мы должны быть верными подданными королей, но не далее алтаря, т. е. пока не нарушены повеления божии. Если они преступлены, — должно повиноваться Богу, а не людям»[631]. Теперь, эдикт третьего октября потребовал у всех хождения к мессе. Могли ли гугеноты оказывать повиновение? И они пристали к партии «рьяных», имея ввиду лишь достигнуть свободы совести, а некоторые более ревностные и господства и торжества кальвинизма.

Постепенно формировалось в городах иное настроение духа, чем то, которое создала Варфоломеевская резня. Теперь партия «рьяных» могла рассчитывать на большую поддержку, на большее число голосов на вече. Поэтому, едва только совершалось изменение в настроении большинства, как «рьяные» захватывали управление городом в свои руки и соединялись с дворянами для общей борьбы против власти.

Правда, без больших усилий досталась им победа. Партия монархистов, терявшая все более и более значение, пыталась иногда возвратить утраченное влияние на дела, захватить город в свои руки и сдать его королю, но ее усилия оказывались безуспешны. Так, в Милло уже в половине ноября состоялся заговор с целью впустить в город католиков в числе 500 человек под начальством Везена. Все было подготовлено, когда один из заговорщиков выдал своих сотоварищей. Зачинщик был казнен. Его повесили, потом отрубили голову и выставили ее на одной из городских башен[632].

Успешный исход дела зависел теперь вполне от дворян. Колиньи сказал однажды принцу Конде: «Ваш мир касается лишь дворянства и замков, кто же гарантирует жителей городов?» Дворяне должны были позаботиться и об этом, и от их искренности и уменья вести дело зависела прочность союза, заключенного с буржуазиею.

* * *

В самый разгар парижской резни, подле квартиры одного из дворян-гугенотов остановился отряд войска под предводительством барона Везена[633]. «Красный, как огонь, с широкою шпагою в руке, вломился Везен в спальню своего врага, дворянина Ренье из Кверси. Их вражда началась давно, и все усилия родных помирить враждебные стороны были безуспешны. Ренье молился, когда на пороге его комнаты показался Везен. Он думал, что настал его последний час. Но его ожидания не сбылись. Вместо смерти Везен принес ему приказ снаряжаться в дорогу. Принесены были: шпага, сапоги и плащ; Ренье одели, вывели из комнаты и посадили на дорогую лошадь. Окруженный пятнадцатью всадниками, выехал Ренье из Парижа. Везен молча проводил его до ворот замка Ренье в Кверси. Там он приказал ему слезть с лошади и объявил, что теперь он свободен. «Я надеюсь, — сказал Везен, — встретиться с вами на поле битвы».

Ренье принадлежал к числу энергических деятелей, и его привязанность к «cause» была чрезвычайно сильна. Едва только успел он явиться в свой замок, как тотчас же начал развивать свою деятельность в пользу восстания. «Везен не успел отъехать от замка и на два лье», как Ренье послал гонцов к виконту Гурдону, Сеневриеру и Жискару, с приглашением явиться к нему в замок. Два дня спустя все они были в сборе. Их отряд был мал, всего 25 лошадей, до 12 солдат, но у них было много энергии и решимости. Немедленно снарядились они в путь и с зарею двинулись к Монтобану. Они думали найти в нем поддержку и сделать его операционным базисом своих военных предприятий, но обманулись в своих ожиданиях. Горожане ничего и слушать не хотели о восстании, и поддержка «рьяных» не привела ни к чему. Ренье с отрядом вынужден был удалиться из города. Вести борьбу с властью было невозможно, и он решился запереться в своем замке.

В это время отряд Монлюка[634] двигался по направлению к Монтобану. Не успел Ренье добраться до реки Тарна, как этот отряд настиг его. Поставивши Жискара с десятью человеками в виде авангарда и совершивши молитву, двинулся он на королевское войско. Натиск был чрезвычайно силен, а, главное, его совершенно не ожидали. В рядах королевского войска произошло замешательство; отряд дрогнул и обратился в бегство, оставляя в руках неприятеля пять знамен и 50 человек пленных.

Победа была полная, и с триумфом, ведя за собою пленных, вошел Ренье в Монтобан.

Поражение королевского войска имело большое нравственное значение. Оно показало многим, что борьба возможна, что победа над властью не представляет неодолимых трудностей, что существуют еще лица, обладающие способностями и энергиею. Для партии «рьяных» это было торжеством. Число ее приверженцев увеличилось, и по их настоянию было созвано вече, на которое приглашены были и дворяне. Их победа, рассказ о страшном избиении гугенотов в Париже, свидетелями которого они были, их уверения, что цель тайного совета — истребление всех гугенотов без исключения, произвели сильное впечатление[635].

Но партия монархистов не отступала от своих мер, дебаты были очень горячи, и только после долгих прений было решено открыто взяться за оружие, запереть ворота и отказать власти в повиновении. Немедленно приступили к вооружению. Со всех сторон созвали солдат, укрепляли город[636].

Это происходило в первых числах октября[637]. К этому времени новая побудительная причина вызвала еще большую энергию и решимость в жителях. От Безы было получено письмо, адресованное на имя консулов Монтобана (от третьего октября).

Оно выражало вполне желания большинства умеренных, прибегавших к оружию, лишь для защиты своей религии, но не желавших бороться против короля. Беза снимал с короля вину и переносил ее на его советников, но требовал от горожан твердости и непоколебимости[638]. Он говорил, что «после спасения души и жизни, наиболее дорога для всех должна быть честь короля»[639], но в то же время приглашал их не поддаваться страху, не увлекаться льстивыми обещаниями[640], не вверяться тиранам, не сдаваться «тиграм, не имеющим ни веры, ни человечества»[641]. Он советовал им не допускать волнений в городе, не давать власти повода к вмешательству[642], но в то же время предупреждал их, что им «приуготовлена сильная борьба», что «Бог на их стороне», что «он воздвигнет освободителя»[643].

Уже в это время старый дух жителей возобновился. По настоянию пасторов жители заперли ворота пред теми двумя консула-ми-католиками, которые были призваны в город по их же согласию[644]. Этого мало. В первую же неделю после решения защищать город они успели убить четырех католиков[645]. Прибытие из разных мест беглых поддерживало воинственное настроение[646].

При таком настроении легко было увлечь город к восстанию. Действительно, в Монтобане решили образовать самостоятельное военное правление. Но жители относились с большим недоверием к дворянам. Они боялись, чтобы дворяне, явившись к ним, не поступили с ними так, как поступают многие сеньоры в королевстве с своими подданными, чтоб они не предались заботам о своей пользе и выгодах, оставляя благосостояние города в стороне[647]. А жители Монтобана отличались особенною привязанностью к своим демократическим учреждениям и не могли выносить аристократического управления[648]. Они желали сохранить вполне свое устройство и управление и соглашались избрать военного начальника для защиты города, но с тем, чтобы он был в полном распоряжении у консулов и сохранял власть лишь во время войны[649].

На таких условиях и было устроено шестого октября управление городом. Военным начальником был избран Верлгак (Vfcrlhac), в помощь которому было назначено четыре капитана. Он должен был дать клятву в сохранении верности городу в руки консулов и обязывался отдавать отчет городскому совету во всех своих поступках[650].

Но каково бы ни было расположение горожан к дворянам, как ни стеснительны были условия союза, аристократия нашла все-таки опору в своих действиях, помощь людьми и деньгами. Теперь могла она начать открытую войну с властью. Его пример служил побудительною причиною и для других городов Кверси и соседних областей пристать к делу восстания. Города Сент-Антонен и Милло[651], считавшиеся важнейшими городами после Монтобана, открыто взялись за оружие, решительно отказали власти в повиновении и, возбужденные дворянами и под их предводительством, направили свои силы на завоевание окрестных крепостей.

«Жители ваших городов, — писал Виллар седьмого октября к королю, — жители ваших городов: Монтобана, Сент-Антонена и Милло решили не принимать гарнизонов. Сколько мне известно, они собирают войска и укрепляются. Если это справедливо, то они могут причинить много зла в этой стране и совершить много предприятий, вредных для Вашего Величества[652]. Чрез несколько дней его предположения превратились в полную уверенность, что дела идут крайне дурно. «Люди нового толка, — пишет он 15–16 октября, — грабят и убивают католиков. Их силы так велики, что не иначе можно уничтожить их предприятия, как только с помощью оружия. Ежедневно созывают они соседей, захватывают пленных и крепости и укрепляют их»[653].

Действительно, едва только Монтобан дал согласие поддерживать восстание, как Ренье и другие дворяне, которые не нашли мест в городе, отправились против соседних замков. Ренье овладел Виллемюром на р. Тарн (близ Монтобана)[654], а за ним другие дворяне завладели городами: Коссадом, Негрепелисс, Малозом, Каденаком и Суиллаком в Кверси[655], Сен-Ромом. Нажаком и другими замками в Руэрге[656], Пюилораном, Сен-Поль Дамиатом, Витербом в Лораге[657].

Физиономия городов совершенно изменилась. Опять начались проповеди, движение, энергическая деятельность.

Но никто ни из буржуазии, ни из дворян не обнаруживал такой неутомимости и энергии, как Сериньяк. Он сам разъезжал по стране, останавливался в городах и замках и везде возбуждал жителей к восстанию[658]. Его голос имел большой вес между протестантами. «Умный и добродетельный»[659], он считался наиболее ревностным приверженцем «cause», наиболее решительным членом партии[660]. Частные личные выгоды он всегда оставлял в стороне, когда дело шло об общей пользе. Никто не обвинил его ни в излишнем честолюбии, ни в жадности[661]. Понятно, что его увещания могли оказывать, да и действительно оказывали сильное действие на умы.

Благодаря его влиянию присоединились к восстанию виконт Полэн и Монклар[662], как и многие города в соседних областях.

Между тем в Рокекурбе, куда, как мы видели, ушла партия «рьяных» из Кастра, уже седьмого октября вооруженный отряд завладел замком, в котором заперся Турнель с католиками. Укрепившись вполне в городе и отразив нападение королевского войска, явившегося на помощь Турнелю, «рьяные» захватили чрез несколько дней замок и город Оксиллон (Auxillon) в Лаворе, а потом и город Мазаме[663].

Таким образом уже в течение первой половины октября восстание не только началось, но охватило собою значительную часть западных областей Лангедока и успело утвердиться в важнейших городах.

Такой успех обусловливался главным образом тем единодушием, какое существовало между аристократиею и буржуазиею, и тою искренностью, какую обнаружили предводители восстания.

Это сказалось в первом же собрании, которое состоялось в Сент-Антонене между 10 и 18 октября[664]. Сюда собрались лишь депутаты нижнего Кверси и Лораге. Жеро де Ломан, сеньор де Сериньяк, был избран единогласно главою местной конфедерации. Буржуазия доверяла ему гораздо более чем кому-либо другому, оттого жители Монтобана не воспрепятствовали тому, что он избрал их город своею главною квартирою[665]. Монтобан же был назначен резиденцией) совета, состоявшего из выборных от обоих сословий. Обязанность членов совета заключалась в контролировании и надзоре за действиями главы, в заведывании финансовыми делами. Глава (chef) получил лишь право назначать в подвластные города. По собственному желанию, военных начальников, которые избирались из среды аристократов[666].

В то время, когда в Кверси, так сказать, санкционировался союз буржуазии и аристократии, и вводилось правильное управление целой областью, в других, соседних областях, в Руэрге и Альбижуа, в которых почти одновременно с Кверси было поднято знамя восстания, дела шли тем же путем. И здесь, как и в Кверси, необходимость установления прочного союза с буржуазиею заставила аристократию прибегнуть к созванию собрания.

В Руэрге собрание состоялось почти одновременно с Сент-Антоненским собранием. Оно ограничивалось лишь одною областью и было назначено в главном ее городе, Милло. Собрание приняло те же меры, как и Сент-Антоненское. Главою был избран Кастельперс, барон Пана, успевший уже заявить свои военные способности взятием городов: Коссада, Биуля, Каденака и других, а Милло был сделан, как и Монтобан, резиденцией) совета[667]. Здесь связь буржуазии с аристократиею была так прочно установлена, что спустя некоторое время, 10 ноября, жители Милло сами от себя предложили Ториаку (Tauriac), сеньору де Сент-Ром, собрать отряд в 120 человек[668].

Оба собрания, каждое отдельно, послали депутатов в Рошель с целью образования конфедерации[669].

1 ноября в Пейресегаде (Peyre-segade) было созвано третье собрание гугенотов. Как и первые два, оно носило характер местный и ограничивалось областями: Альбижуа и Кастрэ. То было собрание, состоявшее, главным образом, из аристократии верхнего Лангедока[670]. Но несмотря на это, его постановления показывали, какое влияние оказывала буржуазия, и как важен был ее союз для аристократии. Правда, Полэн, принадлежавший к одному из древнейших аристократических родов (Rabastens), был избран единогласно главою и получил право назначать губернаторов в подвластные города. Но зато над ним, для контроля над его действиями был поставлен совет, состоявший из пяти лиц, преимущественно из буржуазии, заседания которого происходили в Реальмоне. Взамен этого собрание дало Полэну полномочие собирать войска[671].

Итак, у аристократии оказалась та опора, которой она напрасно искала на севере. Города, с которыми она вступила в союз, снабдили ее войском, и она могла теперь с большею энергиею взяться за дело. В течение октября и ноября настроение буржуазии изменилось самым решительным образом, и то самое большинство, которое прежде готовилось отдаться в руки власти, теперь напрямик заявляло, что «готово лучше погибнуть, защищая жизнь своих членов, чем отдаться в руки убийцам»[672]. С каждым днем горожане становились все более и более твердыми в своих намерениях, и увещания Виллара не вели ни к чему[673]. Везде, в Гаскони и Бигоре, как и в Кверси, буржуазия вооружалась и совершала нападения на соседние местности. По Гаронне не было проезда, потому что большая часть крепостей была в руках гугенотов[674]. Купцы города Бордо жаловались, что их торговля страдает[675], а жители Тарба и Баньера (Bagnères) просили дать им губернатора и гарнизон, так как гугеноты, скопившиеся в Беарне, угрожали захватить эти города. Вообще, «с некоторого времени лица новой религии стали особенно надменны и решительны, даже и те, которые отреклись недавно от ереси»[676].

Имея таких союзников, аристократия могла смело рассчитывать на успех.

Действительно, едва только состоялось окончательное решение действовать заодно, выработанное на собраниях, как Сериньяк направился из Монтобана на замок Террид, находившийся в Гаскони. Он считал его своею родовою собственностью и потому счел себя вправе завладеть им. Укрепившись в нем, он стал осаждать города, лежавшие по Гаронне. Прежде всего он овладел аббатством Беллеперш, находившемся в миле от Террида. Все монахи были захвачены и брошены в реку, церковь разграблена, монастырь разрушен[677]. Укрепившись на западе, он повернул назад в Монтобан, потерпел неудачу пи осаде Рабастена, достиг, не встречая препятствий, до Бюзе (Buzet), небольшого городка подле Тулузы, и взял его[678].

В то же время протестантское оружие оказывало большие успехи и в других местностях. В Руэрге барон Пана при содействии Ториака с каждым днем расширял гугенотские владения. 15 января он разбил отряд Везена, не терявшего надежды захватить Милло[679], а потом направился к Соммиеру на помощь осажденным гугенотам. Между тем как его помощники успели завладеть Компейром (9 марта), Сен-Серненом[680] и другими замками.

В Альбижуа виконт Полэн овладел Ломбером (Lombers), а потом, 24 декабря, и городского крепостью, несмотря на то, что на помощь городу явился Лакрузетг с 200 человек конницы, 800 пехоты и войсками Альби и Гайлляка. Затем он взял Альбан и укрепился в Тилле, в области Альби. Большую поддержку оказывали ему в этом жители Рокекурба, не перестававшие совершать набеги в ту же область.

Между тем капитан Пюи успел захватить значительное число замков в Альбижуа. А капитан Кастельран — город Алэ.

Католики везде терпели неудачи. Едва только начинали они осаду, как отряд гугенотов, являвшийся на помощь осажденным, или принуждал их снять осаду, или совершенно разбивал их, результатом чего было присоединение новых замков к числу гугенотских владений.

В других областях, лежавших к югу от Кверси и Руэрга, восстание началось почти в одно время с ними. В Фуа, кажется, с ноября начаты были военные действия. Здесь восстание возбудил виконт Комон, пользовавшийся у гугенотов таким же, если даже не большим уважением, как и Сериньяк[681]. Благодаря его энергии и увещаниям восстание началось и в области Фуа. Города: Мазер, Мас-д’Азиль, Юр (Urs) и Карла, в которых держались гугеноты, оправились и единогласно провозгласили Комона своим вождем[682].

Таким образом, к маю 1573 г. восстание обняло собою все области юга, начиная от Кверси вдоль по западному берегу и внутри страны до Беарна. Искусство гугенотских генералов, общее сочувствие делу борьбы с властью, прочно установленный союз аристократии с буржуазиею и целая сумма других причин привели борьбу к тому, что большая часть замков и городов очутилась в руках гугенотов. Им принадлежал весь Беарн и значительная власть Бигора[683]. В Кверси они держали в своих руках Монтобан, Коссад, Каденак, Кардайляк, ла Тронкер и множество мелких замков. В Лораге — Пюилоран, Бюзе, Монтескью и много земляных укреплений. В Руэрге — Милло, Крессель, Компейр, Сенерак, Сент-Антонен, Сент-Легу (S. Lehous), Сю Разелль, Сент-Роман и другие города и замки. В Альбижуа — Ломбез, Реальм и много замков. В Каркассе — Алэ и замки на 25 лье в окружности, в Кастрэ — Кастр, Виан со многими мелкими крепостями[684].

Во всех этих городах стояли гарнизоны. Каждый был укреплен и находился в заведывании особого начальника, назначенного из среды дворян главою области[685].

Что же делало правительство? Какие меры принимало оно для подавления восстания? Оно оказалось вполне не приготовленным.

Производя резню, оно рассчитывало, что всякое сопротивление будет убито, что во всех тех областях, где кальвинизм был силен, он потеряет всякое значение, что путем обращений и под влиянием страха гугеноты ослабеют до того, что с ним будет легко справиться. Одна Рошель привлекла на себя всеобщее внимание. Туда стянуты были войска. Правительство было глубоко убеждено, что с ее взятием всякое волнение, если только оно возможно, должно будет затихнуть, мятежные города должны будут сдаться.

Правда, две армии были посланы на юг, но их вряд ли можно было назвать так. Лучшие солдаты были взяты на осаду Рошели, оставшиеся же годны были скорее грабить из-за угла, чем вступать в бой с правильно организованными силами.

Лишь тогда только, когда пронесся слух о беспорядках на юге, король послал в Гасконь Виллара с армиею, состоявшею, впрочем, из всякого сброда, набранного во всех провинциях Франции.

Виллар шел на юг, вполне уверенный в победе. Но эта уверенность скоро должна была исчезнуть. Едва только он прибыл на юг, как тотчас понял положение дел. Седьмого октября он, как мы видели, писал, что гугеноты укрепляются и могут причинить много бед стране. Это было лишь предположением с его стороны. Но в скором времени он успел вполне убедиться в силе гугенотов. 15 октября он пишет королю, что одно оружие может уничтожить сопротивление гугенотов, а в письме от 22 октября заявляет, что все увещания тщетны, что гугеноты стали так надменны, что одна сила может заставить их покориться[686]. Месяц спустя, 24 ноября, он сознается уже в своем бессилии подчинить гугенотов. «Сильно ошибаются те, — пишет он, — кто думает, что можно взять без артиллерии даже самую маленькую крепость гугенотов»[687].

Действительно, положение правительства на юге было крайне не утешительно.

Большинство жителей в восставших областях принадлежало их кальвинистской церкви и, за малыми исключениями, было враждебно настроено против королевской власти, в особенности же против ее представителей. Оскорбленная в своих правах аристократия охотно шла в борьбу с королем. Многие из тех, кого спасла от смерти сама власть, оказались наиболее ревностными ее противниками[688]. Нужны были крайние усилия, чтобы отвлечь ее от войны. Но напрасно испуганное правительство, постигшее, наконец, всю опасность своего положения на юге, обратило на дворян свою деятельность, адресовалось к ним с просьбами — не выходить из замков или возвратиться в них, уверяло в своем расположении, приказывало всем губернаторам и генералам заботиться о дворянах и не допускать их до восстания[689]. Если его усилия с этой стороны иногда и приводили к цели, то они все-таки мало помогали делу, так как дворяне-гугеноты, не поднявшие оружия против власти, не подымали его и за нее[690].

С другой стороны, у правительства не было ни сил, ни средств вести войну во враждебной стране. Брать налоги было совершенно почти невозможно, так как страна была крайне истощена. Жители южных провинций в своей просьбе королю представляют ужасающую картину тогдашнего положения народа.

«У бедного народа, — писали они, — отняли и жир, и мясо, и кровь. Представьте себе, Ваше величество, анатомированное человеческое тело, у которого сохранились лишь кожа да кости, — Ваш народ вполне на него походит»[691]. Такое положение было естественным результатом действий власти, и нарисованная картина далеко не была пустою фразою.

Когда-то в старые времена, при Людовике XI, налоги были невелики, не ложились страшною тягостью на народ. Так, область Дофине платила талью лишь 17 тысяч ливров, а Лангедок — 132 тысяч. Начиная с Франциска I, талья увеличились в Дофине на 40 тысяч ливров, а в Лангедоке — на 67 800 ливров, так что в мирное время один Лангедок платит 23 000 000 ливров[692]. Но этого мало. Таллион удвоен на все припасы. За производство увеличены пошлины; продана большая часть церковных имуществ, взяты всевозможные субсидии с городов. Но все эти тальи, субсидии, налоги и прочее ничто в сравнении с тем страшным разорением, которое приносят с собою грабежи крестьян солдатами, обращающими области в неприятельскую страну[693]. Народу нечем больше платить. У него нет даже и скота. Единственное спасение — освободить страну на десять лет от всяких налогов и поборов[694].

Монморанси-Данвиль, в своем письме от октября 1572 г., писаном раньше жалобы, вполне подтверждает донесение буржуазии. Лангедок, — говорит он, — представляет из себя картину полного разорения, бедности и бесплодия[695].

Но этого мало. Армии почти не существовало на юге, об артиллерии не было и помину. В каждом письме жаловался Виллар на дурное состояние войска. «С существующими силами, — писал он 15 октября, — я не в состоянии осилить гугенотов». «Их силы всегда в сборе, и мне нет возможности приблизиться к ним»[696]. В то время когда они объявляли, что придут драться с ним[697], он писал, что у него нет войска. Действительно, когда он прибыл в армию, то нашел в ней лишь три полка, вполне готовые к войне[698]. Пехоты почти не было, а пушки, правда, были, но такого качества, что с ними только «теряешь время»[699]. А между тем настоятельные просьбы, которые в каждом письме[700] он заявлял королю, не приводили к цели. 15 октября он писал королю: «У меня нет ни пушек, ни пороху, ни пуль, ни канониров»[701]. О деньгах и говорить нечего — их совсем не было[702]. Наскучивши просьбами к королю, он стал просить у него разрешения взимать их самому[703]. Но ни пушек, ни денег он не получал. «Ради Бога пришлите мне пушки, о которых я просил в двух моих депешах»[704]. Но, как видно, ответа не последовало. «Я чувствую большой недостаток в артиллерии, — писал он И октября. Те пушки, которые находятся в Бордо — совершенно испорчены[705]. Напрасно он грозил опасностью потерять Кверси и Руэрг[706], объявлял, что дела идут дурно[707], — правительство не присылало ни войск, ни пушек. В ноябре повторяются прежние жалобы. «У меня только четыре пушки, мало пороху и пуль, — писал он герцогу Анжуйскому»[708].

Подобное состояние армии вполне отразилось на всех предприятиях Виллара. По словам гугенотов[709], он вторгнулся в Гиень с десятитысячным войском, набранным, впрочем, в Анжу, Турени, Аженуа из всякого сброда, осадил замок Террид и взял его. Тогда еще не вполне исчезла уверенность в могуществе правительства, а рассказы о десяти пушках и многочисленном войске сильно действовали на умы. Отряд, оставленный Сериньяком и состоявший из 120 человек, был слишком слаб, хотя и здесь уже Виллару пришлось несколько раз возобновлять канонаду[710].

Это была первая, но зато и единственно удачная победа Виллара. Правда, она заставила гугенотов очистить Гасконь[711], но ни мало не упрочила положение католиков. Уже осада Коссада, защиту которого взял на себя известный своею храбростью Ламотт-Пюжоль, показала, чего можно было ожидать от армии Виллара.

В то время, когда он писал к королю просьбы о присылке орудий, гугеноты укрепляли город. В Коссад был введен крепкий гарнизон, его снабдили всем необходимым[712]. Виллар вполне верно предсказал исход осады. Гарнизон Коссада не только избавился от осады, но и сам поставил в осадное положение армию Виллара[713]. Три недели тянулась осада, и во все это время осажденные не давали покоя Виллару ни днем, ни ночью[714]. Громадные потери вместе со страшными холодами вынудили снять осаду и идти на мелкие крепости. Здесь победа была легка, но зато и отплата за разорение была значительна. Виконт Гурдон, замки которого особенно пострадали, преследовал Виллара по пятам[715] и в мелких стычках до того ослабил его армию, что о новой осаде и именно осаде Монтобана (на что Виллар рассчитывал вначале)[716] нечего было и думать. Вместо победы и осады мятежных городов войско Виллара стало грабить жителей и совершать всевозможные неистовства в стране. Их поведение вызвало всеобщее неудовольствие, и крестьяне сами стали производить нападение на королевское войско[717].

А между тем жалованье не выдавалось войску. Ни денег, ни боевых снарядов не было. Напрасно просил Виллар прислать ему помощь. На его просьбы не было ответа. Даже хуже. В марте 1573 г. от него потребовали присылки к Рошели целого отряда под предводительством Гуа (Goas)[718]. Это было решительным ударом для армии Виллара. Бедная полуголодная армия разбилась на отряды, которые были истреблены по частям раздраженными крестьянами[719]. Виллар должен был прекратить военные действия и предоставить юг власти гугенотов[720].

* * *

Слух о всеобщем восстании против королевской власти, пример и увещания Рошели, Монтобана и других городов, привели мало-помалу и весь восточный Лангедок в движение и дали возможность партии «рьяных» захватить в свои руки управление делами. Старейший город, Ним, служил здесь главным двигателем восстания.

Мы видели, как постепенно усиливалась и приобретала все большую и большую уверенность в своих силах партия «рьяных». По ее настоянию Жуайезу было отказано в принятии гарнизона. Правда, прежний дух оставался еще не без влияния. Ответы жителей Нима Жуайезу были исполнены выражений самой глубокой преданности королевской власти. Но уже и в них стали слышаться иные ноты. В одном из своих ответов они писали, что подчинятся только тогда, когда все поводы к недоверию исчезнут, а теперь они готовы претерпеть всевозможные страдания скорее, чем отдадут свою шею под нож убийцы или палача[721]. Для власти подобный ответ был равносилен прямому объявлению войны. Такой же ответ жителей Монтобана был признан, как мы видели, доказательством крайне мятежного настроения умов.

Действительно, все события влекли и Ним к восстанию. Партия «рьяных» сделалась всемогущею, и к половине ноября город стал открыто вооружаться. Прибытие Данвиля с войском в Лангедок нимало не изменило положения дел. На предложение его сдаться гугеноты отвечали отказом[722]. Ответ их, посланный уже в конце ноября королю[723], обрисовывает вполне то изменение, которое произошло в настроении жителей: «Мы не можем не считать себя жестоко оскорбленными, имея пред глазами пример страшного вероломства и жестокости наших врагов», которые и до сих пор заправляют делами. Мы объявляем открыто, что не можем считать ни декларацию, ни приказы истинными вашими словами и приказаниями, и думаем, что они сами составляли их». Но «если Вы, Ваше величество, передадите свое имя бесчеловечным заговорщикам на нашу жизнь, гонителям нашей религии, тогда мы обратимся к Богу мести, отцу и покровителю угнетенных»[724]. Они объявляли, что готовы повиноваться королю, но коль скоро власть исходит из рук тех, кто преследует их, они отказываются принять ее, как отказываются изгнать иностранцев из стен своего города, которые служат для них единственною гарантиею жизни. Они говорили, что не вменяют убийств в вину королю, но отказывались верить всем его уверениям и эдиктам и требовали чего-нибудь более прочного, чем обещания лиц, которые уже раз нарушили эти обещания[725].

Подобный ответ ясно показывает, что жители решились действовать, что они считают бесполезным всякий иной путь, кроме войны. Действительно, в это время в городе кипела работа. Одни составляли отряды, шли на завоевание мелких замков в окрестностях Нима[726], другие занимались вооружением и укреплением города. Городской совет принимал самые энергические меры для достаточного снабжения города всем необходимым. Делались большие заказы бомб, ружей и пушек[727], принимались все необходимые меры для содержания солдат на случай осады[728]. В заседании совета (2 декабря) решено было употребить на это все доходы города, все налоги, а также доходы католических церквей и суммы, вырученные от продажи имущества католиков и протестантов, оставивших город[729].

Деятельность городского совета был та успешна, энергия жителей была так велика, что уже к концу ноября гугеноты захватили около 80 крепостей[730].

Город управлялся совершенно самостоятельно. Во главе городского управления стояли консулы, а для заведывания военными предприятиями был избран дворянин Сент-Ком, получивший название губернатора города. Взаимные права и обязанности губернатора и города были строго определены. В заседании городского совета были редижированы законы, гарантирующие город от всякого произвола со стороны аристократии. Они заключались в том, что увеличение числа войск в городе или допущение войск иностранных может быть дано лишь с разрешения веча, что переговоры с послами, будут ли то союзники или неприятель, должны производиться губернатором в присутствии консула и двух советников, что никто кроме веча не вправе ни впустить в город католика, ни выдать паспорт для входа и выхода из города, что ключи от городских ворот должны быть в двух экземплярах и находиться и у губернатора, и у консула, что споры и дела между солдатами и горожанами должен судить не губернатор, а обыкновенный городской суд, что часть добычи достается городу, а для контроля избирается горожанин, который обязан сопровождать губернатора во всех его походах, что, наконец, охранение важнейших ворот в городе принадлежит горожанам[731].

Таково было состояние, в каком очутился Ним, таковы были принятые им решения. Как ни стеснительны они были для знати, все-таки знать находила в Ниме поддержку и могла с большиею энергиею вести дело восстания.

Но материальная помощь Нима была ничто в сравнении с тою нравственною поддержкою, какую давал Ним восстанию.

Как главный и важнейший центр кальвинизма в восточном Лангедоке, он обладал громадным влиянием на все города своей области. Пока в Ниме шла борьба партий, и он не мог стать в ясные и определенные отношения к власти, города окрестных областей — Виваре, Жеводана и других — ждали решения старейшего города. На них отражались вполне все колебания нимского веча. И в них, как и в Ниме, происходили споры между партиями, и им также мало не доставало (по словам современника), чтобы сдать свои города королю, как и Ниму. Поэтому, едва только Ним открыто пристал к восстанию, как в окрестных городах «рьяные» одержали верх и военные действия открылись в гористых областях Лангедока[732].

Особенно сильны были гугеноты в городах Обена, Прива и Пузен[733]. Ободренные примером восставших городов, они не только укрепляются в своих крепостях, но и начинают захватывать соседние замки. Так, жители города Вивиера (Vivers) и других, лежащих по соседству, собирают около шести тысяч войска, разрушают предместья и укрепляют замки[734]. А в это время в Виваре гугеноты захватывают замок Шейлар (Cheylar)[735]. Замок считался неприступною крепостью, и взятие его ободрило гугенотов. С торжеством рассказывали они, как повесил нос и менялся в лице губернатор Дофине, Горд (Gordes), когда ему донесли о взятии крепости[736]. Кроме того, они отобрали у католиков город Вилленеф, захваченный католиками еще в сентябре во время того страшного испуга и оцепенения, в каком находились гугеноты. Избиение католиков и особенно священников, произведенное гугенотами, было ужасно. Всех, кто оказывал им сопротивление, они убивали на месте. Два дня дрались на городских улицах, пока, наконец, гугеноты не заставили королевский гарнизон сдать город.

Ужас, наведенный их подвигами на жителей страны, их успехи и завоевания уничтожили оппозицию сколько-нибудь прочную со стороны королевских войск, и путь из Виваре в Ним сделался вполне свободен[737]. Занятие ряда крепостей было результатом победы[738]. Город Миребель[739], замки: Крюссоль[740], находившийся против города Валенса, Лагорс, Салава и Бозас, также как и город Дезен и множество других были приведены в состояние обороны. Во главе отрядов стояли повсюду лица, избранные городами ми известные своею храбростью. То были большею частью местные дворяне, как, например, сьер Гарриг и другие[741], хотя часто были избираемы в губернаторы и лица среднего сословия.

Вообще деятельность гугенотов была и здесь так же успешна, как и в западных областях. К маю 1573 г. в их руках находилась вся Севеннская область, значительная часть Виваре, много замков в Велэ и южных частых Лангедока около Нима.

Восстание началось здесь позже, чем в западном Лангедоке, его начала сама буржуазия, возбужденная примером и успехами гугенотов на западе. Она вела войну с властью при помощи и содействии знати. Успехи, обнаруженные конфедерацией), обусловливались и здесь тою крепостью союза, какая существовала между сословиями, и тем бездействием, тем бессилием, какое проявляла власть.

Преобладание буржуазии сказалось вполне на взаимных отношениях сословий и на тех учреждениях, какие были введены в новообразовавшееся государство. Уже в конце ноября открытие свободных сообщений между Нимом и городами Виваре заставило гугенотов обратить особенное внимание на свои силы и возможно лучше организовать их. Партия сильно страдала вследствие отсутствия общего глав и тех раздоров, которые возникали между равноправными губернаторами отдельных городов. С этой целью в Ниме[742] состоялось собрание депутатов от провинций восточного Лангедока, и на нем был выработан устав, по которому должно было совершиться управление страною. При том положении, в каком находились гугеноты, при полном убеждении их, что король в руках врагов верных, самостоятельное управление страною было делом настоятельной необходимости, и собрание гугенотов решилось устроить нечто вроде республики в областях, находившихся в союзе с Нимом в «ожидании того времени, когда Богу будет угодно изменить сердце тирана и восстановить во Франции хороший порядок вещей, или воздвигнуть соседнего государя для освобождения несчастного народа, собрание постановляет избрать путем всеобщей подачи голосов (par suffrages publics) всеми гугенотами главу для каждого города отдельно, как для заведывания делами военными, таки для управления и наблюдения за общественным порядком.

Этим полагалось основание независимому, самостоятельному правлению. Верховная власть переходила вполне в руки народа, который избирал из своей среды главу для заведывания делами. Но «глава» не был неограниченным властителем избравшего его народа. Народ, передавая ему верховную власть, определял и те меры, которые необходимы для ограждения интересов и безопасности страны. В помощь главе назначался совет из двадцати четырех лиц, избираемых безразлично из среды дворян или простого народа, и сверх того еще 75 человек из жителей города и соседних с ним мест, которые вместе с советом 24-х и главою образуют совет ста[743].

Ведению обоих советов подлежат все дела республики, гражданские и уголовные, общественное управление, как и заведование военными делами. Но между ними существует и различие. Совет 24-х не имеет права без совета ста ни изменять законов, вводить новые и отменять старые, ни определять налоги и вообще заведовать финансовою частью, ни заключать мир или объявлять войну[744]. Все эти дела подлежат ведению совета ста. Совет 24-х компетентен лишь в делах уголовных и гражданских[745]. Он может разрешать споры между гражданами и наказывать смертною казнью преступников[746]. Но даже и здесь его решения не имеют безусловной силы, На решения малого совета можно было апеллировать в совет ста[747]. Зато глава не имеет права предпринимать что-либо без согласия на то членов совета 24-х[748].

Но эти установления были не единственным только ограждением прав народа. С целью предупредить злоупотребления и стремление к самовластию как со стороны главы, так и со стороны членов малого совета, ежегодно в январе совет ста должен был избирать главу и малый совет в новом составе[749]. Было строго предписано не избирать одно и то же лицо дважды к ряду. Тот, кто пробыл главою или челном совета один год, лишался права быть избранным на следующий год[750]. Новоизбранный совет немедленно же кассирует полномочия 75 членов большого совета и приступает к выбору новых на тех же основаниях, на каких происходит и выбор его самого[751].

По такой системе должен был управляться каждый город конфедерации отдельно[752]. Но этим еще не достигалось единство всей конфедерации. Для достижения этой цели все городские советы должны собраться вместе и на этом общем собрании[753] избрать общего всем главу, который должен заведовать военными делами и командовать войсками конфедерации. В помощь ему и для контроля над его действиями назначался особый совет. Но главе предоставлялась известная свобода действий. Он мог спрашивать мнения у своего совета лишь тогда, когда дозволят то обстоятельства[754]. Для устранения беспорядков на случай смерти вождя избирается 5 или 6 человек в качестве наместников главы, которые должны немедленно по очереди вступать в управление делами, если избранный глава погибнет на войне или от руки убийцы[755].

Такова была организация, которая была решена на собрании. В ней исчезало всякое различие сословий. Дворянин и буржуа могли рассчитывать в одинаковой степени быть избранными в члены управления. Вся власть сосредоточивалась в руках народа, и он мог выбирать кого было ему угодно. Аристократы могли рассчитывать на возможность быть выбранными даже в гораздо меньшей степени, чем буржуазия. Правда, за ними гарантировано было право быть членами совета; но могло случиться, что большинство членов будет выбрано из среды городского населения. С другой стороны, строгий надзор за действиями главы, отнятие у него права распоряжаться делами самовольно, без совета, ограничение одним годом срока, в который он мог управлять делами, отнимало у знати возможность действовать смело и решительно в деле полного своего преобладания.

Но эти уступки были не единственным только ограничением для деятельности дворянства. Они еще были недостаточны для установления прочного союза. Среди гугенотов существовала консисториальная партия, разрыв которой с партиею политическою, подготовляемый давно, в эту эпоху обнаружился вполне. В лице своих представителей, пасторов, она вступила в борьбу с аристократиею и примкнула к буржуазии. Правда, она заодно с знатью возбуждала народ к восстанию против власти, но рядом с этим она старалась поселить в горожан недоверие к знати. Ей не по нраву было то преобладание, которое в среде партии получили дворяне, преобладание, лишавшее ее права и возможности быть полными распорядителями дел как этой партии, так и всех кальвинистов.

Дворяне были вынуждены сделать уступки и пасторам и заручиться их поддержкою. Но то были далеко не важные уступки. Они состояли лишь в обязанности относиться с полным уважением к представителям церкви, совершать нравственные поступки, следовать строго предписаниям церковной дисциплины, редижированной на национальных синодах. Аристократия беспрекословно согласилась на все это, по крайней мере не встречаем в последующее время никаких заявлений, направленных против этих уступок, никакой оппозиции в среде знати этим постановлениям нимского собрания. Она дала свое согласие на то, чтобы при выборе диктатора было обращено внимание на его личные качества, чтобы он имел страх божий и охранял церковь божию[756], другими словами, чтобы он был угоден пасторам, чтобы его поведение не противоречило постановлениям церкви. Она без сопротивления приняла предложение о том, чтобы правила церковной дисциплины блюлись строго, как главою конфедерации, так и всеми ее членами, не противоречила внесению предложения о том, чтобы консисториям оказывать помощь при наказании преступников[757] и назначить особых лиц (prévôts), которые должны всегда находиться при армии для приведения в исполнение наказаний за нарушение дисциплины церковной и военной[758].

Все исчисленные уступки как в пользу церкви, так и в пользу буржуазии дали возможность знати и здесь, в Восточном Лангедоке, найти не менее, если даже не более сильную поддержку у буржуазии. Она получила от буржуазии деньги и войска. Собрание ввело правильную систему взимания налогов. Оно разрешило главе и его совету избрать особых чиновников как для сбора податей, так и для приема денег и контроля над сборщиками и обязало этих последних повиноваться совету и исполнять его приказания[759].

Заключенный на таких условиях союз оказался достаточно прочным. Буржуазия считала себя достаточно огражденною от насилий дворян, а дворяне были на время удовлетворены тем, что получили средства вести борьбу с властью.

Этим объясняются те успехи, каких достигли гугеноты в восточном Лангедоке. Но то была не единственная причина их успехов в завоевании крепостей, в подчинении своей власти всей почти области. Как и в западном Лангедоке, много содействовали им в их завоеваниях и та слабость, та нерешительность, какую обнаруживала власть и здесь, как и в других местах.

Подобно армии Виллара, и армия Данвиля не обнаружила особенных способностей побеждать. Много вредило ее успехам дурное ведение дел. У правительства не было ни денег, ни хорошо устроенного и сколько-нибудь достаточного войска. Оттого Данвиль жаловался, как и Виллар, что армия его плоха, что с наличными силами он не в состоянии вести войну.

Рошель привлекала тогда исключительное внимание правительства и отнимала войска у других провинций. «В моем губернаторстве», — писал Монморанси-Данвиль королю, — я нашел лишь пять рот пехоты, по шестидесяти человек в каждой, под командою Сен-Жерана. Но он увел с собою лучших солдат в Бруаж»[760]. Как и Виллар, в каждом почти письме он просит короля прислать войско и разрешить собирать деньги ему самому. «Для усиленных действий, — писал он, — мне необходимо иметь от 10 до 12 тысяч пехоты и батарею в 18 или 20 пушек»[761].

Правда, Данвиль был поставлен в лучшее положение, чем Виллар. Он был послан на юг тогда, когда восстание уже началось. Король разрешил ему собрать в Лангедоке, Дофинэ и Провансе 12 000 человек и предоставлял в его распоряжение 50 000 ливров, которые провинция должна была казне, как налог на лишнюю соль, и сверх того еще 30 000 в виде займа, уплата по которому должна была производиться из сумм вырученных продажею имуществ, принадлежащих мятежникам[762]. Но надобно было прежде собрать и войско, и деньги в страшно разоренной стране. На Штатах, собравшихся в Монпелье в 1571 г. и в Безьере в сентябре 1572 г. депутаты прямо заявляли королю, что Лангедок не в силах нести никаких податей, что он разорен и войнами, и страшными морозами, а потом засухою 1571 г., убившими всю жатву и виноградники, что страшная смертность господствует среди народа[763]. Во имя привилегий своего края протестовали они против новых поборов и указывали на бедность и бесплодие страны[764]. Был послан даже посол к королю с просьбою от страны избавить ее от всяких новых поборов[765]. Правда, на Штатах в Монпелье, созванных Данвилем к 16 января 1573 г., было разрешено взимание предписанной королем суммы, но эти Штаты вряд ли можно было признать компетентными. Ни один дворянин не явился в это собрание, да и вообще число членов его было очень невелико. Страна вовсе не выражала в этом случае степени своей экономической выносливости[766]. Да кроме того, предписанную сумму нужно было прежде собрать.

Лишь с трудом успел Данвиль собрать четыре тысячи человек для ведения воины[767].

Таким образом, и деньги и войско существовали больше на бумаге, чем в действительности. Но и этого мало. Если у Виллара было дурное войско, мало денег, зато у него было искреннее желание поддержать авторитет власти. Он не имел, по его собственным словам, «недостатка в доброй воле». Напротив, Данвиль сражался не из любви королевской власти, не из-за вражды к гугенотам. Когда-то, — говорил Д’Обинье, — он вел войну в Лангедоке по страсти, теперь — по обязанности[768]. Его отношения, как и отношения всей его семьи к королевской власти, сильно изменились в последнее время. Он знал, что в списке дворян, составленном в тайном совете, его имя, как и имена его братьев, фигурировали рядом с именами гугенотов, что лишь благодаря отсутствию его старшего брата, маршала Монморанси, голова его и его братьев уцелела в ночь на 24 августа. Оттого его сочувствие не было на стороне власти, и военные предприятия он вел крайне вяло. Он осаждал лишь мелкие, незначительные замки и города и обходил главный центр гугенотской деятельности в восточном Лангедоке, Ним, постоянно заключал перемирия и давал гугенотам полную возможность усилиться.

Католики Лиона и Тулузы снабдили Данвиля деньгами, католики Гаскони, Лионнэ, Дофинэ и других провинций дали ему войско[769]. «Они ненавидели Ним» и ждали, что на него прежде всего направит свои удары войско короля.

Данвиль не оправдал их ожиданий. Он ограничился лишь по отношению к Ниму требованием принять гарнизон, но, получивши отказ, не думал приниматься за его осаду. Он начал военные действия в январе 1573 г. взятием замков Монпеза, Ко-виссона и Сен-Жени и 11 февраля обложил небольшой городок Соммиер. Городская крепость не принадлежала к числу особенно сильных и недоступных. Лишь с одной стороны город имел собственную защиту в скалах и обрывах, в других же частях его окружали две стены, на которых торчали старые четвероугольные башни. Весь гарнизон состоял из 200 человек под начальством Гремиана[770]. И это в то время, когда Данвиль обладал уже армиею в 10 000 пехоты, значительною кавалериею и имел в своем распоряжении 8 больших орудий и 6 малых (couleverines)[771]. А между тем осада длилась около двух месяцев, часто производились атаки, но всегда с уроном. Только 9 апреля, и то вследствие недостатка в боевых снарядах, Гермиан сдал крепость, нона самых выгодных условиях. Гарнизону дозволено было с оружием выйти из города и направиться куда угодно[772]. Данвиль потерял тысячу человек убитыми и ранеными[773], и, главное, потерял лучшее время на осаду ничтожного городка. Испуганные вначале громадностью королевского войска, гугеноты, — говорит современник, — стали потом укрепляться и заботиться о своих делах лучше, чем когда-либо, и мало-помалу овладели всею страною почти без выстрела[774].

Взятие Соммиера не дало в результате никаких особенных выгод для правительства. Данвиль вел дело по-прежнему крайне вяло. Он овладел еще двумя или тремя замками[775], но гарнизон их был отпускаем на тех же условиях, как и гарнизон Сомимиера. Силы гугенотов не были ослабляемы, тогда как, напротив, силы власти, ее армия претерпевали сильный урон. Значительное число убитых и раненых, развивавшиеся болезни, выводившие из строя около половины армии, вынудили Данвиля принять перемирие на месяц и распустить свою армию[776].

16 мая начата была новая кампания против гугенотов, но она длилась недолго и была еще менее успешна, чем первая. Гугеноты завладели многими городами и в Лангедоке, и в Виваре[777], а Данвиль, обложивший только теперь Ним, ограничился лишь стоянием подле города[778], и в конце мая заключил с гугенотами новое перемирие до 15 августа[779].

Таким образом и здесь, благодаря прочности союза, заключенного с буржуазиею, и недобросовестное поведение Данвиля, аристократия успела оказать значительные успехи. Вся Севеннская область, большая часть Виварэ и собственно Лангедока очутились к маю 1573 г. в руках гугенотов, и силы и смелость их стали так велики, что они единодушно отвергли тот мир, который Рошель заключила с правительством, мир, гарантии которого уже не были в состоянии удовлетворить и половину тех требований, которые они ставили условием прекращения войны.

* * *

Восстание не ограничилось лишь теми областями, которые лежат к югу от Луары и к западу от Роны. Едва только оно успело обнять собою эти области, как тотчас же перешло на противоположный, восточный берег Роны, и в Дофинэ нашло богатую почву.

Здесь оно носило на себе характер чисто аристократического движения. Города, которыми прежде владели здесь гугеноты, были потеряны ими, и восстание могло найти поддержку лишь в одних замках. А это была сильная поддержка. Может быть, ни в одной области кальвинизм не нашел такой массы последователей среди аристократии, как здесь. Большая часть аристократических родов, возводивших свою генеалогию к самым отдаленным временам, приняла кальвинизм. Таковы были, например, аристократические роды Арбалетье[780], Аргу[781], баронов де Валуз[782], Монбренов[783], Ледигьеров[784] и многих других. Их энергия и храбрость были известны: они успели заявить их еще в первые религиозные войны. Но теперь, лишенные важнейшей поддержки, которою обладали дворяне Лангедока, лишенные помощи от городов, они до января 1573 г. не начинали враждебных действий. Между гугенотами ходил слух о том, будто они охладели[785], будто Монбрен заперся в своем замке и упал духом под тяжестью несчастий[786]. Но то был далеко не верный слух. Аристократия не могла и здесь одна, лишь собственными силами вести борьбу с властью. Она ждала лишь удобного случая, ждала нравственной поддержки со стороны гугенотов, живших в по ту сторону Роны. Поэтому лишь только восстание началось в восточном Лангедоке, как в январе 1573 г. и в Дофинэ открылись враждебные действия против власти.

Ледигьер первый начал борьбу. Война, боевые подвиги составляли для него цель жизни. Назначенный родными к юридическому поприщу, получивший даже воспитание в этом смысле, он тотчас же по смерти своего опекуна бросил занятие правом и поступил в армию Горда. Кальвинизм произвел на него сильное впечатление, и он оказался одним из первых и самых ревностных его последователей. В первую же религиозную войну он оказал чудеса храбрости, и с этого времени партия возлагала на него все свои надежды. «Если он будет жить, то заставит многих говорить о себе», — так отозвался о нем один из ветеранов, сражавшихся с гугенотами против католиков[787].

Король отлично понимал все то значение и влияние, каким пользовался Ледигьер между дворянством Дофинэ. Поэтому, едва только начались волнения на юге, Горд, губернатор Дофинэ, употреблял все усилия для привлечения Ледигьера на сторону власти. Но блестящие предложения не произвели на Ледигьера ожидаемого действия[788], и он наотрез отказался бросить дело гугенотов. К январю он успел собрать небольшой отряд, состоявший из дворян, известных своей храбростью и преданных ему[789], и с ними начал войну и захватил соседний замок Амбель. Укрепивши его и оставивши в нем губернатором Бастьена, он с остальным войском направился в город Ман (Mens) и здесь основал главную квартиру[790]. Слух о его подвигах привлек к нему новую массу дворян, и теперь для него открылась возможность предпринять более смелые подвиги. Он был враг всякого покоя, враг выжидательной политики в войне. Его энергия и решимость не останавливались ни пред какими препятствиями. С небольшим отрядом он перелетал из одной области в другую, и везде победа была его верным спутником. Города Карп взят с первого же приступа[791]. Оттуда — поход на Гренобль, и армии королевской как не бывало. Лишь три или четыре человека спаслись от смерти[792]. В это время жители небольшого городка, Фрейссиньер, посылают к нему просьбу спасти их от католиков, обложивших крепость. В несколько переходов Ледигьер добрался до города, прогнал католиков, освободил город и разбил милицию города Гап (Gap), явившуюся на помощь осаждавшим[793].

Между тем другие аристократы, в том числе Сен-Обан[794] и Брагар[795], соединились с Монбрэном, личностью не менее энергическою, чем Ледигьер, и пользовавшеюся большим авторитетом среди дворян. То был истый феодал, тип дворянина прежнего, средневекового строя. Член одной из самых знаменитых фамилий Дофинэ, он сильнее, чем кто-либо другой в его время, сохранил любовь к старому порядку и те нравы, которыми отличались феодальные дворяне. Как и Ледигьер, он любил войну для нее самой, но, ведя ее с властью, он считал себя вправе открыто заявлять, что он не признает ее существования. Король написал ему письмо, «смелое, надменное и достойное короля». Он был не доволен, что Монбрэн осмелился ограбить королевский багаж. «Как, — воскликнул Монбрэн, — король пишет мне как король и в такой форме, как будто я обязан признавать его власть! Пусть он знает, что я готов признать его королем во время мира, но во время войны — все товарищи»[796]. Во всех религиозных войнах он был главным деятелем, и католикам не было от него пощады, как не было пощады и католическому культу. Гугеноты смотрели на него с величайшим уважением. «Храбрый» было единственным именем, под которым он слыл между ними[797]. Зато правительство ненавидело и боялось его больше даже, чем Ледигьера. Как и по отношению к этому последнему, оно употребляло все усилия, чтобы изолировать Монбрэна, отклонить его от войны[798], но потерпело и здесь неудачу. Никакие просьбы не могли спасти его, и он был повешен[799].

Его смелость и уверенность в себе были так велики, что, собравши всего 200 человек пехоты и 18 человек конницы, он начал военные действия. Он составил план войны и склонил жителей Виварэ присоединиться к нему, с целью захватить важнейшие города Дофинэ. Но план был открыт, и ему пришлось переменить образ действий. Оставивши в стороне города Валенс и Монтейль, он направил свои удары на Ориньер, Серрес и другие города и успел с небольшими усилиями захватить их в свои руки[800].

Теперь для двух гугенотских армий, действовавших в Дофинэ, открылась возможность развить все свои силы. В апреле Аедигьер соединился с Монбрэном, и города один за другим попадали в их руки. Провансальская армия была разбита, и благодаря этой победе города: Кондорэ, Нион, Менебр и другие вынуждены были подчиниться власти гугенотов[801]. Везде в этих городах вводил Монбрэн, избранный главою всего Дофинэ, новые порядки и назначал губернаторов из дворян.

Все эти завоевания, а особенно победа над конницею Горда, навели такой ужас на католиков, что они отказывались от всякого сопротивления войскам Монбрэна. А между тем гугеноты стали воодушевляться и целыми толпами приставали к армии. Уже к июню 1573 г. в одной армии Монбрэна насчитывали до 3 000 человек[802]. Уверенность в успешном исходе борьбы сделалась так сильна, что когда был заключен в июле 1573 г. мир с Рошелью, Монбрэна едва успели уговорить прекратить военные действия только на несколько недель[803].

* * *

Таким образом, к половине 1573 г. восстание обняло собою весь юг. Главным деятелем восстания оказалась аристократия, опиравшаяся на ту поддержку, какую оказывали ей города, среднее сословие, обнаружившее особенно в восточном Лангедоке, замечательную энергию и стойкость в борьбе.

Но как ни успешны были действия гугенотов, они все еще носили на себе характер чистой случайности, опирались на энергию личностей, не были результатом общей, совокупной деятельности всей партии. Три области, вступившие в борьбу с властью, делились на множество отдельных частей, имели в своей главе независимого вождя и все предприятия начинали и вели исключительно одними и теми же силами, которые были у них в распоряжении. Если известная организация и была введена, то это была организация местная, не выходившая за пределы одной области. Только в одном восточном Лангедоке она обнимала собою значительное число городов, — в западных областях, Кверси, Руэрге, Бигорре и т. п., такой общей всем организации не было: каждая область управлялась вполне независимо от других.

Чем сильнее разгоралось восстание, чем больше становились успехи гугенотов, тем яснее должны были обнаружиться недостатки существовавшего у них устройства. Предприятия могли быть совершаемы и в более обширных размерах, а между тем разъединенность ставила на каждом шагу препятствия. Кому предоставить главное начальство над союзным войском, откуда и каким образом добывать средства для содержания войска, кто и как должен контролировать действия вождя — эти и подобные им вопросы оставались нерешенными, несмотря на все более и более увеличивавшуюся их настоятельность.

Сознание необходимости изменить существующее устройство сделалось особенно сильно в первые же месяцы 1573 г. Начиная с февраля и кончая маем, гугеноты употребляли все усилия для создания общей всем областям организации. Сначала в Андюзе, потом в Милло и, наконец, в Реальмоне, собирались они для составления правил об управлении делами страны.

К сожалению, данных для точного и подробного изложения деятельности гугенотов в этом отношении слишком мало. Постановления общего андюзского собрания были простым подтверждением частного нимского[804]. Неизвестно, распространялись ли они на все области. Как кажется, они имели силу для тех только областей, в которых были введены прежде. Депутаты от других областей, как, например, от Руэрга, имели полномочие вести переговоры с Нимом и подвластными областями лишь насчет взаимной поддержки имеющимся в распоряжении их силами[805] и кроме того, насчет введения общей системы в управление финансами[806]. Но к каким результатам привели эти переговоры — источники об этом умалчивают.

Что касается до собрания в Милло, состоявшегося в апреле (26 числа) 1573 г., то все сведения наши о нем ограничиваются лишь тем, что мы знаем, что оно существовало, и что виконт Пана был вновь избран губернатором Руэрга, а в помощь ему, в виде наместника, назначен был Лас-Рибес[807].

Лишь о собрании в Реальмоне имеются более положительные и точные сведения.

Это собрание было первою попыткою ввести прочную организацию в среду гугенотской партии и, насколько то было возможно, централизовать ее силы. Но оно ограничивалось в значительной степени лишь областями Гиени и западного Ланегдока. Оно было создано к маю месяцу 1573 г.[808] вследствие предложения виконта Полэна, и на него явились депутаты от верхнего Лангедока, Кверси, Лорагэ, Руэрга, Фуа, Арманьяка и других соседних с ним областей. Большинство членов собрания состояло из знати, и потому их постановления резко разнятся от тех, которые были составлены в Ниме и Андюзе. Здесь еще на первых собраниях было дано большое значение централизации, и назначение губернаторов в мелкие города зависело не от самих городов, как в Ниме, а от главного начальника области. Реальмонское собрание сохранило в силе прежние постановления, но поделило несколько иначе, чем прежде, подвластные ему области. Было образовано шесть[809] округов:

1) Руэрг, отданный в распоряжение барону и виконту Кастельнерсам;

2) верхний Кверси, находившийся под управлением Гурдона;

3) Лорагэ, переданный Терриду;

4) Фуа — Комону;

5) Арманьяк и Бигорр — Астараку де Фонтрайлю;

6) Альбижуа с Кастрэ и диоцезом Сен-Понс (S. Pons), где главным начальником был сделан Полэн[810].

Но собрание не остановилось на одном переделе гугенотских земель. С целью объединения гугенотских сил, оно постановило считать главным начальником того из шести губернаторов, который призовет остальных к себе на помощь. Ему принадлежало в этом случае главное начальствование над армиею, и все призванные вожди должны были вполне и беспрекословно повиноваться всем его распоряжениям[811].

Но зато оставались в полной силе все те распоряжения, которыми ограничивалась власть губернатора. Советы по-прежнему должны были избираться и из среднего сословия и контролировать действия главы (chef).

Впрочем, недоверие к знати было значительно ослаблено. Собрание назначило трех сборщиков податей, разрешило новый набор войска и дозволило дворянам усилить гарнизон в городах[812].

* * *

Таково было то состояние, в каком находилась кальвинистская партия на юге. Ее военные успехи были значительны и всякий раз увеличивались все более и более; возможность быть подавленною королевскою армиею исчезла вместе с исчезновением одной и ослаблением другой армии, находившейся под начальством Данвиля. С другой стороны, внутри самой партии произошли изменения, которые, как ни скудны наши сведения о мерах, принятых на собраниях, показывают, что в среде гугенотов стало все прочнее и прочнее укрепляться сознание в необходимости централизации сил и единства, все более и более ослаблялось то разъединение, какое существовало между буржуазиею и дворянством.

При таком положении дел партия, казалось, была накануне полного торжества, когда как снег на голову упало среди гугенотов юга менее всего ожидаемое известие, что король заключил мир с гугенотами и что представителе их оказался города, на энергию которого они рассчитывали больше всего.

IV. Борьба партий в Рошели

В то время как на юге, благодаря энергической деятельности гугенотской знати, поддерживаемой партиею «рьяных», поднято было знамя восстания против королевской власти, — на западе Франции, в Рошели, совершались события, вполне сходные с теми, о которых мы рассказывали в предыдущей главе. Только здесь главным, возбуждающим агентом оказалась консисториальная партия в лице важнейших представителей своих, пасторов (ministres). Колебания и испуг большинства городских жителей, устраненные на юге, главным образом благодаря влиянию знати, были побеждены в Рошели энергическою проповедью бежавших сюда в значительном числе священников. Рошель заперла ворота, отказала власти в повиновении и восстала против нее с оружием руках, находясь под давлением пасторов. По их наущению отказала она королю принять Бирона губернатором и решилась защищать город против сильного королевского войска.

Мы видели в предыдущей главе, как под влиянием обстоятельств, в силу их взаимодействия, равно как и вследствие особенностей географического распределения кальвинизма, в среде гугенотской знати развилось стремление, ввиду достижения своих целей, образовать союз с буржуазиею, и какая громадная сила организовалась вследствие этого на юге. Как отнеслась Рошель к этому движению? Насколько в условиях ее развития и прежних отношениях ее к знати заключалось шансов примкнуть к общему делу? Какого рода помощь или вред оказали пасторы создающейся новой силе? — вот те вопросы, которые предстоит нам решить в настоящей главе.

Мы имели дело с городами и знатью, далеко не разъединенными сильным взаимным недоверием, готовыми лишь с небольшими колебаниями и при выгодных условиях искренно поддерживать друг друга. Было ли нечто подобное и в Рошели? Готова ли была и она искренно примкнуть к «общему делу»?

Для судьбы всей гугенотской партии это были существенные вопросы. От такого или иного положения, принятого Рошелью, зависел, по мнению членов партии, исход борьбы. Одно присоединение ее в начале к борьбе против власти, решение запереть ворота и не отдаваться живыми в руки власти, по их единогласному свидетельству, значительно увеличили шансы на успех «дела». Оцепенение протестантов, — говорит один из них, — было бы гораздо большее, если бы рошельцы не взялись за оружие для защиты своих привилегий»[813].

Действительно, в ту эпоху Рошель принадлежала к числу важнейших крепостей Франции, и в этом отношении, как и по своему стратегическому положению, признавалась сильнейшею опорою делу восстания всеми почти государственными деятелями Франции.

«Более тридцати лет тому назад, — так писал вскоре после взятия Рошели (в 1628 г.) гениальнейший политический деятель во Франции, — когда я занимал епископскую кафедру в Лионе, часто среди глубокого мира я размышлял о средствах подчинить Рошель власти короля. Тогда этот проект носился предо мною как сон, как несбыточная мечта»[814]. Он был глубоко убежден в том, что если город не будет взят, — всякая надежда подчинить его когда-либо должна будет исчезнуть. Вот почему, поздравляя Людовика XIII с взятием Рошели, он сказал: «Ваше Величество! Взятие Рошели — важнейший подвиг в пользу благосостояния государства»[815].

Так думали в XVII в. В XVI в. Рошель пользовалась не меньшею славою. Бирон, осаждавший ее в 1572 г., писал герцогу Анжуйскому, что от взятия или потери Рошели будет зависеть исход всего гугенотского восстания, что на нее должно быть обращено главное внимание и что разделаться с остальными провинциями после взятия Рошели будет делом далеко не трудным[816]. В течение почти целого века Рошель была бельмом на глазу у государственных деятелей Франции. Франциск I, Екатерина Медичи и ее сподвижники смотрели подозрительно на Рошель и старались не упустить случая захватить ее, вполне подчинить своей власти. Они разделяли общее мнение всей католической партии и смотрели на нее как на источник всякого зла, место, откуда «как из троянского коня, выходят люди, завладевающие королевством, причиняющим ему столько зла»[817]. Ее считали неприступною крепостью, ее просто боялись. Когда разнесся слух о том, что герой Монконтура и Жарнака назначен главнокомандующим войск, осаждавших Рошель, Пакье писал к де ла Биту, генеральному судье в Майене: «Я желал бы, — если бы мои желания могли иметь место, — чтобы на осаду Рошели не посылали нашего молодого герцога, после того как он совершил столько славных и блестящих подвигов. Принцы, — прибавляет он, — должны заботиться о своей репутации»[818].

Такое значение, приписываемое Рошели, и было причиною того, что в августе 1572 г. в королевском совете потерпела поражение мера, предложенная некоторыми членами, — идти войною на Лангедок, оставляя Рошель в стороне. Маршал Таванн, пользовавшийся в те времена большим авторитетом в военных делах, резко напал на лиц, поддерживавших эту меру. «Они, — говорил Таванн, — не принимают во внимание того, что оставлять Рошель в стороне — значит открыть свободный путь проискам Англии и Фландрии, что в то время когда армия будет занята в одном месте, — высадка 3 000 иностранцев, англичан или фламандцев, подымет мятежников в Бретани и других провинциях, с восемью орудиями они будут в состоянии забрать все города в Пуату[819].

В этих словах Таванна яснее, чем в чем-либо другом, высказывается роль Рошели как стратегического пункта, как приморского порта, соединяющего собою юг Франции с морем, а, следовательно, и с протестантскими государствами севера. Но это было не единственною только причиною того беспокойства, какое испытывала власть, того внимания, с каким она следила за делами Рошели. Правительство видело в ней большую политическую силу, город, обладавший громадными правами привилегиями, почти независимый от центральной власти, не раз уже заявлявший стремление стать в отношения вполне независимые к государству.

Рошель лежит на берегу океана при отлично устроенном самою природою заливе, устье которого обращено к проливу, разделяющему острова Ре и Олерон. Высокая известковая гора, на которой главным образом построен город, постепенно склоняется к морю и переходит в равнину, образовавшуюся вследствие отступления вод океана от берегов. С другой стороны, где гора сливается с материком, еще в XVII в. почва была покрыта или непроходимыми болотами, или лесом, и лишь с одной стороны, обращенной к северу, представляла удобный путь[820]. Но здесь рошельцы давно устроили ряд укреплений, вроде знаменитого бастиона св. Евангелия, которые с успехом могли заменить природную защиту. Весь город, начиная от берега залива, где стояла маячная башня (Tour de la Lanterne), был обведен крепкою стеною, опоясывавшею город и сообщавшую ему вид четвероугольника, на каждом из углов которого были построены башни и бастионы[821].

В этой местности, превосходно защищенной самою природою, еще в IX веке начали селиться беглые сервы (serfs), искавшие спасения от феодального гнета[822]. Почва, окружавшая гору (отсюда и название Рошели — Rupelia), была негодна для земледелия, и жителям приходилось волею-неволею искать средств пропитания в занятии морским делом. Здесь-то, вдали от всякого жилья, в борьбе с природою и морем, выработали они ту стойкость, то упорство, которое они не раз обнаруживали в борьбе с королями Франции и Англии, а вместе с тем и тот узкий эгоистический дух, ту приверженность лишь к пользе своего города, которая составляет отличительную черту истории Рошели.

К этим первоначальным условиям, влиявшим на выработку характера жителей, присоединялись и другие, действовавшие с не меньшею силою.

Земля, на которой поселились беглые рабы, была собственностью баронии Шателион (castrum Alionis). Вследствие этого новообразовавшееся поселение находилось в зависимости от феодального владельца баронии и было обязано нести феодальные повинности[823]. А это не могло развить в жителях, поселившихся здесь для спасения себя от феодального гнета, особенной приязни к своим владельцам. Правда, нет фактов, показывающих вполне ясно, каковы были взаимные отношения подданных и владельца. Вражда не могла проявиться с особенною силою уже потому, что страшный погром, дважды произведенный аквитанским герцогом в земле их владельца[824], освободил их от его власти. Возвращенные впоследствии своему владельцу, они обязаны были платить ему лишь половину податей, другая шла королю[825]. Но вражда все-таки продолжала существовать и обнаружилась в поведении Рошели в эпоху столкновений английского и французского королей.

Вследствие развода Элеоноры с Людовиком французским область эта перешла во власть английского короля. Деспотизм Генриха II, насилия, совершаемые его чиновниками, вызвали сильную реакцию в среде аристократии. Восстал и Молеон, владетель баронии Шателион, восстали и многие города Сентонжа[826]. Одна Рошель осталась верна королю. Ее эгоизм уже и тогда обнаружился вполне и вызвал протест у современников. «Горе вам, ро-шельские богачи, — писал один из них, — полагающиеся на свои сокровища! О, преступники, руки которых созданы для ростовщичества! Возбудите в себе лучшие чувства! Все знают, что вас подкупили и вы не видите наших бедствий. Но Ричард[827] сорвет покрывало с голов рошельских дев, и от них отнимут их украшения, смрад заменит у них духи, драгоценные одежды превратятся в рубища. В ваших домах тернии заступят место богатств, и крапива прорастет на оградах ваших жилищ. Внемли совету, Рошель, возьми свой кивмал и пропой песнь покаяния!»[828].

Но эти воззвания были гласом вопиющего в пустыне. Едва только обстоятельства переменились и борьба английского и французского короля (Августа и Людовика VIII) склонила весы на сторону последнего, а аристократия примкнула к английскому королю (Иоанну Безземельному и Генриху III) и Молеон стал ревностным противником французского короля, как Рошель стала переходить на сторону Франции. Правда, Молеон явился в Рошель с войском, заперся в городе и 18 дней выдерживал осаду, но раздоры в среде горожан, их желание подчиниться французскому королю принудили его сдаться[829]. Велика была радость рошельцев, когда французский король вступил в город. «Мы приветствуем, — говорили их депутаты, — событие, возвращающее нас нашим старинным владетелям»[830].

С этого времени Рошель является верною поддержкою французской короны в западной Франции. Аристократия окончательно теряет Рошель, и ее раздражение против нее становится так сильно, что Савари де Молеон (во время всеобщего восстания дворян в малолетство Людовика IX) собирает войска с целью разрушить Рошель[831].

Таким образом, в течение только одного столетия успели вполне проявиться существенные черты характера рошельцев, их вражда и недоверие к аристократии, их стремление стать на сторону той из борющихся сторон, союз с которою дает большие выгоды.

Действительно, благодаря постоянной борьбе Англии и Франции и выгодному и важному положению Рошели, — что отлично понимали обе борющиеся стороны, — на Рошель со всех сторон сыпались всякие милости в виде привилегий, постепенно создавших из Рошели независимое государство. Еще в 1119 г. Элеонора дала городу хартию, по которой права самоуправления упрочивались за городом. В течение XIII в. рошельцы уже сами выработали свое управление. Они были тогда уже чрезвычайно сильны и богаты. Разрушение Шателиона, постоянные войны в Сентонже, привлекали сюда громадную массу народа. Город увеличивался все более и более, а вместе с тем увеличивались и его торговые предприятия. Корабли рошельцев заходили даже и в Левант. В городе было уже много чрезвычайно богатых купцов, и роскошь, ненавистная в других городах области, сделалась здесь обыкновенным явлением[832].

В руках этих купцов и сосредоточивалось главным образом управление городскими делами. Чернь была отстранена от управления городом[833]. Из среды купцов избирался городской совет, состоявший из 24 эшевенов (scabini) и 75 пэров (pairs). Он заведовал всеми делами общины, гражданскими и уголовными, равно как и делами политическими во всех тех случаях, когда того требовало положение дел. Его юрисдикции подлежал не только город, но и целый округ с прилегающими островами. Из своей среды они избирали трех кандидатов, представлявших сенешалю или королю, который мог назначить любого из них мэром. По большей части выбор падал на того, кто был более всего излюблен общиною, и право короны составляло в этом случае простую церемонию. Мэр был верховный глава города и вместе председатель совета. Он пользовался большими правами и мог казнить смертною казнью преступников. Его личность была вполне огражден от всяких оскорблений, но он не мог оставаться в должности мэра больше года и тогда только, по истечении своего полномочия, подлежал суду наравне со всеми остальными членами общины[834].

Члены совета и мэр пользовались правами дворянства, и значение, приобретенное ими, было так велико, что часто соседние дворяне предлагали себя в кандидаты на звание мэра или эшевена.

Среди постоянных волнений, при полном почти отсутствии центральной власти, права общины не могли остаться мертвою буквою. Горожане сами должны были ведать все свои дела, заботиться о своей безопасности. Войны Англии и Франции представляют для них широкую арену в этом отношении, а желание королей обеих стран заручиться помощью Рошели расширяет все больше и больше их права, увеличивает их привилегии. Эдуард III английский, Иоанн, король французский, наперерыв, друг перед другом заискивают у рошельцев. То освобождают они Рошель от всяких податей и повинностей[835], то предоставляют ей право свободной, беспошлинной торговли на всем пространстве своего королевства[836].

Но жители тянут на сторону Франции. Богатая буржуазия с решительною ненавистью относится к английскому владычеству и поддерживает всеми силами авторитет французского короля. Когда по миру в Бретиньи (1340) Рошель была уступлена англичанам, — ее жители отказались подчиняться власти английского короля. Лишь одни увещания французского правительства склонили их к повиновению, но они и тогда заявляли, что повинуются устами, а не сердцем[837]. Действительно, в том же столетии они собственною властью «променяли белую розу на цвет лилии»[838], и когда король Франции явился в город, радость жителей была безмерна. «Да будет вечно любим день и час, в который посетил нас цвет лилии», — кричали тысячи голосов[839].

Но поддерживая власть в ее борьбе с Англиею, заключая в свои тюрьмы мятежных вассалов[840], Рошель поступала так недаром. Она получала взамен новые права, новые привилегии. Рошельские послы были всегда самыми почетными гостями у короля[841] и всегда возвращались в Рошель с новыми хартиями. Карл V подтверждал за Рошелью право иметь свои укрепления, запрещал иа будущее время разрушать их и предоставил ведению совета все уголовные дела. Он обещал не взимать с города податей без согласия веча и утверждал за Рошелью право свободной торговли[842]. Такие права, по его собственному сознанию, были дарованы Рошели в благодарность за ее повиновение добровольное французской короне[843].

Община сделалась теперь чрезвычайно сильна. Благодаря своему эгоистическому поведению успела она приобрести права, равные которым вряд ли представлял другой город во Франции. Но ни разу не входила она в столкновение с королями, сохраняя в то же время в своих отношениях к ним роль равноправного лица.

Свободная от всякого феодального гнета, приученная к самому ласковому обращению власти с ее правами и привилегиями, Рошель вряд ли могла снести сколько-нибудь резкое обращение с собою. Ее положение делало слишком опасным затрагивание ее прав.

Но центральная власть, стремясь к полному объединению государства, не могла терпеть существования государства в государстве и делала попытки ограничить привилегии Рошели.

Рошель вступила в новую фазу своего развития. К вражде к аристократии присоединилось теперь и все более и более усиливающееся недоверие к власти. Энергическим сопротивлением требованиям правительства она показала ему, какого страшного противника создало оно себе в ее лице.

Уже Людовик XI испытал на себе, что значит затронуть Рошель. Ее жители любили и почитали власть короля, но очень многие из них еще более были привязаны к своим вольностям.

Амбуазским эдиктом 1469 г. Людовик XI передал своему брату власть над Гиенью и Рошелью[844]. Это было нарушением важнейшей привилегии города, по которой Рошель считалась неотчуждаемою принадлежностью короны[845]. В городе начались волнения, и вече протестовало против эдикта[846]. Настроение жителей сделалось так враждебно к королю, что королевских чиновников не пустили в город, а самому Людовику дозволено было войти в него лишь тогда, когда, стоя на коленях перед евангелием и крестом, он дал торжественную клятву отменить сделанное им распоряжение, и блюсти твердо и ненарушимо привилегии города[847]. Веревка, протянутая у входной улицы, была снята, и Людовик торжественно вступил в город[848].

Но раз затронувши привилегии Рошели, все более и более усиливающаяся централизация не оставила начатого ею дела. Франциск I стал заявлять, что все делается согласно его желанию (car tel est notre bon plaisir). Не ему было выносить соседство независимой республики. Воспользовавшись смутами в Рошели. Указом от января 1530 г. он подверг конституцию города радикальному изменению. Должность мэра повелено было считать пожизненною, а совет пэров уничтожить[849].

Этот указ послужил сигналом к борьбе, тянувшейся с небольшими перерывами почти целое столетие, до 30 октября 1628 г.

Распоряжение короля вызвало в городе страшные волнения, усилившиеся вследствие распоряжения взимать соляную подать (gabelle) с жителей Рошели[850]. В Рошель было послано войско, но жители заперли ворота и решились защищаться. Их торжество было, впрочем, непродолжительно. Таванн взял город, Франциск торжественно вступил в него в качестве победителя, и жители должны были покориться, хотя и ненадолго.

В Гиени и Пуату начались волнения, вспыхнул бунт, вызванный страшными разорением страны и чрезмерными поборами. Было много вероятий, что Рошель присоединится к восстанию. Но испуганное правительство поспешило возвратить Рошели все ее права и привилегии[851], и Рошель удовлетворилась этим вполне. Ее жители остались безучастными зрителями бунта, волновавшего окрестные страны… Еще раз обнаружили они свои эгоистические наклонности, еще раз поддержали власть. Они остались верны своей традиционной политике и враждебно относились лишь к аристократии. В 1554 г. в городе начались волнения вследствие прибытия в Рошель дворян, дозволявших себе наносить оскорбления мэру и жителям. Настойчивость горожан была так велика, что дворяне вынуждены были выйти из города[852].

Но мирные отношения Рошели к королевской власти продолжались недолго. Власть не переставала стремиться к ограничению привилегий города. Опасаясь вторжения англичан, она постановила устроить в Рошели цитадель для обороны западных берегов Франции. В город посланы были рабочие, и решено было начать ломку домов. Но горожане с оружием в руках стали у ворот своих жилищ и наотрез отказались изменить свои привилегии. Напрасны были уверения короля, Генриха II, что это делается для пользы города. Сопротивление было так упорно, что король вынужден был отменить свое решение[853].

Это волнение совпало как раз с тем временем, когда в Рошель стали проникать идеи религиозной реформы. Еще в тридцатых годах явились в Рошели последователи нового толка, но тогда они были очень слабы, и их проповедь не имела успеха. Теперь число кальвинистов стало быстро увеличиваться, и уже три года спустя после смуты, в 1557 г., основана была в Рошели кальвинистская церковь и организовано церковное управление[854]. С этого времени реформа стала укрепляться в Рошели. Прибытие энергического деятеля кальвинизма, пастора Рише (Richer) (после неудачной попытки колонизироваться в Америке в 1560 г.) в Рошель, его проповедь[855] и потом пребывание в Рошели короля и королевы Наваррских так усилили кальвинистов Рошели, что решено было увеличить число старшин (anciens), членов консистории[856]. Богослужение, совершавшееся прежде тайно, ночью, теперь стало открытым и явным. Из Женевы стали появляться в Рошели пасторы, и скоро она сделалась их любимым местопребыванием. Влияние, каким они пользовались в гугенотской партии, проповедуемые многими из них демократические доктрины, враждебное отношение к знати, нападения на честолюбивые стремления многих из ее членов, вполне соответствовали тем наклонностям, тем тенденциям, которые с особенною силою укоренились в Рошели. Пасторы поддерживали в ее жителях и дух соборности, и любовь к независимости и муниципальной свободе, и их вражду к знати, и благодаря своему влиянию успели сгруппировать вокруг себя целую партию горожан, называвшихся «рьяными» и готовых для защиты своих привилегий решиться на все.

Но те же самые причины, которые, как мы видели, создали в городах юга приверженцев королевской власти, действовали с не меньшею силою и в Рошели и образовали и здесь большую партию, всегда готовую защищать интересы власти. В эпоху, когда начались религиозные смуты, в руках этой партии сосредоточивалось управление городом. Она теснила партию «рьяных», изгоняла пасторов, отличавшихся резкостью тона, и мало-помалу подготовила в Рошели полную революцию.

Волнения в Рошели начались с 1562 г. и были возбуждены пастором Амбруазом Фаже[857] (Faget), взывавшим к жителям Рошели идти мстить за убийство единоверцев в Васси. Но кальвинисты были тогда еще очень слабы в городе, и большинство партии «умеренных» принудило «рьяного» пастора искать спасения в бегстве. Но бегство одного не лишало партию «рьяных» не менее энергических вождей. Пасторы: Леопард, Ла Валле[858] и другие не переставали своими проповедями возмущать народ и призывать его к оружию. Их речи оказывали сильно действие, и кальвинисты, вооруженные, стали расхаживать по городу. 1 мая 1562 г. волнение разрешилось страшным грабежом и разрушением католических церквей. Сила гугенотов была теперь так велика, что губернатор Жарнак успел успокоить волнение, лишь уступивши кальвинистам две церкви в Рошели[859].

Но правление все-таки не было в их руках, да они и не умели воспользоваться обстоятельствами. Их недоверие к аристократии пересиливало у них всякие другие побуждения, и несмотря даже на увещевания пасторов Леопарда и Фаже, которые еще пользовались тогда большим значением в армии, они наотрез отказали графу Ларошфуко в помощи[860]. Но их переговоры вызвали опасения в губернаторе города, и он призвал герцога Монпасье в город.

Рошельские кальвинисты должны были понесть наказание за сделанную ими ошибку. Войска Монпасье вошли в город, и богослужение по кальвинистским образцам было запрещено[861].

Рошельцы поняли свою ошибку, и речи пасторов нашли богатую почву в раздраженном состоянии гугенотов. Они успели убедить их допустить дворянина Шене (Chesnet), из свиты Ларошфуко, в город и соединиться с ним для общего дела. 8 февраля 1562 г. Шене, сопровождаемый 30-ю солдатами, явился на одной из главных улиц города. Его призыв «Vive l’evangile!» собрал вокруг него громадную толпу кальвинистов, и вся эта масса, разгоряченная проповедями Ла Валле, двинулась к городской думе, где происходило в то время заседание совета. Испуганные члены разбежались, и «рьяным», казалось, теперь был открыт доступ к правлению. Одна только энергия и находчивость мэра Пино (Pineau) спасла Рошель от полного господства «рьяных» и кальвинизма[862].

Новая неудача не поколебала настойчивости «рьяных». Они усилились до того, что представили своего кандидата в городские мэры[863]. А между тем пасторы продолжали прибывать в Рошель и все сильнее и сильнее возбуждать кальвинистов к восстанию. Новоприбывшие пасторы отличались еще большею смелостью и резкостью в своих проповедях, чем их предшественники. «Пасторы де Лиль, Меньо и де Нор (de Nord), — рассказывает современник событий Амос Барбо[864], — резко нападали на насилия и жестокость, совершаемые над протестантами; они обвиняли короля и власть, которые могли терпеть подобные беспорядки». Проповедуя против декларации короля от 4 августа 1564 г., нарушавшей многие статьи прежнего эдикта, они успели возбудить народ своими речами до того, что многие стали дурно отзываться о короле, его матери и королевском совете[865]. Волнения усилились, и многие из партии монархистов ждали открытого бунта.

Прибытие Карла IX в Рошель на время прекратило смуты. Ему устроили самую торжественную встречу. Вся сила чувств, привязавших большинство буржуазии к монархии. Высказалась здесь во всей силе[866]. Но монархия показала свою силу. Город не видел со стороны Карла того любезного обращения, к которому он привык, которое он получал даже от Франциска I, когда тот входил в город победителем. Король нарушил привилегии города. Он не дал клятвы сохранять права города нерушимо, не удостоил мэра ответом, когда тот напоминал ему об этой обязанности королей[867]. Веревка, заграждавшая путь была разрублена услужливою шпагою коннетабля Монморанси.

Но и этого мало. Король оскорбил не только весь город, он раздражил против себя и гугенотов, приказывая любимым пасторам выйти из города под страхом смертной казни[868].

Поведение власти подготовило окончательно торжество партии «рьяных». Напрасно монархисты, подкрепляемые новым элементом, введенным в городе ордонансом 1566 г., старались поддержать свое пошатнувшееся положение. Партия «рьяных» увеличилась значительным количеством новых членов, раздраженных нарушением привилегий города. В городском совете происходили бурные сцены. Члены совета постановили взимать штраф в 60 солидов (в 10 ливров в случае повторения) с того, кто начнет говорить, не будучи спрошен председателем совета[869]. Но это не повело ни к чему. На новых выборах кандидаты партии монархистов потерпели поражение. Мэром был выбран Понтар[870], и «рьяные» захватили в свои руки управление. Пасторы, употребившие все усилия для поддержания кандидатуры Понтара, получили преобладающее значение в городе. Их мечта — сделать кальвинизм господствующею религиею, осуществлялась теперь относительно Рошели. Католический культ был запрещен; церкви разграблены; иконы, кресты и мощи сожжены[871]. А с другой стороны, они сделались важнейшими лицами в городе. К ним обращались за советом, и Понтар ничего не начинал без их согласия.

9 января 1568 г. Понтар, сопровождаемый двумя пасторами, де Нор (de Nord) и Пьером, разъезжал по улицам города, призывая жителей к оружию. Им говорили, что «нет войны более справедливой, как война за свободу совести»[872]. А тут присоединялась еще и защита вольностей города.

Недоверие к власти, вражда к ней возгорелись с прежнею силою. Монархисты должны были умолкнуть, и город был объявлен в осадном положении. А между тем поведение короля подогревало неудовольствие в среде «рьяных». Разорение страны Монлюком, осада, хотя и неудачная. Рошели, убеждали жителей в том, что цель власти — уничтожение вольностей города.

Сен-Жерменский мир прекратил военные действия, но не уничтожил недоверия кальвинистов к власти, не уменьшил силы и значения «рьяных». Все меры назначались из их среды, и управление оставалось в их руках.

В то время, когда дворянство, исполненное доверия к власти, устремилось в Париж, одна Рошель продолжала оставаться настороже и постоянно предупреждала Колиньи о грозящей ему опасности. Уверения Колиньи, что король исполнен самых благих намерений, что он заботится лишь о мире и спокойствии государства. Его просьбы изгнать дух недоверия не оказывали действия на жителей Рошели.

В таком положении застала жителей Рошели Варфоломеевская ночь.

Из быстрого очерка ее истории, представленного нами, можно понять те основные черты характера и поведения, которыми отличалась Рошель. Вражда и недоверие к аристократии рядом с привязанностью к французской монархии создали сильную партию, готовую всегда являться на помощь власти. Богатство и торговые предприятия ее членов заставляли их искать мира и спокойствия, а надежным оплотом и того, и другого являлась власть. Но усиление централизации и эгоистический дух жителей, стремившихся к развитию прав и привилегий лишь одного своего города, рядом с попытками уничтожить эти права, попытками, выходившими от центральной власти, возбуждали в среде многих из горожан дух недоверия к власти и послужили основанием для создания новой партии, для которой привилегии и вольности города имели больше значения, чем удовольствие или неудовольствие короля. Насильственные меры королей Франции вроде Людовика XI или Франциска I увеличивали с каждым днем число членов партии, получившей название партии «рьяных». Кальвинизм, проповедовавший демократические доктрины в лице некоторых из своих членов, нашел сильную поддержку в этой партии и, руководимая пасторами, она решительно направилась к достижению своей цели — упрочить привилегии и вольности города и сделать его возможно более независимым от центральной власти, обеспечить за собою и права совести, и права самоуправления. Борьба, возникшая в городе под влиянием пасторов, между двумя партиями повела к торжеству «рьяных» и полному господству пасторов в Рошели. А в это время, последнее, связующее звено между аристократическою и консисториальною партией, было уничтожено смертью Жанны д’Альбре и Колиньи.

Когда 9 января 1568 г. в Рошели совершился переворот, передавший ее окончательно в руки пасторов и «рьяных», партия монархистов и «умеренных» не потеряла уверенности в своих силах и в возможности опять восстановить свое значение. Мэр Бланден, глава этой партии, ревностный защитник короля, поддерживавший энергически ордоннанс Муленский, задумал вскоре составить заговор. Война, объявленная королю, возбудила сильное неудовольствие у некоторых горожан, и Бланден, воспользовавшись им, стал действовать против нового правительства.

Заговор был открыт, большая часть заговорщиков заключена в тюрьму, а Бланден принял яд[873]. Но монархисты не потеряли надежды получить перевес в городе и захватить опять в свои руки правление. Поражение гугенотов при Жарнаке и общий упадок духа среди гугенотской партии дали им повод вновь поднять голову. В это время истекал срок Сальберу, мэру Рошели, и совет должен был приступить к новым выборам. Для побежденной партии настала удобная минута начать агитацию. Как кажется, ее усилия были очень опасны для «общего дела» и партии «рьяных»: пасторы, Жанна д’Альбрэ, принц Беарнский употребляли все средства для убеждения жителей выбрать вновь Сальбера. Лишь после долгих усилий удалось им достигнуть своей цели, несмотря на сопротивление монархистов, на то, что выбор был противозаконен[874].

Теперь, в 1572 г., после резни, партии монархистов опять открылось обширное поле, иона попыталась вновь испытать свои силы. Страшный испуг и оцепенение, произведенное Варфоломеевскою резнею, отразились на многих и в Рошели, как отразились и в других гугенотских городах. Оттого все те аргументы, которые выставлялись монархистами в Ниме и других городах в доказательство полнейшей беззащитности гугенотов, повторялись и здесь и приводили к одинаковым результатам. К монархистам приставали многие из «умеренных», требовавшие мира.

Войска, сосредоточенные вокруг Рошели и назначенные для охраны берегов западной Франции от вторжения испанцев, в случае осуществления предполагавшейся по проекту Колиньи войны с Фландриею, и флот, стоявший подле Рошели, могли быть направлены против города и угрожать ему осадою. Испуганному воображению жителей рисовались опять все те бедствия, которые они уже раз испытали (в 1569 г.).

А между тем защищаться было не для чего, так как власть торжественно уверяла жителей Рошели в полной их безопасности. Письмо за письмом являлось в Рошель то от короля, то от принцев крови, то от начальников войск, стоявших в Бруаже, и каждое письмо заключало в себе заявление миролюбивых стремлений власти. «Будьте вполне уверены во мне и в Строцци, — писал Рошель де ла Гард: мы никогда не позволим, чтобы вам был нанесен какой-либо вред. Нам приказано заботиться о сохранении мира для всех и помогать вам в том, что в нашей власти»[875]. Король с своей стороны старался успокоить жителей Рошели, заявлял им, что они могут жить в полной свободе с своими женами и детьми под охраною его эдиктов[876].

Только правительство рошельское, главным образом в лице своего представителя, мэра Жака Анри (Henri), обнаруживало энергическую деятельность по укреплению города, вызванную недоверием к власти. В Анри партия «рьяных» нашла лучшего защитника прав города и прочную поддержку своего положения. Моряк, воспитанный в то время, когда Колиньи, еще начальствовал флотом, он выработал еще с молодых лет твердость и энергию характера. Кальвинизм поддерживал в нем это качество и сообщил ту любовь к религии и ее интересам, которую он заявил в эпоху «испытания», при осаде Рошели. Его любовь к вольностям и правам Рошели была известна всем, а его резкие и крайние мнения привлекали к нему тех, для кого сохранение привилегий составляло главную цель деятельности[877].

Его настояниям, его влиянию Рошель была обязана принятием тех мер, которые были употреблены для защиты Рошели.

Анри питал полное недоверие к намерениям власти; он не доверял уверениям короля, и по его инициативе Рошель не раз предупреждала Колиньи беречься засады. Теперь, когда все его подозрения оправдались, он энергически принялся за укрепление и защиту короля.

Еще 1 сентября приступили к переписи всех жителей Рошели. Их разделили на восемь частей, не считая того отряда, который находился под начальством Аранделя, наместника мэра. Во главе каждой части совет поставил пэра, приказавши остальным присутствовать на страже день и ночь. Сверх того образовали отряд летучей кавалерии, под начальством Сент-Этьена, дворянина нижнего Пуату, с целью оберегать обозы с припасами, привозимые в город, и восемь полков пехоты, под начальством прославившихся храбростью дворян. Важнейшие башни города были исправлены и вверены особым капитанам (capitaines), власть которых продолжалась не более восьми дней. Кроме того, по распоряжению городского совета, были отведены для войск особые помещения, а купцам, привозившим порох, гарантирован десятый процент сверх условленной платы. Не меньшую заботливость оказало рошельское правительство и в деле снабжения города съестными припасами. По его приказанию была ускорена жатва в соседних с Рошелью деревнях, и благодаря этому в город было ввезено значительное количество хлеба, цена которого была установлена особым законом[878]. Словом, город приготовлялся к долговременной осаде. Во все области Франции, к эмигрантам, с приглашением оказать помощь, приступить к общему союзу[879]. В своем рвении защитить город правительство даже забыло ту вражду, которую питал город к аристократии. Форма правления была подвергнута изменениям. Образован был совет из пяти эшевенов, трех пэров: четырех буржуа и четырех дворян из соседних областей[880]. Даже пасторам предложили прислать своих представителей, но те отказались, объявивши, что будут являться, когда окажется в том надобность[881].

Таким образом, партия «рьяных» была крепка силою и энергиею правительства. А между тем в город со всех сторон являлись беглецы. Тут были и дворяне соседних областей, преимущественно из Пуату, и простые буржуа, и пасторы, явившиеся сюда в количества 57 человек[882]. Шеневер (Chesnevert), Ла Плас де Маран, Дюмулен выдавались между другими своею энергиею. Так, Шеневер еще в 1562 г., будучи уже пастором, предводительствовал вооруженною толпою и грабил повсюду католические церкви[883]. Он пользовался большим почетом в среде гугенотов, говорит Попелиньер, как вследствие личной храбрости, так и за ум и красноречие. Его вражда к дворянству была так велика, что в своей реляции об осаде Рошели он самыми черными красками обрисовал поведение дворян, обвинил их в измене и клятвопреступничестве[884]. Другие пасторы были все в том же роде. Дюмулен, например, еще при начале религиозных войн не побоялся открыто заявлять в проповедях, что дворянство ведет войну из-за честолюбия[885].

При том влиянии, том уважении, каким пользовались пасторы, они могли оказывать сильное действие на горожан. Действительно, с самого прибытия своего в Рошель они не переставали возбуждать народ к защите своих прав[886], а вместе с тем действовали и против знати, с которою смерть Колиньи разлучила их совсем.

Итак, две силы, две партии стояли теперь друг против друга в Рошели. Одна, имевшая всю власть в своих руках, поддерживаемая речами пасторов, решившаяся защищаться во что бы то ни стало, другая, слабая, обескураженная, лишенная всякой поддержки, опиравшаяся лишь на тех, кто был испуган резнею, кто не надеялся противостоять силе власти.

Но борьба началась, даже велась энергически до самого мира в Булони, в 1573 г. Ее поддерживали, совершенно против воли, пасторы, увеличивая своими бестактными действиями число лиц, готовых согласиться заключить мир.

Король не думал приступать к энергическим мерам против Рошели. Политика правительства после резни заключалась в том, чтобы мирными средствами, путем переговоров добиться успокоения страны и подчинения таких городов, как Рошель, ним и другие.

Еще до резни в Рошель был назначен военным губернатором Бирон. Но он не являлся к месту своего назначения. Теперь правительство потребовало от Рошели принятия Бирона в свои стены, а вместе с тем и удаления всех иностранцев, поселившихся в городе. Оно ясно понимало, какую силу имели эти беглецы, а особенно пасторы, и рассчитывало изгнанием их открыть свободный путь к подчинению Рошели и умиротворению страны.

В начале сентября из Парижа были отправлены в Рошель Одевар (Audevars) и Бушеро (Bouchereau) с полномочиями от короля вести переговоры с Рошелью[887].

Седьмого сентября оба посла явились в Рошель. По распоряжению мэра было созвано немедленно чрезвычайное собрание совета, на котором присутствовала и масса народа[888]. Здесь-то партия «умеренных» и показала свои силы.

Предложения короля были чрезвычайно выгодны для Рошели. Он требовал от них только повиновения, должного ему как королю, и, заявляя, что резня в Париже произошла вследствие заговора Колиньи, грозившего уничтожить его, короля, предоставлял Рошели полную свободу совести и богослужения, подтверждал эдикты о мире, ограждающие безопасность гугенотов, и давал даже обещание казнить смертью всякого, кто осмелится нарушить его эдикты[889]. Правда, свобода совести и богослужения давалась лишь одной Рошели. Но это было для Рошели делом второстепенной важности; жители Рошели получили, «к своему великому удовольствию»[890], заверение от Одевара, что войска будут выведены, что их права свободной торговли будут восстановлены[891]. Одевар написал даже в этом смысле письмо к де ла Гарду[892].

Собрание решило отправить послов к королю и заявить ему свои требования. Послание было составлено в самом монархическом духе. Жители Рошели объявляли, что они готовы оказать полное повиновение власти, что никогда не сомневались в его благих намерениях[893]. Они просили короля не нарушать привилегий города и отозвать войска, стоявшие подле Рошели.

«Соседство близкое войск разоряет нас. Наша торговля страдает, а жители окрестных мест подвержены грабежу солдат»[894].

Но если таковы были чувства «умеренных», искренне стремившихся к миру, то совершенно иначе были настроены дворяне, убежавшие в Рошель. Они менее всего согласны были с подобными заявлениями чувств преданности и нимало не помышляли сдать город во власть короля. Разрыв с властью был полный, и в то самое время, когда партия «умеренных» составляла прошение королю и отправляла в Париж Тексье как своего посла, «рьяные» выпустили брошюру[895], в которой высказали свои воззрения на отношения к королю после того, как Варфоломеевская резня стала известна между ними. Они заклеймили поступки власти именем «подлости и бесчестия» и наотрез отказывались вступить с нею в сношения, отказывались даже признавать подлинность королевских указов. «Рошель, — писали они, — не может выполнить того, что от нее требуют, потому что все приказания, обращенные к ней, исходят от лиц, замаскированных, злоупотребляющих именем короля, скрывающих свои вероломные намерения под покровами его одежды»[896]. После такого события, каким была Варфоломеевская резня, события, подобного которому не представляют летописи истории и которое сделается предметом омерзения для грядущих поколений, не могут иметь смысла ни попытки к примирению, ни все начатые переговоры. Все то, к чему прибегает власть, возбуждает лишь одно подозрение в среде горожан, усиливает их бодрость и заставляет их быть еще более ревностными, заставляет обнаружить еще большую энергию, чтобы отвратить те бедствия, которые висят над ними, чтобы защищать и свою жизнь и имущество, и свои привилегии[897].

То было в высшей степени знаменательное явление: оно показывало, как мало уступчиво, несговорчиво было большинство городского населения, как мало думало оно о мире, о возможности поддаться власти. «Мы будем повиноваться, — писали «рьяные», — когда король станет говорить, как король, когда он будет свободен»[898]. Но возможно ли было это? Не значило ли это, что повиновение будет оказано лишь тогда, когда все желания партии будут выполнены, другими словами, когда власть короля перестанет быть такою, какою она была прежде?

Ни «умеренные», ни власть не обратили должного внимания на это заявление. Они не поняли его и поплатились за это потерею самого драгоценного времени. Правда, были лица, понимавшие, что другого исхода кроме употребления силы не могло быть, подававшие даже советы в этом смысле королю[899]. Но их голоса были тогда гласом вопиющего в пустыне. Де ла Гард и Строцци извещали короля, что Рошель деятельно вооружается, а король, вместо ожидаемых приказаний о начатии военных действий, вновь прибегал к переговорам и, не дожидая прибытия Одевара, отправлял Бирона в Рошель. Он сильно рассчитывал на него и, посылая его в Рошель, был уверен, что его вмешательство приведет Рошель к соглашению. Действительно, он до некоторой степени не ошибался, и надежды, которые он возлагал на Бирона, были далеко не неосновательны. Имя Бирона пользовалось известным уважением в среде гугенотов. Было известно, что он не пользовался особым расположением при дворе, что однажды даже, заподозренный в сочувствии делу «истины», он вынужден был оставить двор[900]. Про него рассказывали в придворных кружках, что он крестил детей своих по обряду кальвинистской церкви[901]. События, происшедшие во время резни, еще более упрочивали за ним право считаться покровителем гугенотов. Говорили, что он дал убежище в арсенале Бушеро, Ла Моту и другим кальвинистским дворянам и должен был, поэтому, выйти из Парижа[902], что сам он находился в списке дворян, которые были осуждены на смерть в тайном совете.

Правда, то были рассказы сомнительного свойства; сочувствие Бирона делу гугенотов нимало не доказывается ни его поведением, ни теми советами, которые они щедро раздавал королю и герцогу Анжуйскому и которые могли оказать вредное влияние на успехи гугенотской партии, а обвинение его Давилою в тайных сношениях с Рошелью во время осады принадлежало к числу выдумок придворных соперников, но гугеноты в большинстве принимали все эти рассказы за чистую монету и готовы были относиться к Бирону с полным доверием. При стремлении некоторых из них к миру, Бирон мог найти и действительно находил в них сильную поддержку, преимущественно в среде богатой буржуазии и судебного сословия[903], составлявших важнейший и многочисленный элемент партии «умеренных».

Бирон охотно согласился взяться за дело, предложенное ему королем. Как человек в высшей степени честолюбивый[904], он видел, что успех его в исполнении поручения открывал ему широкое поприще для деятельности, смывал пятно, лежавшее на нем и заставлявшее короля относиться к нему холодно, снимал упрек в приверженности к делу религии. Снабженный письмами от короля Карла и короля Наваррского, он немедленно же отправился в Рошель.

Благодаря тому доверию, с каким относились к нему жители Рошели, ему нетрудно было завязать сношения с городом, начать переговоры о принятии его в Рошель, в качестве губернатора. Мягкий тон его писем, его уверения в добрых намерениях короля еще более увеличивали его шансы. Действительно, едва только он прибыл в Ниор (Niort) и отправил послов в Рошель с предложением вступить в переговоры. Как переговоры начались. На вече было постановлено отправить уполномоченных, Мориссона и Гараденера, в Сюржер (Surgeres), город, назначенный самим Бироном местом совещания[905].

Уполномоченные были встречены самым лучшим образом. Бирон лично вел с ними переговоры и принял их со слезами на глазах. Он призывал небо в свидетели чистоты своих намерений, с отвращением говорил о резне и клятвенно уверял послов в том, что его руки не замараны кровью их единоверцев, что они могут относиться к нему с полным доверием. «Ваши силы, — говорил он послам, — слишком слабы, и вы не в состоянии сопротивляться войскам короля, собранным вместе. Единственное спасение для вас — ввериться мне, впустить меня одного ли, или с приближенными в город, лишь на несколько часов. Этим вы окажете повиновение королю, а он большего и не требует от вас»[906].

Свидание происходило 26 сентября. В тот же день послы возвратились в город, и вечевой колокол уже сзывал жителей Рошели выслушать донесение о результатах переговоров. То был важнейший момент в истории Рошели. Партия «умеренных» рассчитывала навсегда захватить власть в свои руки: она не сомневалась в победе. Для «рьяных» же вопрос шел о жизни или смерти. Они понимали, что допустить Бирона в город — значит подвергнуться полному уничтожению, Прочтены были письма короля, выслушано было увещание Генриха Наваррского, советовавшего горожанам принять Бирона в Рошель как человека благонадежного, миролюбивого и могущего защитить Рошель от угрожающих ей бед[907].

Настала очередь послов, потрясенных свиданием с Бироном, вверившихся в чистоте его намерений. Их рассказ о поведении Бирона, его слезах и клятвах произвел сильное впечатление, и его предложения были приняты, несмотря на сопротивление «рьяных». Громадное число голосов высказалось в пользу принятия его в город в качестве губернатора, и «рьяным» сделана была лишь та уступка, что Бирону дозволили войти в город лишь в сопровождении двух лиц[908]. Торжество партии «умеренных» было полное. Немедленно же декретировала она устройство торжественного кортежа, который должен был встретить Бирона при въезде в город. Но торжество это было слишком непродолжительно. Совещания еще продолжались, когда раздался звук трубы. Трубил гонец из королевского лагеря, привезший письма от барона де ла Гарда. Гонец был введен в залу совета, письма взяты, и вечу пришлось услышать вещи, которые заставили «рьяных» потребовать вновь перерешения вопроса о допущении Бирона в город. Один тот факт, что письма присланы были ла Гардом, которого ненавидели жители Рошели, что они были привезены не послом, а герольдом, как будто бы между Рошелью и королем началась война, — возбуждал сильное неудовольствие. А тут присоединялось и то обстоятельство, что письма отличались крайне резким тоном, что они были переполнены угрозами, и Рошель объявлялась мятежною стороною[909]. Адмирал католического флота требовал от горожан, чтобы вместе с Бироном они впустили и его в город, так как и ему необходимо участвовать в решении вопроса о способах установить на твердой почве авторитет короля. «Не забывайте, — прибавлял он в заключение, — что вы подвластны государю, у которого достаточно сил, чтобы наказать мятежных подданных»[910]. Неизвестно, было ли то подложное письмо или нет, но впечатление, произведенное им, было чрезвычайно сильно. Уверения власти, что Рошель безопасна, оказались ложными. Недоверие пробудилось с новою силою, и «рьяные» получили перевес[911]. В это время курьер привез из Монтобана известие о страшной резне в Кастре, жители которого доверились власти и приняли губернатора[912]. Это было новым, еще более сильным доводом в пользу полного недоверия к власти. В городе началось волнение, народ потребовал прекращения переговоров с Бироном, и совет отправил к Бирону заявление, что он не может быть принят в Рошели[913].

Напрасно Бирон посылал в Рошель послов, увещательные письма[914], — горожане оставались крепки в однажды принятом решении и на все просьбы и увещания отвечали отказом. Партия «рьяных» получила сильный перевес в городе, а она менее всего склонна была поверить власти. Король и Бирон давали торжественные обещания удалить войска из-под Рошели, выполнять без упущения все статьи Сен-Жерменскош мира, — совет коммуны отвечал на все эти просьбы одними и теми же словами: «мы не можем ничего предпринять, пока наш город будет находиться в блокаде»[915]. Горожане пошли даже еще далее. Они наотрез отказались вступать с Бироном в переговоры, посылать к нему послов[916]. Пасторы овладели вполне умами. Ежедневно произносили они самые резкие, возбуждающие речи. Денор (получивший имя «рошельскош папы») особенно сильно выдавался своими речами и оказывал огромное действие на умы. «Дело ваших несчастных братьев, — ваше дело, — увещевал он слушателей: и вас ожидает та же участь, какая постигла уже их! Вам нечего искать надежного убежища в эдиктах: вы убедитесь, что самые торжественные обещания — простые слова. Умирайте и будьте довольны тем, что вы умрете лишь один раз, а не будете погибать постоянно, заботясь о сохранении своей жалкой жизни, вечно страшась потерять ее! Защищайте ваши укрепления, умирайте с оружием в руках в виду своих жен и детей! Правосудие божие поможет вас скоро, десница его, поднятая против творцов ваших бедствий, поразить их и покончить с тираниею, уничтожая тиранов»[917].

При таком настроении умов, партии «умеренных» нечего было и думать о каком бы то ни было влияния на дела города. У горожан Рошели преобладающею мыслью стала мысль о защите города, о сопротивлении всеми силами королевской власти. Время было чрезвычайно удобное для приведения города в состояние обороны и приготовления его к долговременной осаде. Королевские войска еще не начинали враждебных действий, и местность, окружающая Рошель, была вполне свободна. В течение всего октября и ноября стояла сухая погода, и подвоз припасов, уборка винограда и выделка вина могли совершаться вполне успешно. В Рошель было доставлено около 25 000 бочек с вином. С утра до позднего вечера прибывали в Рошель повозки, наполненные хлебом и вином[918]. На городских стенах, в порте кипела работа: починялись стены, возводились укрепления под руководством Шинона, опытного и искусного инженера, не раз уже и прежде заявившего свои блестящие способности. Город сам нанимал рабочих, но много было и волонтеров, и дело подвигалось быстро вперед. К концу ноября все приготовления были почти покончены. Укрепления города были так сильны, что католики сами сознавались, что вряд ли можно будет завладеть ими. Мало того, что город был окружен крепкою стеною с множеством башен, что везде против ворот были устроены земляные укрепления, а крепостные рвы были наполнены водою, — доступ со стороны моря был прегражден новыми укреплениями, построенными инженером Вергано[919].

Войска было вполне достаточно для защиты города, но рошельский совет с целью увеличить свои силы и главным образом флот отправил к Елисавете английской послов[920]. Они должны были упросить ее подать помощь Рошели. Кроме того, в Англию же был отправлен Жан де Лаплас для закупки боевых снарядов[921].

Влияние пасторов сказывалось здесь на каждом шагу. Их речам, их возбуждениям обязана была Рошель такою энергиею и поспешностью в принятых ею мерах для обороны города. Но на этом не останавливалось все дело пасторов…

Испуг, произведенный резнею, привел в Рошель не одних только пасторов. Значительное число дворян соседних с Рошелью областей искали защиты в ее стенах[922]. Они не оставались безмолвными зрителями совершающихся событий. Наравне с пасторами участвовали они в поддержании энергии в жителях, и в возбуждении их к восстанию. Правительство отлично понимало опасность для него от их присутствия в городе и постоянно издавало указы, писал к ним увещания[923] выйти из Рошели. Их ответы[924], исполненные гордости и сознания своей силы, показывают, какого сильного защитника приобретала Рошель в лице дворянства. Несомненно, поведение дворян, их заносчивость и надменность производили крайне дурное впечатление на жителей, но зато у них не было недостатка в тех качествах, которые имеют большую цену в военное время. Во всех вылазках, при защите укреплений они были впереди других. Городской совет понимал значение дворян, и вследствие его стараний они были назначены начальниками отрядов и бастионов. Правда, недоверие выразилось в том, что они лишены были права долго оставаться на одном месте. Но все-таки в их руках была возможность вести дело защиты.

Но не так смотрела масса, находившаяся в полном распоряжении пасторов. Она относилась с постоянным недоверием к знати, и с первых же дней после резни стали ходить самые невыгодные слухи о дворянах. Неизвестно, кто распускал их, но они принимались с полным доверием массою, подготовленною и настроенною в известном направлении пасторами. Правда, в первый раз недоверие обратилось на дворян роялистов, которые вынуждены были удалиться из города[925], но оно не остановилось на них, и, поддерживаемое поведением самих дворян, разразилось в ноябре целым взрывом неудовольствия, заставившего Сент-Этьена, назначенного главным начальником войск, выйти из города.

Дело происходило следующим образом. Правительство, не оставившее надежды на подчинение Рошели мирными средствами, отправило в нее дворянина Вижана. Переговоры, веденные им в Талоне, не привели ни к какому результату, и он вынужден был прекратить их и отправиться в армию. На дороге, в городе Сюржер, некто Гимениер (Guimenieres), начальник одного из рошельских отрядов, напал на Вижана и разбил отряд, сопровождавший его[926]. Это было нарушением прав посла, личность которого считалась неприкосновенною. Всеобщий крик поднялся в Рошели против поступка дворянина. Пасторы произносили горячие проповеди и побуждали народ требовать правосудия[927]. Гимениер был заключен в тюрьму, и все ожидали, что он будет наказан по всей строгости законов. Но дело приняло иной оборот. Сент-Этьен потребовал у городского совета освобождения своего подчиненного на том основании, что ему не дано было знать о выдаче охранного листа Вижану, что он напал на него как на врага. Он грозил выйти со всеми дворянами из города. Испуганный городской совет прекратил следствие. Но едва только это решение сделалось известным, как страшное волнение поднялось в городе и грозило произвести открытый разрыв между знатью и горожанами. Дело дошло до того, что Сент-Этьен, недовольный дурным обращением с ним горожан, решился выполнить свою угрозу. Несколько дней спустя он с Гиминиером оставил город[928]. Но волнение не утихло. Слух о заговоре против Рошели, пущенный в ход, довел раздражение до крайнего предела. Несколько человек из числа находившихся в городе дворян были схвачены и посажены в тюрьму, а капитану Пуатье отрубили голову[929].

В лице Этьена Рошель лишалась лучшего защитника, а вместе с ним она лишалась и многих других. Поведение горожан было до того нестерпимо для дворян, что значительное число их вышло из города[930]. Пасторы и масса народа торжествовали, но то было делом крайне невыгодным для них. Мало того, что город лишался защитников, партия «рьяных» теряла в лице дворян важнейшую поддержку в борьбе с «умеренными». Ослабляя себя, она усиливала своих противников.

То было первое проявление той политики, которой держались жители Рошели, горячо поддерживаемые в этом отношении пасторами. Правда, то не было еще вполне определившимся действием со стороны Рошели: ссора была вызвана случайными обстоятельствами, но она обнаружила уже, чего могут ждать от Рошели и пасторов дворяне.

Между тем неудача, постигшая все попытки власти прийти к соглашению мирным путем, все-таки не остановила правительства, и оно прибегло к последнему средству, какое было теперь в его руках. Оно обратилось к Лану, еще очень недавно защищавшему Рошель против королевской армии, надеясь при его посредстве привести город к повиновению.

Лану был родом из Бретани и принадлежал одной из ее древних дворянских фамилий, представители которой успели своими подвигами внушить уважение к своему роду. Его отец, Франсуа Лану, имел большие связи с разными аристократическими домами в Анжу и Бретани и, как кажется, принадлежал к числу дворян старого закала. Он не послал своего сына ко двору, а воспитывал его сам, в своем замке. То было чисто феодальное воспитание. Лишь кое-как научили молодого Лану читать и писать, зато на физические упражнения, на военное дело было обращено исключительное внимание[931]. При таком воспитании, при той обстановке, в которой он находился, мог выработаться лишь тип «медного лба», любящего старину и ненавидящего двор. В своем доме он наслушивался рассказов о старых временах, временах независимости, о подвигах своих предков, решавших споры битвами и в битвах и охоте находивших высшее наслаждение. Понятно, что здесь, в уединении от всего мира, среди такой обстановки, в нем должен выработаться и действительно выработался тот дух независимости, любви к славе предков, их нравам, нерасположение ко двору, которые, как мы имели уже случай видеть, не раз обнаруживал Лану. Так, возвратившись из своего путешествия по Италии, он не захотел остаться при дворе и возвратился в свой замок[932]. С другой стороны, любовь к серьезным занятиям заставила его приняться за свое научное образование и при энергии сделала его одним из замечательных писателей своего времени. Но эти занятия лишь усиливали в нем наклонности и чувства, которые развились в нем еще с детства. Научные знания можно было приобрести лишь изучением древних авторов, а любимым автором в то время был Плутарх и его жизнеописания. Он составлял настольную книгу у большинства читателей XVI в., и рисуемые в нем типы, их любовь к родине и свободе могли лишь поддерживать то же настроение и у молодежи, жившей в замках. В сочинениях Лану, в его «дискурсах» на каждом шагу проглядывают его наклонности, обнаруживается влияние примеров древности.

Кальвинизм легко был воспринят подобною натурою. Ему не было еще и 30 лет, когда Дандело явился в Бретань проповедовать новое учение. Впечатление, произведенное на него новыми доктринами, было чрезвычайно сильно. Они совпадали вполне с его характером, выработанными привычками, и уже с первой религиозной войны он явился ревностным защитником дела кальвинизма и своими подвигами уже и тогда приобрел себе славу и известность. И католики, и протестанты считали его одним из самых даровитых военных деятелей. В его отряде господствовал полный порядок, дисциплина поддерживалась строго, и ни разу жители тех областей, чрез которые проходил его отряд, не были ограблены; за все, получаемое от жителей, Лану платил наличными деньгами[933]. Все это создало его репутацию, и одно его присутствие побуждало энергию гугенотов. Защита Рошели, где он потерял руку, еще сильнее упрочила его славу и уважение к нему гугенотов и жителей Рошели.

С другой стороны, всем была известна его любовь к миру, к спокойствию страны, правда связанная с стремлением к восстановлению старого порядка вещей, но тем не менее заявленная им с тою решительностью, какую вряд ли высказывал кто-либо другой из его лагеря.

Все это вместе взятое и заставило правительство обратить на него внимание.

Лану жил тогда в Камбрэ в самом безвыходном положении. Неудача при Монсе и победы Испании не давали ему возможности принять участие в войне за независимость Нидерландов, а страстное желание возвратиться во Францию, в свой замок и к своей семье, не могло быть достигнуто. Тогда только что разразилась резня над гугенотами, и Лану считал небезопасным возвратиться на родину. Письмо его старого друга, герцога де Лонгвиля, бывшего в то время губернатором Пикардии, вывело его из затруднительного положения. Король поручил ему пригласить Лану ко двору.

Приглашение было сделано кстати, и после недолгих колебаний Лану решился отправиться в Париж. Ему был сделан самый блестящий прием. Король принял его в отеле Рец. Он уверил его в полной безопасности, возвратил ему все его должности и имения, даже конфискованные имения Телиньи. Он просил лишь уговорить жителей подчиниться его власти. На Лану все это оказывало мало влияния. Не его натуре, чуждой честолюбия и суетности, было свойственно поддаваться подобному приему. Правда, Лану согласился отправиться в Рошель и попытаться склонить ее к миру, но он согласился на это лишь при том условии, что его действия будут вполне свободны и что он будет действовать в пользу мира лишь дотоле, пока его действия не станут изменою общему делу[934]. Он как бы оставлял за собою право в случае нужды явиться не миротворцем, а защитником Рошели против правительства.

Король согласился на все. Его желание установить прочный мир в королевстве было так сильно, что, посылая Лану и принимая его условия, он не замечал, что увеличивал затруднения, что присутствие Лану в Рошели в качестве губернатора, избранного народом, увеличит шансы на торжество дела гугенотов, что военные способности Лану будут причиною слишком долговременной осады. Он забывал прежнюю деятельность Лану.

Сопровождаемый флорентинцем Гаданьи (Gadagne)[935], Лану отправился в Рошель. Но он понимал и знал все то влияние и значение, каким пользовались в Рошели пасторы. Он знал, что его прибытие в Рошель вызовет целую бурю против него со стороны консисториальной партии. Поэтому, на пути в королевский лагерь под Рошелью, встретившись с одним из пасторов, он упросил его отправиться в Рошель в качестве посла. Он употребил все то, что было в его власти, чтобы убедить пастора, что его намерения чисты, что его уважение и преданность церкви оставались в прежней силе, что обещание, данное им королю, не заставить его поступить во вред интересам религии[936]. Пастор согласился.

Мы видели, в каком состоянии была Рошель. Всеми делами заправляли теперь, хотя и не прямо, пасторы. Лишь их речи, их увещания имели силу. Под их влиянием были прерваны всякие сношения с властью, а вместе с тем и недоверие к знати возросло в значительной степени. Когда посол явился в Рошель и сообщил просьбу Лану принять его в город и выдать паспорт, в городе начались волнение. Пасторы поняли, что прибытие Лану в город равносильно полному их устранению от дел, что его слава и заслуги, воспоминание, еще не успевшее исчезнуть, о подвигах, его при защите Рошели, были очень сильною поддержкою просьбы. Пасторы употребили все усилия, чтобы отстранить его предложение. Они обвиняли его в страшных преступлениях. «Он был у мессы! Он изменник делу религии!»[937]

Они доказывали, что его цель — хитростью войти в город и потом предать его в руки короля. Их речи оказали влияние. Значительная масса горожан громко заявляла требование не вступать с Лану ни в какие сношения[938].

Лишь городской совет, дворянство, да партия «умеренных», каждый по собственным мотивам, настаивали на принятии предложения Лану. Очень многие из среды горожан доказывали, что в нем спасение города, что он прислан в Рошель не королем, а самим Богом. Они верили в честность Лану, в его привязанность к делу партии. Совет же и дворяне, оставшиеся в Рошели, приобретали в нем сильную поддержку и защиту, и опытного руководителя при осаде[939]. Они готовы были бы принять его немедленно, но настояния «рьяных» и пасторов были слишком энергичны, чтобы можно было не обращать на них внимания. Они считали требования консисториалов «варварскими, недостойными ни христиан, ни французов», но признавали их силу и вынуждены были сделать уступку. Лану не допустили в город, а назначили ему свидание в небольшом городе Тадон (Tadon), неподалеку от Рошели[940]. От города были посланы: Лангвиллье, уже успевший обнаружить в деле Сент-Этьена свое нерасположение к дворянам, Рош-Эйнар, Моро и Вилье. 19 декабря[941] произошла встреча Лану с депутатами от Рошели, встреча, невиданная, по словам Де Ту, в истории, так велика была надменность послов.

Речи Лану, его уверения в расположении к делу религии не оказали действия на депутатов. Вместо прямого ответа на его предложения, они поступили с ним крайне враждебным и оскорбительным образом. «Мы надеялись встретить в Тадоне Лану, — говорили они ему, — но ошиблись и отправимся донести городу о результатах». Они собирались уйти. «Как, господа, — воскликнул Лану, — вы меня не узнаете? Неужели вы забыли все то, что я вместе с вами предпринимал для нашей взаимной безопасности?» Он показывал им свою руку, убеждал их, но все было напрасно. «Да, мы припоминаем, — отвечал один из послов, — что несколько лет тому назад один дворянин, по имени Лану, совершил много подвигов для защиты истинной религии и нашей безопасности. Но в вас мы не узнаем того Лану. То же лицо, тот же рост, но не те речи, не те советы. Тот Лану не мог быть подкуплен обещаниями двора». Это были последние их слова, и они удалились в город[942].

Между тем пасторы, отказавшиеся от прямого участия в делах, но выговорившие себе право вмешиваться в них по собственному усмотрению, отправили в свою очередь двух из своей среды к Лану[943]. Но и это свидание окончилось, не приведя ни к какому результату начатые переговоры. Пасторы требовали от Лану верности делу религии, Лану клялся в ней, но пасторы продолжали относиться к нему с тем же недоброжелательством и недоверием.

В это время послы от города доносили совету о результатах своих переговоров и о требовании со стороны Лану нового свидания. Свидание вновь было разрешено, совет предписал своим депутатам обходиться с Лану с полным уважением. Но и новое совещание (21 декабря) не привело к цели. Оно было повторением почти дословным первого, так что для Лану, казалось, не оставалось надежды быть принятым в город. Только благодаря настояниям дворян и совета пришли, наконец, к соглашению. Лану предложили или сделаться военным губернатором города, или поселиться в Рошели в виде частного лица, или отправиться на одном из городских кораблей в Англию[944]. Лану принял первое предложение[945].

Для пасторов это было жесточайшим ударом. Со всех кафедр раздались громовые речи против Лану. Все то влияние, какое они имели на народ, было пущено в ход, и всеобщий крик неудовольствия против решения совета поднялся в Рошели. Лану обвиняли во всевозможных преступлениях. Его честное и незапятнанное имя топталось в грязь раздраженною толпою, возбужденною пасторами. Отчего Лану не был убит в Варфоломеевскую резню? Должно быть, он изменил адмиралу и Телиньи и ценою низости купил свою жизнь, а теперь его запятнанная рука приведет и Рошель к гибели, — вот о чем повсюду кричали «рьяные»[946].

Но их усилия были безуспешны. Партия «умеренных» и дворяне порешили дело, и отступать назад было невозможно.

Торжественно был введен Лану в залу собраний городского совета и здесь, среди массы народа, он произнес речь, произведшую сильное впечатление на слушателей. Верный принятой на себя обязанности, он уверял народ в полном расположении к ним короля, в его искреннем желании мира. Он говорил, что король соглашается предать забвению прошлое, что он готов утвердить и беречь привилегии и вольности города, восстановить в прежних должностях всех тех, кто ушел за границу, обеспечить за Рошелью право полной свободы совести, и как бы в противоположность этому, представляли Рошели всю невыгоду и опасность осады: король владеет большими средствами, у него есть сильная поддержка в Испании, а укрепления города слишком слабы для того, чтобы спасти город от гибели[947].

Члены совета вышли для совещаний по поводу предложения короля и, несколько времени спустя, вынесли отрицательный ответ. Они отказывались принять гарнизон и губернатора от короля и ссылались на хартии, данные им Карлом V, ратификованные Людовиком XI и вновь подтвержденные Карлом IX. «Мы надеемся, — сказали они, — что при помощи божией нас не захватят в наших постелях, как то было в Париже».

Речи пасторов, не преминувших явиться в собрание, поддержали и укрепили решимость народа защищаться до истощения сил. Нарисованная ими живая картина страшных бедствий, испытанных гугенотами, разоренных церквей и жертв, стонущих под гнетом преследователей, их уверения, высказанные со всем жаром глубокого убеждения, что кровь не перестанет литься, что гонения не прекратятся, — увлекли собрание, и расчеты Лану, надежды короля исчезли.

Лану сделал все, что было в его власти, для приведения Рошели к повиновению. Его роль как королевского посла была окончена. В ответ на заклинание пасторов оставить свой проект, на их просьбы он перестает быть орудием власти, он заверил собрание в полной готовности защищать религию и поклялся в верности делу церкви[948]. Его речь смягчила враждебное настроение массы, а члены совета приняли его с распростертыми объятиями.

Он вышел из Рошели, сообщил Гаданьи и Бирону результаты своих усилий и 23 декабря вступил в город в качестве главного начальника всех войск, находившихся в Рошели. У ворот св. Николая, через которые ему приходилось войти в город, произошло последнее совещание его с пасторами. Мы не знаем подробностей совещания, но известно, что сомнения пасторов были значительно ослаблены. Консисториалы уступили, замолкли, но ненадолго.

28 декабря Лану принес присягу в верности в руки мэра и начал свою деятельность на пользу города[949].

То был наиболее решительный момент в истории города; попытки власти прийти к соглашению мирным путем потерпели окончательное поражение, надежды на мирный исход дела исчезли, и власть увидела ясно, что необходимо прибегнуть к силе как единственному средству принудить жителей Рошели подчиниться решению короля.

Другого исхода кроме употребления силы и быть не могло. «Я послал в Рошель, — писал Бирон королю, — аббата Гаданьи с письмом и потребовал у жителей Рошели заложников, но они отказались дать их и согласились вести переговоры лишь письменно, обнаруживая при этом крайне дурное настроение»[950]. А между тем войска были уже сосредоточены вблизи Рошели, и Бирон не раз уже заявлял, что все готово для начатия военных действий[951]. «Настало время, — писал он королеве-матери, — когда повиновение должно быть оказано Вашему Величеству»[952]. Настоятельные просьбы Бирона получили, наконец, удовлетворение, и едва только переговоры были прерваны, и Рошель отказалась подчиниться, как Бирон начал обнаруживать энергическую деятельность. В деревне Beauvais-sur-Matha, подле Сен-Жан д’Анжели, сделан был генеральный смотр всей армии. То были лучшие силы королевства: восемнадцать полков пехоты, семь эскадронов кавалерии и 500 человек пионеров составляли те силы, с которыми Бирон предпринял дело осады, а он требовал еще новых сил, чтобы сразу нанести решающий удар. По всем дорогам, ведущим в Рошель, двигались королевские войска на осаду Рошели и опрокидывали преграды, поставленные им на пути. Все укрепления, воздвигнутые Рошелью, были взяты: Маран, где засел капитан Норманн, был очищен, а кавалерия графа де Люд захватила и замок ла-Гременодьер, оставленный ночью войсками коммуны. Постепенно все местности, лежащие подле Рошели, попали в руки Бирона, и Рошель была окружена со всех сторон. Сам Бирон основал главную квартиру в Сент-Ксандре, остальные войска расположились в деревнях La Gord, Puilboreau, Aytré, Rompsay, находившихся на всех путях, ведущих с севера, юга и востока в город[953]. Успех Бирона был так велик, что ему удалось даже захватить деревню de la Fond, находящуюся подле самой Рошели и снабжавшую город водою при посредстве подземных ходов. И повсюду воздвигались по его приказу батареи, вооруженные пушками невиданного калибра, изрыгавшими огонь двумя жерлами скрепленными вместе[954].

Сообщение города с остальною Франциею было прервано, а с моря вход в Рошель был крайне затруднен, так как Бирону удалось построить на обоих берегах залива по форту, из которых каждый был снабжен тяжелыми орудиями[955].

Но обложением города завершилось все дело. Бирон оказался не в силах подвинуться ни на шаг вперед, так как ему пришлось иметь дело с человеком, далеко превосходившим его в военных дарованиях, человеком, имя которого произносилось с уважением даже католиками и искусству которого Рошель была уже однажды обязана своим спасением.

Рошель увидела вновь, какого энергического защитника она приобрела в лице Лану. Во все время осады, говорит Де Ту, он вел себя с полным тактом. Он исполнял все обязанности, как превосходный генерал и ревностный защитник дела, и оборонял Рошель со всею тою верностью, какую требовало принятое им на себя звание[956]. Неутомимо работал он над укреплением города. Во всех вылазках, в наиболее опасных местах, он являлся всегда первым. Его энергия и уменье вести дело были так велики, что везде рошельцы оказывались победителями. В течение всего января королевская армия испытывала одни поражения, а удачные вылазки выводили у ней из строя множество солдат[957]. Воодушевление и самоотвержение жителей все более и более увеличивались. Все они от мала до велика трудились на пользу города, возбужденные примером своего неустрашимого вождя. Рошельские женщины во время вылазки приносили вино, варенье, конфеты, уксус для сражающихся, яйца, белье и корпию для раненых[958]. Уже с начала января Бирон понял, что его надежды далеки от осуществления, что тот успех, на который он так рассчитывал, ускользал у него из рук. После первой же стыки с войсками Лану он сознался, что с теми силами, которые были у него в руках, ему невозможно взятие Рошели[959]. «Крайне необходимо, — так писал он герцогу Анжуйском, — крайне необходимо, чтобы те полки, которые на пути, прибыли в возможно скором времени, потому что силы Рошели далеко не так слабы, как думают некоторые»[960]. Он откровенно заявлял, что вылазки совершаются с значительными силами, что потери его велики[961].

Но заслуги Лану не имели в глазах пасторов и «рьяных» — защитников самостоятельности и свободы города, — того значения, какое приписывали им как многие из жителей Рошели, так и в католическом лагере. Неудовольствие, заявленное пасторами при переговорах о принятии Лану, не исчезло. Правда, оно на время притихло. Но достаточно было малейшего повода для того, чтобы вражда к дворянству и его главе разразилась с новою силою.

Такой предлог найден был скоро, и борьба, завязавшаяся теперь, разгорелась до того, что единственным исходом для нее оказалось лишь удаление дворянства из города.

Как ни были велики успехи гугенотов при защите города, они не влекли за собою снятия осады. Правительство твердо решилось покорить мятежный город и употребляло все средства, имевшиеся у него в руках, для достижения этой цели. Оно, как мы видели, готово было терпеть неудачи на юге и дать усилиться там гугенотам. Все лучшие войска были стянуты к Рошели. С суши и с моря обложена она была королевским войском, и всякие сношения ее с остальною Франциею были, если не прерваны вполне, то значительно затруднены. А это сильно сказывалось на городе. Как ни были велики запасы, но от страшного наплыва в город чужеземцев они стали истощаться. В деньгах чувствовали большой недостаток[962]. А помощи не были ниоткуда. Ряд посольств в Англию не дал в результате того, чего ожидали от них рошельцы. Необходимо было принять решительные меры для поддержания города.

Сальбер, бывший прежде мэром Рошели и отличавшийся своим миролюбивым характером, чуждым слепой вражды к знати, взялся энергически за устройство дел[963]. По его настоянию был организован особый военный совет под председательством мера, в котором должны были принимать участие и дворяне. Общественная безопасность и финансовое управление были отданы в заведывание особых советов, состоявших уже исключительно из буржуа[964]. Сверх того было постановлено передать в руки Лану всю военную власть, так как у мэра и без того было много занятии[965].

В руках дворянства сосредоточивалась таким образом вся военная часть. А буржуазия, особенно из партии «рьяных», смотрела с большим недоверием на дворян. Поэтому предложение Сальбера и меры, принятые советом по его предложению, вызвали опять на сцену затихавшую борьбу, к которой примешались и стремления чисто монархические со стороны «умеренных». «Дворяне и буржуазия готовы были перерезать друг друга из-за управления делами»[966]. Волнение началось страшное, и «рьяные» заявляли, что передача власти в руки Лану заставляет их опасаться, что вольности Рошели погибнут. Они протестовали против столь абсолютной власти и предсказывали, что Рошель приготовляет себе цепи, что в лице Лану явится тиран. Многие советовали в крайности обратиться к Монгомери, которого считали врагом Лану, и поручить ему управление военными делами[967].

А дворяне своими речами еще больше разжигали страсти. Они открыто жаловались, что Лану дают мало власти, особенно после того, как когда-то он имел такие обширные права в Рошели, где он был неограниченным почти вождем, губернатором и Рошели, и всей области они. Они смело заявляли, что для Лану как дворянина и бывшего губернатора Рошели унизительно подчиняться распоряжениям мера, простого буржуа[968].

Вражда обоих сословий разгоралась все сильнее и сильнее. Дело дошло до того, что около 60 человек из дворян заявили Бирону о своем желании выйти из Рошели[969], а Лану решительно задумал оставить Рошель. Он просил совета отправить его в Англию для переговоров[970]. Лишь настояния лиц из партии «умеренных» заставили его отказаться от принятого им намерения[971]. Он остался главным начальником войска и по-прежнему энергически вел дело защиты. Но, по словам его биографа, в стычках с врагами Рошели он искал не славы, а смерти.

Теперь, казалось, спокойствие восстановлялось в городе. Пасторы, как кажется, не вмешивались прямо в споры между партиями. Но это было на время. Едва только ссора затихла, как прибытие герцога Анжуйского в лагерь под Рошелью, его письма к дворянам и приглашения начать переговоры возбудили вторично смуты в городе. Пасторы и «рьяные» выступили вместе на арену. Борьба была сильна и упорна, но кончилось на этот раз полным торжеством пасторов и «рьяных». Соединенными усилиями свергли они «тиранию» дворянства.

Назначение герцога Анжу главнокомандующим войск, стоявших под Рошелью, вызвало со стороны правительства новые попытки завязать переговоры. Еще в конце декабря был послан Гаданьи во второй раз в Рошель[972]. Но жители наотрез отказались вступать с ним в переговоры. Несмотря на просьбы Бирона, на его письма, совет не соглашался вести переговоры лично, а только посредством писем[973]. А между тем, когда уже к концу января и началу февраля, вследствие истощения средств и слухов о новых подкреплениях, присылаемых королем[974], стали заявляться требования подчиниться королю. Было много верных королю, желавших сдать город[975]. Это порождало смуты в городе и вызывало у «рьяных» еще большее недоверие ко всем не из своей партии, а прибытие Анжу лишь усилило его. Ходили слухи о каком-то заговоре, сношениях дворян с мэром и другими членами совета насчет сдачи города. Многих заподозренных лиц подвергли суду и казнили[976]. Правда, ни Лану, ни его приверженцы из дворян не были замешаны в этом деле, но это ничего не значило, по мнению враждебно настроенных против них горожан и пасторов. Несмотря на то, что ответ дворянства на приглашение герцога Анжуйского поступить так, как то подобает верным подданным, показал твердую решимость не оставлять оружия[977], и что три дня спустя после получения письма дворяне вместе с Лану разбили наголову отряд королевского войска, пытавшегося подступить к Рошели, — недоверие усиливалось с каждым днем. А между тем вылазки из города становились все более и более опасными, и уже много лиц, защищавших Рошель, пали в неравной борьбу с королевским войском. Не всегда стычки оканчивались победою, и положение Рошели становилось с каждым днем все опаснее и опаснее. Лану решился попытаться склонить совет к переговорам о мире. Его настояния оказались успешными: свидание было разрешено, и местом его назначена мельница Амбуаз. Сам Лану в сопровождении Мориссона, Рош-Энара и Дезенара отправился в качестве депутата, и 23 февраля состоялись переговоры с Гаданьи. Эти переговоры были повторением тех, которые не раз уже вели жители Рошели с властью: те же увещания, те же обещания, которые давались и прежде, предлагались и теперь депутатам коммуна. Король требовал полного повиновения со стороны города, настаивал на принятии Бирона губернатором, и тогда только гарантировал жителям Рошели свободу совести и снятие осады.

Но ни речь Гаданьи, ни торжественные обещания короля не тронули послов. Они не дали прямого ответа, так как не были уполномочены на то вечем, потребовали письменных условий[978] и вернулись с ними в город.

А между тем в городе поднялось сильное волнение. Пасторы и «рьяные» протестовали против конференции. Они доказывали, что это нарушение общей ассоциации, которую они образовали все вместе, и осмелились даже заподозрить Лану в измене. Генерал, — говорили они, — должен избегать всяких свиданий и не доверять уверениям врага[979]. Едва только Лану успел возвратиться с условиями мира, как на вече, созванном по этому поводу, все страсти, все неудовольствия вылились наружу и предложения короля были отвергнуты. Собрание, уже враждебно настроенное, увлеклось речью пастора, бывшего представителем церкви на вече. Его речь была энергическим протестом против всякого мира. «Нет ничего более опасного, как мир. Он нечувствительно приведет верных к гибели тем более, что правительство не переменялось. Оно дает лишь одной Рошели то, что отнимает у других городов[980]. Все члены консистории заявили то же мнение, и вече громадным большинством голосов отвергло все предложенные условия и постановило впредь вести переговоры лишь письменно[981].

Лану был окончательно побежден. Враждебное настроение массы, ее усиливающееся влияние показали ему, что вряд ли можно ожидать чего-нибудь от жителей Рошели. С большим, чем прежде, рвением, бросился он на защиту города, ив кровопролитных стычках стал искать смерти. Не раз он был близок от нее, но пули даже и не задевали его.

Но его честная натура не могла оставаться в бездействии. Раз взявши на себя обязанность спасти Рошель, он неуклонно шел к своей цели, пока видел, что еще существует хоть малейшая надежда достигнуть ее. 29 февраля представился новый предлог для Лану еще раз попробовать свои силы. Парламентер от герцога Анжу явился пред стенами Рошели, требуя свидания с Лану для переговоров о мире. Собрался совет; явились и пасторы. Они одни только и говорили в собрании. Они называли клятвопреступничеством нарушения постановлений прежнего веча и с всею энергиею протестовали против переговоров. Дело было решено по их желанию[982]. Недаром ходили они по домам, уговаривали, упрашивали жителей, употребляли все средства, какие давало им их положение, чтобы склонить жителей в свою пользу[983].

Теперь они стали силою, теперь они вновь приобрели сильное влияние на дела. Прежде они ограничивались лишь одними речами, теперь в виду борьбы с Лану и дворянством они решаются приняться за дело. Пасторы Денор, Меньен и Рише предложили разделить между всеми пасторами занятия по защите города. Одни взяли на себя укрепления, другие стали участвовать в патрулях, третьи отправились в госпитали[984]. В их руки теперь переходила значительная часть власти. Смерть герцога Омальского, убитого при атаке 3 марта, окончательно укрепила их влияние. Велико было торжество в Рошели при этом известии, — еще большее было оно для пасторов. В своих проповедях они доказывали, что это суд божий над убийцею Колиньи[985]. Они могли смело рассчитывать теперь на победу.

Эта победа не замедлила явиться. Партия «умеренных», состоявшая преимущественно из богатых купцов (gros)[986], настаивала на заключении мира. Несмотря на энергическое сопротивление пасторов, на вече, собранном по требованию «умеренных», открыто обвинявших мэра в желании погубить город[987], было решено начать переговоры[988].

Лану с двумя депутатами был отправлен к герцогу Анжуйскому. Генрих Анжуйский повторил требование сдать город и принять те условия, которые были уже переданы Гаданьи. А эти условия были выгодны для Рошели. Король давал ей теперь же полную свободу совести и обещал после окончательного успокоения страны дать и другим городам. Он требовал лишь заявления покорности и принятия губернатора, назначенного им. Лишь пасторы могли опасаться дурных последствий: король прямо обвинял их в возбуждении и поддержке восстания в Рошели. Депутаты выслушали предложения герцога и вернулись в город.

А в городе уже началась в это время агитация. Пасторы не дремали и, пользуясь отсутствием Лану, пустили в ход все средства для возбуждения умов против заключения мира. Они так успешно повели дело, что когда явился Лану, — все было подготовлено для сильнейшей оппозиции его предложениям. Они вели борьбу, рассчитывая на полную победу. Мало того, что за ними стояла масса народа, ненавидевшая дворян, боявшаяся их, — они находили сильную поддержку в городском совете. Большинство его членов принадлежало к партии «рьяных» и если и соглашалось поддерживать Лану, то единственно в видах более энергической обороны; при первом неудовольствии и разногласии свет неминуемо бросал Лану и дворян.

А в это время как раз совершилась размолвка между советом и Лану. В его квартире происходило совещание многих из жителей Рошели и дворян о выходе из города. Мэру донесли о совещании, и он, явившись к Лану, горячо протестовал против проекта, неминуемыми последствиями которого была бы гибель муниципии[989]. Вмешательство мэра повело к спору, а это не могло не повлиять на взаимные отношения совета и Лану, не могло не внушить подозрения мэру и его помощникам.

Совет, созванный Лану, не решился сам, без пасторов порешить дело. Пасторы были призваны и, разумеется, отвергли все предложения Лану и герцога. Напрасны были протесты «умеренных», восставших против пасторов, напрасно доказывали они, что аргументы, приводимые пасторами, одинаково верны и на случай гибели, и на случай сохранения города[990]. Решение совета было непоколебимо.

Решение совета было передано вечу, собранному немедленно же, но здесь оно не было подтверждено; возникло сильное разногласие, вызвавшее новые переговоры[991]. Но они были повторением прежних. Народ не успокоился, волнение охватило весь город и разразилось целою драмою на новом заседании совета.

Шесть пасторов явилось на заседание. В своих речах они повторяли прежние аргументы. Если заключают мир, говорили они, — Рошель погибнет. Ей не для чего сдаваться, когда она снабжена всем, когда она может еще в течение трех месяцев вести энергически дело защиты. Если она сдастся, оставить собственную защиту, — вечный позор покроет ее имя. «За чем иным вы, дворяне, явились в Рошель, как не для спасения себя и религии? Трактат, который хотят заключить, уничтожит богослужение, и когда стены Рошели падут — для вас не будет более убежища»[992]. Один из присутствовавших на собрании дворян стал возражать. Но его возражения были бессильны. Совет, повинуясь пасторам, постановил отвергнуть все предложения мира, защищаться до последней крайности и запретить впредь всякие словесные переговоры. Напрасно возражали против последнего пункта, что депутаты дали герцогу Анжуйскому обещание вновь явиться на совещание, — пасторы заявили, что их вызывают подавать голоса не для выслушивания того, что они говорят от лица божия, а для оскорбления, для предания презрению их мнений[993]. Партия «умеренных» решилась употребить последние силы для уничтожения решения совета. В следующее заседание возобновились вновь споры. Роберт Давид, из партии «умеренных», потребовал созвания веча для решения вопроса и именем народа заставил совет разрешить новое свидание с герцогом Анжуйским[994]. Между тем Лану и дворяне старались убедить народ в необходимости переговоров. Лану произнес одну из самых блестящих своих речей. В ней он излил накипевшую у него, но постоянно сдерживаемую энергию, всю силу своего красноречия. «Он рассуждал как опытный военный и великий государственный деятель». С величайшим изумлением выслушал ее народ, но она «подействовала лишь на мудрых»[995]. «Рьяные» были в руках пасторов, а ни разу до этого времени не действовали они с такою энергиею, как теперь[996]. Лану потерпел полнейшее поражение. Все его предложения были отвергнуты. Но этим поражением не окончились его невзгоды. Вражда к нему пасторов была слишком велика, долго сдерживали они ее, теперь они были в силе и могли отплатить за все прежнее. Они могли действовать смело, потому что в настроении большинства жителей, в их чувствах к дворянству они находили сильную поддержку.

С заседания Лану отправился прямо домой, сопровождаемый дворянами. Но на дороге из толпы вышел пастор Лаплас, один из наиболее ревностных защитников религии и церкви, и до самого дома, где жил Лану, провожал его. Ни заслуги Лану, ни его честность и высокие нравственные достоинства не удержали ярого пастора, и в страшных ругательствах он излил всю силу этой ненависти к Лану. «Изменник», «низкий дезертир» — все эти и другие имена прилагал он к Лану, оценивая его деятельность. Но он не остановился на этом и в порыве раздражения дал Лану пощечину. Дворяне обнажили шпаги и хотели положить на месте оскорбителя дворянской чести. Лану запретил им убивать безумца и приказал отвести его домой[997].

«Рьяные» торжествовали. Не безобразный поступок, а истинную ревность видели они в нем. Ни малейшая попытка не была сделана в пользу Лану; никто не потребовал суда над виновным, наказания его.

Разрыв между буржуазией и дворянством был полный. Дворянам нельзя было более оставаться в городе. Слишком враждебно и подозрительно относились к ним жители, слишком много оскорблений перенесли они от горожан и пасторов. Для Лану же исчезла последняя надежда получить прежнее влияние и значение, и для него оставался единственный исход — удалиться из города.

11 марта, сопровождаемый значительным числом дворян, он вышел из Рошели, предоставивши ее вполне власти пасторов.

В руках пасторов сосредоточилась теперь вся власть. Но они не замечали, что эта власть попала к ним в руки в самое невыгодное время и при крайне неблагоприятных условиях. Выход дворян и Лану лишал город полезных деятелей и вместе с тем ослаблял партию «рьяных» на которую пасторы только и могли опираться, так как и многие дворяне настаивали на энергической защите города. Во-вторых, партия «умеренных» усиливалась не только удалением дворян, но и тем, что отсутствие хороших и знающих воинов заставляло с опасениями смотреть на то время, когда истощенный и лишенный средств город окажется не в силах более сопротивляться власти.

Действительно, едва только вышел Лану, как партия «умеренных», в соединении с оставшимися дворянами, раздраженными против пасторов, начала энергическую деятельность и породила ряд столкновений, приведших город в страшное хаотическое состояние. Взаимные ссоры и драки, с одной стороны, пасторов и «рьяных», а с другой — богатой буржуазии и дворян, дошли до того, что грозила опасность возникновения внутренней междоусобной войны[998]. А «рьяные» своими действиями усиливали неудовольствие. Все те, кто по подозрению был заключен в тюрьму, были выведены из нее и казнены, личная безопасность исчезла, и страшный террор господствовал в городе. Пасторы произносили громовые речи против Лану и изменников[999]. По рукам ходила просьба к королю, составленная под влиянием пасторов. От правительства требовали отмены всех актов и постановлений, направленных против Колиньи и гугенотов, полной свободы совести, гарантии городам в том, что их привилегии не будут нарушены, что гарнизон никогда не будет в них впускаем, освобождения всех пленных без выкупа, посылки к какому-либо из германских князей шести католических дворян по выбору гугенотов как гарантия безопасности церкви. Сама для себя Рошель выговаривала полную независимость от центральной власти. Все войска должны быть выведены из-под Рошели, все построенные для осады укрепления срыты, привилегии и вольности города подтверждены, губернатором назначалось лицом, избранное самим городом[1000].

Для партии монархистов подобные требования казались верхом дерзости, и союз с ее «умеренными» и дворянством создавал внутри города сильную партию, которая могла подорвать влияние пасторов.

Мэр принял самые энергические меры для успокоения города, так как волнение грозило опасностью предать его в руки герцога Анжуйского. 13 марта было созвано вече. Анри увещевал присутствовавших прекратить ссоры ввиду общей опасности и потребовал клятвы в том, что отечество будет защищаемо до последней возможности[1001]. Избраны были новые военные начальники и приступлено к составлению списка лиц, недовольных ходом дел, с тем, чтобы изгнать их из города или заключить в тюрьму[1002].

Но вряд ли эти меры могли бы привести к какому-нибудь существенному результату при страшном разорении одних горожан против других, если бы от Монгомери не были получены письма с заявлением, что ему удалось устроить заем в 40 000 ливров на город Рошель, и что с 45 кораблями он сам явится туда через месяц[1003].

Надежда получить подкрепление разбивала один из сильнейших аргументов в пользу сдачи города в руки власти. Противники пасторов и «рьяных» должны были замолкнуть на время, чтобы потом с новыми силами начать борьбу, уже окончательную, с консисториалами.

Теперь вся энергия партии «рьяных» обратилась на защиту города, и она обнаружила здесь замечательную силу и неустрашимость. Одна вылазка следовала за другою, самые сильные неприятельские атаки отражались с уроном. Вся партия действовала как один человек, и это спасало Рошель от гибели. В течение всего марта и первой половины апреля герцога Анжуйского постигали одни неудачи. Внутренние раздоры умолкли, и Рошель, казалось, удесятерила свои силы.

Но это продолжалось недолго. Два удара — один за другим — подорвали силу «рьяных» и дали возможность «умеренным» поднять голову.

Помощь, на которую так сильно рассчитывали рошельцы, не могла быть им оказана. Правда, 19 апреля Монгомери показался с флотом в виду Рошели, но он потерпел поражение в морской битве с королевским флотом и принужден был удалиться, предоставив Рошель ее собственным средствам[1004]. Когда последний корабль исчез из виду, отчаяние до того овладело всеми, что всякая мысль о защите была забыта, и, по словам современника, если бы Анжу напал на город, он бы наверное захватил его.

Но это было не единственным ударом для «рьяных» и пасторов. Скоро оказалось, что в городе большой недостаток в съестных припасах. Голод уже стал обнаруживаться мало-помалу. Хлебные торговцы скупили весь хлеб и страшно возвысили цены на него. Народ стал грабить лавки. Совет издал строжайшие законы против возвышения цен, назначил особых чиновников для надзора за продажею хлеба. Но все это мало помогало. В мае дело дошло до того, что беднейшие жители стали питаться устрицами. Они подвергали жизнь свою опасности от неприятельской пули или просто плена, потому что искать пропитания нужно было на берегу моря. Правда, пасторы воспользовались этим и указывали на этот новый источник пропитания как на дар божий, благость провидения, желающего спасти город[1005]. Это могло на время поддержать энергию, но только на время.

При таких обстоятельствах, при страшной потере в людях, положение Рошели становилось с каждым днем хуже и хуже. Только одно то обстоятельство, что и королевская армия находилась в самом плачевном состоянии, как вследствие убыли людей от болезней и стычек. Так и от интриг и раздоров, происходивших в ней и едва не окончившихся открытым бунтом[1006], улучшали ее положение, нисколько, впрочем, не ослабляя опасности быть вынужденною сдаться от голода. А его действие успело уже обнаружиться с полною силою. Целыми толпами уходили рошельцы в лагерь, а некоторые составляли прошение с целью вынудить у совета решение приняться энергически за дело примирения. Более смелые составили даже заговор и думали овладеть городскими воротами и передать их королевскому войску[1007].

Правда, по распоряжению совета имения заговорщиков, находившихся вне города, были конфискованы[1008], но угрозы уже не имели силы, и партия «умеренных» стала открыто требовать заключения мира. Энергия «рьяных» поддерживалась лишь речами пасторов и успехами в стычках с католиками, но число членов ее уменьшалось все более и более, а настояния «умеренных» усиливались, да и число их возрастало более и более. В начале июня важнейшие граждане города явились в совет требовать паспортов. Им было отказано, и даже вменена в преступление их просьба[1009]. Тогда они составили прошение, покрытое подписями более чем трехсот лиц, с требованием принять какие угодно условия мира, но только прекратить осаду.

То было движение, крайне опасное для партии «рьяных» и пасторов, успевших своими действиями оттолкнуть многих и тех, кто готов был идти заодно с нею; оно показывало, что готовится более сильная оппозиция со стороны богатой буржуазии, что она готова решиться на все, чтобы достигнуть цели. Городскому совету и новому мэру, Мориссону, избранному после Анри и принадлежавшему к числу наиболее ревностных защитников городских вольностей, приходилось теперь употреблять всевозможные уловки, чтобы выпутаться из беды, удержать в своих руках ту власть, то влияние на дела, которые неминуемо должны были быть потеряны ими. Они решились держаться прежней политики во внутренних делах, но были вынуждены изменить внешнюю политику и начать переговоры о мире.

Даже пасторы сочли нужным сделать уступку в этом отношении, и сам «рошельский папа» отправился однажды для переговоров в королевский лагерь. Но то были лишь словопрения. Требования одних и предложения других были слишком противоположны, что б можно было согласить их, и оттого переговоры оканчивались ничем, и военные действия возобновлялись с новою силою, разрушая все более и более город, унося лучших его защитников[1010].

А между тем из ратуши стали выходить новые законы, превосходившие друг друга своею суровостью. Было строжайше запрещено оставлять город даже женщинам, и лишь одним старикам, и то за большую плату, дозволено было выдавать па-спорты. Кроме того, имущества лиц, оставляющих город, облагались большим налогом, чем имущества остальных граждан[1011]. Уже одна эта мера возбуждала неудовольствие. Но городской совет действовал решительно, и богачам было крайне невыгодно жить под управлением подобного рода. Недостаток в съестных припасах увеличился в значительной степени, беднякам грозил голод — и вот городской совет издает постановление: каждый зажиточный гражданин обязан дважды в неделю выдавать пищу беднякам[1012]. То не было лишь постановление, обладающее качеством подобных постановлений — оставаться на бумаге: мэр ревностно заботился о действительном применении его к делу. Вместе с членами совета он работал энергически день и ночь, до полного истощения сил, для удержания города в спокойствии и подчинении. Все зачинщики беспорядков, все ослушники распоряжений совета заключались в тюрьмы. Богатые и знатные горожане, агитировавшие в городе для составления прошения, набиравшие подписи, попали под суд, для решения их дела составлена была особая комиссия[1013].

Но все эти меры не приводили к цели. Волнение не только не ослабевало, а напротив усиливалось все в большей степени. Уже одна суровость мер, принятых ратушею, показывала, что положение партии «рьяных» становится крайне шатким, что она боится выпустить из своих рук власть, что она не имеет уже прежней прочной опоры. А положение города, те страшные потери в людях, которые понесла Рошель, не могли содействовать упрочению влияния «рьяных». Сильная и долговременная бомбардировка, частые штурмы, производимые королевскими войсками, страшно повредили укрепления города. Бастион Евангелия представлял груду развалин, — не в лучшем состоянии находилась и башня св. Николая и городские стены. Возможность вторжения в город представлялась очень легкою, и даже «рьяные» должны были сознаться в отчаянном положении города. Когда Генрих Анжуйский потребовал от послов Рошели пропуска в город и торжественного вступления в него, они отсоветовали это. «Вместо восторженных кликов радости, — говорили они Генриху, — вас встретят слезы и вопли женщин и детей, лишившихся отцов и мужей!»[1014]

Но несмотря на подобное положение города, несмотря на настояния «умеренных», переговоры велись крайне вяло. Городской совет настаивал на ограждении привилегий и вольностей города и прерывал сношения, едва только встречал сопротивление, несогласие в королевском лагере. Однажды, после страшной бомбардировки, совершенно разрушившей ворота св. Николая, решились начать переговоры, но в паспорте, выданном Генрихом Анжуйским рошельским послам, жители Рошели были названы бунтовщиками (rebelles)[1015]. Городской совет счел это оскорблением, и паспорты были возвращены.

Все это не могло не возбуждать неудовольствия в среде «умеренных», решившихся во что бы то ни стало заключить мир, не могло не вызывать новых смут, а вследствие этого и новых предписаний, еще более суровых, со стороны совета. Одна мера переполнила чашу, и «умеренные» решились действовать прямо и открыто. Когда переговоры были прерваны, совет издал постановление, по которому строжайше воспрещалось жителям входить в какие бы то ни было сношения с осаждающими[1016]. Капитан Браньо (Bragneau) нарушил его и устроил пирушку, на которую были приглашены офицеры королевской армии. Мориссону донесли об этом, и испуганный и раздраженный в высшей степени, он прибежал на пирушку, приказал схватить капитана и предписал участникам пирушки немедленно же оставить город. То была мера, вполне оправдываемая теми опасностями, которые грозили городу, но она возбудила сильное неудовольствие в жителях Рошели, теперь уже открыто требовавших заключения мира и успевших добиться цели. Изнурительная, неустанная деятельность, борьба с постоянным сопротивлением всем мерам правительства подорвали здоровье Мориссона и заставили его слечь в постель[1017]. А он больше других настаивал на сопротивлении, его влиянию и энергии и обязана была Рошель всеми теми мерами, которые принимал в последнее время городской совет. Его отсутствие значительно ослабляло оппозицию со стороны «рьяных», и «умеренные» воспользовались этим и потребовали созвания веча. Вече было созвано наместником мэра, и на нем обнаружилось в полной силе все то же изменение, которое произошло в настроении жителей Рошели. Большинство оказалось теперь не на стороне «рьяных», оно склонялось к «умеренным» и монархистам, поддерживало их с тою же энергиею, с какою стояло прежде за «рьяных», и готово было согласиться на все, чтобы избавиться от бедствий осады и от того правительства, которое заправляло делами города. Богатой буржуазии особенно сильно не по нраву приходились те меры, к каким прибегали мэр и городской совет, и она агитировала теперь в пользу мира как лучшего средства захватить в свои руки власть. Ее значение в городе возросло в сильной степени, а нравственное давление ее на умы сделалось так велико, что «рьяным» нельзя было относиться к ним так, как то было прежде, нельзя было употреблять уже крутых мер. Они должны были делать постоянные уступки «умеренным», обратить органы своей власти в послушное орудие желаний большинства.

Все те требования, которые предъявляли «рьяные» как необходимое условие для заключения мира, и из-за непринятия которых столько раз были прерываемы переговоры с герцогом Анжуйским, были отвергнуты на вече, и «лучшие мужи» настояли на выдаче заложников на год и на возобновлении переговоров, которые должны были быть окончательными. «Рьяным» была сделана одна уступка: город требовал, чтобы единственным звеном, связывающим его с властью, была признана та клятва, которую он обязан дать королю, согласно со всеми хартиями, дарованными королями Рошели[1018].

Подобное настроение жителей Рошели было как нельзя более кстати и для короля и для герцога Анжуйского. Уверенность в победе, торжестве власти над гугенотами, уверенность, которая была так сильна несколько месяцев тому назад, теперь почти совершенно исчезла, ее место заступила боязнь за исход предприятия[1019], и большинство желало теперь мирного выхода из того затруднительного положения, в какое поставлена была власть осадою Рошели. Все попытки взять город окончились полнейшею неудачею: ни бомбардировки, ни частые приступы, ни взрывы городских стен не принудили горожан сдаться. А между тем в королевском лагере господствовали вечные смуты, составлялись заговоры; очень многие открыто заявляли свое сочувствие делу Рошели, готовы были идти к ней на помощь. Значительная часть армии гибла от болезней. Colique de Poitou, нечто вроде холеры, умерщвляли целыми массами солдат. Достать новых солдат было крайне трудно, казна была пуста, и денег добыть было неоткуда. Король на все просьбы о помощи, о присылке средств для содержания войска отвечал, что у него нет ничего, что он не может помочь ни деньгами, ни людьми[1020]. Мириться было крайне необходимо: мир представлял наиболее почетный выход для герцога Анжуйского.

Еще в начале мая король требовал заключения мира с Рошелью, но тогда герцога Анжуйского еще не покидала надежда украсить свое чело новыми победными лаврами. Ряд неудач, испытанных им в течение мая, заставили его иначе смотреть на дело, и он воспользовался первым удобным случаем, чтобы с честью для себя снять осаду города. Тогда как раз он был избран королем польским, и польские послы явились на зиму в королевский лагерь под Рошелью. А они сочувствовали вполне делу протестантов, хлопотали за них у короля, получили даже обещание, что с гугенотами поступят милостиво. Не обращать внимания на их требования было невозможно, тем более что епископу Монлюку удалось склонить поляков избрать Генриха королем лишь после того, как он уверил их, что герцог Анжуйский не принимал участия в резне, что самая резня была вызвана политическими соображениями. Генрих обратился прямо в Рошель с требованием, чтобы жители явились к нему в лагерь просить помилования. Он считал это необходимым условием для заключения мира и тогда только обещал снять осаду.

Желания большинства горожан сходились вполне с желаниями герцога Анжуйского, свидание состоялось, и на нем была выработана форма прошения к герцогу. Рошель просила его быть посредником между нею и королем, просила гарантировать ей и другим гугенотским городам свободу богослужения, сохранить нерушимо привилегии и вольности города[1021]. Герцог согласился принять подобную просьбу; снятие осады представлялось после этого как бы делом милосердия, выставляло с лучшей стороны качества нового короля. Генрих лишь вычеркнул Сансерр из числа гарантируемых городов.

Предварительные переговоры кончились, нужно было подтверждение условий вечем. Но с этой стороны препятствий особенно сильных быть не могло: оппозиция «рьяных» не была более опасна, их влияние пало. Вече, созванное мэром, на вопрос его: не станет ли кто возражать против условий капитуляции, ответило полным молчанием. Капитуляция была принята, и депутаты отправились в лагерь. Король подписал условия мира, и 13 июля городские депутаты приносили клятву в верности королю. Осада была снята, королевские войска удалены, и жители торжествовали освобождение от долговременных страданий. Желания, высказанные почти год тому назад партиею «умеренных» и монархистов, желания, выполнить которые и тогда еще соглашалась власть, были даны теперь, и Бирон, которому отказали «рьяные» в пропуске, торжественно вступил в город. Какой же смысл могло иметь после этого сопротивление «рьяных»? Вольности города были гарантированы, права и привилегии утверждены: цель достигалась, по мнению большинства, — какое дело было ему этому большинству, до того, что станется с Сансерром?

V. Осада Сансерра

События, рассказанные нами, ясно показывают, как сильно ошиблась королевская власть в своих расчетах. Варфоломеевская резня не только не принесла власти тех результатов, на которые она рассчитывала, ввиду достижения которых она решилась на такой опасный шаг, а напротив, еще более ухудшила ее положение. Кальвинистская партия, погибель которой казалась вне сомнения, доканать которую на случай сопротивления представлялось государственным умам того времени делом двух-трех недель, не только не ослабела, а напротив, усилилась, окрепла, возросла в своей энергии. Грозная оппозиция городов и знати юга, упорное сопротивление Рошели показали власти всю громадность сделанной ею ошибки. Вместо ожидаемого подчинения, вместо просьб о помиловании, власть встретила в среде гугенотов решительное сопротивление своим видам. Решительный отказ отдаться в руки правительственных агентов и вместе с тем значительные силы, при помощи которых партия могла с успехом бороться против централизационных тенденций власти. И зло было тем большее, опасность представлялась тем сильнейшею, что и в Рошели, как и на юге, власть имела дело с лицами, враждебно настроенными против нее, поднявшими знамя восстания не в силу одних только религиозных побуждений, а вследствие политического неудовольствия. А между тем затруднения, встречаемые на каждом шагу центральной властью, были чрезвычайно велики: недостаток средств, распущенность войска, усиление духа партии в среде армии с каждым днем увеличивали шансы мятежников, ослабляли авторитет короля.

Но оканчивались ли этим для власти все затруднения, исчерпывались ли указанными элементами вся сила той оппозиции, которую встретила королевская власть в среде кальвинистской партии?

Мы видели, из каких элементов сформировалась партия, видели и то, как постепенно образовывалась она. Что же предприняли после резни те лица, которых привлекло к реформе не неудовольствие политическими и социальными мерами правительства, а толкнули в объятия кальвинизма те пороки, то нравственное растление, которое проникло в среду учителей веры и нравственности? Как отнеслись к поступкам правительства, к резне, начатой им с целью истребления истинной религии, — доказательство чему они находили в формуле отречения от ереси, составленной по приказу короля, — те деятели мысли и науки, высота умственного развития которых заставила их отринуть то, что они считали суеверием и ложью?

Судьба обходилась с лучшими из них самым суровым образом, и они менее всего могли быть названы ее баловнями. Но при тех суровых принципах, при той страшной нетерпимости к чужим мнениям, которою они отличались и которая не давала им возможности вступать в сделки с общественною совестью, эта неблагосклонность судьбы давала им преимущество, имеющее большое значение в такие годины испытания, какою было для них 24 августа. Сосредоточенные главным образом в городах севера и преимущественно центра Франции, в городах вроде Орлеана и Буржа, университеты которых привлекали многочисленных слушателей и служили пунктами, откуда выходили важнейшие деятели религиозного движения, они не играли здесь той второстепенной роли, на которую были осуждены те, кто действовал в их духе на юге и в Рошели, где политические интересы, борьба из-за власти и влияния уже до резни стали выступать на первый план, но зато были осуждены, несмотря на все свои усилия, на всю ту ревность, которую они обнаруживали в пользу обновления церкви и нравственности путем водворения в жизни мрачных принципов кальвинизма, заковывавших жизнь в заранее определенные, узкие рамки, видеть, как все более и более усиливавшийся фанатизм католической партии отнимал у них шаг за шагом приобретенную усилиями почву, как гибли их единоверцы под ножами их религиозных противников, как переходили более слабые в католицизм и поклонялись идолам. Борьба, которую им приходилось выдерживать, так сказать, на своих плечах, была ужасна. Им приходилось, употребляя выражение Бониана, идти по дороге, едва приметной во мраке, по дороге, которая бежит у самого отверстия горящей пропасти, извергающей свое пламя, чтобы устрашить удальца, среди ловушек и западней, которые погубили и искалечили уже многих. Очень многие из них вышли целы из этой долины смерти, и пред ними вдали виднелась светлая и плодоносная страна, и они, твердо уповая достичь ее, остались непоколебимы в своей вере, несмотря на всю громадность грозившей им опасности. То были личности, закаленные в борьбе, готовые перенесть все для защиты своих излюбленных верований и менее всего способные на уступки, на сделку с тою властью, которая карала их за их убеждения. Много раз приходилось им выносить удары судьбы, но они и не думали оставлять те местности, в которых впервые проповедано было слово истины. Варфоломеевская резня, менее всего ожидаемая ими и нанесшая им наиболее сильный удар, заставила их переменить свой образ действий. Они увидели ясно невозможность отстаивать дело религии в прежних центрах своей деятельности и решились бежать. Эмиграция совершалась ими в обширных размерах, но значило ли это, что они опустили руки, отказались от надежды действовать во Франции? Они не были личностями, способными на это. Правда, многие из них ушли за границу, но значительное число осталось во Франции. Резня в Орлеане, Жиене, Шарите. Бурже, Сомюре, Монтаржи и других городах вынудила их искать спасения в бегстве; но не одна трусость служила к этому поводом. Оставляя родные пепелища, они имели ввиду город, на который они возлагали все свои надежды, за стенами которого они думали найти безопасное убежище, под защитою которого им казалось возможным сопротивляться. Поодиночке и толпами бежали они по дорогам, ведущим в эту твердыню. Окровавленные, полуживые, полуодетые, без средств, оставляя свое имущество в жертву убийцам, перелазили они ночью через городские стены[1022], спасаясь от той нравственной смерти, которой подверглись по слабости те, кто отправился к мессе, предпочитая лучше перенесть всевозможные лишения и страдания, чем загрязнить свое незапятнанное имя, погубить свою душу соприкосновением со скверною идолослужения, унося с собою ту энергию и решимость, ту ненависть к преследователям, которую внушает беззаветная преданность своим убеждениям.

Город, в который они уходили, был избран ими вполне сознательно. Не прошло еще и четырех лет с того времени, как Сансерр геройски отразил нападение Ла-Шатра и заставил его снять осаду, несмотря на всю его энергию, на многочисленность пушек, пробивших не в одном месте бреши. Слава подвигов жителей Сансерра облетела всю Францию, и торжество их было хорошо известно гугенотам. Но им было известно и то, что гора, на которой он расположен, чрезвычайно крута, обрывиста, почти совершенно недоступна, что город защищен стенами и замком, построенным на самой вершине горы[1023], что, следовательно, он представляет лучшую защиту против нападений. Этого мало. Их стремления, их цели могли найти здесь полное и наиболее удобное применение, для них, чуждых политических тенденций, Сансерр представлял наиболее выгодную арену деятельности.

В самом деле, Сансерр[1024] не принадлежал к числу тех городов, в роде, например, Рошели и Нима, прошедшая история которых наполнена рассказами о той борьбе, которая вырабатывает любовь к свободе и независимости, ведет к созданию учреждений, обеспечивающих свободу городского управления. В течение долгого времени городской замок служил местопребыванием владельцев сансеррской сеньории, и страницы городских анналов наполнялись лишь реляциями о подвигах феодального владельца, то восстававшего против короля, то грабившего суда, шедшие по Луаре, над долиною которой господствует замок, то похищавшего себе жен. О городе, горожанах нет почти и помину, и они выступают на арену истории лишь в качестве поживы для разбойников (chair à brigandage). Вполне подчиненный своему владельцу, город не выработал свободных учреждений. Хартия 1190 г. была даром графа Этьена и заключала в себе лишь одни гражданские гарантии, подобные тем, которые раздавали французские короли горожанам своей собственной территории.

Политических прав горожане Сансерра не получили, и если и существовали гарантии политического характера, как, например, право держать в замке собственный гарнизон, то они принадлежали не горожанам, а были утверждены за владельцем. Да к тому же, эти права и привилегии потеряли смысл с того времени, как графы сансеррские стали жить при дворе, сделались верными слугами французского короля. Правда, в 1480 г. владелец сеньории давал горожанам новые учреждения, позволил им выбирать из своей среды мэра и эшевенов; но эта муниципальная свобода, приобретенная милостью владельца, не пустила корней особенно глубоко. Ни разу до религиозных войн жители Сансерра не входили в столкновение с центральною властью, ни разу не был поднят вопрос об опасном для власти настроении горожан. Замок, когда-то наводивший страх на окрестных жителей, представлял в XVI в. одни развалины: башни полуразрушены, в стенах образовались бреши. До 1562 г. жители и не думали о почине укреплений[1025].

С другой стороны, город не отличался своим богатством: он не принадлежал к числу особенно замечательных центров промышленной и торговой деятельности. А это было одною причиною в ряду тех, которые не дали возможности городу стать в независимые отношения к власти. Но зато бедность города открыла кальвинизму доступ в среду его жителей. Сансерр не заключал в себе ничего, могущего привлечь к нему внимание духовенства. Оно и не питало особенного желания оставаться в его стенах. Лишь одна приходская церковь, Сен-Ромбль, имела священника; приоратства, saint Martin и saint Père, оставались впусте[1026]. Проповедникам «евангелия» было нетрудно при таких обстоятельствах завладеть умами, и, действительно, еще в тридцатых годах Сансерр считался в числе городов, наиболее зараженных ересью: правительство сочло необходимым послать туда инквизитора, знаменитого Матье Ори[1027]. Но члены новой церкви вели себя крайне сдержанно и лишь в 1567 г. решились захватить католические церкви и прогнать католических священников. То было первое проявление духа независимости, на которое решились горожане, но проявление, причина которого лежала не в стремлении обособиться от центральной власти, а исключительно в одной необходимости защищать свободу совести, в стремлении водворить свет истины.

В такой-то город устремились беглецы эти, по выражению современника (Lery), — «бедные овцы, вырвавшиеся из волчьей пасти». Тут были и пасторы, и деятели науки, и рабочие, и солдаты. То не были политические деятели: менее всего имели они ввиду реформу в государстве, — целью их деятельности была реформа в церкви. Франсуа Бероальд[1028], парижанин, занимавший в Орлеане кафедру еврейского языка, и пастор Лери[1029], автор истории Сансерра. Он родился в 1534 г. в Маржеле, в области Бургон, увлекся скоро проповедью нового учения и ушел в Женеву, где ревностно занимался изучением теологии. В пятидесятых годах мы находим его в числе наиболее деятельных участников экспедиции, предпринятой Шевалье де Виллеганьоном, с целью основать в Бразилии гугенотскую колонию. Неудача экспедиции заставила его вернуться в 1558 г. на родину, где он предался любимым своим занятиям. Варфоломеевская резня застала его в Шарите, где он исполнял обязанности пастора и откуда с величайшим трудом ему удалось убежать в Сансерр, оставивши на произвол судьбы свою библиотеку. Как и имя Бероальда, имя Лери было чуждо тех политических движений, которыми увлеклись пасторы вроде де Нора, Фаже и других; но зато оба они представляли собою энергически настроенных, малоуступчивых деятелей в сфере религии. Вместе с своими собратьями — беглецами (inquilini) — употребляли они все усилия, всю энергию и силу своего красноречия, чтобы побудить жителей Сансерра к защите, заставить их сознать, что для них нет иного спасения, как отчаянная защита, защита до последнего издыхания…

Исполненные надежд, явились они в Сансерр, но на первых же порах увидели, как мало оснований имели их надежды. Они не встретили в большинстве жителей города той готовности к сопротивлению, той ненависти к гонителям веры, которою они пылали сами. Правда, их приняли довольно радушно: голодных и холодных — их накормили, одели и обули, но дальше этого радушие не шло. Как беглецы, как лица, преследуемые властью, они служили предметом страха для большинства горожан, их пребывание в городе могло, по мнению буржуазии, подать власти повод к пагубному для города вмешательству. Жителям Сансерра были известны те указы, которые рассылала повсюду власть, указы, которыми воспрещалось, под угрозою наказания, принимать беглецов. А оцепенение и ужас, охватившие гугенотов после резни, отразились в Сансерре с большею силою, чем когда-либо; особенно же сильно подействовало известие о резне на зажиточных горожан, «жирных буржуа» (gros bourgeois), как называли их в то время. «Жирная буржуазия» менее всего согласна была дозволить беглецам оставаться в стенах города и употребляла все усилия, прибегала к всевозможным средствам, чтобы избавиться от их присутствия. Оттого-то борьба, которую пришлось выдержать энергическим деятелям кальвинизма, находившим лишь слабую поддержку в среде туземных жителей города, была чрезвычайно упорна. Им нужно было победить и равнодушие, и боязнь большинства, и недоверие, даже открыто заявляемую неприязнь богатого класса. Лишь с большим трудом и после долгих усилий удалось им удержаться в городе.

Возникновение подобной борьбы было явлением неизбежным при тех условиях, в какие был поставлен город.

Его положение было в высшей степени затруднительно. С одной стороны, над городом висело, как дамоклов меч, требование, постоянно повторяемое властью, сдать замок губернатору Бери, Ла-Шатру, ненависть которого к городу была известна, а с другой — отказать власти в повиновении значило навлечь на себя гнев правительства, которое считалось в это время чрезвычайно сильным. Этого мало. Беглецы постоянно возбуждали жителей к сопротивлению, а католики, постоянно появлявшиеся целыми отрядами[1030] под стенами города, грозили подвергнуть его тому же наказанию, которое испытали уже соседние города вроде Буржа и др. Богатой буржуазии, заправлявшей всеми делами города, проникнутой монархическими чувствами и боявшейся «голи», которая явилась в город и угрожала, по мнению «жирных буржуа», разграбить его[1031], приходилось употреблять всевозможные уловки, чтобы выпутаться из беды, спасти и себя, и свое имущество. Что сдача города королю была делом неизбежным, — в этом они нимало не сомневались, к этому они даже стремились; но сдать город сейчас, по первому требованию короля, казалось им крайне опасным, рисковым шагом: они не могли найти достаточно сильной поддержки в среде горожан. Когда было получено предписание прекратить проповеди, буржуа настояли на прекращении звона колоколов[1032], но когда 15 сентября препровождено было в город Ла-Шатром письмо короля (от 3 сентября) к жителям Сансерра, заключавшее в себе требование сдать город, они прибегли к посольству как к средству оттянуть на время опасность. «Привилегии, дарованные нашим владельцам, освобождают нас от королевского гарнизона», — писали они и вместе с тем объявляли, что готовы дать клятву королю в том, что они будут мирно жить под охраною его эдиктов и не станут впускать в город никого из тех, кто откажется исполнять требования короля[1033].

Но, отказывая власти в ее требованиях, «жирная буржуазия» и не думала твердо стоять на своем решении. Ей было необходимо отказать власти в принятии гарнизона ввиду все более и более усиливавшихся угроз со стороны католиков, угроз, вынудивших однажды горожан вступить с ними в сражение[1034], но это не значило, что она решилась отстаивать независимость города. Ее дальнейшее поведение ясно доказало это: она не задумалась в крайнем случае прибегнуть к измене как к единственному исходу из того положения, в которое ее поставили беглецы. Ввиду возбуждений, к которым прибегали беглецы, ввиду колебаний большинства, ей было необходимо вести дело исподволь, не спеша, чтобы тем удобнее достигнуть цели.

Действительно, едва только отказ власти в ее требованиях был решен, как буржуазия, испуганная совершившеюся вылазкою против католиков[1035], стала искать средств примириться с властью, отдаться ей, гарантируя себя в то же время от опасности подвергнуться разграблению и смерти от руки католиков. Эти средства существовали, они, можно сказать, шли навстречу желаниям буржуа.

Владетель Сансерра Иоанн, был малолетен, и делами заправлял в качестве опекуна Гонора де Брей, граф де Фонтен (cle Fontaines). То был человек ловкий и хитрый, придворный в истинном смысле этого слова, обладавший искусством пленять людей, втираться к ним в доверие своим обхождением и любезностью. Приближенный Карла IX, его любимец, он сумел завладеть им и пользоваться в своих видах. Как истый придворный он верил лишь в одну силу дипломатии; по его мнению, достигнуть цели было возможно лишь хитростью и обманом. А эти стремления, эта любовь к переговорам, к мирному соглашению как нельзя более согласовались с видами короля, не желавшего прибегать к крутым мерам, к вооруженной силе в делах с гугенотами. Поэтому, когда после резни был выдвинут вопрос о Сансерре и Ла-Шатр стал требовать осады города, желая смыть с себя позор поражения, которое четыре года назад он потерпел под его стенами, предложение Фонтена — привести мирным путем горожан к подчинению — было принято, и король поручил Фонтену ведение дела[1036].

Стремления Фонтена вполне согласовались с видами буржуазии, и между обеими заинтересованными сторонами начались переговоры. Посол, прибывший со специальным поручением к Фонтену и просивший у него от имени горожан заступничества пред королем[1037], явился как нельзя более кстати, и Фонтен не замедлил воспользоваться удобным случаем. В Сансерр немедленно же был отправлен камердинер короля, Кадайле, сьер де Широн, лично привязанный к графам сансеррским, в доме которых он получил первоначальное воспитание[1038]. То был в высшей степени удачный выбор. Кадайле часто бывал в Сансерре и познакомился со многими из горожан[1039]. При том настроении, какое существовало в городе, при его связях, ему нетрудно было повести дело успешно. Указывая на необходимость заявить полную преданность воле монарха, он представлял беглецов как опасный элемент, могущий повести к вредным для города последствиям, он, в сущности, высказывал лишь то, в чем были убеждены буржуа, но это еще более увеличивало силу влияния Кадайле. Его предложение — отправить к королю новое посольство — встречено было сочувственно, и по настоянию буржуа город постановил отправить в Париж пять человек из числа лучших граждан и поручить им заявить королю о той преданности, какую питают к его особе жители города, и о желании их жить под охраною его эдиктов[1040]. «Мы готовы дать, — говорили горожане, — 100 человек в качестве заложников, если нам дозволят свободно исповедовать нашу религию»[1041]. Напрасно беглецы протестовали против отправления посольства, напрасно возбуждали горожан воспротивиться предложению «жирной буржуазии»[1042], — послы были выбраны и вместе с Кадайле отправились в Париж.

А между тем то сопротивление, какое беглецы оказали предложению, имело за себя веские аргументы. «Жирная буржуазия» вела себя в этом деле крайне двусмысленно и, можно думать, имела свои особые цели, отправляя посольство в столицу. Послам даны были инструкции за подписью лучших граждан, а они, между тем, явившись пред лицо короля и королевы матери, стали просить у них прощения городу за его прошлое поведение и предложили принять в город графа Фонтена с войском[1043]. То было превышением данных инструкций, но совершали ли его послы сами, собственною волею? Протестантские историки говорят, что послы были подкуплены или запуганы, но их уверение прямо противоречит тому факту, приводимому ими, что впоследствии на городском собрании оба предложения горячо поддерживали и послы и «жирная буржуазия»[1044]. Мы думаем, что просьба к королю была составлена в самом Сансерре с ведома и желания «жирных» буржуа, которые скрыли ее от горожан.

Предложение буржуазии было вполне согласно с желаниям Фонтена, и он решился тотчас же отправиться в Сансерр. Цель, к которой он стремился, достигалась вполне, а «жирная буржуазия» могла смело рассчитывать на то, что она избавится от опасной для нее роли. Кадайле был вновь отправлен в Сансерр: он должен был объявить горожанам монаршую волю и подготовить их к принятию Фонтена.

Известие, принесенное Кадайле, упало как снег на голову. Горожане, а особенно беглецы, менее всего ожидали получить подобный ответ от короля. Их положение было крайне опасно: принять Фонтена было равносильно изгнанию из города, потере единственного безопасного убежища, и беглецы, сознавая это, не могли оставаться безучастными зрителями происходящего, и должны были употреблять всю силу своего влияния на горожан, чтобы отклонить приказ короля. То был вопрос о жизни или смерти, и нужно было победить во что бы то ни стало. И вот пасторы взошли на кафедры, и увещания полились рекой. В своих речах они указывали на общность интересов, связывающих их дело с делом горожан, на одинаковость опасности, которая грозит им, и взывали к чувству чести, напоминали горожанам их обязанности, их долг по отношению к вере и церкви, протестовали против изгнания их из города, как необходимого следствия вступления Фонтена в город, на что прямо указывал Кадайле[1045]. «Какой смысл, — говорили они, обращаясь к горожанам, — может иметь стремление устанавливать различие между иногородними и туземными обитателями? Разве неясно для вас, что цель власти — ослабление гугенотов, что она желает уничтожить их, а затем раздавить и истребить и всю протестантскую церковь? Какое противодействие окажут гугеноты, разъединенные и ослабленные? Разве события в Шартре, Орлеане и других городах не доказали этого, не показали, чего добивается власть? Неужели вы надеетесь достигнуть чего-либо изгнанием иноземцев? Они будут изгнаны и тут же, перед вашими глазами, умерщвлены! Но лучшая ли участь постигнет и вас? Отвергая союз с иноземцами, вы обесславите свое имя в потомстве, погубите самих себя! Только одно единство, только общность, полное согласие поведут к спасению»[1046].

Эти речи, эти воззвания пасторов указывали на действительную опасность, а кальвинисты привыкли смотреть с уважением на пасторов, привыкли оказывать им полное повиновение. С другой стороны, призвание Фонтена в город не было разрешено на городском совете: большинство горожан и не думало давать послам поручение подобного рода. Оно было обмануто самым наглым образом и теперь должно было поплатиться за то, что позволило обмануть себя. Могло ли оно согласиться утвердить самовольное решение «жирной буржуазии», могло ли впустить в город Фонтена и притом с войском? Оно не думало сопротивляться власти короля, но боялось впустить в город католиков после того, как еще там недавно ему пришлось сражаться с ними, чтобы избавиться от грозившей опасности быть умерщвленными. Поддерживаемое беглецами[1047], возбужденное речами пасторов, оно наотрез отказалось дать разрешение Фонтену войти в замок.

Для «жирной буржуазии» подобное решение было страшным ударом: вся деятельность, все усилия пропадали даром. Напрасно поддерживаемая послами, она указывала на опасность такого решения, — горожане твердо стояли на своем.

А между тем Фонтен прибыл в Кон (Cosne), находившийся в четырех милях от Сансерра, и требовал впустить его в замок. И вот между «жирною буржуазиею» и Фонтеном начались переговоры. Постоянно являлись в Кон лучшие граждане города с приветствиями Фонтену. Им был оказываем самый лучший прием[1048]. А интересы были общие, цель, к которой стремились и Фонтен, и «жирные буржуа», была одна и та же. Нужно было придумать средства, как достигнуть этой цели, изменить решение горожан. Наибольшее противодействие оказывали беглецы[1049], их проискам, влиянию их речей и увещаний были обязаны буржуа таким невыгодным для них исходом дела. Нужно было устранить их, вывести из города, и тогда торжество буржуа было бы полное, город был бы в их руках, тем более, что многих из тех, которые были у Фонтена и не разделяли вполне стремлений «жирной буржуазии», удалось склонить в пользу принятия Фонтена[1050]. С этой целью Фонтен начал переговоры с иноземцами и предложил им прислать к нему послов. Беглецы согласились, но обставили свое согласие такими условиями, которые ясно показывали, как мало надежды можно питать относительно их уступчивости. От Фонтена потребовали заложников, и только тогда, когда они были присланы, Жан Минье и Жан Жирарден, избранные в качестве послов, отправились в Кон[1051].

Но переговоры не привели ни к чему. Предложение Фонтена — дать беглецам безопасное убежище — парализовалось вполне его заявлением, что он не получил от короля полномочий вести переговоры насчет свободы культа, что он и не может, поэтому, гарантировать им свободы совести[1052]. Ответ послов был вполне достоин истых кальвинистов. «На таких условиях мы не можем согласиться ни выйти из города, ни впустить вас в него. Мы бежали из Сансерра, спасаясь от смерти, и бежали лишь затем, чтобы сохранить и нашу жизнь, и свободу нашей совести. В этом нет ничего преступного, мы не нарушили эдиктов короля». — «Вы отказываете мне, — ответил Фонтен. — Так я знаю, как я должен поступиться выполню волю и намерение короля[1053].

Переговоры были прерваны, и послы вернулись в город…

«Жирная буржуазия» поняла, что дело проиграно, что надо искать новых средств, чтобы достигнуть цели. Ее решение — изгнать беглецов — было твердо принято, и она недаром в течение всего этого времени находилась в постоянных сношениях с Фонтеном. Она решилась ввиду затруднительности своего положения прибегнуть к крайней мере и изменой добиться того, чего она могла достигнуть мирным путем. Если солдаты не были па ее стороне, то зато она владела замком, держала в своих руках все управление городом. Юлий Бертон и Симон Шарлелюше были еще прежде избраны городом губернаторами замка, а они принадлежали к «жирной буржуазии», были преданы вполне ее интересам[1054]. Благодаря их ревности в исполнении служебных обязанностей, замок был изобильно снабжен и боевыми, и съестными припасами. Нужно было только «жирной буржуазии» поселиться в замке и впустить в него тайком войско Фонтена, и ее господство в городе было бы тогда вне сомнения.

30 «жирных буржуа», в числе которых были и эшевены, составили заговор и назначали ночь с 9 на 10 ноября, как время, в которое план их должен быть приведен в исполнение.

Дело было поведено с замечательным искусством, и только беглецы смутно догадывались, что что-то происходит в городе, но что — они не знали. Уже за несколько дней пред 9 ноября «жирная буржуазия» стала перевозить свои товары и имущество в замок, и рискнула даже запереть ворота, ведущие в замок. Она была вполне уверена в победе, и беглецам, обходившим ночью дозором около замка, не раз приходилось слышать, как насмехались над ними «жирные буржуа», запершиеся в замке[1055]. Это еще более увеличивало их подозрительность и заставляло принимать меры предосторожности. Капитан Ла-Флер иногда посещал лично замок, чтобы удостовериться, не открыты ли ворота, заложенные когда-то горожанами в виду осады. Но он ничего не находил подозрительного. Дело измены было ведено так хорошо, что угадать, в чем оно заключалось, с которой стороны опасность, было совершенно невозможно. Большинство горожан было совершенно успокоено заверениями буржуа-заговорщиков. Если переноска имущества в замок и возбудила подозрение, то речи «жирных буржуа» уничтожили его. «В городе, — так оправдывались они, — скопилось много беглецов, и мы не считаем ни себя, ни свои имущества в безопасности. Беглецы угрожают нам, и мы укрываемся в замке. Но мы никогда не изменим ни церкви Божией, ни городу, который вскормил нас»[1056]. В глазах горожан эти уверения казались вполне искренними, а беглецов успокаивало то обстоятельство, что забитые ворота, единственный путь, по которому можно было ввести войско в замок, были нетронуты.

Это было заблуждение. Именно с этой-то стороны и условлено было впустить войско Фонтена. Виноградники, уступы горы и развалины церкви представляли с этой стороны наиболее удобные места, чтобы скрыть войско, и отряд, под начальством Ракана, брата Фонтена, расположился в этой местности. В полночь 9 ноября он должен был войти в замок.

Но «жирные буржуа» сами испортили дело. Вполне уверенные в удачном исходе предприятия, они отказались впустить стражу, которая явилась вечером 9 ноября пред воротами замка. Отказ сделался известным, и пред воротами собралось много беглецов. Их подозрения воскресли с новою силою. Напрасно буржуа отрицали верность сообщения, напрасно указывали на поздний час, в который было заявлено требование пропуска, — их заставили отпереть ворота и впустить отосланную стражу вместе с молодым Мартина, на верность которого беглецы рассчитывали. Этого мало. Подле замка был поставлен отряд под предводительством Ла-Флера, а капитану Пакелону (Paquelon) было приказано сделать обход вокруг замка.

Настала полночь. Ночь была темная, и Ракан двинулся с отрядом в замок. 18 человек вместе с Раканом и Андре Клеманом, бальи города, перелезли уже через ложные ворота, открытые буржуа, вошли в замок, когда со стороны ворот Сен-Дени вдруг раздался выстрел. Шум привлек внимание, и заговор был открыт. Остальным солдатам войти в город не было возможности, так как в то же самое время капитан Пакелон явился в виноградники и арестовал пажа Фонтена.

В замке было всего 60 человек, и им пришлось расчистить ложные ворота, чтобы впустить войско Фонтена, и защищаться против целого города, который весь поднялся на ноги. Горожане поняли, что дело идет о жизни и смерти, что оставить замок в руках Ракана значило рисковать наверное оставаться без головы (avoir la gorge coupée). Они соединились с беглецами и решились овладеть замком во что бы то ни стало. Опасность, грозившая замку, была велика, защитникам его приходилось выдерживать борьбу с целым городом, но для «жирных буржуа» и Ракана не было другого выхода. Так как они знали, что беглецы теперь не пощадят их. Нужно было продержаться до ночи следующего дня, и тогда войско Фонтена, выступившего из Кона, явилось бы на помощь.

Между тем горожане решились на приступ и густою толпою двинулись к замку. Впереди шел отец Бертоша, одного из комендантов замка, его жена и дети, и жены и дети других изменников с факелами в руках. Горожане насильно потащили их с собою, они думали, что ни Бертош, ни другие буржуа не решатся стрелять в собственных детей. Их ожидания не сбылись. Со стен замка раздались выстрелы, и жена одного из заговорщиков упала, убитая наповал пулею, пущенною из замка. Защита была отчаянная, на осаждающих градом сыпались выстрелы и камни, и они принуждены были прибегнуть к новому средству. Им удалось пробить в одном месте стену, и несколько смельчаков решились приблизиться к бреши и поджечь склад сена, находившийся с этой стороны замка. Осажденные увидели всю великость грозившей им с этой стороны опасности. Пожар открывал горожанам доступ в замок и буржуа решились противопоставить пожару пожар. Они зажгли склады хлеба, леса и мебели. Громадный столб пламени поднялся над Сансерром. Пожар был страшный, он охватил всю северную сторону замка, и деревянная башня, защищавшая с этой стороны замок, погибла. К вечеру пожар прекратился, и испуганные буржуа увидели громадную брешь. Они поняли, что сделали громадную ошибку, что дело их проиграно.

Горожане стали теперь употреблять все усилия, чтобы проникнуть в замок. Им донесли, что осажденные упали духом, донесли и то, что на Луаре видны лодки, наполненные солдатами. Они различали уже шум двигавшегося вдали войска, звуки труб и литавров. Медлить было нельзя; приближалась ночь. Сплошною массою двинулись осаждающие на приступ. В замке начался страшный переполох. Осажденные перестали даже стрелять. В это время Люи Мартина, тот самый, который был впущен в замок вечером 9 ноября по настоянию беглецов, пользуясь смятением в замке, отворил ворота, ведущие в город. «Не стреляйте, не стреляйте! Это я — Мартина, — кричал он осаждающим. — Смелее! На приступ! Они собираются бежать!» Это был решительный удар для буржуа. Горожане поняли, что победа в их руках. Капитан Лоран пробрался в замок, беспрепятственно взошел на дымящуюся еще башню и призывал горожан: «Сюда, сюда! Замок в наших руках! Осажденные перепуганы, у них исчезла храбрость!» И толпа, движимая призывом, ринулась в замок. Рокан успел уйти, но Кадайле, изменник, подготовивший катастрофу, остался в замке. Он был ранен в голову и не мог убежать. Разъяренная толпа отыскала его. Она могла теперь отплатить за все перенесенные ею опасности. Кадайле был вытащен из замка. Среди криков и проклятий влекли его по улицам города и наконец убили перед дверьми церкви св. Иоанна. Два других лица, из наиболее скомпрометированных, подверглись той же участи. Торжество беглецов было полное: замок был в их руках, сочувствие горожан было приобретено, защищаться было можно, и надежды беглецов теперь, казалось, осуществились. И ноября Фонтен уехал в Париж, отчаявшись в возможности захватить город и подчинить его власти короля.

Одиннадцатого же ноября было совершено в городе торжественное служение. Вся толпа пропела 144-й псалом и выслушала проповедь. Пастор напомнил горожанам, что ровно четыре года тому назад Бог освободил город от католиков Буржа. Теперь он явил новую милость, дал новое свидетельство своей благосклонности к верному стаду. Консистория и беглецы приобретали теперь ту силу, то влияние, которого они добивались с самого прибытия в Сансерр, спасенный лишь благодаря их предусмотрительности и энергии. Та борьба, которую пришлось им выдержать против дурно расположенной к ним буржуазии, окончилась для них, таким образом, победой. Но эта победа была связана не только с поражением «жирных буржуа», она являлась протестом и против требований власти. Беглецы понимали это, они видели, что им предстоит новая борьба, и смело пошли ей навстречу.

Город представлял обширную лабораторию. Никто, даже женщины, не оставались праздными, у каждого была своя работа. Одни занимались починкою стен, заделыванием брешей, другие обучались военному делу, и звук барабанов не переставал раздаваться на улицах города. Женщины в мужских шляпах, вооруженные пиками и алебардами, стояли на стенах и башнях и сторожили город. 650 человек под начальством Ла-Флери и 150 виноградарей, вооруженных своими пращами, получившими название pistoles de Sancerre, составляли гарнизон города. То были люди испытанные, большинство из них участвовало в нидерландской войне, а их привязанность к делу религии была чрезвычайно сильна. Пасторы имели на них громадное влияние и не оставались и теперь праздными. Они воодушевляли защитников Сансерра своими речами и старались ввести строгую нравственную дисциплину в их ряды. Суровый кодекс кальвинистской церкви применялся теперь к жителям: им запрещалось под угрозою самых жестоких наказаний произносить ругательства, божиться и клясться, совершать бесчинства. Консистория строго следила за нарушением кодекса, за преступниками против общественной нравственности. Казалось, один дух, одно стремление охватили всех жителей Сансерра. Различие между беглецами и туземными жителями исчезло. Совместно работали они над починкою стен, совместно участвовали в управлении городом. Андрей Жаунно, бывший во время первой осады Сансерра бальи города, был избран теперь губернатором города. Были избраны особые лица, 14 горожан и И человек из среды беглецов, и им поручено было разрешать все споры между горожанами и беглецами. Город принял воинственный вид и приготовился к осаде[1057].

«Жирные буржуа» утратили всякую надежду побороть влияние беглецов. Их проекты не удались, защитник их Фонтен бросил Сансерр, и не было оснований надеяться захватить в свои руки управление городом. Да и можно ли было даже оставаться в городе, когда разъяренная толпа умертвила многих из числа «жирных буржуа», защищавших замок, когда она ограбила те склады, в которых сложено было перевезенное в замок имущество?[1058] 38 Для них это был вопрос решенный. Значительное число наиболее богатых граждан решилось эмигрировать из города, к которому они не питали теперь сочувствия, настроение которого противоречило их видам. Вражда их к городу была так сильна, что многие поступили даже в ряды католического войска[1059].

А это войско готовилось теперь идти на Сансерр. Неудача Фонтена открыла поприще для деятельности Ла-Шатра, а он был менее всего способен вести переговоры, менее всего склонен был заимствовать оружие из арсенала дипломатии. То был солдат в полном смысле этого слова, одна из тех личностей, которыми так богата история Франции XVI в. и представителями которых служат Монлюк и Анн Монморанси. Молодые годы этих людей прошли на поле битв, в походах и сражениях. Они видели смерть, и она сделалась для них обыкновенным явлением. Сожаление к человеку, сострадание было чуждо их закаленным характерам; их заменила жестокость, доходящая до бесчеловечности. Суровая военная дисциплина приучила их исполнять приказы без рассуждений, а сами они, ставши во главе управления, требовали того же от подчиненных. Наказывать нарушителей дисциплины, мятежников против власти короля, сделалось для них потребностью. Войдите утром в палатку Монморанси: он стоит перед иконой и шепчет молитву; но вот являются к нему исполнители его приказаний. Коннетабль не прерывает своих благочестивых занятий: он слишком благочестив, чтобы отложить молитву до другого времени. Он продолжает читать Pater noster и в промежутках раздает приказания: повесить такого-то, расстрелять немедля другого, зажечь деревни на четверть мили в окружности, уничтожить мародеров, захвативших эту местность, чтобы сопротивляться королю[1060]. Подчиненные уходили, а коннетабль с одинаковым благоговением оканчивал свои молитвы. Ла-Шатр[1061], происходивший от одного из знатных и древних аристократических родов, получил воспитание именно в такой школе. Еще молодым человеком он поступил в военную службу и сделан был пажем коннетабля Монморанси. Пример патрона действовал заразительно на юношу, и он усвоил себе качества своего учителя. Та же суровость, доходящая до жестокости, та же ненависть к гугенотам, этим врагами и веры, и короля, которые существовали у учителя, перешли и к ученику. Неудача под Сансерром в 1568 г. еще более усилила в нем ненависть к гугенотам. В ноябре 1572 г. настала и его очередь, и гугенотам нечего было рассчитывать на его снисхождение. Человек, поклоняющийся силе, Ла-Шатр только ее одну признавал действительным лекарством против зла. И давая это лекарство гугенотами, нимало не был склонен выполнять те условия, на которых побежденные сдавались ему как победителю.

Вести дело с подобною личностью было крайне опасно, а между тем, в то время когда при дворе влияние Ла-Шатра одержало верх и над Сансерром собиралась гроза, большинство горожан и не подозревало о существовании опасности. Если горожане энергически работали над укреплением города, то это делалось главным образом вследствие боязни внезапного нападения католиков соседних с Сансерром городов вроде Буржа, Шарите и Кона; — приготовляться к защите города против нападения со стороны короля, королевских войск казалось для них вещью совершенно бесполезною. Лишь одни беглецы оказывались более предусмотрительными. Но когда они настаивали на принятии более энергических мер на случай осады, — горожане отказывались поддерживать их требования, доказывая, что у короля много дела и без Сансерра.

Беспечность горожан была чрезвычайно велика, и они жестоко поплатились за нее. Жаунно, губернатор города, вел дела без особенной энергии. Он не хотел не только дозволить разрушать окрестные деревни, которые могли служить убежищем и прикрытием для неприятеля, но даже вовсе не заботился о ввозе в город съестных припасов. Когда беглецы обратились к нему с запросом по поводу его поведения, он ответил им, что он не верит в возможность осады, так как «у короля много дела в Рошели, Лангедоке и других местах и у него недостанет средств отправить армию в Сансерр»[1062]. Этот ответ мало удовлетворял беглецов, но казался вполне убедительным для горожан. Для них, как и для Жаунно, было оправдание под рукою: Фонтен вышел из Кона еще в начале ноября, а между тем на дворе стоял декабрь, и не было ничего слышно о приготовлениях к осаде.

То было сильное заблуждение. Ла-Шатр уже давно готовился к осаде. Он собирал войска, принимал меры, чтобы затруднить подвоз припасов в Сансерр[1063], и к началу января был готов выступить в поход.

9 января, в три часа пополудни авангард его армии показался на высотах, лежащих подле Сансерра[1064]. Стража, поставленная на колокольне церкви св. Иоанна, заметила неприятельскую конницу, и звон колокола известил жителей Сансерра о грозящей опасности. Появление королевской власти вблизи Сансерра подтверждало слухи, ходившие в городе еще в декабре, о приготовлениях к осаде и давало беглецам возможность захватить в свои руки управление делами. Капитан Ла-Флер, энергически протестовавший против беспечности Жаунно, становился теперь видным деятелем в городе. Прежде ему приходилось сталкиваться с местными капитанами, теперь, ввиду опасности, он получал перевес и стал во главе войска. Едва только известие о приближении королевского войска разнеслось по городу, как городские ворота отворились, и отряд стрелков вышел из города под предводительством Ла-Флера. Началась стычка. Дрались до ночи, но Ла-Флер не мог помешать авангарду расположиться в соседних деревнях. Прибывали новые отряды армии Ла-Шатра, и численность их превысила сила Ла-Флера. Ла-Флер должен было отступить, и к половине января город был обложен; деревни Бюэ, Сюри-ан-Во, Сен-Сатрэ и Фонтенэ были заняты войском, в котором насчитывали до 5 тысяч пехоты и около пятисот человек конницы[1065]. Ла-Флеру удалось лишь сжечь дома, находившиеся в Фонтенэ, деревне, ближе всех прилегавшей к городу[1066]. Осмелиться на что-либо большее было невозможно: началась осада.

13 января Ла-Шатр отправил в город герольда с требованием сдать город. Раздраженные горожане не дали ответа: они решились вести борьбу. Герольд был задержан и несколько дней спустя умерщвлен[1067].

Ла-Шатру было нанесено сильное оскорбление, а он был менее всего способен снесть его. С удвоенною энергиею принялся он возводить вокруг города укрепления: он надеялся сдавить город железным кольцом. На всех дорогах, ведущих в Сансерр, были устроены батареи, снабженные пушками. На одной из них, построенной на поле Saint Ladre, стояло десять пушек, на двух других, угрожавших городу с юга, было выставлено по шести пушек[1068]. Все они были изобильно снабжены боевыми снарядами: Ла-Шатр уже давно подготовлял их на случай Сансерра.

К началу марта все работы были покончены. Несмотря на постоянные вылазки из города, производимые с целью помешать возведению укрепления, несмотря на дурную погоду, на морозы и снег[1069].

7 марта в восемь часов утра сделан был первый выстрел. Бомба разрушила стену дома, в котором происходило богослужение. То было начало. За первою бомбою полетели другие, началась бомбардировка. Ла-Шатр не пощадил пороха. День и ночь стреляли по городу из тяжелых орудий, и город был усыпан осколками бомб, камнями разгромленных домов. Не только на улицах, но и в домах нельзя было считать себя в безопасности. Жители укрывались в землянках, построенных по совету Лери, видевшего устройство их в Бразилии. Напрасно Ла-Флер, Мартина и другие капитаны производили вылазки: бомбардировка не прекращалась, а их нападения были всякий раз отражаемы. Войска коммуны едва успевали сжечь за собою мосты, да попортить дороги[1070]. 18 марта бомбардировка усилилась: Ла-Шатр решился идти на штурм. С шести часов утра громили город, и в него было пущено 652 бомбы. То были выстрелы, пущенные наудачу: в стенах открылись бреши. Южная сторона города пострадала особенно сильно, ворота Уазонь были разбиты, и брешь в три сажени шириною открывала свободный доступ в город.

Положение города было в высшей степени опасно, и его могла спасти лишь та отчаянная энергия, которою были воодушевлены беглецы и пасторы. С самого утра 19 марта вплоть до двух часов пополудни город был осыпаем бомбами. Башни и стены были повреждены, и брешь в южной стороне города увеличилась: она имела уже 300 футов ширины. Теперь настала удобная минута идти на приступ. В три четверти второго подан был сигнал к выступлению, и армия Ла-Шатра, под прикрытием траншей и неумолкающей канонады двинулась к городской стене. Натиск был чрезвычайно силен, нападение было произведено с южной стороны. Полк Sarrieu взобрался на стены, и белое католическое знамя развевалось уже в городе. А к бреши подступили новые отряды, и всякий раз новое знамя водружалось на городской стене. Опасность была страшная, так что гугеноты должны были употребить все усилия, чтобы отбить неприятеля. Ружья были брошены, битва шла на ножах. Человек дрался против человека, и с обеих сторон были употреблены все средства, чтобы достигнуть цели. Гугенотов спасало лишь то обстоятельство, что неприятелю нужно было подниматься по отлогой местности, что он подвергался выстрелам, которое посылали в них защитники города, был осыпаем градом камней, пускаемых верною рукою из pistoles de Sancerre. Весь город принял участие в обороне: пасторы верхом на лошадях разъезжали в толпе и воодушевляли бойцов; женщины, даже дети сносили тюфяки, мешки с землей, чтобы прикрыть все более и более расширявшуюся, благодаря неумолкавшей канонаде брешь. Настал вечер, и Ла-Шатр, все время наблюдавший за ходом атаки, подал сигнал к отступлению: он увидел тщетность усилий взять город штурмом. Потери убитыми и ранеными достигли уже значительной цифры, и продолжать штурм далее значило рисковать всею армиею.

Штурм был выдержан геройски, и защитники города ликовали. Победа была на их стороне, а угрозы Ла-Шатра обратились в поражение. Гугеноты видели в этом руку Всевышнего, и благодарственные молитвы возносились к нему всеми жителями. В храмах совершались благодарственные моления. Весь народ распевал благодарственную песнь, сочиненную одним из пасторов. То был гимн, в котором религиозный энтузиазм перемешивался с чувством торжества и сарказмами, направленными против католиков, гимн, обнаруживший вполне дух и настроение кальвинистов, их вражду и ненависть к католикам, их глубокую преданность делу религии[1071].

На другой день, 20 марта торжество в городе усилилось: с городских стен можно было видеть суетливую деятельность на неприятельских батареях: стаскивались пушки, сжигались бараки и укрепления, вывозились все снаряды и орудия. Неприятель отказался, казалось, от надежды взять город, и Ла-Шатр, ушедший последним из-под городских стен, как бы готовился повторить старую историю осады Сансерра. Так думали гугеноты, — в том же были убеждены и католики. Жители Буржа составили даже просьбу к королю, согласились отправить к нему послов с требованием продолжить осаду[1072].

Но Ла-Шатр не оправдал опасений католиков и разрушил иллюзии гугенотов, которые под влиянием победы и пользуясь отступлением неприятеля, стали производить вылазки в обширных размерах. Он отступил от города, но это отступление не значило, что он отказался от взятия города. Упадок духа в его армии, увеличившееся число дезертиров, геройская защита города, заставили его лишь переменить план действий. Правильная осада не принесла ожидаемых плодов, но Ла-Шатр недаром издавал декреты о запрещении подвозить в Сансерр съестные припасы. Он решился держать город в блокаде, заставить горожан «изжариться в собственном соку» и принудить их голодом к тому, к чему не могла побудить их сила. На полях Saint-Ladre, в Ardilliers и на высотах La Cresle были построены по его приказанию форты, а на всех дорогах, ведущих в Сансерр, были расставлены войска. Выбор позиций показывал, с каким знатоком военного дела приходилось Сансерру вести борьбу, а укрепления были построены так хорошо и защищались с таким искусством, что Ла-Флер, несмотря на свой героизм и энергию, должен был отказаться от надежды прорвать кольцо, сдавливавшее Сансерр.

Сансерру грозила теперь гораздо большая опасность, чем та, от которой ему удалось избавиться. Беспечность Жаунно и горожан нанесла страшный удар городу, и вместе с тем нанесла и смертельный удар той оппозиции, которая лишь в нем одном нашла наилучшую почву для своего проявления в том чистом виде, без политических интересов, которую она не могла отыскать в остальной Франции. Голод со всеми своими ужасами представлялся теперь в перспективе как неизбежное и неисправимое зло, от которого не могли спасти, как спасли от изменников энергия и настойчивость беглецов.

Ла-Шатр верно рассчитал все выгода блокады. Ему было известно, как мало заботились горожане о снабжении города съестными припасами. Уже в марте, во время штурма, оказался недостаток в съестных припасах, и с каждыми днем он увеличивался все сильнее и сильнее. Достать пищу было неоткуда, и город должен был капитулировать. Ла-Шатр не ошибся, таким образом, в результатах своего плана, но зато ему пришлось долго ждать, пока посеянное им созреет и даст плод. Личности, с которыми ему приходилось вести дело, были искренне преданы своему делу и решились защищать его до последних сил. Как истинные сыны Франции, они не были способны плакать, вымаливать снисхождения и до конца своих бедствий не представили ни разу миру картину унижения перед врагом. Припасы истощились еще в апреле, а между тем капитуляция совершилась лишь в половине августа. В течение почти четырех месяцев выносили они все ужасы голода, но не ослабели в своей энергии, и дотоле не решались отдаться в руки врагов, пока полная невозможность защищаться далее не сделалась вполне очевидна, пока условия капитуляции, выговоренные ими, не были наиболее выгодны и для них, и для их чести. Преобладающее влияние пасторов и беглецов держало всю массу населения в одинаковом настроении, и она, так же как и ее вожди, в значительном числе своих членов готова была перенесть всевозможные страдания скорее, чем осквернить святыню — впустить в город католиков. Дело шло о защите наиболее дорогих убеждений, наиболее священных верований, и эта защита была такова, что Лери, историк событий, имел полное право сказать, что история не представляет другого такого же примера подобной защиты[1073].

Уже в половине марта, как сказано выше, было замечено, что припасы уменьшаются в страшном размере. Ни бычачьего, ни другого мяса, которое обыкновенно употребляют в пищу, нельзя было достать ни за какие деньги. Правда, оставались нетронутыми шесть коров, но их щадили потому, что малым детям нужно было давать молоко. Впрочем, тогда зло еще не обнаружилось во всей силе: мясо достать можно было, так как в городе было много ослов и лошадей. Но не прошло и двух месяцев, как и ослиное, и лошадиное мясо было потреблено. В конце апреля уже не было ни одного осла во всем городе, а к концу мая и в июне лошадей, назначенных для продажи, было уже так мало, что лишь те, кто обладал большими денежными средствами, мог дозволить себе покупку лошадиного мяса. «Фунт лошадиного мяса стоил 22 солида, за голову платили по семи с половиною ливров, за язык — три ливра, даже лошадиная кровь продавалась по двадцати восьми франков». Напрасно городской совет принимал меры против возвышения цен, — его указы не выполнялись, и цены доходили до баснословных размеров. Беднякам было нечем питаться. Все кошки и собаки были съедены, остались крысы и мыши. Против них вели теперь ожесточенную борьбу. «Велика была радость бедных детей, когда им удавалось поймать мышь. Ее жарили на угольях и не съедали, а скорее пожирали с жадностью. Хвост, кожа, лапки крысы, все служило пищею для громадного числа несчастных страдальцев». Но скоро и этот источник пропитания иссяк: жители успели переловить почти всех крыс и мышей.

Та же судьба постигла и скудные запасы хлеба. Правительство Сансерра, распределявшее хлеб между жителями, вынуждено было уменьшать рационы. Вместо полуфунта в сутки стали выдавать по фунту на человека в неделю. Но уже в июне хлебные магазины опустели, и к началу июля около трех четвертей населения уже более не питались хлебом. Теперь город стоял на рубеже времени ужаса: голод стучался у его ворот. Нужно было извлекать хоть какие-нибудь средства, чтобы помочь злу. О сдаче нечего было и думать. Ее не допустило бы большинство гугенотов, да и не было выгоды сдаваться, так как смерть была неизбежна в обоих случаях. Тот, кто вздумал бы искать спасения в католическом лагере, подвергался незавидной участи: в лагере было достаточно рук, чтобы вздернуть еретика на дерево, а Ла-Шатр слишком сильно ненавидел гугенотов, чтобы выпустить их живыми из своих рук.

Оставалось одно средство, к которому прибегал уже несколько раз, но всякий раз без успеха[1074], городской совет: необходимо было добыть во что бы то ни стало вооруженную помощь, так как положение дел было таково, что одними собственными силами нельзя было прогнать Ла-Шатра из-под Сансерра. И вот в половине июня городской совет делает предложение Ла-Флеру и трем его помощникам отправиться на юг просить помощи у гугенотов. То была в высшей степени опасная и рисковая мера: нужно было лишиться четырех наиболее деятельных и энергических защитников города, уже дважды спасших город от неминуемой гибели, а затем подвергнуть величайшей опасности жизнь послов, которым приходилось пробираться сквозь лагерь, оберегаемый самым тщательным образом, пройти через стену, жители которой враждебно относились к гугенотам. Но голод был слишком опасный неприятель, чтобы можно было отказаться от подобной меры, а Ла-Флер был наиболее способным человеком, который один и мог добиться того, в чем не могли успеть его предшественники.

Предложение было охотно принято, и 25 июня в девять часов вечера уполномоченные от города, снабженные всем необходимым и в сопровождении значительного отряда, отправились на юг. Скрываясь в виноградниках, они успели добраться до самого лагеря и даже истребить караульных, поставленных Ла-Шатром. Но шум, произведенный их движением, встревожил лагерь, и отряду, сопровождавшему Ла-Флера, пришлось вступить в бой. Ла-Флеру и его товарищам открывался свободный путь. Внимание католиков было привлечено отрядом, и послам удалось пройти между фортами. Но то был временный успех. Капитан Картье, понявший план гугенотов, пустился в погоню за беглецами и настиг их в замке Тернан. Послы были страшно утомлены: они успели проскакать на лошадях значительное пространство, и у них не хватало сил бежать далее; они слезли с лошадей, вошли в замок, как вдруг отряд Картье явился перед воротами. О сопротивлении нечего было и думать, надобно было спасаться, и в одежде крестьян, оставляя лошадей и оружие, они решились бежать. Ма-Мине и Ла-Пьеру удалось уйти в Швейцарию; Ла-Флер не хотел бросать Сансерра на произвол судьбы, и решился продолжать путешествие свое на юг. Эта решимость погубила его. Лодочник, занимавшийся перевозом на Луаре, к которому обратился Ла-Флер, узнал его и пустился в погоню за убегавшим гугенотом, с криком: «Вор! Разбойник!» В деревне Диу, где был перевоз, происходила ярмарка; толпы народа расхаживали по улицам, и Ла-Флер был окружен. Напрасно он оборонялся, силился выхватить у одного из толпы шпагу, — удар по голове, нанесенный тяжелою палкою, поверг его на землю. Его связали и отвезли сначала в Мулен, а потом Сен-Сатюр, к Ла-Шатру. Надежда на помощь с юга была нанесен жестокий, а вместе с тем и последний удар.

Печальный исход предприятия не был известен в городе. И городской совет, и жители вполне полагались на то, что Ла-Флеру удастся задуманное им дело, они надеялись, что помощь из южных провинций, вместе с усилиями войск города, даст им возможность освободиться от Ла-Шатра. Голод уже свирепствовал в городе, но надежда на лучшее будущее, на возможность победы заставляла заглушать все мучения… Пасторы, следуя постановлению консистории, употребляли все усилия, чтобы поддержать энергию в жителях. Ежедневно говорили они на проповеди, налагали посты, совершали торжественные службы, увещевали жителей являться ежедневно в пять часов вечера в храм св. Иоанна, «чтобы возносить мольбы Всевышнему, умолять его о милосердии и помощи». А городской совет принимал все возможные меры, чтобы прокармливать тех, которые валялись на улицах истощенные и обессиленные от голода. Составлены были списки всех бедняков, устраивались для них обеды. Это поддерживало дух жителей, но что значили эти обеды, какое подкрепление могли дать они? Мяса не было, о хлебе перестали и говорить, — приходилось прибегать к выдумкам, чтобы достать пищу. Настало время, когда не было вещи, которая не употреблялась бы в пищу. Шкуры с быков, лошадей, собак заменили мясо; из книг, бумаг варили кашу, и свечное сало служило к ней приправою; вместо хлеба стали употреблять траву, высохшие и выброшенные листы капусты. Да и это достать было трудно. Кожи продавались по такой дорогой цене, что фунт стоил 15 солидов, а целая кожа — около 30 ливров. Сады, где можно было достать траву, приходилось охранять целую ночь с оружием в руках, иначе грозила опасность полного истребления травы. Правда, вне города были виноградники и сады, стояли поля, засеянные хлебом; но жителям трудно было воспользоваться этим: католики зорко следили за городом, и едва только показывался кто-либо вне городских стен, как раздавались выстрелы, и немало людей погибло от руки католиков. Да и то немногое, что удавалось счастливцам приносить в город, продавалось по слишком высокой цене. Беднякам приходилось питаться, чем Бог послал. Не только ядовитые травы, уложившие немалое их число в могилу, служили пищею, — все, что валялось на улицах, все то, чем не полакомились бы и собаки, подбиралось: кожи с барабанов, копыта, рога, истолченные в муку скорлупы орехов, помет животных, сбруя, ремешки, связывавшие ключи еще при прадедах и употребляемые для повозок и в виноградниках, — все это варилось, жарилось и пожиралось голодными защитниками Сансерра. И они мало походили теперь на людей: по улицам бродили скелеты, иссохшие мумии, казалось, весь город превратился в царство мертвецов, поднявшихся из гробов. И все это слонялось по городу, отыскивая себе пищу, поднимая сор, когда-то выброшенный из домов. На улицах и в домах происходили ужасающие сцены, разыгрывались страшные драмы. Матери потеряли молоко, и им нечем было кормить своих детей, которые умирали пред их же глазами. Во всем городе только и слышались крики: «Мы умираем, умираем от голода». «Дайте нам, — кричали эти полумертвые, лежа на улице, — дайте нам кусок хлеба из отрубей, и мы оживем!» Матери не находили слов утешения для своих детей. «Бедное дитя мое, наступит скоро и твоя очередь, и ты отправишься вслед за другими!» Взрослые едва передвигали ноги. Нечего было и думать протянуть ног, улечься: страшная, невыносимая боль начиналась во всем теле. Не все были в состоянии переносить страдания. Нашлись такие, которые решились бежать в лагерь католиков; но они были все убиты; нашелся и отец, пожравший труп собственного ребенка, но он жестоко поплатился за это: его сожгли живьем на городской площади. Смертность усилилась в страшных размерах. На улицах и в домах валялись трупы. Пасторам приходилось совершать погребение каждый день. В течение 6 недель умерло более 500 человек, и около двухсот были близки к смерти. Были дни, когда за раз закапывали в землю человек по тридцати.

То была медленная агония смерти, от которой спастись не было возможности. Ничтожный запас припасов, сбереженный для солдат, истощался, и уделить что-либо бедным — значило лишить город гарнизона. Тогда городской совет решился на крайнюю и жестокую меру: он распорядился прогнать из города часть бедняков. Несчастные сопротивлялись, — их силою заставили выйти из города, а католики прогнали их из лагеря, и все они погибли от голода. В одной хижине солдаты, отправившиеся для фуражировки, нашли трупы мужчины и женщины и двоих детей едва живых… Но и это средство не помогло: голод и неразлучный спутник его смертность, увеличивались все более и более.

Страдания, которые приходилось переносить жителям, были ужасны, а между тем их энергия, их решимость не отдаваться в руки врага не ослабевали. Никто не осмеливался заговорить о сдаче: чувство ненависти к католицизму, сознание величия и святости защищаемого дела пересиливало все мучения. И это настроение охватывало большинство жителей. «Я знал, — пишет Лери, — десятилетнего мальчика, который в предсмертной агонии утешал родителей, рыдавших у его постели, сжимавших его руки и ноги, сухие, как палки». «Зачем вы плачете? — говорил он им. — Я не прошу у вас хлеба: я знаю, что у вас нет его. Но если Богу угодно, чтобы я умер от голода, надобно принимать с благодарностью его волю. Разве Лазарь не умер от голода? Разве я не читал об этом в Библии?» А среди взрослых немало было таких, которые покорно переносили страдания. Они молились, просили о милосердии, но клялись пред волею божества, карающего за грехи. Большинство солдат, которым делали частые смотры, выглядывали бодро и готовы были драться с врагами до истощения сил, выказывали желание вступить в борьбу с католиками и охотно клялись защищать города, несмотря ни на что. Правда, были изменники, но их было немного; да они жестоко расплачивались за измену: им приходилось выдерживать долгое тюремное заключение.

В таком положении находились дела почти до конца июля. Но могла ли решимость и энергия продолжаться еще дальше? Могли ли все жители переносить страдания и все-таки отказываться от капитуляции? Несомненно, значительное число лиц готово было на всякие мучения, но в среде горожан, даже солдат, терпение ослабевало, и бывали случаи, — повторявшиеся в конце июля и особенно в начале августа все чаще и чаще, — когда даже те, кто стоял на страже, бросали оружие, перелезали через стену и убегали в католический лагерь, несмотря на то, что знали, что там их ожидает верная смерть. То было неизбежным последствием полнейшего истощения съестных припасов. В начале августа была зарезана последняя, оставшаяся в живых, лошадь, были съедены шесть коров, молоко которых предназначалось для детей. В городе нечего было есть. А надежда на помощь, поддерживавшая энергию у большинства горожан, все более и более ослабевала и уже к половине июля исчезла совсем. Ла-Флер, привезенный в Сен-Сатюр, дал знать горожанам, что предприятие не удалось, а новый посол, отправленный из Сансерра для разведок, вернулся в город и рассказал подробно состояние дел в королевстве[1075]. Жители узнали, что Рошель заключила мир с королем, что гугеноты юга прекратили военные действия. Да к тому же смотр, произведенный губернатором города в конце июля, показал, что число солдат уменьшилось наполовину, что, следовательно, возможность защиты против многочисленного неприятеля слишком мала. Сильное уныние овладело большинством; оно ясно увидело, что нечего надеяться на помощь извне, что приходится капитулировать, и теперь употребляло все усилия, чтобы начать переговоры с Ла-Шатром[1076]. Губернатор города Жаунно, даже некоторые из капитанов армии настаивали на этом, и 8 августа решились устроить свидание с сьером Монтиньи, к которому гугеноты относились с доверием[1077]. Но когда пришлось порешить вопрос о сдаче города на городском совете, беглецы и пасторы высказали всю свою энергию, чтобы устранить переговоры. Заседание совета было чрезвычайно бурное. Оно напоминало то время, когда беглецам приходилось бороться с «жирной буржуазией». Но воззвания к чувствам горожан не находил более сильного отклика, и на призыв действовать заодно ответа не было. «Мы не хотим ждать более!» — кричало большинство. «Дела и так уж слишком затянулись. Лучше умереть от меча, чем с голоду», — напрасны были просьбы успокоиться и обсудить дело, большинство горожан протестовало и заявило, что выйдет из собрания. Терпение беглецов лопнуло. Засверкали шпаги, и кровь едва не обагрила города. Толпа солдат собралась подле дома губернатора. Страшное волнение поднялось в городе, и все ожидали, что начнется междоусобная война. Капитан Монтобан заперся даже в своем доме с вооруженными солдатами. Он отказался подчиниться решению горожан начать переговоры[1078], было известно, что Сансерр не был включен в условия мира, подписанного в Булони[1079], и беглецы вполне были уверены, что их ожидает смерть.

То было заблуждение с их стороны, и вскоре оно обнаружилось. Если бы ведение переговоров было предоставлено одному Ла-Шатру, — судьба города была бы крайне незавидна, но король дал Ла-Шатру инструкции, и эти инструкции ограничивали в значительной степени его влияние. Польские послы, явившиеся во Францию за Генрихом Анжуйским, избранным королем Польши, узнали о бедствиях Сансерра и требовали смягчения его участи. В Польшу проникли тогда идеи протестантизма, принятые значительным числом польской шляхты, а она не могла не относиться сочувственно к судьбе своих единоверцев. Монлюк, епископ Валенский, бывший главным деятелем в переговорах с Польшею по вопросу об избрании Генриха королем польским, обещал послам от имени короля, что свобода совести гугенотов будет обеспечена, и настаивал теперь особенно сильно на исполнении своего обещания. Ему удалось добиться у короля и его матери предписания Ла-Шатру предложить возможно более выгодные условии Сансерру[1080].

Это успокоило беглецов, и 15 августа переговоры начались. Ла-Шатр послал в Сансерр двух офицеров своей армии с письмами самого успокоительного свойства. В собрании народа, происходившем в церкви св. Иоанна, были прочитаны эти письма Ла-Шатра, и в ответ на его предложение прислать условия капитуляции собрание отвечало полным согласием. 16 августа два комиссара от коммуны были отправлены в лагерь, и после двухдневных переговоров условия капитуляции[1081] были подписаны. Исповедование религии было дозволено всем жителям Сансерра, и туземцам, и беглецам, король прощал все обиды, нанесенные ему городом, гарантировал жизнь его жителям и честь их женам и дочерям. Горожане обязывались только заплатить сорок тысяч ливров как средство избавиться от грабежа города солдатами. Гарнизону Сансерра дано было право свободного выхода из крепости и с оружием в руках, а лицам, желающим оставить город, предоставлено было избрать любое место в государстве для жительства.

В ожидании утверждения королем условий капитуляции, военные действия были прекращены, и между городом и лагерем завязались отношения. Офицеры армии Ла-Шатра устраивали обеды в честь защитников Сансерра, и даже Лери — этот, по общему мнению католиков, главный деятель защиты, присутствовал на обедах, беседовал с Ла-Шатром, относившимся с полным уважением к герою-пастору. Ла-Шатр просил у Лери дать ему дневник, который тот вел во время осады[1082].

Примирение, казалось, было полное, и как ни тяжело было гугенотам сдать город, они покорно приняли условия, которые обеспечивали за ними то право свободы совести, из-за достижения которого они перенесли столько страданий. Но вскоре они должны были разочароваться во своих надеждах. Еще 13 августа, когда переговоры только что начались, Ла-Флер был повешен на площади Буржа[1083]. Страшные мучения перенес этот защитник Сансерра, но ни разу не ослабел, не пал духом. Едва только успел он оправиться от ран, как немедленно же подвергся всем ужасам пытки. Все члены его были изломаны, и Ла-Флер походил на исковерканную массу скорее, чем на человека. Но жестокие мучения не вынудили у него признания, с кем он имел сношения среди дворянства Берри, и судьи, не добившись ответа, отдали его в руки палача…

То было предвестие будущего, но гугеноты Сансерра не знали еще ничего о судьбе своего собрата.

Несколько дней спустя после заключения перемирия утверждение условий капитуляции было прислано, и гарнизон с торжеством вышел из города и прошел сквозь ряды королевской армии, смотревшей с уважением на этих героев, перенесших столько страданий, но не допустивших многочисленной армии победить себя. «Прощайте, товарищи!» — кричали солдаты вслед за удалявшимся отрядом[1084]. Вскоре после выхода гарнизона ушел из Сансерра и Лери, и город очутился теперь вполне в руках Ла-Шатра.

31 августа, в десять часов утра, жена Ла-Шатра совершила торжественный въезд в город, в котором муж ее был полным властелином, а за нею двигался целый кортеж победителей. Впереди тянулись длинною цепью католические священники в торжественных облачениях, с крестами в руках и громко пели Те Deum laudamus; за ними двигалась армия Ла-Шатра с распущенными знаменами, при звуке труб и барабанов. Сам Ла-Шатр вступил в город во главе пехоты, окруженный целою свитою, состоявшей из знатнейших дворян Берри.

Судьба города была решена, и едва только Ла-Шатр вошел в город, как немедленно же началось разрушение замка и городских стен. Город представлял кучу развалин; все ворота были сожжены, все башни и укрепления срыты до основания; пострадали даже дома частных лиц, вопреки условиям капитуляции. Городские часы, колокола. Все то, что служило «знаками» города, — было снято, и Сансерр был обращен в деревню.

Но то было лишь началом новых бедствий. Разве мог Ла-Шатр простить жителям Сансерра их упорное сопротивление, погибель значительного числа своих солдат? Чувство мщения слишком глубоко запало в его душу, чтобы он согласился мирно покончить борьбу. Правда, он обходился ласково с гугенотами, но то была необходимость: такова была воля короля. Действовать прямо и решительно не было возможности, но кто помешает действовать скрытно? И Ла-Шатр действовал именно таким образом и ждал случая, отыскивал средства, чтобы удовлетворить сове мщение. Отыскать средства было нетрудно: гугеноты остались в городе, а в городе было достаточное число солдат: привыкших слепо исполнять приказы начальника.

12 сентября, в девять часов вечера, солдаты явились в дом Жаунно, бывшего губернатора города, и объявили ему приказ Ла-Шатра немедленно явиться к нему. Жаунно повиновался, но не успел он отойти от своего дому и ста шагов, как провожатые потащили его в переулок и объявили ему, что он осужден и должен умереть. «Жаунно не испугало это решение, — рассказывает современник, — он попросил лишь дать ему время помолиться, испросить у Бога прощения грехов. Солдаты дозволили ему это, и Жаунно упал на колени и стал молиться. Его молитва была так горяча, что сами убийцы говорили, что они не слыхали, чтобы кто-либо мог лучше молить Бога»[1085]. Но молитва была кончена, убийцы бросились на свою жертву, и чрез несколько минут бездыханное тело Жаунно было брошено в колодец.

Ла-Шатр отрекся от участия в этом убийстве, но не думал начинать следствия, и убийцы остались без всякого наказания… Когда жена Жаунно, испуганная долгим отсутствием мужа, прибежала к Ла-Шатру, то получила от него холодный ответ, что муж ее, вероятно, бежал. Напрасны были ее мольбы, напрасно падала она на колени: ни ее рыдания, ни отчаяние не тронули Ла-Шатра, и он не хотел назначить следствия об исчезновении бывшего губернатора Сансерра[1086].

То был первый шаг — за ним последовали другие. Ла-Шатр удалился в Бурж и предоставил город во власть солдат. Несчастный город испил чашу страданий до дна. Страшный грабеж начался в городе. Бальи Буржа и капитан Дюрбуа, оставленные Ла-Шатром в городе в качестве главных начальников, сами приняли участие в грабеже и налагали громадные контрибуции на жителей. Вражда к ереси воскресла с новою силою, гугеноты были разогнаны, один пастор убит, и во Франции стало одной гугенотскою церковью меньше.

* * *

Таков был исход защиты Сансерра, предпринятой ввиду исключительно религиозных целей: ее защитники или ушли за границу (как, например, Лери) или были казнены и даже просто умерщвлены. То был единственный случай в истории кальвинистской партии после резни, когда целое население города решилось с оружием в руках отстаивать права своей религиозной совести, решилось перенесть всевозможные страдания, чтобы только достигнуть цели — упрочить за собою право свободно отправлять богослужение по своим обрядам. Успех не увенчал дело защитников Сансерра, и их оппозиция, чисто религиозная, не нашла поддержки в остальной Франции: богатая буржуазия Рошели продала Сансерр власти в вознаграждение за дарованные ей гарантии, несмотря на всю ту энергическую оппозицию, которую выказала партия «рьяных» и пасторы; а гугеноты юга были слишком заняты собственными делами, чтобы подать помощь Сансерру. Обстоятельства складывались так, что влекли партии не к одной лишь защите религиозных прав, и только там, где политические интересы, политические тенденции преобладали, там и была надежда найти опору и поддержку, вести с успехом борьбу с центральною властью.

В Рошели и на юге борьба, поднятая гугенотами, имела именно этот характер. Партия «рьяных» и пасторы прямо заявили это в своем манифесте, который они адресовали королю: мы согласны покориться власти, — говорили они, — лишь тогда, когда за всеми городами, и, в частности, за Рошелью, будут утверждены все их права, привилегии и вольности. На юге знать возбуждала борьбу, проповедуя о той опасности, которая грозит правам ее и городов, объявляя, что король нарушил свои обязательства по отношению к вассалам, и вассалы считают себя независимыми от него; как и Рошель, она начала борьбу с властью, побуждаемая интересами не только религиозными, но и политическими.

Tо был неизбежный результат того страшного раздражения против власти, которое было вызвано в среде гугенотов Варфоломеевскою резнею, цель которой, по их убеждению, заключалась в уничтожении прав и привилегий знати как политического целого. И это стремление защищать свои права и вольности против намерений власти было высказываемо теперь тем с большею силою, что вся предшествующая история партии влекла ее к политической борьбе, развивала в среде ее членов стремление восстановить старый, нарушенный усиливающеюся централизациею порядок вещей. Но тогда не был решен, как мы видели, вопрос о том, кто станет во главе движения, во имя каких интересов: городов или буржуазии, или дворянства, должна быть начата и ведена борьба с властью. Теперь Варфоломеевская резня и сумма событий вызванных ею, разрешали этот вопрос. Варфоломеевская резня затрагивала главным образом права знати, — ее оппозиция должна была играть первенствующую роль, задавать тон событиям, а буржуазия повела себя так, что лишилась права и возможности захватить в свои руки заправление ходом дел. Монархические чувства большинства, воспоминания прошедшего, когда союз с короною дал возможность городам освободиться от феодального гнета, обширный доступ к государственным должностям, которые так привлекательны были для буржуазии, наконец, скопление богатств в ее руках, все это делало ее приверженною к миру и спокойствию, заставляло идти заодно с властью. И буржуазия в большинстве повела себя именно таким образом. Она обнаружила крайнюю трусость в решительных обстоятельствах и готова была прибегнуть к всевозможным средствам, лишь бы только заправить ход дел согласно собственным выгодам: она не задумалась решиться на измену и едва не погубила, как мы видим, Сансерра.

Лишь в одной Рошели партия «рьяных» пыталась захватить в свои руки управление делами, влиять на ход дел, отнять право на первенство у знати. Она стремилась восстановить тот порядок вещей, «сильно измененный в настоящее время, сравнительно со своим естественным состоянием», который господствовал во Франции в ту эпоху, когда «меры каждого города обладали такою властью и авторитетом, как бальи и сенешалы, и не признавали ни в делах судебных, ни в вопросах финансовых, ни в делах полиции другой власти, кроме самих себя»[1087]. Но добиваясь этих прав, она желала добыть их сама, собственными силами, потому что, — говорили ее члены, — «мы боимся, чтобы дворяне, явившись к нам, не поступили с нами так, как поступают многие сеньоры в королевстве с своими подданными, чтобы они не предались заботам о своей пользе и выгодах, оставляя благосостояние города в стороне»[1088]. То было настроение общее большинству гугенотских городов, даже и южных; но знати удалось склонить горожан юга в свою пользу: они дали им торжественное, клятвенное обещание гарантировать и охранять все их вольности и права. Одна лишь Рошель отказывалась верить дворянам. Но в борьбе, которую она начала с дворянами, они встретились с настроением буржуазного большинства, употреблявшего все усилия, чтобы вырвать власть из рук «рьяных». Мы видели, что победа оказалась на стороне «умеренных» и монархистов, и таким образом единственная попытка придать демократический характер борьбе гугенотов с властью потерпела полнейшую неудачу.

Знати открывалось теперь широкое поприще для деятельности: ее важнейший противник, Рошель, потерпел поражение, и мир, заключенный им, был отвергнут населением юга, а с другой стороны, только там, где знать заправляла ходом дел, — существовала возможность победы, успеха.

Борьба должна была перейти окончательно в ее руки, и она действительно переходила к ней, становилась борьбою аристократии против короля. Это усиление влияния знати отразилось с особенною силою в политической литературе, оно же высказалось и в том значении, в той власти, которую удалось приобресть знати в управлении делами. Вначале она делилась властью с средним сословием, теперь начинает постепенно увеличивать долю своей власти, своего влияния насчет буржуазии.

VI. Политические теории кальвинистов и опыты политической организации

«Если бы Конде был жив и с двадцатью тысячами конницы и пятидесятые пехоты находился в центре Франции, — он не потребовал бы и половины того, что требуете вы»! Так ответила Екатерина Медичи на требования гугенотских послов, отправленных ко двору Монтобанским собранием (24 августа 1573 г.), и этими немногими словами совершенно точно определила то изменение, какое произошло в настроении кальвинистов после Сен-Жерменского мира, изменение, сделавшееся вполне решительным вследствие всеобщей резни в августе-сентябре 1572 г. и нарушения того доверия, с каким гугеноты относились к королю. Идеал, к достижению которого стремились гугеноты как политическая партия, выяснился и определился, их тенденции обнаружились с полной ясностью, и цель, к которой они стремились, сняла с себя те покровы, под которыми они скрывали ее, часто вполне искренно.

До резни на первом плане стояли религиозные вопросы: права и свобода совести, свобода богослужения, а у более рьяных — стремление сделать кальвинизм господствующею религиею во Франции. Политические тенденции или были очень слабы, или же, если и заявлялись, то в крайне умеренных и сдержанных выражениях, исполненных полнейшей преданности и повиновения королевской власти и ограничивавшихся лишь требованием изгнать Гизов, устранить их от управления страною и созвать Генеральные штаты. Ни о каких радикальных реформах, в смысле старых времен, времен господства феодального права, не было и речи. Правда, Гизы и католическая партия старались представить действия гугенотов прямым сопротивлением власти короля, не раз обвиняли их в желании изменить существующий порядок, но все эти и подобные им обвинения гугеноты отвергали самым решительным образом. Правда, в среде гугенотов стали проявляться тенденции несколько иные, чем у большинства, даже проповедовались теории тираноубийства, но они не имели большого успеха и разбивались об роялизм Колиньи и его сподвижников. Напротив, с 1572 г., а особенно с 1573 г., политические интересы выступили на первый план; религиозные же, если и были защищаемы и даже может быть с не меньшею энергиею, чем прежде, не были уже главным и существенным вопросом для гугенотов. Когда они избрали принца Конде своим вождем (в 1574 г.), то взяли с него обещание «употребить все силы для блага как дворянства, так и всего народа» (а известно, что в те времена разумелось под словом «благо» дворянства), обещание, о котором прежде почти и не думали. Гугеноты не только заявляют решительное требование полной свободы своего культа, но открыто стремятся к восстановлению старого порядка, требуют реформ в государстве в духе прежних, феодальных времен, когда дела решались не в силу одного желания (plaisir) короля, а по воле и согласию знати.

Таким образом, борьба, начатая с требования религиозной свободы и удаления Гизов, приняла иной характер и перешла на почву жгучих политических вопросов. Дело шло не о том только, имеет или не имеет права любой гугенот молиться публично по обрядам своей церкви во всех городах и селениях Франции, не о том только, чтобы Гизы были удалены, но и о том, о чем хлопотало дворянство прежде, когда силою вынуждало у Людовика X хартии, а против Людовика XI защищало «bien public».

Подобная перемена в настроении и образе мыслей гугенотов не была явлением случайным или внезапным. Она подготовлялась исподволь и была неизбежным результатом, как сложившихся обстоятельств, так и того переворота, который произошел в среде кальвинистской партии, переворота, в силу которого совершилось перемещение власти из рук пасторов в руки знати, или, точнее, ослабление влияния консисториальной партии и религиозных целей на представителей одного из могущественнейших элементов партии. То было вполне понятным явлением. Реформа была обязана своим существованием и своими успехами главным образом содействию, какое оказали ей с одной стороны пасторы, а с другой — знать. Лишь благодаря тому обстоятельству, что новая религия не нашла поддержки в правительстве, а, следовательно, обратилась в религию народа и, с другой стороны, встретилась со все более и более усиливавшимся неудовольствием в его среде, она могла пустить глубокие корни во Франции, так как она послужила, так сказать, каналом, при посредстве которого это неудовольствие могло найти выход. А неудовольствие в среде народа проявилось не вдруг, самые формы его проявления создавались постепенно, и те элементы, из которых оно образовалось, далеко не представляли вначале того единства в действиях, какое выработано было впоследствии. Кроме того, привычка повиноваться власти, смотреть с благоговением на особу короля, на его действия, связывала на каждом шагу даже наиболее рьяных в среде недовольных.

Новая религия с ее проповедниками и строгою организацией) представляла собою наиболее удобную форму, в которую могла укладываться возникающая оппозиция центральной власти. Она проповедовала повиновение власти короля и в то же время отвергала права ее на свободу совести и дозволяла отказывать ей в повиновении в тех случаях, когда власть задумывала управлять совестью народа; она рисовала непривлекательными красками личность тирана, давая этим критериум для оценки поступков власти, приучая массы критически относиться к действиям короля, и указывала в то же время на прежний, аристократический строй общества, как на лучшую форму правления. С другой стороны, своею крайнею нетерпимостью к чужим мнениям, ко всякому проявлению свободы в деле религиозной догматики, своею суровою дисциплиною, не допускавшею ни малейшего уклонения от раз начертанных правил поведения, объединяла и сближала разрозненные элементы, подготовляла их к общей деятельности. Обладая, таким образом, качествами, которых не было ни у одного из элементов, входивших в состав кальвинистской партии, она тем самым открывала своим служителям, открывала целой консисториальной партии обширное поле для влияния, можно сказать даже делала ее заправляющим элементом в целой партии.

Но такое положение дел продолжалось не долго. Сила и энергия религиозного рвения ослабевала; стремление сделать кальвинизм господствующею религиею в государстве уступало место простому желанию обеспечить за гугенотами право существования и свободного и повсеместного исповедания религии, а вместе с тем усиливалось стремление к достижению политических целей, и внимание большинства стало обращаться на вопросы мирские, оставляя религиозные ведению пасторов. Отсюда вышло то, что к партии стали примыкать лица, в глазах которых вопросы религиозные не имели значения и которые не заботились об интересах консистории и синода, да и у искренно преданных делу религии проявлялось некоторое равнодушие к консистории и пасторам. Таким образом, пасторы теряли влияние на ход дел, и власть стала переходить в руки светского, мирского элемента и именно дворянства, как наиболее могущественного и влиятельного. Варфоломеевская резня поставила его в резкие отношения к власти, определила характер этих отношений, развязала руки знати и этим устранила необходимость влияния консистории, как организующего элемента.

Это перемещение власти сразу же обнаружилось на характере воззрений гугенотов, на содержании и характере их литературы.

Ни одна партия во Франции не обладала до того времени такою обширною и богатою литературою, какою обладали гугеноты. Но ни разу еще она не была так богата и разнообразна[1089], как после резни и особенно после Булонского мира, доказавшего еще раз гугенотам, что им нечего ожидать от королевской власти. Действительно, начиная с 1573 г. и в течение следующих семи лет выходят одни за другими ряд памфлетов, превосходящих друг друга резкостью и решительностью своих мнений. В половине 1573 г. появились две брошюры: «Право магистратов над их подданными» («Droit des magistrats sur leurs sujets») и «Франко-Галлия» («Franco-Gallia»), послужившие основою для всех других. Они проложили путь, и в следующие годы были напечатаны такие памфлеты, как «Речи о божьих судах против тирании, афоризмы и знаменитые речи против тиранов» («Discours des jugements de Dieu contre la tyrannie, apophtegmes et discours notables contre les tyrans»), «Франко-Турция» («France-Turquie»), «Речи о различных властях» («Discours de diverses puissances»), «Ответ на вопрос, дозволено ли народу и знати с оружием в руках сопротивляться вероломству и жестокости господина» («Réponse à la question s’il est loisible au peuple et à la noblesse de résister par armes à la félonie et cruauté d’un seigneur») и целая масса других, написанных в том же духе, направленных к одной и той же цели, вполне согласных в своих выводах.

Одно заглавие этих брошюр указывает на их характер, как и на характер тех вопросов, которые затрагиваются в них. То были брошюры с политическим содержанием, правда опиравшиеся в своих выводах на то, что было выработано прежде, но гораздо более решительные и смелые, более широкие и по задаваемым вопросам и по предлагаемым решениям, представлявшие, поэтому, значительную противоположность с тем, что писалось гугенотами прежде.

Действительно, до резни гугенотская литература сосредотачивалась главным образом в произведениях, затрагивавших теологические вопросы, развивавших те положения, которых Кальвин коснулся в своих произведениях. Что же касается до брошюр с политическим содержанием, то их было немного, да и те затрагивали незначительные политические вопросы, и притом затрагивали несмело и робко, касались лишь Гизов, выставляя в ярком свете их поведение и всеми силами стараясь выгородить королевскую власть.

Разрабатывая вопрос об отношениях между церковью и государством, французские публицисты, из партии гугенотов не пошли дальше того, что было сказано Кальвином в его Institution; они просто комментировали Кальвина, и лишь немногие из них решались сделать прямой вывод из положений, поставленных им, решались порвать связи с королевской властью. Мы видели, какими побуждениями руководились они, какие причины не допускали их смело разрешить вопрос: они не теряли надежду совершить реформу в церкви при помощи власти и в ее действиях и поступках отыскивали благоприятные для себя, для своего дела, симптомы. Если они говорили, что у них нет иного желания, как видеть торжество реформатской религии во Франции, то в этом не было задней мысли. «Это зависит от короля, — писал один из гугенотов, — и цель моя убедить его примерами царей и словом Божиим, что он должен искоренить идолопоклонство в своем государстве и водворить в нем истинное и чистое служение Божеству»[1090]. И как бы в вознаграждение за добрую решимость короля, они заявляли ему свою преданность, доказывали, что все их желание, вся просьба заключается в уничтожении идолов, и что «тот не может назваться истинным сыном церкви, кто не в состоянии подчиниться законам и повелениям тех, кого Бог поставил главою»[1091]. «Нас, — говорили они, — воспитывали с самой колыбели в таком уважении к королю, что мы дрожим при одном его имени и готовы отдать ему нашу жизнь»[1092]. При таком настроении не было ничего удивительного в том, что они не шли дальше угроз и объявляли, что гнев божий покарает короля, если он откажется исполнить желания гугенотов. «От вас одних зависит, — писали они королеве-матери, — чтобы истинная религия была признана и почитаема во всем королевстве. Достаточно вам сказать, что вы этого хотите, — и все суеверия, всякое идолопоклонство исчезнут, и восстанет истинное служение Богу… Если вы поступите так, вы же первая и пожнете плоды; вы увидите, что ваш народ окажет вам все то повиновение, которым он обязан вам согласно заповедям Божиим… Если же вы не изгоните идолопоклонства, то будете причиною гнева божия против вас и вашего народа. Когда волнение обнимет все королевство, вы лишитесь тогда возможности действовать, и Бог откроет другие средства насадить семена Евангелия, и все обратится вам в стыд»[1093]. Но каковы эти средства — гугеноты не говорили; они не решались высказаться даже и тогда, когда надежды на поддержку со стороны власти исчезли, когда уже в Шотландии Бэканан смело разрубил узел и провозгласил тираноубийство лучшим средством против зла…

Другой род литературы, уже с содержанием не религиозным, а политическим, был крайне ограничен по своим целям. Тут не было ничего кроме простого нападения на злоупотребления. Изредка указывали на старые обычаи, по которым когда-то управлялось государство, но редкий из гугенотов затрагивал вопросы об отношениях к власти, о правах дворянства, никто почти не пытался возвести феодальную старину в политическую теорию.

Как и в брошюрах религиозного содержания, высказывали гугеноты и в своих requestes, и в разного рода других памфлетах и манифестах полную преданность власти и на каждом шагу заявляли, что ведут борьбу лишь с целью освободить короля из плена или защитить права совести[1094]. Так, даже в 1567 г. в своей просьбе королю[1095] они продолжали заявлять свои верноподданнические чувства и нападали на Гизов за то, что они клевещут на них, обвиняя их, гугенотов, в стремлениях, противных их долгу по отношению к природному государю[1096]. Они указывали при этом на вредные для власти происки Гизов, торжественно объявляли, что взялись за оружие против воли и с большим неудовольствием, и просили короля назначит самый строгий суд над их действиями и над поступками Гизов и покарать их, если они окажутся виновными во взводимых на них преступлениях[1097]. Охлаждение к королю, уменьшение к нему уважения обнаружилось, как мы видели, только во время третьей религиозной войны, но и то крайне слабо и нерешительно.

За все это время, гугеноты лишь один раз попытались ясно определить свои отношения к власти, да и то вследствие тех деспотических замашек, к которым стала прибегать королевская власть[1098]. Королевский совет, ввиду того сопротивления, которое обнаружили города вроде Рошели, отказавшиеся подчиниться приказаниям короля, решился открыто провозгласить теорию королевской неограниченной власти. В мнении, поданном членами совета королю, мнении, предупредившем несколькими годами известные нам советы Понсе, доказывалось, что Франция — монархия, что ее король не может быть связан волею народа, так как он лицо ответственное лишь пред Богом и волен издавать какие угодно законы и уничтожить все то, что издано его предшественниками. Если король не будет изъят из-под власти законов, то, говорили они, он не будет более верховным владыкой (souverain).

То было подробным развитием известной фразы Франциска I, что «такова наша воля» (tel est notre bon plaisir), но в то же время то было впервые высказанное с такой решительностью, с таким весом мнение, к которому не привыкли такие города, как Рошель, считавшие дарованные и приобретенные ими привилегии и вольности правом ненарушимым, не зависящим от чьего бы то ни было произвола, даже если бы произвол этот исходил от самого короля. Поэтому-то, когда сделались известными решения государственного совета, Рошель протестовала против высказанных на нем мнений и указывала и на историю отношений городов и власти, и на те клятвы, которые давали короли — сохранять права и свободу подданных. Клятва, говорили жители Рошели, была во все времена делом обоюдным: король клялся соблюдать права подданных, — подданные — повиноваться королю. Таким образом, ни тот, ни другие не вправе нарушить клятву, так как нарушение ее есть клятвопреступление, и король, нарушивший ее, а, следовательно, совершивший смертный грех, ставший чрез это атеистом, не может считаться государем. Подданные освобождаются от клятвы в верности королю, от признания его государем и вполне могут быть оправданы, если поднимут знамя восстания.

Но подобные теории еще не находили достаточно простора для своего развития: доверие к королевской власти, хотя и значительно поколебленное, сохраняло силу. Восторг, с которым был принят мир в Сен-Жермене, служит лучшим тому доказательством.

Но зато на Гизов обрушивалась вся та ненависть, которая накопилась в сердцах гугенотов еще во времена Генриха II и которая увеличивалась с каждым годом все более и более, ненависть, вытекавшая из соперничества и обусловливаемая тем значением, которым Гизы пользовались при дворе, и тем обширным влиянием, которое они имели на дела. Они бесконтрольно управляли государством, а короли и Франциск II и Карл IX были тогда еще детьми. Оттого на Гизов падало обвинение во всех действиях, во всех мерах, направленных против гугенотов. Преследования и сожигания верных, неблагоприятные для религии эдикты, устранение принцев крови из дома Бурбонов от управления делами государства, от управления, принадлежавшего им по праву, — все это приписывалось одним только Гизам во всех тех брошюрах, которые отличаются политическим характером.

В этих брошюрах гугеноты советовали «верным» оказывать повиновение власти короля, но зато относиться к Гизам с полным недоверием[1099]. Цель Гизов, говорилось в них, — истребление королевского дома, принцев и дворян. Все усилия употребляют они для достижения этой цели: грабят и разоряют именем короля народ и сочиняют генеалогии, возводящие род их ко временам Карла Великого и доказывающие их происхождение от него, а следовательно и право их на королевскую корону[1100]. Эти притязания со стороны выскочек представлялись публицистам гугенотской партии верхом преступления, и они требовали от своих собратий сопротивления всеми возможными средствами подобному опасному намерению Гизов, требовали защиты королевства от разрушения, недопущения Гизов до захвата короны к ущербу и разорению народа[1101].

Действия и стремления Гизов выставлялись как действия и стремления нестерпимых тиранов, обрисовывались самыми мрачными красками. Гизы, — писали гугеноты, — отягощают народ налогами, нестерпимыми взиманиями, они завладели королем и препятствуют слову истины дойти до его ушей. Королевская казна разграблена: все деньги отданы наемным войскам в то время, когда армия остается без жалованья. «От тебя, кардинал, — говорили публицисты партии, обращаясь к главе и самому даровитому и энергическому деятелю из дома Гизов, — от тебя, окрашенного нашей кровью, у твоих клятвопреступлений, честолюбия и жадности, у зверства твоих братьев, исполнителей твоих кровавых предприятий, требует Франция возвращения жизни дворянам, которых ты посылал на бойню в Италию, Германию и Корсику, отчета в награбленных тобою миллионах золота; от тебя требуют вдовы своих мужей, мужья невинности своих жен, отцы — детей, сироты — отцов и матерей, вопия об отмщении к Богу»[1102].

То были действия, которых не могла вынести свободолюбивая Франция, не могли перенести гугеноты, напитанные доктринами Кальвина о неповиновении властям, преследующим религию, и они начали борьбу.

«Но, — писали они, — мы боремся не против короля, а против тирании Гизов и умоляем принцев крови спасти трон и Францию от тиранов»[1103]. Тирания Гизов должна быть уничтожена, потому что иначе погибнет Франция и дворянство.

Но как поступить с тиранами, как избавиться от тиранов? — «Одно мщение, кровавое мщение спасет от них Францию», — вот что говорил автор брошюры «Tygre»[1104]. А Польтро убивает Гиза, и крик всеобщей радости вырывается у всех гугенотов. Разрешение затруднения найдено: «Смерть тиранам! Польтро — святой человек[1105], он заслужил «венец на небесах» за свой подвиг[1106], его память должна быть священной у всех[1107], он — пример величайшей храбрости, один из десяти освободителей Франции»[1108]. День убийства стал днем торжества церкви:

Allons, jeunes et vieux,

Revister le lieu

Auquel ce furieux

Fut attrapé de Dieu,

Poltrot payant nos voeux,

L’exemple merveilleux

D’une extresme vaillance,

Le dixiesme des preux,

Libérateur de France.

(Вперед, стар и млад!

Осмотрим то место.

Где этот неистовый[1109]

Был настигнут Господом.)

и был наказан при посредстве этого, «единственного в своем роде» Польтро,

Sur qui tombe le lot

De retirer de presse

Le parti huguenot

Dans sa plus grand dettresse[1110].

(На которого пал жребий

Вырвать из тисков

Гугенотскую партию.

Находящуюся в самом отчаянном положении).

Итак, тирании должно сопротивляться всеми силами, ей должно оказывать полное недоверие, от нее можно освобождаться всеми средствами, даже убиение тирана не есть преступление; оно — великий подвиг в пользу спасения государства.

Гугеноты, таким образом, и в области политической признавали тираноубийство вещью законною и дозволенною. Но, если в сфере религиозной они признавали, что можно убить и короля, то здесь ограничивались пока лишь одними Гизами.

Но что будет, если виновником зла, причиною тирании окажутся не Гизы, что, если король сам станет тираном, если он потребует от «верных» того, что запрещено заповедями божьими, потребует поклонения идолам? Что делать, как поступить тогда? Держаться ли выжидательной политики, оказывать ли лишь пассивное повиновение, или идти дальше, браться за оружие?

Материал для вывода готов: его собирал Кальвин, когда указывал на единственное исключение из общего правила, требующего безграничного повиновения властям предержащим, его дополнили и увеличили те сочинители памфлетов, которые говорили о гневе Божьем, о наказании, которое неизбежно постигает того, кто дерзнет не только защищать, но даже потворствовать идолопоклонству. С другой стороны, тираноубийство возводится в теорию, признается святым делом. Оставалось сделать вывод, и сама королевская власть подготовила его, можно сказать, вынудила его у гугенотов, вырывая у них сознание, что дом Валуа принес Франции гораздо больше бед, чем все Гизы вместе взятые.

Около половины 1573 г., в самый разгар борьбы гугенотов с властью, выпущена была в свет брошюра под заглавием «О правах власти над поданными»[1111], и в ней впервые не только были ясно и определенно формулированы те вопросы, на которые намекали гугеноты в своих брошюрах, но и дано им самое широкое и смелое объяснение. Влияние той обстановки, в которую поставили гугенотов действия власти, сказалось вполне на смелых и решительных выводах автора брошюры, на его энергическом слоге и резкости выходок. Брошюры, вышедшие в свет после нее, лишь дополняли и развивали то, что в ней было поставлено, как простое положение.

На основании всех этих брошюр я попытаюсь в настоящей главе представить возможно полное воззрение гугенотов на отношение подданных к власти, на лучшую форму правления и т. п. Слишком много ошибочных взглядов существует в исторической литературе относительно характера теоретических мнений гугенотов, слишком узко и односторонне объясняли их[1112], а отсюда объясняли и смысл, и характер всей борьбы партии с королевской властью, чтобы можно было обойти эту сторону вопроса, на которой обыкновенно останавливаются меньше всего, несмотря на ее важное значение. Если допустить, что излагаемые в этих брошюрах теории были разделяемы всеми гугенотами, — значит впасть в сильную ошибку; то не меньшею, если даже не большею ошибкою будет и то, если исследователь сочтет их за мнения отдельных лиц[1113]. То были мнения наиболее могущественного элемента партии, мнения, составлявшие его profession de foi, правда, значительно, как увидим, видоизменяемые под влиянием обстоятельств вследствие необходимости найти опору в буржуазии, но все-таки в основных чертах своих сохранившие тот характер, каким отличалось и то сословие, в пользу которого они были составлены. Поэтому-то, они служат наилучшим средством уяснить и определить цель и характер борьбы, а равным образом и стремления знати как могущественнейшего и заправляющего элемента партии, так как они не были чем-либо созданным досужею фантазиею, а вытекали логически из жизни, из выработанных еще прежде воззрений и постоянно влияли на поведение вождей партии, сообразовавшихся в своих действиях с основными началами их же теорий. Один тот факт, что жизнь и теория сходились вместе, что основные начала и организации, и теорий представляют полное тождество, лучше всего доказывает, что эти теории разделялись многими, а не составляли принадлежность отдельных умов.

Исходный пункт теории лежал в условиях времени и обнимал интересы всей партии, всех ее элементов, — дальнейшее развитие переходило уже на почву интересов знати, к которым прилаживались и интересы других сословий.

Король издал эдикт о том, что лишь одна католическая религия должна существовать в его государстве, и составил с этою целью формулу отречения от ереси, формулу, которую обязаны были подписать все гугеноты, т. е. другими словами, они обязаны были сделаться папистами, идолопоклонниками.

Вправе ли король потребовать этого у подданных, обязаны ли подданные повиноваться подобным приказаниям?

Подобный вопрос уже был однажды выдвинут на сцену и выдвинут благодаря отказу королевской власти поддерживать реформу. Его затронул Кальвин, но не разрешил вполне, как не разрешили и его последователи. Теперь, в 1572 г., его выдвигали вновь и выдвигали вследствие более резких и решительных требований со стороны власти. Зато и ответ стал вполне ясен для гугенотов, и они не впали вновь в то противоречие, в которое впал Кальвин, когда запрещал «верным» подымать оружие против короля.

На земле нет власти, — так говорили теперь гугеноты, — которой должно было бы повиноваться безусловно, потому что не всегда требует она лишь того, что справедливо, что согласно с религией[1114]. Неизменна и справедлива одна только воля Божия[1115]. Власть свою на земле Бог передает королям, которые являются как бы его делегатами. Но он не отказывается от нее: он один-единственный владыка и повелитель всего сущего; короли же не более, как его вассалы, которым он вручил меч с тем, чтобы они блюли закон его. А по феодальному праву вассал получает приказания от сюзерена и должен выполнять их. Если он нарушит их, то лишается своих прав[1116]. Но, с другой стороны, и народ находится в тех же отношениях к Царю царей[1117]. Следовательно, если король станет требовать чего-либо противного повелениям божиим, а народ окажет повиновение, то этим нарушит свои обязательства по отношению к верховному сюзерену, — а он угрожает гибелью ослушникам его приказаний[1118]. Понятно, отсюда, что Богу должно оказывать полное повиновение, потому что иначе можно стать мятежниками[1119]. Если король потребует нарушения приказаний божества, то хотя он и сюзерен народа, народ обязан отказать ему в повиновении[1120]: его власть и воля имеют силу и должны быть исполняемы лишь дотоле, пока он не требует нерелигиозных или безнравственных действий[1121]. Но едва только он потребует поклонения идолам или отступничества от истинной религии и оскорбления ее, — всякое повиновение должно быть устранено: иначе, «мы уподобимся тем нечестивым, которые почитали тиранов, как богов», или тем, которых «Бог проклял устами пророка Михея»[1122].

Но отказывать власти в повиновении еще не значит покончить все дело. Что если власть силою станет требовать исполнения своих приказаний? Оставаться ли и тогда народу в состоянии пассивного сопротивления? Нет! Он может, даже должен сопротивляться власти, хотя бы и с оружием в руках[1123]. Потому что при защите дела религии нет различия между оружием духовным и материальным[1124]. Как и короли, народ заключил с Царем царей особый договор, в силу которого он обязан выполнять все предписания его[1125]; наравне с королем он вассал верховного сюзерена и обязан в одинаковой степени с королем блюсти церковь[1126]. Как вассал, народ должен защищать интересы своего верховного сюзерена и отражать нарушение его прав и приказаний тем же оружием, каким производится нарушение[1127].

Так всегда поступал народ израильский[1128], так должно поступать теперь.

Итак, борьба с властью из-за нарушения ею истины, из-за преследования ее и требования от подданных поклонения идолам санкционировалось вполне. Она была признана не только делом возможным, но и обязательным для народа, который должен был защищать «свет истины» всеми силами и средствами против насильственных стремлений водворит тьму.

Но гугеноты не остановились на этом: то, что они возводили теперь в теорию, они выполняли на практике и прежде; а между тем Варфоломеевская резня выдвигала на сцену и другие вопросы, а не одни религиозные, и выдвигала еще с большею резкостью и определенностью.

Когда резня совершилась, король, Карл IX, заявил, что не из-за одной религии он приказал убить адмирала Колиньи, а гугеноты провозглашали везде, что истинная цель власти — истребление аристократии и введение турецкой системы управления. То было их глубокое убеждение, и они открыто проповедовали о нем долгое время после резни. В целом ряде брошюр, каковы, например, «France-Turquie», «Les Lunettes de crystal»[1129] и многие другие, они доказывали, что королевская власть поставила главною задачею своей деятельности истребление дворянства, что она стремится стать на ту высоту, при которой она могла бы распоряжаться бесконтрольно имуществом и жизнью своих подданных, что с этою целью пущен в дело яд, и он покончил уже и с принцем Порсиеном и с графом Тенд (Tende), и с герцогом Лонгвилем, и с королевою Наваррскою, т. е. с людьми могущественными и любимцами народа. По мнению гугенотов, правительство систематически стало стремиться к своему усилению и для этого возбуждает одних дворян против других, лишает их мест и передает их иноземцам. А эти иноземцы, пришедшие во Францию без сапог и занявшие влиятельнейшие места, заодно с властью изо всех сил работают над уничтожением дворянства, над истреблением старой системы управления, с целью поставить на ее место невыносимую неограниченную власть, неизвестную предкам[1130]. Одним словом, правительство стремится свободную Галлию обратить в Итало-Галлию[1131].

Таким образом, власть нарушала существующий порядок вещей. Даже более. Она старалась уничтожить права подданных и обратить их в тиранию.

Что делать угнетенным подданным? Как поступить с тираном и его клевретами?

Автор брошюры «France-Turquie» предлагал заточить Екатерину Медичи в монастырь, прогнать существующее правительство и составить оппозиционную лигу, главная цель которой должна заключаться в отказе платить подати[1132]. То были чисто практические советы, — гугеноты не ограничивались ими: они возвели сопротивление власти в теорию.

Еще до резни они пытались однажды разрешить вопрос об отношении подданных к власти, но по отношению не к королю, а к его советникам, Гизам. Они, как мы видели, решали его в смысле положительном и даже провозгласили убиение тирана делом законным и святым. Теперь место Гизов заступила королевская власть, и гугеноты развили свою прежнюю теорию, применили ее к королю и создали новую теорию, уже более широкую и подробную, теорию, заставившую Екатерину Медичи и ее сына с ужасом смотреть на свое положение. Теперь опять воскресали с новою силою те времена, когда аристократия боролась с властью за свои права, когда она в лице своих проповедников, разных Жанов Пти (J. Petit), Легранов и других, торжественно объявляла, что «убийство тирана — дело угодное Богу»[1133].

Гугеноты откровенно объявляли, что сопротивление с оружием в руках есть неотъемлемое право народа, что во всех таких случаях, когда власть нарушает права подданных, они вправе отказать ей в повиновении.

В самом деле, что такое король и что народ по учению публицистов кальвинистской партии? Каковы их взаимные права и обязанности?

Народ, по учению публицистов кальвинистской партии, существовал прежде, чем явились короли[1134]. Он сам создал их и создал для своего собственного блага. Во всех странах, в царстве Израиля, как и во французском государстве, короли обязаны своим существованием исключительно народному избранию[1135]. Народ, избирая их, заключил с ними договор, по которому они обязаны блюсти его пользу[1136]. Отсюда ясно, что народ могущественнее короля[1137], что он обладает верховною властью, а короли являются его слугами. Подобно капитану корабля, король — не иное, что, как управитель государства, народ — собственник[1138]. Он должен соблюдать выгоды народа, и его звание не почесть, а труд, не свобода, а общественное рабство[1139]. От народа получает он законы, на основании его предписаний должен действовать и собственною властью не вправе ни изменять законов, ни вводить новые[1140]. Даже более. Одною своею властью он не имеет права казнить подданных[1141]. Как слуга, а не властитель народа, он не считается ни собственником государства, ни собственником фиска[1142].

Его отношения к народу не отношения владыки к подданным, а брата к брату[1143]. Как хранитель законов, деятель на пользу общую и слуга народа, он, таким образом, является в глазах гугенотов, просто первым между равными. Без согласия представителей народа он не вправе ни заключать мира, ни начинать войны, ни распоряжаться единолично распределением податей, и даже входить в самые необходимые расходы[1144]. Не больше прав он имеет в сфере привилегий и вольностей: он не должен нарушать ничьих прав, ничьих привилегий[1145].

Только в том случае, если он следует вполне всем указанным правилам, он заслуживает название короля, в противном случае — он просто тиран.

Глубокая пропасть разделяет истинного короля от тирана. Все те качества, которыми должен отличаться истинный король, отсутствуют вполне у тирана, все равно будет ли то законный государь или личность, насильственно захватившая в свои руки власть.

Что же такое тиран? Каковы его качества и действия?

Все эти и другие вопросы в том же роде составляли любимый предмет исследования для гугенотов. В брошюре о праве власти над подданными, как и в трактате «Месть тиранам» («Vindiciae contra tyrannos»), в сборнике «Афоризмы и знаменитые речи против тирании и тиранов» («Apohtègmes et discourse notables contre la tyrannie et les tyrans»), как и в произведении неизвестного автора о «Божьи суды против тиранов» («Jugements de Dieu contre les tyrans»)[1146] и в целой массе других памфлетов, рисовали они эту ненавистную им личность тирана; картина выходила чрезвычайно живая. Но то не была идеальная картина: каждый гугенот видел в ней портрет своего короля, Карла IX.

«В то время, — говорили гугеноты[1147], — когда истинный государь действует во всем согласно воле народа, не нарушает его прав, относится с полною откровенностью ко всем, окружает себя лишь теми, кого назначил ему сам народ, — тиран старается поступать совершенно противоположным образом. Отличить, поэтому, тирана от истинного государя легко: его собственные действия выдают его. На каждом шагу нарушает он права народа, с величайшим подозрением и страшною ненавистью относится к лучшим людям страны[1148] и не щадит крови своих подданных. Он прибегает к ложным доносам и обвинениям, чтобы под видом справедливости уничтожить сильных и добродетельных людей[1149], изгоняет одних, разоряет других, отнимает у них имения и передает их своим клевретам[1150]. Не лучшие люди страны, не избранники народа окружают его, — в свой совет он призывает одних иностранцев, устраняя тех, кто пользуется правом быть членом совета[1151]. В начале своего правления он не узнаваем. Самым ласковым, самым приветливым образом принимает он всех, клянется, что тиранические поступки далеки от его мыслей, издает эдикты в пользу народа, старается облегчить его тяготы и обмануть своею мягкостью и миролюбием «деятелей народной партии». Но это только на время. Не в его натуре сносить свободу народа: он любит видеть вокруг себя лишь одних рабов. И вот, с целью достигнуть этого, он начинает употреблять все средства, чтобы внести пороки в среду народа, развратить его путем удовольствий и развлечений[1152] и создать в его среде раздоры и гражданские войны[1153]. Этим путем он надеется разорить народ, ослабить его и отнять все средства к сопротивлению[1154].

И только достигши этого, он начинает во всем блеске развивать свою деятельность, обнаруживать всю жестокость своей натуры: у него на уме лишь одна жестокость[1155]. Все, что может оказать сопротивление, все те лица, которые отличаются своею храбростью и честностью, которые пользуются значением и влиянием на дела, погибают под его ударами[1156]. При его силе и богатстве, недостатка в средствах избавиться от этих людей не бывает: во всякое время можно создать против них обвинение и очистить от них государство[1157]. А потом, когда это сделано, и сделано по его же приказанию, он начинает уверять всех, что не в нем вина совершившегося, и старается представить его в самых ничтожных размерах[1158].

Окруженный своими сателлитами и любимцами (mignons), он чувствует в них нужду, зная какую ненависть питает к нему народ, и разоряет его, чтобы содержать стражу и угодить любимцам[1159]. Опираясь на них и на наемных телохранителей, он обращает страну в хаотическое состояние. Никто не чувствует себя безопасным от смерти. Среди всеобщей войны всех со всеми, среди постоянной опасности быть заподозренным и казненным, нет гарантий ни для кого. «Даже те, кто присутствует на свадьбе или на пиру, небезопасны: после выпивки, необходимо крепко держать язык за зубами. Игры также мало гарантируют от опасностей, так как здесь арена клеветы и разорения»[1160]. Несчастна та страна, в которой явится тиран. «Какое несчастье, восклицает один гугенот, когда король избивает своих подданных, снимает с них головы, чувствует удовольствие от звука цепей, повсюду проливает кровь, повсюду вносит ужас и разгоняет всех! Если бы львы и тигры управляли государством, могло ли бы быть хуже»?[1161]

Что же должен делать, как поступать народ, над которым установится в виде правительства подобная тирания? Какие меры он должен принять против короля, который, так то делал Карл IX, станет обманом призывать к себе подданных и потом истребит их, который нарушит священнейшие права народа и его сословий?

Очевидно, что договор, связывающий короля с его подданными, должен быть разорван, и народ объявлен свободным от всяких обязательств по отношению к своему сюзерену и должен взяться за оружие для защиты своих прав[1162]. Оппозиция тирании есть неотъемлемое право народа, с какой бы точки зрения ни смотреть на него[1163]. Она оправдывается и правом естественным, в силу которого собака защищается от волка, бык от льва, и правом гражданским, и правом общественным[1164]. Народ, поднявшийся против тирана, даже не может быть назван мятежным: он защищает право и карает величайшее из преступлений — тиранию. Напротив, именно в случае бездействия он становится таким, заслуживает название предателя, изменника и преступника[1165]. Во имя закона и права должен он избавиться от тирана[1166].

Он может и совершенно вправе низложить его, даже убить[1167], призвать для своей защиты иностранцев и вместе с ними бороться против тирана и его клевретов[1168].

Таковы были те в высшей степени радикальные воззрения на власть и на отношения к ней подданных, которые провозглашали открыто гугеноты. Но то не были прогрессивные воззрения, то не были, как обыкновенно думают, мнения, на которых было построено здание европейского радикализма. Либеральные по своей форме, они были в высшей степени ретроградны во своей сущности: они исходили от лиц, заинтересованных в восстановлении того старого и уже отживающего строя, который такою страшною тяжестью лежал на народе и были простыми аргументами в пользу восстания этого строя. Даже более. Они служили защитою, были писаны в видах поддержки требований не всех сословий, а лишь одной знати, причем, в силу необходимости, и только одной необходимости, делались уступки в пользу буржуазии. Одно сличение содержания этих брошюр с тем, что было писано, не говорю уже деятелями Лиги, а даже умеренными католиками, показывает ясно, в чем заключалась суть всего дела. Достаточно для этой цели раскрыть сочинение Ле Бретона (Le Breton): «Remonstrance aux trios estats de la France, et à tous les peuples chrestiens, pour la deliverance du pauvre et des orphelins», чтобы убедиться, какого рода тенденции преобладали в среде кальвинистской партии. И Лебретон, как и кальвинисты нападают на состояние жалкое страны, ставят его в вину короля, но в то время, когда Лебретон единственное средство спасения находит в перенесении верховной власти в среду городов, у кальвинистов при самом тщательном исследовании нельзя найти и тени чего-нибудь, похожего на предлагаемое католиками господство городов. «Так как, — говорит он, — нет в государстве власти, которая заправляла бы делами, то города должны взять это на себя, так как им одним лучше всего известно, как важно соблюдение правосудия в стране… Необходимо, чтобы мэры, эшевены и городские нотабли получили полнейшую власть в городах, как для созвания Генеральных штатов, так и для управления… Далее, необходимо, чтобы все замки и крепости, которые находятся или в самых городах или вокруг городов и которые принадлежат государству, были переданы в руки эшевенов[1169]. Дворянство допускалось лишь как союзник, как помощь в борьбе с властью, но если кто-либо из знати не отвечал на призыв городов, он должен быть признан бунтовщиком и ему не должно ни в каком случае давать пощады»[1170]. Защищали ли что-либо подобное гугеноты? Старались ли они и в своих брошюрах, и в своей деятельности достигнуть той же цели, дать демократии городов, народу перевес в государстве? Всякий, даже поверхностно знакомый с политической литературой кальвинистов, должен дать отрицательный ответ.

В самом деле, во имя чего ратовали публицисты кальвинистской партии, на каких данных опирались в своих выводах, какой идеал правления выставляли наилучшим для благосостояния общества?

Эти вопросы редко прилагались к политическим теориям кальвинизма, и оттого представление о них было по большей части крайне ошибочным. Не демократический строй, не равенство сословий защищали они. Они не были также, как думает Мишле, предшественниками деятелей 89 года: их идеал находился не в будущем, а в том прошедшем, когда существовал феодальный строй, когда свобода и господство знати служили основным началом жизни. Правда, публицисты эти говорили много и хорошо о «народе», но под этими словами они понимали не массу, не всех, а часть народа, высшее сословие. Его права и были для них важны, — об остальном они не заботились.

В своих выводах гугеноты опирались на Библию и на примеры, представляемые историею Франции и других средневековых государств. Когда они доказывали, что народ выше и могущественнее короля, что он избирает его, то имели ввиду примеры такого избрания в истории своей родины. «Разве франки, — говорили они, — не сажали на щит своих королей? Разве Гуго Капет по наследству получил корону? А в Польше, Испании и других государствах разве не магнаты, как и во Франции, всегда избирали своего короля?»[1171]

Далее. Государь, по учению гугенотов, не имеет права ни издавать законов, ни самовольно налагать податей, или распоряжаться землями фиска. Почему? Потому что так было прежде, когда народ сам назначал налоги, составлял законы[1172]. Когда галльские короли желали одарить церковь, у кого, как не у знати, испрашивали они разрешения распоряжаться государственною собственностью?[1173]

Народ в силу договора разрешает королю управлять собою: со всеми королями Франции поступали так. Они должны были давать клятву в ненарушимости народных прав[1174]. Теперь, в XVI в., король нарушил договор с подданными, нарушил их права. Вследствие этого должно взяться за оружие, необходимо противодействовать его стремлениям «обратить дворян в чернь»[1175]. Какое же основание для борьбы? Потому что так поступали французы в прежние времена, потому что они, несмотря на свое уважение к особе короля, восставали с оружие в руках для спасения страны, для сохранения общественного блага[1176].

Но оппозиционная деятельность народа ограничивалась в феодальную эпоху главным образом одною знатью, — гугеноты в своих памфлетах на нее-то именно и указывают. Если борьба признавалась ими законною, то лишь в том случае, когда ее вела знать. Под народом они разумели не всю массу жителей известной страны, а лишь избранных лучших людей. «Когда мы говорим обо всем народе, — так высказывается замечательнейший из публицистов партии, — то понимаем по этим словом не весь народ, а лишь его представителей: герцогов, принцев, оптиматов и вообще всех деятелей на государственном поприще»[1177]. А такого рода мнений держался не один только Губер Ланге, а все без исключения гугеноты.

Они боялись всякого народного восстания и считали демократические теории наиболее опасными и вредными для общественного блага. «Берегитесь, — говорили они, — господства черни (охлократии), потому что чернь стремится уничтожить дворянство»[1178]. Ее господство — невозможно: она не в силах управлять сама, потому что не может удержаться в границах. Подобно всем невеждам она становится нестерпимою, едва только захватит в свои руки власть»[1179].

Таким образом, за одною только знатью, представителями народа, признавали гугеноты право восстания. И это было вполне логическим выводом из их положения.

Они не признавали теории равенства, — неравенство званий и состояний казалось им вечным и естественным законом бытия. «Никогда, — так доказывал один из них, — никогда не было такой эпохи, когда бы полное равенство существовало на земле»[1180].

После грехопадения первых человеков, как и до него, существовало неравенство, потому что оно установление божие. Нарушить его — значит ниспровергнуть порядок и погубить государство[1181]: одно только неравенство званий и спасет его от гибели[1182]. Но отвергая принцип равенства, гугеноты не останавливались лишь на одной теоретической постановке об отношениях подданных к государю и выясняя его здесь еще с большею полнотою. Несомненно, власть короля, как представителя и устроителя порядка, должна быть велика, но если она не будет ограничена кем-либо, то приведет к тирании[1183]. Ограничивать ее всею массою народа значит еще более увеличивать силу тирана, так как масса всегда поддерживала его. Поэтому, единственное и лучшее ограничение — господство знати. Она служит посредницею между государем и народом, сообщая первому о нуждах народа, предупреждая последнего о грозящей ему опасности[1184]. Если бы случилось, что знать была истреблена, — народ подвергся бы серьезной опасности быть ограбленным[1185]. История и государственная практика представляют тому немало примеров. Для чего, например, турки стараются искоренить дворянство? Вот о чем спрашивали гугеноты. Для того, — отвечали они, — чтобы вполне завладеть и жизнью, и имуществом народа, управлять им по своей воле[1186].

Таковы были те аргументы, на которых опирались гугеноты в своих выводах, таков был и тот идеал, к достижению которого они стремились. Но они не остановились на этом. Отчего, — спрашивали они, — Франция так могущественна, так долго существует, тогда как другие государства, образовавшиеся путем завоевания, падают? Оттого, что Меровей образовал из Германцев и Галлов одно общее целое, ввел управление, ограниченное лучшими людьми[1187], оттого, что она приняла лучшую форму правления.

А теперь в каком она состоянии? Разве она сохранила вполне свои старинные учреждения? Разве должности, принадлежавшие прежде знатным людям, не в руках плутов? Разве они отдаются тем, кто заявил свои доблестные качества при защите общественного блага? А из каких людей состоит государственный совет? Какой пользы можно ожидать от него, когда презрение ко всему честном в ходу между его членами, когда все они — гарпии, кровопийцы, переполнившие Францию кровью ее сыновей? Разве существует хоть один город, хоть одна деревня, хоть один уголок во всей Франции, которые не были бы обагрены кровью тех, кто положился на слово короля? Не есть ли это все дело самого короля? Или, может быть, королем овладели недостойные лица и его именем грабят страну? Если так, то было ли когда-нибудь более удобное время для защиты дворянских прав[1188].

А отчего все это происходит, откуда все эти бедствия, угнетающие Францию? В чем причина зла?

Вопросы сводились у них опять к тому же, к чему, как мы видели, гугеноты приходили чисто теоретическим путем. — Все зло в тирании, в угнетении знати, в стремлении уничтожить ее.

Но если это так, если, следовательно, дворянству необходимо восстать против тирании, так как в нем одном надежда и спасение Франции, если, наконец, его господство — гарантия безопасности и благосостояния страны, то какую форму должно принять правление во Франции, какие учреждения должны быть в ней введены, чьему примеру должно было следовать в их создании?

То был важнейший вопрос для гугенотов, к нему сводились все их рассуждения. Если аристократическая монархия составляет лучшую форму правления, если при ней Франция когда-то благоденствовала, то должно восстановить ее, восстановить и тот старый порядок вещей, который создали предки.

Так разрешался вопрос. В брошюре «Francogallia», вышедшей в августе-сентябре 1673 г. и принадлежащей перу уже известного гугенотам писателя Готомана[1189], этот вопрос рассматривается именно с этой точки зрения, и эта точка зрения признается самим автором наиболее верною и справедливою, прямо ведущею к цели. «Я утверждаю, — пишет он в предисловии, обращаясь к Фридриху, електору Рейнского Палатината, — что главная причина зол и бедствий страны заключается в той ране, которая была нанесена ей рукою того, кто около ста лет тому назад поколебал учреждения наших предков»[1190]. А эти учреждения признавались им идеалом государственно строя, а люди, создавшие их, — людьми громадного ума и способностей[1191]. «Я не сомневаюсь, — восклицает он, — что единственное лекарство наших бедствий заключается в восстановлении тех учреждений, в приведении нашего расшатавшегося государственного строя к тому доброму согласию, которое существовало при наших предках»[1192].

Время, в которое вышло это произведение, было именно таково, когда в произведениях, подобных «Francogallia», чувствовалась особенная нужда. То было время, когда взаимные отношения дворянства и трона достигли до крайней степени напряженности, когда взаимное недоверие и ненависть проявились наружу в значительной степени, а то, что предлагала власть, ее эдикт, данный в Булони, слишком мало удовлетворял дворян, оскорбленных унижением их вождя, озлобленных мерами, к которым прибегло правительство, наглым его обманом и вероломством, когда дворяне добивались с оружием в руках тех прав, которыми они владели некогда, открыто заявляли, громко говорили о том, о чем прежде боялись даже и думать[1193], и добивались доступа к власти, к правлению, от которого их оттеснили итальянца разные выскочки, люди среднего сословия и Гизы. Они стремились спасти bien public, который втаптывался в грязь королевою-матерью и ее креатурами, и протянул и руку сословию, с которым разделяла их вековая вражда, предложили союз городам, обещая им гарантии, прельщая их свободными учреждениями, в которых им дано будет широкое участие. Памфлет Готомана отражал в себе вполне все эти стремления и желания: он выражал вполне то, что смутно бродило в умах, сводил в одну систему все те требования чисто политического характера, которые предъявляла знать, и послужил, так сказать, тем звеном, которое соединит с партиею кальвинистов ту католическую знать, политическая программа которой вполне сходилась с программою гугенотов. Обусловленный событиями Варфоломеевской резни, вызванный ею, этот памфлет тем не менее не затрагивал религиозных вопросов; автор его не выходил в своей аргументации, подобно другим публицистам партии, из положений, основанных на библейском тексте, а опирался исключительно на событиях прошлой истории Франции; ему не было дела до того, что должно предпринять для достижения свободы совести, для обеспечения религиозных прав, — он заботился лишь об отыскании средств, как успокоить взволнованную страну, какие учреждения дать ей, чьему влиянию отдать предпочтение. Оттого впечатление, произведенное книгою, было чрезвычайно сильно: правительство деятельно принялось опровергать доводы автора, предлагало даже деньги, чтобы отклонить его от сочинения трактатов, направленных против королевской власти[1194], дворянство же и гугеноты восхваляли ее, читали нарасхват. «Книга Готомана, — писал современник, — с замечательною силою возбудила умы французов, и доктор Готоман получал заявления благодарности изо всех мест за то добро, которое он сделал, уяснив прочными и достаточными доказательствами то, что было как бы погребено, благодаря ехидству лиц, овладевших королем для угнетения французов»[1195]. Правда, уверяют (между прочим Бонгар[1196] и Пальма Кайе[1197]) — и это служит доказательством для Лабитта другого, в пользу, так сказать, единичности мнений, подобных тем, которые высказал Готоман, — что не все кальвинисты разделяли мнения Готомана, что не у всех встретила его книга радушный прием, но, во-первых, сам же Бонгар сознается, что многим нравилось это произведение, что многие сильно привязаны к нему, доказательство чему — многочисленность изданий этой книги, а во-вторых, следует принять во внимание тот факт, что в эпоху выхода книги и особенно в начале 1574 г. в среде кальвинистов произошел раскол, правда, еще слабый тогда, но все более и более усиливавшийся с течением времени: я говорю о той борьбе в среде партии, которая возникла благодаря союзу с католиками-дворянами, недовольными существующим порядком вещей, и которые выдвинули наружу два направления в партии: направление, стремившееся добиться лишь гарантий, обеспечивающих религиозные интересы, ставившие вопросы о свободе совести и богослужения в основание своих требований, и направление политическое, которое, несмотря на энергическое противодействие со стороны истых кальвинистов, сближалось все более и более с партиею недовольных (malcontents), вербовавшей своих членов главным образом в среде католической знати, и для которого вопросы общественные, вопросы о правах сословий по отношению к короне играли первенствующую роль. В то время как представители чисто религиозного направления могли уже и тогда, при появлении книги относиться к ней недружелюбно, — у представителей политического направления, равно как и у всех недовольных существующим порядком вещей, каковы бы ни были их религиозные убеждения, книга Готомана пользовалась большим авторитетом, служила арсеналом, откуда они брали свое оружие. Дворяне области Форе, самым неблагоприятным образом расположенные к делу религиозной реформы в том виде, в каком она выходила из рук реформаторов XVI в., пользуются тем не менее Готоманом при составлении своей просьбы (requête) королю, целиком берут у него положения, даже целые фразы, или развивают и дополняют то, что у Готомана является как намек[1198]. И это совершенно понятно: книга Готомана была не только политическим памфлетом, но также и историческим исследованием; она представляла собою свод данных, совокупность которых составляет то, что носит название исторического права. А это право, как и сама история, всегда служило, как часто служит еще и теперь, средством, к которому прибегают все партии, чтобы найти в нем оправдание своих действий, санкцию своим требованиям, чтобы прикрыть мантиею законности самые беззаконные и наглые проделки… Для знати, поднявшей знамя восстания против королевской власти, найти в прошедшем полное оправдание своих действий, выставить себя представительницей законных интересов против беззаконного их нарушения центральною властью — значило выиграть в общественном мнении, получить твердую опору своим притязаниям. В произведении Готомана она, эта недовольная знать обеих религий, находила искомое оправдание, составленное с замечательным талантом, находила значительный запас исторических данных и объяснений, которые могли служить щитом и опорою ее требований, и она с радостью приняла памфлет Готомана: она отыскала в нем аргумент в пользу святости своей миссии — спасать bien public.

Никто, может быть, не был в то время более способен, чем Готоман, написать апологию дворянских прав, апологию в защиту борьбы с центральною властью, выставить прошедшее светлым идеалом для будущего, радикальным лекарством против современных зол; ни к кому не могла отнестись с большим доверием, с большею приязнью партия, публицистом которой Готоман сделался еще во времена господства кардинала Лотарингского, ненавистную личность которого он обрисовал такими яркими красками в своем «Послании к тигру Франции». В нем соединялись все те условия и качества, которые необходимы для создания репутации: его громадная эрудиция и его слава как знаменитого ученого, его пылкий, горячий нрав и его гибкий и саркастический ум, его перо, наносившее уже не раз страшные удары врагам, и его слог, в котором, несмотря на чуждые формы языка (он писал по-латыни), проглядывает на каждом шагу личность автора, его настроение и чувства со всеми их оттенками и переходами, наконец, его способность подмечать слабые стороны врага и выставить их в смешном, даже до преувеличения, виде, и его никого и ничего не щадящая насмешка, — все это давало ему возможность с гораздо большею силою, чем кому-либо другому, произвесть впечатление на умы, привлечь к себе внимание. Он был живой человек, человек чувства и деятельности, искренно и горячо преданный своим убеждениям; книга, сухая ученость не успели, да и не могли задушить в нем его порывов. Правда, эти качества, как это бывает всегда, вызывали у одних страшную ненависть: его памфлеты подымали не раз на ноги весь состав тогдашней полиции, и Брантом говорил, что «если бы галантный автор («Тигра») был пойман, то, хотя бы он обладал тысячью жизней, он бы все их потерял»; но зато у других он пользовался сильною привязанностью и уважением. С другой стороны, он был сыном своего века, обладал качествами, или, вернее, приемами, которые, так сказать, прилаживали его к потребностям его времени. В борьбе с противником он не затруднялся прибегать ко всяким средствам: компрометирующие слухи, гиперболическое, часто уродливое изображение личности, запугивание ужасами, которых можно ожидать от известных лиц или известной партии, — ко всему этому прибегал он, чтобы поразить, уничтожить соперника, подорвать к нему уважение и доверие. Так поступил он с кардиналом Лотарингским, с Карлом IX и Екатериною Медичи, так же, если еще не более беспощадным образом, поступал и со своими противниками, Балдуином и Папирием Масоном, написавшими возражения на его книгу «Francogallia». Современники говорили о нем, что он человек «немного легкомысленный, немного нескромный» («un peu léger, un peu indiscret»), что он собирает «без разбора очень мало обоснованные факты» («sans examen des fruits très peu fondés»)[1199], и говорили правду: Готоман действительно обладал этими качествами. Человек крайне раздражительный и пылкий, вечно ищущий сильных ощущений и борьбы, он рожден был для такой эпохи, какова была эпоха религиозных войн, а в такие эпохи качества, выставляемые в виде укора, недоброжелателям Готомана открывают широкий путь… В эпоху, когда гугеноты не задумывались выдавать за непреложную истину, что Екатерина Медичи производит кесарево сечение над гугенотскими женами с целью истребления еретиков, а католики приравнивали ночные собрания гугенотов к саббатам ведьм и выдумывали на кальвинистов всевозможные ужасы и безобразия, когда, как это всегда случается во времена сильной и упорной борьбы общественных элементов, дискредитировать в глазах общества известную личность, известное направление мысли или деятельности — составляет половину успеха, когда публицисты беззастенчиво лгут и дурачат публику, а лица, власть имеющие, подражают им, кто в глазах известной части общества пользуется наибольшим доверием, чьи произведения больше всего читают, как не таких людей, как Готоман?

Но Готоман был подготовлен играть роль, в эпоху после резни, успел привлечь благосклонное внимание и расположение знати и в силу личных отношений. В его жизни, в его развитии, как и в условиях, при которых он выступил на арену общественной деятельности, было много сходно с Кальвином. Сын советника Парижского парламента, он, подобно Кальвину, предназначался к судебной деятельности и сделался даже адвокатом. Но то была деятельность менее всего способная удовлетворить пылкого, энергического юношу. Если эти вечные процессы, без конца идущие один за другим, эта сизифова работа, тянущаяся от утра до вечера и сегодня, как вчера и завтра, это вечное однообразие[1200], доводящее до изнурения, отталкивали Лопиталя, человека, правда, честолюбивого, но с мирными наклонностями, то могли ли они удовлетворить Готомана, у которого громадное честолюбие соединялось с ненасытимою жаждою деятельности, неустанным исканием борьбы? Лопиталь искал отдохновения в деревне, среди природы, в произведениях древности, Готоман не удовлетворился этим и бросился в житейский омут. Он оставил Парламент и процессы, оставил с тем чувством ненависти, которое не умерло в нем и после резни и которое он разделял с гугенотами и знатью, и стал искать в науке, в литературных занятиях, в преподавании того, чего нельзя было найти в стенах суда, в этом «царстве адвокатов». Доктор прав Орлеанского университета в восемнадцать лет, он в глазах отца являлся наиболее способным к судебной карьере и считался наследником его в качестве советника. И эти блестящие надежды теперь разрушались! Разрыв между отцом и сыном был полный. Готоман-сын нанес последний удар сохранившейся еще связи: геройская твердость кальвинистов, подвергнутых на Гревской площади мучительной смерти на медленном огне, произвела на него сильное впечатление, и он сам вступил в ряды последователей нового учения. Когда отец решительно отказался от сына, прекратил выдачу ему пособия, для молодого Готомана настала новая жизнь, исполненная борьбы, лишений и страданий, но вместе с тем такая, которая так соответствовала его натуре.

Еще в Париже он попробовал свои силы на кафедре; его слава как талантливого ученого открывала ему путь даже в заграничные университеты: его приглашали в Оксфорд, в германские университеты, в Лозанну. Иногда он принимал приглашения, но жить для науки и только наукою он был не в силах; его подвижная натура не давала ему покоя. Он перебывал в университетах: Орлеанском, Страсбургском, Лозаннском, Валенском, в Бурже; и везде его встречала сильная и горячая любовь и такая же ненависть. Но едва только открывалась арена для более широкой деятельности, едва только открывалась возможность войти в сношения с вождями партии, с знатью, играть роль, как он бросал все и уходил или к королю Наваррскому, или к принцу Конде в лагерь под Орлеаном. Его честолюбие находило здесь гораздо более полное удовлетворение, здесь он мог заправлять до некоторой степени ходом дел, мог давать советы, сюда и призывали его с этою целью. И здесь-то, среди знати и принцев, благодаря сношениям с ними, он и выработал ту склонность, ту симпатию к знати, которые он постоянно заявлял во все время своей деятельности, выработал и те политические мнения, которые представляют «смесь старых традиций о независимости французской аристократии с демократическим духом Библии и республиканским Греции и Рима». «Он пристрастился к этим мнениям, как пристрастился и к новой вере, отверг те теории общественного права, которые лица его профессии почерпали из изучения римских императорских законов, и с одинаковым отвращением относился и к абсолютной монархии, и к могуществу парламентов»[1201]. Его жизнь, этот ряд с неподражаемым искусством и простотою описанных им самим превратностей судьбы[1202], это вечное скитальничество с многочисленной семьей и больною женой, часто вызываемое опасностью потерять семью благодаря смутам, зрелище постоянных гонений, страшных зверств, резни и пожаров, пребывание в Парламенте, рядом с тем же уважением, тем сочувствием, с которыми встречали его великие мира сего, — все это создало из него ожесточенного, непримиримого врага существующего порядка и защитника того порядка вещей, который существовал когда-то во Франции и при котором знать управляла страной[1203].

Как человек живой, впечатлительный, Готоман отзывался на всякий вопрос, затрагиваемый событиями, и в его произведениях отразились с полною силою все те чувства, которые возбуждали в нем и гонители веры и Евангелия, и нарушители древних законов страны, и вероломные убийцы, и защитники узурпаций. В «Antitribonien»[1204] он является ожесточенным противником того римского права, которое послужило сильнейшим орудием в руках деятелей, вышедших из рядов среднего сословия, для усиления абсолютной власти королей, и требует резко и решительно ограничения его изучения в том виде, как оно вышло из рук Трибониана. «Французы, — говорит он, — должны руководствоваться в своем плавании по этому обширному морю не пустым любопытством, не желанием узнать, не щадя трудов, вещи совершенно бесполезные, часто подобные содомским плодам, прекрасным снаружи, наполненным пеплом внутри, а должны выбрать то, что полезно, что соответствует обычаям и законам страны». В брошюре «Письмо, адресованное тигру Франции» («Epistre adressée au Tygre de France»)[1205], в этом блестящем подражании речи Цицерона против Катилины, он идет еще далее, прямо захватывает животрепещущие вопросы дня. Со всем пылом своего страстного и бурного красноречия, со всею тою ненавистью, которую внушили ему страдания единоверцев, владычество иноземцев, попирающих законы страны, извращающих ее извечное устройство, обрушивается он на Гизов, на кардинала Лотарингского. Неудержимо, без перерыва осыпает он обвинениями этого «разъяренного тигра», эту «ядовитую ехидну», захватившую в свои руки управление Францией, и самым рьяным образом защищает права знати, права принцев крови. То был первый шаг Готомана на поприще публицистической деятельности, и шаг, вызвавший сильное волнение, но события шли дальше, и вот он в книге «О ярости галлов» («De furoribus Gallicis»)[1206], в рассказе, составленном на основании донесений очевидцев, снабженном массою документов, бросает открытое обвинение в бесчестном, бесчеловечном поступке в глаза уже не Гизам, а дому Валуа; смелою рукою разрывает он те покровы, под которыми Екатерина Медичи старалась скрыть свои действия, и своим мастерским освещением, с документами в руках, старается показать во всем блеске деяния палачей, похвалявшихся в Риме и Мадриде теми «подвигами», которые старались отрицать в Лондоне, Женеве и Германии. Здесь нет фраз, не восклицаний! Тут господствуют факты, неумолимая, беспощадная логика событий, мрачное освещение и мастерский подбор которых устраняют необходимость указывать словами виновного.

Но все это лишь одно отрицание, критика — положительные воззрения высказываются только кое-где, мельком. Новые события, превосходящие все прежние своею важностью, заставляют его серьезно отнестись к делу. Он уходит в Женеву вследствие резни и здесь предается «в течение долгих месяцев» глубокому изучению «старинных историков Франкогаллии». Труд был потрачен не напрасно: в результате явился план государственного устройства, которое одно и может обеспечить свободу и благосостояние народа, спасти Францию от гибели.

А эта гибель, страшный упадок и унижение Франции составляли факт, резко бросавшийся в глаза всем современникам Готомана. Не только протестант Лану, с ужасом предвидевший скорую гибель страны, не только венецианский посол Суриано и целая масса других писателей ясно представляли то зло, те бедствия, которым подверглась Франция, — сам король открыто сознался в этом. «Порча нравов, — пишет он к сеньору Андре де Бурдейлю 25 октября 1573 г., — постоянно увеличивается и возрастает в моем королевстве, и все те средства, которые я усиливаюсь употребить, не в состоянии задержать развития зла»[1207]. На впечатлительную натуру Готомана, искренно преданную своей родине, жалкое и бедственное состояние страны производило еще более тягостное и сильное впечатление. «Мое сердце, — пишет он в предисловии к своей книге, — обливается кровью при одном воспоминании, что мое несчастное отечество вот уже двенадцать лет находится в пламени гражданских войн, что существуют лица, раздувающие огонь, рассылающие повсюду гнусные творения с целью возбудить против нас ненависть королей и всего мира, и нет никого, кто бы явился тушить огонь»[1208]. «Для Франции, — так думает Готоман, — миновало то время, когда она была счастлива, уважаема, когда изо всех концов Европы стекались самые разнородные личности, чтобы посмотреть на нее, стекалась молодежь, чтобы приобресть познания в ее университетах, — теперь на нее смотрят с ужасом, как на море, находящееся во власти корсаров, от нее отвращаются, как от страны, населенной дикарями»[1209]. Но его патриотизм не может вынести мысли о том, что так должно быть, так будет всегда: он старается открыть причины зла, открыть противоядие.

Эти причины были им открыты благодаря изучению прошедшей истории страны: усиление королевской власти, а, главное, усиление и возвышение того класса лиц, которые захватили в свои руки влияние на дела, заняли все важнейшие должности в государстве, которые отстранили знать, погубили свободу — вот где корень зла, вот что должно подвергнуть радикальной реформе.

Эти лица впервые появились на сцену в правление наследников Гуго Капета, и вот уже триста лет, как они так усилились, что не только уничтожили власть Генеральных штатов, они уравнялись во власти с принцами крови, даже с королями и образовали царство адвокатов или просто крючкотворов[1210]. Влияние их стало громадно и с каждым годом увеличивалось все более и более. Более трети всех жителей городов предалось исключительно занятиям судебными делами, увлеклось жалобами, ведет процессы, сочиняет клеветы, изводит бумагу. Достаточно прожить в Париже три дня, чтобы убедиться в этом[1211]. Судебных мест развелась бездна: мало того, что существует восемь постоянных парламентов, члены которых сделались чем-то вроде сатрапов, — везде установлены мелкие сатрапии, земские суды, усиливающие еще более заразу, распространяющие грабежи и вымогательства, так хорошо знакомые дворянству[1212].

Такое усиление значения и власти парламентов и других судебных мест было простою узурпациею, которой сильно покровительствовали короли. Они стремились ослабить влияние тех собраний, которые носили по праву название Парламента, присвоили это название нескольким советникам, расширили их права, увеличили прерогативы: ни один эдикт королевский не мог быть обнародован без согласия Парламента, ни один чиновник не получил бы какое бы то ни было место без их утверждения[1213]. Королям было не трудно достигнуть желаемого: французы тогда только что начали знакомиться с римским и каноническим правом[1214], и явилось немало лиц, проникнувшихся идеями этого права, готовых поддерживать власть. Эти личности выдвинулись теперь на первый план, благодаря покровительству Филиппа Красивого и других королей[1215]. Но зато, параллельно усилению этих лиц, усилению и возвышению парламентов, шло унижение знати, уменьшение ее влияния: Генеральные штаты оттеснялись все более и более на второй план, теряли прежний авторитет, прежнее значение. Торжество «софистической юриспруденции» становилось все большим и большим, и она радикально изменяла старые порядки: изменились формы суда, уничтожилась прежняя простота и краткость процессов, расплодилась целая ватага (turba) толкователей закона, увеличилось число лиц судебного ведомства, места для которых щедро создавались королями, нашедшими в этом богатый источник доходов[1216]. Результаты такого преобладания «адвокатов» и «крючков» были крайне плачевны: продажность, взяточничество, вымогательства сделались обычным явлением, и они уронили честь Франции в глазах иностранцев, осквернили ее[1217]. Триста лет тому назад французы не знали, что такое жалоба, заботились об «общем благе» (bien public), заседая на Генеральных штатах, а теперь все занялись процессами в этом «царстве адвокатов и процесса».

Зато нет дворянина, нет аббата, нет епископа, нет купца, которые не были бы разорены[1218], зато страдает бедный народ[1219].

Картина состояния Франции, ее унижения, благодаря юристам была нарисована даровитою рукою. Но в ней скрыта одна черта, которая составляет важнейшую часть картины, фон ее. Откуда, из какого сословия выходили все эти адвокаты, «крючки», эти деятели юриспруденции, деятели de la chicanerie?

Готоман не дает прямого ответа на этот вопрос. Являясь защитником политических интересов кальвинистской партии и главным образом интересов знати в ту эпоху, когда успешный исход борьбы зависел, да мог зависеть, от большей или меньшей искренности в отношениях знати к буржуазии, Готоман не мог, — да это было, как яснее обнаружится ниже, вне политических расчетов знати, — указывать прямо на среднее сословие, на буржуазию как на главного виновника зла. Но то, чего он не высказывает явно, что только подразумевается у него, то высказали еще до него его современники, видевшие, как мы имели случай показать[1220], в занятии судебных и финансовых должностей людьми среднего сословия верный признак усиливающегося значения этого сословия. А это усиление совершалось насчет знати, к которой буржуа питала слишком мало сочувствия. «Безрассудная вражда большинства лиц среднего сословия против знати проявляется в делах как мелких, так и важных, так что необходимо защищаться от их ударов», — писали дворяне королю[1221], и они жаловались на то, что все судебные места в руках не дворян, а среднего сословия[1222], жаловались на его ненасытимость и честолюбие[1223], на то, что оно вытеснило знать изо всех должностей[1224], старается разорить его, как и бедных крестьян[1225], что оно достигает этого тем, что судебная власть в его руках[1226]. Они указывали при этом на жителей городов как на главных виновников зла[1227].

Итак, главная причина зла заключается в преобладании среднего сословия, в чрезмерном усилении благодаря этому королевской власти и в крайнем ослаблении власти и влияния знати.

Выносить подобное положение было, по мнению Готомана, менее всего не только в интересах знати, но и в интересах всего государства, так как оно лишало страну правосудия, этого коренного начала всякого благосостояния. Чтобы спасти страну, необходимо вырвать власть из рук и среднего сословия, и «льстецов и угодников королевского сластолюбия»[1228], необходимо обуздать власть короля, которая «в силу собственной своей природы склонна обратиться в тиранию»[1229]. Тогда народ не будет управляться, как стадо скота, и в качестве свободных людей, разумные существа — люди — не будут подчиняться доброй воле короля или его доброму желанию[1230]. Но как вырвать власть из рук тиранов, где материал, где силы для борьбы?

Франция всегда была страною, в которой царствовала свобода, и всегда ее сыны защищали эту свободу. В те отдаленные времена, когда на французской почве обитали Галлы, свобода была уже ее достоянием. Вся Галлия делилась на республики, управлявшиеся по собственной воле, но образовывавшие федерацию; все они вместе, в известное время года собирались для обсуждения дел, касающихся всей страны. Все жители принимали участие в управлении и не могли снести над собою тиранической власти одного. Овернские Штаты судили на смерть Цельтилия за то, что он вздумал провозгласить себя королем[1231]. Правда, короли существовали в некоторых частях Галлии, но их избирал народ, и они не имели абсолютной власти и имели больше сходства с пожизненною должностью, чем с королевскою властью[1232].

Римляне завоевали Галлию, и свобода Галлов была подавлена, но не уничтожена. Правда, благодаря отсутствию свободы, прежние добродетели ослабели[1233], но в лучшей части населения сохранялась любовь к свободе, и восстания часто потрясали римское владычество[1234]. Эти восстания не приводили к цели, а между тем стремление свергнуть ненавистное иго понуждало искать средств к освобождению. Собственных сил было мало, и галлы обратились с просьбою о помощи к германцам, к франкам[1235]. То было племя, прославившееся своею любовью к свободе. «Творцы свободы — таково было имя, которое повсюду создали им их подвиги»[1236]. Призыв Галлов был услышан, и они явились в Галлию, свергли иго римлян, основали вместе с Галлами свободное государство под властью королей и создали учреждения, обеспечивающие свободу[1237].

С этого времени свобода пустила глубокие корни, и жители страны сопротивлялись всегда тирании королей. В восстании с оружием в руках находили они опору своих требований, в исстари существовавших учреждениях легальное оправдание своих действий.

Ни один король не отличился, — говорит Готоман, — такою ловкостью и хитростью, как Людовик XI, и он управлял государством так, что во многих случаях отклонялся от того пути, которому следуют истинные государи. Он не любил своих подданных, удалял и презирал принцев крови и сеньоров королевства и возвышал до важных степеней в государстве лиц низкого и подлого происхождения[1238]. То было самое сильное нарушение извечных прав, которое было сделано когда-либо прежде, нарушение, о котором Готоман в предисловии к своей книге отзывается как о ране, нанесшей самый губительный удар благосостоянию страны. Допустить подобное нарушение значило уничтожить все прошлое страны, все ее вольности. Знать менее всего была способна на это и решилась защищаться с оружием в руках нарушенные права и силою привести короля к разуму[1239]. «Принцы, — говорит Готоман, — раздраженные постоянными жалобами и просьбами народа, решились собрать войска и начать войну, чтобы защищать общественное благо и показать королю, как дурно управляет он государством»[1240]. Они торжественно объявляли повсюду, что цель войны — общественное благо, и обещали народу освободить его от податей и налогов»[1241]. То было вполне законное восстание: никакой король не вправе заявлять, что он имеет власть требовать всего, чего угодно от подданных[1242], так что если он поступает как тиран, если народ угнетен и унижен, то восстание является не только справедливым, но и необходимым[1243]. «Разве положение граждан, — восклицает Готоман, — должно быть худшим, чем состояние древних рабов?»[1244]

Так поступали всегда французы, так должны поступать и теперь. Но во имя чего, в силу каких прав, для какой цели поднималось подданными оружие против короля? Другими словами, какую конституцию государства оберегали подданные, когда решались браться за оружие?

То были вопросы, для разрешения которых и была написана книга, и они в большей или меньшей степени, с большею или меньшею справедливостью и достоверностью, разрешены Готоманом.

Он принимает как факт, как явление необходимое ту форму, которую приняло управление во Франции, он допускает существование монархии и короля, как допускала ее почти вся партия кальвинистов. Повиновение власти короля не есть в его глазах признак рабства, и честная свобода может, по его мнению, также удобно сохраняться и под властью королей, как и без них[1245]. Французы, эти творцы и защитники свободы, всегда имели королей в своей главе. Но то не были короли с неограниченною властью, не такие, которые управляют по собственной воле и прихоти, как в Турции, а такие, управление которых вполне совпадает с потребностями свободных, разумных существ[1246]. Они не являлись, да и не должны являться во главе народа извне, а избраны им самим, и избраны не с тою целью, чтобы они тиранили народ, а были хранителями и защитниками его свободы[1247], постоянно имели ввиду тот принцип, что высший закон — благо народа. Это избрание составляло издавна и составляло всегда существенную черту французских учреждений[1248]. Народ избирал королей из дома Меровингов, избирал и Каролингов, избирал и Капетингов[1249]. Карл Великий ясно указывает на это право народа в своем завещании[1250], а его предок попал на престол не вследствие благословения папы, а благодаря воле и желанию народа[1251]. То было неотъемлемое право народа, право, обусловленное тем стремлением к тирании, которое присуще королевской власти[1252]. Но правом избрания не ограничивается власть и могущество народа; обладая правом создавать королей, народ имеет равное право и низлагать их, когда ему это покажется необходимым и полезным[1253].

Но обладание правом избирать и низлагать королей еще не дает прочных гарантий свободы. Короли всегда могут обратиться в тиранов: достаточно для этого окружить себя наемными войсками, передать управление в руки льстецов и иностранцев[1254].

Необходимы, поэтому, известные учреждения, которые бы отнимали у власти короля ее абсолютный характер, необходимо чем или кем-либо ограничить ту власть. Никто, по мнению Готомана, не способен более чем знать, достигнуть этой цели. Уже один факт, что монархическая форма прямо противоположна чистому народовластию, делает необходимым существование между королем и народом чего-либо среднего, которое служило бы противовесом для обеих крайностей. А этим может служить лишь то сословие, которое приближается к королевскому достоинству благородством своего происхождения, и в то же время подчинено королевской власти, что сближает его с народом[1255]. Оттого-то аристократическое конституционное правление, господствующее в Англии, составляет предмет его восторга. Но аристократия имеет и большие права на преобладание: если государство вечно живет и не умирает, то это потому что оно опирается на вечную преемственность мудрости и разума, представляемого знатью[1256], что ею одною держится и сохраняется и оно само, и свобода. Отсюда восхваление войны за общественное благо при Людовике XI, отсюда и вражда к буржуазному владычеству Парламента. Только существование знати как сословия и составляет главную опору свободы народа, охраняет ее. Так что то, к чему стремится Готоман, есть не что иное, как господство знати. «Протестантские публицисты, — справедливо замечет Бодрильяр, — ласкают народ, потому что он обладает силою, без которой сила идей в области политики остается без приложения. Пусть все граждане (universalité des citoyens) совершают религиозную и политическую революцию, но чтобы только выиграла знать, — такова политика кальвинистов, приведенная к ее простейшему и в то же время искреннему выражению»[1257].

Знать является, таким образом, важнейшим средством ограничения тиранических поползновений власти. Этого она достигает благодаря тому учреждению, которое создала «мудрость предков» и которое составляет одно из прав, принадлежащих свободным людям, его нарушение превращает королей в тиранов, в людей, разрушающих самые священные узы, какие только существуют на земле[1258]. Это учреждение является под именем Парламента в Англии и под именем Генеральных штатов во Франции, и дворянство грает первенствующую и важнейшую роль на этих собраниях, которые является существенною и неизбежною основою государства: это выражение свободы народа и гарантия против тирании[1259]. Король не может управлять без этих собраний: он только глава государства и существует для него, тогда как тело этого государства составляют граждане. А это тело никогда не умирает, между тем как король умирает, может быть малолетен, сойти с ума; ясно, что лишь одно управление советом мудрейших мужей охраняет порядок[1260]. Оттого права этих Штатов чрезвычайно велики, а их власть священна и неприкосновенна («Authorité sacrée et inviolable»). Они имеют право избирать и назначать королей, заключать мир и объявлять войну, издавать законы, создавать должности и назначать на них известных лиц, назначать определенные части государственных доменов наследникам умершего короля, словом, распоряжаться всем, что касается государства[1261]. Без разрешения, без согласия Штатов король не вправе ничего предпринять, не может даже жертвовать что-либо церкви[1262]. И эти права, эта власть сохранялись долго и нерушимо. При Меровингах и при Каролингах, как и при Капетингах, Штаты играли первенствующую роль[1263]; их власть не ослабела даже и при Людовике XI[1264]. Знать всегда распоряжалась делами: если государству грозила опасность от слабости короля, его разврата, влияния на него дурных советников, или же от излишнего вмешательства в его дела, от стремления нарушить его свободу, — знатные являлись на помощь угнетенной свободе и прибегали даже к низложению короля, чтобы спасти эту свободу. История Франции, по словам Готомана, представляет массу подобных примеров.

Но знать не одна только являлась деятелем на Генеральных штатах: она опиралась на народ, который участвовал в заседаниях Генеральных штатов и с которым знать должна действовать заодно и согласно. Этим достигалось то необходимое сочетание элементов: монархического, аристократического и народного, та форма правления, которую выше всего ставил Готоман. Отсюда образовывалась гармония, происходящая от согласия разнородных звуков; лица высшего, среднего и низкого происхождения соединялись, связывались вместе и своим союзом достигали главной своей цели: устроить благо народа[1265]. Такое сочетание было и мудро, и полезно: во-первых, потому что сила совета зависит от участия в нем многих лиц, известных разумом; во-вторых, что из свободы необходимо вытекает общее правило, что на чей риск ведется дело, тех советом и властью оно должно управляться, или как говорится в народе: что касается всех, то должно быть ведено с согласия всех; и, в-третьих, что ближайшие советники короля и главные правители общественных дел должны сдерживаться страхом собрания, в котором свободно излагаются мнения граждан[1266].

Такое-то политическое устройство, подобную-то конституцию, которая была выработана разумом предков, которая когда-то, даже еще не очень давно, сохраняла всю силу, предлагал Го-томан Франции, так как в ней одной и видел якорь спасения для страны, вверженной в пучину бедствий именно вследствие нарушения королями этой конституции. Нет сомнения, что у него нет строгой и полной системы, нет ответа на многие вопросы, которые могли задавать даже современники, нет указаний на частности, на отношения элементов, входящих в состав государства, но зато главный вопрос, вопрос о правах короны, об отношениях к ней знати и народа поставлен ясно, разрешен с возможною полнотою, и притом разрешен именно в том смысле, в том духе, который соответствовал потребностям и партии, и тех недовольных, которые в созвании Штатов, в изменении существующего порядка, ложившегося страшною тяжестью и на знать, и на народ, видели единственное средство исправить существующее зло. Король, обуздываемый знатью, король, власть которого ограничивается собранием Штатов; вот тот идеал правления, который одинаково дорог был и Готоману, и многим из его современников.

Но Готоман не ограничился чисто теоретическим изложением своей системы, — человек дела и жизни, он на каждом шагу имел ввиду интересы времени и давал ряд основанных на фактах и примерах прошедшего советов, которые были особенно пригодны для того положения, в каком находилась партия, публицистом которой он был. Его цель заключалась отчасти и в том, чтобы убедить членов своей партии устранить от управления лиц, вредное влияние которых и враждебность к интересам и знати, и гугенотов, сделались вполне очевидны. Франции грозила опасность подпасть под власть Генриха Анжуйского и его матери, Екатерины Медичи, этих злейших врагов свободы и истины, этих творцов Варфоломеевской резни. Теория избрания королей явилась у Готомана как средство устранить опасного преемника Карла IX и посадить герцога Алансонского на престол. Подробные комментарии к салическому закону[1267], ряд доказательств, почерпнутых из статутов и кутюмов Франции, что женщины всегда устранялись от управления государства, послужили основаниями отвергать у Екатерины Медичи право на ту роль, которую она играла в событиях, и отдать принадлежавшую ей власть в руки знати и принцев.

* * *

Таковы были те цели, к достижению которых стремилась гугенотская партия. Она добивалась теперь открыто восстановления старого порядка вещей и начала на юге решительную борьбу с властью, имея ввиду именно достижение этих заветных своих мечтаний. Она не поколебалась сделать ряд уступок среднему сословию и благодаря его поддержке и крайней слабости правительства образовала на юге силу, которая с каждым днем грозила увеличиваться все более и более. У союза, образовавшегося на юге, были все средства вести войну: у него были деньги, довольно значительное войско, лучшие крепости, сочувствие гугенотского населения. Блестящая перспектива открывалась перед ним: Виллар был уничтожен, Данвиль колебался и постоянно стремился дать отдых протестантам, заключая с ним перемирия. И в это время, при таких благоприятных условиях, гугенотам даю эдикт, который содержит в себе меньше гарантий, чем тот, который они получили в 1570 г., после того, как их жестоко разбили в двух сражениях, и власть имела все шансы в руках уничтожить их совсем. Могли ли они принять его? Могли ли удовлетвориться жалкими гарантиями и правами, которые он давал им?

В самом деле, что давал гугенотам этот новый эдикт? Какие гарантии безопасности и свободы представлял он им? — В силу постановлений этого эдикта право богослужения было предоставлено лишь трем городам: Рошели, Ниму и Монтобану, да и то не в публичных местах, а также и всем дворянам hauts-justiciers и их друзьям, если их соберется в замке не более 10 человек[1268], всем дворянам (basse-justice) была гарантирована свобода совести, — свободы же богослужения их лишили. А между тем по эдикту, данному в 1570 г. в Сен-Жермене, после того, как гугеноты были разбиты наголову в двух сражениях при Монконтуре и Жарнаке, право свободного богослужения предоставлялось всем дворянам, обладающим haute-justice, без всякого ограничения числа лиц, присутствующих при богослужении, потом мелким дворянам с правом совершать его при всем семействе и еще десяти лицах, и кроме того, значительному числу городов во всех провинциях Франции. Таким образом, несмотря на все те успехи, которых достигли гугеноты в последнюю войну, несмотря на то, что ни разу королевские войска не одержали сколько-нибудь решительной победы и что, напротив, повсюду сопровождали гугенотские отряды, кальвинисты должны были в силу нового эдикта лишиться большей части тех прав, которые они приобрели прежде. Понятно, что они в большинстве не могли отнестись сочувственно к новому эдикту. Да к тому же и тот способ, каким был заключен мир, прямо противоречил постановлению Реальмонского собрания, по которому мир мог быть заключен лишь с согласия всей партии. Рошель вовсе не получила полномочий вести от имени всей партии переговоры о мире. Те монтобанские послы, которые явились к этому времени в Рошель, не получили никаких инструкций на этот счет от жителей юга, и их просто уговорили принять участие в переговорах, хотя это было прямым превышением их власти. Мир был заключен, таким образом, от имени всех протестантов в то время, когда большинство даже и не знало, что идут переговоры[1269]. Их не удовлетворил новый мир, и они протестовали[1270] против этого нового мира, который в их глазах являлся «тираниею над совестью»[1271], новым обманом, западнею с целью вновь заманить их и уничтожить…[1272]

Между тем энергическая деятельность знати убедила большинство горожан, что королевские войска далеко не так сильны, что борьба, даже победа над ними возможна; и они решились продолжать борьбу, несмотря на отступничество Рошели, на которую они привыкли смотреть как на пример для подражания, но которая так жестоко обманула их и так вероломно поступила с ними.

Пока они отложили продолжение военных действий: перемирие с Данвилем в восточном Лангедоке, эдикт Булонский, принятый на время в западном, прекратили их на время. Лишь в некоторых местах продолжались они, но здесь носили характер грабежа или частной войны.

Такое решение гугенотов на юге обусловливалось далеко еще несовершенною организациею их сил. Правда, в двух собраниях своих, в Андюзе, а потом в Реальмоне, попытались они, как мы видели, произвести порядок в своих силах. Но этот порядок был крайне плох, и введенная организация не была в состоянии поддержать их на случай более сильной и энергической борьбы с властью. Она не достигала главной и существенной своей цели — не объединяла вполне, не централизовала гугенотских сил. Каждый губернатор действовал самостоятельно, отдельно от других, составлял сам план действий и вел войну почти исключительно одними своими силами. С другой стороны, внутренняя организация представляла большие несовершенства, вследствие уже того одного, что она существенно различалась в том виде, как существовала она в восточном Лангедоке, от того, какой имела в западном.

Теперь представлялся благоприятный случай ввести правильную организацию в свою среду. Мир был заключен, королем дан был эдикт, и они могли оставить собрание с целью обсудить условия мира. С другой стороны, правительство понесло страшный урон в своих силах, его войска были сильно ослаблены долговременною осадою Рошели и постоянными стычками с гугенотами юга, и оно увидело себя вынужденным оказывать полное удовлетворение требованиям гугенотов.

Едва только был опубликован эдикт, как гугеноты юга отправили послов к герцогу Анжуйскому, находившемуся в Гиени, с просьбою исходатайствовать им разрешение составить общее собрание всех гугенотов. Они выставляли как предлог для составления его, на вид того, что необходимо общее соглашение насчет происшедших событий и параграфов нового эдикта[1273]. Разрешение было дано беспрепятственно, и местом собрания назначен был город Мило в Руэрге. Правительство относилось крайне снисходительно к гугенотам: польские послы находились в пределах Франции, и всякое действие не в пользу гугенотов могло вызвать затруднения в деле Генриха Анжу[1274]. А с другой стороны, оно надеялось покончить со смутами, успевшими истощить все силы власти. Достижение надежды было близко: Рошель покорилась, депутаты южных провинций показывали все признаки полного повиновения[1275].

Ожидания власти не сбылись. Собрание, созванное в Мило, перешло в Монтобан, и здесь и принятые им меры, и та просьба, которую они отправили к королю ясно показали, как жестоко ошибалось правительство, и как решительно стали преследовать гугеноты свои цели.

Заседание собрания происходили в августе, и члены его обратились прежде всего не к рассмотрению параграфов эдикта, а к вопросу об организации страны.

Местность, в которой укрепились гугеноты, была слишком обширна, а владения гугенотов чересполосны: во многих местах разделяли гугенотские владения католические крепости и замки. Это было важным препятствием для правильности административного надзора и управления. Собрание решило, поэтому, разделить все владения гугенотов на два округа (généralités): 1) верхний Лангедок, заключавший в себе собственно Лангедок, Гиень и Кверси с главным городом Монтобаном, и 2) нижний, — Севенны, Виваре, Руэрг и другие соседние провинции, с Нимом во главе. Во главе каждой из новообразованых областей был поставлен губернатор, заправлявший всеми делами вверенного ему округа. В верхний Лангедок был единогласно избран губернатором Полей, в нижний — Сен-Ромен. Оба они происходили из знати, и было постановлено назначать губернаторов из этого сословия. Им вручена была верховная власть, и от них, их усмотрения, зависело как разделение вверенного им округа на части, так и назначение в каждую из них особого губернатора. Это значительно увеличивало централизацию гугенотских сил и вместе прежнего чисто случайного повиновения одному из пяти вождей, призывавшему других к себе на помощь, вводило обязательное повиновение одному общему главе.

Власть губернаторов была определена в самом собрании. Их обязанность заключалась главным образом в управлении военными делами, в начальствовании над войсками во все то время, пока будет продолжаться гражданская война. Финансовое управление было изъято из их прямого и непосредственного ведения и передано Штатам (états).

Эти Штаты, устроенные по старым галльским обычаям[1276], должны были существовать в обоих округах, и их главное назначение заключалось в контролировании действий обоих губернаторов. Члены Штатов составлялись из нотаблей, т. е. лиц, пользовавшихся уважением в стране, известных своими подвигами в пользу «дела», по выбору в каждой области округа. Они должны были сообщать свои мнения губернатору, который не имел права предпринимать что-либо, не посоветовавшись с собранием, назначали ему жалованье, определяли бюджет, распределяли сумму налогов, падающую на каждую область округа.

В свою очередь каждая из областей, на которые был разделен округ, не была предоставлена распоряжению назначенного в нее губернатора. В ее центральном пункте должен был существовать, как то было и прежде, особый совет (conseil). Эти советы выбирали лиц, назначенных в члены Штатов, и в ограниченном размере заведывали теми же делами, как и Штаты. Мнениями советов должны были руководиться губернаторы, но постановления советов, как и сами они, находились в строгой зависимости от Штатов[1277].

Эти постановления были не только более ясным развитием того, что было сделано на прежних собраниях, — в решениях собрания высказались и те особенности положения, в каком находилась партия гугенотов на юге. Согласно постановлениям прежних собраний в губернаторы и члены советов могли выбираться лица обоих сословий безразлично. Теперь собрание постановляет выбирать в члены Штатов лишь нотаблей, а губернаторами назначать одних аристократов. Этим, несмотря на сильный контроль двухсословных Штатов, значительная доля власти передавалась в руки аристократии, которая являлась главным заправляющим сословием. А между тем в собрании участвовало много лиц среднего сословия[1278], самое собрание происходило в Монтобане. Как видно, союз обоих сословий был установлен теперь на довольно прочных основах, и взаимное недоверие обоих сословий потеряло в некоторой степени свою прежнюю силу.

Такова была в общих чертах та организация, установлением которой прежде всего занялось собрание. Затем оно определило сумму сбора, разрешило конфискацию церковных имуществ, назначило особых комиссаров для заведывания бенефициями, назначило набор в 20 000 человек и распределило войска по городам и крепостям[1279].

Собрание вело себя так, как будто оно было независимым законодательным собранием вполне независимой, лишенной управления страны. Оно считало весь юг своим владением, включило и католиков в число своих подданных, с которых должны быть производимы взимания налогов, и обязало крестьян снабжать гарнизоны припасами, но в то же время строго запретило солдатам производить грабежи, требовать силою у крестьян их земледельческих продуктов[1280].

Это была первая серия занятий собрания. Своими постановлениями оно старалось, говорит один современный писатель[1281], ввести порядок в те беспорядки, которые господствовали в современных война, особенно в войнах гражданских, и обезопасить себя на тот случай, когда король захочет угнетать гугенотов.

Между тем параллельно заседаниям собрания в Монтобане, в Ниме[1282] происходил свое особое, самостоятельное собрание, состоявшее из депутатов восточного Лангедока. На этом собрании подвергнуты были обсуждению параграфы Булонского эдикта, и составлена была просьба к королю. Члены собрания заявляли, что эдикт слишком ненадежен, неопределенен и недостаточен, и требовали более точных, яснее определенных гарантий свободы совести. Они требовали права содержать собственные гарнизоны в своих городах, но на счет казны, свободного и публичного богослужения, по обрядам своей церкви во всей Франции, ставили в числе условий мира владение двумя городами в каждой области (places de sûreté); установление верховной судебной палаты для решения дел, касающихся гугенотов. Правительство должно было кроме всего этого разрешить им еще собрать 20 000 ливров для уплаты долгов, освободить от платы десятины католическим священникам и наказать виновных резни[1283]. Собрание выбрало из своей среды трех человек — Филиппа, Иоле и Шаваньяка — депутатами к королю и затем перенесло свои заседания в Монтобан.

В Монтобане собрались, таким образом, представители всего юга. Здесь были депутаты областей: Гиени, Виваре, Жеводана, Тулузского Сенешоссе, Оверни, верхнего и нижнего Марша и Лангедока, Кверси, Перигора, Лимузена, Аженуа, Руэрга, Фуа, Лораге, Альбижуа, Кастре, Бигорра и многих других[1284]. Все важнейшие аристократы юга присутствовали на собрании. Здесь были Полей, Гурдон, Валеган[1285] и много других баронов, виконтов и сеньоров всех областей юга.

На этом новом собрании, под преобладающим влиянием знати, было составлено новое, более подробное и резкое, чем нимское, прошение королю.

Заседание открылось 24 августа 1573 г., как раз в годовщину резни, а это не могло внушить особенно миролюбивых чувств, особенной наклонности к повиновению и умеренности требований.

Действительно, составленное им прошение заключало в себе требования, превосходившие одно другое своею настойчивостью и широтою. Это было скорее гордая апология, настоятельное требование, приказ, чем прошение, и еще к французскому королю, давно уже отвыкшему слушать подобные просьбы. Выражение «смиренно молим Ваше Величество» («supplions très humblement Voltre Majesté») плохо гармонировало с горделивыми и надменными требованиями просьбы.

Внимание составителей прошения было обращено главным образом на обеспечение своих прав, на гарантии, укрепляющие их настоящее положение. Они заявляли королю, что в нем, в его действиях, в его посланиях от 24 августа 1572 г., в резне, произведенной под предлогом заговора, заключается причина, почему они взялись за оружие. «Если Вашему Величеству, — писали они, — не нравится все то, что мы говорили и делали, против чего мы протестовали, начиная с августа 1572 г. до настоящего времени, то мы всенижайшее просим вспомнить Ваши письма от 24 августа и подвергнуть Вашему высокому обсуждению те побуждения, в высшей степени справедливые, которые вызвали нас и заставили прибегнуть к оружию для нашей защиты»[1286]. Они объявляли, что согласны мириться, даже положить оружие, но лишь тогда, кода все то, что даст им действительную безопасность и спокойствие, будет выполнено, когда, по их словам, король «вырвет из сердец своих подданных то справедливое недоверие, которое они воспитали в себе, видя себя предоставленными жестокости убийц». «Тогда только, — продолжали они, — мы будем иметь возможность ввериться одному Вашему слову и обещанию».

А эти требования, эти гарантии заключаются в следующем:

1) в оказании примерного правосудия убийцам, правосудия, произведенного судьями, избранными из среды лиц обеих религий;

2) в публичном признании, что заговора, приписанного Колиньи, никогда не было;

3) в восстановлении чести и имени Колиньи и всех тех, у кого правительство отняло их, как отняло имения и должности, которые должны быть им возвращены;

4) в уничтожении всех монументов, медалей, книг и всего того, что бесчестит имена и память убитых, а также всех эдиктов и постановлений парламентов, направленных против гугенотов;

5) в объявлении реформаторской религии свободною на всем пространстве королевства, в отмене обязательной уплаты десятины, даровании права погребения, женитьбы и т. д.;

6) в установлении особого отделения при судах для решения гугенотских дел и споров между гугенотами и католиками с тем, чтобы судьи выбирались из лиц обеих религий и при том, чтобы суды эти находились в городах, не заподозренных гугенотами;

7) в разрешении взимать деньги на уплату долгов, сделанных протестантами в последнюю войну;

8) в гарантировании прав гугенотов и их безопасности посредством заключения союза с протестантскими государствами Европы на вечные времена; союз должен быть утвержден клятвою, и нарушение ее влечет наказание, совершаемое при посредстве остальных членов союза;

9) в оставлении за гугенотами всех тех мест, которыми они завладели в последнюю войну, а также в уступке им тех городов, которые будут указаны выборными депутатами от гугенотов; королевские гарнизоны должны находиться лишь в пограничных крепостях и притом возможно дальше от гугенотских городов;

10) в запрещении королевским чиновникам входить в гугенотские города с оружием и свитою;

11) в сохранении в целости всех тех укреплений, которые были построены гугенотами, а также в оставлении за ними боевых снарядов.

В заключение, они ставили непременным условием мира, чтобы все предложенные ими требования были прочитаны в Парламенте в присутствии всех членов государства и самого короля с его семейством, и дана торжественная клятва в сохранении всех предложенных условий. Подобное же торжественное объявление эдикта должно быть произведено во всех учреждениях королевства. А чтобы эдикт выполнялся во всей строгости, гугеноты потребовали учреждения в главном городе каждого диоцеза Штатов, куда бы собирались представители всех сословий обеих религий, а также созвания каждые пять лет Генеральных штатов[1287].

Таковы были требования, предъявленные власти. Они были прочитаны в собрании и подписаны знатнейшими из присутствовавших.

Собрание утвердило депутатов, выбранных в Ниме. То были люди, сильные духом, знавшие, что такое двор; они были из тех, которых называли тогда медными лбами (fronts d’airin). 400

Послы немедленно отправились к королю. В городе Тарар (Tarare) встретились они с послами от среднего сословия областей Дофине и Прованса и вместе отправились ко двору.

Король и двор находились в то время в Виллье-Коттере (Villiers-Cotterez), по случаю проводов Генриха Анжуйского в Польшу. Карл IX только что успел несколько оправиться от болезни, которая началась по выезде из Парижа. Здесь то и были представлены ему гугенотские послы. Они вручили королю прошение и вели себя так, как можно было ожидать от них. Доверие, оказанное им собранием, они оправдали вполне. В горячих, энергических выражениях защищали они предъявленные ими требования. Их речи были крайне резки. И это были те же гугеноты, погибель которых была так несомненна год тому назад. Они не только не оказались послушными и боязливыми, а напротив, готовы были энергически отстаивать свои требования. Никогда и никто до этого не предъявлял таких притязаний; ни разу власть не только не соглашалась, но просто и не думала дать гугенотам даже небольшую долю тех прав, которых теперь с такою настойчивостью требовала гугенотская конфедерация. Для Екатерины Медичи, для ее планов и целей, это было страшным ударом. Видеть все свои планы, обратившимися в ничто, слушать речи, о которых даже и не помышляли ни Колиньи, ни Конде, — было слишком большим унижением для нее и для королевского могущества. Речи депутатов вывели ее из себя, и в немногих, но энергически сказанных словах, она сама обрисовала все те последствия, к которым привела ее же собственная политика. «Если бы Конде был жив, — с негодованием и гневом ответила она послам, — если бы Конде был жив и с 20 000 конницы и 50 000 пехоты находился в центре государства, — он не потребовал бы и половины того, чего требуете вы!»

А между тем не эти только речи приходилось выслушивать власти. Были и другие ораторы, обнажившие перед глазами короля результаты вековой политики французской монархии. Правда, в их речах слышались другие ноты, в них не было ни той резкости, ни той гордости, которая проявлялась в прошении гугенотов; на каждом шагу заявляли они свои верноподданнические чувства, извинялись в своей смелости и дерзости, откровенно сознавались в своих колебаниях, заставлявших их так долго откладывать заявление своих желаний. Они ясно сознавали — по крайней мере заявляли это — что предписывать законы и требовать перемен в государстве, исследовать и контролировать ведение королем государственных дел не дело подданных; что лишь примеры прежних времен и благодушие короля заставили их решиться на такой смелый шаг. Но каково было слушать власти даже и такие речи, когда ее систему подвергали беспощадной критике, восхваляли опять то же прошедшее, когда, и это главное, речи говорились не от лица лишь одних гугенотов, но и католиков[1288].

Мы имели случай в общих чертах познакомиться с содержанием жалобы и не считаем нужным передавать его здесь. Для нас важны лишь вопросы: кого обвиняло среднее сословие в жалком состоянии страны? Чего требовало оно? Какие меры предлагало для исцеления болезни?

Страна страшно разорена, среднее сословие так истощено, что едва может добыть средства существования[1289], кто виною всего этого? Королевская власть, создавшая талью, субсидии, налоги, истощающие страну, доводящие ее до совершенного, конечного разорения, власть, переставшая даже спрашивать у Штатов, каковы средства страны[1290]. Страна на краю гибели, необходимо спасти ее, а это спасение заключается в полном освобождении ее на 10 лет от всяких налогов и взиманий. Но потом, когда пройдет 10 лет, брать ли с народа также суммы? Среднее сословие решительно отвергало такую меру. Оно выставляло свои права, которыми пользовалось при графах Прованских и Дофинах, графах Тулузских и Людовике XI; оно рисовало блестящую картину благосостояния народа в ту отдаленную эпоху, когда жители провинций Прованса, Дофине и других не платили ни тальи, ни налогов[1291], а пользовались исчезнувшими теперь привилегиями. Лишь вследствие «необходимости» среднее сословие соглашалось восстановить все в том виде, как то было при Франциске I[1292].

Таким образом, правительству приходилось вести дело зараз и с гугенотскою конфедерацией), и с целым почти населением юга. И та, и другое действовали отдельно, каждая предъявляла свои особые требования; но оба единогласно почти доказывали, что положение дел дурно, что идти вперед по прежнему пути невозможно и что в старом порядке, существовавшем в отдаленные времена, в восстановлении прав и привилегий, словом, в уничтожении всего сделанного королями в пользу централизации, лежит единственное средство спасения и умиротворения страны.

Не отвечать на эти требования было невозможно. Если среднее сословие и не грозило восстать с оружием в руках в защиту своих прав, то это не было ручательством в спокойствии страны. Воспоминание о народных бунтах при Генрихе II было еще у всех в памяти, и Екатерина Медичи была свидетельницею их. А конфедерация гугенотская прямо заявляла, что не положит оружия, пока не получит удовлетворения своим требованиям. С другой стороны, правительство в лице Монлюка дало торжественное обещание польским послам, что их требования относительно гугенотов будут выполнены во всей точности[1293].

Екатерина Медичи попыталась прибегнуть к своим обычным приемам. Она призывала к себе по одиночке каждого из депутатов, уговаривала, упрашивала их, то переходила к угрозам, то обещала всякие милости. Но ее усилия были напрасны. Гугенотские послы не были похожи на Конде, которого можно было подкупить какою-нибудь мадумуазель Лимейль, одною из légion volante Екатерины, или на короля Наваррского, которого можно было одурачить обещаниями содействовать полному восстановлению Наваррского королевства. То были «медные лбы», провинциальные дворяне, знавшие, что такое двор, не любившие его и предпочитавшие независимую и простую жизнь в своих замках жизни при дворе, правда жизни роскошной, блестящей, но крайне стеснительной. На все уговаривания они отвечали, что собрание приказало им вручить просьбу королю и привезть ответ, что оно не уполномачивало их ни на что большее[1294].

Правительство вынуждено было дать ответ на просьбу гугенотов[1295]. Но то был ответ в высшей степени уклончивый, неопределенный. Правда, король уверял их в своей благосклонности, в своем желании видеть мир, царствующим в его государстве, обещал созвать Генеральные штаты в Компьене, но на главное, чего добивались гугеноты, он не давал прямого ответа. Он ограничивался лишь тем, что назначил комиссию, состоящую из Данвиля, герцога Юзеса, сенаторов Дасье и Кайлюса (Caylus), и отправил к ней гугенотов. Он предоставил им избрать город для совещаний где-нибудь подле Монтобана или в другом месте, порешить с условиями мира и явиться к нему 15 декабря в Компьень; тогда он даст ответ, какой будет признан необходимым.

Депутаты должны были возвратиться назад ни с чем.

А между тем гугеноты начали опять свою деятельность. Перемирие, заключенное с Данвилем, истекло 20 октября, и гугеноты взялись за оружие. В октябре жители Кастра овладели городом Бюрла (Burlas) и истребили почти весь гарнизон. Из Безьера сделано было успешное нападение на город Бизаи (Bizan de las Aliteras) неподалеку от Нарбонны, и он был взят. А в ноябре почти во всех гористых местностях открылись военные действия. В Лораге, Руэрге, Лодеве и других местах гугеноты стали опять захватывать города и замки[1296].

Правда, это не была еще открытая война. Во многих местностях перемирие сохранялось. Данвиль, например, успел заключить с Нимом новое перемирие в Монтобане до 15 ноября[1297], а в Виварене подобное же соглашение произошло между Пьерегурдом и Пелу[1298]. Но то были лишь перемирия. Прочного мира не было, да и не могло быть: требования гугенотов были слишком громадны, а правительство и не думало выполнять их. Одною рукою рассыпало оно им обещания, а другою в то же время готовило им удар, задумывая захватить Рошель.

Комиссия, назначенная королем, тоже не приводила ни к какому существенному результату. Просьба и надежды короля, высказанные им в его ответе гугенотам, что всякие враждебные действия прекратятся[1299], не осуществились, а комиссия имела полномочия слишком ограниченные. После долгих совещаний, в начале декабря и было решено продолжить перемирие еще на три месяца, но с условием, что гугеноты возвратят взятые ими города Флоренсак и Памейроль.

Очевидно, что ждать было нечего, да и настроение гугенотов было не таково, чтобы можно было ожидать от них уступок.

Действительно, к 16 декабрю они созвали новое собрание в Мило с целью окончательно разрешить вопрос о переговорах с властью и ввести более прочные учреждения в подчиненной им стране, на нем высказали вполне и свои чувства и свои намерения. Правда они отнеслись довольно благосклонно к предложению короля решить взаимные пререкания путем общей работы в комиссии, даже согласились выбросить некоторые из наиболее оскорбительных для власти требований, но они заявляли, что признают разрешение вопроса в комиссии делом хорошим лишь настолько, насколько оно будет основываться на представленных ими условиях и, кроме того, потребовали немедленного исполнения некоторых из просимых ими гарантий. «Лицам религии, — говорили они, — необходимо всякое время, будет ли то время мирное или военное, быть настороже и вести себя так, чтобы можно было оказать сопротивление тайным проискам и предприятиям, которые подготовляют ежедневно враги для истребления людей религии»[1300]. Они постановили, что везде, где поднято оружие, а особенно в городах, гугеноты должны быть особенно настороже.

Этого мало. Ввиду борьбы, ввиду опасностей, которые окружают их, они требуют клятвы от всех в сохранении единства, добрых отношений и взаимопомощи. Все члены собрания должны поклясться «оставаться верными единству до самой смерти, составлять одно общее целое, сноситься друг с другом и сообщать все то, что необходимо для тесного союза всех церквей и всех, исповедующих истинную религию, оказывать помощь друг другу, не щадя ни живота, ни средств, присылать по первому требованию войско даже и в отдаленные места, не отступать от единения, какие бы обещания и выгоды ни были им предложены, а главное, не предпринимать ничего во вред единению, без взаимного согласия, и не иметь ввиду иной цели, кроме славы Божией, процветания его церкви, блага короны и общего спокойствия страны».

Собрание было чрезвычайно многочисленно. Все знатнейшие аристократы, губернаторы городов явились на собрание. Среднее сословие прислало своих представителей почти от всех городов, входивших в союз. Из Виваре, Велэ, Жеводана, как и из областей Кверси, Лораге, Фуа и других явились горожане, члены конфедерации[1301]. Собрание было действительным представителем всей гугенотской партии, и оно могло теперь распространить организацию на все подвластные ей земли и исправить те недостатки, которые вкрались в введенную уже систему учреждений, особенно во всем том, что касалось внутреннего управления и что служило средством объединения конфедерации.

Редижируя новые законы, оно опиралось на то, что уже было сделано на прежних собраниях и оставило многое в том виде, как оно существовало в силу решения андюзского и реальмонского собраний. Оно только постаралось ввести однообразную систему правления во всех областях и слило в одно с этою целью две существовавшие тогда системы в западном и восточном Лангедоке. Словом, оно продолжало дело, начатое уже на монтобанском собрании и окончательно заверенное на собраниях в Ниме (1575 г.) и в Рошели (1588 г.).

Главнейший недостаток организации, составленной на Монтобанском собрании, заключался в неточном определении занятий собраний округов (généralités), а, главное, в отсутствии учреждения, заведовающего делами обоих округов, следовательно, в слишком еще слабой централизации сил.

Собрание в Мило значительным образом устраняло указанные недостатки.

Во главе всей конфедерации были поставлены Генеральные штаты (états généraux), которые должны были собираться каждые шесть месяцев[1302]. Время и место собрания определялось в конце каждой сессии особо избранными членами. Число членов не было определено, и они избирались членами собраний округа (assemblée de généralité) по одному от обоих сословий. Сверх того в собрание Штатов присылался от каждого округа один из членов магистратуры[1303]. Совещания должны были происходить под председательством одного из членов, избранного собранием округа. Он пользовался правами большими, чем начальники обоих округов, которые должны были подчиняться ему[1304]. Для записывания решений собрания назначался особый актуарий (greffier), от которого требовалась присяга в верности делу[1305].

Это была чисто внешняя, формальная сторона. Но собрание не остановилось на ней. Оно постаралось определить и права, и обязанности Штатов. В их руках оно сосредоточивало все финансовое управление страною, и им предоставляло право вводить новые налоги; распределять их по отдельным округам и диоцезам страны и вотировать займы. Их окончательному решению подлежат все важнейшие дела, касающиеся всей партии, и по апелляции окружных советов они могут кассировать выбор губернатора, не исполняющего своих обязанностей.

Ниже и в подчинении Генеральным штатам стояли окружные советы (conseils de généralité), заседания которых должны были происходить постоянно, и которые должны были заведовать финансовою и военною частью каждого округа. Их число было также неопределенно, но они назначались членами собраний округа (assemblée de généralité) и должны были быть избираемы из лиц испытанных, верность которых «делу» была вне сомнения. Они обязаны назначать губернаторов в отдельные диоцезы и смещать тех, которые будут уличены в каком-нибудь преступлении; они же распределяют королевские и всякие другие доходы, конфискация которых будет им предписана, ревизуют счеты генеральных и уездных сборщиков и подвергают наказанию всякого, сопротивляющегося сборам доходов «дела» (cause). Но от них отнято было заведывание гражданскими и уголовными делами, подлежащими ведению обыкновенных судов.

Середину между этими обоими учреждениями занимали собрания округа (assemblées de généralité). Они состояли исключительно из одних дворян округа и должны были собираться каждые три месяца в том месте и в то время, какое укажет губернатор округа и его совет. Их ведению подлежат исключительно военные дела. Они должны составлять списки солдат армии, заботиться об их продовольствии, издавать приказы о срытии негодных замков и предписывать разделение диоцезов на части или соединение нескольких в один[1306]. Это было нечто вроде военного министерства. Но оно получало решительное влияние на все дела страны, так как ему принадлежало право избирать как депутатов в Генеральные штаты, так и членов совета[1307], что делало это собрание распорядителем косвенным всей страны, или по крайней мере каждого округа.

Наконец, на последней ступени новообразованной иерархии стояли уездные собрания (assemblées diocésaines), собиравшиеся в главном городе каждого уезда. Собрание оставило в полной силе постановление прежних собраний, и сохраняя строгое подчинение советов и губернаторов верховным учреждениям страны[1308], оно лишь обязало их избирать членов в собрания округа.

Подобное устройство страны ясно обнаружило ту силу, какою пользовалось дворянство. Делая уступки среднему сословию, оно на каждом новом собрании успевало проводить ряд мер, все более и более увеличивавших его власть, все ближе и ближе подходивших к его идеалу. Теперь в его руках сосредоточилась огромная власть. От него зависело назначение членов в верховные учреждения, и оно могло выбирать лиц, вполне подходящих к его требованиям, и таким образом, имея в своих руках половину голосов, состоявших из дворян, оно могло прибавить к ним своих креатур из лиц среднего сословия. Но этого мало. От окружных советов было отнято право смещать губернаторов округа и передано в руки собраний, под контролем и с правом апелляции в Генеральные штаты[1309]. Кроме того, губернаторы, избиравшиеся из дворян, в делах военных могли обходиться без помощи советов. Согласно постановлению собрания, считалось для этой цели вполне достаточным иметь совет из дворян и капитанов[1310]. Единственное ограничение влияния дворян, и ограничение очень важное, сохранило еще за собою среднее сословие. В делах финансовых губернатор не имел права совершать что-либо без согласия совета. Собрание обязало его постоянно присутствовать в совете и сверх того предоставило право советам собираться и во время отсутствия губернатора[1311]. Кроме того, среднее сословие было удовлетворено сохранением за ним всех его прав, привилегий и вольностей. Все дела города оставались в заведывании консулов и решались по старым его обычаям[1312]. Губернаторам и окружным советам было строжайше предписано не вмешиваться в дела города, не препятствовать горожанам распоряжаться своими делами[1313].

Собрание, считая себя законодателем страны и единственною в то время законною властью, приняло ряд мер, касающихся всех сторон управления страною. С одинаковою заботливостью относилось оно и к устройству своих военных сил, и к судебным учреждениям. Призыв лиц, обязанных военною службою, преимущественно дворян, лежал на окружном совете. Он же предписывал губернаторам сообразоваться в устройстве войска с прежними постановлениями принцев[1314]. В каждом округе должно было существовать особое войско, состоявшее из пехоты и конницы[1315]. Солдатам выплачивалась известная сумма в виде жалованья, и им было запрещено под страхом наказания совершать грабежи и вымогательства.

Это содержание солдатам, как и вообще все расходы конфедерации, производилось из тех сборов, которые поступали в казну. Они состояли как из денежных взносов, в виде налогов, пошлин, соляной подати, так и из чисто натуральных повинностей[1316]. Кроме того, церковные и королевские имущества считались собственностью конфедерации[1317]. Для сбора податей были назначены особые чиновники: генеральный сборщик для целого округа и сборщики уездные[1318]. Каждый месяц обязаны они были отдавать в кассу генерального сборщика все полученные ими доходы казны. Лишь одни города были изъяты из ведения финансового управления: ответственность за сбор податей лежала на консулах городов[1319]. Часть этих доходов поступала в ведение церкви и служила средством для вознаграждения пасторов[1320]. Уплата жалованья пасторам производилась всегда крайне неисправно и очень часто вызывала жалобы с их стороны. Дело доходило до того, что пасторы налагали нечто вроде проклятия на неплательщиков и лишали их причастия[1321]. Собрание, желая избегнуть раздоров в среде партии, раздоров крайне опасных вследствие того влияния, какое оказывали пасторы из народа, предписало производить выдачу жалованья из казны по четвертям, и притом непременно звонкою монеток[1322].

Кроме того, для укрепления союза между различными элементами, входившими в состав конфедерации, и устранения раздоров с пасторами, собрание предписало строго соблюдать постановления синодов и правила церковной дисциплины[1323].

А уголовные дела ведал лишь один земский суд, и решения его считались безапелляционными. Таких судов было всего два, по одному в каждом округе[1324]. Только в случае отсутствия такого суда следствие производит наместник сенешала (из числа лиц de robe courte), назначенный окружным советником, в присутствии генерального адвоката и наиболее почетных лиц, а самый суд и приговор произносят адвокаты и члены магистратуры, созванные для этой цели. В решениях своих судьи должны были опираться или на обычном праве, или на законах, общих всему государству[1325].

Для решения гражданских дел существовали особые, обыкновенные судьи. На их приговоры можно было апеллировать в окружной земскии суд[1326].

16 декабря составленный устав был подписан членами собрания, и с этого времени он должен был войти в силу и применяться и к западной, и к восточной части Лангедока. Собрание потребовало от всех губернаторов и членов совета строгого и точного выполнения новых законов и предписало им преследовать и наказывать всех тех, кто окажется врагом «дела», кто откажет союзу в повиновении[1327].

В заключение собрание занялось вопросом об отношениях к иностранным государствам и выслушало донесения сьерра де Сен-Сезар, депутата от эмигрантов, живших в Германии, а также и депутата от германских церквей. И тот, и другие уверяли собрание, что германские князья окажут помощь делу гугенотов[1328].

В тот же день собрание разошлось, назначивши членов в комиссию для переговоров с королем по делу об эдикте[1329].

В таком положении находилась партия спустя менее чем полтора года после резни: ее политическая мысль созрела вполне, ее политические цели и стремления определились с полной ясностью, а учреждения, созданные ею, устанавливали внутри ее связь, гораздо более прочную и тесную, чем та, которая существовала в эпоху первых религиозных войн, когда единство партии выражалось лишь известною личностью, становившеюся во главе партии, заправлявшею всеми ее делами. О прочных политических учреждениях думали слишком мало[1330]. Несомненно, партия сделала громадный шаг вперед сравнительно с прошедшим: она уяснила свою цель и задачу, организовала средства обороны, образовала в действительном смысле этого слова государство в государстве и, благодаря своим тенденциям, сближавшим ее со всеми недовольными и с знатью, наскучившею бесцельным проживанием изо дня в день при дворе, без власти влияния, стала силою, с которою было крайне опасно иметь дело, раздражать которую было делом крайнего неблагоразумия и которая могла потрясти в корне существующее правительство, так как ее численные силы не только не уменьшились вследствие резни, а еще увеличились[1331], и многие из тех, кто трусил прежде, в чьих глазах борьба с властью казалась полною невозможностью, теперь больше и больше приставали к партии действия. С другой стороны, преобладание знати, фактический переход власти в руки ее представителей, сообщали ей воинственный дух партии, устраняли влияние трусливой и склонной к покорности буржуазии и, таким образом, ставили партию в прямое и резкое отношение к правительству, заставляли с недоверием относиться к его предложениям, увеличивали шансы взрыва и новой войны…

Застой во внешних делах, почти повсеместное, но вынужденное прекращение военных действий делали положение страны еще более опасным, усиливая то удушливое состояние, которое обыкновенно предшествует буре. Втихомолку составлялись заговоры, велась деятельная агитация, накоплялось неудовольствие против власти. Ла Гай, генерал-наместник в Пуату, человек крайне честолюбивый, не задумывавшийся над средствами как погубить противника или того, в ком не находил ожидаемой поддержки, употреблял все усилия, чтобы возбудить восстание в Рошели, и настаивал на присоединении ее к конфедерации юга[1332]. Партия кальвинистов тоже не оставалась праздною. А правительство продолжало действовать вяло и нерешительно, затягивало дело о мире, кормило обещаниями партию, уставшую их слушать, изверившуюся в них, клялось созвать Генеральные штаты, которых громко требовало общественное мнение, словам, действовало так, что увеличивало всеобщий застой и удушье и на каждом шагу возбуждало подозрения. А эта подозрительность — естественное следствие недавних событий — приводила к самым печальным результатам: слухи, крайне невыгодные и неблагоприятные для правительства, распространялись все сильнее и сильнее, принимались на веру. Громадное большинство кальвинистов было вполне уверено, что замышляется новый coup d’état, что при дворе зреет план новой резни[1333]. Подобные слухи служили наилучшим орудием в руках агитаторов для возбуждения неудовольствия, для усиления чувства вражды и ненависти к правительству, авторитет которого становился мечтою. Малейший ложный шаг со стороны правительства мог при таком состоянии умов повлечь за собою крайне вредные последствия.

Для борьбы все было готово: умы были достаточно настроены в известном смысле. Силы были прочно организованы, а авторитет правительства был страшно подорван. Затруднений взяться вновь за оружие не было никаких: недоставало лишь предлога, чтобы возбудить страсти, недоставало повода, могущего произвести бурю, повести вновь к открытой борьбе, борьбе тем более страшной, что ее могли начать с полною надеждою на самый блестящий исход, так как существовали новые силы, готовые явиться на помощь гугенотам, организовалась партия недовольных существующим порядком вещей, партия, стремившаяся реформировать государство…

Предлог вскоре явился. В то самое время, когда гугенотская партия на собрании в Милло обсуждала свой проект, — на крайнем западе, в Рошели, открыт был заговор, составленный, по общему мнению гугенотов, правительством с целью захватить Рошель в свои руки вопреки тем гарантиям, которые даны были Булонским эдиктом.

Трудно было придумать что-либо более опасное, более пагубное для интересов правительства и в то же время более выгодное для гугенотов, и если бы не было доказательство известного участия правительства в этом деле, можно было бы утверждать, что все это дело нарочно выдумано самими же гугенотами. Правительство являлось наглым нарушителем даже тех жалких прав, которые даны были Булонским эдиктом и против которых протестовало большинство партии, требовавшей большего, и это вновь возбуждало и возбуждало еще с большею силою ненависть к власти, а с другой стороны заставляло Рошель волею-неволею примкнуть к общему делу, соединиться тесными узами с конфедерацией юга, подчиниться ей. Гугеноты получали запас и новый предлог, новое оправдание для вооруженного восстания, и важный стратегический пункт и новые силы.

В их глазах виновницею являлась королевская власть: все их публицисты, все их историки открыто обвинили в заговоре правительство, на него обрушивались все укоры в самых зловредных замыслах, вновь раздалось по всей Франции то страшное обвинение, которое служило таким могучим орудием возбуждения умов, вновь выдвинуто было на сцену обвинение его в стремлении обратить Францию в турецкое государство.

То была чрезвычайно темная история. Трудно решить, было ли правительство настолько виновно, как то старалось представить гугеноты, но, при том состоянии, в каком находилось партия, при всеобщем раздражении, недовреии и подозрительности, история была принята на веру, и вражда и ненависть раздули ее в страшный заговор. Да к тому же и самое поведение правительства, после того как заговор был открыт, было таково, что слишком мало могло возбуждать к себе уважение в среде гугенотов и вообще всего народа…

Как кажется, правительство просто поддалось на предложения той части рошельской буржуазии, которая оказала такое энергическое сопротивление «рьяным» и пасторам во время осады и которой теперь вновь показалось необходимым отдаться в руки власти. Партия, заставившая Рошель капитулировать, находилась в постоянном страхе и после заключения мира не считала своего положения вполне упроченным. Во главе правительства в качестве мэра стоял Анти, тот самый, деяния которого в пользу зашиты города от королевского войска не успели еще изгладиться из памяти, приверженность которого к свободным учреждениям города была вне сомнения, и который, поэтому, мог возбуждать к себе лишь одну ненависть в сердцах монархистов, испробовавших на себе его железную волю и энергию. Каждую минуту они могли ожидать какого-либо решительного шага со стороны «рьяных», которые должны были уступить силе необходимости, когда согласились капитулировать, но которые не могли забыть своего унижения… А между тем агитация Ла Гайя успела принести свои плоды, и в городе зарождалось уже волнение. Ненавистные лица распускали самые тревожные слухи, служившие в руках недовольных, требовавших возобновления войны могучим орудием для возбуждения умов.

При таком положении дел, партии монархистов казалось крайне опасным оставаться в бездействии, и в ее среде началась агитация, окончившаяся решением отдаться власти ввиду опасности возникновения новой войны. Аматер Бланден стал во главе недовольных. То была личность в высшей степени честолюбивая, хотевшая играть роль во что бы то ни стало. А его репутация пала в глазах жителей Рошели: его переход в католицизм возбудил к нему недоверие и презрение, и он потерял то положение, которое он занимал прежде в качестве муниципального деятеля. Он решился искать опоры в ином месте, и при помощи короля надеялся удовлетворить своему честолюбию. Недостатка в людях, сочувствующих Бландену, не было, и в союзе с ними и с Жаком де Лионом, человеком высокомерным и надменным, врагом свободы и прав города[1334], он решился просить короля принять Рошель под свое покровительство и обратился к Бирону с просьбою о помощи. Но Бирон вел переговоры вяло, да кроме того, сообщил о планах монархистов своей родственнице мадам де Бриэанбург, протестантке, имевшей связи с партиен) «рьяных». Заговор был открыт, но монархисты не упали духом и вновь попытались свергнуть «рьяных» и отдаться королю. Жак Лион заменил Бландена, и его деньги успели подействовать на многих. Многие из тех солдат и офицеров, которые участвовали в защите городе, были соблазнены богатыми подарками и решили принять участие в заговоре. Для Екатерины Медичи подобное настроение умов показалось крайне удобным, и, стремясь, по выражению гугенотов, «убить свободу во Франции и создать турецкое государство», она поручила графу де Люд, Ландеро и Пюигальяру завязать сношения с Рошелью. План королевы-матери, по уверению гугенотов, заключался в том, чтобы тайно ввести в город войско, произвести всеобщую резню и лишить город его привилегий и вольностей.

Заговор был поведен искусно. Несмотря на возбужденную неудачною попыткою Бландена подозрительность, несмотря на постоянные доносы, городской совет не имел в руках ни малейших улик против кого бы то ни было. Но анонимное письмо, полученное 10 декабря, уже прямо указывало на лица… Пастор де Нор повсюду рассылал его, взывал к оружию, к защите города. Совет должен был действовать. Все те, кто был заподозрен в монархических чувствах, кто дурно отзывался о существовавшем в Рошели правительстве, жаловался на мэра, были схвачены и все до одного казнены; казни тянулись несколько дней, народная ярость не щадила никого, а пытки, предшествовавшие казням, заставили многих рассказывать о самых страшных планах против Рошели. Жители, предводимые пасторами, врывались в дома знатнейших граждан, и многие из тех, кто служил общине, были убиты на пороге собственного жилища[1335].

Волнение и раздражение были чрезвычайно сильны, и партия «рьяных», возбуждаемая речами пасторов, готова была взяться за оружие. Весть об измене облетела всю Францию, стала известна всем гугенотам и повсюду возбудила одни и те же чувства.

Объяснения, которые давал король, его клятвенные уверения, что они не думал ни о каком заговоре, его слезливое письмо[1336], в котором он старался оправдать свое поведение, не имели значения в глазах гугенотов, и они не дали веры его клятвам. Власть только унизила себя, принимая на себя, как были убеждены гугеноты, личину, и потеряла в их глазах и ту ничтожную долю уважения, которую некоторые из них еще питали к ней. Маска спала с лица власти, и спала в то время, когда она униженно, чуть не со слезами на глазах, отказывалась от всяких дурных замыслов… Попытки захватить и другой оплот кальвинизма, Ним[1337], были новым живым опровержением правительственных клятв, и всеобщее движение началось в государстве. Лану явился в Рошель и произнес пламенные и возбудительные речи, а Монгомери готовился высадиться во Францию с целым войском. Манифест за манифестом, увещание за увещанием выходили из-под его печатного станка, и не только Монбрен и Ледигьер и их сподвижники, люди, боровшиеся за свои феодальные права, но и все кальвинисты, которые заботились лишь о религии, все умеренные и трусливые заволновались, готовились взяться за оружие. «Низость и вероломство» правительства даже в глазах этих людей казались крайне громадны, и они, по их мнению, «способны подействовать даже на самых бесчувственных людей, способны пробудить впавших в летаргию». Их лишили права исповедовать религию, но и этого показалось правительству мало: оно сочло еще необходимым уничтожить ее и там, где она дозволена, в Рошели и других местах. «Умеренные» увидели, что их смирение и покорность напрасны, и что лишь одна сила ведет к цели, и решились соединиться все и в оружии искать защиты. Они, люди свободы, носящие имя французов, этот синоним вольности и свободы, сознали, что им нельзя дольше вести жизнь рабов[1338]. А это были чувства, сделавшиеся общими для всех: их высказывали и в Рошели, как высказывали и на юге.

И это происходило в то время, когда новые силы, враждебные правительству, выступали на сцену, когда при дворе и повсюду между католическою знатью начались движения, и новая партия, партия политиков, выступала на арену общественной деятельности. Правительство раздражило еще раз гугенотов, и Лану стал убеждать последователей Кальвина протянуть руку католикам. А публицисты-протестанты писали к своим вчерашним религиозным врагам воззвания[1339], и общий союз недовольных, всех тех, кто стремился к свободе совести и к свободе политической, кто желал восстановить старые порядки и передать власть в руки Штатов, стал фактом; громадная масса знати и вся партия гугенотов восстали, как один человек, против правительства.

VII. Партия политиков

Для династии Валуа наступили ненастные дни, и с каждым годом, с каждым новым шагом ее положение становилось все более и более критическим: с неудержимою быстротою летела она в пропасть, вырытую собственными руками… Авторитет, которым обладали некогда представители династии, падал все ниже и ниже и терял все более и более тот ореол святости, который не допускал руку подданного подняться на голову помазанника; страх, который испытывали подданные, когда кормило правления находилось в руках таких людей, как Карл VII, Людовик IX или Франциск I, теперь, когда оно очутилось в слабых детских руках, исчез безвозвратно, и недалеко было уже то время, когда смех, этот бич, губящий в глазах француза всякую власть, всякий авторитет, раздастся во всей Франции, и его виновником окажется сам король; когда масса памфлетов выйдет из-под печатного станка, чтобы обрушиться на жалкую голову Генриха III, и творцы их осмеют и его привычки, и его домашнюю жизнь и обстановку, и даже его внешний вид…

Подкоп, подведенный правительством под знать, подорвал почву, на которой стояло само правительство, и колебания почвы под его ногами стали увеличиваться все с большею и большею силою. «Все мои усилия остановить развитие зла, — восклицал в отчаянии Карл IX, — все мои усилия сделать мое царствование счастливым оказались тщетны»[1340]. То было горькое, позднее сознание полного бессилия, полной невозможности поправить однажды испорченное дело, дурно направленные меры. А воротить назад прошедшее было трудно: нужно было сохранить хоть status quo, изыскать к этому средства…

«Отправляйтесь в провинции, переходите из города в город, — писал 24 октября 1573 г. Карл IX тем дворянам, которых он разослал по Франции для изучения ее состояния, — и старайтесь разузнать под рукою со всею возможною ловкостью, в каком состоянии находится страна: как ведет себя духовенство, довольно ли тем, чем владеет, в каком положении дворянство, какой порядок господствует в юстиции, какое настроение обнаруживает народ, словом, подмечайте и наблюдайте все то, что покажется на ваш взгляд относящимся к общественному спокойствию»[1341]. Карл схватился за это средство, как утопающий за соломинку, — он надеялся спасти хотя бы обломки… «К будущему двадцатому января вы найдете меня в Компьени, куда я рассчитываю прибыть, после моего путешествия в Мец, для того чтобы по выслушании всего того, что вы узнали или услышали, я был в состоянии сделать все необходимое, обсудить то, что окажется нужным для блага и облегчения подданных»[1342].

Со стороны Карла IX то было вполне искреннее желание: сомневаться в его добрых намерениях — нет оснований. Но был ли он лично в силах выполнять то, о чем заявлял, был ли он в силах удовлетворить требованиям подданных, остановить развитие зла?

Ему пришлось жить и действовать в эпоху, когда страна переживала один из тех кризисов, в которые даже личности недюжинные, не со слабою волею и с далеко не слабым характером едва ли бывают способны твердо держать в своих руках кормило правления над народом, решившимся собственною волею и властью решать дела, и в которые слабость и колебания часто неминуемо влекут за собою самые вредные последствия для власти. То было время, когда нация, так сказать, сводила счеты, осматривалась, задумывалась над своим положением, когда то течение жизни, по которому его влекло с неудержимою силою, оказалось не в силах удовлетворить его, и стягивающая и давящая рука власти, стремившаяся втеснить жизнь в новые, тесные рамки, заставляла нацию почувствовать всю тяготу испытываемого ею положения и обратиться к иным путям, иным стремлениям, искать или в прежнем состоянии, в старых отживающих формах жизни, или в новых идеалах выхода из того удушья, к которому, по общему мнению, привели народ существующие формы и жизни, и правительства. Триста лет спустя Франции пришлось вновь испытать подобный кризис, и ее король Людовик XVI оказался далеко ниже той задачи, которая выпала на его долю. В XVI в. подобный же кризис захватил двух последних представителей дома Валуа, над одним из которых раздраженная знать произнесла жестокий приговор, заклеймила его именем тирана, приписала ему, его действиям все существовавшее зло в государстве, а другому, еще более жалкому и ничтожному, чем первый, пришлось поплатиться собственной жизнью…

Карл IX принадлежал к числу тех жалких личностей, на долю которых выпадает выносить на своих плечах всю ту ненависть, все то озлобление, какое вызывают в народе дурно направленные меры, разорительное и беспечное правительство, и вся вина которых заключается лишь в том, что они не обладают и минимумом тех способностей, той энергии, какие необходимы при том положении, в каком находилась в XVI в. Франция, что они часто случайно принуждены играть роль, занимать видное положение в стране. Ему не было еще 11 лет, когда смерть его брата, Франциска II, призвала его на престол Франции, в которой началось одно из тех волнений, которые часто сносят троны; а между тем ни его способности, крайне посредственные, ни его здоровье, крайне слабое, не давали никаких оснований рассчитывать на то, что он будет в состоянии с достоинством держать кормило правления в стране, взволнованной религиозными смутами. Его воспитание, влияние, которое старалась приобрести над ним его мать, не только не были направлены к нормальному развитию мальчика, а, напротив, все было сделано, чтобы испортить его совсем. С малых лет ему внушали высокое мнение о важности и величии той власти, которая попала в его руки, и рядом с этим старались окружить его лестью, угодничеством, давали полный простор всем его прихотям. Музыка, поэзия и охота — вот к чему приучили ребенка, и все его внимание, вся энергия и сила были направлены в эту сторону, а наука была брошена, как дело непригодное, по словам придворных, государю. Целые дни проводил он на охоте, часто среди ночи срывался с постели, садился на лошадь, с ружьем в руке отправлялся в лес бить медведя или лесную дичь, приготовленную для его развлечения услужливою заботливостью придворных. Всякий интерес к управлению государством, к государственным делам был в нем уничтожен, и он с величайшим отвращением относился ко всяким серьезным трудам. Присутствовать в заседаниях государственного совета, принимать послов казалось для него страшною тягостью, и если необходимость принуждала его к этому, — он безучастно, с закрытыми глазами выслушивал то, что при нем говорили. Ни воля, ни разум не получали никакой пищи, — вот потребность искать в ком-либо опоры, стремление к вечной зависимости от других стали отличительными чертами в его поведении. Без своей матери, без ее совета, руководства он не был в состоянии решить ни одного дела, оказывался бессильным двинуться вперед. Достаточно было Екатерине Медичи заявить о своем желании удалиться от дел, чтобы сын летел к ней с мольбами остаться и спасти его от ненавистного ему бремени правления. И из него выработался тип человека с слабой волею, с ничтожным характером, выработалась личность, способная ко всякому серьезному делу. Самая его внешность, эта тонкая и сухопарая фигура на длинных ногах и с коротким туловищем, это бледное, ничего не выражающее лицо, эти глаза, желтоватого цвета, в которых сказывалась жизнь лишь в редкие минуты, указывали на его нравственные качества. Физическая слабость и утомление отражались в его действиях и поступках, тупое лицо говорило о слабом уме…

При том волнении, которое все с большею и большею силою охватывало нацию, личность, подобная Карлу IX, всего менее способна была внушить уважение, заставить повиноваться мятежных подданных. Да и сам он вскоре убедился в своей слабости и ничтожности и махнул на все рукою. «Хоть бы подождали моей смерти: слишком многого они требуют от меня», — воскликнул он, когда ему сообщили о заговоре, составленном в пользу его брата, герцога Алансонского[1343], и в этих словах он высказался весь, вполне. Его жизнь превратилась в жизнь автомата, и на двадцать третьем году этой жизни он казался стариком, которому опротивела и жизнь и все ее удовольствия и заботы. Ничто не интересовало его, ничто не было в состоянии вывести из той полудремоты, того полузабытья, в которое он впал. За три дня до его смерти его мать явилась к нему с радостным известием, что Монтгомери, этот опасный противник правительства, убийца Генриха II, схвачен… Карл не пошевельнулся. «Мне нет дела, — сказал он изумленной матери, — ни до этого, ни до чего бы то ни было»[1344]. Апатия и безнадежное отчаяние заменило собою все. Лишь однажды вышел он из забытья, но и тогда горькое сознание грядущих бедствий составило предмет его беседы. «Франция, — сказал он, — разорена гражданскими войнами; она нуждается в человеке».

А такого человека не было, и не в доме Валуа можно было найти его. Способности и правительственный талант его матери, Екатерины Медичи, не были в состоянии поправить зло, напротив, своими действиями она еще более ухудшала и без того жалкое положение дел. Правда, она имела определенную цель, сознательно и систематически стремилась к ней. Она любила власть, в ней видела лучшую гарантию спокойствия страны, и поэтому употребляла все силы, все возможные средства, чтобы создать неограниченную власть во Франции, подавить и уничтожить элементы оппозиции. Но эти средства далеко не были верны и необходимы, и она была крайне неразборчива в их выборе. Ее орудия были хитрость и обман, скрытность и лицемерие; но ее скоро разгадали, и сильное недоверие, недоверие, доходящее до ненависти, было платою за все ее усилия установить на прочных основах королевскую власть. Библейский образ Иезавели воскресал в ее лице, и недовольные ухватились за этот образ, рельефно рисующий ненавистную им женщину. Предшественница Ришелье, она не обладала ни той решительностью и твердостью, ни тем умением пользоваться обстоятельствами, которыми обладал кардинал, не обладала они и той твердой, никогда не дрожащей рукой, разящей смело и открыто, а не из-за угла, тяжесть которой пришлось испытать и знати и городским общинам.

А вокруг нее не было личности, которая была бы в состоянии возбуждать уважение, способна была бы твердо, неуклонно идти по одному пути. Со сцены сходили или сошли и были отодвинуты на второй план те талантливые деятели прежних лет, которые поддержали славу французского оружия и сильною рукою давили мятежных подданных. Монлюк, этот Баярд королевской власти, выполнявший без содрогания самые кровавые приказы, наводивший ужас везде, где только ни появлялся, отказался от участия в делах; его лета уже не позволяли ему действовать с прежнею энергиею, да он и сам сознал бесполезность, даже вред прежней системы действий; коннетабль Монморанси, искренно, даже до забвения интересов собственного дома, преданный королю и католицизму, давно умер; Таванн был при смерти, и его голос потерял прежнее значение, на его советы перестали обращать внимание; Лопиталь удалился от дел, и его дни были сочтены: слишком сильный удар нанесло его впечатлительной натуре известие о резне. Их место заступили новички, люди без роду и значения, которые зависели вполне от Екатерины Медичи и готовы были исполнять все ее приказы, но зато личности настолько ничтожные, что возбуждали к себе не столько ненависть, сколько отвращение и презрение. То были по большей части выходцы из Италии, ими наполнялись все места. Канцлер Бираг, занявший место Лопиталя, играл первенствующую роль. Но то был человек, более знакомый с военным делом, чем с делом управления государства, и все искусство в управлении полагавший в том, чтобы держать повсюду возможно большее число шпионов. Его происхождение — он был итальянец — делало его ненавистным, а его управление и привязанность к королеве-матери сделали его предметом всеобщего отвращения. «Говорят, — пишет об нем Джованни Микьели, — что он мало смыслит в государственных делах, что часто он делает то, чего не должно, и не делает того, что должно. Он не знает, когда надобно применить известную статью к какому-либо акту и когда не нужно, не понимает, почему в известных случаях следует выразиться так, а не иначе, да и к тому же отличается крайнею медлительностью, потому что все хочет делать сам»[1345]. Другие деятели были не лучше, если даже не хуже. Видную роль играл Альберт Гонди, маршал Рец, сделавшийся фаворитом короля. Но он был итальянец, и этого было довольно. «Он родом из Флоренции, — пишет о нем Брантом, — и человек ловкий и лукавый, испорченный льстец и великий мастер притворяться»[1346]. А это не были качества, которые могли бы создать ему репутацию уважаемого лица. Правда, он был ловкий дипломат, доказавший свои способности своею деятельностью в Англии, но как государственный человек он был полная ничтожность. Да вдобавок об его происхождении рассказывали вещи, которые в глазах современников, привыкших гоняться за родословными таблицами, за древностью рода, могли производить самое дурное впечатление. «Я скажу о нем в двух словах, — говорит тот же писатель, — и считает это достаточным для характеристики лица: его дед был мельник, отец — банкир, а мать — сводница, заслужившая этим дружбу Генриха II»[1347]. Достаточно прибавить, что он пользовался милостями королевы-матери, что он составлял часть ненавистного царства итало-галлов, чтобы понять каким авторитетом он мог пользоваться в глазах недовольных, если даже Брантом, придворный льстец и угодник, отзывается о нем дурно.

При таком составе правительства, при систематическом стремлении отстранить от участия в управлении знать и принцев крови, что возбуждало сильное неудовольствие, и самая правительственная машина действовала плохо; в государстве начинались смуты и великое шатание. Обещанное созвание Штатов в Компьене подверглось обыкновенной участи: его оттягивали все далее и далее, а общественное мнение почти единогласно требовало его; не только знать, даже крестьяне видели в них якорь спасения[1348]. Необходимость выйти из тягостного положения чувствовалась всеми, бремя, наложенное на Францию создающеюся властью, было слишком тяжело и вызывало все большее и большее неудовольствие. Беззаботность правительства, его нежелание предстать пред собранием государственных чинов было совершенно непонятно и грозило еще большими бедами. Лица, посланные Карлом IX, успели уже представить свои отчеты о состоянии Франции, и эти отчеты высказывали слишком разные истины. Закрывать глаза было невозможно, а правительство несмотря на это закрывало их.

Оказалось, что все и вся было недовольно правительством, и устами агентов правительства высказало свои жалобы. Жаловалось духовенство, Жаловались дворяне, жаловался и народ.

Жалобы народа были особенно сильны и подтверждали то обвинение, которое было брошено в лицо власти гугенотами, что правительство готово было бы разбить даже кости у крестьян, если бы знало, что в них находится серебро[1349]. Вот что писал Гильом Таванн, посланный в провинцию Бургонь: народ жалуется на то, что богослужение не совершают во многих местностях; что жизнь и нравы духовенства далеко не исполнены святости, а его члены предались всевозможным порокам; что места и судебные и административные заняты теми, кто имеет достаточно денег, чтобы купить их, а громадное число этих чиновников падает гнетом на народ, потому что правосудие продается дорого, а тот факт, что все эти чиновники свободны от податей и налогов, заставляет народ выносить еще большую тяготу. А тягота эта так велика, что заставляет их забывать первое зло. Жалуется народ и на то, что налоги, займы и субсидии, которые он выносит, в связи с постоянным и многолетним неурожаем, оставляют ему только одну душу, да и ту исстрадавшуюся и несчастную, — и на то, что переносить слишком много притеснений от солдат, как проходящих, так и находящихся у них на постое; они, эти солдаты, ничего не получают, и потому ничего не платят и облагают несчастные деревни, совершают, подобно врагам, всевозможные неистовства. «Мы не смеем жаловаться, — говорили крестьяне Таванну, — из боязни, чтобы солдаты из мести не подожгли наших домов и не отняли нашего последнего достояния»[1350]. В донесении барона Фуркево[1351] высказываются еще более горькие истины. «Между наших всех сословий очень мало связи и согласия; каждый сделался холоден, как лед, каждый думает лишь о себе, и все потеряли храбрость и не стыдятся объявлять, что они или оставлены на произвол судьбы его величеством, или что от него скрывают их бедствия и страдания». Народ отягощен страшно, а гугеноты пользуются этим и обещают освободить от налогов и тягостей всякого, кто пристанет к ним. Волнение охватило всю страну от мала до велика; все вооружены; всеми обуян военный дух, и можно опасаться революции или всеобщего восстания, «Дела, — пишет он, — ухудшаются с каждым днем, с каждым часом. Нет солдата с нашей стороны, который не пристал бы к гугенотам, видя, что нет надежды на получение жалованья, и даже те города и села, которые теперь оказывают повиновение его величеству, присоединятся к гугенотам, особенно, когда увидят, что их труд будет обезопасен».

Эти донесения ни мало не преувеличивали дурного состояния дел. Зло, на которое они указывали, существовало давно, но теперь, благодаря постоянным войнам и дурному устройству и администрации, и юстиции, оно обнаружилось с полною силою. Вся тяжесть налогов лежала на одном народе, и он был доведен до того, что ему не из чего было платить. Недоимки увеличивались, и приходилось разве продавать все, что было у крестьянина, чтобы покрыть эти недоимки. А земель, лежащих впусте, без обработки, оставленных крестьянами ввиду полной невозможности обрабатывать их, ввиду недостатка орудий обработки, было и без того много. Правительство сознавало опасность подобного положения дел: начиная с 1560 г. оно постоянно в своих указах и декларациях объявляло, что все почти деревни оставлены жителями, что в стране совершенно почти прекратился труд, что народ обеднел, доведен до крайнего разорения[1352]. Но оно не создавало средств, чтобы прекратить зло, и прибегало к паллиативам. Еще в 1571 г. оно, ввиду бедственного положения крестьян, обремененных долгами, издало два закона, один от 8, другой от 13 октября[1353], в которых старалось облегчить их участь, но тут же рядом делало предписания, в корень уничтожающие все то, чего можно было достигнуть этими законами. «Прошедшие смуты и войны, — писал король, — чрезвычайно как уменьшили число людей, лошадей, волов, и всякого рода скота, отчего пропасть земли остается без обработки, а другие плохо обрабатываются, так как и средства малы и людей мало. Вследствие этого мы постановляем и приказываем, чтобы с этого времени (т. е. 8 октября) впредь до 31 декабря 1574 г. никто из тех, кто обрабатывает землю сам, с своею семьею и слугами, не был подвергаем взысканию ни за долги, ни за что либо другое ни лично, ни в своем имуществе, как то в постелях, лошадях, мулах, ослах, быках, повозках и т. п., ни вообще во всем, что относится до земледелия». Закон давал крестьянам действительное облегчение, но вторая статья совершенно уничтожала первую. По второй исключалось из этого изъятия все то, что относилось «к нашим деньгам и делам». А это был существенный вопрос, так как главная причина разорения лежала в финансовом устройстве.

Финансы[1354] страны находились в страшно расстроенном состоянии; народ был разорен, казна пустела, наполняя лишь карманы разных сборщиков, откупщиков, фермеров, и у королевской власти были отняты, таким образом, и те последние силы, на которые она могла опираться в крайнюю минуту. Несомненно, правительство являлось жертвою прежних мер, которые были употреблены в дело еще в правление дел: оно не изменяло прежнего пути и, нагромождая одну ошибку на другую, довело и себя, и народ до крайней степени бессилия и разорения.

Расстройство финансов сделалось хроническою болезнью Франции уже со времен Франциска I, и при Генрихе II, как мы видели, оно достигло сильной степени развития. Доходы поступали в казну неправильно, значительная же часть и вовсе не доходила по назначению; грабеж казны сделался обыденным явлением. А между тем все более и более увеличивавшаяся потребность в деньгах, вследствие расходов по ведению войн, требовало серьезного внимания правительства на свое финансовое положение. Ввиду расстроенного состояния казны, ввиду недоборов и недоимок, оно решилось принять энергические меры, с целью обозначить правильное поступление доходов, и обратилось к созданию новых чиновников, к назначению целой массы контролеров, как к лучшему обеспечению казны. Ряд указов был издан с этою целью: в 1554 г. к каждому генеральному сборщику был приставлен особый контролер, обязанность которого состояла в надзоре и проверке всех его операций[1355], и в то же время создана целая масса других чиновников, для надзора за лесами и королевскими доменами, оценщиков и т. п. Затем назначены были по два чиновника для контроля расходов и доходов по разным отраслям в високосные года, другой в остальные, и оба контролировать друг друга. Власть думала достигнуть этим, — говорит Байльи[1356], — того, чтобы контролеры не имели предлога оттягивать отчетности и уплачивали недостающее пред вступлением в должность, а это показывало бессилие администрации и бесполезность тех контролеров, которые были созданы прежде.

Подобное же увеличение числа чиновников последовало и во всех других отраслях финансового управления[1357]: увеличено было число таможенных чиновников, назначены были особые контролеры для исполнения приказаний короля, по одному на каждый округ, и им даны были обширные полномочия как в делах, касающихся публичных работ, так и в надзоре за распределением и взиманием налогов[1358]. Их существование делало ненужным существование казначеев, обязанности которых были те же, но эти последние были оставлены, а число контролеров стали увеличивать, и уже при Генрихе III число их дошло до пяти на каждый округ[1359]. Увеличение числа контролеров не приводило к цели, расстройство финансовое продолжало усиливаться, а между тем все короли, следующие за Генрихом II, держались политики отца и нагромождали одного контролера на другого. Продажа должностей вела к тому же результату, и число чиновников более чем удесятерилось в период времени от Генриха II до Генриха III. Всем этим чиновникам увеличено жалованье[1360], все они были освобождены от уплаты налогов: правительство думало, что они будут тщательно смотреть за равномерностью в распределении налогов[1361], и таким образом взывало к равенству, чтобы создать неравенство.

Это привело к результату, которого менее всего ожидало правительство. Число лиц, освобождавшихся от уплаты податей, умножалось, а все более и более увеличивающиеся потребности казны приходилось добывать с народа, который должен был платить не только за себя, но и за свободных от налогов лиц, который уплачивал и увеличившееся жалованье чиновникам, и должен был покрыть увеличившиеся расходы казны. Платежные силы его ослаблялись, а беспорядки в управлении финансами государства, грабежи и вымогательства чиновников, грабежи солдат, громадное число повинностей, которые нес народ и в пользу дворянина, и в пользу священника, и в пользу государства доводили его до полнейшего разорения, до невозможности правильно и исправно вносить подати в казну.

Финансовое управление[1362] и системы отчетности и контроля составляли вторую причины жалкого состояния казны. В управлении не было никакого единства, никакого порядка; сохранялось все, созданное прежде, и к этому присоединялось по мере надобности новое, плохо прилаживавшееся к старому, или же просто заменявшее, но не устранявшее его. И сбор доходов, и расходование их находилось в руках множества лиц, и самые мелкие оттенки в характере доходов и расходов имели особых представителей: существовали чрезвычайные военные казначеи, существовали и обыкновенные; артиллерия имела своих казначеев, морское дело своих, двор своих, король своих. Да и это еще подразделялось на более мелкие части. Одни казначеи выдавали, например, деньги на покупку столового белья, другие на приобретение платья, третьи заведовали расходами по охоте и королевским соколам, и все они получали громадное жалованье. Это касалось расходов. Поступление доходов было подчинено подобным же разделениям. Одни доходы собирались сборщиками, другие доставляли фермеры, третьи откупщики, концессионеры и т. п. Присутственные места, ведавшие дела о финансах, были также разнообразны, поглощали громадные суммы на свое содержание. Существовали: Chambre des comptes (счетная палата), которая имела целью контроль над расходами и окончательный голос в вопросе о счетах; кроме того, она должна была преследовать тех, кто окажется недобросовестным в ведении счетов, собирать пени и т. п.; Cour des aides (палата питейных сборов), которая создана была для надзора за взиманием налогов с питей и съестных припасов и которой подведомственны были такие учреждения, как greniers de sel и др.; королевский совет (conseil du Roy), занимавшийся вопросами о составлении сметы расходов, о мерах к получению денег из trésor d'espargne, куда все генеральные сборщики отдавали деньги, а также и о мерах пополнения дефицита, на случай превышения расходами доходов; сюда каждые три месяца обязаны были доставлять казначеи отчеты, которые представлялись также и в счетную палату. Затем каждый казначей имел свое особое управление. Все эти управления не были строго разграничены, области их ведения часто были одни и те же[1363]. Правительство было крайне затруднено в деле контроля несколькими разнообразными отраслями управления и, кроме того, должно было нести значительную потерю в доходах, тратя их на содержание всех этих управлений.

При слабости контроля, при отсутствии сильной центральной власти, трудно было разграничить области ведения, трудно было заставить одно лицо не вмешиваться в дела другого. Поэтому, всякий желающий мог и сам, без всякого иного права, кроме силы, явиться сборщиком податей. Часто случалось, что губернаторы, которым не раз было строжайше воспрещено вмешиваться в финансовое управление провинций, собственною властью и в свою пользу собирали налоги[1364]. Лица, специально назначенные для ведения финансовых дел, действовали таким же образом. Не существовало ни точного определения расходов, ни исчисления доходов и верной оценки того, сколько могут принести дохода известные деятели. Правительство, таким образом, было в полном неведении своих сил, и финансовые деятели могли беззастенчиво вести свои дела. Так, за исключением тальи, взыскиваемой королевскими агентами, другие налоги были отданы фермерам. Они обязывались внести правительству определенную сумму за известную уступленную им часть соляной или другой какой-либо подати, а между тем при исчислении этой части скрывался действительный размер ее, и фермеры могли брать сколько им угодно, хоть и в десять раз больше против определенного в условиях с казною, уплачивая ей лишь по той оценке, какая была сделана. Conseil des finances, на обязанности которого лежало между прочим и определение суммы, какую был обязан внести фермер, за посуленную последним плату, выговоренную особым, тайным образом, производил оценку крайне недобросовестно, гораздо ниже действительной доходности статьи[1365]. То же самое происходило и тогда, когда король давал известным лицам концессии на сбор податей в известной части государства[1366]. Концессионеры отправляли в провинции своих агентов для сбора податей, а те брали с народа вдвое и более против того, что следовало. Результаты таких действий были крайне печальны: с народа брали все, что только возможно, потому что нужно было и заплатить в казну, и удовлетворить контролеров, и нажиться самим. Народ разорялся, терял способность платить, а казна получала меньше того, что она могла получать, теряла более половины действительного дохода и лишалась в то же время права взимать что-либо собственностью властью, даже и тогда, когда становилось известным, что доходы увеличились. Прямые агенты правительства вели дела не лучше. Все они как бы составили стачку, чтобы обкрадывать казну, и действительно обкрадывали ее самым беззастенчивым образом. Расхищение казны увеличивалось с каждым годом[1367]. «Казна сделалась открытым кошельком, куда все запускают руки, и тот, кто поважнее, тот тащит больше». Вот что писал Боден по поводу состояния финансов в 1572 г.: «В главе о доходах означено за parties casuelles 2 миллиона, увеличившиеся в конце года до 2 800 000 ливров, а между тем в пользу короля пошло только 5 000 000 ливров»[1368]. Само правительство созналось в этом. «Мы узнали, — писал король, — что в управлении наших финансов господствует страшный беспорядок, что совершается масса преступлений, злоупотреблений, ошибок, остающихся без наказания»[1369], и приказал подвергать строгому наказанию виновных. Но это не помогало, потому что запутанность в отчетности была громадна, и, при ничтожности и неумелости короля, финансистам не стоило труда «напустить туман, в свои дела и уверить всех, что для того, чтобы заправлять финансами, нужно родиться финансистом»[1370]. Открыть злоупотребления было трудно. Счетоводство было так запутано, что нужно было обладать самым сильным вниманием и большими способностями, чтобы разъяснить весь тот хаос, который создавали финансисты. Генеральные контролеры, по словам Сюлли, так вели книги, что нельзя было определить, ни сколько получено, ни сколько израсходовано, и обыкновенно утаивали около шестой части в свою пользу[1371].

Обворовывать казну не считалось грехом, брать из казны втрое против того, что нужно, было делом обыкновенным[1372], а генеральный контролер и сам лично был заинтересован в покрывании злоупотреблений, так как и ему перепадало от них многое в карман. Казначеи, обязанные также следить за исправностью и правильностью взносов, смотрели сквозь пальцы на все: они купили свои места, их нельзя было отнять у них, и они крайне небрежно следили за ходом финансовых операций и допускали существование массы злоупотреблений, от которых страдали и казна и народ.

Если же злоупотребления открывались, если оказывался в казне недочет — обращались к народу и брали с него недостающее. Правительство само создало предлог к тому, устанавливая двойной контроль[1373]. А открывать злоупотребления было опасно: виновником чаще всего оказывалось какое-нибудь важное и сильное лицо, и ничтожному чиновнику трудно было отказать ему в требовании выдать деньги: он рисковал потерею места, если бы донес правительству. Далее, те способы, какими доставляли, например, генеральные сборщики доходы в казну, представляли обширную арену для кражи: сборщики чаще всего, например, посылали собранные деньги прямо в казну и высчитывали при этом все расходы на перевозку[1374]; а в их руки деньги эти попадали таким же образом, так как существовали еще простые сборщики, собиравшие талью в каждом округе, принадлежавшем к pays d'electioni[1375].

Но эта беспорядочность в управлении финансами, это отсутствие контроля и всеобщий грабеж и обкрадывание казны были не единственною, не самою главною причиною и расстройства финансов, и ослабления финансовых сил правительства и народа.

Неравномерность в распределении налогов, тот факт, что главным образом сельскому сословию, крестьянам, приходилось выносить на своих плечах всю тяжесть и государственных, и частных повинностей, равно, как и тот способ, каким производилось взимание налогов, составляли в последние годы правления Карла IX одну из главных, если даже не важнейшую причину расстроенного состояния финансов, окончательного разорения податного сословия и бедности казны.

Тогдашнее население Франции делилось на сословия, число членов которых распределялось следующим образом:[1376] лиц духовного звания — 648 000; дворянского звания — 1 000 000; юристов и чиновников- 500 000[1377]; горожан и сельских обитателей — 8 000 000; нищих — 2 000 000.

Другими словами, один духовный приходится на 19 жителей;

1 дворянин на 12 жителей;

1 юрист на 24 жителей;

1 нищий на 6 жителей.

Непроизводительное население насчитывало, таким образом, 4 148 000 голов, производительное же состояло всего из 8 миллионов. Этому-то последнему, да и то не всему, приходилось выносить все тягости государства, так как все остальные жители были освобождены от уплаты податей, да и большая часть богатого сословия, многие города, получившие привилегии, не вносили податей в государственную казну[1378]. Уже этот один факт указывал на крайне дурное положение дел: способы же взимания податей, их количество, отсутствие личной безопасности для лиц податного сословия делали это положение невыносимым, и при тех метеорологических причинах, каковы засухи и морозы, часто повторявшиеся в начале 70-х гг., и чисто общественных, каковы были гражданские войны и грабежи солдат, не получавших жалованья, доводили народ до полного разорения, лишали его возможности что-либо платить в пользу государства. «В трех словах, — говорил Луандр, — резюмируется история старой монархии: война, моровая язва и голод. Целые населения или взаимно истребляют друг друга, или умирают с голоду, так что, когда следишь за событиями прошедшего, за кровавыми и разорительными войнами, то удивляешься, как народ пережил подобные бедствия, как могли остаться еще люди». Но ни разу еще в XVI в. зло не доходило до таких размеров, как в последние годы правления Карла IX. Все то зло, которое накоплялось столетиями, теперь обнаружилось во всей силе. Мало того, что каждые два крестьянина должны были содержать или одного нищего, или одного из привилегированного сословия, — крестьянину приходилось выплачивать самые разнообразные и часто крайне обременительные повинности, во-первых, в пользу владельца[1379], повинности, единственная цель которых, казалось, заключалась лишь в том, чтобы угнетать народ. Так он был подвержен droit de prise, в силу которого сеньор мог взять у крестьянина все, что только ему вздумается, цензу, который выплачивался и деньгами, и натурою всегда в одном и том же размере, как бы ни была ничтожна жатва, и недоимка от которого не прощалась даже и после двадцати девяти лет, и целой массе других, страшною тяжестью ложившихся на крестьянина, повинностях, отнимавших у него всякое желание улучшить свое положение, улучшить состояние своего хозяйства. Затем ему следовало уплатить десятину духовенству, которое зорко следило за сбором ее и противилось всякому улучшению в хозяйстве, боясь потерять свой доход. Наконец, являлись сборщики податей, лица, посланные правительством, концессионерами, откупщиками и прочими, и им тоже должно было платить и платить. Нужно было взнесть подать талью[1380], взимание которой составляло предмет ужаса для крестьянина, было для него страшным бичом. Имущество человека, все его благосостояние отдавалось в жертву сборщикам. Ничто, никакие соображения не могли остановить взимания, и тот день, когда сборщик являлся в приход, был днем горя и проклятий: крестьянин обязан был выплатить все, и счастлива была община, в которой все дело оканчивалось уплатою подачи в кабачке с приплатою в пользу сборщиков, чтобы дело не дошло до экзекуции. Иначе не только все имущество и скот крестьянина, но и скот и имущество всего прихода конфисковались, и крестьянам нужно было платить особо экзекуторам, чтобы они далеко не уводили скота, не продавали его. Часто даже снимали и двери крестьянской хижины, после того, как было продано все, что было внутри дома, часто и самый дом разрушался, чтобы забрать бревна и доски, которые продавались в пять и шесть раз ниже их стоимости. Да и самая личность рабочего не была ограждена: за невзнос подати его часто отправляли в тюрьму, откуда он возвращался назад изможденный и больной (так как о тюрьмах мало заботились в то время[1381], а если и издавались законы[1382], имевшие целью улучшение тюремного заключения, то они оставались без приложения), где он попадал в руки тюремщика, которому была предоставлена самая обширная власть над заключенным, и единственным ограничением власти которого было запрещение переламывать заключенному руки или ноги, или наносить раны[1383], где хлеб и вода составляли всю его пищу, так как закон и здесь ставил крестьянина ниже дворянина[1384], и где также приходилось разоренному бедняку платить и за кровать, которую ему давали, и за место для кровати, если он приносил ее, и за солому, на которой он спал[1385]. Но зло не ограничивалось этим: отсутствие контроля, доходившее до того, что часто сборщики отдавали на процент полученные с народа налоги[1386], бессилие правительства и закона приводили за собою и другие не менее, если даже не более вредные последствия. Не только существовала громадная неравномерность в уплате государственных повинностей между лицами разных сословий, но и лицам одного и того же сословия, жителям различных общин и приходов приходилось платить не то, что следовало. Правительство постоянно издавало указы, чтобы воспрепятствовать неравномерности в раскладке тальи, предписывало строжайше держаться принципа, чтобы сильный поддерживал слабого, грозило наказанием за нарушение его, но это все оставалось на бумаге. Богатые перекладывали на бедных то, что должны были платить сами, употребляли все возможные уловки, чтобы избавиться от уплаты, приходившейся на их долю тальи, которая падала на бедных, и всегда находили поддержку и покровительство у сборщиков. «Мы получили со времени нашего вступления на престол, — писал Генрих III, — множество жалоб от наших подданных, платящих талью, на то, что раскладка ее как по приходам, так и особенно по лицам одного и того же прихода производится крайне неравномерно, что большинство наших подданных вследствие этого крайне обременено (surtaxez), и что наиболее отягощает, так это освобождение без права и под разными предлогами множества лиц, подлежащих налогу, освобождение, приносящее за собою крайнее угнетение, притеснение и отягощение для наших подданных»[1387]. Действительно, раскладка производилась с крайнею недобросовестностью. «Благодаря влиянию могущественных и пользовавшихся влиянием личностей, обложение, которому подвергались один или многие приходы, низводилось до цифры, значительно меньшей против действительной, и вследствие этого все недостающее падало на соседние приходы, которые оттого были крайне обременены. А эти могущественные личности получали впоследствии вознаграждение за оказанную услугу, так как доход их ферм, или ферм их родственников и друзей, увеличивался вследствие изъятия от уплаты тальи и их фермеров и тех, кто им покровительствовал, и талья налагалась на них лишь для формы. Часто случалось, что ферма, приносящая 3000 и 4000 ливров дохода, облагалась лишь 40 и 50 ливрами тальи, тогда как другая с 4 и 5 тысячами дохода платила 100 и более ливров. Тоже происходило и с рабочими и крестьянами: у кого достаточно способностей, чтобы заниматься каким-нибудь ремеслом, или торговлею, — что дало бы ему возможность жить в довольстве, — предпочитает лучше ничего не делать, а тот, кто мог бы иметь одну или две коровы, или несколько штук овец или баранов, — что дало бы ему возможность улучшить свое хозяйство, удобрить землю, — вынужден отказаться от всего этого, для того, чтобы не быть обремененным сбором тальи в следующем году, что случилось бы непременно, если бы он приобрел что-либо или увеличил свою жатву». Мы привели слова Вобана, писателя XVII в., но в XVI в. дела шли не лучше. В течение всего этого столетия короли не переставали запрещать то, на что указывает Вобан, постоянно издавали указы против того, что «многие подданные, даже богатые и достаточные, употребляют все усилия, чтобы избавиться от платежа тальи»[1388], и против того, что сборщики при собирании тальи «обременяют из корыстных и других видов тех, кого они должны облегчить»[1389], и таким образом не соблюдают равенства при сборах, и против того, что они берут с народа взятки и натурою и деньгами[1390]. В указах высказывалось сожаление, что вследствие этого короли вынуждены облагать большими суммами и без того разоренный народ. Правда, короли из милости ограждали разоренных, по их же заявлению, постоянно повторяющемуся в указах, от должников, но забывали всякое милосердие, когда дело шло о nos deniers, и этим открывали поле для всех тех беспорядков и злоупотреблений, против которых горячо ратовали.

Но взиманием тальи[1391] дело не ограничивалось: существовал еще taillon, добавочный сбор, вызывавший не меньший ропот, приводивший к одинаковым результатам. То был налог, предназначавшийся также как и сама талья, на содержание войска, и был введен Генрихом II в 1549 г. с тою целью, чтобы избавить жителей от вымогательств со стороны солдат, требовавших и съестных припасов, и сена для лошадей. Правительство под угрозою самых строгих наказаний запрещало солдатам брать что-либо силою от жителей. Но эта мера, эти угрозы, как это бывало всегда, не приводили к цели. Новый сбор, производившийся на одинаковых условиях с тальей, взимавшийся вместе нею, увеличивал бремя, не спасая от разорения. Дело в том, что правительство не обращало, как то делалось прежде, ни талью, ни taillon на содержание солдат. Мы видели уже не раз, что в правление Карла IX выдача жалованья солдатам прекратилась или производилась неправильно. Солдаты вынуждены были жить грабежом, вымогательствами от крестьян денег и припасов. Само военное начальство, как видно из рассказов Клода Гатона о войсках, возвращавшихся из под Рошели в 1573 г., вынуждено было поступать также, как поступали солдаты, добывать и квартиры и припасы силою[1392]. Таким образом, выходило, что народ платил двойную, если даже не большую цену за ту милость, которую оказала ему власть вводя taillon.

И вот в результате выходило, что крестьяне оказывались совершенно разоренными. «Крестьянин, говорит Боден, не имеет хлеба ни для пропитания, ни для обсеменения полей. Если же у него и окажется зерно для посева, то у него нет лошадей, чтобы обработать землю, так как или их отняли сборщики тальи для возмещения, или украл солдат, которому все позволено, или же он был вынужден продать их, так как ему негде их кормить. Оттого земли остаются без обработки и их совсем не засевают[1393].

Ко всему этому присоединялись и другие обстоятельства, увеличивавшие разорение крестьян, обстоятельства, или созданные самим правительством, или беспечно им допускаемые. Крестьянские посевы не были ограждены от истребления, труд крестьянина пропадал даром, и то, что он приобретал, было открытым кошельком для всякого жалеющего, был ли то разбойник, солдат или сборщик. Вот один пример того, что допускало правительство. Дикие животные представляли опаснейшего врага для крестьян; громадное количество лесов давало им простор для размножения, и они часто являлись на крестьянские поля и вытаптывали все. А правительство не только не издавало предписаний об их истреблении, не только не принимало к этому мер, а, напротив, строжайше воспрещало истреблять их. Орлеанский ордонанс позволял прогонять этих истребителей жатв криками, камнями, но строго воспрещал «les offenser»[1394]. Это было еще не особенно громадное зло: не все поля прилегали к лесам, не все жатвы подвергались опасности быть вытоптанными. Существовала масса распоряжений, поражавших всех крестьян, создавших для них значительное число шансов быть разоренными. Такова была, например, та регламентация, которая была введена правительством в экономические отношения. Правительство вмешивалось во все: оно определяло цену хлеба, издавало распоряжения о способах продажи его, запрещало свободную продажу хлеба даже между провинциями, определяло места его продажи, установляло пошлины за провоз его[1395], отягощало луга и скот крестьянина массою самых разнообразных платежей, в роде droit de pâturage, droit pour la poussière и т. п. Так, например, оно постановило, что продажа хлеба должна совершаться только на публичных рынках, назначенных самим правительством, строжайше воспретило кому бы то ни было, каково бы ни было его звание, ни покупать, ни продавать хлеба в иных местах и назначило особых чиновников, которые должны были следить за покупками и продавцами и открывать нарушителей закона и скупщиков хлеба[1396]. То был закон, изданный с благою целью помочь народу, страдавшему от дороговизны. Было постановлено, что хлеб продается сначала народу, а по истечении двух часов остальным жителям. Что же вышло? Начались дознания, обыски, заставившие крестьян уничтожить хлеб из-за страха быть обвиненными, как скупщики хлеба; продажа стала совершаться в меньших размерах, дороговизна хлеба увеличилась.

Но вот талья и taillon собраны, сборщики ушли. Отдыхал ли и теперь народ? Нет. То были сборщики тальи, но ими одними не исчерпывалось сословие сборщиков: место одних заступали другие, за сборщиками тальи следовали сборщики gabelle, commis des aides, и опять повторялась старая история, часто еще более возмутительная. Вот что говорит один из историков французского народа, Фейлье: «Администрация соляной подати (gabelle) была сущею фискальною инквизициею, установленною на всем пространстве королевства. Не отступали ни перед чем, прибегали ко всем возможным притеснительным мерам, которые могла выдумать в деле надзора и угнетения только самая хлопотливая и подозрительная полиция: смешать морскую воду с обыкновенною, чтобы сварить какую-либо овощ, значило для жителя берегов совершить государственное преступление; снабдить соседа горстью соли было равносильно нарушению законов. Домашние обыски, совершавшиеся и днем и ночью, аресты с целью предупреждения преступления, произвольные пени, все считалось дозволенным для этого кивота завета; вешали без всякого процесса извозчика, нарушившего одно какое-нибудь из бесконечных постановлений относительно возки соли; уводили скот, который забрел случайно на соляные болота; заключали в тюрьму тех несчастных, которые солили кусочек свиного сала для обеда. Каждый род соли имел свое особое законодательство; необходимы были целые армии таможенных надсмотрщиков, чтобы наблюдать за исполнением всех указов, и самое название их: gabelou сделалось бранным словом». Счастливы были те провинции, которые по особому договору, заключенному им с Генрихом II, за определенную ежегодную плату освобождались от стеснительных законов[1397], или, как Бретань, освобождались от них в силу особого договора[1398]. Но таких провинций было немного, да одно существование в государстве такого различия между жителями, при увеличивающихся нуждах казны, составляло тем большее бремя для массы народа, отданной на произвол сборщиков соляной подати. Правительство создало при продаже соли монополию, и все дела с народом вело по принципам кулачества. Рядом законов оно установило порядок продажи соли, приказало соляным приставам и контролерам составлять списки лиц каждого прихода отдельно, которые приходили брать соль, посылать в начале года в каждый приход приказы о том количестве соли, которое должна была взять община, и тщательно сличать списки лиц, плативших талью, со списками лиц, обязанных покупать соль. Это делалось в тех видах, чтобы не дать возможности уклониться кому бы то ни было от покупки соли у правительства. Было строго предписано, чтобы лицо, не взявшее приходившегося на его долю количества соли, уплатило и самую соляную подать и сверх того было наказано пенею, определение величины которой предоставлялось сборщикам[1399]. А цена соли установлялась самим правительством, и благодаря регламентациям соль стала непомерно дорога. Так, в начале XVI столетия соль, взятая в Гиени и считавшаяся лучшею благодаря свободе обращения, стоила очень дешево. Но правительственные распоряжения подняли цену соли до громадной цифры, довели ее до 24 ливров, а потом до 45 ливров за бочку[1400]. Все это было направлено, по словам правительства, к пользе и облегчению народа, но в действительности вело к тому, что многие промыслы были брошены, что множество лиц стало заниматься контрабандною продажею соли, а чрез это уменьшалось число податных сил. Правда, правительство вело упорную борьбу с контрабандистами, но эта борьба стоила дорого, увеличивала народные тяготы. Приходилось держать целые армии надсмотрщиков, создавать новых чиновников, которым назначалось большое жалованье и которые были освобождаемы от податей. При Карле IX число их достигло до значительных размеров.

Питейные сборы (aides) оказывали такое же влияние на народное благосостояние, как и все другие поборы; они с одинаковою тяжестью давили народ, в одинаковой степени предоставляли и жизнь, и имущество рабочего люда безграничной власти commis. То была масса самых разнородных взиманий, давно утративших и цель, и смысл существования, но собирание которых производилось с одинаковою суровостью. Тут были и те повинности, которые выполняли крестьяне еще в феодальные времена, были и поборы в пользу государства. Таковы были и те повинности, которые выполняли крестьяне еще в феодальные времена, были и поборы в пользу государства. Таковы были, например ban des vendanges, т. е. определение по прихоти сеньора (selon le bon plaisir du seigneur) того времени, когда должен был начаться сбор винограда, что приводило за собою громадные потери, так как сбор производился или слишком рано, или чересчур поздно; затем, cartelage, или четвертая доля сбора; banvin, т. е. право господина на исключительную продажу вина в течении сорока дней в году, и т. п. За сборами в частных лиц шли сборы в казну. С народа брали gros, или налог в один су и шесть денье с ливра, установленный для выкупа из плена короля Иоанна, и с той поры получивший право вечного существования; затем, налог du trop bu, лежавший на собственниках винот градников, потреблявших большее количества вина сравнительно с назначенным ими для продажи; annuel, т. е. плату за патент на право торговли, и целую массу пошлин при ввозе вин в города, при перевозе их из одной провинции в другую[1401]. Все это действовало крайне разрушительно на благосостояние бедных классов народа, для которого в XVI в. лишь хлеб да вино составляли главнейшие предметы потребления. А при крайне низкой заработной плане в ту эпоху[1402] это делало положение рабочего невыносимым, особенно если принять во внимание тот факт, что ценность монеты была произвольно понижаема[1403]. Между тем правительство своими распоряжениями, постоянным вмешательством в крестьянское хозяйство, своим стремлением ввести порядок в его занятия, определить время, когда он должен работать и сколько часов в сутки, орудия, которыми производится обработка и т. п.[1404], еще более подрывало экономические силы крестьян. Так ввиду неурожаев, оно приказывало истреблять виноградники и засевать вместо винограда хлеб. Хлеб не вырастал, а виноградники, между тем, это важное подспорье крестьянского хозяйства, не приносили дохода, и крестьянин оставался без средств к существованию.

Все указанные налоги составляли главную и самую важную часть доходов государства и служили наибольшим и самым тяжелым бременем для народа; за ними следовали ряд других, доставлявших меньший доход государству, и хотя менее обременительных для народа, но все-таки сильно затруднявших правильное развитие народного хозяйства. Таковы были, например, таможенные пошлины, взимавшиеся и на границе государства, и внутри на границах провинций, при въезде в города и т. п., что особенно вредно действовало на торговлю хлебом, возвышая его цену, и производило крайнюю неравномерность в его цене между провинциями, даже близко лежащими друг от друга, равно как и вообще на торговлю, которая приходила в страшный упадок. А правительство еще более увеличивало затруднения, издавая ряд крайне стеснительных законов, делая из вывоза монополию государства[1405], запрещая, например, под страхом конфискации товара, провозить и съестные припасы, и вообще предметы торговли по каким-либо иным путям, кроме главных дорог (grandes routes)[1406]; оно то допускало ввоз и вывоз известных товаров, то опять запрещало[1407] их, а, отдавая купцов и торговлю под надзор таможенных чиновников, дозволяло мимо воли ряд злоупотреблений, подрывавших торговлю, делавших из нее дело крайне рисковое, возвышавших проценты на капитал, несмотря на строгие законы, устанавливавшие их норму[1408]. Кроме того, что торговцы страдали от разбойников и от солдат, их денежные кассы, товары, тюки, повозки — все это таможенные стражники осматривали, всему составляли росписи и возвращали их купцам, по сознанию самого правительства, в таком виде и в таком количестве, как это им казалось нужным и угодным, несмотря на то что провозимые товары не принадлежали к числу запрещенных[1409].

Все это — и налоги, и способ их взимания, и регламентация труда и земледельческих работ, и затруднения, производимые в деле торговли таможенными правилами — приводило неизбежно к естественным и необходимым последствиям: упадку торговли и упадку земледелия, разорению рабочего населения. Уже в шестидесятых годах обнаружилось, до чего доведена страна. «Земледелие, — писал один из современников, — которое было развито во Франции до большей степени совершенства, чем в какой либо другой стране, оставлено; деревни разорены, и бедные крестьяне бросают все и разбегаются. Торговля и ремесла находятся в застое», а мы видели уже, что говорил Лопиталь, в каком виде представил он положение крестьян, на какие причины указывал. Цена продуктов увеличилась в громадной пропорции, и дороговизна стала так велика, что, по словам Бодена, за ту сумму, за которую покупали прежде целое, теперь покупают едва десятую часть при вдвое почти понизившейся заработной плане[1410]. Ряд войн, приводивших за собой грабежи, пожары и разрушения целых деревень, истребление массы людей, постоянные неурожаи, холодные зимы, жаркое лето с бездождием и засухами — все это еще более ухудшало положение дел. Но ни разу зло не доходило до такой степени, до какой оно дошло в начале семидесятых годов и особенно в 1573 г. Клод Гатон представляет значительное число данных, доказывающих это, и эти данные, относящиеся лишь к Шампани, подтверждаются и для других провинций, особенно Лангедока, теми заявлениями, которые все чаще и чаще высказываются на Штатах[1411]. «Весна, — рассказывает Клод Гатон, — начавшаяся с последних чисел февраля, была крайне дурна и холодна вследствие частых морозов и снега. Март месяц прошел в холодных дождях, снеге и морозах, в апреле были часто приморозки, сопровождавшиеся холодными дождями, что задерживало рост хлебов». Правда, несколько теплых дней дали возможность деревьям и винограду пустить почти, но ряд морозов убил их[1412]. Результаты не замедлили обнаружиться: цены на хлеб поднялись страшно. В течении шести дней четверик пшеницы с 10 су поднялся до 24, 25 и даже до 30 су, «тогда как с 1540 г., за исключением бесплодных годов, он стоил 5, 6 и 7 су»[1413], и это, прибавляет Гатон, было явлением повсеместным во Франции, бедные люди и особенно крестьяне очутились в самом критическом положении, очень многие из крестьян, опасаясь грабежа солдат и гугенотов, свезли хлеб в город Провен, — теперь они бросились за хлебом, но им дозволили молоть его лишь с большими затруднениями, и они принуждены были покупать хлеб у пекарей и булочников, поднявшим цену хлеба до 24 денье и больше[1414]. Приходилось протягивать руку за милостынею, — иначе грозила голодная смерть. Те, кто стыдился нищенства, продавали скот, мебель, земледельческие орудия, разорялись, чтобы добыть кусок хлеба. В городах накопилось невиданное прежде число иногородних, из которых значительная часть просто умирала на улицах от истощения и голода[1415]. А между тем и сбор винограда был крайне плох: собрано было около четверти того, что собирают обыкновенно, да и плоды были кислы. Питаться было нечем, и страшная смертность развилась как в Провэне и окрестных местах, так и во всей Франции[1416]. Правда, когда кончилась жатва, смертность уменьшилась, но цена хлеба осталась по прежнему высока, так как многие земли были не засеяны[1417]. «С этого года, — замечает глубокомысленно Гатон, — дела стали идти все хуже и хуже (de mal an pys)», и переходит к рассказу о грабежах и вымогательствах солдат, об установлении платы за приложение печатей и о других «inventions», «которые были найдены крайне странными и дали случай французскому народу ненавидеть (hayr) короля и дурно отзываться о нем»[1418].

Таково было то состояние, к которому была приведена масса народа, благодаря фискальным мерам правительства, благодаря непрестанным войнам и грабежам. Обеднение стало всеобщим фактом: земли были обременены долгами и недоимками; рабочих рук было мало; число пустопорожних мест увеличивалось все более и более. Отсутствие безопасности, смуты и беспорядки, почти неустанная борьба всех со всеми, рядом с все чаще и чаще повторявшимися в последние годы засухами и морозами, истреблявшими жатвы, довело страну до полного разорения. Во всех делах обнаружился застой; торговля прекратилась; никто не осмеливался ни путешествовать по стране, ни обрабатывать землю; отправление юстиции прервано; деревни опустели; в храмах нет ни священников, ни служения, — такова была картина, которую рисовали комиссары королю, таков был обыденный порядок дел во Франции. Народ стал сознавать свое безвыходное положение, он понял, что идти дальше по этому пути невозможно, и волнение прокралось и в его среду и в ней требование Генеральных штатов, стало лозунгом всех недовольных.

А правительство как-то бесчувственно, безучастно относилось ко всему этому, не принимало радикальных мер к устранению зла, закрывало глаза на грозящую ему опасность, на которую так прямо и бесцеремонно указывали его слуги — ревизоры. В то время, когда необходимо было действовать со всею возможною энергиею, оно выказывало апатию и нерешимость, прибегало к закулисным средствам, думало спастись, подсылая убийц к своим противникам, и как бы боялось идти прямым и решительным путем. Оно не давало, да вряд ли было способно дать народу знамя, за которым он пошел бы с готовностью, забывая свое горе горькое, и не заботилось даже привлечь его симпатии облегчением на родных нужд. В народе усилилась бедность; у него не оказалось средств платить налоги; — ревизоры указывали постоянно на это, правительство молчало и не делало ничего. И вот оно оказалось без средств, ему нечем было платить жалованья солдатам, этой язве тогдашнего времени, этому предмету ужаса для несчастного земледельца. Горе народное накоплялось, а правительство своими действиями отталкивало народ, который был вынужден искать где либо вне короля защиты и знамени, и не замечало, как мало по малу вырабатывается из этой массы бедняков опасный противник, силами которого воспользуются католические монахи, состоявшие на жалованье у испанского короля, воспользуются и Гизы с своею роднею, чтобы низвергнуть Валуа; не замечало оно и теперь, несмотря на прозрачные намеки ревизоров, что народ относится хладнокровно и безучастно к делу королевской власти и открывает этим свободное поле для знати.

И вот, благодаря страшному разорению, ослабившему податные силы народа, благодаря крайней неурядице, господствовавшей в управлении финансами, неурядице, открывавшей обширное поле для утайки сумм, получаемых с народа, дававшей возможность обкрадывать беззастенчиво, чуть не открыто казну, правительство в самую критическую минуту своего существования, в минуту, когда был поднят вопрос о его существовании, когда отовсюду стали раздаваться требования реформ государства в его членах, и в целом, когда одна половина населения готова была восстать с оружием в руках, а другою овладело равнодушие к делу власти, — правительство, говорю я, оказалось в самом затруднительном положении: его финансовые средства были крайне ничтожны, громадный долг отягощал казну, дефицит возраставший год от году, нечем было покрывать, доходы стали получаться крайне неисправно: талья, достигшая в 1572 г. до 7 500 000 ливров, в 1575 г. достигла 7 120 000 ливров[1419]. Чтобы покрыть дефицит, чтобы удовлетворить хоть в некоторой степени настоятельным потребностям, приходилось прибегать к всевозможным средствам. Займы следовали за займами, но дело мало поправлялось; потом обложили города, что составило три миллиона ливров[1420]; но и эта сумма не в состоянии была покрыть издержек, так как несколько месяцев спустя правительство вновь прибегло к той же мере, и это стало повторяться периодически[1421]. Однажды расстроенные финансы были уже в крайне дурном состоянии и правительство вынуждено было прибегать к продаже церковных имуществ с разрешения папы, что было скрытым объявлением банкротства, доходы простирались до 12 270 000 ливров, и при этом существовал дефицит при общем долге в 43 700 000 франков и процентов на нем в 15 миллионов и более[1422]. В 1574 г. валовой доход казны возвысился до 16 000 000: талья принесла казне 712 000, денежные сборы и субсидии дали 2 000 000, gabelles — один миллион, таможенный сбор — 562 000, домены — 3 000 000, леса и parties casuelles — 600 000[1423], и таким образом правительство получило на 33 000 000 ливров больше, чем десять лет назад. Но это было чисто номинальное увеличение: в действительности казна получала даже меньше. Ценность одного ливра равнялась 1560 г. четырем франкам и шести сантимам, а в 1574 г. понизилась до трех франков и 14 сантимов[1424]: таким образом, доход 1560 г. равнялся почти 49 000 000, тогда как доход 1574 г. состоял из 50 000 000 с небольшим. Но этого мало: цены на хлеб возвысились в громадной пропорции 60 на 100[1425], а ценность золота, вследствие прилива его из Америки, по вычислению Лебера, упала на 20 процентов[1426], так что, по словам Кламажерана, доход 1560 г. стоит по современному счету 180 миллионов, а доход 1574 г. — всего 150 миллионам[1427]. А между тем и этого не получала казна, так как многое было отчуждено, взято вперед, а другие суммы, по большей части талья, были захватываемы гугенотами, да кроме того, нужно было истратить много и на покрытие издержек по собиранию податей. Оттого, по счету, составленному в 1574 г.[1428] чистый доход казны простирался всего до 4 851 000, в то время, когда расходы достигали до 11 105 000. Дефицит, таким образом, представлял сумму в 6 256 000. В следующем году дело еще более ухудшилось: чистый доход высчитывался в 33 360 000 при увеличившихся расходах, которые, по расчету депутатов Штатов в Блуа, простирались до 12 000 000[1429], что давало дефицит в 8 000 000[1430]. Да вдобавок и расходы эти были крайне непроизводительны. Так в 1574 г., в то время, когда на содержание армии определена была сумма в 5 415 000, на двор, на содержание королевы матери и принцев ассигновали 5 960 000; в 1575 г. апанажи, подарки и т. п. поглощали сумму в 695 000, жалованье чиновникам юстиции и финансов 1 500 000, пенсии принцам и сеньорам королевства — 230 000, пенсии венецианской республике, великим герцогам Тосканскому и Брунсвикскому — 541 000. Проектированное увеличение содержания армии и уменьшение двора осталось без приложения, а те чрезвычайные доходы, которые получала казна в виде принудительного займа и т. д., были обращаемы в подарки любимцам и шли на удовлетворение их прихотей[1431]. И вот, благодаря всем этим финансовым подвигам правительства, государственный долг дошел до 101 000 000, т. е. сравнительно с 1560 г. увеличился на 58 000 000, или 134 на 100[1432]. Правительство очутилось в самом затруднительном положении, было близко к банкротству и по необходимости должно было апеллировать к стране, взывать к ней о помощи и спасении, вынуждено было для своего спасения созвать Генеральные штаты.

А между тем в то время когда финансовые силы правительства ослабевали год от году, на горизонте политическом Франции собирались тучи: католическая знать стала волноваться, обнаружила явные признаки своего стремления к власти, для достижения которой она заключила союз с гугенотскою знатью, все яснее и яснее обнаруживавшею свои поползновения.

В среде знати неудовольствие возрастало все с большею и большею силою: ее раздражало то, что не на долю ее членов перепадает право распоряжаться всем в государстве, что все места в государстве заняли итальянцы или буржуа, оттеснившие принцев крови и знатных людей. «Дворянство, — доносил Фуркево королю, — думает, что его оскорбляют юристы, купцы и люди среднего сословия, когда дело коснется каких либо дел, и оно ведет вечные процессы с ними из-за уплаты повинностей и феодальных прав». Сознание унижения быть в зависимости от лиц среднего сословия, сознание, что оно вытесняет его отовсюду, уверенность, что королевская власть помогает этому унижению опоры трона, рядом со слабостью и ничтожностью правительства, делами дворян смелыми, и дух своеволия и буйства, дух неповиновения проникал в их среду. Их тенденции сделались крайне опасными, а уважение к личности короля совершенно исчезло. Андре де Бурдейль, отправленный в область Перигэ в качестве ревизора, с первых же дней, проведенных им среди провинциальной знати, увидел это опасное для правительства настроение. «Если бы у меня была возможность пробыть с вами часа два, — говорит он в своем письме к герцогу Алaнсонскому, — то я рассказал бы вам кое-что, что вы нашли бы странным и нарочно, с злобною целью выдуманным; так что если король, королева — мать и вы не перестанете действовать по-прежнему, то я боюсь, как бы не увидеть вас такими же маленькими людьми, как и я сам»[1433]. А это настроение укоренялось все более и более в умах дворян. Теперь не только гугеноты, но и католическая провинциальная знать стала наравне с гугенотами разделять этот образ мыслей. Успехи гугенотов, заявленная ими программа действий, беспорядки в управлении и господство иноземцев, рядом с все более и более распространявшимся мнением, что цель правительства — истребление знати, — все это сближало католиков с гугенотами. Те же причины, которые побудили многих дворян броситься в объятия кальвинизма, продолжали оказывать свое действие и в связи с все яснее и яснее обнаруживаемыми правительством целями побуждали и дворян, и оставшихся верными религии предков, разорвать связь с правительством. Честолюбие, как и стремление сохранить за собою прежнее положение, прежнее значение в государстве, производили то, что старая вражда забывалась ввиду новой опасности, и прежние враги становились союзниками, а лица, прославившиеся как самые ожесточенные противники кальвинистов, не далее как в августе 1572 г. участвовавшие в резне, теперь протягивали кальвинистам руку. Народ подметил это сближение и, с свойственною ему простотою и откровенностью в выражениях, ясно указывал на него. «Притворство католической знати, — говорили люди народа, — чрезвычайно сильно, оно-то и составляет их вину; в партии мятежников находится много дворян, у которых есть родственники, друзья и союзники в среде католиков; эти последние были бы огорчены поражением мятежников; они взаимно покровительствуют друг другу и в то время, когда одни держат ягненка, другие обдирают его; мятежники — это воры, а католики находят им скупщиков или дают им в обмен лошадей, ружья, пистолеты, пули, порох и прочее»[1434]. Поняли это и правительственные комиссары и употребляли все усилия, чтобы ослабить опасность, грозившую с этой стороны правительству. Но их усилия заставить, даже правильнее, упросить дворян сидеть по домам, не участвовать в борьбе против правительства оказывались напрасны. Между католиками, особенно в южных провинциях, не было связи; они действовали на пользу власти крайне вяло, тогда как охотно соединялись с гугенотами. Были случаи, когда они открывали ворота пред гугенотскими войсками[1435]. Правительственным комиссарам нужно было употреблять чрезвычайные усилия, чтобы заставить дворян являться на службу. Бурдейль почти в каждом письме жалуется на это, жалуется на недостаток сил. «Состояние вашего королевства, — пишет он Карлу IX, — далеко не таково, каким вы его представляете. Пришлите мне войско, которого у меня нет, если не считать нескольких дворян, моих родственников и друзей, которые оказывают готовность служить, но с помощью которых я не в состоянии выполнить то, чего я не желаю»[1436]. Спустя некоторое время он вновь извещает короля о положении дел. «Я созвал, — пишет он, — всеобщее народное ополчение, но дворян явилось очень мало»[1437]. И это в то время, когда, по его же словам, на клик Лану собирается человек по 200 и более дворян[1438]. Он требует принятия энергических мер, постоянно просит присылки денег и войска, указывает на опасность апатии, которую обнаруживает правительство, но все напрасно: правительство или отделывается молчанием, или прямо сознается, что у него нет средств, нет ни денег, ни войска[1439]. Бурдейль идет еще далее: он указывает ввиду настроения знати на необходимость привлечь ее симпатию, просит присылать к колеблющимся дворянам увещательные и милостивые письма от имени короля, просит даровать некоторым из них земли и замки по первому их требованию[1440], — ему отвечают, его просят, чтобы он действовал с неустанною энергиею, приказывают присылать отчеты о состоянии дел, а о деле ни слова, несмотря на то, что об нем он писал не один и не два раза. Дворяне, сохранявшие еще верность трону, не получая поощрения, все более и более охладевали к делу королевской власти и тем открывали обширное, ничем не стесняемое поле деятельности для недовольных и гугенотов.

А между тем, в то время, когда правительство оказывалось бессильным во всех отношениях, когда апатия овладевала им, когда число недовольных увеличивалось, а партия гугенотов организовала свои силы и готова была при первом удобном случае подняться всею массою против короля, увлекая за собою и католиков, — при дворе дела шли тоже неладно, и в среде лиц, проживавших в нем, даже среди самого королевского семейства обнаружились признаки движения, которое дало делу окончательный толчок. Те личности, — представители древних и уважаемых дворянских родов, — которые прежде поддерживали короля против гугенотов и которые, благодаря своим связям и тому влиянию, какое они оказывали на массу своих приверженцев в среде католической провинциальной знати, удерживая ее в повиновении королю, теперь отделили свое дело от дела короля и стали во враждебное к нему отношение. Сыновья коннетабля Монморанси, виконт Тюренн и другие знатные дворяне с целою массою своих приверженцев образовали новую партию, поставили во главе ее герцога Алaнсонского и открыто объявили, что они желают облегчить бедственное положение народа и добиться тех прав, того положения в государстве, которые были вопреки всякому праву отняты у них чужеземцами и самим правительством. Ими руководило одно честолюбие, и они менее всего способны были облегчить народные тяготы, но у них было достаточно решимости достигнуть цели, большинство их разуверилось в правительстве и, несмотря на разъединявшую их с гугенотами розность религиозных мнений, они соединились с ними в один общий и тесный союз, в основании которого лежала общность интересов. Как политическая фракция кальвинистской партии, и члены новообразовавшейся партии политиков, как их называли в то время, стремились к одной и той цели: вырвать власть из рук пришлого элемента и гарантировать за собою, за своими членами первенствующую, влиятельную роль в государстве. Тот факт, что цели этой партии носили на себе чисто политический характер, что религия перестала играть в их глазах ту важную роль, которую они склонны были приписывать ей прежде, что, вследствие этого, они готовы были сделать всевозможные уступки кальвинистам и давали вполне искренно обещания гарантировать за гугенотами и свободу совести, и свободу богослужения на всем пространстве королевства — упрочивал этот союз, устранял недоверие, которое могли питать к нему многие из партии кальвинистов. Тогда, как мы видели, аристократическая фракция получила перевес в среде партии, и понятно, что предложение союза католиками — дворянами могло встретить здесь полное сочувствие. Гугенотское дворянство получало подкрепление, могло с помощью новых сил окончательно закрепить за собою преобладание и в союзе с этими новыми силами образовать прочную лигу, преследующую чисто дворянские интересы. Действительно, влияние, которое оказал этот союз на дальнейшее развитие партии кальвинистов, было громадно: новые элементы партии, упрочили и подкрепили своим влиянием политические, светские интересы и дали возможность быстрой выработке тех типов, блестящим образцом которых служат личности, в роде Ледигьера, Генриха IV, Шательйона, ла Форса и других.

Рассматриваемое с точки зрения последствий, какие принесло за собою для королевской власти подобное соединение, оно оказалось крайне выгодным для нее, но в ту пору, когда оно образовывалось, оно являлось крайне опасным для правительства, честолюбивые замыслы членов этой новой лиги, этой партии оппозиции, могли быть, да и действительно были удовлетворены искусным правительством в лице Ришелье, не побоявшимся раздавать ее членам видные места, и таким образом были направлены в пользу государства, которое лишило их той силы, какую они могли иметь, будучи все в одинаковой мере отстраняемы от дел. Но правительство, во главе которого стояла Екатерина Медичи, не обладало тою прозорливостью, тем ясным пониманием интересов власти, которым отличался кардинал Ришелье. Ввиду опасного настроения умов в среде католической знати правительство могло, удовлетворением честолюбия таких лиц, как герцог Алaнсонский, Монморанси-Данвиль, принц Конде и другие, направить движение если не прямо в свою пользу, то не по тому пути, по которому оно пошло; оно могло воспрепятствовать возникновению опасной для него лиги. Но правительство не оказалось способным к выполнению этой задачи. Екатерина Медичи слишком ревниво любила власть; она боялась уступить ее кому-либо и систематически противодействовала всякой попытке дать власть или влияние кому-либо из членов партии политиков.

Даже больше. В самые критические минуты она еще более раздражала их, отнимая у них и ту власть, которую они имели прежде, или просто держала их под арестом. Та система притворства и обмана, которой она всегда следовала, ее тактика — разъединять членов партии, — которую она с успехом применяла прежде и благодаря которой ей удалось отторгнуть Антуана, короля Наваррского, от союза с гугенотами и возбудить ожесточенную вражду к Гизам, коих она искусно успела выставить опаснейшими врагами кальвинистов, — эта тактика теперь потеряла силу и не могла более приносить прежних результатов. Варфоломеевская резня, которую все единогласно приписали ей, раскрыла глаза, и прежнее ее обаяние исчезло… Можно сказать даже более. Все ее усилия, потраченные в пользу усиления власти короля и ослабления оппозиции, все ее средства, которые она с такою энергиею и неутомимостью преследовала в течение долгого времени, теперь обращались против нее. Она сама, собственными руками, создала эту оппозицию.

Я имел случай указать на то, какие успехи были достигнуты централизациею во Франции. Мы видели, что они заключились гораздо более в чисто внешнем объединении страны и менее всего во внутренней работе, ассимиляции разрозненных и враждебных элементов французского общества. Но к XVI в. дело внешнего объединения было вполне почти окончено, и к этому времени стали обнаруживаться все с большею силою попытки объединить страну и внутри. То были самые разнообразные попытки, имевшие целью создать единство и судебное, и административное, попытки в большей или меньшей степени успешные, хотя далеко не достигавшие в то время, о котором идет речь, той силы, какую им придал Ришелье, а впоследствии французская революция. Элементы, враждебно настроенные против власти, стремившейся обезличить страну, объединить ее сохраняли еще в значительной степени политический характер, обладали политическим, а не одним только социальным значением. Употреблять силу против этих враждебных элементов, подавить их и сделать послушным орудием в руках власти было крайне трудно, да и вряд ли возможно. Опыты прошедшего ясно доказывали это: дворянство и города, несмотря на все понесенные ими потери, сохранили еще и в XVI в., как мы видели, привязанность к старине, к ее вольностям и привилегиям, и готовы были с оружием в руках отстаивать их против правительственного вмешательства. Чтобы ослабить эту политическую силу, необходимы были иные средства, а не одна сила, необходимо было путем медленного влияния на эти политические элементы извратить их природу, отыскать для честолюбия их представителей такую арену деятельности, на которой они сделались бы безвредны для власти, где бы их борьба и соперничество влекли их к разорению и нравственному, и материальному, и заставили бы их в лице короля искать прибежища и милости. Для буржуазии подобною ареною служили должности, которые щедрою рукою раздавала им королевская власть, и мы имели случай видеть, как мало ошиблась власть в своих расчетах, каких верных союзников, каких энергических защитников нашла она в этой среде. Для обуздания знати существовало иное средство — привлечение ее ко двору, и оно оказалось наиболее надежным и верным для достижения цели и помогло более, чем что-либо другое, созданию абсолютизма, обезличению знати. Придворные удовольствия и празднества, разврат и господство женщин, эти всегдашние орудия отвлечения мысли от вопросов жизни, медленно всасывали в себя знать, и когда всасывание было покончено — старый дух знати исчез безвозвратно, и вместо опасных соперников королевская власть нашла льстивых и угодливых слуг. Подобная замена одного настроения, одного образа мыслей другим была тем более неизбежна, что власти не было нужды прибегать к изобретательности, что в старых феодальных учреждениях; в старых нравах она находила богатый запас средств для превращения знати в сове покорное орудие. Двор был учреждением, исстари существовавшим во Франции. У каждого богатого и знатного сеньора существовали подобные дворы, в их замки собирались вассалы, к ним посылалось для обучения рыцарским доблестям молодое поколение. Те же чины, тот же блеск и великолепие, те же празднества и привычки, которые встречаются при дворе позднейших королей, господствовали и здесь в замках, в этих «школах вежливости и других добродетелей»[1441]. По мере того, как усиливалась королевская власть, двор короля стал все больше и больше привлекать к себе знать. Король был верховный сюзерен, он обладал большими, чем кто либо средствами, для того, чтобы сделать жизнь при дворе и более веселою, и более утонченною. Но короли мало обращали внимания на это могучее средство обезличения знати. Людовик XI, всю жизнь свою боровшийся против знати, стремившийся подавить и ослабить ее, систематически отвергал это средство, не любил ни двора, ни его увеселений. Но не прошло и ста лет после его смерти, как эта сила, это средство против знати было сознательно применено к французскому дворянству, и уже в XVII в., в промежуток времени около 60 или 70 лет успело принести свои плоды. Личности, которых лет 70 тому назад не могли отторгнуть от партии оппозиции самые выгодные и почетные предложения, теперь бросили ее для звания коннетабля или маршала Франции; люди, говорившие с отвращением о дворе и его нравах, с увлечением принялись за чтение книг, в которых искусство жить при дворе, заискивать милости было обращено в науку. Трактаты, образцом которых может служить книга неизвестного автора «Traicté de la cour», пользовались большим вниманием публики, выдерживали по нескольку изданий[1442]. А предметы, о которых шла в них речь, отличались новизною точки зрения, с которой их рассматривали. Тут шло дело «о правилах как вести себя при дворе», преподавались начала лицемерия и низкопоклонства, уничижения и ловкости; разбирались средства, как понравиться королю, втереться к нему в доверие, как подавить те страсти, которые могут сделать человека сильным, но зато и неприятным, и как развить те, которые приятны и угодны, но которые унижают человека. Рассматривались тщательно все возможные изменения в привычках и характере короля и предлагались приемы, как понравиться ему, как приладиться к его нраву[1443]. То были правила, составленные для личностей, которые лишь в милостях двора находили удовлетворение своему честолюбию и тщеславию. «Тот, кто хочет вести жизнь невинную и отличную от обыкновенного образа жизни людей, говорит автор упомянутого трактата, тот лучше всего сделает, если не станет показываться при дворе»[1444].

Наука, преподаваемая знати, не осталась лишь на бумаге, она перешла в жизнь, проникла до мозга костей в нравы тогдашней знати. Тот дух соперничества из-за знатности рода, то местничество, которое всегда отличало знать, спорившую еще и в Средние века из-за того, кому должно председательствовать на Штатах, кто имеет право на занятие высшего и более почетного места и т. п., был обращен при таком настроении в пользу королевской власти, послужил богатым материалом для выработки придворных нравов, для укоренения их. В эпоху Фронды дело дошло до крайних размеров. Дух двора овладел знатью вполне, и она из-за спора о праве сидеть в присутствии королевы, о праве иметь при дворе кресла, подстилать под ноги более длинное сукно, въезжать в Лувр в экипажах, пользоваться привилегиею поцелуя королевы и т. п. забывала о существовании более важных вопросов о независимости и свободе сословия. Среди знати возбуждало гораздо большее смятение и неудовольствие дарование права сидеть при короле кому-либо из тех, кто, по ее мнению, не обладал этим правом, чем все большее и большее нарушение ее политических прав.

Как политическое средство, направленное к обезличению знати, двор получил свою организацию впервые в царствование Людовика XII. Его жена, Анна Бретанская, стала призывать ко двору женщин, образовала из них громадную свиту и сверх того потребовала увеличения числа дворян, состоявших при дворе в качестве гвардии[1445]. Та скучная и простая, чисто мещанская жизнь, которую вел Людовик XI, исчезла навсегда, и празднества, увеселения, поглощавшие громадные суммы, едва не половину всего бюджета, сменяли одно другое, делали из двора место, где жизнь приобретала наибольшую привлекательность. Могущественнейшие лица в государстве, герцоги Алaнсонский и Вандомской, Дюноа, Фуа и другие с целью приобресть над ними громадное влияние, желали превратить их в послушное орудие своей воли, и двор скоро стал центром, куда устремлялись многие из знати, где утонченность нравов, вежливость и любовь превращали неотесанных провинциальных варваров в блестящих кавалеров, прислужников женщин и льстивых угодников короля. Любовные похождения и интриги увлекали всех, кто являлся ко двору, на кого пахнула его атмосфера, и знать выучилась идти по ветру, зорко следить за настроением короля, за его привычками, и из умения угодить ему, подделаться под него сумела сделать могучее средство карьеры. Уже и тогда, по словам Тремуйля, дворяне приучились действовать из-за пустой славы, честолюбия, превращать добродетель в порок, достигать цели путем лицемерия[1446]. Сношения с Италиею, ее утонченная цивилизация, ее нравы и картина роскошной жизни, которую французы видели при дворах итальянских владетелей, оказали сильное действие на умы, и французский двор уже при Франциске I и Генрихе II занял первенствующее место в Европе по тому разврату, той роскоши, которые господствовали в нем. Число женщин увеличилось, а вместе с ними увеличилась и привлекательность двора. Мы уже имели случай видеть, какова была жизнь, которую вели придворные. Уже и прежде мерилом достоинства служили не качества лица, не его богатства, а близость к королевскому дому, так что даже какой-нибудь знатный и могущественный дворянин обязан был преклонять колено пред «дочерью Франции»; теперь это обратилось в привычку, сделалось вполне естественным явлением, и, кроме того, тот стал считаться сильнее, влиятельнее, кто мог добиться больших милостей у короля, кто был настолько ловок, чтобы приобресть его любовь и доверие. Уже и прежде, при дворе Карла VII и других королей, существовал определенный порядок при торжественных выходах, существовали правила, как и где кто должен стоять, «каждый по своему достоинству», какой порядок соблюдать при крещении новорожденного из королевского дома, при похоронах короля, при его обеде и т. п., идти ли рядом каким-нибудь двум знатным лицам, или одному впереди другого на насколько шагов, держаться ли им за руки, или нет (hucher à la main), подавать кушанье с открытой или покрытой головой, в какой комнате, с какими обоями, на какой кровати спать и каким одеялом укрываться[1447], — теперь все это было разработано и развито еще с большею точностью и пунктуальностью, и вопрос о том, кто должен присутствовать при одевании и раздевании короля, при его отходе ко сну и т. п. составлял предмет споров и соперничества; этой чести стали всеми силами добиваться придворные, терявшие среди оргий и разврата свои старые воспоминания, свои перешедшие от прадедов чувства.

Правда, этот первый опыт применения к знати политического орудия объединения, централизации не пустил глубоких корней. Провинциальная знать в большинстве дурно смотрела на роскошь и разврат двора, но ее занимали внешними войнами; члены же высшей знати, хотя, как, например Тремуйль, и понимали вред влияния двора, но получая при дворе важные места, занимая высшие и важнейшие места в государстве, приобретая возможность влиять на ход дел, раздавать места своим приверженцам, предпочитали молчать и мало по малу, незаметно всасывались в эту новую жизнь. Личные качества королей, особенно Франциска I, их любезность, приветливость, их рыцарские наклонности, нравившиеся знати, удовлетворявшие ее старым воспоминаниям, еще более связывали знать с троном, нечувствительно приучали в нем одном, в его милостях и щедрости искать удовлетворения своего честолюбия, и недовольство провинциальной знати не находило в ее среде никакой поддержки. Турниры, блестящие празднества, женщины, все это кружило головы, заставляло забывать интересы сословия. Если бы дела шли в том же направлении, — трудно допустить, чтобы смуты нашли такую сильную опору, какую им удалось найти, чтобы придворная знать восстала против короля и восстала такою значительною массою, и мы, быть может, уже в XVI в, видели бы то, что представляла Франция в XVII в. Постыдный мир, заключенный в Като-Камбрези, потом господство Гизов и позорное изгнание от двора всех тех дворян, которые явились с поздравлениями к новому королю Франциску II[1448], и ряд других событий в том же роде поставили дела в иное положение, потрясли здание, выводимое с таким усердием королями. Лица, привлеченные ко двору во времена Франциска I и Генриха II, лица, которые отказали бы в то время в поддержке восстанию, теперь готовы были это сделать, и недоставало какого либо решительного шага со стороны правительства, чтобы толкнуть их в объятия уже формировавшейся оппозиции в лице провинциальной знати, принявшей кальвинизм. Опасность для правительства ослаблялась лишь вследствие того обстоятельства, что оппозиционное движение носило на себе в начале исключительно религиозный характер, но это вряд ли могло долгое время удерживать от союза с кальвинистами.

При таких обстоятельствах на арену политической деятельности выступила Екатерина Медичи. От ее ума, прозорливости и ловкости, от того, как она поставит себя по отношению к придворной знати зависело в значительной степени, если не изменить положение дел, — это было не в ее власти, это являлось результатом общих причин, на которые влиять она не могла, — то ослабить его, удерживая высшую знать, привыкшую жить при дворе, искавшую в нем арену для своего честолюбия, от прямого участия в борьбе, ограничивая борьбу лишь провинциальною знатью и немногими городскими общинами. В ее руках находилось могучее орудие обуздания знати — двор, и только от того, насколько могла и умела она воспользоваться им, сделать еще более привлекательным, насколько была она в силах не отступать в сторону от этого пути, зависело выполнение той программы, которую она начертала, программы, имевшей целью окончательно усилить королевскую власть, сделать ее абсолютною. Екатерина Медичи вполне поняла и свое положение, и пользу тех средств, которые были у нее в руках, и с замечательным искусством воспользовалась теми силами, которые давал в ее распоряжение двор.

Дочь Лоренцо Медичи, того самого, которому Макиавелли посылал своего «Государя», сирота с первых дней своей жизни, она была воспитана в той атмосфере лжи и лицемерия, которая господствовала при дворах тогдашних итальянских владетелей, привыкла с детских лет видеть, как неразборчивы были тогда на средства к достижению цели, и испытала уже и тогда превратности судьбы, сделавшие ее игрушкою в руках тех политических партий, борьба которых в это время достигла до крайних пределов ожесточения[1449]. Миниатюрная, тщедушная, с резкими чертами лица и большими глазами, отличавшими род Медичи, она обладала чрезвычайно живою и впечатлительною натурою, с юных лет отличалась своими способностями,[1450] и те события, в которых ей мимо воли пришлось играть роль, произвели на нее сильное впечатление, не изгладившееся с летами[1451]. Ей было 14 лет, когда в силу договора между королем Франции и ее дядею Климентом VII, она была отвезена во Францию в качестве невесты Генриха, второго сына Франциска I, впоследствии короля Франции Генриха II, и здесь очутилась вновь среди нравственной атмосферы, сильно напоминавшей ее родину, среди распутства и огрубелости чувств, которые, употребляя выражение Шатобриана, составляли выдающиеся черты эпохи Валуа[1452]. Народ встретил ее дурно; ее происхождение, принадлежность к семье, предки которой были купцами, тот факт, что расчеты, связанные с нею, не осуществились, делали ее крайне непопулярною[1453]. Ей пришлось преодолевать сильные препятствия, чтобы изменить господствующее по отношению к ней настроение, пришлось изощрять свой ум в изобретении средств, как привлечь к себе сердца будущих подданных. Ее ловкость, изящные манеры, ее ум и веселость успели мало по малу ослабить дурное впечатление. Франциск I был в восторге от нее, стал предпочитать ее общество всякому другому и сразу привлек к себе молодую натуру, и она подчинилась его влиянию, его идеям, усвоила твердо все его принципы, его любовь к роскоши и увеселениям, к пышности двора, как к лучшему политическому орудию и, «созданная руками великого короля, никогда не забывала того, чему выучилась у него, а, напротив, всегда старалась подражать ему, даже превзойти его»[1454]. Окруженная развратным двором, имея постоянно пред глазами примеры низости и лицемерия, интриг и пустого тщеславия, она приучилась смотреть с пренебрежением на людей, привыкла оценивать их с самой дурной стороны, она приучилась смотреть с пренебрежением на людей, привыкла оценивать их с самой дурной стороны, и в удовлетворении их тщеславия и низких страстей увидела лучшее средство повелевать ими, приковывать, привлекать к себе, к своему делу; но сама оставалась чистою и незапятнанною, сумела сохранить свое женское достоинство[1455], чем еще больше увеличила силу своего влияния, стоя в стороне от общего увлечения, обладая возможностью управлять им. Еще в то время, когда она была только наследницей престола, а потом королевою без власти и влияния, королевою, вынужденною безмолвно выносить господство и власть соперницы, Дианы де Пуатье, она как верная ученица Франциска обратила все свое внимание на выработку средств производить влияние на людей, пользоваться их дурными качествами. Она предалась науке, постоянно читала, училась, собирала книги, учила своих детей, внушала им понятия о высоком значении и роли королевской власти, о ее недосягаемости,[1456] и в то же время формировала двор, организовала свиту, этот знаменитый впоследствии legion volante, изощряла свой ум в изобретении средств понравиться, поразить блеском и пышностью. Всякий раз она являлась в новом костюме, одевала в изящные костюмы своих дам, всякий раз изобретала то новый какой-нибудь танец, то новый балет, то игры[1457]. И вот когда наконец власть попала в ее руки (во время малолетства Карла IX), когда наконец она могла удовлетворить своему честолюбию, своему affetto di signorreggiare, она оказалась вполне приготовленною к новой роли. Ее честолюбие и властолюбие не давали ей возможности легко или небрежно относиться к делу, постоянно возбуждали к неутомимой деятельности, а выработка средств нравиться, влиять, привлекать к себе людей открывала ей обширную арену. Она не жалела денег, готова была войти в неоплатные долги, — что действительно и случилось с нею, — но ни за что не решилась расстаться с излюбленным политическим орудием. Ее женская свита возросла до размеров, невиданных при дворе, места увеселения, замки, роскошь и красота которых возбуждают удивление и теперь, вырастали под ее руками один за другим, празднества и увеселения сменяли одно другое, и она не щадила ничего, чтобы, по выражению Брантома, «доставить удовольствие народу»[1458]. Ее апартаменты, доступа в которые всегда с особенною ревностью добивалась знать, считались в то время plaisir de la cour. Сюда всегда собирался цвет красоты и изящества, собирались дамы и девицы, «костюмы которых превращали их в богинь», здесь велись самые веселые разговоры, играла музыка, давались представления комедий, сочиненных услужливыми придворными пиитами,[1459] и все было «прекрасно, блестяще, величественно»[1460]. Торжественные залы, где устраивались балы, затмевали все, что когда либо существовало, и «они блестели, как звезды на ясном небе»[1461]. «Словом, двор был таков, что, когда королева-мать умерла, все единогласно стали утверждать, что двор перестал быть двором, что никогда впредь не будет во Франции второй королевы-матери»[1462]. Любезность и приветливость самой Екатерины Медичи, выходившей обыкновенно ко всем дворянам, которые являлись ко двору, упрашивавшей их в самых лестных выражениях любить короля, исполнять его приказания, напоминавшей им об услугах, когда-то оказанных королям их предками, умевшей задеть самую чувствительную их струнку, — она превосходно знала историю и генеалогии дворянских домов, — все это кружило головы, возбуждало восхищение, делало гордых дворян покорными[1463]. А тут представлялась их глазам блестящая группа девиц, этих «скорее небесных, чем земных созданий», и судьба знатного гордеца была решена: дворянское сердце сгорало в том огне, который зажигали в нем красавицы[1464]. Дворянин попадал в расставленные сети, с любовью и уважением взирал на благодетельную королеву, страшился навлечь на себя ее гнев или нерасположение, и она могла ворочать им по своему произволу, зорко следила за каждым его шагом, знала все его мысли и поступки[1465].

То не было со стороны Екатерины Медичи пустою прихотью, не вытекало из пустой любви к роскоши и увлечениям; напротив, в ее руках все это было сознательным орудием порабощения ненавистной ей знати, которая по своему положению и традициям могла претендовать и действительно претендовала на первенствующую роль в государстве. Со дня смерти мужа она не снимала простого и траурного костюма и лишь заботилась о том, чтобы ее свита наряжалась пышно, красиво и богато под угрозою опалы[1466]. Вынужденная уступить ласки мужа ненавистной сопернице, она заглушила в себе чувство любви и, поощряя любовь других, смотрела на нее как на выгодное орудие, на прибыльную операцию. Все ее внимание поглощено было государственными делами, усиление власти короля сделалось предметом ее любви, и она обратила все свои силы на удовлетворение этой любви. Вот как поучала она своего сына: «Я желала бы чтобы вы избрали определенный час для вставания от сна и поступали для удовольствия знати так, как всегда поступал покойный король, ваш отец, потому что, когда он надевал рубашку или ему приносили платье, то все принцы, сеньоры, кавалеры, дворяне входили в спальню, король вступал с ними в беседы, и это доставляло им большое удовольствие; также я желала бы, чтобы вас сопровождали принцы и сеньоры, а не одни стрелки, как это вы допускаете, чтобы по выходе от мессы вы давали хотя бы два раза в неделю аудиенцию, что бесконечно нравится вашим подданным, а потом, после пребывания у меня или у королевы чтобы все знали порядки двора (façon de cour), проводили час или полчаса среди общества; чтобы в три часа по полудни вы выезжали верхом гулять с целью показаться и доставить удовольствие знати; проводили время с молодежью в играх и благородных упражнениях, и хотя бы раза два в неделю устраивали балы, так как я слышала, как ваш дед говорил, что для того, чтобы французы любили короля и чтобы они жили с ним в мире, необходимо доставлять им удовольствия и занимать их чем-нибудь; с этою целью полезно устраивать турниры, потому что французы так привыкли к военным упражнениям, что кто не доставляет им этого, тот вынуждает их заняться более опасными делами; это послужит средством для водворения спокойствия в стране, и удовлетворит умы настолько, что они не будут делать ничего дурного»[1467]. Все эти правила не были лишь мертвою буквою, — Екатерина Медичи старалась применять их со всею строгостью, и впоследствии развила их и заставила своего сына, Генриха III, устроить особую эстраду, на которой должен был обедать король, отдельно от придворных[1468]. Всем этим она думала сдерживать знать, влиять на нее.

Но это составляло лишь одну сторону общего плана, и влияние, какое она могла приобресть на дворян этим путем, было скорее отрицательное; она заставляла знать жить при дворе, угождать королю, занимала знать, отклоняла ее от опасных для власти действий, но не создавала вполне послушных орудий своей воли. Женщины, любовь, развитие чувственных инстинктов, над чем она работала особенно старательно, давали ей в руки средства достигнуть и этой важной цели. Держа в строгом повиновении придворных дам, она делала из них орудия для своих целей и сближая их с знатными дворянами, отдавая их честь в жертву своим политическим планам, достигала того, что отторгала от враждебной правительству партии важнейших и влиятельнейших из ее членов. Так поступила она с мадемуазель Руэ, при посредстве которой ей удалось вполне овладеть волею и самою личностью короля Наваррского[1469]; точно такой же прием употребила она по отношению к принцу Конде и мадемуазель Лимейль, которой она приказала, по словам современников, удовлетворять прихотям принца, надеясь этим путем завладеть им, как уже завладела королем Наваррским,[1470] подчинить его вполне своей воле, своим желаниям[1471]. Она умела так ловко обделать эту интригу, что кальвинистской знати пришлось выдержать с принцем Конде упорную борьбу, грозить ему анафемо[1472]. Придворная знать, благодаря такой политике, удерживалась в строгом повиновении, была удовлетворена вполне, так как ей были предоставлены места и в королевском совете и в управлении государством, и кроме того, она находила здесь наиболее широкое поприще для веселья, любви и рыцарских подвигов. Обычай, существовавший при дворе, обычай, в силу которого молодому дворянину, взятому ко двору на воспитание, приставлялась особая метресса[1473], еще более упрочивал за властью возможность оказывать влияние на знать.

Средства, употребленные в дело Екатериною Медичи, привели именно к тем последствиям, каких она была вправе ожидать. Значительное число членов высшей знати, личности вроде герцога Монпансье, принца Рош-сюр Йониа, маршала Монморанси, Данвиля, Коссе и др., были связаны с интересами короля, с двором самыми сильными узами, и эта связь была результатом усилий Екатерины Медичи. Монпансье, например, игравший в царствование Генриха II и Франциска II, незначительную роль, благодаря политике королевы-матери получить место губернатора Турени и Анжу, а впоследствии сделан наместником короля в Гиени, Пуату, Сентонже и др. областях. То была мера, вызванная жалобами принцев крови на то, что их удаляют от дел, что им не дают возможности получать должности, находиться подле короля; и вот Монпансье является постоянно ко двору, получает от короля знаки благоволения[1474]. Когда по смерти короля Наваррского, он потребовал места в королевском совете и грозил перейти на сторону оппозиции, Екатерина Медичи так ловко сумела обойти его, что он счел себя вполне удовлетворенным и стал защищать дело королевской власти еще с большей энергиею, чем прежде[1475]. Что им руководило в этом случае — удовлетворенное самолюбие и тщеславие, — лучшим доказательством тому служит тот факт, что он вторично бросил двор и объявил себя «недовольным» (malcontent), когда ему отказали в первом месте при церемонии коронования Генриха III, месте, на которое он претендовал, ссылаясь на свое происхождение[1476]. Принц Рош-сюр Йонн, обнаруживавший открыто свое сочувствие делу гугенотов, бросил партию оппозиции и променял ту роль, которую он мог играть в этой партии, на роль наставника короля[1477]. Такими же средствами были удержаны при дворе и сыновья коннетабля Монморанси, и почти все они, а особенно Данвиль, отличались в войнах с гугенотами своею жестокостью к ним и ревностью в защите королевской власти[1478]. Гораздо труднее было привлечь ко двору гугенотскую знать, принявшую новое учение отчасти под влиянием ненависти ко двору, к его нравам и новым обычаям, относившуюся ко двору враждебно и в силу политических мотивов, что выразил яснее всего Лану в своих трактатах, и вследствие религиозных убеждений в силу влияния пасторов и Кальвина, постоянно предостерегавшего знать от соприкосновения с двором с его «искушениями, могущими поколебать и самых сильных»[1479]. Все усилия Екатерины Медичи поколебать в этом отношении важнейших представителей партии оппозиции долгое время оставались тщетны; гугенотская знать упорно отказывалась являться ко двору и решительно воспротивилась желаниям принца Конде, открыто угрожала оставить его на произвол судьбы. Но влияние, каким стали пользоваться при дворе сыновья Монморанси, заявленное ими требование — привести дела в мирное состояние, удовлетворить требованиям гугенотов, требование, находившее поддержку в Екатерине Медичи, наконец, заключенный с гугенотами мир в Сен-Жермене открывали Екатерине Медичи возможность оказать влияние и на неподдававшуюся гугенотскую знать. Мы видели, какое сильное впечатление произвел мир в Сен-Жермене на гугенотов, как сильно ослаблено было их недоверие, как они откликнулись на призыв ко двору и толпами стали являться то в Блуа, то в Париж. От Екатерины Медичи зависело теперь дать направление делам сообразно ее цели, овладеть вполне теми личностями, которые когда-то упорно отказывались от двора, а теперь не внимали предостережениям своих собратий, их просьбам не ходить «в развращенный Вавилон».

Екатерина Медичи не поняла своего положения, не поняла того, какое громадное влияние могла она оказать на дворян гугенотов, явившихся ко двору, как легко было при помощи выработанных ею же приемов, путем развлечений, любви, внимания и прочего завладеть большинством строптивой знати. Сближение представителей дома Монморанси с гугенотами, любовь, которую успел внушить ее сыну, герцогу Алансонскому, Колиньи, наконец, то влияние, которое гугеноты приобретали при дворе, рядом с опасением лишиться той власти, которую она имела, опасением, вызванным в значительной степени придворными сплетнями, навели на нее ужас и заставили решиться на такой шаг, который погубил все ее труды предшествующих лет, все ее расчеты и ожидания. Еще до мира в Сен-Жермене, она стала окружать себя выходцами из Италии, людьми в роде Бирага, Реца, бесцеремонными, беззастенчивыми в выборе средств и, как вообще все выскочки, желавшими во чтобы то ни стало нажиться, забрать в свои руки управление делами государства. Им не по нраву приходилось преобладание при дворе знати, они сами хотели захватить все в свои руки и употребляли все усилия, чтобы подняться при дворе, чего можно было достигнуть уничтожением таких опасных соперников, каковы были Монморанси и другие. При том нравственном состоянии, в каком находилась Екатерина Медичи, им не трудно было влиять на нее, и они действительно влияли на нее, выставляя постоянно на вид необходимость утвердить на прочных основаниях королевскую власть, истребить навсегда опасных дворян. Их предложения, их советы действовать в чисто итальянском духе, могли найти полный отголосок в Екатерине Медичи, не отличавшейся способностью выбирать средства, не задумывавшейся над тем нравственны или безнравственны предлагаемые средства: для нее было вполне безразлично каковы эти средства, — главное заключалось в том — приведут ли они к цели. Беседы с Понсе еще более усилили в ней решимость действовать энергически, не разбирая средств. Открытые приготовления с крайним отвращением и страхом, заявление короля, что Колиньи научает его считать свою мать своим опаснейшим врагом, заставили ее, очертя голову, броситься по тому пути, опасных последствий которого она не предвидела[1480]. Финансовые затруднения правительства, опасность банкротства и возможность воспользоваться богатствами, которыми владели гугеноты, заставляли ее еще сильнее избрать этот путь[1481]. Резня была решена, а то влияние, какое она приобрела над сыном, давало ей возможность привести ее в исполнение.

То была первая и самая важная ошибка, которую совершила Екатерина Медичи. Усиливаясь упрочить за собою то влияние на дела, которое, как ей казалось, она неизбежно потеряет, коль скоро начнется война с Испаниею и Колиньи и Монморанси овладеют королем, она, ввиду этого, как и с целью установить абсолютную власть в королевстве и избавиться от знати, решилась истребить не только гугенотов и их вождя Колиньи, но и дом Монморанси, как наиболее сильный и могущественный в государстве. Короля убедили в необходимости решиться на это: ему доказали, что маршал Монморанси с 25-тысячным войском готовится сжечь Париж. Лишь благодаря тому обстоятельству, что маршал находился случайно не в Париже, а в своем загородном доме, головы его братьев и приверженцев были сохранены. То было чистою случайностью, но всем этим лицам сделались известны и намерения, и неудавшийся план королевы-матери, и те цели, крайне вредные для знати, которых она стремилась достигнуть, начиная резню. Взрыв сильнейшего негодования встретил действия королевы, и вся придворная клика с Монморанси и герцогом Алансонским во главе единогласно осудила королеву, осудила ее «бесчеловечные» действия[1482]. Та связь, которая соединяла интересы всех опальных с интересами королевы, то уважение, с каким они относились к ней, и та энергия и ревность, какую они обнаруживали всегда, когда дело шло о защите короля, пали, когда они увидели, что дело идет не более и не менее, как об истреблении знати с целью, как думали многие из них, воспользоваться ее имениями[1483]. Герцог Буиллон, обнаруживший постоянно свою юношескую преданность и любовь к королю, радовавшийся тому особенному вниманию, какое оказывал ему Карл IX предпочтительно пред другими, приучившийся вполне к придворной жизни, лгавший и сквернословивший, чтобы только понравиться королю[1484], теперь, после резни, которая грозила, по его убеждению, снести голову и ему, герцогу Буиллону, стал иным человеком. «Это бесчеловечное дело, — пишет он в своих мемуарах, рассказывая о событиях 24 августа, — поразило меня прямо в сердце, заставило меня полюбить гугенотов и их религию, хотя я не имел тогда ни малейшего представления о ее сущности»[1485]. С Коссе, братьями Монморанси и всеми их приверженцами произошла подобная же перемена в их отношениях к власти. Они открыто порицали действия правительства, перестали доверять ему, отделились от него и стали постепенно организоваться в партию, не перестававшую сноситься с гугенотами, заявлявшую сочувствие их делу. Маршал Монморанси старался даже отклонить своего племянника, герцога Буиллона, от участия в осаде Рошели, опираясь на то, что дело Рошели — справедливое дело, и что, напротив, война, которую вел король с гугенотами, дело в высшей степени неправое[1486].

Екатерина Медичи подготовила, таким образом, новый материал, новые силы для оппозиции и борьбы с правительством; собственными руками создала она эту оппозицию, крайне опасную для нее и королевской власти, так как деятели этой оппозиции находились при дворе, занимали по инициативе самой Екатерины Медичи места губернаторов и военачальников, имели много приверженцев в среде знати, обладали большими материальными средствами, наконец, глубоко изучили характер королевы, ее цели и стремления, узнали нравственные и материальные силы и средства правительства.

Но Екатерина Медичи не остановилась на этом одном и пошла еще дальше по пути, на который она однажды попала в ущерб собственным интересам, вопреки той политике, которой она с успехом следовала прежде. Открыто стала она замещать новые места итальянцами, новыми людьми, часто без роду и имени, окружила себя ими, постоянно совещалась с ними и перестала обращать внимание на тех, кто отличался знатностью рода, кому она прежде высказывала знаки своего расположения, не внимала их советам. Первую роль при дворе стали играть не принцы крови, не знатные старинные французские дворяне, а личности в роде Реца, Бирага, герцога Неверского, и вновь Гизы и кардинал Лотарингский, эти пришельцы и выскочки, соперники дома Монморанси, личности, ненавидимые большинством знати, искавшие популярности лишь у черни, выступили на арену деятельности. Королевский совет был составлен из лиц, заведомо враждебных знати и в частности дому Монморанси, и честолюбие дворянства не находило благодаря новой политике, усвоенной правительством, удовлетворения, а те, кто еще сохранил за собою прежнее положение в государстве, не пользовались влиянием, сделались предметом подозрений, недоверия, даже ненависти, да кроме того, если их оставляли в местах, или давали им поручения, как, например, Данвилю, то со специальною целью возбудить к ним недоверие в среде гугенотов. Роль, которую стали играть при дворе те личности, которые прежде добивались права жить в нем, которые были даже привлечены самою Екатериною Медичи, совершенно переменилась и обратилась в крайне унизительную и жалкую. Они были окружены шпионами; их комнаты, даже комнаты принцев крови, постоянно посещались по приказанию королевы солдатами для производства обысков; им не позволяли держать при себе больше одного лакея, отказывали в праве присутствовать при вставании и одевании королевы, не допускали под пустыми предлогами к королю, отказывали в аудиенции в присутствии всего двора[1487]. Прежнее обращение исчезло, — maigre mine встречала часто опальных придворных; а тут присоединялось еще и вечное беспокойство, постоянная боязнь за свою жизнь. «Мои друзья постоянно извещали меня, — говорил король Наваррский перед судом, — что готовится новая Варфоломеевская ночь и что ни я, ни герцог (Алансон), также как и другие, не будем пощажены; кроме того, виконт Тюренн сообщил мне как факт, считающийся верным при дворе, что Виллеруа привез приказ совершить резню и что рождение сына ускорит мою смерть; некоторые из дворян моей свиты получили предостережение и совет от дворян, своих друзей, из свиты Гиза, перебраться из моего квартала, где они не безопасны, и Гаст, встретившись со мною, громко объявил мне, что как только Рошель будет взята, гугенотов и неокатоликов принудят заговорить иным языком. Я предоставляю вам обсудить, имел ли я право не верить всем этим предостережениям, а особенно предостережению со стороны лица, близкого к королю Польскому»[1488].

Все эти факты должны были оказывать сильное впечатление на людей, у которых честолюбие и тщеславие были врожденными качествами, качествами, которые Екатерина Медичи старалась всеми силами развить и поощрить, на людей, привыкших находить при дворе иное обращение, играть и в нем, и в государстве иную роль, а не ту, на которую они были осуждены теперь. И эти люди все более и более отшатывались от двора, все сильнее и сильнее стали стремиться выйти из своего унизительного положения.

Но Екатерина Медичи находилась в непонятном ослеплении насчет своих сил, казалось и не подозревала возможности дурного исхода дел, возможности присоединения недовольных и опальных дворян к врагам государства, поднявшим знамя бунта, я продолжала идти по прежнему пути, нагромождая одну ошибку на другую. Тогда как раз началась осада Рошели, взятие которой представлялось делом несомненным для правительства, ослепленного насчет положения дел и своих сил. Целая армия была снаряжена для этой цели, и к ней были присоединены все отрекшиеся от кальвинизма, все неокатолики, а также герцог Алaнсонский, король Наваррский, принц Конде, герцог Буиллон и многие другие личности, положение которых при дворе было одинаково дурно, которые вполне сочувствовали делу гугенотов. Екатерина Медичи рассчитывала на то, что одно присутствие при осаде Рошели корифеев партии, как и личностей, дружелюбно относившихся к Колиньи и только случайно избежавших одинаковой с ним участи, их участие в уничтожении одного из сильнейших оплотов кальвинистов, возбудят раздор в среде партии и ослабит ее силы, и без того уже почти уничтоженные (как она думала) Варфоломеевскую резнею. Напрасно маршал Таванн указывал на бесполезность, даже вред этой меры, напрасно доказывал он, что присутствие герцога Алансонского и короля Наваррского в лагере под Рошелью поведет лишь к тому, что Рошель не будет взята[1489], — его не слушали, ему не верили. А между тем он был прав и один понимал, какую ошибку делает правительство, отправился под Рошель всех недовольных, открывая им возможность сблизиться, сговориться на свободе.

Его предсказания оправдались. Едва только прибыл Бирон в лагерь, как сразу почти подметил признаки возникающих замешательств, происходящих от скопления разнородных элементов в армии. Не успел он приступить к осаде, на успешность которой он возлагал такие большие надежды, как тотчас же встретился с затруднениями, которые должны были в окончательном результате повести дело к неудачному исходу и которые вынудили у него сознание, что ему выпало на долю слишком тяжелое бремя возиться с армиею, находившеюся под его начальством[1490]. Уже в конце декабря Бирон доносил королю, что солдаты обнаруживают крайнее неповиновение и что они открыто заявляют о своем желании разойтись по домам[1491]. То было простое проявление нарушения дисциплины, ясно выраженное не желание служить и драться, но начатое движение обратилось вскоре в более серьезное. В первом же письме, написанном после того, в котором изложено донесение об отсутствии дисциплины в армии, он говорит о вспышках, которые обнаружились с особенною силою среди солдат. «Ваше Величество! — пишет он королю, — вы послали меня осаждать Рошель, а вместо того я сам нахожусь в осаде. Капитан Мартен совершает всякие неистовства и ведет словесно и письменно самые странные речи»[1492]. А эти речи были такого рода, что Бирон был вынужден прямо заявить королю, что он «гораздо более опасается Мартена, чем жителей Рошели»[1493]. «Его речи, — пишет он в послании от 10 января, — чрезвычайно опасны и ужасны, и в состоянии заставить страшиться всякого»[1494].

То было зерно целого движения, которое вскоре началось под Рошелью и к которому пристали все недовольные, пристал и герцог Алансонский.

Скопление элементов неудовольствия в лагере давало этому движению особую силу, сближая людей, с самими разнородными стремлениями и целями. Тут были и неокатолики, личности, которым приходилось выбирать между папою и палачом и которые сделались католиками, сохраняя в сердце привязанность к старым своим верованиям: их насчитывалось в лагере более четырехсот человек, и все это были или принцы крови, или знатнейшие дворяне; была и значительная масса лиц, принадлежавших прежде к числу рьяных защитников католицизма, сохранивших верность своей религии и теперь, но крайне недовольных двором и его новыми порядками, стремившихся к реформам в государстве во чтобы то ни стало, раздраженных преобладанием в управлении государством иностранцев, личностей низкого происхождения, относившихся к ним, дворянам, с пренебрежением, с трудом дававших им аудиенции, грабивших казну, разорявших народ[1495]. Еще во время бракосочетания Генриха Наваррского между этими двумя политическими фракциями произошло сближение, и Колиньи стал уважаемым лицом даже для тех придворных, приверженцев дома Монморанси, которые прежде вели с ним ожесточенную борьбу. Кровь Колиньи и общность той опасности, которая грозила всей знати, освятили и скрепили новый союз, — пребыванье под Рошелью повело их еще далее по этому пути, и их настроение по отношению к гугенотам стало таково, что рьяные католики, приверженцы Екатерины Медичи и Генриха Анжуйского, прямо заподозрили их в отношениях с осажденными, в передаче им сведений относительно планов осады[1496]. Действительно, с первых же дней осады, едва только вся эта клика дворян и недовольных, и неокатоликов, прибыла с Генрихом Анжу в лагерь, как в ее среде началось серьезное движение. Большинство членов новообразовавшейся партии, которая получила название «партии политиков» уже до мира в Сен-Жермене, когда Монморанси и его приверженцы впервые потребовали увеличения гарантий для кальвинистов, порешило поднести королю прошение, с целью добиться изменения существующих порядков и восстановления январского эдикта, и намерение это было так твердо принято, что маршалу Монморанси, отличавшемуся своими миролюбивыми наклонностями, с трудом удалось убедить их оставить начатое дело[1497]. Начатое движение затихло, но это было на время, и не прошло и месяца, как вновь начался ряд новых попыток, с целью действовать уже вооруженною рукою, освободить Рошель и в союзе с протестантами добиться тех прав, которых лишало их господство итальянцев. То были попытки крайне слабые, окончившиеся лишь одними приготовлениями, но они показывали, что существуют уже сильные элементы будущих смут, что формируется новая сила, отрешившаяся от власти, готовая действовать заодно с гугенотами против правительства. Во главе движения стал виконт Тюренн, натура кипучая и полная энергии, наскучившая сидеть смирно, сложа руки.

Он был одною из наиболее выдающихся личностей новой партии и представлял собою один из тех типов, которые все чаще и чаще стали появляться на французской почве. В нем тесно и неразрывно соединялся и чисто средневековый человек, с его рыцарскими наклонностями, гордостью и энергиею, с его высоким уважением к знатности рода и сильной любовью к войне и военным упражнениям, и человек нового времени, выработанный двором и новыми условиями жизни, человек, в котором честолюбие и тщеславие успели пустить глубокие корни, который привык хитрить и лицемерить, унижаться, когда нужно, и высказывать себя безусловно честным, когда того требовало положение дел. Подвижной, вечно ищущий деятельности, храбрый до безумия, он никогда не унывал, постоянно был весел, любил общество, обладал способностью сделаться душою его, влиять на людей, приковывать их к себе, и с этой стороны сильно напоминать другого современного ему деятеля, Монбрэна, этого истого феодала времен первых Капетингов. Но рядом с этим у него были качества, выработанные благодаря влиянию той новой обстановки, в какую попала знать. Он отличался тщеславием, его снедало страшное, ненасытное честолюбие, целью его стало добиться высокого положения, играть роль, и он из всех сил старался заставить говорить о себе, прославить свое имя. Он любил блеск и пышность и готов был многое отдать за право быть при дворе, блистать в нем, за улыбку короля или его милостивое внимание. Его можно было вполне подчинить, можно было обуздать все его порывы, ослабить средневековую закваску его натуры; для этой цели достаточно было доставлять ему возможность удовлетворить его самолюбие и тщеславие, окружить его развлечениями, блеском, роскошью, открыть арену для его деятельности где-нибудь в бальной зале или на турнире, дать видное место, или просто обольщать его надеждою блестящей карьеры. Но за то однажды затронуть его самолюбие, его тщеславие, не дать простора его честолюбию, его жажде деятельности значило сделать из него упорного, энергического и неутомимого врага, готового при первом удобном случае начать вооруженную борьбу, воспользоваться всеми невыгодами в положении противника, чтобы только удовлетворить свое честолюбие, добиться выполнения своих честолюбивых планов и распоряжаться, как говорит Таванн, частью французской территории в качестве маленького королька[1498]. «Молодежь, — говорит он сам в своих мемуарах, — уверена, что она не может заявить о своей храбрости, если станет заниматься обыкновенными делами, ограничить свою деятельность областью государства, где господствует рассудок, порядок и власть, и что только в среде партий, где в ней нуждаются, она в состоянии выказать вполне свои доблести, только там скорее всего достигнет высоких должностей, легко и скоро возвысится», и этими словами вполне обрисовывает и свой характер, и свое поведение.

Потомок одного из знатнейших и древнейших аристократических родов, Анри де ла Тур д’Овернь, виконт де Тюренн, впоследствии герцог Буиллон, родился в 1555 г. в замке Жоз (Jose), в горной Оверни, где живее, чем где-либо сохранились предания старины и где нравы носили еще отпечаток феодальных времен. Сначала здесь, а потом в замке Шантильи, у своего родного деда по матери, коннетабля Монморанси и под его непосредственным руководством, получил молодой виконт свое первоначальное, преимущественно чисто военное воспитание, выработавшее в нем тот дух храбрости и смелости, которым отличались все его действия. Впечатлительный мальчик с малых лет постоянно слышал из уст самого коннетабля рассказы о военных подвигах французов, и его любознательность, способность быстро схватывать и запоминать все, что говорилось при нем, уже и тогда, по его словам, заставили его относиться с уважением и восторгом к храбрости и мудрости коннетабля[1499]. Любимою его мечтой сделалось желание самому отличиться, и уже на 15 год жизни он задумал предпринять поход, собрал вокруг себя молодежь, одних с ним лет, приготовил все, что необходимо для похода. Правда, его поймали, сделали строгое внушение, спасшее его от розог, но не могли убить в нем рьяного желания отличиться. Ему было 10 лет, когда вследствие перемены правления его дядя получил вновь доступ ко двору. Молодой виконт отправился вместе с ним и был впервые представлен королю. Его встретили очень милостиво, и мальчик не забыл той улыбки, с которою его приняли король и его мать. Он попал теперь в новую среду, очутился среди новых людей, новых понятий. Ему предоставлена была большая свобода, он беспрепятственно мог входить, куда хотел, и часто являлся на совещания государственного совета. Он был смел, на него не обращали внимания, но он вслушивался жадно в то, что говорилось, привыкал размышлять о серьезных делах. Блестящая и пышная обстановка, среди которой он жил, зрелище постоянно борьбы страстей, вследствие соперничества из-за мест, рассказы об интригах, которые устраивались при дворе, дух тщеславие и честолюбия, овладевший всеми, — производили на него сильное впечатление. «Я был склонен по своему характеру, — говорит он сам о себе, — воспринимать зло, скорее, чем добро, и подражать порокам скорее, чем добродетелям». И вот «вращаясь постоянно среди придворных, постоянно слыша и видя новые вещи, новые идеи, я воспринимал их, часто не переваривая, не перерабатывая их»[1500]. Он видел интриги, присутствовал при их совершении, понял, что они ведут к удовлетворению честолюбия, дают возможность человеку возвыситься, видел и то, как усиленно добиваются покровительства и милостей короля или принца, и сам пошел по тому же пути. Его ловкость, любезные и изысканные манеры, выработанные под руководством мадемуазель Шатонеф, его метрессы, способность мастерски владеть оружием дали ему возможность постоянно находиться подле короля, пользоваться завидною милостью — его вниманием. Изо всех сил старался молодой Буиллон, вышедший уже из под страха быть выдранным батогом, подделаться под короля. «Король постоянно божился, и я слышал от него, что божба — признак храбрости у молодого человека. И вот я стал божиться, бросил всякую скромность, сделался наглым и бесстыдным, зная, что это нравится королю»[1501]. «Я понял, — говорит он, — в чем состоят препоны для карьеры при дворе», и так ловко повел дела, что уже на 15 году был сделан капитаном и смело мог надеяться играть со временем роль. Личный интерес, личная выгода сделались, таким образом, целью его деятельности, и он приучился оценивать людей по тем услугам, которые они ему оказывают, стал угождать тем, кто выгоден для него, и без зазрения совести бросал их, если видел, что он может достигнуть большего у кого-либо другого.

Уже тогда он понял, как важно иметь опору при дворе, как выгодно приобрести влияние на кого-нибудь из лиц королевского дома, и, пользуясь своею способностью очаровывать людей, привлекать их к себе, старался подчинить себе молодого герцога Алансонского, своего ровесника. Ему удалось достигнуть этого без особенных усилий и устранить от него всех своих соперников[1502].

Герцог Алансонский представлял собою особый тип, выработанный исключительно под влиянием придворной атмосферы, вне всяких традиций феодализма. То была натура вполне испорченная, человек без твердых нравственных принципов, двоедушный и крайне трусливый и нерешительный. Правда, он мог увлекаться, и часто увлекался каким-либо планом, подпадал влиянию энергических и честных людей, готов был идти за ними и в огонь, и в воду, но это с ним случалось лишь тогда, когда его личный интерес, его честолюбие, не знавшее границ были затронуты, когда он видел, что нет для него иной опоры, кроме той, которую он находил в этих лицах, иного пути, кроме предлагаемого ему ими. И Лану, и Колиньи, и Буиллон, каждый одно время влиял на этого маленького, невзрачного, вечно молчаливого человека[1503], каждый заставлял его действовать по плану, который он предлагал, но всегда со стороны Алансона основою союза оставалось честолюбие. Условия развития, в которые он был поставлен, сделали его таким, каким он является во все время своей деятельности. Мать не любила его, оставила на произвол судьбы, мало заботилась о его образовании, даже, сознательно или бессознательно, разъединяла его с семьей. Молодой герцог редко виделся с сестрою, жил чаще всего вне двора, где-нибудь в загородном замке, среди женщин[1504]. Самолюбивый мальчик видел эту отчужденность, это невнимание к себе, и это возмущало его. Оспа страшно испортила его лицо: из красивого и свежего мальчика она сделала его страшным уродом. Лицо было страшно изрыто, нос безобразно распух, глаза сделались красны[1505]. А это еще более раздражало мальчика, еще живее и сильнее заставляло его чувствовать малейшую обиду, малейшее неуважение к себе. Придворные мало обращали на него внимания; Карл IX отворачивался от него, несмотря на все усилия Алансона войти к нему в милость; Генрих Анжуйский смотрел на брата с презрением и вечно пикировался с ним; мать отзывалась об нем крайне дурно, и он видел ласки, расточаемые ею его братьям, и не встречал сочувствия к себе, слышал как прославляют победы его брата, провозглашают его героем, видел как на Анжу сыплются милости, а сам все продолжал оставаться не у дел, в загоне[1506]. Болезнь сделала его крайне раздражительным, и мать уже опасалась его, когда ему было девять лет. «Я только что вернулась из Амбуаза, — писала она Гизу, — где я видела маленького «Moricau», у которого на уме одна только война, в душе которого вечная буря»[1507]. Понятно, что злоба и ненависть пустили в нем глубокие корни, что вечно оскорбляемое самолюбие выработалось в безграничное «честолюбие»[1508], что он стал юношею, питавшим «недобрые мысли», что он искал средств возвыситься и потерял способность быть разборчивым, что, по выражению Екатерины Медичи, он стал вечно делать глупости[1509].

При таком настроении, при вечном стремлении играть роль, при всеобщем почти пренебрежении к нему, достаточно было оказать кому-либо услугу Алансона, обойтись с ним по-человечески, польстить его самолюбию, подать надежду на поддержку в его честолюбивых планах, чтобы привлечь к себе эту неугомонную натуру. Виконт Тюренн, братья Монморанси, Колиньи и Лану отлично поняли эту сторону его натуры, сумели ловко подействовать на нее, и он примкнул вполне к этим личностям, желавшим при его посредстве, или лучше при посредстве его имени доиться цели все своей деятельности, всех своих стремлений. Для Алансона стало личным оскорблением неуважение к его друзьям, и он резко и энергически протестовал против умерщвления Колиньи[1510].

Но с другой стороны, он не имел возможности, находясь среди женщин, выработать силы воли, не создал в себе той решимости и непреклонности, которые одни только и дают человеку право надеяться на успех. Как впоследствии Гастон Орлеанский, он трусил и терялся в решительную минуту, бессознательно обманывал своих друзей. С молодых лет его успели развратить, и он приучился из-за женских ласк, из-за женской любви забывать все, даже свои личные расчеты. Так в 1576 г. на свидании в Сане по поводу переговоров о мире и о вознаграждении Алансона, он увидевши сестру свою Маргариту, в которую был влюблен без памяти, принялся так ревностно ухаживать за нею, что совсем забыл о делах[1511].

Возлагать особенные надежды на подобную личность было трудно: всегда нужно было опасаться, что трусость и нерешительность заставят ее в решительную минуту бросить начатое дело; но эта личность обладала именем, которое могло возбудить умы, могла стать наследником престола, сделаться, наконец, королем. Выпустить такого человека из рук было бы крайне нерасчетливо, и гугеноты крепко ухватились за него.

Король Наваррский и принц Конде, которые оба были крайне невысокого мнения о нравственных достоинствах своего сотоварища, которые отзывались иногда о нем крайне резко, тем не менее, ввиду достижения своих честолюбивых планов, примкнули к нему, стали его друзьями. А таких людей, как оба принца, было не мало и в среде католической, и в среде гугенотской знати.

Все эти личности были связаны между собою общностью интересов, все с одинаковым отвращением относились к умерщвлению Колиньи, к угнетению гугенотов, все были недовольны тем положением, какое они занимали в армии и при дворе, тою ролью, которую они играли, ролью, чисто пассивною, без влияния и значения. Для виконта Тюренна подобное настроение представляло широкую арену для той деятельности, которой он постоянно жаждал, а в том положении, в каком находилась армия короля, он находил сильный аргумент в пользу вооруженного восстания. На дворе стоял апрель; Рошель продолжала отражать все приступы со стороны королевской армии; а эта армия, и особенно пехота, уменьшалась с каждым днем все более и более: болезни и раны выводили из строя множество людей. Правда, ежемесячно производили по всей Франции рекрутские наборы, но рекрут не держали в лагере. Жадность капитанов много содействовала этому, так как им выгодно было иметь меньше солдат, но получать для них жалованье по штату. Оттого дело короля поддерживалось крайне дурно, потому что офицеры показывали всегда большее число солдат, чем у них было в действительности. Главнокомандующий, отправляя полки на штурм или на стычки, рассчитывал всегда на силы, которых не было, и поражение было неизбежным результатом всех предприятий. Те же затруднения происходили и во флоте: людей было мало, брать же их из сухопутной армии не было возможности, потому что нужно было постоянно ожидать вылазок со стороны жителей Рошели[1512].

Тюренн зорко следил за состоянием армии, и те данные относительно ее состояния, которые он передавал недовольным, заставили их мало по малу склониться в пользу его мнения о необходимости начать вооруженное восстание. Возможность смыть с себя пятно, наложенное отречением от религии своей партии, надежда играть роль вождя, на которую можно было претендовать по праву наследства, однако влекли к исполнению проекта, предложенного Тюренном, и принца Конде, и короля Наваррского; Алансон рассчитывал получить в свои руки ту власть, которая была в руках его брата; остальные участники заговора надеялись пожать обильные плоды. План заговорщиков состоял в том, чтобы напасть на главную квартиру армии в ту минуту, когда из Рошели будет произведена сильная вылазка; затем захватить флот и овладеть крепостью Сен-Жан д’Анжели, которая должна была стать центром движения, так как Рошель отказала заговорщикам в доступе внутрь своих стен: партия «рьяных» боялась впустить в город знать; она была уверена, что вольности города погибнут, как только знать пойдет в город, и управление делами навсегда выскользнет из ее рук. Герцог Алансонский должен был стать во главе восставших и в союзе с гугенотами начать борьбу. Заговорщики рассчитывали на то, что имя принца, как и воззвание, написанное от его имени, привлечет всех недовольных во Франции на их сторону[1513].

Пылкий Тюренн с несколькими дворянами немедленно принялся за исполнение плана и бросился к флоту, но нерешительность остальных не дала ему возможности продолжать начатое дело, и проект пал. Влияние Лану оказалось здесь вполне. Он тогда только что вышел из Рошели, остался в королевском лагере и сошелся с недовольными, относившимися к нему, к его опытности и военным талантам с полным уважением. Его советы — отложить на время предприятие, указание на возможность, даже на несомненность дурного исхода предприятия поколебали многих. Лану наше сильную поддержку в короле Наваррском, который опасался, чтобы герцог Алансонский не передал по дружбе плана заговора Ла Молю, к которому он питал сильное недоверие[1514].

Неудачный исход предприятия не успокоил виконта Тюренна. Слух о прибытии из Англии Монгомери с флотом на помощь Рошели подал ему новый предлог начать агитацию, которая была там успешнее, что весть эта возбудила надежду и у других заговорщиков. И вот вновь началась деятельность в их среде: составлялись кружки, шли совещания, был написан манифест, подписанный Алансоном, были даже приготовлены лодки, чтобы отправиться к Монгомери. Но отступление Монгомери с флотом подорвало проект, а увещания Лану, требовавшего отложить предприятие до более удобного времени, когда восстание не было бы подавлено сразу и нашлась бы значительная масса лиц, готовых поддержать начатую борьбу, заставили заговорщиков отложить исполнение проекта. Прибытие свежих сил в королевский лагерь послужило новым аргументом в пользу мнения Лану, а присылка двором Пинара с поручением к герцогу Алансонскому передать ему формальное запрещение за подписью короля и королевы-матери выезжать за пределы государства[1515], показывало, что правительство, если не знает о существовании заговора, то по крайней мере подозревает, что он существует. Ввиду этих обстоятельств участники заговора порешили отложить дело до более благоприятного времени и предоставили Лану ведение дела, согласились ждать его приказаний и лишь по сигналу, данному им, открыть военные действия. Его торжественное обещание начать борьбу, когда все будет готово для нее, давало им основание надеяться на возможно лучшим исход предприятия, а тот союз, который в его лице они заключали теперь с гугенотами, открывал им возможность найти сильную опору в их борьбе с правительством.

Оппозиция, которую встретили проекты недовольных со стороны Лану, не была результатом одной только склонности его вести дело мирным путем, — он ясно видел, что силы, которыми владеют недовольные, еще не настолько велики, чтобы можно было надеяться на то, что восстание увенчается успехом. Раздоры в среде недовольных, невыясненность и неопределенность их плана, как повести борьбу, постоянные ссоры, которые происходили между ними из-за вопроса о том, к каким средствам прибегнуть ввиду борьбы, взаимное недоверие их друг к другу и опасения, что тайна их может быть выдана правительству кем-либо из участников заговора, молодость и неопытность вождей, их колебания, наконец, невозможность при существовавших тогда обстоятельствах найти сильную поддержку лично для себя в среде гугенотов, особенно вследствие враждебного отношения рошельской буржуазии к знати, — что Лану испытал на себе не более месяца тому назад, — в связи с теми надеждами, которые он возлагал на короля, дававшего торжественные обещания гарантировать права гугенотов, заставляли Лану оттягивать дело до того благоприятного момента, когда партия политиков организуется вполне и найдет более сильную численную поддержку в знати, когда можно будет вполне рассчитывать на помощь гугенотов.

События, совершившиеся после осады Рошели, бестактность правительства помогли Лану выполнить его обещание, ускорили время всеобщего восстания. Своими действиями правительство все более и более увеличивало число лиц, готовых пристать к партии политиков. Обращение крайне дурное с дворянством, холодный прием, какой встретила знать при дворе во время отъезда Генриха в Польшу, чрезмерное усиление власти и влияния итальянцев, все это, как и многие другие действия правительства, довели дело до того, что дворяне — католики толпами оставляли двор[1516], унося с собою злобу и ненависть к правительству, устранявшему их от участия в управлении делами, переставшему оказывать им прежние милости. Они становились удобным материалом, которым не трудно было воспользоваться вождям партии политиков на случай восстания. А между тем положение тех, кто оставался при дворе, всех принцев крови и их свиты, становилось с каждым днем все хуже и невыносимее. При каждом удобном случае им наносили оскорбления, и они находились в постоянном страхе за свою жизнь. Домашние обыски стали обыкновенным явлением, и комнаты короля Наваррского и других принцев стали часто посещаться солдатами, которые прерывали все вещи с целью открыть след какого-либо заговора. Графу Ла Молю, любимцу герцога Алансонского, лишь благодаря простой случайности удалось спастись от кинжала убийц, поставленных самим королем, сторожившим ненавистного ему человека[1517]. Король Наваррский вечно страшился подвергнуться той же участи, а относительно принца Конде было известно, что король выразил сильное изумление, узнавши, что он вернулся живым из под Рошели[1518]. Двор представлял арену, где клевета, коварство и обман находили, по словам Генриха Наваррского[1519], полный простор и где смуты и ссоры стали обыкновенным явлением. Раздражение придворной знати, ее вражда к любимцам можно было ожидать страшной резни. А Екатерина Медичи употребляла все усилия, чтобы еще более раздражить страсти, разжечь затихавшую вражду между Гиза-ми и Монморанси[1520]. Она думала уничтожить этим опасных для нее соперников, а не замечала, как вырабатывала из них крайне опасных для себя людей, которые могли, при господствующем неудовольствии, поставить ее в крайне затруднительное положение. Тогда как раз выезд Генриха Анжу в Польшу и опасная болезнь Карла IX возбуждали с особенною силою умы, и вопрос о том, кто сделается по смерти царствующего короля королем Франции, занимал всех, так как от такого или иного решения его зависело или утверждение существующего порядка, или радикальное его изменение и изгнание ненавистных итальянцев. Взоры всех недовольных, обращались невольно к герцогу Алансонскому, как к лицу, которое имело наибольше прав занять вакантный трон и на которое знать возлагала все свои надежды; в нем видели человека, заявившего враждебное отношение к существующему порядку дел, недовольного тем жалким положением, в какое Екатерина Медичи поставила и его, и знать. Напротив, Екатерина Медичи и Гизы употребляли все усилия, чтобы отклонить происки политиков и посадить на французский трон Генриха, приверженность которого и безграничное уважение к делу католицизма были хорошо известны, Генрих медлил с выездом, изобретал всевозможные предлоги, чтобы оттянуть то время, когда он должен будет оставить Францию и Лувр, проститься и с роскошною обстановкою, к которой он привык, и с теми придворными феями, красота которых держала его постоянно у ног их; проститься, быть может, и с короною Франции.

Карл IX своими действиями еще более усиливал смуты. Он ненавидел от глубины души своего брата и постоянно требовал ускорить отъезд его из Парижа. Еще в то время, когда осада Рошели не начиналась, враждебные чувства короля к его брату, подвигам которого он завидовал, дошли до того, что вызвали опасения в Екатерине Медичи и беспокойство даже за жизнь любимого сына; и она употребляла все усилия, чтобы удалить его от двора, сделать королем Польши[1521]. Но теперь болезнь Карла IX переменила образ ее мыслей, в то время, — говорит Обинье, — когда король хвалил епископа Валенского, королева-мать и король польский говорили о нем, как о человеке, который содействовал изгнанию принца[1522]. Но напрасны были ее усилия оставить сына на зиму в Париже. Карл, постоянно старавшийся отклонить от себя заботу о делах, проводивший все время на охоте, раздраженный медленностью Генриха, забыл об удовольствиях, потребовал, чтобы все депеши, все дела были представляемы ему, и категорически заявил своей матери, что Генрих должен убраться из Франции. «Клянусь Богом!» — вскричал он, обращаясь к ней. — Необходимо, чтобы один из нас вышел из королевства, и если я не выйду, то должен выйти он»[1523]. Воля короля была заявлена самым решительным образом, и Екатерина Медичи назначила, наконец, 28 сентября днем выезда для Генриха. Настроение Карла мгновенно изменилось; он стал весел и любезен[1524] и заявил даже желание проводить своего брата до самой границы. Путешествие совершалось медленно, среди празднеств и охоты, и это довело Карла IX до того, что он заболел и должен был остаться в Витри. Его болезнь приписали отраве, и враждебные партии взаимно обвиняли друг друга. Недовольные приписали Екатерине Медичи и ее сыну болезнь Карла, и это послужило новым побуждением начать энергическую деятельность в пользу герцога Алансона. Гугеноты не переставали сноситься с молодым герцогом, и даже, по словам Маргариты Валуа, взяли с него и с короля Наваррского подписку в том, что они отомстят за смерть Колиньи[1525]. А от Лану постоянно получались письма[1526], в которых он извещал о том, что сделано им в пользу подготовления умов к восстанию, и которые возбуждали герцога и его приверженцев энергически вести дело ввиду благоприятных обстоятельств. Составлен был даже план уйти во время возвращения в Париж к войскам, приготовленным на этот случай в Шампани[1527], план, предложенный самими гугенотами, для которых союз с придворною знатью был крайне выгоден, которые могли теперь поднять оружие в защиту своих прав.

Большая часть гугенотской знати, жившей в провинциях, каковы Пуату, Перигор, Анжу и другие, не решалась доселе поднять оружие против короля, так как она не рассчитывала найти поддержку в враждебном ей населении католических городов и в подвластных ей крестьянах, ненавидевших своих господ. Она выжидала удобного времени, ожидала найти поддержку в католической знати и на просьбы королевских агентов не начинать восстания, не оказывать помощи мятежникам юга отвечала обыкновенно тем, что оставалась неподвижно в своих замках[1528]. Но то унижение, и оскорбление, которым подверглась знать, присутствовавшая на бракосочетании короля Наваррского, очевидные стремления власти уничтожить права знати заставляли ее с ненавистью и озлоблением относиться к существующему правительству, и она, по уверениям Брантома, потеряла всякое уважение к королю[1529]. Сношения этой знати с герцогом Алансоном и его приверженцами начались еще до резни. Уже тогда ее политические интересы брали верх над религиозными, и тот дух фанатизма и нетерпимости, которым отличались гугеноты, который ставил им на каждом шагу препятствия для соединения и сближения с идолопоклонниками, значительно ослабился, если не во всей партии, то в ее политической фракции и главным образом в среде знати. Торе, сын коннетабля Монморанси, сослужил гугенотской знати великую службу, привлекши к делу гугенотов герцога Алансона, убедивши его и придворную знать искать в них опоры для удовлетворения честолюбия[1530]. С этого времени связь не прерывалась. Лану, отыскивавший повсюду, и в Перигоре, и в Пуату, союзников преимущественно в среде знати, поддерживал эту связь и в то же время объединял самих гугенотов, организовал их силы. Теперь, ввиду того положения дел, в какое было поставлено государство вследствие отъезда Генриха Анжу, эта знать решилась действовать энергически и стала побуждать к тому же и партию политиков. Цель знати была определена, как мы видели, вполне ясно: восстановление старого порядка вещей — таков был ее лозунг. Масса брошюр, которые стали выходить в это время, была направлена к доказательству необходимости вести в этом смысле борьбу, а все чаще и чаще раздававшиеся голоса, требовавшие от знати и католической, и гугенотской выказать свою энергию, «не щадить тех средств, которые дал им господь», «восстать против короля, злоупотребляющего любовью и добротою своего народа», указывали каково было настроение умов. Гугенотская знать указывала партии политиков на крайне дурное состояние дел и прямо обвиняла их в «потворстве и небрежности», обвиняла и в том, что они, зная как велико существующее зло, не принимают мер к уничтожению его; она угрожала им великими бедствиями в будущем, доказывала, что их недеятельность приведет к тому, что Франция погибнет, как погибнет и сама знать, и приводила примеры поведения знати в прежние времена, когда она лишь одна спасала страну от гибели. Теперь королевством управляет женщина, в противность постановлениям салического закона, теперь с знатью обращаются крайне дурно, грозят истребить ее. И вот ввиду этого гугеноты обращаются с воззванием к партии политиков. «Французская знать, — восклицает автор одной из многочисленных брошюр, выходивших в то время, — всегда защищавшая свои вольности и привилегии, неужели ты стерпишь усиление зла? Неужели ты вынесешь терпеливо то, что с тобой обращаются, как с подлым народом, что тебя делают податным сословием, и все это благодаря изобретениям итальянцев, которые наживаются нашим добром и которые готовы были бы продавать нам даже и воздух, без которого мы не можем жить. Неужели ты станешь до того пренебрегать и своею честью, и своею репутациею, что впоследствии скажут, что королевство вследствие твоей небрежности было отдано в жертву грабежу и разорению?» Но, возбуждая политиков к восстанию, гугеноты в то же время требовали от них и принятия мер к спасению страны и знати. «Вы должны добиться, — писали они, — восстановления в полной силе всех прежних законов и созвания Генеральных штатов»[1531].

Все эти воззвания находили полный отголосок среди партии политиков, и она теперь, во время проводов короля польского, решилась начать энергическую деятельность, привила и план, предложенный ей гугенотами.

Екатерина Медичи, совершенно бессознательно, помогала осуществлению этого плана. Ввиду настояний Карла IX относительно отъезда Генриха Анжу в Польшу, ввиду опасности с удалением его в отдаленную страну потерять влияние на дела, как только герцог Алансонский воссядет на престол Франции, Екатерина Медичи решилась не допустить выезда сына в Польшу и сделать его главою голландских протестантов. Она бралась выполнить тот самый проект, для устранения которого она год тому назад не задумалась умертвить адмирала Колиньи. Только цель ее заключалась в том, чтобы удержать Генриха Анжуйского вблизи французских границ, сохраняя за ним в то же время и его польскую корону, и при первой возможности призвать его во Францию. Объявляя сыну непреклонную волю короля, она уверила его, что он не пробудет долго в чужой стране, и теперь пыталась создать наиболее благоприятные условия для исполнения своего обещания.

Тогда как раз Нидерланды находились в крайне критическом и опасном положении. 15 июля 1573 г. город Гарлем, один из важнейших оплотов нидерландской свободы, вынужден был, не смотря на все усилия принца Оранского оказать ему помощь, сдаться на капитуляцию после почти семимесячной осады, и это было таким сильным ударом для дела нидерландских протестантов, что они стали опасаться быть проглоченными живьем испанцами. «Я надеялся прислать вам лучшие вести, — писал принц Оранский графу Людовику, — тем не менее, так как Богу угодно было, чтобы сделалось иначе, мы должны покориться его божественной воле». А испанский король, тогда опасно больной, «выздоровел, получивши добрые вести о сдаче Гарлема». И вот в подобную минуту Екатерина Медичи обратилась к принцу Оранскому со своим проектом, обещала оказать ему помощь. Она потребовала провозглашения Генриха Анжуйского вождем фландрских войск в их борьбе с королем Испании и взамен этого обещала снарядить в Данциг флот и привесть его к берегам Голландии, ручалась в том, что датский король присоединится к общему союзу, и послала графа Реца в Германию набирать войска. Дипломатическим агентам было поручено оправдать во чтобы то ни стало поведение короля в августе 1572 г., а Шенбергу, принадлежавшему к числу ярых противников испанского союза, еще в начале 1573 г. отправленному к графу Людовику Нассаускому для переговоров по вопросу о польской короне, было приказано подействовать на графа в пользу нового проекта[1532]. Принц Оранский и граф Нас-сауский склонились в пользу представлений Екатерины Медичи, и трактат был подписан[1533].

Двор находился в Бламоне (Blamont), крайнем пункте, где должны были окончиться проводы Генриха Анжуйского, и сюда-то явился граф Людовик. Он прибыл для переговоров о союзе с Франциею, но обстоятельства сложились так, что он оказал поддержку планам ожесточенных противников Екатерины Медичи. Роль, которую он играл в тогдашних событиях, его приверженность к делу протестантизма сближали его с людьми, которые только и мечтали о том, как бы отомстить убийцам Колиньи. Его письмо к Карлу IX, в котором он являлся энергическим защитником кальвинистов и в котором он нарисовал Карлу картину жалкого и опасного состояния его государства[1534], было известно при дворе, а то, что он высказывал в своем смелом послании, вполне соответствовало тому, что думало большинство недовольных. Кроме того, личное сочувствие Людовика было на стороне герцога Алансона, а не герцога Анжу, участие которого в Варфоломеевской резне было всем известно. Герцог Нассауский настаивал даже пред Екатериною Медичи на том, чтобы не герцог Анжуйский, а герцог Алансонский был избран главою фландрских войск. Все это способствовало быстрому сближению Людовика с партиею недовольных, и он в сопровождении сына палатина, герцога Кристофа, посетил герцога Алансонского[1535]. Беседа была дружеская, и взаимные объяснения повели к тому результату, какого добивались «рьяные» из партии политиков. Граф Нассауский и герцог Кристоф уверили герцога Алансона в своей преданности, обещали явиться к нему на помощь с войском[1536]. Было установлено, что сношения будут происходить при посредстве сына коннетабля Монморанси, Торе, который и здесь, как и в деле сближения недовольных с французскими гугенотами, играл важную роль[1537]. Гугеноты приготовляли в это время войска на восточной границе для принятия Алансона, и герцог заявил желание бежать из двора, присоединиться к графу Людовику и гугенотам и в союзе с ними попытаться достигнуть «умиротворения Франции» путем вооруженного восстания[1538]. Граф Нассауский оставил двор и отправился приготовить все для принятия герцога. Через несколько дней все было приготовлено для задуманного плана. В Суассон, где тогда остановился двор на возвратном пути, явились Торе и пастор Сен-Мартен, присланный графом Людовиком со специальным поручением к герцогу Алансону. Они заявили, что граф с 4 000 конницы и 7 000 пехоты ожидает герцога. Но ни герцог, ни его приверженцы не могли без Лану решиться на что-либо, ни определить без его указания ни времени, ни места выполнения заговора. «Мы объявили, — рассказывает Буиллон, — что дадим знать о себе графу, и послали немедленно к Лану с извещением обо всем происходившем с тою целью, чтобы он определил время, когда можно будет начать дело»[1539]. Но Лану ответил, что у него не все еще готово, и вожди партии беспрекословно согласились ждать приказа с его стороны.

Они знали, что на их стороне была сила, на их стороне сочувствие и всей политической фракции гугенотов, и всей массы недовольных, как и дворян, так и жителей городов. Сношения были завязаны со всей Франциею, дворяне, бросившие двор, служили главными агентами в этом отношении. Не было коменданта какой-либо крепости или начальника какой-либо крепости, или начальника какого-нибудь отряда войск, на которых не старались бы повлиять в пользу дела герцога Алансонского. Обещания дать важные места при дворе, в других случаях прямой подкуп успели уже привлечь многих к партии политиков. «Что можете вы сделать, — спросил граф Коконна графа Людовика Нассауского, — когда у вас нет ни городов, ни вождей?» «У нас нет недостатка, — ответил Людовик, — ни в знатных вождях, ни в сильных городах»[1540], и это были слова, сказанные не наобум. Комендант Меца, сьер Теваль, обещал свое содействие, даже обещал набрать четырехтысячный отряд[1541]; комендант Манта предоставил свой город в полное распоряжение герцога Аленсона[1542]. Настроение умов было таково, что герцогу Алансону не трудно было привлечь многих на свою сторону: «В государстве, — говорил граф Коконна, — мало людей, на которых король мог бы положиться»[1543]. Кроме того, политики рассчитывали на сильную поддержку со стороны Нидерландов, и им была обещана помощь в Англии и Германии. Известный писатель XVI в., Боден, был отправлен в Англию со специальным поручением испросить помощь у английской королевы[1544].

Близость переворота чувствовалась всеми, и уверенность в торжестве партии политиков была чрезвычайно сильна. «Я думаю, — говорил сьер Сен-Мартен своему дяде Сен-Полю, состоявшему на службе при королевском дворце, — что во Франции совершатся скоро важные события, так что теперь лучше отправиться жить в деревни, чем оставаться в городах, которые, я боюсь, могут попасть в руки гугенотов и недовольных, число которых чрезвычайно как велико»[1545]. В провинциях начиналось брожение, а более рьяные из партии политиков пытались поднять страну против короля. Они находили повсюду сильную поддержку, так как беспорядки в управлении страною, отягощение налогами народа возбуждали сильное раздражение, а личное неудовлетворенное честолюбие заставляло многих искать средств возвышения путем вооруженного восстания. В Пуату Ла Гай начал агитацию еще в конце 1573 г. Верный и усердный слуга правительства, доказавший свою верность во время осады города Пуатье адмиралом Колиньи, он стал рьяным противником того же правительства, когда увидел, что его заслуги не вознаграждаются, что его честолюбию не дают удовлетворения. Он потребовал у короля в виде вознаграждения за услуги аббатства du Pin, — ему отказали[1546]. Он стал добиваться места президента, потом должности maître de requêtes при особе короля; но и здесь его усилия оказались тщетны[1547]. И вот, видя неудачу своих просьб, он решился повести дело иным путем, завел сношения с герцогом Алансоном, переписывался с Лану, подсылал эмиссаров в Рошель, чтобы возбудить в ней восстание, посылал на собрание гугенотов в Милло с предложением союза[1548]. Правда, он встретил здесь самый холодный прием: ему сильно не доверяли, а Лану считал его крайне лживым человеком[1549], но Ла Гай не унывал, продолжал агитацию, успел и подготовить богатый материал для восстания. Он расхаживал по городу Пуатье, уговаривал жителей взяться за оружие, успел склонить очень многих в пользу партии политиков и в то же время рассылал к дворянам нижнего Пуату послания, в которых старался обрисовать яркими касками жалкое положение страны. «Вы должны, — писал он, — реформировать государство, уничтожить злоупотребления, существующие в королевстве. Разве можно хладнокровно переносить, чтобы король, который по закону не имеет права самовольно брать с народа деньги, разорял страну раздачею подарков, которые ежедневно он безрассудно разбрасывает и дает негодяям? Разве можно допустить, чтобы шесть человек управляли государством, а все должности были в руках иностранцев»[1550]? Его представления не остались без результата, и в связи с агитациею гугенотской знати довели Пуату до того, что большинство католической знати взялось энергически за дело восстания: одни стали собирать деньги, другие созывали солдат и вскоре подготовили все для начатия восстания[1551].

С другой стороны, под влиянием все яснее и яснее определявшихся политических стремлений гугенотской партии, под влиянием ее литературы, и в среде партии политиков выяснялись все больше и больше и те цели, к достижению которых она стремилась, и те формы правления, которые могли гарантировать права и знати, и всех тех, кто пристал к ней. К началу 1574 г. выпущен был партиею политиков ряд памфлетов и манифестов вроде «Politique»[1552], в котором в форме диалога автор рассматривает со всею возможною полнотою вопросы о правах и власти государей, и народа, и старается определить их взаимные границы, или вроде «Discours politiques sur diverses puissances establies de dieu au monde»[1553], в котором доказывается, что народу принадлежит право избрания королей, и многое другое, и в этих произведениях партия высказала вполне свое profession de foi.

Исходный пункт, как и основной мотив всех этих памфлетов вполне сходны с теми, которые вызвали и гугенотскую публицистическую деятельность. Жалкое состояние страны, вечные смуты и кровавые междоусобия, губящие цвет французского дворянства, с ожесточением истребляющего самое себя в пользу власти, которая неуклонно стремилась стать абсолютною, преследования за веру, страшное угнетение и разорение народа — все это в одинаковой степени вызывало раздражение в среде деятелей партии политиков, как и в среде гугенотской знати. Что дела идут дурно, что сидение сложа руки, или, как выражается автор брошюры «Politique», проповедь терпения, ведут к усилению тирании и к разорению страны, что реформа стала крайне настоятельною — в этом не сомневался никто из тех, кто принадлежал к обеим партиям. Как и гугеноты, партия политиков признавала монархию необходимою и наиболее удобною формою правления, но, как и гугеноты, она ясно видела, что в то же время эта форма правления крайне «скользка», что в натуре ее — стремление к тирании, к злоупотреблениям[1554]. И вот, наравне с гугенотами, она доказывала необходимость обуздать власть, ограничить ее известными учреждениями, в которых главную роль должна играть знать[1555]. Она проповедовала право восстания, указывала на восстание с оружием в руках всего народа, но под предводительством знати, как на законное и необходимое проявление народной воли, стесненной тираническими поползновениями монарха, видела в господстве чужеземцев и женщин язву, губящую государство[1556], и в Генеральных штатах, в широком участии знати и принцев в управлении делами, в утверждении на прочных, нерушимых основах прав, вольностей и привилегий дворянства находила лучшую гарантию свободы[1557]. Старинные учреждения Франции, ее политический и общественный быт — являлись в глазах политиков таким же высоким идеалом, каким являлись они и в глазах гугенотов. В действительной жизни, в окружающей их обстановке партия политиков видела лишь одно систематическое уклонение от этого излюбленного идеала. Вот что писали, например, вожди партии о состоянии Франции[1558]. «Принцы крови и знатнейшие дворяне не управляют делами государства, — их оттеснили от этого узурпаторы». «Люди низкого происхождения захватили в свои руки все самые почетные должности в государстве и из бедняков и людей без имени превратились в богачей, владетелей лучших домов во Франции». И вот, вследствие этого, «знаменитейшие фамилии почти уничтожены, память их предков, память об их великих делах на пользу государства забыта, и французское дворянство падает все ниже и ниже, так как оно удалено от того, к чему во все времена было привязано». А правительство систематически стремится к тому, чтобы уничтожить знать. «Презирая знать, превращая и принцев крови и знатнейших дворян в ничтожное сословие», оно возбуждает в ее среде смуты и вражду, поставило главною целью своей деятельности — держать страну в состоянии вечной войны и этим путем истреблять знать, посылая ее в битвы, отправляя осаждать города. Даже более. Оно осмеливается утверждать, что в состоянии создать в один день гораздо большее число дворян, чем сколько можно истребить их в трех сражениях.

Это презрение к знати, это стремление удалить ее от управления делами привели страну в состояние крайнего расстройства и разорения. Господство узурпаторов и продажа им должностей убили всякую справедливость в стране, а отнятие от парламентов, этого единственного убежища и защитника права и справедливости, права принимать и опротестовывать эдикты, настолько усилило могущество нескольких лиц, что они нарушают все законы и постановления страны. Благодаря пребыванию в управлении иностранцев общественная казна обратилась в частную, существующую для личных надобностей. С народа эти иностранцы взимают под видом всяких налогов все, что только возможно, обращаются с ним так, как с стадом скота, а казна стоит пустая и она обременена долгами. Народ вследствие этого не только совершенно разорен, но стал мертвым: из ста домов в приходе осталось двадцать или тридцать, да и те разрушены, и несмотря на это все-таки облагаются в том же размере, как и прежде. Крестьяне вынуждены продавать свои постели и платья своих жен, даже солому с крыш, чтобы только удовлетворить требованиям казны, а дворянство не в состоянии ничего получить с крестьян и лишено сил и средств.

Если таково состояние страны, если она находится на краю гибели, и эта гибель явилась, как неизбежный результат удаления знати от управления делами государства, то необходимо принять решительные меры. Правительство, говорили политики, должно сознать свободные Генеральные штаты, вручить высшие должности знатным лицам и принцам крови, тогда только дела примут хороший оборот. Но правительство не созвало Генеральных штатов, на требование герцога Алансонского сделать его наместником государства ответило полнейшим отказом. Что должны были предпринять дворяне-католики, присоединившиеся к оппозиции? Теории публицистов партии политиков давали на это прямой ответ: в вооруженном восстании искать средств для восстановления попранных тираниею прав, и партия политиков решилась прибегнуть к этому единственному средству.

В гугенотской знати партия политиков могла найти и действительно находила полную поддержку. Гугеноты давно возбуждали католическую знать восстать против существующего правительства, писали к ней воззвания, и партия политиков вступила в тесный союз с гугенотами. Религиозная вражда и ненависть уступили место иным чувствам, а честолюбие и стремление во чтобы то ни стало захватить власть в свои руки перевешивали ту ненависть к гугенотам, которую питали прежде многие из деятелей новообразовавшейся партии. И вот католическая знать с Алансоном во главе торжественно заявила, что обеспечение религиозных прав гугенотов есть необходимое условие умиротворения государства, что правительство не вправе угнетать совесть подданных, преследовать их за их религиозные убеждения.

Партия политиков была, таким образом, вполне приготовлена для начатия открытой борьбы с властью и с нетерпением ждала лишь сигнала, который должен был подать Лану, чтобы нанести решительный удар правительству, произвести полную реформу в государстве, восстановить, как говорили ее представители, корону.

Настояния маршала Монморанси и Коссе, их просьбы вести дело мирным путем не оказывали, да и не могли оказать никакого влияния. Еще во время путешествия герцога Анжуйского Монморанси настаивал на том, чтобы герцог Алансонский, становившийся с отъездом Генриха в Польшу первым лицом в государстве и ближайшем к особе короля, употребил все усилия снискать доверие у короля, втерся к нему в милость и влиял бы на него, а вместе с тем направлял дела к выгоде и своей, и знати[1559]. Он тогда же обещал ходатайствовать перед королем в пользу назначение герцога генеральным наместником королевства вместо Генриха Анжуйского. Но ни его просьбы, ни заявленное самим Алансоном желание получить это место не имели успеха. Правда, король из ненависти к польскому королю и Гизам благосклонно относился к герцогу Алансону, но его чувства не значили ничего в этом деле[1560]: воля короля была в руках его матери, а она смотрела на назначение своего меньшего сына на место наместника королевства, как на сильнейший подрыв, даже, может быть, полное уничтожение своей власти и значения. Она знала, какое направление примут дела, раз Алансон будет допущен к этой важной должности, знала, что его приверженцы постараются уничтожить все, что сделано ею в пользу усиления власти короля, и твердо решилась воспрепятствовать плану маршала. Ее влияние перевесило влияние маршала, и герцог Генрих Гиз, прогнанный за несколько времени до того Карлом IX, теперь получил звание наместника королевства[1561].

То был сильный удар, нанесенный самолюбию молодого герцога, и вместе с тем он подрывал и влияние Монморанси. Его увещания продолжать дело мирно лишь вызывали теперь раздражение в среде партии и заставляли ее еще с большею силою стремиться к начатию военных действий. Ив Бринон показывал впоследствии на суде, какие проклятия против Монморанси, против его медлительности выходили из уст одного из дворян, Ла Нокля[1562]. Настроение слишком сильно склонялось в пользу восстания, и политики стали теперь еще с большим нетерпением ждать сигнала со стороны Лану.

Сигнал был, наконец, подан: состояние гугенотской партии было именно таково, что осторожный, постоянно выжидавший удобного случая Лану счел возможным начать военные действия. Волнение все сильнее и сильнее охватывало страну. В Лангедоке, несмотря на постоянные перемирия, постоянные переговоры, которые Данвиль вел с гугенотами, то в том, то в другом месте вспыхивали восстания, начинались военные действия, и города и замки, одни за другими, попадали в руки гугенотских губернаторов[1563]. В Оверни движение, начатое еще во время осады Рошели капитаном Мерлем и его разбойническою шайкою, не дававшей пощады католикам, грабившей католические церкви и монастыри, разрослось в открытый бунт. Из всех замков поднимались гугенотские дворяне, собирались вместе и отправлялись завоевывать города и замки. Всякая безопасность исчезла в этой области, торговля прекратилась, крестьяне бросали свои поля и уходили в города, или приставали к шайкам, которые наполняли собою страну. Но в городах опасность не уменьшалась: страх овладел всеми. Улицы были вечно переполнены испуганными горожанами; набат не переставал звучать, и с городских стен любого города можно было видеть зарево пожара: горели замки, выгорали целые деревни. Вся верхняя Овернь поднялась как один человек, и под предводительством виконта Лаведана гугенотской знати удалось захватить важнейшие укрепленные местности. А в это время, дворяне нижней Оверни толпами приставали к Мерлю и наводили ужас на католиков[1564]. Провинция Дофине представляла тоже арену ожесточенной борьбы. Монбрэн и Ледигьер собирали войска, созывали отовсюду своих приверженцев и с их помощью отнимали шаг за шагом владения у короля[1565]. Организация, введенная собранием Милло, увеличивала силы гугенотов и, открывая обширное поприще для влияния знати, предавая в ее руки заведывание всеми делами партии, привлекала к партии новых свежих деятелей, которые могли теперь рассчитывать на то, что их честолюбие будет удовлетворено, что они будут играть важную роль. А между тем недовольство Булонским эдиктом все более и более отталкивало от власти и те мирные элементы партии, которые прежде отказывались вести с нею вооруженную борьбу, а теперь, пораженные известием о наглой попытке власти захватить Рошель, все более и более сближались с теми деятелями партии, которые успели уже доказать на деле свои силы. Их надежды — добиться мирным путем гарантий свободы совести и религии — исчезли, а низость и вероломство врагов заставили их посмотреть на свое положение иными глазами. Они увидели, что правительство, вместо того, чтобы изыскивать средства против зла, своими действиями лишь увеличивает его: оно оскорбило послов, отправленных к нему гугенотами, угрожало им и своими угрозами заставило их удалиться лучше ни с чем, чтобы только не быть мишенью для всевозможных обид; не удовлетворило оно и просьбам и представлениям польских послов, оказавших Франции великую честь, избирая королем одного из ее принцев, не вняло заступничеству германских князей, отняло места у всех тех лиц, которые защищали правое дело, и увеличило своими происками и без того тягостное положение гугенотов. Мало того, что оно умерщвляло верных вопреки всякому праву и чести в течение августа и сентября и тиранило их совесть, вынуждая у них отречение от истины, — оно попыталось вновь начать резню и с этою целью старалось захватить Рошель, а своим эдиктом показало, между тем, что тем, кто сопротивляется, оно дает права, а тех, кто оказывает повиновение, подвергает гонениям и угнетает. Все эти поступки правительства стали ясны для всех, ясна стала и причина зла: король — в руках лиц, враждебных религии, все, что он говорит, видит или слышит, все это — результат внушений близких к нему лиц, которые стараются обратить Францию в Турцию, и из правосудного и милостивого короля создали мстительного и жестокого тирана. Оттого, правосудие перешло в нечистые руки, и вместо правосудия водворилось во Франции кривосудие и всякие неправды; оттого и принципом правительства сделалось правило, тщательно соблюдаемое, что относительно гугенотов не следует выполнять данного обещания и клятвы. При таком положении дел нечего было думать о мирных средствах: они не помогут. И вот боязливое и мирное меньшинство торжественно одобрило действия тех, кто прежде уже начал борьбу, и объявило, что оружие — священный якорь спасения, что необходимо тесно соединиться всем, и путем борьбы добиться прав, стать свободными людьми, французами, а не рабами, лишенными даже свободы душевной[1566].

В Рошели волнение достигло особенно сильных размеров, и этот город, упорно державшийся в стороне от борьбы с властью, город, в котором партия умеренных кальвинистов насчитывала значительное число членов, дошел в конце декабря до такого состояния, при котором можно было без затруднения направить умы в пользу вооруженного восстания. Лану понял, что настала удобная минута воспользоваться благоприятным настроением умов, и решился начать агитацию в среде ее жителей. Положение Рошели, как стратегического пункта, играло важную роль: она могла служить и операционным базисом военных действий в западных областях Франции, и наилучшим прикрытием на случай поражения. Лану ясно сознавал все выгоды иметь в руках такой важный пункт, ясно сознавал и все то влияние, какое могло оказать на ход военных действий в Пуату присоединение Рошели к партии оппозиции: в ней был ключ к победе. Он уже успел завязать прочные связи с дворянством окрестных областей и теперь решился отправиться в Рошель. 3 января 1574 г. сопровождаемый бароном Мирамбо, его сыном, сьером де ла Каз, сеньором Монгийоном и многими другими дворянами Сентонжа, он явился в Рошель под предлогом совершения здесь богослужения. Старые партизаны встретили радостно, с распростертыми объятиями человека, дважды уже защищавшего Рошель против короля, но масса народа отнеслась к нему крайне дурно. Воспоминание о той борьбе, которую она вела с ним год назад, не успело еще изгладиться, а то недоверие, с каким относилась она к правительству вследствие недавних событий, заставляла ее с подозрением смотреть на Лану. Его считали эмиссаром Екатерины Медичи, и это одно уже было в состоянии возбудить против него народ. Но то было не единственное предприятие для осуществления планов Лану. Консисторитальная партия была чрезвычайно сильна в Рошели; ее главные представители основали здесь свою главную квартиру. А эта партия сохранила во всей неприкосновенности все те мнения и убеждения, которые завещал ей Кальвин и которые она разработала на своих синодах. Она с крайней нетерпимостью, доходящею до ненависти, относилась ко всему, что только отзывалось идолопоклонством, что носило имя католицизма. События последнего времени не только не ослабили в ней этого чувства, а, напротив, еще более усилили его. Как могла отнестись эта партия к союзу с ненавистными ей католиками, общение с которыми она считала грехом, как могла посмотреть она «на смешение дела религии с делом герцога Алансонского»[1567], она — с недоверием относившаяся к дворянам вообще, резко нападавшая на их честолюбие? Лану приходилось зараз и создать себе репутацию, убедить массу в своей преданности делу религии и свободы, и в то же время склонить консисториалов в пользу союза.

Лану с замечательным искусством и ловкостью удалось выпутаться из затруднительного положения и не только победить то недоверие, с которым его встретили и масса народа, и пасторы, но даже заставить жителей открыто вступить в борьбу с властью. По его просьбе мер Жак Анри созвал вече. Лану решился попытать свой ораторский талант, влияние своего слова и логики на народ, который некогда, до резни, с такою любовью и радостью встречал храброго и опытного воина. Он не ошибся на этот раз. Его мастерская речь, ловкие возражения против того мнения, что дворяне стремятся погубить вольности города оказали сильное действие на умы, уже подготовленные событиями к восстанию, и даже отъявленные враги его должны были сознаться, что он представляет пример добродетели между знатью[1568]. Он начал с уверений в своей преданности делу религии, с негодованием отверг все те клеветы, которые распространяли о нем, будто он принял католицизм, и затем прямо перешел к положению и намерениям самих жителей. «Вы желаете, — сказал он, обращаясь к собранию, — спокойно пользоваться свободою совести и богослужения, приобретение которой стоило вам стольких жизней и богатств. Несомненно, вы можете еще долгое время пользоваться этою свободою, но будете уверены, что лишь одна необходимость вынудила правительство дать вам эту свободу и что, как только эта причина прекратит свое существование, ваша свобода погибнет. Как! Неужели вы думаете, что если вы откажете в помощи вашим братьям, то король, уничтоживши их, предоставит вам право исповедовать религию столь противоположную его религии? Уже делаются приготовления к тому, чтобы устроить вновь всеобщую резню, а королевские армии угрожают югу. И вы думаете, что после этого с вами поступят иначе, чем с другими?

На ваш город не сделают такого прямого нападения, как на другие, но в этом только и заключается разница. Вы говорите о верности и сохранении клятвы, данной королю, но я уверен, что вы вполне согласны со мною, что существует громадное различие между тем, когда клятву дают просто и без условий, и тем, когда сохранение ее обусловлено взаимным согласием. Необходимо соблюдать клятву и верность, но только за исключением того случая, когда сохранение клятвы ведет ко вреду ближнего. Разве вы думаете, что сохраняя мир, вы не причините вреда? Разве вы этим не предадите своих братьев во власть ваших врагов? Разве церковь не предписывает защищать ее изо всех сил? Вы говорите, что вы разорены, что разорены деревни. Не беспокойтесь на этот счет: мы не имеем намерения властвовать над вами, ни брать что-либо из того, что вам принадлежит, разве только вы сами дадите свое согласие. Ваш мэр, как и его совет, будет заправлять всем, он будет в городе господином. Мы требуем от вас одного только присоединения, чтобы усилить наши силы, сделать их страшными для наших врагов. Враги будут вынуждены тогда придти к соглашению. Вы должны оказать помощь под опасением осуждения. Вспомните, как помогали вам ваши братья, явившись к вам защищать ваш город! Берегитесь больше всего захвата города властью! Вы увидите, во что превратит она свои лживые обещания. Она построит цитадель в вашем городе, назовет ее Chateau-vilain и сделает ее средством властвовать над вами. Не забывайте, что и теперь она кует против вас всякие замыслы, что недавно даже она пыталась захватить город, не забывайте, что она составляет заговоры с целью погубить в один прекрасный день старинные вольности города!»[1569] «Лучше вести, — заключил он свою речь, — войну, чем пользоваться обманчивым миром. Порвем же навсегда связи с тем, для кого трактаты служат средством обольщения, кто лишь мечтает о засадах и измене и хладнокровно обдумывает средства, как погубить нас, в то время, когда протягивает нам руку и клятвенно уверяет нас в своей дружбе»[1570].

Речь произвела магическое действие, уверения, что свобода города безопасна от покушений со стороны знати, уверения в преданности делу религии привлекли к Лану сердца всех. Консисториальная партия не могла представить возражений. Лану обошел молчанием вопрос о союзе с католическою знатью, он не намекнул на него ни одним словом. Он опасался заявить об этом городу, опасался, что сильная реакция встретит его предложение. И это действительно спасло его дело. Несколько дней спустя в Рошель явился Ла Гай с предложением союза с католиками, но встретил упорное сопротивление[1571]. Кротость и смирение, которым Лану победил сердца, — говорит современник, — так подействовали на жителей Рошели, что все их аргументы в пользу нейтралитета исчезли, как «снег на солнце»[1572]. Лану воспользовался произведенным впечатлением и потребовал ответа от веча. Единогласное требование войны — таково было решение города. Рошель присоединялась к общей конфедерации всех гугенотов. В городе закипела работа: все бросились починять стены, возводить новые укрепления, починять старые, и в течение нескольких дней Рошель была вполне готова отразить сильного неприятеля.

Приготовления Рошели к восстанию стали известны правительству, и Екатерина Медичи отправила в Рошель Сен-Сюльписа и красавицу де Бонневаль. Она думала убедить жителей в добром расположении короля, в его желании твердо и нерушимо сохранять вольности и права города и в то же время прельстить Лану, отвлечь его от конфедерации[1573]. Но усилия ее оказались тщетны: речи Сюльписа не убедили горожан, прелести де Бонневаль не искусили сурового Лану, и послы должны были вернуться ни с чем ко двору[1574]. Решение начать борьбу было твердо принято, и Лану не думал отступать, бросать дело, которое он с неутомимою энергиею вел в течение целого года. Да к тому же силы конфедерации увеличивались: кальвинистские города, лежащие по обеим сторонам Шаранты, присоединялись к конфедерации[1575], и кроме того, Лану получил из южных провинций извещение о твердом решении их начать борьбу[1576].

Таким образом все было приготовлено к борьбе. Значительное число дворян собралось в Рошель, и вместе с жителями Рошели избрали Лану главным вождем всех западных провинций. Кроме того, в Пуату начальниками отрядов были назначены Фонтенэ, Этьен, Фромантиер, Ла Варенн, Шупп и многие другие, а в Сентонж и Лангумуа барон Мирабо, Ла Каз, Лангоиран, Монтандр[1577]. Все они были подчинены Лану, все признали его своим генералиссимусом. Из области Перигор приходили новые силы на помощь Лану[1578], и сверх того были завязаны сношения с Монгомери, у которого стояли наготове большие силу. Сношения с ним были завязаны по требованию рошельских друзей его, желавших видеть его в Рошели вместе с флотом и дворянами, поселившимися на нормандских островах, но Лану склонил большинство города в пользу своего плана, по которому Монгомери должен был высадиться в нижней Бретани, где он найдет громадную массу приверженцев в среде знати и где присутствие его заставит правительство разъединить свои силы, вместо того чтобы прямо напасть на Рошель всеми своими силами[1579]. Монгомери ответил полным согласием на плен, предложенный Лану, и в письме своем, от 18 февраля 1574 г., заявил, что он питает полное уважение к Лану и надеется в союзе с ним с успехом сопротивляться «свирепости врагов»[1580].

Таким образом, все было приготовлено к открытию военных действий. Лану заручился поддержкою и со стороны жителей Рошели, враждебно настроенных против него, как и вообще против знати, и обещанием помощи со стороны своего личного врага Монгомери, решившегося забыть свою вражду к своему сопернику в виду общего дела, и новым сочувствием и готовностью помогать ему в борьбе с королем со стороны как всей гугенотской знати западных и южных провинций, так и значительной массы католической знати, и повел дело так успешно, сумел так воодушевить гугенотов, что надолго устранил опасность раздоров, которые, казалось, неизбежно должны были возникнуть в среде союза, составленного из самых разнородных элементов. Правда, попытки нарушить возникшее единство существовали. Англичанин Уолсингем, бывший послом при парижском дворе, предупреждал Лану о затеях Лангвилье, который старался и теперь, как старался и прежде, во время осады Рошели, возбудить горожан против знати[1581]. Но его усилия, как и усилия других личностей не находили опоры в настроении большинства, которое ждало с нетерпением начала военных действий.

Но Лану являлся в этой конфедерации лишь как номинальный глава; дворяне знали, Лану сам открыл им это, что действительным главою союза (chef muet) было лицо, которое «стоит выше, чем все маршалы Франции»[1582].

Этим лицом был герцог Алансонский, которому Лану дал знать о том, что все уже приготовлено для начатия военных действий[1583]. Десятое марта было тем днем, когда план, составленный Лану, должен был быть приведен в исполнение. Распоряжения были разосланы всем дворянам, стоявшим во главе отрядов. Они должны были броситься на укрепление города и местности и захватить их в свои руки; Монгомери было приказано высадиться на западном берегу, Торе захватить Руан, Дю Плесси и Buhi овладеть Мантом, и в то же время Гитри с отрядом должен был явиться в Сен-Жермен, где к нему присоединятся герцог Алансон, король Наваррский, принц Конде и все те, кто присоединился с их партии, чтобы двинуться в Мант и оттуда уже в союзе со всеми гугенотскими войсками начать наступательное движение и захватить власть в свои руки[1584]. Все это было объявлено всем участникам восстания, и приказы разосланы так ловко, что ни правительство, ни католики, не принадлежавшие к заговору, ничего и не знали о том, что творится во Франции[1585].

Двор в это время уже третий месяц как находился в Сен-Жермене, король лежал при смерти. Крайняя усталость от долгого путешествия и оспа потрясли его слабое здоровье. Он сделался раздражителен до чрезвычайности, не мог выносить ничьего присутствия. С минуты на минуту ждали его смерти. А при дворе ходили самые странные слухи, распространявшиеся по всей Франции: говорили, будто вскоре начнется новая резня, новая Варфоломеевская ночь. Правительство было крайне обеспокоено всеми этими слухами и ревностно принялось опровергать их. Во все провинции и города, к губернаторам и мэрам были отправляемы письма, в которых король приказывал разыскивать распространителей ложных слухов, грозил им наказанием[1586]. Распространение этих слухов было уловкою со стороны заговорщиков; они думали прикрыть ими свои планы. Им удалось это вполне: правительство поддалось на удочку и занялось не тем, чем должно. Правда, Екатерина Медичи подозревала, что что-то совершается в государстве, но обыски, произведенные по ее приказанию в квартире Алансона и короля Наваррского, не привели ни к каким результатам. Придворные вовсе не подозревали, что опасность близка, а заговорщики и сам Алансон вели себя так, что даже Маргарита Валуа, дружбы которой усиленно добивался герцог Алансонский, сознается, что ей ничего не было известно о заговоре[1587]. Как мало правительство подозревало опасность — видно из того, что в Сен-Жермене не было даже достаточного числа войск; лишь швейцары, да дворяне, принадлежавшие к свите короля, составляли всю ту силу, которою могло распоряжаться правительство. На жителей местечка нечего было рассчитывать, — их было очень мало.

При таком положении двора выполнение во всей точности плана Аану повело бы к coup d'état, который мог в сильной степени изменить ход дел во Франции или, по крайней мере, задержать на время ту работу, которую с неутомимым усердием вел целый ряд французских королей, вела и сама Екатерина Медичи. При том расстройстве, в каком находилась казна, при охлаждении к ее делу населения, истощенного и разоренного и войнами, и голодом, и страшными поборами, победа партии оппозиции неизбежно привела бы к ниспровержению существующего порядка, и для Екатерины Медичи с ее политикой и ее слугами-итальянцами настал бы последний час, что отлично понимала Екатерина Медичи, не даром выказавшая сильное сопротивление назначению ее сына наместником королевства. Вся власть перешла бы в руки той придворной клики, которая постоянно испытывала лишь одни унижения и оскорбления со стороны королевы-матери, и эта клика воспользовалась бы ею в пользу своих членов и во вред центральной власти. Как ни сильно была извращена природа придворной знати, она сохранила еще в сильной степени воспоминания о старых феодальных временах, и типы, вроде виконта Тюренна, были не редки в ее среде. Торжество партии политиков дало бы в результате территориальное раздробление Франции между членами семейства Монморанси и их приверженцев, которым достались бы губернаторские места, являвшиеся и при прежних королях сильною задержкою для развития центральной власти. Генрих Анжуйский потерял бы возможность сесть на трон своих предков, и корона перешла бы в руки герцога Алансонского, который стал бы, вследствие слабости своего характера, игрушкою в руках своих друзей, как он и был уже ею. А рядом с этим было бы подготовлено обширное поля деятельности для кальвинизма с его принципами нетерпимости, с его узкими воззрениями на жизнь и крайне стеснительною, сдавливающею всякое проявление и мысли, и воли дисциплиною. Все это повело бы неизбежно к сильной реакции со стороны католического населения, к ряду внутренних междоусобных войн, для которых богатую пищу могли предоставить и то неудовольствие, и то недоверие и рознь, которые существовали между буржуазиею и знатью, а затем открыло бы свободный путь для вмешательства в дела Франции сильного соседа, испанского короля.

Но события сложились так, что как ни был искусно составлен план Лану, он не был выполнен во всей точности: его выполнению помешали и неловкость лица, которому поручено было выполнить главную часть предприятия, увести герцога Алансона, и трусость и нерешительность, обнаруженные в критическую минуту самим Алансоном.

Гитри, начальник отряда, отправленного к Сен-Жермену, вместо того, чтобы подойти к замку 10 марта, явился под его стенами 20 февраля ночью и немедленно же послал к Алансону письмо с предложением отправиться в Мант. Он заявил, что все приготовлено для принятия герцога, что малейшее замедление погубит все дело. То было требование, которого не ожидали в эту минуту, которого ожидали лишь к 10 марта, и оно произвело сильное смятение между заговорщиками. Даже виконт Тю-ренн потерялся, громко обвинял Гитри в честолюбии, в желании предвосхитить роль Лану[1588]. Слишком поздно было получено известие, говорит он, о том, что должно начать дело, не было дано знать в Седан, куда Алансон думал уйти и где собраны были войска, — неизвестно было когда, в какой день он прибудет, наконец, сколько солдат привел Гитри, может ли он даже захватить Мант[1589]. Об Алансоне и говорить нечего: он слушал все, что ни говорили ему, принимал самые противоречивые мнения, то соглашался выйти, то отказывался сделать решительный шаг. Ла Моль, которого ненавидел и подозревал в нечестности король Наваррский, приобретал все большее и большее влияние на герцога. По настоянию Торе, Тюренна и других членов совета, созванного Алансоном, отправлено было к Гитри заявление, что рано утром Алансон с целою свитою выедет на охоту и присоединится к отряду, присланному Лану. Но спустя несколько часов мнение Алансона изменилось. Его уверили — главным образом действовал в этом смысле Ла Моль, — что ни один благоразумный человек не решится совершить столь безумное предприятие[1590], и Тюренн вынужден вновь послать к отряду посла с извещением, что Алансон присоединится лишь тогда, когда Мант будет взят. Такое решение противоречило составленному плану: все расчеты на счет взятия Манта основывались на личном присутствии при взятии его самого Алансона. Несмотря на это Дю Плесси, уведомленный об таком решении герцога, все таки решился попытаться захватить Мант и уже занял мост и ворота замка; но Гитри опоздал на целые сутки, да и привел с собою мало людей, так как многие увидевши, что Алансон не явился, ушли домой, и предприятие пришлось оставить[1591]. А между тем Алансон продолжал колебаться и все сильнее подпадал влиянию Ла Моля. Его трусость и нерешительность затруднили дело, и Ла Моль, увидевши, что испуг Алансона стал усиливаться, решился объявить обо всем королеве-матери.

Сообщение, сделанное Ла Молем, повергло Екатерину Медичи и весь двор в страшное смятение. Несмотря на то, что была глубокая ночь — было около двух часов ночи, когда Ла Моль донес обо всем королеве матери, — вся придворная челядь вскочила на ноги и принялась бежать очертя голову из Сен-Жермена в Париж. Все они, казалось, хотели перегнать друг друга; кто скорее явится в Париж — сделалось для всех насущным вопросом[1592], кардиналы Лотарингский и Гиз ускакали верхом на лошадях, а за ними последовала и масса придворных, забывшая от испуга о короле. Вся дорога до Парижа была усеяна повозками и бегущими. «Канцлер Бираг, Морвилье и Беллиевр уселись на итальянских скакунов и испанских коней и во весь опор мчались в Париж, держась обеими руками за луку седла, дрожа от страха»[1593]. Один виконт Тюренн не потерялся среди всеобщего смятения и испуга. Он искал повсюду герцога Алансонского, чтобы потащить его за собою и убежал к гугенотам. Но король Наваррский предупредил его: ваш сообщник выдал нас, сказал он виконту. Тюренн увидел, что дело погибло, что нужно спасать свою голову и головы сообщников. Он бросился к Торе, рассказал ему обо всем и заставил его немедленно же бежать. «Если вы останетесь — вас казнят. Бегите, вы будете тогда в силах отомстить, если с нами станут дурно обращаться»[1594]. К утру Сен-Жермен опустел. Короля насильно посадили в экипаж, и королевское семейство отправилось в Париж, а оттуда в Венсенн, уводя с собою герцога Алансона и короля Наваррского, обращение с которыми, говорит Маргарита, стало далеко не так мягко, как прежде[1595].

План, составленный Лану, был подорван в одной из самых существенных и важных частей, но восстание не было этим остановлено. Приготовления были сделаны в таких обширных размерах, что оставалась еще надежда привести дело к успешному окончанию. Едва только двор успел окончательно установиться в Венсенне, как в провинции стали приходить самые неутешительные вести. 10 марта восстание началось одновременно во всех западных и южных провинциях. В Сентонже, Они, Пуату и соседних провинциях гугеноты под предводительством Лану и его подчиненных успели захватить в свои руки значительное число крепостей. В ночь со вторника на среду (во время масляницы) захвачены были Люзиньян, Мелль и Фонтенэ; в течение следующих дней и все окрестные укрепления попали в руки гугенотов. Город Пон (Pons) был сдан сьеру де Плассак самими жителями; Ройан и Буттевиль взяты приступом; Тонней-Ша-рант, Сен-Жан д’Англь и Тальмон были захвачены хитростью; замок Рошфор взяли рошельские войска под командою самого Лану. В течении одной недели вся страна, за исключением городов Сент (Saintes) и Сен-Жан д’Анжели, была занята кальвинистами[1596]. В то же время гугеноты областей Велэ, Виваре и Фореза поднялись всею массою. Лион был обложен; Оранж захвачен. В Лангедоке Данвиль отказался исполнять приказы короля и не препятствовал гугенотам брать замки и города[1597]. В Дофине Монбрэн и Ледигьер продолжали с успехом начатое ими еще прежде восстание. Нормандия была наводнена гугенотскими отрядами под предводительством Гитри и Коломбье-ра, и в то же время Монгомери со всеми своими силами высадился в Котантене и успел поднять на ноги всех гугенотов и недовольных[1598].

Сильная тревога, страшное беспокойство господствовали при дворе. Успех восстания был слишком велик, слишком мало было подготовлено правительство к вестям, которые оно получало ежедневно. Войск почти не было; солдаты были распущены по домам; защищать короля и столицу было некому, и Екатерина Медичи прибегла в крайности к ножу убийцы, к переговорам. Бем, убийца Колиньи, был послан в Пуату. Ему поручили убить Лану. Но его узнали, схватили и отправили в крепость Буттевиль. Лишь одно бегство спасло его от казни[1599]. Не большим успехом увенчались переговоры, завязанные при посредстве Тюренна, изыскивавшего средства улизнуть от двора, с вождями восстания в Нормандии. Правда, Гитри явился в Венсенн; но король не успел уверить гугенотов в своем желании гарантировать их права и вольности. Гитри, сопровождаемый Тюренном и тремя королевскими послами, вернулся в Нормандию и вместе с Коломбьером укрепился в Сен-Ло, жители которого приняли его с распростертыми объятиями[1600]. На предложения короля никто не хотел обращать внимания. Недоверие и презрение к правительству стали так велики, что Коломбьер заключил под стражу королевских послов. На их жалобы и протест он не обратил никакого внимания. «Всякое недоверие дозволено тем, кого так часто и так коварно обманывали. В наших руках находится оружие, на котором, я надеюсь, лежит благословение божие, и мы отомстим убийцам»[1601].

Ввиду такого положения дел, правительство решилось прибегнуть к энергическим мерам. Ла Моль и Коконна, с их сообщниками, были заключены (10 апреля) в тюрьму; та же судьба постигла и невинного Монморанси, явившегося в Венсен, несмотря на предостережения Тюренна, и непричастного к делу Коссе. У герцога и у короля Наваррского отняли шпаги и подвергли их домашнему аресту. Король нарядил суд под председательством Де Ту[1602] над заговорщиками, и Ла Моль, Коконна и их сообщники были призваны дать ответ. Они сознались во всем, приняли на себя всю вину. Пытка, которой подвергли их, вынудила у Ла Моля сознание; Коконна раскрыл все добровольно. Алансон, призванный к допросу, струсил и стал складывать вину на других. Лишь один король Наваррский явился смелым обличителем правительства на суд. Правительство узнало все планы заговорщиков, как и имена их. Имея многих из них в руках, оно думало запугать остальных страшною казнью над главными виновниками и навсегда отнять у Алансона смелость начинать предприятия во вред правительству.

Ла Моль и Коконна были признаны главными виновниками: их обвинили в государственной измене, в заговоре против короля с целью умертвить его при помощи магии. По решению Парламента они были присуждены к обезглавлению и четвертованию. Правительство казнило в их лице ту партию, которая угрожала ему в будущем большими опасностями и которая стремилась в союзе с гугенотами низвергнуть существующий порядок дел. 30 апреля 1574 г. обвиненных повели из башни Турнель на Гревскую площадь при громадном стечении народа, не перестававшего петь Salve Regina. Измученные, истерзанные пытками, полуживые взошли оба они на эшафот. Их убеждали вновь сознаться в своей вине, и они сознались в ней. Ла Моль стал на колени, и палач завязал ему глаза. Paladin de la cour не произнес ни слова, выдержал роль свою до конца. Топор палача снял ему сразу голову. Коконна подвергся той же участи; но, стоя на эшафоте, он взволнованный и бледный обратился к народу с речью. «Вы видите, что здесь творится, вскричал он: маленьких людей казнят, тогда как больших оставляют в покое». Затем он опустился на колени и сложил голову свою на плахе.

Правительство не достигло цели и здесь. Восстание все более и более усиливалось, а заключение в тюрьму заведомо невинного маршала Монморанси вызвало лишь еще большее неудовольствие в среде знати, и Данвиль еще решительнее стал склоняться в пользу гугенотов. Преследование Тюренна повело к тому же, если еще не к худшему результату. Он бежал в Овернь, сначала в замок Жоз, а потом в Тюреннь, и стал во главе восстания[1603]. Его обширные связи, роль, которую он играл в этом крае, давали ему возможность найти многочисленных приверженцев, и правительство встретилось еще с одним затруднением, ему пришлось бороться еще с новою силою. Такой же успех имело и приказание, данное Алансону и королю Наваррскому, написать по манифесту, с целью оправдать их поведение, выставить их верными слугами короля[1604]. Манифесты были написаны и разосланы; оба принца отреклись от участия в заговоре, объявили лжецами всех тех, кто обвиняет их в нем. Но манифестам не поверил никто; все знали цену подобных заявлений.

Правительству пришлось прибегнуть к решительному средству. Три армии были наскоро сформированы, чтобы идти на гугенотов. Одной, под предводительством губернатора Нормандии Матиньона, приказано было действовать в Нормандии, против Монгомери; другая, под начальством герцога Монпансье, была направлена в западные провинции, против Лану; наконец, третья, под командою Франсуа де Бурбона, дофина Овернского, должна была действовать в Дофине и Лангедоке. Но из этих армий лишь одна армия Матиньона походила на армию, — армия Монпансье представляла разношерстный сброд, а южная армия еще только формировалась. Кроме того, были посланы эмиссары в Рошель. Строцци, Пинару и Бирону приказано было вступить в переговоры с жителями, отклонить их от союза с Лану. Екатерина Медичи не без основания рассчитывала на возможность реакции в среде «богатой и скупой» буржуазии, монархические чувства которой были сильны. Высылка против Рошели армии служила сильным аргументом для партии монархистов, а она могла, кроме того, успешно сеять раздоры между «рьяными» и знатью, взаимное недоверие которых было только на время заглушено, но не убито. Но Лану удалось разрушить все вредные для гугенотов замыслы.

Еще в половине марта Лану удалось закрепить союз между знатью и буржуазиею. Слух о неудачной попытке под Сен-Жерменом произвел страшный переполох в городе, которым воспользовалась партия монархистов, подзадоривавшая уснувшую оппозицию против знати. Но Лану уничтожил своим присутствием, своими речами страх, возбужденный неблагоприятными вестями, убедил буржуазию действовать заодно с дворянами, не покидать дела в ту минуту, когда дворяне начали борьбу. Его настояния и просьбы так сильно повлияли на умы, что подозрительная буржуазия согласилась даже реформировать состав городского совета, дозволила присутствовать в нем и дворянам с правом голоса[1605]. Связь была установлена на прочных основах; был даже составлен новый акт конфедерации между Рошелью и депутатами от трех провинций[1606]. Поэтому попытка власти войти в переговоры не привела к цели, письмо короля не произвело впечатления на жителей, и они отказались подчиниться приказу короля положить оружие. Слух о новой попытке правительства убить Лану, заставлял жителей Рошели еще с большим недоверием относиться к власти, еще теснее сблизиться со знатью. 25 апреля мэр Тексье внес в городской совет представление об установлении правил насчет взимания налогов и субсидий. Он требовал, чтобы ведение этого дела поручено было главным членам конфедерации, т. е. преимущественно дворянам[1607]. Его предложение было принято без возражений, и Лану, явившись к королевским послам, ожидавшим его в Энанде, объявил им, что Рошель, как член конфедерации, не имеет права вступать в переговоры без согласия остальных членов[1608].

А между тем он успел укрепить остров Ре и город Бруаж и создать в течение пяти недель флот, состоявший из 70 кораблей. Этот флот крейсировал вдоль западных берегов Франции, захватывал купеческие корабли и увеличивал этим средства конфедерации[1609]. Деньги, собранные самим Лану с католиков острова Олерона, давали ему возможность поддержать в армии дисциплину и смело встретить врага.

А этот враг двигался крайне медленно и только в половине мая осадил город Фонтенэ-ле Конт. Но он не мог взять и этого укрепленного пункта: значительная часть армии разбежалась. Волонтерам не понравилась служба королю: постоянные нападения со стороны Лану крайне утомляли их[1610]. Монпансье увидел, что дело не пойдет, снял осаду и удалился ко двору. Военные действия были ведены гугенотами так удачно, что Бирону, засевшему в Сен-Жан д’Анжели, не удалось захватить ни одной крепости, несмотря на то, что он успел завести сношения с жителями, успел подкупить их[1611].

Таким образом, несмотря на полную неудачу плана захватить Алансона и поставить его во главе движения, — что, несомненно, значительно подрывало дело, начатое гугенотами, так как Екатерина Медичи была теперь в состоянии призвать на французский престол Генриха Анжуйского, — правительство находилось в крайне затруднительном положении вследствие чрезвычайных успехов гугенотов и позорного поражения армии Монпансье. Оставалась единственная надежда на маршала Матиньона, армия которого действовала в Нормандии. От ее победы или поражения зависело теперь в значительной степени существование правительства. Маршал Матиньон спас правительство от полного поражения. Это был единственный человек, выдвигавшийся вперед среди массы бездарностей своими способностями. Родом из Нормандии, он знал отлично эту провинцию и, как всякий нормандец, отличался хитростью и предусмотрительностью[1612]. Человек в высшей степени холодный и расчетливый, он был чужд и жестокостей и увлечений. Он всегда вел дело крайне медленно и осмотрительно, но за то ни разу еще не испытывал поражений и вырывал часто победу из рук врага в самую критическую минуту. Правительство оценило его заслуги; Екатерина Медичи находилась с ним в самых дружеских отношениях, и он был сделан кавалером ордена св. Михаила, потом маршалом и губернаторов Нормандии. Верный слуга правительства, которое ни разу не дало ему права жаловаться на невнимание, он ревностно заботился о том, чтобы все укрепленные места в провинции были снабжены достаточным количеством войска, выбирал в коменданты крепостей людей, которые не сдавались неприятелю при первом же приступе, старался всегда иметь под рукою средства собрать войско. Когда правительство издало приказ сформировать три армии, ему нужно было немного времени, чтобы стать во главе отряда, состоявшего из пяти тысяч пехоты и 1800 конницы, отряда, на помощь которому Екатерина Медичи успела послать еще два полка[1613]. Быстрота, с которою явилась в Нормандии армия, удивила даже гугенотов, а между тем сами они слишком мало еще сделали, чтобы с успехом бороться против Матиньона. Монгомери затянул дело восстания, не дал развиться ему во всей Нормандии, куда приглашала его и католическая, и гугенотская знать[1614], и дал время противнику собраться с силами. Высадившись в Котантен с армиею в шесть тысяч человек, он, вместо того, чтобы двинуться поспешно вперед, старался укрепиться в полуострове, пытался взять Шербур, а потом занялся осадою замка Валон (Valognes). То была с его стороны громадная ошибка: он потерял совершенно напрасно почти целый месяц и не сделал почти ничего даже для укрепления своего положения. Правда, он, наконец, понял свою ошибку, но было уже поздно. В то время, когда он начал движение вперед, у Матиньона уже было собрано войско, и он стал у Байе в то самое время, когда Монгомери со своею армиею достиг до Карантана. Свободный путь через северную Нормандию, где гугенотам представлялась полная возможность захватить города Фалез и Аржентан, был закрыт. А между тем своевременное занятие этих городов, жители которых склонялись в пользу партии политиков, парализовало бы действия Матиньона, освобождало бы дворян, ждавших прибытия Монгомери. Оставался путь на юг, путь, тем более удобный, что он давал Монгомери возможность соединиться с Гитри и Лану, что для движения гугенотской армии служил превосходным прикрытием город Сен-Ло, занятый Коломбьером. Сохранить этот путь значило выиграть дело, даже и при том положении, которое успел занять Матиньон. Но Монгомери и здесь упустил удобное время. Матиньон перехитрил своего земляка и лишил этот путь всякого значения. Стоя в наблюдательном положении подле Байе, Матиньон повсюду стал распускать слухи о своем намерении начать осаду Карентана, где Монгомери оставил своих сыновей с небольшим гарнизоном, и обратился даже к одному из дворян-гугенотов, Сент-Мари Эньо, с предложением собрать окрестных дворян и идти на помощь к королевскому войску для осады Карентана. Ожидать помощи от гугенота было нечего, но Матиньону была нужна не материальная помощь. Эньо, выжидавший в своем замке, какое направление примут дела, донес, как надеялся Матиньон, обо всем Монгомери. Немедленно началось передвижение гугенотских войск к Карентану, и из Сен-Ло была вызвана значительная часть гарнизона для подкрепления в Карентан. На это и рассчитывал Матиньон, и едва только узнал о том, что в Сен-Ло остались небольшие силы и что Монгомери с небольшим отрядом перешел в этот город как немедленно же, ночью, двинулся к Сен-Ло и 17 апреля осадил его. Связь с Корентаном была прервана, а фальшивая атака, произведенная по направлению к Карентану Ферваком, заставила гугенотскую армию отступить на север от Карентана. Монгомери с небольшим отрядом кавалерии в 60 человек едва удалось бежать из осажденного города, но его бегство было открыто, и сам Матиньон пустился за ним в погоню. Монгомери избрал путь на юг, но горячее преследование сделало дальнейшее движение невозможным, и он вынужден был остановиться в Донфроне (Domfront). То был старый полуразрушенный замок; его стены едва держались, башни находились в таком состоянии, что не могли выдержать и небольшой канонады. Да к тому же гарнизон города был крайне ничтожен, всего с солдатами, приведенными Монгомери, было на лицо 160 человек. Надежды выдержать осаду не было никакой, но Монгомери несмотря на это решился защищаться до последней крайности.

Королевское войско приближалось к городу, и Монгомери не успел сделать всех необходимых приготовлений к защите, как Матиньон обложил со всех сторон замок. Не было еще артиллерии, но она была выслана и должна была вскоре явиться. Для Монгомери оставалось одно средство — пробиться, но две вылазки, произведенные им, всеми наличными силами, были отбиты с страшным уроном, и он принужден был запереться в замке со всеми своими приверженцами, число которых теперь уменьшилось, между тем как к Матиньону прибывали подкрепления, и его армия увеличилась до семи тысяч человек. Исход осады был вне сомнения, но Монгомери не думал сдаваться: на все предложения сдаться он отвечал гордым отказом. Он решился лучше умереть, чем отдаться в руки правительства, к которому он питал страшную ненависть и недоверие. Матиньону оставалось одно средство — бомбардировка. В воскресенье, 23 мая, рано утром на город посыпались бомбы, и к одиннадцати часам одна из башен стала развалиною. Широкая брешь открывала свободный путь в город, защищать который не было возможности. Оставалась одна только цитадель, и в ней укрылся Монгомери с отрядом в 40 человек. Остальные бросили его; они увидели бесполезность сопротивления. Между тем бомбардировка продолжалась; бомбы падали в город и расчищали путь для штурма. В час сигнал к атаке был дан, и армия Матиньона двинулась на приступ. Напрасны были усилия Монгомери остановить движение; его вылазка была отбита, и войска полезли на стены. В два часа сделана была первая попытка взять замок; но и к семи часам вечера дело не подвинулось ни на шаг вперед. Правда, рвы были пройдены, но влезть на стены не было возможности: неизбежная смерть встречала храбреца, осмеливавшегося подняться. Рука Монгомери и его сподвижников разила метко, и ни один из тех, кто поднимался на стены, не оставался в живых. Сент-Коломб, Дуильи, с целою массою солдат лежали во рву мертвые, с раскроенными черепами, со смертельными ранами в груди. Несмотря на все усилия осаждающих, на постоянно прибывавшие подкрепления, цитадель все еще оставалась в руках Монгомери, и не одному солдату не удалось войти в нее. В армии короля не оказалось более смельчаков, готовых жертвовать жизнью, и Матиньон приказал начать отступление.

Приступ окончился, но торжество защитников замка было куплено дорогою ценою. Из 40 человек в живых осталось только 28, из которых 12 были тяжело ранены. Монгомери получил две раны: в лицо и в правое плечо; но это не смущало его. У него оставалась впереди целая ночь; можно было поправит бреши и вновь начать защиту. Монгомери не сомкнул глаз во всю ночь; ни раны, ни страшное утомление не заставили его бросить начатое дело.

Настало утро. Защитники собрались; их было всего 14 человек: остальные ушли ночью в лагерь, или лежали тяжело раненные. Монгомери не поколебало и это. То были верные люди; с ними можно было еще раз выдержать приступ. Был бы только порох, — все остальное можно было преодолеть. Они идут к пороховому магазину, — пороху нет; отправляются в склады съестных припасов, осматривают цистерны, — нет ни воды, ни хлеба.

То был страшный удар. Энергия Монгомери была подорвана в корне, и белое знамя стало развеваться на вершине главной башни.

25 мая начались переговоры. Монгомери требовал свободного пропуска для себя и своих товарищей. Матиньон отказал ему в этом, и Монгомери, убеждаемый своим родственником де Вассе, увидел себя вынужденным подписать капитуляцию, которую ему предложили. Он сдался, как военнопленный, выговаривал для себя королевскую милость; лишь друзья его получили право на свободный пропуск с оружием в лагерь, а чрез несколько дней его отвезли под сильным конвоем в Париж, где с нетерпением ждала его Екатерина Медичи.

Главный деятель восстания в Нормандии был в руках правительства, с остальными силами справиться было нетрудно, и Екатерина Медичи с торжеством рассказывала о своих надеждах по этому поводу[1615]. 10 июня Сен-Ло, главнейший оплот кальвинизма в Нормандии, был взят приступом, несмотря на геройскую защиту Коломбьера, нашедшего здесь свою смерть. Город был отдан на разграбление разъяренным солдатам. Более трехсот гугенотов пали под ударами победителей[1616]. После этого нечего было думать об основании республики в Котантене. В виду сильной армии, готовившейся обложить город, в виду страшного поражения вождей восстания только сдача крепости спасала жителей Карентана от участи Сен-Ло.

VIII. Буржуазия и аристократическая лига в борьбе с Генрихом III

В то время когда, во всех почти провинциях начиналось брожение, и большинство гугенотов с оружием в руках вступило в открытую борьбу с правительством, в королевском дворце подготовлялась перемена, которая могла повлечь за собою крайне вредные последствия для власти.

Карл IX быстрыми шагами приближался к смерти. Его слабое здоровье было страшно подорвано благодаря тем событиям, которых он был свидетелем, часто даже участником. Варфоломеевская резня со всеми ее ужасами произвела неизгладимое впечатление на его слабую, нервную натуру, потрясла его, и с этого времени душевный покой и сон бежали от короля Франции. Страшные мучения совести убивали его, образы убитых гугенотов не оставляли его постели. Напрасно придворные изощряли свой ум в изобретении средств для развлечения короля, напрасно сочиняли оды, подносили королю книги, в которых прославлялись его действия, напрасно выбивали в честь его медали, — спокойствие душевное не возвращалось к нему более. «Восемь дней спустя после резни, — рассказывает Д’Обинье, — на крыше павильона в Лувре собралось множество ворон; их карканье заставило весь двор выйти посмотреть на них; благочестивые дамы были перепуганы и передали свой страх королю. И вот в тот же день, в два часа ночи, король стал будить всех спавших в его комнате, созвал придворных и просил их прислушаться к страшному шуму, к воплям и угрозам, которые слышались в воздухе»[1617]. И это стало повторяться все чаще и чаще. Постоянные смуты в государстве, раздражение, вызываемое в Карле присутствием ненавистного ему брата, Генриха Анжу, усиливали болезнь, подрывали силы. Подозрительность и недоверие к матери и брату заставляли Карла заниматься самому делами, и это уложило его, наконец, окончательно в постель, а переполох в Сен-Жермене, бегство среди ночи из города, нанесли последний удар его здоровью. Ни музыка, ни пение псалмов его любимцем, Этьеном Леруа, не ослабляли его раздражительности, не давали ему больше сна. Мучения совести увеличивались все более и более. Повсюду мерещилась ему кровь, везде стоял пред ним окровавленный образ Колиньи. Он хотел помириться со всеми, призывал короля Наваррского, уверял его в своей любви, но и это не успокаивало его. Целые ночи проводил он в слезах, молил постоянно Бога простить ему его прегрешения. «Няня, дорогая няня! — говорил он своей кормилице, находившейся неотлучно при нем, — сколько пролито крови, сколько совершено убийств. Как мог я последовать столь пагубному совету? Боже прости меня! Умилосердись надо мною! Что мне делать? Я погиб!.. Я погиб!»[1618] Это волнение вызывало припадки болезни: его рвало кровью, кровь просачивалась сквозь поры его тела[1619]. То было, говорили гугеноты, наказание божие. К концу мая болезнь истощила в конец силы короля. «Мне нет более дела до всего этого, — сказал он матери, когда та сообщила ему о взятии в плен Монгомери, — я умираю!» Три дня спустя слова его оправдались: 30 мая наступила агония. Утром его исповедали и приобщили, к вечеру короля его стало. Екатерина Медичи становилась в главе государства. Уже в предсмертной агонии король приказал канцлеру Бирагу написать указ, в силу которого он назначал свою мать регентшею государства впредь до возращения Генриха Анжу из Польши.

Карл IX оставлял в наследство своей матери и брату государство, в котором имя корю ля, его авторитет перестали пользоваться прежним уважением, оставлял почти пустую казну, оставлял армию, давно отвыкшую получать жалованье, деморализованную, разбегавшуюся при первой неудаче, оставлял, наконец, страну, которая от одного конца до другого находилась в страшном волнении. В Пуату и соседних провинциях, во всех почти провинциях юга гугеноты, поддерживаемые партиею политиков, захватили значительную часть укрепленных мест. В Пуату, за исключением города Пуатье, далеко не все жители которого противодействовали восстанию, готовы были поддерживать власть короля, — все важнейшие города были в руках партии оппозиции. Да и самому Пуатье грозила постоянная опасность попасть в руки гугенотов, так как Ла Гай неустанно работал над изобретением средств, как бы захватить город[1620] Тоже произошло в Дофине, Оверни, Перигоре. На юге, в Лангедоке, гугеноты не встречали сопротивления со стороны королевской армии. Маршал Данвиль, губернатор Лангедока, управлял бесконтрольно областью, распоряжался в ней, как в собственном владении. Еще 27 мая, в Монпелье прибыли к нему послы от гугенотов для переговоров о перемирии. 29 мая Данвиль собственною властью утвердил условия перемирия, не испрашивая даже разрешения на то у короля[1621]. То же произошло в Дофине, Оверни, Перигоре. На юге, в Лангедоке, гугеноты не встречали сопротивления со стороны королевской армии. Маршал Данвиль, губернатор Лангедока, управлял бесконтрольно областью, распоряжался в ней, как в собственном владении[1622]. Он склонялся все более и более на сторону гугенотов, хотя и не заявлял еще открыто своего сочувствия их делу[1623]. В то же время ни гугеноты, ни партия политиков не оставляли надежды посадить на престол Франции герцога Алансонского. Смерть Карла IX лишь еще больше усилила в них их надежды, и едва только известие о его смерти дошло до них, как отряд их армии, в тысячу человек, появился в окрестностях Венсенна. Только одно то обстоятельство, что в Венсенне собрано было значительное число войска, что за Алансоном и королем Наваррским зорко следили, спасло Екатерину Медичи от величайшей опасности[1624].

Так шли дела в провинциях. Но опасность и затруднительность положения регентши не исчерпывались этим. Со стороны Германии, как и со стороны Англии можно было опасаться каких либо действий, враждебных существовавшему во Франции порядку вещей, враждебных регентше государства.

Еще во время смут, возбужденных попыткою Лану захватить герцога Алансона, принцу Конде и Торе удалось чрез Седан бежать за границу, в Страсбург. Здесь они нашли Гаска, который был послан жителями Лангедока в Германию набирать войска. Старания Гаска были, как кажется, малоуспешны: он не сумел завязать сношений с германскими князьями и ограничился одним набором солдат. Конде и Торе сами принялись за дело и стали ревностно заниматься переговорами с протестантскими князьями, с целью заручиться их помощью и вторгнуться во Францию с сильным войском. Энергия, обнаруженная Конде в этом деле, его имя и звание, открывавшие ему повсюду свободный доступ, привели вскоре к выгодным для гугенотов результатам. Уже в мае месяце Конде настолько подвинул дело вперед, что решился написать о своих успехах гугенотам юга. В письме, отправленном им вместе с Гаском в Лангедок, он говорил, что все дело берет на себя и отсылает Гаска, деятельность которого привела к самым ничтожным результатам. «Настроение, господствующее среди немцев, — писал он, — услуги, которые они мне ежедневно оказывают, таковы, что я с уверенностью заключаю, что настало время для освобождения церкви; и я употреблю все усилия, чтобы достигнуть этой цели, не пощажу жизни, чтобы только добиться прочного мира. С этою целью я стараюсь привлечь некоторых германских князей, которые сделают для вас гораздо больше, чем Гаек»[1625]. Он требовал лишь одного — присылки в возможно короткое время денег: «замедление в этом отношении, писал он, будет пагубно. Чем скорее вы поспешите выслать деньги, тем скорее мы соберем сильное войско, достигнем прочного и широкого мира и восстановим в нашем отечестве ту свободу, к которой мы давно уже стремимся». А Торе, в тоже время, посылал увещательные письма к своему брату Данвилю, просил его раскрыть глаза насчет намерений власти, цель которой «истребление дома Монморанси»[1626], и также неутомимо, как и Конде, старался набрать войско для вторжения во Францию.

Со стороны Англии опасность была не менее велика. Английские послы постоянно вмешивались в дела управления, требовали освобождения герцога Алансонского из плена, заводили с недовольными сношения, которые в глазах регентши представлялись крайне вредными и опасными[1627]. Екатерине Медичи нужно было употреблять все усилия, чтобы представить положение герцога Алансона и короля Наваррского в хорошем свете, и в тоже время не допустить их до какого-нибудь решительного шага. Она не отпускала их от себя, держала в соседней со своею комнате, увеличила стражу над ними, угрозами вынуждала у них заявления, что они свободны, выводила их к английским послам и приказывала им протестовать против клевет, распускаемых против регентши, будто она держала их взаперти. Между Лондоном и Парижем завязаны были постоянные сношения; к Ламотту Фенелону, послу, состоявшему при английском дворе, беспрерывно отправляли курьеров с депешами. Екатерина Медичи приказывала своему послу делать представления королеве английской по поводу опасных для Франции вооружений флота, напомнить ей о заключенном мирном трактате, указывать на миролюбивое настроение французского двора, опровергать слухи о дурном обращении и с герцогом Алансоном, и с маршалом Монморанси[1628]. «Следите зорко, — писала она между прочим Ламотту Фенелону, — за теми решениями, которые примет Елисавета и которые, я в том уверена, имеют цель возбудить волнение в нашем королевстве. Ее сильнейшее желание заключается в том, чтобы отыскать средства, чтобы захватить, если возможно и другой Кале»[1629]. В то же время она ревностно принималась за укрепление пограничных гаваней, приказывала зорко следить за движениями английского флота, оберегать Гавр и другие гавани[1630]. Известия, постоянно получаемые от французских купцов, живших в Англии, страшно беспокоили Екатерину. Ей сообщили, что флот снаряжен, что королева английская посылает секретно корабли для исследования берегов Нормандии и Бретани[1631]. Да к тому же правительство Франции хорошо знало, что эмигранты — гугеноты деятельно работают в Англии в пользу своего дела; оно знало, что не только Монгомери, но и Дюплесси Морне, Мерю и другие личности, враждебно относившиеся к правительству, установленному во Франции, являлись в Англию с специальною целью найти закупку в протестантском правительстве Англии, что здесь закупали они свободно и оружие и порох.

Таково было то положение, в каком находилась Франция, находилось и новое правительство. Опасность грозила ему и изнутри и извне, и положение его было тем опаснее, тем менее прочно, что самое существование его было спорным вопросом; что глава его Екатерина Медичи, служила предметом сильнейшей ненависти и для своего сына, герцога Алансонского, и всей партии оппозиции. Екатерина Медичи, как и вся страна, отлично понимала шаткость положения нового правительства. «Многие лица в королевстве, — говорит Клод Гатон, — были вполне уверены в том, что если бы Екатерина Медичи выпустила на свободу герцога Алансонского, то король Польский завладел бы Франциею только разве с помощью вооруженной силы, так как герцог Алансонский захватил бы при помощи мятежников в свои руки управление государством»[1632]. Екатерина Медичи видела еще яснее затруднительность своего положения и немедленно же после смерти короля отправила в Польше курьеров звать сына своего во Францию, «решилась прежде всего вооружиться, чтобы не быть захваченною врасплох, а затем при помощи разных обещаний усыпить и успокоить важнейших из знати, воспрепятствовать вторжению во Францию иноземцев»[1633]. Ясно сознавая, что ее власть, как регентши, противоречит основным законам государства, что она не вправе брать в свои руки управление Франциею, она старалась придать законный вид своему назначению, убедить нацию в необходимости решения, принятого Карлом, — дать ей звание регентши. Ей казалось недостаточною хартия короля, в силу которой она назначалась регентшею государства, и едва только Карл испустил последнее дыхание, как она разослала во все провинции, ко всем губернаторам письма, в которых рассказывала обо всем случившемся при дворе. «Потеря, понесенная мною в лице моего сына, — писала она, — так сильно удручает и опечаливает меня, что я ничего лучшего не желаю, как бросить все дела и искать отдохновения; но, побежденная неотступными мольбами сына, просившего меня взять на себя должность регентши, я увидела себя вынужденною согласиться на его просьбу»[1634]. Вместе с этим письмом, она отправила и письма герцога Алансона и короля Наваррского, в которых оба они заявляли о том, что признают власть Екатерины Медичи как регентши, что «они употребят все усилия, чтобы оказать ей повиновение, служить ей»[1635].

Но все ее усилия были напрасны: искренности писем и герцога, и короля Наваррского не поверил никто, а законность ее власти была решительно отвергнута партиею оппозиции. Еще до смерти Карла и гугеноты, и политики в своих памфлетах и манифестах протестовали против прав женщины на управление Франциею, уже и тогда ссылались на салический закон, устраняющий женщин от управления государством, указывали на пагубные волнения, которые всегда являлись во Франции неизбежным следствием господства, женщин[1636]. Теперь все они при первом известии о назначении ее регентшею подняли страшный крик. «Языки и перья ее врагов, — говорит Мезере, — врагов, потерявших вместе со страхом и всякое уважение к ней, стали поносить ее гораздо сильнее, чем когда-нибудь, напустились на нее со всех сторон, стали выставлять ее качества в самом резком виде, перепутывали истину и клевету с такою ловкостью, что трудно было различить их»[1637]. Мало того, что они категорически отрицали ее право быть регентшею государства, — они раскапывали всю ее прошедшую жизнь, все ее поступки, выводили на сцену деятельность всей ее семьи и указывали на нее, как на воплощение тирании. «Эта женщина, — говорит о ней автор книги «Discours merveilleux de la vie, actions et deportemens de la Reyne Catherine de Médicis», книги, вышедшей в 1574 г., — есть воплощенная картина и образец тирании, как по своему общественному поведению, так и по всевозможным порокам»[1638]. Он оправдывается пред читателями в том, что он занимает их предметом «столь низким и смрадным», но указывает на необходимость этого, так как лишь этим путем можно предотвратить погибель Франции, истребление знати[1639]. «Она родом флорентинка и итальянка, — восклицает он, — она вышла из дому, происхождение которого низко и деятельность которого всегда была направлена к уничтожению знатных родов, к созданию тирании»[1640]. Поэтому, французской знати нечего ждать от нее чего-либо иного, кроме унижения и истребления[1641]. И это будет продолжаться дотоле, пока она будет в силе[1642]. Она показала уже не раз, что считает выигрышем для себя погибель знатных лиц, что она не задумывается над средствами, когда нужно уничтожить опасного противника, и яд и убийство из-за угла пускает для этого в ход[1643]. Она, эта новая Брунегильда, доказала своими действиями, что ею руководит лишь мщение и зависть, что ее цель — править одной безгранично государством[1644]. «А теперь, когда она стала регентшею, неужели она не перестанет истреблять знать?[1645] Кто посылал на верную смерть католическую знать, кто возбуждал войны с гугенотами, кто истреблял их сотнями и тысячами? Кому гугеноты обязаны тем, что немцы называют их «плутами» (chelmes)?[1646] — Екатерина Медичи. А она теперь регентша вне всякого права и обладает вполне средствами достигнуть своей цели — истребить знать и при помощи итальянцев угнетать народ[1647]. Неужели знать допустит ее до этого? Неужели она забыла еще свежие примеры того, до чего поводит господство женщин? Неужели мы утратили храбрость? Неужели наши древние достохвальные обычаи уничтожены? Неужели мы допустим, чтобы наши принцы были сброшены с той высоты, на которой они должны находиться? Что я говорю сброшены, — обесчещены клеветами, пленники в руках женщины, в вечном страхе потерять жизнь? Неужели вы, жители Парижа, сыны истинных французов, стерпите, чтобы ваш город служил оплотом тирании? Разве это для вас ничего не значит, если станут говорить, что тот дом, в котором вы помещаете ваших королей, служит темницею для лиц их крови? Разве вы не ждете каждое утро, что иностранцы начнут жечь ваши дома, грабить ваши поля, разрушать ваши мастерские, чтобы принудить вас выпустить на свободу принцев крови? Разве вы потеряли стыд, и необходимо, чтобы пришли иностранцы и отворили двери ваших темниц, чтобы вывести их оттуда? И кого вы боитесь? Женщины, иностранки, ненавидящей всех нас, женщины, ставшей смелою, благодаря нашей трусости, убивающей нас нашими же руками! Если мы бросим ее; если те, для кого ненавистно ее правление, отшатнутся от нее, где найдет она людей, чтобы захватывать нас, где найдет судей, чтобы осудить нас, где найдет армии, чтобы насиловать нас, держать в страхе; где найдет деньги, чтобы содержать эти армии? Достаточно показать один вид храбрости, и вся эта власть, вся эта смелость падут сами собою. Я вас спрашиваю, что, по вашему мнению, принесет за собою регентство, выгоду или вред, добро или зло, восстановление страны или ее гибель? Разве мы забыли все те бедствия, которые мы выстрадали из-за нее? Неужели можно думать, что в одну ночь она искупила все прошлое? Разве духовенство не видит, что его имущества обременены десятиною, разорены итальянцами, продаются для покрытия будто бы издержек на гражданские войны, а в действительности для удовлетворения массы безумных расходов, по примеру папы Льва, ее дяди? А дворянство, разве оно не сознает, что его богатства расточены, его члены умерщвлены, а другие, оставшиеся в живых, лишены должностей и званий, которые отдаются негодным иностранцам? Разве оно не видит, к чему ведут все эти прекрасные меры: отнятие права суда у дворян, изобретение налогов на крещение, браки и т. п.? А народ, неужели он отупел до того, что не чувствует всей тяжести налогов и займов, которыми угнетают его, чтобы выстроить никому ненужные здания, обогатить громадными подарками иностранцев, превратить этого маленького бродягу (petit belistre), Гонди, в одного из богатейших сеньоров государства? Кому неизвестно, что все зло проистекает от нее, овладевшей честными средствами, хорошо нам знакомыми, покойным королем, и также заправлявшей им, когда он стал совершеннолетним, как и в то время, когда ему было пять лет? Неужели нас прельщает мысль, что она исправится? Вы видели, как она захватила регентство: она, как вор, перелезла чрез стены, влезла в окно. Неужели мы можем ждать от нее чего-либо иного, кроме грабежа? Я обращаюсь к вам, принцы крови! Королевская кровь, текущая в ваших жилах, вызывает вас на святое и великое предприятие! Не допускайте, чтобы жизнь несчастных принцев и сеньоров была во власти той, которая плавает в вашей крови, не обесчестьте себя тем, чтобы иностранцы оказались более ревностными в деле освобождения принцев, сеньоры и дворяне Франции, вас зовет ваш долг, ваша честь! Вы носите оружие не для виду только, а для спасения ваших принцев, вашего отечества, вас самих! Не дозволяйте принцам стать рабами, не оставляйте в опасности жизнь важнейших лиц в государстве, не допускайте себя самих до того, чтобы стать вечною жертвою мщения женщины, которая стремится отомстить вам при вашем же посредстве. Сознаемся все, как ни различны наши религиозные мнения, что мы все французы, дети одного отечества, подданные одного короля! Пойдем заодно, все вместе, дворяне, горожане и крестьяне, заставим ее, эту Брунегильду, возвратить нам наших принцев и сеньоров, выпустить их на свободу!»[1648]

Лишь одно обстоятельство несколько облегчало затруднительность положения Екатерины Медичи и дало ей возможность собраться с силами, созвать войско. Это был тот раздор, который не раз обнаруживался в среде партии, та рознь, которая существовала между буржуазиею и знатью и главным центром которой была Рошель. Едва только известие о смерти короля дошло до Рошели, как партия монархистов и «умеренных» начала вновь ту агитацию, примеры которые мы видели уже не раз. Эта агитация была чрезвычайно полезна для регентши; в партии монархистов она всегда находила сильную опору для своих предприятий, и настояния этой партии в пользу мира могли теперь оказать ей важную услугу. Гюэ (Huet), уже и прежде заявлявший не раз свои наклонности к миру, теперь, при известии о перемене правления, выступил публично с требованием заключить мир с властью, прекратить военные действия. Он явился в заседание городского совета с прошением в руках от имени горожан и, указывая на то, что со смертью короля, против которого и была собственно начата война, должны сами собою пасть все опасения, объявил, что желание всех — мир. «Мы рождены, — говорил он, — купцами, а не воинами; наше ремесло несовместно с ремеслом солдата. А торговля находится в крайнем упадке, и отсутствие безопасности грозит погубить ее совсем»[1649]. Только одно прекращение «бесполезной борьбы» восстановит благосостояние. То не было мнением одного лица: к заявлению Гюэ пристали многие из жителей Рошели. Их раздражало присутствие в городе знати, они были недовольны тем преобладанием, которое получили дворяне в управлении делами. Их раздражение и недоверие выражались в целом ряде оскорблений, которым все более и более стали подвергаться дворяне, не раз приносившие уже жалобы на дурное обращение с ними горожан, на то, что на их действия горожане смотрят крайне подозрительно[1650]. А пасторы агитировали против знати и своими речами еще более возбуждали подозрительность горожан. Пастор Шеневер, ярый противник знати, постоянно боровшийся против ее преобладания, выступил даже с книгою, написанною против знати. Он рассказывал в ней историю недавней осады Рошели, обвинял знать в дурном исходе борьбы, в заключении мира, не дававшего прав гугенотам, и очернил поведение вождей партии[1651]. Книга произвела сильное впечатление. Аристократы принесли даже жалобу в городской совет на пастора, обесчестившего их, но консистория решительно вступилась за своего собрата[1652].

Волнение, возбужденное благодаря проискам подобного рода, достигло до крайних размеров. Лишь один городской совет со своими приверженцами настаивал на продолжении борьбы, заявил, что он не позволит положить оружия, пока не будет достигнута цель борьбы, что скорее согласится подорвать в конец торговлю Рошели, чем погубит свободу и привилегии города. «Правление переменилось, но двор не изменил своей системы действий, — говорили защитники борьбы, — Екатерина Медичи, управляющая государством под именем своих детей, всегда будет душою всех мер, принимаемых против Рошели, которую она ненавидит»[1653]. Вопреки настояниям монархистов и лиц, враждебных знати, совет определил продолжать войну, разрешил Лану, назначенному пожизненным президентом совета, назначить восемь дворян в члены совета, дал ему полномочия управлять городом в отсутствие мэра. Но он не мог преодолеть волнение и вынужден был удовлетворить партию, враждебно относившуюся к войне. Вооружение флота было прекращено, и уже вооруженным кораблям запрещено было выходить в море[1654].

Такое решение было равносильно полному прекращению войны, и Лану, узнавши об этом, не медля ни минуты, явился в Рошель и собрал совет. Его требование продолжать вооружение флота было принято большинством голосов. Но в то самое время, когда это решение было принято, Екатерина Медичи прислала в Рошель посла, аббата Гаданьи, с письмом к жителям Рошели. Она давала торжественное обещание за себя и за сына водворить прочный мир в государстве, предлагала самые выгодные для Рошели условия, лишь бы только Рошель согласилась прекратить военные действия. «Я умоляю вас, — писала она жителям, — не дайте королю при первом вступлении его на почву Франции видеть печальную картину восстания, в то время когда он думает только о том, чтобы ознаменовать свое вступление на престол забвением прошлого, объединением всех партий и установлением прочного мира»[1655]. И в вознаграждение за двухмесячное перемирие с 1 июля по 1 сентября предлагала выплатить в три срока 12 000 экю на содержание конфедеративной армии, разрешила сбор субсидий в окрестных областях с тою же целью, обещала выдать немедленно же в виде аванса еще десять тысяч экю, освободить заложников, данных Рошелью в обеспечение Булонского мира, и разрешала Рошели принимать и все остальные провинции Франции в условия перемирия[1656]. Она гарантировала свои обещания тем, что разрешала Рошели вновь начать войну, если хотя и один какой-либо пункт перемирия не будет выполнен, если деньги не будут выплачены в назначенные сроки.

При том настроении умов, какое господствовало в Рошели, подобные предложения являлись как нельзя более кстати. Они удовлетворяли вполне самым прихотливым требованиям, давали партии, враждебно относившейся к войне, сильный аргумент в пользу ее требований. Лану и городской совет вынуждены были согласиться вступить в переговоры. В деревне Тере (Thairé) состоялось 27 июня свидание, и перемирие было принято. Гаданьи, Бирон, la Frezillière и Строцци со стороны правительства, Лану и Мирабо со стороны конфедерации скрепили своими подписями условия перемирия[1657].

Екатерина Медичи достигла своей цели. Она обезопасила себя от нападения с западной стороны, где восстание приняло обширные размеры, и могла спокойно заняться формированием армии, порученной герцогу Монпасье. При том критическом положении, в каком находились дела, это было большим выигрышем. Пока продолжалось перемирие, Мантиньон мог довершить усмирение Нормандии, его войска могли освободиться, и Екатерине Медичи представлялась возможность направить свободные силы на запад. Но ее двуличная политика, политика нерешимости и колебаний, как выражался о ней маршал Таванн, испортила дело, начатое с успехом. Победа Матиньона, успешное окончание мирных переговоров с Лану вскружили ей голову, и эта холодная и расчетливая женщина считала свое положение прочным, рассчитывала победить оппозицию. «Я надеюсь, — писала она своему послу в Англии Ламотту, — что все пойдет отлично в королевстве»[1658]. Несколько дней спустя она пишет: «Лану начал военные действия и действует в нижнем Пуату с 400 человек конницы, несколькими отрядами босоногих солдат и с 5 или 6 плохими пушками. Но недолго продлятся подобные ею действия: я написала Монпансье, чтобы он выступил в поход»[1659]. Когда переговоры с Лану начались, она написала Ламотту новое письмо, в котором она уверяет, что «…если войска Лану начнут военные действия, то я убеждена в том, что они будут иметь так же мало успеха, как и в Нормандии, которая, благодарение Господу, совершенно очищена, как я надеюсь, будет вскоре очищена и Гиень»[1660]. Ее надежды на полное умиротворение страны, на полную победу над войсками оппозиции довели ее до ослепления. «Я надеюсь, — писала она в начале августа, — что вскоре все западные области за исключением Рошели будут очищены и спокойны. В Лангедоке собираются войска, и скоро они совершат много хорошего». Относительно быстрого усмирения Дофине она нисколько не сомневалась.

А между тем дела гугенотов далеко не были в том положении, в каком представляла его Екатерина Медичи. Напротив, гугеноты с каждым днем усиливались все более и более и все шире и шире распространяли свои завоевания. В Дофине, где, по словам регентши, дела шли отлично, гугеноты повсюду одерживали победы. Монбрэн загнал Горда в город Ди, разбил авангард армии Дофина, положил на месте до 500 католиков и взял восемь знамен. Дофину удалось захватить всего две небольшие крепости. Осада Ливрона была ведена крайне неудачно и задержала успехи королевской армии. Ее присутствие не помешало Монбрэну осаждать город, тревожить армию Дофина частыми нападениями. Своими удачными действиями Монбрэн принудил даже Дофина снять осаду[1661]. В Виваре, где действовал Жуайез, дела шли тем же путем. Правда, одному отряду католической армии удалось захватить город Вессо, но и то ненадолго; гугеноты, стоявшие гарнизоном в городе и вынужденные оставить его, впоследствии неожиданности нападения вернулись, истребили католический отряд и разбили наголову капитана Лаваля, шедшего со вспомогательным войском. В то же время Анноне и Алансон были захвачены гугенотами[1662]. В западных областях Лангедока и в Гиени королевские войска терпели постоянные неудачи и должны были прекращать начатые им осады городов. «Виконты», о которых регентша писала как о понесших поражение[1663], захватили Кастр; в то же время жители Пюилорана и Сореза успели захватить несколько новых укреплений и замков[1664], а жители Нима овладели в течение июня замком Caissargues и Бовуазеном[1665].

При таком положении дел в стране, при тех чувствах, которые питали гугеноты и политики к Екатерине Медичи, чувствах хорошо ей известных, только осторожная и выжидательная политика могла если не успокоить страну, то, по крайней мере, не увеличивать опасного раздражения. Но Екатерина Медичи действовала так, что усиливала волнения, сообщала им решительный характер. С самого вступления своего в управление государством она совершила ряд ошибок, вредные последствия которых ей пришлось вскоре увидеть. Завязывая отношения к Лану, предлагая ему и гугенотам западных областей Франции самые выгодные условия мира, она в то же время думала путем устрашения принудить гугенотов других провинций сложить оружие. В ее руках был один из важнейших деятелей гугенотской партии, отдавшийся в руки власти ввиду невозможности сопротивления королевским войскам, получивший уверения в своей личной безопасности; на нем задумала Екатерина Медичи показать, какие вредные последствия влечет за собою восстание против короля. Едва только Монгомери был привезен в Париж, как Екатерина Медичи немедленно же предала его суду Парламента, слепо исполнявшего его волю. Его обвинили в убийстве Генриха II, в убийстве, давно забытом и прощенном, обвинили в соучастии в заговоре Колиньи, в заговорах и восстаниях, клонившихся к разрушению государства, и присудили к лишению всех прав состояния и обезглавлению. Екатерина Медичи настаивала на этом, жаждала смерти «своего должника»; недаром вырвала она у своего сына, лежавшего на смертном одре, признание несостоятельности тех условий, на которых сдался Монгомери. 26 июня его вывезли из Консьержери на Гревскую площадь. Его везли со связанными назад руками, в сопровождении священника и палача. Измученный и изуродованный страшными пытками, он спокойно смотрел на народ, толпившийся вокруг эшафота, спокойно и с достоинством выслушал свой приговор. «Все мое имущество конфискуется в пользу короля! Я согласен на это. Мой замок будет разрушен и срыт до основания! Я и с этим согласен. Меня лишают звания дворянина, а мои дети объявляются людьми низкого рода, неспособными занимать должности в государстве! Я на все согласен, согласен и на это, если мои дети не сохранят в сердце достаточно храбрости, чтобы восстановить свою честь»[1666]. Затем он опустился на колени, громко и внятно прочел предсмертную молитву и положил голову на плаху.

Желание Екатерины Медичи исполнилось. «Постарайтесь, — писала она Матиньону, — захватить живьем графа, причинявшего столько бедствий королевству; вы мне оказали бы этим величайшую услугу, потому что в противном случае вы лишите меня большого удовольствия: я желаю подвергнуть его примерному наказанию»[1667]. Все ее приказания были исполнены в точности, но фанатически настроенные жители Парижа, молча, с глубоким волнением смотрели на казнь Монгомери, не высказали своих чувств, несмотря на решительный отказ графа отречься от ереси, а на гугенотов казнь «героя, благородного человека, воина»[1668] произвела совершенно противоположное впечатление, чем то, которого ожидала регентша. Обвинение в соучастии в заговоре Колиньи воскрешало с новою силою в их умах воспоминание о страшной резне, нарушение условий капитуляции вызвало страшный ропот, и «примерное наказание» лишь усилило раздражение, заставило гугенотов еще с большим недоверием относиться к Екатерине Медичи. Публицисты партии гугенотов воспользовались этим новым предлогом для возбуждения умов против Екатерины Медичи и в своих памятниках обвиняли ее в том, что она руководится в своих действиях личным мщением, объявляли, что они не находят слов, чтобы достойным образом заклеймить этот бесчестный, бесстыдный ее поступок»[1669].

Предавая Монгомери в руки палача, Екатерина Медичи возбуждала раздражение лишь в среде гугенотов, но она не остановилась на этом и в то время, когда гугеноты писали воззвания к своим сословиям, возбуждали их к восстанию против правительства, угнетающего и разоряющего одних, стремящегося уничтожить других[1670], она своими действиями толкала в объятия гугенотов тех людей, которые еще колебались в выборе пути, по которому следует идти, чтобы достигнуть выгодных для себя результатов.

Уже один тот факт, что герцога Алансонского и короля Наваррского держали под строгим арестом, что совершенно невиновные в заговорах маршалы Монморанси и Косе заключены в Бастилию, заставлял партию политиков относиться к новому правительству с край нею злобою и ненавистью — обращение же Екатерины Медичи с маршалом Данвилем, губернатором Лангедока, доводило ее до окончательного разрыва с правительством. В ее глазах первенствующую роль играл теперь, после захвата в плен герцога Алансона, маршал Данвиль; на него возлагала она все свои надежды, на него рассчитывала как на свое лицо, сила которого так велика, что он будет в состоянии возвратить ей герцога, освободить его из плена. «Холодный и медлительный в своих действиях, Данвиль еще ни разу доселе не высказался вполне, выжидал, какое направление примут события, старался приобретать повсюду друзей»[1671]. Человек с крайне честолюбивыми стремлениями, он ждал, что правительство даст ему средства возвыситься, что оно вознаградит его, что оно будет искать в нем опоры против мятежников. Стоило только правительству открыть свободный путь честолюбия Данвиля, удовлетворить его стремлениям, и оно приобрело бы в нем верного слугу. Но оно избрало другой путь. «Существует большое различие, — говорит Брантом, — между тем, пользоваться ли только неблагосклонностью двора и быть высланным из него, или быть постоянно преследуемым, в вечной опасности за честь, жизнь и богатство, три вещи, приводящие в отчаяние даже самых покорных, самых верных людей. Я знаю, сколько раз маршал пытался пробраться ко двору, как часто он заискивал у королей, готов был унижаться перед ними. Но что же? Это было или его несчастье, или судьба! Он был в числе осужденных во время Варфоломеевской резни»[1672]. Еще в то время, когда Монморанси и Косе были заключены в тюрьму, правительство послало на юг Сен-Сюльписа и Виллеруа с приказом захватить Данвиля и живого или мертвого привезти в Париж. Данвиль знал об этом и отказался явиться в Баньоль, где назначено было ему свидание. Правительство не остановилось на этом: оно лишило его звания наместника короля, вручило другому лицу это звание, запретило Тулузскому парламенту контрасигнировать какие-либо акты, выходящие за подписью Данвиля, наконец, послало Шиарра Мартиненго на юг с приказанием убить маршала. Гугеноты перехватили корреспонденцию двора и переслали ее Данвилю[1673]. Данвиль решился сделать шаг к гугенотам и заключил с ними, как мы видели, мир. Правительство отвергло этот мир, Тулузский парламент отказался признать его, отказался признавать власть Данвиля и объявил торжественно, что Данвилю не должно оказывать повиновения[1674]. Это был слишком сильным оскорблением для маршала, а Екатерина Медичи прибавила еще новое. Она не известила его о смерти Карла IX и только 13 дней спустя отправила к нему курьера с извещением, что граф Виллар, адмирал Франции, назначен губернатором Лангедока. Она советовала Данвилю отправиться в Турин, воспользоваться дружбою герцога Савойского и оправдать с его помощью свое поведение пред Генрихом III[1675]. Данвиль увидел теперь, что рассчитывать на правительство нечего, что в одной силе он может найти средство добиться тех прав, того положения в государстве, которых не только не давало, но даже отнимало правительство. Увещания брата Торе, письма, получаемые им от Алансона, письма, в которых ему давали обещания поддерживать его[1676], — заставили, наконец, Данвиля решиться вступить в открытую борьбу с правительством. Между ним и гугенотами завязались новые переговоры, и Сен-Ромену, губернатору Нима, и Клозонну удалось склонить его в пользу общего союза и совместной деятельности против правительства[1677].

В это время как раз в Милло состоялось собрание гугенотов, вызванное деятельностью Конде в Германии, его манифестами, в которых он заявлял о своем желании восстановить свободу во Франции, и тем посольством, которое он послал жителям юга из Страсбурга. 16 июля открыты были заседания. На собрание явились депутаты всех почти южных провинций, а также и послы от эмигрантов, живших в Германии и Швейцарии[1678]. Собрание прежде всего утвердило все постановления, которые изданы были прежним собранием (в Милло в декабре 1573 г.), и затем приступило к рассмотрению предложений принца Конде. Выслушавши донесения Гаска и послания, и манифест Конде, собрание признало, что принцем руководили добрые намерения, что он действительно готов действовать на пользу церкви и для восстановления порядка в государстве, и постановило поэтому, назначить его вождем и протектором. Согласно постановлению собрания, он должен был управлять государством до прибытия Генриха III во Францию и в этом звании должен удалить из Государственного совета всех тех лиц, которые по своему происхождению не имеют на это права, освободить короля Наваррского и маршалов Монморанси и Косе и потребовать у короля немедленного созвания Генеральных штатов[1679]. Собрание игнорировало, таким образом, существование регентства и провозглашало себя единственно законною властью в государстве, властью, обладающею правом распоряжаться всею Франциею.

Но избирая принца Конде главою (chef) и протектором государства, собрание не давало ему неограниченных прав. Дворянство и буржуазия испытали уже абсолютную власть, они не желали, имея все средства в руках, вновь подвергнуться ненавистному деспотизму, чтобы ослабить королевскую власть. С другой стороны, рознь, все более и более развивавшаяся в среде партии, между горожанами и знатью, заставляла собрание действовать осмотрительно, устранить по возможности предлоги к ссорам, привлекая буржуазию и дворян к управлению делами. С этою целью оно составило особый акт, в котором изложены были условия признания Конде протектором и которые он обязан был утвердить своею клятвою. Собрание требовало от Конде, чтобы он дал клятву в присутствии депутатов, Палатина и герцога Казимира в том, что:

1) он останется верным членом протестантской церкви, не изменит ей и будет стараться о ее спокойствии и безопасности, а также и об ее дальнейшем распространении;

2) что он употребит все усилия для восстановления государства с целью добиться «общего блага знати всего народа»;

3) что он не бросит оружия и не заключит мира без согласия общего собрания гугенотов или их депутатов;

4) что он будет постоянно испрашивать мнений у совета военного и вместе гражданского, членов которого назначит само собрание, что без согласия этого совета он не будет издавать ни одного указа, касающегося сколько-нибудь важного дела, что вообще он будет вести себя умеренно, как то прилично судье израильскому, избранному Богом, а не как свойственно действовать тирану, не будет присваивать себе абсолютную власть и будет иметь ввиду те позорные действия, свидетелями которых была Франция и которые произошли вследствие злоупотреблений так называемой абсолютной власти, несправедливо и беззаконно установленной в ней;

5) что он не станет переменять, низлагать и назначать губернаторов без согласия той провинции или того города, где они существуют, не станет вмешиваться и в судебные дела;

6) что для уголовных дел он вправе открывать новые суды в тех местах, где их не существует, но лично не будет ни решать дел, ни вызывать к себе стороны на суд;

7) что он назначит для ведения финансовых дел двух советников, которые обязаны каждый месяц или каждые четыре месяца отдавать отчет в своих действиях совету и окончательно генеральному собранию;

8) и что, наконец, он не будет ставить в города гарнизон против воли и желания жителей[1680].

Акт, составленный собранием, был немедленно же отправлен к Конде, который находился тогда в Базеле. Конде согласился на все условия, предложенные ему собранием, и принял звание протектора, но не мог лично явиться во Францию командовать войсками. Он успешно работал над формированием армии в Германии. Собрание было вынуждено поэтому искать временного начальника для Лангедока и соседних областей, который занял бы место наместника Конде. Собранию было нетрудно найти подобное лицо: Данвиль сам явился претендентом на это место. В своем письме от 1 августа, адресованном к собранию, он предлагал гугенотам союз с тою целью, чтобы общими усилиями добиться реформы в государстве, и просил прислать к нему послов для переговоров[1681]. Собранию предстояло теперь решить один из важнейших вопросов, от такого или иного решения которого зависел в значительной мере исход борьбы, начатой гугенотами против правительства. Присоединение Данвиля к гугенотам означало присоединение к гугенотской партии всех тех сил, которые находились в распоряжении Данвиля, присоединение и всей партии политиков и «данвилистов», как называли в то время приверженцев маршала. Но Данвиль был католик, его руки были обагрены кровью гугенотов, а союз к с католиками был в глазах рьяных последователей кальвинизма, ревниво оберегавших принципы нетерпимости, завещанные им основателем их церкви, равносилен осквернению и поруганию церкви. Еще в то время, когда Лану предложил гугенотам вступить в союз с Алансоном и его приверженцами, Дюплесси-Морнэ протестовал против подобного союза, советовал Лану не смешивать дела религии с делом герцога Алансона[1682], доказывал, что «дело людей религии, дело божественное, потеряет многое, если смешать его с людским делом», что «союз подобного рода повлечет за собою упадок благочестия и добрых нравов»[1683]. Но тогда это противодействие, высказываемое многими, было побеждено большинством, принадлежавшим к политической фракции гугенотов. Теперь новое предложение союза вызвало новую борьбу в среде самого собрания, борьбу тем более горячую и сильную, что лица, протестовавшие против союза, находили опору в женевских протестантах, не одобрявших подобного союза[1684].

Едва только было прочитано письмо Данвиля, и собрание приступило к его обсуждению, как представители чисто религиозной фракции гугенотской партии напали самым ожесточенным образом на проект соглашения. «Подобный союз, — говорили они, — крайне опасен для гугенотов; примеры, взятые из Священного Писания, ясно показывают всю пагубность союзов с людьми иной религии. Да и сам Бог прямо запрещает подобные союзы, а его пророки не раз грозили тем, кто соединится с идолопоклонниками. Если мы примем этот союз, то отступим от благочестия, отвергнем опыты недавнего прошлого. Разве не вследствие союза с иноверцами произошли ужасы парижской резни? Вступить в новый союз с политиками, людьми иной религии, значит проложить путь к бесконечным действиям». Они указывали на характер и нравы Данвиля, на то от какого отца он родился, на многочисленные примеры его действий, вредных для церквей Лангедока, на его нечестивые страсти, осуждаемые церковью, доказывали, что цель Данвиля не приобретение свободы, а удовлетворение личного честолюбия, что он погубит кальвинистов, чтобы проложить себе путь[1685].

Но политическую фракцию, которой принадлежало большинство голосов в собрании и притом голосов пользовавшихся значением, стоявших во главе движения[1686], все эти аргументы не производили впечатления. Она решилась провести союз во что бы то ни стало, видела в нем важнейший залог успеха. Речи ярых кальвинистов не изменили ее решимости и заставили ее лишь откровенно высказаться. «Мы не видим ничего вредного в этом союзе, — говорили ее представители, — Германия и Швейцария представляют немало примеров, доказывающих, что лица самых разнородных религий мирно уживаются в одном и том же государстве». Наконец, «дело идет теперь не столько о религии, сколько о свободе, а это касается не менее католиков, как и кальвинистов»[1687]. «Этот союз не только ослабит силы могущественного врага, но и обратит в пользу дела религии дружественные силы, и результатом его будет присоединение больших и важных городов, возможность вести войну под предводительством знаменитого и могущественного человека, и одержать блистательную победу»[1688].

Положение Данвиля было пущено на голоса, и большинство высказалось в его пользу. Чтобы успокоить меньшинство, заявившее, что оно не получало полномочий по этому делу, собрание постановило дать членам меньшинства письма, снимающие с них ответственность за принятое решение[1689]. В то же время оно отправило к Данвилю Клозонна и Сен-Ромена для переговоров с ним.

Переговоры привели к удовлетворительному результату: Данвиль дал торжественное обещание выполнить все условия, предложенные ему собранием. Он обязал разрешить гугенотам совершать богослужение во всех подвластных ему городах и не дозволять католикам совершать своего богослужения в городах гугенотских; советоваться во всех важных делах и особенно финансовых с особым комитетом, состоящим из шести или восьми лиц; обещал не назначать своею властью членов совета, так же как и генерального контролера и сборщика податей, а принимать тех, которые будут избраны Штатами; соглашался передать гугенотам несколько городов (bonnes villes) в виде залога и не производить собственностью властью никаких реформ в городах, занятых гугенотами[1690]. В вознаграждение за это Данвиль был провозглашен губернатором и наместником короля в Лангедоке и обязан был заботиться о сохранении государства и короны в отсутствие принца Конде. Собрание обязало военачальников, капитанов, солдат и чиновников, исповедующих кальвинистскую религию, оказывать полное повиновение всем приказам нового вождя (chef). Кроме того, ему назначили особенное жалованье и дали отряд телохранителей[1691].

Союз гугенотов с партиею политиков и Данвилем стал теперь фактом, и правительство увидело, какую ошибку совершило оно, допустив возможность образования этого союза, ускорив его. Екатерина Медичи пыталась разрушить этот союз, но ее усилия оказались бесплодными. Письмо маршала Монморанси, написанное им из Бастилии к брату, письмо, в котором он умолял Данвиля бросить начатое дело, так как оно будет стоить жизни и ему, и маршалу Косе[1692], не произвели никакого впечатления на Данвиля, не заставили разорвать заключенный им с гугенотами союз; он знал цену подобным письмам, был уверен, что они написаны под диктовку самого правительства[1693].

Заявления послов, посланных из Рошели и западных областей еще в июне месяце, речь Попелиньера[1694] в пользу мэра не заставили собрание изменить свое решение, и Екатерина Медичи, приказавшая освободить этих послов, захваченных в плен во время переезда в Милло[1695], рассчитывавшая на их влияние, ошиблась в расчетах. Собрание отвергло предложения послов и вотировало манифест об объявлении войны. 9 августа оно выпустило заявление о причинных, заставивших гугенотов взяться за оружие. «Мы беремся за оружие не с целью возбудить смуты и волнение в государстве, а с целью сохранения нашей жизни и нашего имущества, сохранения свободы совести». И они объявляли, что не положат оружия, пока не будет произведена реформа в государстве, пока не будут созваны Генеральные штаты, на которых должны быть рассмотрены вопросы, касающиеся всех тех жестокостей, которые вытерпели гугеноты благодаря господству дурных советников[1696]. В тоже время оно отправило в Рошель послание с извещением о принятых решениях, с просьбою не отделять своих интересов от общего дела[1697].

Изданием манифеста собрание завершило свои работы. Заседания закрылись, собрание разошлось, и во всем Лангедоке, как и вообще на юге борьба разгорелась с новою силою, и в руки гугенотов попадала одна крепость за другою[1698].

А между тем в области Пуату и соседних с нею, с которыми так недавно Екатерина Медичи заключила перемирие, начались вновь военные действия.

И здесь, как и во всех других случаях, само правительство побудило жителей взяться за оружие.

Перемирие, заключенное в Тере, не только не ослабило тех волнений, ареною которых была Рошель, а, напротив, еще более усилило их. Разлад и споры, с одной стороны, между теми, кто настаивал на заключении мира и поддерживал правительство, и теми, кто видел в этом перемирии ловушку, а с другой стороны, между партиею, враждебно относившеюся к знати, и дворянами, усиливалось все более и более. Похвалы, которые расточала партия монархистов двору, возбуждали сильное раздражение в защитниках войны во что бы то ни стало и заставляли их еще с большею горячностью протестовать против перемирия. «Теперь не время слагать оружия, — кричали они, — не время выслушивать предложения о мире, так как тот мир, в котором чувствуется надобность, может быть лишь результатом успешной войны. Конвенция в Тере дает только мнимые выгоды; ее продолжительность находится в полной зависимости от интересов двора, а условия ее послужат только покрывалом для подготовления втайне новых ударов, направленных против конфедерации»[1699].

При таком настроении умов малейший неосторожный шаг со стороны правительства мог повлечь за собою сильный взрыв негодования, мог возбудить вновь восстание, которое удалось прекратить лишь с большим трудом. А правительство сделало такой шаг, и как-то уже раз было, его вызвала партия монархистов. Новый мэр Тексье (Texier), заместивший Жака Анри, вошел в сношения с агентами регентши с целью сдать город в руки правительства и ввести в него ночью королевский гарнизон. Он мог вести дело заговора с большою надеждою на успех: его радикальный образ мыслей и радикальные речи побудили жителей Рошели избрать его мэром; они видели в нем энергического защитника вольностей города. Ни малейшее подозрение не могло, поэтому, возникнуть в умах рошельцев. Тексье воспользовался всеми выгодами своего положения. Он снял слепок с ключей от городских ворот и отправил его в Ниор к коменданту крепости, католику и роялисту. Но на дороге в Ниор посланный был схвачен и привезен в Рошель: один из сообщников Тексье выдал своего товарища. Страшное волнение началось в городе, и партия, стоявшая за войну, торжествовала победу: все ее предсказания сбылись. К мэру была приставлена стража, обязанная следить за всеми его действиями. Его уверениям, что цель его заключалась в том, чтобы привлечь обманом католиков к Рошели и затем истребить их, не поверил никто[1700]. Новые посольства и в Рошель, и к Лану, присылаемые регентшею, подкрепляли недоверие жителей Рошели, а тот факт, что Лану предлагали от имени регентши деньги, чтобы отвлечь от союза с Рошелью[1701], еще более увеличивал подозрительность, усиливал волнения.

Для Лану, который работал тогда над укреплением крепостей в Пуату, подобные волнения послужили новым предлогом вступить на тот путь, с которого он должен был сойти, будучи вынужден заключить перемирие с властью. Письмо, полученное им от принца Конде, письмо, в котором Конде советует жителям твердо держаться общего дела и просит их прислать ему денег для найма солдат[1702], давало ему в руки новый аргумент в пользу войны. 19 августа, немедленно после получения известия о заговоре Тексье, он явился в Рошель и тотчас же созвал членов городского совета в залу Сен-Ион; а между тем стал рассказывать жителям, что у него имеются верные сведения о заговоре, который составлен правительством, что католическая армия уже собрана и что она готова напасть на Рошель. Его рассказы навели ужасы на жителей, немедленно же была повсюду установлена стража, и все подозрительные личности были изгнаны из города[1703]. Умы были теперь достаточно подготовлены. И для Лану не стоило большого труда увлечь за собою вече, заставить Рошель выполнить просьбу Конде, а главное — ослабить вражду буржуазии к дворянам, которые в настоящую минуту должны были явиться важнейшими деятелями и поведение которых не было запятнано изменою, как было запятнано ею поведение буржуазии.

Между тем члены совета собрались в залу заседаний совета, и Лану начал свою речь[1704]. Он горячо нападал на жителей Рошели за то, что они поделились на факции, что они вечно враждуют друг с другом и не заботятся об общем деле. «Ваши раздоры, — говорил он, — оказывают большую услугу врагу, а если он узнает, что вы подозреваете постоянно дворян, обвиняет их, и что дворяне в свою очередь недовольны вами, вашим дурным обращением с ними, то сделается еще сильнее». Разъединение даст врагу возможность уничтожить город, и только при соглашении, при тесном союзе можно будет дать ему отпор. В самом деле, что происходило в городе? «Повсюду только и слышались жалобы, неудовольствия, ложные слухи, распространяемые в городе с целью дискредитировать тех, кто со всем возможным рвением работает на общую пользу, и я знаю многих дворян, людей честных и храбрых, которые жаловались мне, и жаловались вполне основательно, на то дурное обращение, которому они подвергаются в Рошели со стороны некоторых ее обитателей. Были даже случаи, что их не впускали в город, когда они возвращались с войны». К чему может повести подобное поведение, какое мнение составят о конфедерации? «Разве уже не ходит среди католической армии слух о том, что как только знать отправится на войну, вы не позволяете ей возвращаться назад, запираете ворота?» А между тем, «можно ли подозревать дворян, после того, как они дали столько примеров верности делу? Разве они не пользовались бы всеми благами счастья. Если бы перешли в лагерь католиков? А я сам? Я мог бы претендовать на самое высокое положение, если бы захотел продавать мои услуги. Мне делали самые блестящие предложения, и чтобы получить их, мне стоило или переселиться в Англию, или разорвать связь с моими братьями! Но блеск почестей и богатств никогда еще не ослеплял ни моего зрения, ни моего ума! Напротив, когда я всматриваюсь в ваши отношения к другим, — я не знаю, что и подумать! Я нахожу вас сильно охладевшими ко всему, что касается до войны, не вижу той пылкости, которую я встречал в вас прежде. Вы все (члены совета) — люди хорошие, но есть в городе много других, которые отказались вести войну и в то же время осуждают тех, кто продолжает ее, и все это под тем предлогом, что они желают мира. Мир — дело хорошее, но мы должны добиться такого мира, который служил бы к чести Божией, к успокоению и облегчению всех. Я боюсь, что мы далеки еще от подобного мира: переговоры с мадам Бонневаль[1705] доказывают это».

Затем, обращаясь к мэру, он сказал, что ему как главе города необходимо строго следить за всеми этими жалобами и ложными слухами, употреблять все усилия для уничтожения их вредного влияния, так как в противном случае они могут повлечь за собою гибель и города, и всех гугенотов. В заключение он потребовал решительного ответа от Рошели, намерена ли она действовать заодно с конфедерациею или нет?

Его речь произвела сильное впечатление, и совет, увлеченный его речью, объявил, что Рошель готова вступить на тот путь, на который призывает ее Лану. Он вновь избрал Лану главным вождем в Рошели и соседних областях, признал власть Конде как протектора всех церквей, и вотировал выдачу ему сумм, необходимых для сбора войск в Германии[1706].

Весь труд, все заботы и клятвы Екатерины Медичи пропадали теперь даром; перемирие было отвергнуто, и Рошель готовилась к войне. Напрасно послала Екатерина Медичи в Рошель письмо (29 августа), в котором заявляла о своем удивлении по поводу того, что город волнуется и восстает против ее сына, напрасно предлагала Рошели все выгоды, если она бросит конфедерацию, требовала изгнания дворян и чужестранцев из города, напрасно послала в Рошель посла, — ее письма и письма членов ее двора были встречены с неудовольствием, и жители на вече, созванном по этому поводу, торжественно объявили, что они готовы лучше умереть, чем разъединиться с дворянством[1707]. Лану на приглашение, сделанное послом от имени регентши, явиться к королю, отвечал вежливым отказом[1708].

Дворяне торжествовали победу: по их настоянию народ отрешил от должности, несмотря на протесты мэра, всех тех членов совета, которые вели себя двусмысленно…[1709]

В таком положении находилась Франция, когда получено было, наконец, известие, что Генрих III явился в свое новое королевство. Его ожидали с нетерпением и надеждою люди, державшиеся самых разнородных мнений: ожидала Екатерина Медичи, ожидали и ярые католики, и партия политиков с Данвилем во главе, и многие из умеренных кальвинистов, и герцог Алансон, и король Наваррский. Одни — и это были главным образом умеренные кальвинисты — были твердо убеждены, что с вступлением Генриха III на престол во Франции воцарится мир. Не раз читали они письма и манифесты, в которых новый король уверял своих подданных в своем искреннем желании водворить мир в своем королевстве, залечить раны, нанесенные ему долговременными войнами. Кроме того, они знали, что королю были сделаны представления и от имени протестантских князей, и самим германским императором в пользу мира, знали, что Генрих III сочувственно отнесся к этим просьбам, что он дал обещание послам германских князей простить гугенотов и даже отправил в этом смысле послание в Рошель[1710]. Другие, и это были герцог Алансонский и король Наваррский, ждали от него освобождения из плена, восстановления в своих должностях, надеялись, что новый король удовлетворит их честолюбивым стремлениям. «В День всех святых они все втроем причастились святых тайн, и король Наваррский и герцог Алансон пали на колени и клялись перед королем в своей верности, умоляли его забыть прошлое»[1711]. Маршал Данвиль, несмотря на то что вступил уже в открытый союз с гугенотами, готов был порвать связи с ними; он надеялся получить от короля все те права, которых его лишила регентша и для восстановления которых он решился было прибегнуть к оружию.

Несмотря на то сильное волнение, которое господствовало в стране, у Генриха III было, таким образом, достаточно средств в руках ослабить и подорвать силы гугенотов. Но Генрих пошел по совершенно противоположному пути и обманул все ожидания, все надежды. Этого мало. На него возлагала большие надежды и вся партия рьяных католиков: она не забыла его подвигов в пользу католицизма, не забыла о его победах при Монконтуре и Жарнаке, смотрела на него как на своего вождя, заранее уже торжествовала победу. Но и она жестоко обманулась в своих ожиданиях, и то, что было известно прежде одному маршалу Таванну — полная неспособность Генриха, пожавшего лавры победителя чужими руками[1712], — стало известным для всех. Обманулась, наконец, в Генрихе и сама мать его, Екатерина Медичи, с нетерпением ждавшая его целых три месяца, поспешившая к нему вместе со всем двором на встречу в Лион, и ее разочарование нанесло ей тем более тяжкий удар, что Генрих был ее любимцем, что она воспитала его по своей системе.

«Король польский, — говорит о нем с пренебрежением Маргарита Валуа, — совершал одни и те же действия в силу одних и тех же причин»[1713], и этими словами произносит над Генрихом самый суровый приговор. Действительно, давно уже не сидела на французском троне личность более ничтожная, более жалкая и, что особенно замечательно, более притязательная, живее, чем кто-либо, сознававшая силу и величие французского короля. Генрих III обладал всеми теми качествами, которые делают из человека посмешище, которые убивают всякое уважение к нему в окружающих его, и не имел ни одного качества, которое могло бы дать ему возможность влиять на людей, повелевать ими. Правда, он обладал обширными познаниями, никогда не расставался с произведением Макиавелли о государе — Екатерина Медичи сумела сильно повлиять с этой стороны на своего сына, — но все эти звания не приводили ни к какому полезному результату, так как у Генриха не было к тому достаточно силы. Это был человек в высшей степени слабохарактерный и непостоянный, развратный и суетный. Капризный по своей натуре, он никогда не был в состоянии предаться исключительно одному какому-нибудь делу. То одно время он вдруг бросал балы и увеселения, занимался с жаром делами, мало спал, вставал рано, работал часто до поздней ночи, то опять кидался в разгар веселья. Устраивал балы, вел развратную жизнь, целые часы проводил в гардеробной комнате, изобретал новые костюмы, имеющие целью поразить людей, сделать величественнее особу короля. Но вот его настроение менялось: он сбрасывал все эти пышные уборы, шел со своими любимцами (mignons) в церковь, или в одежде пилигрима ходил по улицам, переходил из монастыря в монастырь, бичевал себя, чтобы вымолить прощение за свои грехи. Так проводил он иногда целые недели и потом вдруг, без всякого особенного предлога, после бичеванья вновь отдавал свою голову и бороду во власть парикмахера, вдевал в свои уши жемчужные серьги, наряжался в полумужской-полуженский костюм и отправлялся вместе со своими миньонами искать приключений, отдавался женщинам или разъезжал с женою по городу и забирал изо всех домов маленьких собачонок[1714].

То воспитание, какое дала ему его мать, вечная опека, из под которой он не освободился почти до конца дней своей жизни, лесть и похвалы, которыми осыпали его придворные, блестящий двор и женщины, среди которых он проводил целые дни, — все это наложило на Генриха III глубокую, неизгладимую печать. Он стал отличаться непостоянством своего характера уже с первых дней своей юности, и тогда же изнеженность, слабость, любовь к суетным занятиям и спокойной жизни высказывались во всех его поступках. В то время когда его брат, король Карл IX, мечтал о военной славе и покорении Милана или предавался со всею страстью охоте, Генрих Анжу, тогда еще семнадцатилетний мальчик, с жаром занимался тоже охотою, но только другого рода. «Этот принц, — говорит о нем Джованни Корреро, — забавлялся домашнею охотою: ему доставляло удовольствие гоняться за дамами, и раз ему удавалось поймать хоть одну из них, он не так-то скоро оставлял ее»[1715]. А Давила отзывается о нем еще резче, представляет все его действия результатом «чересчур испорченной души»[1716]. Все это принесло свои неизбежные плоды: его здоровье было крайне расстроено, и он утратил и ту небольшую долю храбрости, которой когда-то он отличался. «В настоящее время, — писал о нем в 1572 г. Джованни Микьели, — все его инстинкты храбрости, все великие планы, о которых он говорил, исчезли совершенно; он до того предался праздности, сладострастие до того завладело им, что это приводит многих в изумление. Большую часть времени он проводит среди дам, является к ним раздушенный, с завитыми волосами, с серьгами в ушах и с самыми разнообразными кольцами на руках. Трудно представить, до какой громадной цифры доводит он свои издержки, чтобы одеваться в наилучшие и элегантные рубашки, носить лучшее платье. Он употребляет тысячи способов, чтобы обворожить дам, раздает им ожерелья, стоящие громадных сумм, и получает от них все, чего только захочет. Он — правый глаз и душа королевы-матери, которая не оставляет его ни на минуту: куда бы она ни ехала, где бы ни находилась, — она всегда и его ведет за собою, часто даже и обедает вместе с ним»[1717]. Три года спустя, в 1575 г., когда Генрих был уже королем Франции, тот же посол доносил венецианскому сенату о Генрихе III: «Король обладает, без сомнения, достаточным количеством здравого смысла, и те, кто находится с ним в интимных отношениях, говорят, что у него нет недостатка в честолюбии, но в то же время он слишком добр и обнаруживает сильную склонность к тишине и спокойствию. Говоря по правде, он далеко не отличается тем горячим нравом, который свойствен всем молодым людям и принцам. Он чуждается всякого рода удовольствий и занятий, которые могут утомлять, как, например, охоты, игры в мяч, верховой езды, а также турниров и тому подобных вещей, и представляет в этом отношении полную противоположность и со своим отцом, и со своими братьями. Эта наклонность к изнеженной и спокойной жизни сильно подорвала те надежды, которые возлагали на него как на одного из замечательных военных деятелей, а это ослабило его авторитет, расширило круг влияния его брата, увеличило силы и смелость враждебной ему партии. Во Франции не питают уважения к человеку, который не любит войны, не ищет ее, будет ли то про-стой дворянин или принц[1718].

Понятно, что при том состоянии, в каком находилась тогда Франция, при том настроении умов, которое господствовало в ней, личность, подобная Генриху III, не только не была в состоянии хоть сколько-нибудь улучшить положение дел, оправдать те надежды, которые возлагала на нее Франция, а напротив, еще более ухудшила его. Действительно, с того момента, когда он получил известие о том, что он стал королем Франции, вплоть до самой смерти, этот человек не переставал совершать одну ошибку за другою, отталкивал от себя своими действиями и поведением всех тех, кто готов был искренно поддерживать его, а своим безумным мотовством, разбрасыванием денег во все стороны на самые непроизводительные вещи, на подарки дамам и миньонам, на содержание двора и на свой гардероб, довел свое государство и свою казну до полного истощения, и в самую критическую минуту вынужден был сделаться игрушкою в руках Гизов, отдаться им, чтобы спасти хоть один титул короля. Не прошло и года со времени его возвращения во Францию, как он сделался посмешищем всего народа, удобным предметом, на котором французы могли изощрять свое остроумие. Ни один его шаг, ни один проступок не пропадал даром: сидел ли он за изучением латинской грамматики, отправлялся ли с женою или любимцами в церкви или ловил собак, издавал ли приказ о новом займе и раздавал полученные суммы любимцам, — Париж и вся Франция узнавали об этом, и повсюду уже распевались по этому поводу стишки юмористического содержания[1719]

То было выражением глубокого презрения к личности короля, но французы не ограничились этим одним. Действия и поступки короля вынуждали их к более решительному шагу, чем простое глумление над королем, и не только те, кто колебался еще пристать к гугенотам, но даже многие из тех, которые высказывали искреннее желание поддерживать Генриха, отшатнулись от него и перешли на сторону его врагов. Уже одно бегство его из Польши, бегство крайне позорное и унизительное для человека, на которого возлагалась теперь корона Франции, его продолжительное путешествие, разгульная и развратная жизнь в Венеции и других местах, — и это в то время, когда Франция находилась в крайне опасном состоянии, — могли возбудить сильное неудовольствие, даже презрение в среде верных его подданных. Но это все было ничто в сравнении с тем, что сделал Генрих во Франции. Он отдал герцогу Савойскому Пиньероль, Ла Перуз и Савиллон — три крепости, для завоевания которых было пролито столько французской крови, — и отдал их несмотря на протесты со стороны дворян и высших сановников государства, несмотря на то, что его громко обвиняли в позорной слабости[1720]. То был крайне бесстыдный поступок: сдать эти крепости герцогу Савойскому было равносильно, по мнению знати, закрытию навсегда пути в Италию, закрытию арены для ее военных подвигов, так как эти крепости служили ключом к Италии. Понятно, как сильно раздражал знать подобный шаг со стороны короля, но этим одним он не ограничился. 6 сентября в сопровождении своей матери и брата Генрих вступил в Лион и здесь был встречен дворянством, съехавшимся сюда из разных концов Франции. Эти дворяне ждали хорошего приема, ждали милостей от короля и готовы были идти за него в огонь и воду. Но Генрих принял их гордо и холодно, отнесся к ним как полновластный владыка, старался показать им, что он стоит неизмеримо выше их, и оттолкнул от себя большинство знати, явившейся к нему с поздравлениями и предложениями услуг. В противность обычаям, принятым при дворе, под влиянием внушения своих приближенных, доказывавших ему, что он как король, как представитель божества на земле не должен унижать себя и своего звания сближением, фамильярным обращением со знатью и подданными, что он как абсолютный монарх, по одному желанию которого совершается все в государстве, должен окружать себя возможно большим блеском и пышностью, — он, говорю я, — решился радикально изменить законы придворного этикета. Мало того, что он не принимал толпившуюся в передних знать, запирался со своими миньонами в кабинете и толковал о новом каком-нибудь покрое платья, — он издал новый кодекс правил, определявший самым строгим образом все мелочи в жизни короля, все отношения его к придворным. Так, были назначены лишь определенные дни для приема дворян и других лиц государства, определено и то, кто имеет право входить к королю и в какую комнату и кто не может пользоваться этим правом, наконец, приказано устроить в столовой зале особую эстраду, на которой обедает король и на которой не могут обедать придворные. Вместе с тем Генрих распорядился увеличить до громадной цифры плату за места губернаторов провинций и за другие важные должности с целью доставить их своим людям, которые вполне готовы были подчиниться воле короля, не отличались знатностью рода, не употребляя для этого посредниками знатных лиц[1721].

Результаты всего этого не замедлил обнаружиться. Стремление нового короля окружить себя новыми людьми, презрение его к знати повели к тому, что двор опустел, знать бросила своего короля. Ла Шатр-Нансе, главный начальник гвардии и приближенный Карла IX, Анженн-Рамбулье, Бирон и масса других, не менее замечательных личностей, страшно раздраженные и недовольные, отправились в свои замки; их примеру последовала и вся остальная знать[1722]. Сила правительства уменьшилась, и для партии, враждебной правительству, все эти личности представляли удобный материал, которым нетрудно было воспользоваться, склонить на свою сторону.

Генрих не обратил на это исчезновение знати никакого внимания: он воображал, что он представляет собой силу, которой никто не осмелится сопротивляться. Ни гордый и презрительный ответ Монбрена, данный им на приказ Генриха положить оружие, ни речи старика Монлюка, доказывавшего Генриху, что положение дел крайне опасно, что бороться с лигою, образовавшеюся во Франции, значит рисковать многим, что лучшее средство — мир, не образумили Генриха. Ответ Монбрена лишь раздражал Генриха, поклявшегося казнить наглеца, осмеливающегося не признавать его власти, и на советы Монлюка он не обратил внимания: льстивая речь Виллекье, произнесенная им в заседании Государственного совета, речь, в которой этот ловкий придворный представил неизбежность и необходимость войны, доказывала, что успех полный и блистательный увенчает дело[1723], одна только она и подействовала на Генриха, и он решился начать военные действия против мятежных подданных.

Этот шаг со стороны Генриха еще мог поправить его положение, возвратить ему сочувствие католической знати, но и здесь Генрих сумел высказать себя с самой дурной стороны. Вместо того чтобы самому лично отправиться на поле битвы, как то подобало герою Монконутра и Жарнака, он со всем двором переселился в Авиньон и здесь новь представил Франции жалкую картину своего ничтожества.

Политические формы, созданные прежними собраниями, подвергались лишь небольшим изменениям, клонившимся к усилению централизации сил. Уничтожены были уездные собрания (assemblées diocésaines), но сохранены были окружные советы (conseils de Généralité), получившие название провинциальных советов (conseils provincials), оставлены в полной силе и чисто аристократические собрания округов (assemblés de généralité), которые учреждались в каждой провинции и получали наименование провинциальных собраний, наконец, утверждены были и Генеральные штаты, носившие теперь имя Генеральных собраний. Роль каждого из них и время созвания определялись самым точным образом. На обязанности провинциальных советов лежало назначение с согласия губернатора провинции комиссаров в города и крепости, где они должны были представлять власть губернатора. К каждому такому совету причислялись два советника и актуарий, которые должны были скреплять своею подписью все указы и распоряжения губернатора. Провинциальные собрания находились в полной зависимости от Данвиля и губернаторов провинций, которые могли созывать их во всякое время, смотря по необходимости. Эти собрания избирали из своей среды синдика для доклада дел и для составления всех необходимых возражений и просьб и актуария для составления протоколов совещаний. Генеральные собрания должны были созываться принцем Конде или Данвилем по крайней мере раз в год. По их призыву каждая провинция обязана прислать трех депутатов: одного из знати и двух из среднего сословия, и, кроме того, чиновникам и пасторам дозволено отправлять по одному депутату в собрание для участия в решении дел. Что касается до губернаторов городов, то собрание дало право губернатору провинции выбирать их из среды кандидатов, представленных ему жителями, если город не принадлежит к числу важных в стратегическом отношении, и предоставило Данвилю избирать трех кандидатов на занятие губернаторского места, из которых один выбирался губернатором провинции и консулами города, если город считался важным по своему положению. Собрание следовало, таким образом, тем принципам, которые составляли основу для постановлений прежних собраний: оно стремилось сосредоточить возможно прочнее власть в одних руках, дать возможность знати оказывать влияние на дела, удовлетворить и среднее сословие, допуская его в двойном количестве на заседания Штатов.

Гораздо важнее другие постановления собрания, постановления, имевшие целью придать конфедерации характер государства в полном смысле этого слова. Финансы, армия и юстиция обратили на себя главное внимание собрания, и оно создало в этой области ряд новых законов.

В каждой провинции должен был находиться генеральный сборщик и генеральный контролер, а каждый уезд должен был иметь своего сборщика податей. Сверх того для каждой провинции был назначен особый комиссар, обязанности которого состояли в том, что он утверждал право сбора податей за лицом, которое предлагало государству наибольшую сумму. Города Монпелье, Кастр, Монтобан, Болье, Бержерак, Рошель, Кастель-Жалу, Нион, Мазер и Милло сделаны были пунктами, куда должны были передаваться все получаемые доходы. А эти доходы состояли:

1) из тальи и питейных сборов, рент с королевских доменов и доходов, получаемых из налогов на съестные припасы, а также доходов, вытекающих из берегового права и прав на наследство иностранцев;

2) из соляной подати в тех провинциях, где она существовала;

3) из восьми частей десятины, которые должны были уплачивать священники;

4) из пятой части от всякой добычи, взятой у неприятеля, и пятой же выкупов, взносимых каждым захваченным конфедерацией) городом;

5) из конфискации сумм, назначенных для предприятий, вредящих конфедерации, и из доходов от дорожных пошлин;

6) из доходов, получаемых с ярмарок;

7) из контрибуций, взимаемых с духовенства графства Фуа в пользу короля Наваррского.

То были важнейшие статьи дохода, только эти налоги имели право взимать генеральные сборщики. С целью предупреждения растраты денег им было строжайше запрещено выдавать деньги без прямого разрешения и приказания Конде, Данвиля или провинциальных советов. Из общей суммы доходов, получаемых конфедерациею, принцу Конде было разрешено получать ежемесячно 3000 ливров, Данвилю — 6000 и графу Шатильону — 500 ливров. Все остальное назначалось на пенсии и уплату жалованья. Только пасторам жалованье уплачивалось из сумм, получаемых от сбора доходов с церковных бенефиций.

Чтобы не дать Возможности солдатам грабить жителей, собрание установило правила насчет армии. Согласно его постановлениям к Данвилю должны были отсылаться списки всех солдат каждого округа, и он обязан был выдавать ассигновки в казначейство каждого округа. Затем собрание обязало каждого, владеющего домом, будет ли то крестьянин или дворянин, обязанный являться на службу, давать солдатам квартиры, если эти солдаты принадлежат к действующей армии, и освободило дворян от обязанности давать солдатам квартиры только в том случае, когда эти солдаты стоят гарнизоном в известной местности. В тоже время оно признавало капитанов ответственными за всякое нарушение дисциплины их солдатами, за их действия, противные нравственности и религии. Строжайше запрещено было нарушать свободу торговли, грабить крестьян. Наконец, в видах объединения и прочности союза, собрание постановило, чтобы в каждом полку был один пастор и один католический священник.

Что касается до судебного ведомства, то собрание постановило сохранить существующий порядок дел и только в Кастре установило новую судебную палату для тулузского и каркассонского сенешоссе, а также и для сенешоссе Кастра, Альбижуа и Лораге. Она состояла из десяти членов по выбору провинциального собрания (assemblée provinciale), из которых один исполнял должность прокурора. Собрание признало законы и указы, созданные прежде, но приказало применять их во всей строгости ко всем преступникам, над которыми не был произнесен приговор, хотя бы они успели получить монаршее прощение[1724].

15 февраля собрание разошлось, составивши предварительно проект условий мира с королем и избравши послов к принцу Конде, который жил тогда в Базеле.

Союз, образовавшийся теперь окончательно во Франции и обнимавший собою почти все провинции юга и часть западных областей, мог смело помериться силами с королевскою властью. В его распоряжении были и лучшие и богатые города запада и юга, и хорошо дисциплинированная армия, которой исправно выдавали жалованье, и даровитые и испытанные военачальники. На юге Данвиль немедленно же после заключения условий союза с гугенотами в Ниме двинулся во главе армии, состоявшей между прочим и из отрядов, находившихся под начальством виконта Полэна и сьера Амана, к Aigues-Mortes и взял его приступом, затем овладел замком Baillargues (между Люнелем и Монпелье), а потом, в апреле и городом Алэ[1725]. В то же время в Виваре сьер де Рош-Гюд и де ла Бом забрали город Воканс (22 января), а жители овладели городом Андансом, лежащим на р. Роне[1726]. Успехи союзников были так велики, что к апрелю они овладели всеми почти замками, лежащими на Роне[1727], стали здесь твердою ногою и открыли свободное сообщение с армиею Монбрэна, который одерживал одну победу за другою. Еще в сентябре — октябре 1574 г. он овладел замками Saix, La Motte-Chalençon, Rosans, S. André и другими соседними местностями[1728]. Теперь, в 1575 г. с началом весны, он вновь начал военные действия, и немедленно осадил важную по своему положению и укреплениям крепость Шатильон en Dyois. Держать в руках это укрепление имело большое значение, так как замок его господствовал над долиною реки Дромы и его притока le Bez. Горд, губернатор Дофине, понял опасность положения страны, раз только крепость очутится в руках Монбрэна, и со всеми своими силами двинулся на помощь осажденному замку. В его распоряжении было несколько отрядов швейцарцев, пятьсот коней и четыре роты драгун. То были силы, значительно превосходившие те, которыми мог располагать Монбрэн, но он тем не менее решился вступить в сражение. Своими ловкими движениями он заставил Горда направиться к узкому ущелью, Plan de Supas, и, пропустивши через мост батальон швейцарцев, ударил всеми своими силами на неприятеля. Натиск был чрезвычайно силен, а баррикады, повсюду настроенные Монбрэном, мешали свободным движениям армии Горда. И вот один отряд за другим стал обращаться в бегство, а другие просто клали оружие и сдавались на капитуляцию. Горду с своею кавалериею едва удалось спастись бегством в Ди; поле сражения осталось за Монбрэном, и он торжествовал полную победу. Швейцарцы, сдавшиеся на капитуляцию, были отправлены на родину[1729].

Лишь в верхнем Лангедоке, где католическою армиею командовали протестант Крюссоль, носивший теперь имя герцога Юзеса, и Жуайез, успехи были не на стороне гугенотов, которые потеряли до 28 небольших крепостей[1730]. Война здесь велась с страшною жестокостью. Приходилось каждый шаг вперед покупать ценою страшных потерь, и обе стороны не давали друг другу пощады. Гарнизоны городов, захваченных враждебными армиями, были истребляемы без всякой пощады[1731]. Жуайезу удалось возбудить ревность в фанатически настроенном населении Тулузы, которое снабдило его шестьюдесятью тысячами ливров, что дало ему возможность собрать армию в 2500 человек; но об осаде больших городов он и не думал, так как его силы были слишком ничтожны для этого, и он истреблял мелкие замки, избегая в тоже время встречи с войсками союзников[1732]. Но эти потери были вознаграждены тою помощью, какую оказал делу союзников виконт Тюренн, который считал себя оскорбленным новым королем, холодно принявшим его письма с поздравлениями и предложениями услуг[1733]. Во главе армии в тысячу человек, по большей части дворян верхней Оверни, он двинулся на помощь к Данвилю — его просили об этом жители городов в Кверси[1734], — в качестве главного начальника области, наместника Данвиля[1735]. Монтобан был избран им главною резиденциею[1736], и в союзе с горожанами и знатью Кверси, Терридом и другими, он противопоставил Жуайезу армию, с которою трудно было бороться королевскому войску, значительная часть которого была еще вдобавок уведена на помощь Горду[1737]. Результатом энергической деятельности Тюренна был захват многих новых крепостей, лежавших подле Тулузы и в других местах[1738].

Такие успехи гугенотов на юге находились в прямой зависимости от того единства, которым отличались действия союзников, от той прочной организации, которая была введена на юге. Раздоры между буржуазиею и знатью не подрывали здесь военных операций в такой степени, как в Пуату, где Рошель ставила на каждом шагу препятствия деятельности знати. Если существовали размолвки и ссоры, особенно между знатью и буржуазиею Монтобана и Нима[1739], то они значительно ослаблялись тем, что управление городскими делами находилось в руках самой буржуазии, да и в управлении всеми делами страны она могла участвовать благодаря приобретенному ею праву посылать по два человека из своей среды на Штаты. Правда, в действительности знать заправляла всеми делами; из ее среды избирались губернаторы; она влияла значительным образом на выборы в Штаты; иногда даже, как это делал Данвиль, назначала консулов в города[1740], но все это производилось с такою ловкостью, что лишь немногие понимали, в чем дело. Несомненно, неудовольствие в среде буржуазии против захватов дворянами в свои руки управления возрастало; но в то время, о котором идет речь, оно было еще очень слабо.

Совершенно иначе дела шли на западе, и результатом был ряд неудач, постигших Лану и его союзников. Перемирие, заключенное в Тере вследствие настояния большинства горожан, дало Екатерине Медичи возможность сформировать армию в десять тысяч человек, и эта армия, находившаяся под начальством Монпансье, шаг за шагом вытесняла гугенотов из тех мест, которые они захватили благодаря ловкости Лану. Еще в августе Монпансье взял Фонтенэ, над укреплением которого долго и неутомимо работал Лану, и в то время, когда Лану употреблял все усилия, чтобы уничтожить вражду, разъединявшую Рошель с знатью, Монпансье рассылал повсюду отряды, которые прервали пути сообщения Рошели с важнейшими укрепленными местностями в Пуату. Одна крепость за другой сдавалась королевской армии, и 25 января был взят после четырехмесячной осады замок Люзиньян, одно из сильнейших укреплений, которыми владели гугеноты. Замок и башня Мелюзины, это «благороднейшее украшение Франции» (Брантом), одно из чудес, остатков Средних веков, были срыты до основания[1741]. Католики встречали победителя с распростертыми объятиями; города нижнего Пуату, крестьяне, страшно раздраженные обращением дворян и теми разорениями, которые приносили за собою войны, возбужденные знатью, являлись на помощь герцогу, составляли отряды. Они требовали похода на Рошель, это гнездо оппозиции, этот источник зол, и заодно с католиками Нормандии, Бретани и других соседних провинций предлагали содержать на свой счет армию[1742].

Положение Лану было в высшей степени критическое, и только та медлительность, с которою действовал Монпансье, отказ его последовать совету Бурдейля[1743], настаивавшего на походе в Перигор и захвате Бержерака, как на лучшем средстве прервать сношения с Лангедоком, спасали Лану и дали ему возможность созвать дворян изо всех провинций, толпами являвшихся на его призыв[1744], сформировать сильную армию и с успехом противодействовать движениям Монпансье. Ему удалось захватить вновь несколько крепостей в Пуату, восстановить прерванные сношения с не взятыми еще крепостями в Пуату и Мараном[1745]; но несмотря на это, он не считал своего положения достаточно прочным и настаивал на заключении мира, которые обнимал бы собою всю Францию, давал бы гугенотам прочные гарантии свободы и безопасности.

Для него представлялся удобный предлог агитировать в этом смысле. Тогда как раз составлялось посольство в Базель к принцу Конде, которое, согласно постановлению нимского собрания, должно было выработать просьбы к королю, составить условия мира, которые должно было принять правительство. Лану воспользовался этим и отправил в Базель и с своей стороны послов с целью настаивать на заключении мира от имени всей конфедерации.

В марте месяце 1575 г. в Базеле собрались представители всех церквей Франции и к двадцатому числу составили просьбу, состоявшую из 91 пункта. Они требовали от имени всей конфедерации свободного и публичного отправления богослужения по обрядам реформатской церкви на всем пространстве королевства, примерного наказания всех тех лиц, которые произвели резню 24 августа, освобождения маршалов Монморанси и Коссе, освобождения на время от налога всех тех провинций, входивших в состав конфедерации, которые разорены благодаря войнам, уменьшения тальи до той цифры, которая существовала при Людовике XII, созвания Генеральных штатов, уступки конфедерации по две крепости в каждом губернаторстве сверх тех, которыми она уже владеет, полной реформы и государства, и двора, уничтожения и искоренения всех тех обычаев, которые ввел двор[1746].

5 апреля послы явились в Париж и шесть дней спустя представились королю. Король принял их милостиво, заверял в своем желании установить мир в королевстве, защищать от оскорблений всех своих подданных, каковы бы ни были их религиозные убеждения. Но когда была ему подана просьба, когда он прочел требования конфедерации, принятие которых было равносильно полному уничтожению всего того, чего достигла королевская власть в течение ряда столетий, — Генрих наотрез отказался согласиться на удовлетворение гугенотов[1747]. Опасная болезнь, которой подвергся в это время Данвиль, твердая надежда правительства, что оно освободится от опаснейшего своего врага, побуждали его к твердой решимости не давать удовлетворения на просьбы гугенотов и политиков. Послы должны были вернуться ни с чем. Надежда на мир исчезла, и собрание в Монпелье, созванное на 6 июня Данвилем, выздоровевшим вопреки ожиданиям правительства, решило продолжать борьбу[1748].

Но если, таким образом, попытки со стороны гугенотов заключить мир не увенчались успехом, и гугеноты встретили в правительстве упорную решимость не уступать их требованиям, то зато и попытки со стороны самого правительства разорвать союз между различными частями конфедерации, попытки, возобновляемые почти ежемесячно правительством, отклонить Лану и дворян Пуату, а также и Рошель от союза с югом терпели постоянное фиаско. Для правительства было делом крайне важным достигнуть цели своих усилий с этой стороны. Близость Пуату и соседних провинций к Парижу, тот факт, что нигде почти во Франции не было такой массы дворян, как в Пуату[1749] и что почти все эти дворяне стояли в прямой оппозиции с правительством, заставляли правительство с опасением смотреть на волнения, возникающие в этих провинциях, а раздоры, возникавшие постоянно между знатью и буржуазиею, неустанная борьба монархистов с «рьяными» в самой Рошели давали, казалось, правительству в руки большие шансы на успех.

Еще в то время, когда Генрих III явился во Францию, правительство отправило в Рошель послание с целью уговорить ее жителей заключить мир; но тогда попытка эта не привела ни к какому результату: настроение умов в Рошели, как мы видели, было благоприятно знати, и Рошель ответила отказом на предложения короля. Небольшого успеха достигла и попытка со стороны Бурдейля отклонить Лану и дворян западных областей Франции от общего союза: все переговоры, которые были ведены им с гугенотскою знатью, оканчивались обыкновенно ничем[1750]. Если знать и не достигла в провинциях запада и особенно относительно Рошели того, чего успели добиться дворяне юга, то это объясняется, как слишком кратким временем, когда они подняли оружие, так и более сильною привязанностью к вольностям города, какую обнаруживали жители Рошели. Но это вовсе не давало знати основания искать мира у правительства, к которому она относилась с недоверием, которое вовсе не удовлетворяло ее честолюбивым притязаниям. Дворяне готовы были в крайнем случае заключить мир, но они требовали, чтобы мир этот давал им прочные гарантии, чтобы обнимал интересы всей знати, всех восставших провинций. В их среде корпоративный дух, сознание общности защищаемых интересов пустили глубокие корни, и время еще не успело в значительной степени сгладить и уничтожить этого духа. Поэтому, когда ряд поражений, понесенных ими благодаря ловкости и энергии Монпансье, заставил их искать мира, они далеко не с полною покорностью относились к власти, ни за что не решались заключить мир с правительством особо от других членов конфедерации. Это обнаружилось, когда Уноде явился в Рошель с предложением перемирия на три месяца, перемирия, ограниченного лишь областями запада. Дворяне под влиянием Лану наотрез отказались даже вести переговоры в этом смысле. Правда, после долгих упрашиваний королевскому послу удалось склонить Лану и дворянство послать уполномоченного в Париж, но и здесь дело не пошло на лад. Мирамбо, отправленный в качестве посла к правительству, вел переговоры в том духе, какой господствовал среди знати. В архиве замка Top (Thors) в Сентонже сохранилась рукопись[1751], в которой неизвестный автор рассказывает подробно о переговорах и которая превосходно обрисовывает настроение знати. Автор передает ход переговоров в виде разговора Мирамбо с королем и его матерью. Мы приведем некоторые места.

«Королева-мать: Ваши требования относительно условий перемирия слишком безрассудны и громадны.

Мирамбо: Madame! Если вы примете во внимание те громадные потери, то разорение и те убытки, которые привело за собою нарушение перемирия, то найдете эти требования чрезвычайно выгодными как для Вашего Величества, так и для спокойствия и единения ваших подданных.

Королева: Вы должны повиноваться королю, Monsieur Мирамбо.

Мирамбо: Это совершенно справедливо, но необходимо прежде всего повиноваться господу.

Король: Чего же вы требуете?

Мирамбо: Я не могу лично заявлять никаких требований без депутатов от принца Конде и депутатов от Лангедока и наших областей, тем более, что я уверен, что Вы, Ваше Величество, желаете заключить общий, а не частный мир.

Король: Да, я желаю общего мира, но пока явятся другие послы, говорите от лица ваших областей.

Мирамбо: Ваше Величество! Я не могу сделать этого пока не явятся остальные послы, но если Вашему Величеству угодно, Вы можете сообщить мне ваши предложения…

Королева: Если король объявит вам эти предложения, вы примете их?

Мирамбо: Madame! Я сообщу их моим сотоварищам.

Королева: Вы должны это сделать сами и просить у короля того, чего вы желаете.

Мирамбо: Madame! Я не могу этого сделать и умоляю всенижайше Ваше Величество разрешить мне ожидать моих сотоварищей, которые прибудут дня через два.

Королева: Monsieur Мирамбо! Вы не должны ожидать этого…, должны говорить сами за себя.

Мирамбо: Madame! Я не могу ни о чем говорить, я могу только выслушивать».

Затем Мирамбо удалился. Перед выездом он просил у короля разрешения повидаться со своими родственниками. Король разрешил, а его мать прибавила: «Я вас прошу, господин Мирамбо, не верить им (этим родственникам) и не изменять того доброго расположения к королю, о котором вы говорили». Мирамбо дал на это замечательный ответ: «Madame! Я не буду спрашивать у них совета о том, как должен я поступать. Я стар, моя голова украшена сединами, и мне было бы стыдно, если бы я не стоял твердо на том, на что я однажды решился».

Война разгорелась с новою, еще большею силою. Во всех почти провинциях, в Дофине, Провансе, Лангедоке, Пуату и других и гугенотская, и недовольная католическая знать подымалась целою массою и шла с оружием в руках на борьбу с правительством, положение которого ухудшалось с каждым днем, так как его бросили теперь многие из тех лиц, которые, как например Беллегард, ревностно работали в его пользу. Силы, которыми теперь владели гугеноты, увеличивались, и о прежних победах, даже победах подобных тем, которые одерживал Монпансье, не было уже и помину. Новые города, новые замки, и все это в значительном количестве, попадали одни за другими в руки конфедерации. Данвиль овладел почти всем Лангедоком, а Лану благодаря поддержке со стороны знати удалось значительно улучшить свое положение в области Пуату[1752] и в тоже время окончательно упрочить свободные сношения с югом. Армия, сформированная им из дворян областей Лимузена и Перигора, не только захватила города Бержерак, Юзерш, Брив и другие, но овладела и городом Периге, важнейшим стратегическим пунктом в Перигоре, несмотря на все усилия Бурдейля, которому прислано было несколько свежих отрядов, воспрепятствовать взятию этого города[1753]. Обида, нанесенная герцогу Монпансье, который претендовал на занятие высшего места, чем герцог Гиз, при коронации Генриха III в Реймсе, раздражила опасного соперника Лану, и он отказался вести борьбу с конфедерациею. Лану, вследствие этого, приходилось иметь дело лишь с де Людом и другими подобными же военными деятелями, начальствовавшими над небольшими отрядами, и победа стала переходить на сторону конфедерации[1754]. Лишь однажды удалось де Люду и Ландеро выиграть дело. Воспользовавшись теми смутами в Рошели, которые не переставали возникать между знатью и горожанами, они захватили остров Ре, но это новое важное завоевание не долго находилось в их руках. Вылазка, произведенная по приказанию Лану Ла Попелиньером и другими дворянами, повернула дело иначе, и остров Ре вновь очутился во власти конфедерации[1755]. Правда, Монбрэн был разбит в сражении при Ди, взят в плен и казнен[1756], но место его заступил Ледигьер, избранный вождем в Дофине, и победа Горда не принесла перемены в ходе дел, так как дворянам Дофине удалось захватить город Гап (Gap) и несколько мелких крепостей[1757].

А между тем правительство, несмотря на все это, несмотря на крайнее истощение своих средств, продолжало с прежнею настойчивостью отказывать конфедерации в ее требованиях, которые она вновь заявила ему[1758], и в то же время не принимало, да и не было в состоянии принять решительных мер для фактического сопротивления успехам конфедерации. А к тому же Генрих III мало заботился об этом и все с большим и большим жаром предавался удовольствиям. Все его внимание было обращено на то, чтобы сделать свои выходы возможно более торжественными и пышными, чтобы возможно лучше изукрасить свой костюм. Он занят был проектом реформы в костюме мужчин, старался заменить брыжжи отложными воротничками на итальянский манер, и ему некогда было задумываться над делами государства[1759].

Но новый удар, и в этот раз удар окончательный, нанес правительству герцог Алансон, успевший в ночь на 16 сентября бежать из Парижа. Он заставил его переменить тактику и довершил полную победу конфедерации. Страшный переполох начался при дворе, когда разнеслась весть об исчезновении Алансона. Повсюду начались поиски, и даже король, углубившийся тогда в изучение латинской грамматики, занятый реформою в костюмах и реформою в титуле[1760], был страшно поражен этим известием, которое грозило ему в будущем лишением трона. «Он страшно рассердился, — рассказывает свидетельница события, Маргарита Валуа, — пришел в ярость, грозил, позвал всех принцев и сеньоров двора, приказывал им сесть на лошадей и привести Алансона живого или мертвого, заявлял, что Алансон желает произвести волнение в государстве, вступить с ним, королем, в борьбу»[1761]. Но так низко пал его авторитет, что он встретил даже и здесь отказ со стороны многих; те же, кто исполнил его приказ, напрасно проездили целые сутки: Алансон ушел давно вместе с поджидавшими его дворянами и сидел уже в Дре (Dreux) над составлением манифеста. Курьеры, разосланные по всем городам и провинциям Франции с приказом преградить путь Алансону, изловить его, не были в состоянии сделать что-либо в пользу короля. Герцог Монпансье, которому удобнее всего было выполнить приказ короля, наотрез отказался исполнять его. Со дня своего заключения Алансон не переставал помышлять о средствах как бы уйти из Парижа, постоянно сносился с недовольными и гугенотами, употреблявшими все усилия, чтобы поддержать в нем враждебное правительству настроение, которое давало возможность знати, которая в тайне чувствовала презрение к непостоянному и слабому Алансону, воспользоваться именем принца королевского дома и еще смелее и решительнее настаивать на удовлетворении своих требований. Правительство усердно помогало ее стремлениям и своим обращением не позволяло улечься страстям, вызывало постоянное раздражение в Алансоне. Прибытие Генриха III не только не улучшило положения, а еще более ухудшило его. Уже в первые же дни после прибытия нового короля взаимные отношения между братьями стали крайне натянуты. «Король, — рассказывает Маргарита Валуа, — стал чувствовать чрезмерную ревность к моему брату Алансону, относился к нему крайне подозрительно и с трудом переносил дружбу между ним и королем, моим мужем»[1762]. Правда, он выказывал ему благорасположение, объявил Алансона лично свободным, но это все было одною маскою. В действительности Алансон подвергался постоянным унижениям и оскорблениям. Достаточно было, например, одному из придворных донести, что гугеноты и политики составили заговор, чтобы захватить Алансона во время путешествия двора на коронацию в Реймс, чтобы Генрих поверил, что Алансон злоумышляет против него[1763]. Екатерине Медичи нужно было употребить большие усилия, чтобы отклонить короля от принятого им решения предать брата суду. В другой раз Генрих почувствовал боль в ухе, и вот вновь на сцене Алансон. Это он виновник болезни, он отравил короля, чтобы занять престол[1764]. Но и этого мало. Достаточно было Алансону завести дружбу с кем-либо, чтобы немедленно начаты были происки с целью рассорить его с приятелем, достаточно было оказать кому-либо милость, чтобы жизнь этого нового любимца подверглась опасности. Алансон знал обо всем этом, видел, что делается вокруг него, к чему стремятся его враги, а это все не могло не раздражать его. Неудача, постигшая план, составившийся при дворе, — хлопотать об избрании Алансона королем польским, неудача, происшедшая вследствие низложения Генриха III, а с другой стороны новый отказ со стороны правительства дать Алансону звание наместника королевства, — окончательно раздражили герцога. Убийство его любимца Бюсси д’Амбуаза, убийство, в котором Алансон подозревал руку короля, переполнило чашу[1765], и Алансон решился бросить двор, решился в партии, враждебной правительству, искать опоры для своих замыслов. Ему предлагали стать во главе этой партии те лица, которые были присланы из Базеля для переговоров, но тогда Алансон еще колебался; теперь его колебания исчезли, и он бежал.

Для гугенотской знати одно прибытие в ее лагерь Алансона составляло уже значительный выигрыш; мало того, что она приобретала имя, под покровом которого она могла вести борьбу, — ее силы теперь должны были увеличиться присоединением к ней и значительной части армии, и значительной массы дворян, как приверженцев Алансона, так и тех, кто ждал только удобного случая, чтобы заключить союз с гугенотами, и, сверх того, она могла рассчитывать, вследствие этого, на успешный исход той борьбы, которую она затеяла с буржуазией с целью добиться первенства в партии, захватить исключительно в свои руки управление делами. Действительно, «…удаление Алансона от двора, — рассказывает современник событий Клод Гатон, — перемешало карты самым странным образом. Никто, ни народ, ни войско не знали, под чьею властью они находятся, кому, королю или его брату, они должны оказывать повиновение. Города, а особенно те, которые входили в состав удела Алансона, очутились в крайне затруднительном положении, равно как и солдаты, потому что они не знали обязаны ли они стать на сторону принца против короля или держаться короля против принца. Многие полки и пехотные, и кавалерийские бросали короля, чтобы идти на службу герцогу Алансонскому, а другие разделились дружелюбно на части, и каждая шла на службу к тому, кто больше нравился. Сеньер де Ленонкур, узнавши об удалении герцога, немедленно же приказал своей армии идти на соединение с Алaнсоном и с частью армии явился к нему, потому что другая часть отправилась к Гизу»[1766]. Манифест, изданный Алансоном в Дре 17 сентября, в котором он протестовал против господства иностранцев и других возмутителей общественного спокойствия, обманывающих короля, угнетающих народ, разоряющих его налогами, открыто нарушающих старинные законы и статуты королевства, требовал немедленного созвания Генеральных штатов и реформ в государстве и заявлял, что принимает под свое покровительство всех французов без различия их религиозных мнений, произвел впечатление, и к нему со всех сторон стала стекаться знать. Несомненно, что все заявления в пользу народа были не больше, как простою фразою, сказанною для произведения эффекта, и современники католики были вполне правы, когда с недоверием отнеслись к манифесту, но в глазах знати это имело мало значения. «Что до меня касается, — пишет по поводу манифеста Клод Гатон, — то я уверен, что дело идет не о чем-либо ином, как только о том, чтобы возбудить всех французов в пользу принца и убедить их терпеливо переносить те смуты, которые возбудит в королевстве удаление его от двора и которые падут в результате на бедных крестьян. Все те, кто будет поддерживать этот бич гнева божия, станут вновь платить талью, даже еще в большом количестве, и из прекрасных обещаний принца, взявшегося за оружие, чтоб уничтожить талью, субсидии и налоги, не выйдет ничего, так как он в конце концов помирится с королем и не станет больше беспокоиться об общественном благе, а особенно обо всем, что касается до пользы бедного народа. Такова роль принцев Франции — выставлять на первом плане общественное благо, когда они желают отомстить друг другу за свои взаимные обиды. Они наносят страшный вред бедному народу, который оказывается отягощенным и не получает облегчения от прекрасных обещаний, рассыпаемых принцами, но для них достаточно удовлетворить народ хорошими словами, чтобы получить помощь от него, и вместо облегчения обещанного народу, они разрешают совершать грабежи и убийства. А это и произошло с новою декларацией): сеньоры, принцы и дворяне, или бежавшие из Франции или сидевшие в тюрьмах, спасались вместе с принцем и получили обратно и свои имущества, и свои чины и места, протестанты усилились, и одни выиграли насчет других, а бедный народ не мог найти нигде защитника для своего дела и вместо того, чтобы быть облегченным от податей и налогов увидел, что его обложили еще большим количеством податей»[1767].

То были мысли вполне верные, но для большинства народа обещания представляли слишком сильную приманку. Рошель, например, жителям которой Алансон отправил увещательное письмо, содержание которого было повторением манифеста, приняла предложения Алансона с восторгом. Все единогласно почти утвердили выдачу на содержание войска десяти тысяч ливров, требуемых Алансоном, и послали трех лучших граждан для вручения этого don gratuite городской общины новому «Тезею или Геркулесу, изгоняющему гидр, минотавров и других чудовищ, истребляющих народ». То же происходило и в других местах[1768]. А это не был исключительный случай. Одна знать отлично понимала в чем дело, но ей это было на руку: ее занимал вопрос о реформах в конфедерации, она стремилась захватить в свои руки неограниченную власть, и поэтому манифест возбудивший повсюду сочувствие, являлся как нельзя более кстати, открывал для нее путь к победе. Толпами являлись дворяне к Алансону. Лану, а за ним Жильбер де Леви де Вентадур, родственник Монморанси, женатый на дочери коннетабля, виконт Тюренн, каждый с своею армиею, и целая масса дворян из разных провинций[1769] явились к Алансону, который очутился во главе сильной армии, воодушевленной надеждою на победу. Тут были и католики, были и кальвинисты, рассчитывавшие, что присоединение к ним католиков даст им возможность достигнуть преследуемой ими цели. Теперь борьба должна была принять широкие размеры, и для гугенотской знати являлся удобный предлог требовать ввиду новых обстоятельств увеличения доли ее власти и влияния в правлении. На юге она постепенно добилась до этого, и лишь Рошель выказывала упорное сопротивление ее требованиям.

Уже при первом известии о бегстве Алансона из Парижа гугенотская знать пыталась произвести реформу в управлении делами. Ее представители, жившие в Рошели, настаивали постоянно на том, чтобы в их исключительное ведение были переданы все дела касающиеся войны. «Люди, занятые исключительно одною торговлею, — так говорили дворяне жителям Рошели, — не обладают тою проницательностью, которая необходима в государственных делах; они не в состоянии оценить выгоды или невыгоды известных мер, не привычны к войне и не могут, поэтому, участвовать в решении вопросов, касающихся военного дела»[1770]. Они требовали изменений в управлении городом, требовали установления особого совета из дворян, который должен был решать все дела и в который допускались только мэр да несколько эшевенов, но лишь с совещательным голосом. Но тогда эти требования вызвали сильное раздражение в жителях и привели лишь к тому, что вся буржуазия протестовала против проекта, составленного знатью. На вече 29 сентября все жители Рошели поклялись не щадить ни средств, ни жизни для сохранения неприкосновенными свои привилегии и вольности и для отражения всех тех, кто бы они ни были, кто попытается нарушить их[1771].

Теперь прибытие Алансона возродило вновь надежды в среде дворян, и многие из них, а особенно Лану, недовольные решением горожан, отправились к Алансону и стали здесь искать поддержки для своих планов. И они нашли здесь эту искомую опору. 22 декабря в Рюффеке, в области Ангумуа, они вместе с Алансоном и католиками-дворянами составили правила, касающиеся юстиции, военного дела и финансов, правила, в силу которых вся власть переходила в их руки и в руки Алансона[1772]. Их принудили к этому решительному шагу сами жители Рошели, обращение которых с дворянами стало невыносимо. Роган и другие дворяне, оставленные Лану в Рошели, извещали его, что дела в Рошели идут все хуже и хуже, что горожане обращаются крайне сурово с дворянами, стараются отнять у них всякую власть в военных делах, и умоляли его заставить Алансона вмешаться в это дело[1773].

6 января 1576 г. Ланокль, Дигоен и де ла Фукодиер, назначенные послами в Рошель, прибыли в город и предъявили мэру постановления, выработанные на собрании в Рюффеке. Мэр отверг все эти постановления. Он объявил депутатам, что город обязан оказывать повиновение Алансону как протектору только дотоле, пока не нарушаются этим его вольности и привилегии, что ни он, ни его совет не видят нужды принимать в виде губернатора дворянина, так как Рошель имеет уже губернатора в лице мэра, как не видят необходимости в реформе администрации, так как для управления финансами у них существует особый совет, а с заключением мира все дела должны прийти в обычный порядок[1774]. Напрасно послы требовали обсуждения правил, выставляли их только как проект, требовали созвания веча, им отвечали отказом. Тогда раздраженный Фукодьер разразился сильною филиппикою против мэра, приказывал именем Алансона, которого Рошель признала вождем и которому, следовательно, обязана повиновением, принять правила, созвать вече. Угроза подействовала, вече было созвано, но и здесь послы не встретили сочувствия. Народ объявил, что готов оказывать всевозможное содействие общему делу, но на проект организации не согласился[1775].

Попытки знати относительно Рошели не увенчались успехом, но зато дворяне приобретали неоспоримое влияние и значение в лагере Алансона, и от них, их решения зависело заключение мира, принятие или непринятие известных условий. А их чувства к Рошели стали теперь крайне враждебны, и Ланокль писал, например, к Лану, что Рошель не заслуживает ни на что больше, как только на то, чтобы король утвердил в случае мира ее старинные привилегии[1776].

Но проигрыш дела в Рошели вознаграждался новою помощью, которая шла к знати из Германии, и возможность безгранично распоряжаться военными делами еще более увеличилась для нее. Бегство Алансона заставило, наконец, электора Палатината подписать окончательно условия союза с Конде, и он решился послать своего сына, Казимира, с войском во Францию. Он требовал только для своего сына в вознаграждение за то «великое усилие, которое будет сделано им в пользу Франции», отдачи ему, Казимиру, крепостей Меца, Туля и Вердена с их округами и теми доходами, которые получаются с них, и кроме того, уплаты ему же жалованья из государственного казначейства и 6 000 экю от Лангедока до заключения мира, а после заключения его выдачи ему единовременно 200 000 экю в Страсбурге или Меце[1777]. То было тяжелое и унизительное для Франции условие, но ни Алансон, ни Конде, ни Данвиль, ни их сообщники не задумались принять его беспрекословно: они приобретали сильного союзника, выговаривали взамен того почти тридцатитысячное войско и смело могли надеяться, что их требования будут удовлетворены, что статьи базельского съезда не будут после этого отвергнуты с прежним пренебрежением.

Их ожидания не были пустою мечтою: заключая союз с иноземцами, они рассчитывали наверное, что правительство окажется не в силах оказать им сколько-нибудь серьезное сопротивление. И действительно, правительство находилось именно в таком положении. Бегство Алансона поставило его в крайне затруднительное и опасное положение, — известие о союзе, заключенном с иноземцами, повергло его в страх, и страх тем больший, что все усилия его собрать армию, оказать противодействие врагу, даже удовлетворить некоторым из его требований, не уменьшающих прерогатив короны, оказались совершенно напрасны. Приказ, изданный Генрихом III, в силу которого все войска королевства должны быть в сборе к 1 октября, не был исполнен, а угрозы и обещание строгого наказания для всех тех, кто присоединится к Конде или Алансону, не произвели ни малейшего впечатления. Не больший успех имели настояния французского правительства в Берне с целью помешать набору войск в пользу Алансона; набор производился с замечательною быстротою, желающих записаться было больше, чем сколько нужно[1778]. Нужно было прибегнуть к иным средствам, и Екатерина Медичи отправилась сама к своему сыну, находившемуся тогда в Шамборе. 28 сентября произошло свидание, начались переговоры, но Алансон категорически отверг все сделанные ему предложения. «Я не стану вести переговоров о мире, — сказал он матери, — пока не будут освобождены оба маршала»[1779]. Екатерина Медичи согласилась и на это: она поняла, что теперь все следует поставить на карту, необходимо бросить заботу о своих излюбленных планах, иначе управление государством выскользнет из ее рук. Она поступилась своею ненавистью к дому Монморанси, истребление которого было ее заветною мечтою и против представителя которого она несколько месяцев тому назад решилась употребить в дело яд[1780], и 2 октября оба маршала были уже на свободе, а Монморанси занял прежнее свое место в королевском совете. То была мера, вызванная необходимостью.

«Если мир не будет заключен, — писала Екатерина Медичи Генриху III, — то все будет потеряно». Но эти меры были приняты слишком поздно; освобождение маршалов не произвело впечатления, и герцог Алансон, несмотря на мольбы матери, отправился в Пуату[1781]. Попытки правительства при помощи маршала Монморанси уладить дело с восстанием не привели к цели, те условия, которые он предложил партии оппозиции, были отвергнуты[1782] и иноземное вторжение не было устранено.

Еще в конце сентября Монморанси — Торе с отрядом в 2000 рейтаров, с пятьюстами французскими стрелками и почти двумя тысячами ландскнехтов вторгся в пределы Франции, быстро двинулся к югу, прошел мимо Лангра, не встречая препятствий, и направился к Луаре, к городу Шарите, где должен был соединиться с Алансоном.

Известие о вторжении Торе произвело страшный испуг при дворе, и этот испуг был тем больший, что у правительства не было денег, что казна была пуста, нечем было платить жалованья солдатам. Все то, что было доставлено в казну, все ее доходы, как и те займы, к которым постоянно прибегало правительство, были давно поглощены. Коронация в Реймсе, а потом безумное разбрасывание денег на подарки миньонам истощали и последние средства. Три миллиона, занятые у среднего сословия, миллион, взятый с духовенства, давно исчезли, и положение казны дошло до того, что придворным не на что было жить. «Большая часть пажей, — рассказывает Летуаль, — очутилась без плащей, так как должна была заложить их, чтобы прокормиться. И если бы казначей Конт не дал королеве взаймы 5000 франков, то у нее не осталось бы ни одной дамы»[1783]. Изобретение и продажа новых должностей не помогали делу, не улучшали финансового положения правительства, как не улучшало его и возвышение налогов. Возвышение налогов лишь еще больше раздражало народ, который с величайшею ненавистью и призрением относился к правительству; короля обвиняли открыто в том, что он слишком расточителен, заподозрили даже в покраже креста, находившегося в церкви Sainte Chapelle и отправленного в Италию под залог большой суммы денег[1784]. А Бурдейль в это время доносил о том, что страна разорена, что у народа нет более сил выносить новых взиманий, что авторитет короля совершенно пал, что одно спасение — мир, который необходимо заключить во чтобы то ни стало и возможно скорее[1785].

У правительства не было средств самому, собственными силами сопротивляться вторгнувшемуся врагу, и оно прибегло к последнему крайнему средству: оно отдалось Гизам, заложило им коронные брильянты и умоляло спасти корону[1786]. То был крайне опасный шаг: правительство отдавало себя вполне в руки Гизов, но выбора не было и нужно было спасать себя. И это действительно спасло корону, хотя ненадолго. 2 сентября Генрих Гиз вышел из Парижа навстречу Торе с полной надеждой разбить его, и, действительно, в сражении при Дормансе разбил его наголову: рейтары сложили оружие, Торе бежал[1787]. Но Гиз поплатился глазом и ранами и был отвезен в Эпернэ едва живой, да и самая победа еще не была гарантиею успеха, так как Торе вел с собою лишь самый ничтожный отряд.

В Париже при дворе известие о победе было встречено с восторгом; звонили в колокола, пели в церквах Те Deum, составлялись процессии, в которых участвовал и король. Но это была напрасная, преждевременная радость. Екатерина Медичи ясно сознавала, что зло не устранялось этим, что это была ничтожная победа, и что главное заключалось в том, чтобы отторгнуть Алансона от союза с гугенотами и католиками, заключить перемирие, собраться с силами. А этих сил, она видела это, не было, и займы не помогали, да и города стали отказывать в выдаче сумм. Поэтому несмотря на успех, одержанный Гизом, она упорно продолжала работать в пользу перемирия. Ее усилия разъединить вождей партии не удались, и ей приходилось волею-неволею уступить всем требованиям и гугенотов, и партии политиков. Почти два месяца вела она переговоры, употребляла все средства, чтобы смягчить требования партии оппозиции, наконец, 22 ноября согласились на условия перемирия, предложенные ей. В вознаграждение за шестимесячное перемирие она обязалась выдать Конде 160 000 экю золотом для уплаты жалования его армии, стоявшей за Рейном, и распустить все те войска, которые набраны были правительством в иностранных государствах, затем должна была сдать гугенотам и Алансону шесть крепостей, а именно: Ангулем, Ниор, Сомюр, Бурж, Шарите и Мезьер, как places de sûreté, и выдать жалование солдатам, которые будут стоять гарнизонами в этих крепостях. В январе должны были собраться в Париже уполномоченные и заключить окончательный мир[1788].

Но правительство, несмотря на крайне жалкое состояние и финансов, и армии, несмотря даже и на то, что Париж в эту важную минуту наотрез отказался дать требуемые от него в виде займа 200 000 ливров, а городская дума поднесла королю вместо денег жалобу на злоупотребления, допущенные им в государстве[1789], решилось и в этот раз обмануть Алансона и конфедерацию. Вопреки условиям перемирия король не только не распустил иностранных наемных войск, а напротив приказал Шомбергу и Мансфельду прислать во Францию еще 6000 швейцарцев и 8000 немецких рейтаров, и в тоже время запретил комендантам Ангулема и Буржа сдавать эти города Алансону. Конде не был впущен в Мезьер, а о выплате ему 160 000 экю не было и слуху[1790]. Правительство само нарушало условия перемирия, и потому, когда оно потребовало начатия переговоров о мире, то не получило ответа. 27 декабря Алансон, Конде и Беза написали в Рошель письма, в которых предостерегали жителей беречься и католиков, и заключенного перемирия, а в январе армия Конде и принца Казимира, состоявшая из 6000 рейтаров, 2000 французской кавалерии, 2000 ландскнехтов, 2000 пехоты и 6000 швейцарцев, вооруженная 16 пушками, вторглась, наконец, через Бассиньи во Францию. Она направлялась прямо к центру Франции, имела ввиду соединиться с Алансоном и Данвилем и тогда уже начать военные операции. Препятствий к выполнению плана не было. Правда, города запирали ворота перед Конде, но их сопротивление не привело к цели. Нюи был взят и страшно разграблен, города Дижон и Шартрез спаслись от подобной участи лишь тем, что первый заплатил 200 000 франков, а второй — 12 000[1791]. Сопротивления со стороны королевской армии и быть не могло: она была слишком малочисленна, чтобы решиться вступить в открытую борьбу с сильным врагом, и герцог Майей, назначенный главнокомандующим над этой армиею вследствие болезни его брата, герцога Гиза, должен был отказаться от своего желания померяться силами с Казимиром. Он требовал подкреплений, просил отвечать «по-французски», что ему делать, указывал на опасность, которая грозит власти короля, настаивал на том, чтобы ни принцу Конде, ни немцам не давали ничего, но ему не присылали ни денег, ни войска, и только Беллиевр, государственный секретарь, писал ему, что «трудно убедить людей, которые вооружены, тем лицам, у которых нет сил, чтобы убеждать хоть в половину страхом. Они (гугеноты) вооружены, а мы говорим с голыми руками: оттого происходит, что наши слова, когда они выходят даже из уст государя, производят слишком слабое действие»[1792]. Майену оставалось после этого отступать, и он совершал это дело с большой ловкостью; портил мосты и дороги, изредка беспокоил нападениями армию Конде. Но все это мало помогало делу. Все усилия Майена помешать переправе армии Конде через Луару подле Шарите, воспрепятствовать захвату Виши, оказались безуспешны, и Конде, взявши с Ниверне контрибуцию в 300 000 франков, с Оверни 150 000 и с Берри 40 000[1793], 4 марта в Шарру соединился, наконец, с герцогом Алансоном и Лану, которые ожидали его здесь со своею армиею.

То была армия, силы которой в несколько раз превосходили силы короля. А между тем этим не исчерпывались силы гугенотов: еще существовала сверх этого армия Данвиля, да и король Наваррский, которому в конце февраля удалось убежать из Парижа[1794], собрал вокруг себя значительную массу дворян, в числе которых были и такие личности, как Фервак, еще недавно с такой энергией осаждавший Донфрон, и основал главную квартиру в Сомюре.

Все эти силы должны были идти на Париж и принудить короля силой принять все те условия, которые они, победители, предпишут побежденному своему владыке.

11 марта блестящая армия конфедерации, состоявшая более чем из тридцати тысяч человек была выведена на поле Соре, лежащее невдалеке от Мулена. Тут были отряды, приведенные Конде и Казимиром, Алансоном и Лану; была и «самая храбрая и отважная знать изо всей Франции» (Маргарита Валуа); они были созваны для генерального смотра и отсюда должны были двинуться к северу[1795].

Правительство сознало, наконец, полную невозможность вести борьбу с такими силами, и признало себя побежденным без боя. Едва только получено было известие о движении конфедеративной армии, как испуганная Екатерина Медичи поспешила навстречу своему сыну в сопровождении маршала Монморанси и целой свиты, состоявшей из женщин, на влияние которых она особенно рассчитывала. Она отправлялась в лагерь конфедеративной армии с твердым намерением заключить мир во чтобы то ни стало, сделать всевозможные уступки требованиям вождей партии. Она сознала, наконец, необходимость уступок: у ней не было армии, а те войска, которые должны были быть набраны в Швейцарии и Германии, еще не явились во Францию, да и не скоро могли явиться, казна была пуста, доходы уменьшились, громадный долг поглощал доходы, и надежда на займы у городов исчезла. Ответ, данный Парижем на требование правительства выдать деньги, не успел еще изгладиться у Екатерины Медичи из памяти, и она не могла рассчитывать на денежную помощь со стороны городов, да вдобавок и помощь эта, если бы она и была оказана, явилась бы слишком поздно: отказать вождям партии в их требовании значило заставить их продолжать военные действия, а это равнялось совершенному потрясению, даже уничтожению существующего порядка. Единственным исходом было заключение мира на всей воле враждебной партии, а Екатерина Медичи употребила все, что было в ее власти, чтобы склонить вождей к миру. Ее усилия увенчались успехом, но успех этот был куплен дорогою ценою: все то, чего в течение последних трех лет требовали гугеноты, все, о чем заявляли в своих статьях, составленных в Базеле, все это нужно было утвердить за гугенотами и политиками, так как это явилось с их стороны как неизбежное условие мира. Вожди партии твердо стояли на своих требованиях. Если Екатерине Медичи удалось увлечь Алансона, если присутствие Маргариты заставило его забыть обо всем, то вождей партии, Конде, Казимира и других, оказалось трудно, даже невозможно усмирить этим путем. Переговоры тянулись целый месяц сначала в Болье, в Турени, а потом в Шатенуа. Было бы утомительно излагать подробно ход этих переговоров, эти взаимные пререкания и речи; они изложены во всей полноте у Серреса и других современных историков[1796]. Мы приведем лишь одну сцену, превосходно характеризующую взаимные отношения правительства и партии оппозиции.

Предварительные переговоры были окончены, и Бове Ла Нокль и Ариенн были отправлены в Париж в качестве послов для окончательной ратификации мира. Созван был королевский совет. Генрих III лично присутствовал на заседании. Ла Нокль стал решительно и смело настаивать на заключении мира под условием принятия всех предложенных гугенотами и политиками требований; он объявил в резких выражениях, что нет иного выбора: или принятие всех требований, или война. Герцог Немур, единственный человек, сохранивший верность трону в то время, когда и Дофин, и Монпансье, и Беллегард, и множество других знатных лиц, которые не дальше, как полгода назад защищали короля, оставили дело правительства, отказавшийся на отрез следовать за Алансоном[1797], был страшно возмущен речами Ла Нокля. Он объявил Ла Ноклю, что если бы он был королем, то отправил бы его в такое место, где он заговорил бы гораздо тише. Началась ожесточенная перебранка, но король заставил всех замолчать. Обращаясь к герцогу Немурскому, он сказал: «Если во всем этом и есть кто-либо, кого оскорбляют, то это — я, но вы видите, все-таки, как я терпелив. Мое молчание должно научить и вас молчать». «Ваше Величество, — ответил Немур, — я охотно замолчал бы, если бы дело шло о моих интересах, но здесь идет дело о Вашем Величестве». «Я слышал, — возразил Генрих, — что тем людям обыкновенно хуже всего прислуживают, у которых много лакеев», и затем поднялся и вышел[1798].

Переговоры были окончены, и 6 мая 1576 г. в Шатенуа был подписан мир. Гугеноты сделали лишь слабые уступки и притом уступки чисто религиозного характера: они позволили отправлять свободно католическое богослужение во всех гугенотских городах, обязались уплачивать десятину католическому духовенству, не торговать в католические праздники.

Эдикт о мире, изданный королем 6 мая 1576 г.[1799] удовлетворял в значительной степени самым притязательным требованиям. Он давал гугенотам такие права, какими доселе они еще ни разу не пользовались, а с другой стороны правительство униженно просило забвения всего прошлого, осуждало открыто все то, что было им сделано в течение последних лет, отменяло все свои распоряжения, имевшие целью усиление власти и значения короля. Екатерина Медичи осуждала сама собственную политику, собственными руками подписывала приговор своей системе действий.

В силу постановлений нового эдикта, гугенотам предоставлена полная и неограниченная свобода не только совести, но и богослужения. За исключением одного только Парижа и окрестностей его, но не далее двух лье, гугенотам дано было право строить церкви, совершать свободно и беспрепятственно все обряды своей церкви: хоронить, венчать и крестить, петь псалмы, говорить проповеди, созывать синоды и национальные, и провинциальные. Правительство запрещало под страхом сурового наказания вмешиваться в религиозные дела гугенотов, запрещало начинать судебные следствия не только над лицами, перешедшими в кальвинизм, но и над священниками и монахами, перешедшими в «веру так называемую реформатскую», признавало их браки и детей, происшедших от этих браков, законными. Оно объявляло, что гугеноты — полноправные граждане государства, что их дети имеют равное с католиками право поступать во все учебные заведения королевства, а они сами занимать все должности, пользоваться наравне с католиками вспомоществованием от государства. Все это ставило гугенотов в положение равное положению католиков, но правительство вынуждено было пойти еще дальше в даровании им прав и, удовлетворяя их требованиям, сделало из гугенотов и их союзников привилегированное сословие в государстве. Оно постановляло, чтобы впредь все дела, возникающие между гугенотами и членами партии политиков, или, как выражено в эдикте, Catholiquesunis, были изъяты из ведения парламентов, и создало при парламентах особые камеры, chambersmi parties, члены которых избирались поровну из лиц обеих религий и которые одни и могли произносить решения в делах, касающихся лиц религии и их союзников. Этого мало. Правительство признавало партию оппозиции воюющею стороною и дало ей в обеспечение эдикта восемь городов как places de sûreté, а именно: Aigues-Mortes и Beaucaire в Лангедоке, Периге и Mas de Verdun в Гиени, Нойон и Серрес в Дофине, Иссуар в Оверни, Seine la grande tour в Провансе, и сверх того обязалось не ставить своих гарнизонов, не назначать губернаторов во все те города, которые находятся во власти партии, а также и в те города и замки, которые были освобождены от гарнизонов во времена Генриха II. Этим оно признавало партию особым государством и затем, объявляя себя побежденною стороною, заявляло торжественно, что все его действия, все указы и распоряжения, направленные против деятелей партии, как живых, так и умерших, не имеющими силы и значения. Оно объявляло, что все, происшедшее 24 августа 1572 г., совершилось в противность его желанию и к его великому неудовольствию, что все эдикты и меры, принятые против гугенотов, начиная с Генриха II, не должны иметь больше силы и должны быть уничтожены, равно как и все книги, монументы и акты, бесчестящие память деятелей партии оппозиции, что с памяти Колиньи, Ла Моля, Коконна и их сообщников Монгомери, Монбрэна, Брикемо и других должен быть снят упрек в измене, их детям возвращены и звание дворян, и все имения, отнятые у них в силу решений, которые признавались теперь не имеющими силы, что все действия знати обеих религий, совершенные ими в течение последнего времени, все произведенные ими взимания налогов должны быть признаны как бы не существующими, что все процессы, направленные против них, должны быть прекращены, а их борьба с правительством после 24 августа не должна считаться восстанием, а следствием того, что было совершено в этот день в Париже.

Но это все еще не удовлетворяло партию оппозиции; ее требования шли еще дальше, и правительство принуждено было поставить рядом с указанными распоряжениями ряд новых, исполнение которых передавало всю власть в государстве в руки знати и городов. Оно обязалось возвратить дворянам все те замки, которые принадлежали им и которые были отняты у них правительством; восстановляло дворян во всех тех должностях и званиях, которыми они владели до 24 августа, возвращало в неприкосновенности все их права, вольности, привилегии и имущества. Вожди партии получали еще большие права: им обещаны были пенсии, и правительство обязалось принять на себя расходы для поправления их домов, улучшить их расстроенное состояние; за принцем Конде, королем Наваррским и Данвилем утверждалось действительное, а не номинальное только право быть губернаторами Пикардии, Гиени и Лангедока, и все они признавались правительством верными слугами короля, ведшими войну единственно в пользу государства. Им даны были обширные права и полномочия, делавшие их как бы независимыми владетелями их провинций, и правительство узаконивало этим тот строй, чисто средневековый, к восстановлению которого стремилась партия и гугенотов, и политиков. Удел герцога Алансонского был увеличен. Ему и его потомкам мужеского пола отданы были в полное и неограниченное владение провинции Анжу, Турень и Берри; король отказывался навсегда от всяких прав на эти области, обязывался не вмешиваться во внутреннее их управление и сохранял лишь за собою один титул, одно право — считаться верховным владыкою. Сверх того Алансону назначена была пенсия в 100 000 экю, и все его действия признаны законными. Армия, приведенная Конде на помощь дворянам, не осталась без вознаграждения: действия принца Казимира объявлены были полезными для государства, совершенными в его пользу, и правительство обязывалось уплатить ему 3 600 000 ливров, из которых половина уплачивалась немедленно.

Все это касалось лишь одной знати, но правительство не забыло и городов. Оно подтверждало за ними все те права, вольности и привилегии, которыми они пользовались в прежние времена, снимало с них обвинение во всех действиях, направленных ко вреду государства, во всех нарушениях законов государства и давало им право восстановлять все свои укрепления.

В заключение правительство обязалось не позже шести месяцев созвать Генеральные штаты и сверх того приказало всем чинам королевства принести торжественную клятву в том, что все постановления эдикта будут выполнены во всей строгости и точности и угрожало смертною казнью всем тем, кто каким бы то ни было образом нарушит эти постановления.

Оно признавало, таким образом, вполне законным восстановление старого порядка, санкционировало раздробление государства, и все это только четыре года спустя после того, как оно с такою надеждою на полный успех приказало в ночь на 24 августа подать сигнал к резне и истреблению и врагов веры, и врагов государства…

Известие о заключении мира разнеслось по всей Франции, и повсюду гугеноты торжествовали победу. Гугенотские города горели огнями[1800], везде праздновалось прекращение разорительной войны. В Рошель курьер привез эдикт 24 мая, и немедленно же, в пять часов вечера, было созвано вече. Эдикт был прочтен всем жителям при звуках труб и барабанов, при выстрелах из пушек и непрерывной стрельбе из ружей. Вечером весь город был иллюминован[1801].

Но это торжество было куплено дорогой ценой. Победа стоила жизни многих из даровитейших и энергических деятелей партии. Головы Монгомери и Монбрэна скатились под ударом палача, ценою их крови и крови их сподвижников была куплена победа; а многие из тех, кто остался в живых, увидели себя разоренными в конец. Этого мало. В среде партии обнаружилась с полною силою страшная болезнь, грозившая подорвать в конец силы партии: вражда буржуазии к дворянству усиливалась все более и более, и многие из знати увидели себя вынужденными смягчить условия мира, дать власти право внести в эдикт статьи, на которые они не согласились бы при других обстоятельствах. Будущее, несмотря на победу, представлялось в далеко не радужном цвете. А тут, рядом с неудовольствием гугенотской буржуазии против знати, развивалась постепенно вражда опять к той же знати со стороны католической массы, которая была выведена из себя тем страшным разорением, которое приносили за собой войны, и в глазах которой дарование эдикта, подобного эдикту, данному в Шатенуа, равнялось истреблению и поруганию католической религии. Всеобщий крик неудовольствия раздался по всей католической Франции.

Еще в 1575 г. народ в Пуату протестовал публично против войн, затеянных знатью. «Вот уже тринадцать лет, — так писали жители Пуату, — как мы терпим страшное разорение благодаря тем лицам, которые называют себя дворянами (gentilshommes). Их цель состоит в том, чтобы разорить купца и бедного крестьянина, и гарантировать лишь себя, и они сумели так ловко поддержать друг друга, что не только не потерпели разорения, а напротив, оказались в выигрыше, благодаря смутам»[1802]. Не раз приносили они по этому поводу жалобы Генриху III, не раз указывали на жалкое положение страны, на крайнее разорение, до которого они доведены. Король посылал любезные письма к жителям, убаюкивал их надеждами и не делал ничего. Народ увидел, что нужно самому браться за дело, что лишь в собственной энергии надобно искать средств спасения. И он прибег к ней. «Нас двадцать тысяч человек, — заявляли в приведенном воззвании жители Пуату — и мы готовы подняться все, чтобы уничтожить тех, кто продает нас, кто поступает с нами так, как поступают дворяне»[1803].

Во Франции началась реакция, вызванная действиями знати. Новый эдикт подлил масла в огонь. Парижское население встретило негодованием весть о новом эдикте, но еще не принималось за дело. Только одно духовенство парижское отказалось петь Те Deum laudamus в честь мира, — народ выразил пассивно свое неудовольствие: на иллюминации, зажженной в честь мира, было мало лиц из народа, — рассказывает очевидец событий Летуаль[1804]. Зато в провинциях волнение достигло до крайних размеров. «Я не знаю, что это за подданные — гугеноты, но если бы я имел подобных подданных и если бы они говорили со мною так, как говорят с королем, держу пари, я отправил бы их на эшафот», — так выразился герцог Немурский, когда узнал о тех условиях, которые предлагали гугеноты королю. А это было мнение, разделяемое всеми рьяными католиками. Ненависть к реформатской религии, ненависть к деятелям этой «чудовищной» партии политиков дошла до крайних размеров, когда католики узнали, что гугенотам дают право осквернять католические города пением псалмов, что их вожди получают места губернаторов провинций, что деньги, взятые от церкви, идут на вознаграждение гугенотов, на уплату жалованья немецким солдатам, разорявшим Францию. По всей Франции стали образовываться союзы; собирались рьяные католики и давали друг другу клятву помогать истреблению врагов истинной религии и общественного спокойствия. Они обязывались восстановить во всей чистоте и непорочности истинное служение Богу по обрядам апостольской, римско-католической церкви, давали клятву сохранить за Генрихом III всю ту власть, все то повиновение, весь тот блеск, которые принадлежат ему по праву. Весть о назначении Конде губернатором Пикардии подняла на ноги все католическое население области, и в Перонне была составлена ассоциация, получившая название Лиги.

То был враг, крайне опасный для партии гугенотов и политиков; с ним приходилось теперь меряться силами: король отступал на второй план: борьба должна была идти уже не с ним одним, а со всем католическим населением Франции.

Список сокращений

Collection Michaud — Nouvelle collection des Mémoires pour servir à l’histoire de France depuis le XIIIe siècle jusqu’à la fin du XVIlle… / Par M. M. Michaud…et Poujoulat. T. I–XXXII. P., 1836—…

Collection universelle — Collection universelle des mémoires particuliers relatifs à l’histoire de France. T. I–LXXXVI1. L, 1785–1791. T. VI.

Archives curieuses — Archives curieuses de l’histoire de France, depuis Louis XI jusqu’à Louis XVIII, ou Collection de pièces rares et intéressantes, telles que chroniques, mémoires, pamphlets, lettres, vies, procès… / Par L. Lafaist (pseud, de L. Cimber). T. I–XIV. P., 1834–1837.

Mémoires de l’estât — Mémoires de l’estât de France sous Charles IX contenant les choses les plus notables, faictes et publiées tant par les Catholiques que par ceux de la Religion, depuis le troisième Edit de pacification faict au mois d’aoust 1570 jusques au règne de Henry troisième, et réduits en trois volumes, chacuns desquels à un indice des principales matières y contenus. T. I–III. Meidelbourd, 1578.

Varamundus — De furoribus Gallicis horrenda et indigna amiralli Castillioni caede… vera et simplex narration Emesto Vàramundo Frisio (Francois Hotman) auctore. S. 1., 1573.

Isambcrt A. Recueil général… — Recueil général des anciennes lois françaises, depuis l’an 420 jusqu’à la Révolution de 1789 / Ed. A. Lambert et al. T. I–XXIX. P., 1821–1833.

Источники

Рукописи

Императорская Публичная Библиотека (Санкт-Петербург)

1. Lettres et dépêchés du connestable de Montmorancy et ses descendants.

2. Lettres et dépêchés originelles de marquis de Villars.

3. Lettres et dépêchés originelles du maréchal Biron.

4. Requeste au Roy presentee par la noblesse de Forestz.

Опубликованные источники

1. Actiones et Monumenta Martyrum… / Ed. J. Crespin. Genavae, 1560.

2. Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue, dit Bras-de-fer… Leyde, 1661.

3. Antonii Matharelli Alvemogeni. Williorbani, 1593.

4. Archives curieuses de l’histoire de France, depuis Louis XI jusqu’à Louis XVIII, ou Collection de pièces rares et intéressantes, telles que chroniques, mémoires, pamphlets, lettres, vies, procès… / Par L. Lafaist (pseud, de L. Cimber). T. I–XIV. P., 1834–1837.

5. Archives ou correspondence inédite de la maison d’Orange-Nassau. Leyde, 1895. T. IV.

6. Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle du sieur d’Aubigné. T. I–II. Maillé, 1616–1620.

7. Aymon f. Actes ecclésiastiques de tous les synods nationaux des églises réformées en France. T. I–II. La Haye, 1710.

8. Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique des églises réformées au royaume de France. T. I–III. Anvers, 1580.

9. Boisguilbert P. de. Le détail de la France. S. 1., 1695.

10. Bourdigne J. de Chroniques d'Anjou et du Maine. Lachèse, 1842.

11. Brantôme P. Mémoires de Messire Pierre de Bourdeille, seigneur de Brantôme. T. I–X. Leyde, 1722.

12. Brantôme P. Oeuvres complètes du seigneur de Brantôme… T. I–VIII. P., 1822–1823.

13. Calvin J. Institution chrétienne. S. 1., 1609.

14. Camuzal N. Mélanges historiques, ou Recueil de plusiuers actes… Troyes, 1644.

15. Cayei P. V. P. Chronologie novennaire, histoire des guerres de Henri IV de 1589 à 1598. P., 1606.

16. Collection universelle des mémoires particuliers relatifs à l’histoire de France. T. I–LXXXVII. L., 1785–1791.

17. Correspondance des réformateurs dans les pays de langue française: recueillie et publiée, avec d’autres lettres relatives à la Réforme et des notes historiques et biographiques / Par A. L. Herminjard. T. I–IX. Genève, 1866–1897.

18. Correspondance du roi Charles IX et du sieur de Mandelot pendant l’année 1572, époque du massacre de La Saint-Barthélemy / Ed. par P. Paris. P., 1830.

19. De furoribus Gallicis horrenda et indigna amiralli Castillioni caede… vera et simplex narration Ernesto Varamundo Frisio (Francois Hotman) auctore. S. 1., 1573.

20. Dinolhi R. De bello civili belgico libri VI… Basileae, 1586.

21. Dinolhi R. De bello civili gallico religionis causa suscepto. Basileae, 1582.

22. Documents inédits sur l’histoire du Languedoc et de la Rochelle, après la Saint-Barthélemy (1572–1574), lettres extraites des manuscripts de la Bibliothèque impériale de Saint-Petersbourgh / Par M. J. Loutchitski. P., 1873.

23. Etats généraux de Pontoise. Cahier du tiers état / Publ. par H. Tartiere. Mont-de-Marsan, 1869.

24. Francisci Hotomanni icti celeberrimi Franco-Gallia… Frankfurt, 1665.

25. Histoire et vray discours des guerres civiles es pays de Poitou, Aulnis, autrement dit Rochelois, Xaintongt et Angoumois depuis l’année 1574 jusque à l’édict de pacification de l’année mil cinq cens soixante et seize. 1576. P., 1578.

26. Holman F. Antitribonian ou Discours d’un grand et renommé jurisconsulte de nostre temps… P., 1603.

27. Holman F. La Gaule française. Cologne, 1574.

28. Holman F. Matagonis de Matagonibus, decretorum baccalaurei, moni-toriale aduersus Italogalliam sive Antifrancogalliam Antonij Matharelli, Aluernogeni. S. 1., 1575.

29. Holomani iurisconsulti. Francogallia / Ex officina Jacobi Stoerii. Genevae, 1573.

30. Journal d’un bourgeois de Paris / Ed. J.-A. Buchon. P., 1827.

31. LEsloile P. de. Journal de Henri III, de Henri IV et de Louis XIII (Collection complète des mémoires relatifs à l’histoire de France… par M. Petitot. T. XLV). P., 1826.

32. LEstoile P. de. Oeuvres. P., 1825. T. I.

33. LEstoile P. de. Registre du règne de Henry III // Collection des mémoires relatifs à l’histoire de France / Ed. M. Petitot. T. XLV. P., 1859.

34. La Cume de Sainte-Palaye J.-B. Mémoires sur l’ancienne chevalerie. T. I–III. P.. 1759–1781.

35. La Noue F. de Mémoires (1562–1570) / Ed. J. Michaud et M. Pou-joulat. P., 1838.

36. La Noue F. de. Discours politiques et militaires. S. 1., 1578.

37. La Place P. de. L’estât de la religion et republique // Choix de chroniques et mémoires sur l’histoire de France / Ed. J.-A.-C. Buchon. P., 1836.

38. La Planche R. de. De l’estât de France sous François II / Ed. A. Buchon. S. l., 1576.

39. La Popelinière H. L.-V. La Vraye et entière histoire de ces derniers troubles, advenus tant en France qu’en Flandres et pays circonvoisins, comprise en dix livres. T. I–II. Cologne, 1571.

40. La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France, enrichie des plus notables occurrences [ «sic»] survenues ez provinces de l’Europe et pays voisins… depuis l’an 1550 jusques à ces temps. T. I–II. La Rochelle, 1581.

41. La vie de Gaspard de Coliginy, seigneur de Chastillon sur Lion. Cologne, 1691.

42. Le Laboureur J. Additions aux mémoires de Castelnau. T. I–II. P., 1659.

43. Le Long J. Bibliothèque historique de la France, contenant le catalogue de tous les ouvrages tant imprimés que manuscrits qui traitent de l’histoire de ce royaume ou qui y ont rapport, avec des notes critiques et historiques… P., 1719.

44. Le Noir de Crevain P. Histoire ecclésiastique de Bretagne / Ed. B. Vaugirard. P., 1851.

45. Les Annales d’Aquitaine, faicts et gestes en sommaire des Roys de France, et d’Angleterre, et pays de Naples & de Milan jusqu’en 1557 / Ed. J. Bouchet. Poitiers, 1557.

46. Les lettres d’Estienne Pasquier, conseiller et advocat general du Roy à Paris, par lesquelles se voit plusieurs belles matières et grands discours sur les affaires de la France, concernantes les guerres civiles. P., 1619.

47. Les lettres d’Estienne Pasquier, conseiller et advocat general du Roy à Paris, par lesquelles se voit plusieurs belles matières et grands discours sur les affaires de la France, concernantes les guerres civiles. Arras, 1598.

48. Les Mémoires de messire Michel de Castelnau, seigneur de Mauvissière, illustrés et augmentés de plusieurs commentaires et manuscrits… / Ed. J. Le Laboureur. T. I–III. P., 1659.

49. Les Mémoires de messire Michel de Castelnau, seigneur de Mauvissière, illustrés et augmentés de plusieurs commentaires et manuscrits… / Ed. J. Le Laboureur. T. I–III. Bruxelles, 1731.

50. Les Mémoires de Monsieur le duc de Nevers / Ed. T. Jolly. T. I–II. P., 1665.

51. Les Recherches des Recherches et autres oeuvres de M' Etienne Pasquier, pour la defense de nos roys, contre les outrages, calomnies & autres impertinences dudit autheur. P., 1622.

52. Lettres de Jacques de Bongars. S. 1., 1695.

53. Lettres de Jean Calvin / Publ. par J. Bonnet. T. I–II. P., 1854.

54. LHospital M. de. Oeuvres inédites / Ed. J. S. Dufey. T. I–III. P., 1824–1825.

55. Louvre, suivis de fragments de l’Histoire universelle de d’Aubigné et de pièces inédites / Ed. L. Lalanne. P., 1889.

56. Machïavelli N. Opéré minori. Firenze, 1852.

57. Masselin J. Journal des Etats généraux tenus à Tours en 1484 / Ed. A. Bernier. P., 1835.

58. Matthieu P. Histoire des derniers troubles de France, sous les règnes des Roys Très Chrestiens Henry III et Henry IV… S. l., 1604.

59. Mémoires de Claude Haton contenant le récit des événements accomplis de 1553 à 1582, principalement dans la Champagne et la Brie / Publ. par F. Bourquelot. T. I–II. P., 1857.

60. Mémoires de Condé, ou Recueil pour servir à l’histoire de France, contenant ce qui s’est passé de plus mémorable dans le Royaume, sous le Règne de François II & sous une partie de celui de Charles IX / Ed. D. F. Secousse. T. I–VI. L., P., 1743–1745.

61. Mémoires de l’estât de France sous Charles IX contenant les choses les plus notables, faictes et publiées tant par les Catholiques que par ceux de la Religion, depuis le troisième Edit de pacification faict au mois d’aoust 1570 jusques au règne de Henry troisième, et réduits en trois volumes, chacuns desquels à un indice des principales matières y contenus. T. I–III. Meidelbourd, 1578.

62. Mémoires de Marguerite de Valois, première femme de Henri IV / Publ. par Ch. Caboche. P., 1860.

63. Mémoires de Messire Philippes de Momay, Seigneur du Plessis Marli… T. I–II. S. l., 1624.

64. Mémoires de Théodore Agrippa d’Aubigné, publiés pour la première fois d’après le manuscrit de la bibliothèque du Mémoires et correspondance de Duplessis-Mornay. T. I–X. P., 1824–1825.

65. Négociations, lettres et pièces relatives au règne de François II / Publ. par L. Paris. P., 1841.

66. Nouvelle collection des Mémoires pour servir à l’histoire de France depuis le XIIIe siècle jusqu’à la fin du XVIIIe… / Par M. M. Michaud…et Poujoulat. P., 1836—.

67. Oeuvres complètes de Pierre de Bourdeille seigneur de Brantôme / Publ. par L. Lalanne. T. I–XI. P., 1864–1882.

68. Oeuvres du Seigneur de Brantôme, contenant les vies des dames illustres françoises et étrangères. T. I–XV. La Haye, 1740.

69. Olhagaray P. Histoire de Foix, Béam et Navarre, diligemment recueillie, tant des précédents historiens que des archives desdites maisons. P., 1609.

70. Papiers d’État du cardinal de Granvelle: d’après les manuscrits de la Bibliothèque de Besançon / Publ. sous la dir. de M. Ch. Weiss. T. I–IX. P., 1841–1852.

71. Quick]. Synodicon in Gallia reformata. Vbl. I–II. L., 1692.

72. Recueil général des anciennes lois françaises, depuis l’an 420 jusqu’à la Révolution de 1789 / Ed. A. Isambert et al. T. I–XXIX. P., 1821–1833.

73. Refuge E. du. Traicté de la cour ou instruction des courtisans. Rouen, 1625.

74. Relations des ambassadeurs vénitiens sur les affaires de France au XVIe siècle / Rec. et trad. M. N. Tommaseo. T. I–II. P., 1838.

75. Relazioni degli ambasciatori veneti al Senato; raccolte, annotate / Ed. E. Albert… Vol. I–XV. Firenze, 1839–1863.

76. Serres J. de. Commentarium de statu religionis et reipublicae in regno Galliae. Vol. I–II. S. 1., 1577–1589.

77. Serres J. de. Inventaire général de l’histoire de France, depuis Pharamond jusques à la majorité de Louys XIII… Genève, 1645.

78. Sully M. B. de. Economies royales / Ed. par J. C. Bert. P., 1820.

79. Thierry A. Recueil des monuments inédits de l’histoire du tiers état. T. I–IV. P., 1856.

80. Thou J.-A. de. Histoire universelle de Jacques-Auguste de Thou depuis 1543 jusqu’en 1607. T. I–XVI. L»1734.

81. Thou J.-A. de. Historiarum sui temporis ab Anno Domini 1540 ad anno 1607. Bd. I–III. Frankfurt/M., 1625.

82. Thou J.-A. de. Historiarum sui temporis ab Anno Domini 1540 ad anno 1607. Apud heredes Petri de la Rouiere. Avreliana, 1620–1630.

83. Vi del L. Histoire du connestable de Lesdiguières contenant toute sa vie… Grenoble, 1650.

84. Vindiciae contra tyrannos (Languet) / Ed. J. Brutus. Genève, 1581.

85. Voyer dArgenson A.-R. de.. Contant d'Orville A.-G. Mélanges tirés d’une grande bibliothèque… T. I–XCV. P., 1779–1788.

Литература

1. Лучицкий И. В. Гугенотская аристократия и буржуазия на юге Франции. Киев, 1870.

2. Лучицкий И. В. Мишель Лопиталь и его деятельность по отношению к французским религиозным партиям XVI в. // Университетские известия. Киев, 1871. № 10. Ч. 2. Отд. 2. С. 1–28.

3. Мотлей Д. Л. История Нидерландской революции и основания Республики Соединенных провинций. T. I–III. СПб., 1865–1871.

4. Albèri Е. Leben der Katharina von Medici. Augsburg, 1847.

5. Anquetil P. L’esprit de la Ligue, ou histoire politique des troubles de France pendant les XVI et XVII s. T. I–III. P., 1867.

6. Anquez L. Histoire des assemblées politiques des Réformés de France (1573–1622). P., 1859.

7. Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle et du pays d’Aulnis. T. I–II. P., 1756–1757.

8. Audin M. Histoire de la vie, des ouvrages et des doctrines de Calvin. P., 1843.

9. Aumale H. de. Histoire des princes de Condé pendant les XVI et XVII ss. T. I–II. P., 1863–1864.

10. Bailly A. Histoire financière de la France depuis l’origine de la monarchie jusqu’à la fin de 1786. P., 1830.

11. Baschet A. La Diplomatie vénitienne. Les princes de l’Europe au XVIe siècle. P., 1862.

12. Baudrillard H. Bodin et son temps, tableau des théories politiques et des idées économiques au XVIè siècle. P., 1853.

13. Baum J. W. Theodor Beza nach handschriftlichen Quellen dargestellt. Bd. I–II. Leipzig, 1843–1851.

14. Bayle P. Dictionnaire historique et critique. Rotterdam, 1697.

15. Bayle P. Dictionnaire historique et critique. T. I–XVI. P., 1820–1824.

16. Bazin A. Histoire de France sous Louis XIII. T. I–IV. P., 1838.

17. Beauville V. de. Histoire de la ville de Montdidier. T. I–III. P., 1857.

18. Bonnemère E. Histoire des paysans depuis la fin du Moyen âge. T. I–II. P., 1856.

19. Bonel A. Histoire de l’église chrétienne réformée de Nîmes, depuis son origine jusqu'à nos jours. Nîmes, 1844.

20. Bouille R. Histoire des ducs de Guise. T. I–IV. P., 1849–1850.

21. Capefigue J.-B.-H.-R. Histoire de la Réforme, de la Ligue et du règne de Henri IV. T. I–VIII. P., 1834–1835.

22. Cathala-Coture M. Histoire politique, ecclésiastique et littéraire du Querci. T. I–II. Montauban, 1785.

23. Cauchy E. Du duel, considéré dans ses origins et dans l’état actuel des moeurs. T. I–II. P., 1846.

24. Clamageran Histoire de l’impôt en France. T. I–III. P., 1867–1870.

25. Daniel G. Histoire de France depuis l’établissement de la monarchie. T. I–XVIII. P., 1755–1760.

26. Dareste de la Chavanne A. Histoire de l’administration en France. T. I–II. P., 1848.

27. d’Aumale H. duc. Histoire der princes de Condé. P., 1864.

28. Davila H.-C. Historia delle guerre civili di Francia. Venezia, 1745.

29. Delalande A. Histoire des guerres de religion dans la Manche. P.; Valognes, 1844.

30. Desmaze C. Les Penalitiés Anciennes: Supplices Prisons et grâces en France. P, 1866.

31. Desormeaux M., Ripault j.-L. Histoire de la maison de Montmorenci. T. I–V. P., 1764.

32. Dévie C., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. I–XV. Toulouse, 1871–1876.

33. Doniol H. Histoire des classes rurales en France et de leurs progrès dans l’égalité civile et la propriété. P., 1857.

34. Dulaure J.-A. Histoire physique, civile et morale de Paris, depuis les premiers temps jusqu’à nos jours. T. I–VI. P., 1854.

35. Felice P. de. Histoire des protestants de France. P., 1855.

36. Floquet A. Histoire du parlement de Normandie. T. I–VII. Rouen, 1840–1842.

37. Caujal M.-A.-F. Essais historiques sur le Rouergue. T. I–II. Limoges, 1824–1825.

38. Graj J. Essai sur la vie et les écrits de J. Lefevre d’Etaples. Strassbourg, 1842.

39. Guizot F. Histoire de la civilisation en France, depuis la chute de l’empire romain. T. I–IV. P., 1868.

40. Haag E. La France protestante. T. I–X. P., 1846–1859.

41. Henry P. Das Leben Johann Calvins, des grossen Reformators. Bd. I–III. Hamburg, 1835–1844.

42. Herbe Ch.-A. Costumes français civils, militaires et religieux. P., 1834.

43. Imberdis A. Histoire des guerres religieuses en Auvergne pendant les XVIe et XVIle siècles. P.. 1840.

44. Kampschulte F. W. Johann Calvin, seine Kirche und sein Staat in Genf. Bd. I–II. Leipzig, 1869.

45. La Bedollière E. de. Histoire de la mode en France. Leipzig, 1858.

46. Labille Ch. De la démocratie chez les prédicateurs de la Ligue. P., 1841.

47. Lafemère M. F. Histoire du droit français. T. V–VI. P., 1852–1858.

48. Le Bret H. Histoire de la ville de Montauban. T. I–II. Montauban, 1668.

49. Le Vassor M. Histoire de Louis XIII, roi de France et de Navarre… T. I–II. Amsterdam, 1757.

50. Leber C. De l’état réel de la presse et des pamphlets depuis François 1er jusqu’à Louis XIV… P., 1834.

51. Leber C. Essai sur l’appréciation de la fortune privée au moyen âge… P., 1847.

52. Lenient Ch. La Satire en France au Moyen âge P., 1859.

53. Levasseur E. Histoire des classes ouvrières en France depuis la conquête de Jules César jusqu’à la Révolution… T. I–II. P., 1859.

54. Martin H. Histoire de France depuis les temps les plus reculés jusqu’en 1789. T. I–XVI. P., 1861–1865.

55. Mary-Lafon J.-B. Histoire d’une ville protestante. P., 1862.

56. Mary-Lafon M. Histoire politique, religieuse et littéraire du Midi de la France. T. I–IV. P., 1882.

57. Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. I–VI. P., 1846.

58. Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes. T. I–VII. P., 1750–1758.

59. Mézeray F. E. Abrégé chronologique de l’Histoire de France… T. I–XIII. Amsterdam, 1740.

60. Mézeray F. E. Histoire de France depuis Faramond jusqu’au règne de Louis le Juste. T. I–III. P., 1685.

61. MicheletJ. Histoire de France. P., 1855. T. X.

62. Mignet M. Mémoires historiques / Ed. Charpentier. P., 1859.

63. Monlezun J.-J. Histoire de la Gascogne depuis les temps les plus reculés jusqu’à nos jours. T. I–VII. Auch, 1846–1850.

64. Monteil A.-A. Histoire des Français des divers états aux cinq derniers siècles. P., 1840.

65. Montfaucon B. de. Les monuments de la Monarchie Françoise. T. I–V. P., 1729–1733.

66. Moreau de Beaumont J.-L. Mémoires concernant les droits et impositions en Europe. T. I–IV. P., 1768–1769.

67. Moreau de Jonnes A. Etat économique et social de la France depuis Henri IV jusqu’à Louis XIV (1589 à 1715). P., 1867.

68. Moreri L. Le grand dictionnaire historique. T. I–X. P., 1759.

69. Morice H., Taillandier C. Histoire de Bretagne. T. I–V. P., 1750–1756.

70. Mourin E. La Réforme et la Ligue en Anjou. P., 1856.

71. Nervo J.-B. R. G. de. Les finances françaises sous la Restauration (1814–1830). T. I–IV. P., 1865.

72. Papon J.-P. Histoire générale de Provence. T. I–IV. P., 1777–1786.

73. Poeydavanl Abbé. Histoire des troubles survenus en Béarn dans le XVIe et la moitié du XVIIe siècles. T. I–III. Pau, 1819–1821.

74. Polenz G. von. La Réformation en France pendant sa première période. P., 1859.

75. Puaux F. Histoire de la reformation. T. I–VII. P., 1857–1864.

76. Ranke L. von. Franzôsische Geschichte vomehmlich im 16 und 17 Jahrhundert. Bd. I–V. Stuttgart, 1852–1861.

77. Raynal L. Histoire du Berry depuis les temps les plus anciens jusqu'en 1789. T. I–IV. P.; Bourges, 1844–1847.

78. Raynouard F.-J.-M. Histoire du droit municipal en France sous la domination romane et sous les trois dynasties. P., 1829.

79. Reumonl A. von. La jeunesse de Catherine de Médicis. P., 1866.

80. Royer B. Histoire d’Anjou. Angers, s. a.

81. Rulhière C.-C. Édaircissemens historiques sur les causes de la révocation de l’édit de Nantes… T. I–II. Genève, 1788.

82. Sainte-Aulaire L.-C. B. de. Les derniers Valois, les Guises et Henri IV. P., 1854.

83. Savigny F. C. von. Geschichte des rômischen Rechts im Mittelalter. Bd. I–VIL Heidelberg, 1834–1851.

84. Schmidt C. Gérard Roussel, prédicateur de la Reine Marguerite de Navarre. Strassbourg, 1845.

85. Sismondi J.-C.-L. Histoire des français. T. I–XXXI. P., 1821–1844.

86. Taillandier A.-H. Nouvelles recherches historiques sur la vie et les ouvrages du chancelier de L’Hospital. P., 1861.

87. Taillandier C. Histoire ecclésiastique et civile de Bretagne. T. I–II. P., 1750–1756.

88. Thibodeau A.-C. Histoire des États généraux et des institutions représentatives en France, depuis l'origine de la monarchie jusqu’à 1789. T. I. P., 1843.

89. ThibaudeauA. R. H. Abrégé de l’historié de Poitou. T. I–V. P., 1784.

90. Thierry A. Considérations sur l'histoire de France // Thierry A. Oeuvres complètes.?.. 1840. T. VII. P. 30–31.

91. Ulysse R. Cabinet historique. T. I–XXIX. P., 1854–1883.

92. Valbonnais Bourchenu J.-P. M. de. Histoire de Dauphiné. T. I–II. Genève, 1722.

93. Vallet de Viriville A. Histoire de l’instruction publique en Europe, et principalement en France, depuis le christianisme jusqu’à nos jours: universités, collèges, écoles des deux sexes, académies, bibliothèques publiques… P., 1849.

94. Varillas A. Histoire de Charles X. T. I–II. Cologne, 1684.

95. White H. The Massacre of St. Bartholomew, preceded by a history of the religious wars in the reign of Charles IX. L., 1868.

Примечания

1

См. обзор существующих интерпретаций французской Реформации в кн.：Варфоломеевская ночь: Событие и споры / Отв. ред. П. Ю. Уваров. М., 2001.

2

Тарле Е. Б. И. В. Лучицкий: К пятидесятилетию его научно-литературной деятельности. 1803–1913 // Голос минувшего. № 1. С. 46–47.

3

Диссертация, дававшая право на преподавание в университете.

4

Модестов В. И. В Казани и в Киеве // Исторический вестник. 1885. № 12. С. 592.

5

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 50.

6

Тарле Е. В. Иван Васильевич Лучицкий как университетский преподаватель // Научно-исторический журнал. 1914. № 4. С. 5–9.

7

Лучицкий И. В. Крестьяне и крестьянская реформа в Восточной Австрии // Киевская старина. 1901.Т. 72. № 3. С. 314.

8

Там же.

9

Лучицкий И. В. Джеймс Торольд Роджерс: (Некролог) // Юридический вестник. 1891. № 2. С. 174.

10

См.: Институт рукописей Национальной библиотеки Украины им. В. И. Вернадского. Ф. 66. № 35–36.

11

См., напр.: Гугенотская аристократия и буржуазия на Юге после Варфоломеевской ночи. СПб., 1870; Мишель Лопиталь и его деятельность по отношению к французским религиозным партиям XVI в. // Университетские известия. Киев, 1870. № 10. Ч. 2. Отд. 2. С. 1–28.

12

Лучицкий И. В. Мишель Лопиталь и его деятельность по отношению к французским религиозным партиям XVI в. С. 2.

13

Там же. С. 11.

14

Вебер Б. Г. Происхождение религиозных войн в освещении И. В. Лучицкого // Французский ежегодник. М., 1958. С. 543.

15

Вебер Б. Г. Происхождение религиозных войн в освещении И. В. Лучицкого. С. 5–9.

16

Там же.

17

«Аристократия и буржуазия на юге Франции».

18

См. четвертую главу книги «Борьба партий в Рошели».

19

См. главы 5–7 монографии.

20

Петров Е. И. Исследования И. В. Лучицкого по социальной истории Франции в эпоху религиозных войн // Научный исторический Журнал / Под ред. Н. И. Кареева. Т. II. Вып. 2. № 4. С.11.

21

Там же.

22

Тарле Е. В. Сочинения: В 12 т. М., 1961. Т. 11. С. 388.

23

См. дело совета № 205.

24

Мнение доцентов Фортинского и Драгоманова о сочинениях магистра Лучицкого // Университетские известия. Киев, 1874. № 7. С. 50.

25

Университетские известия. Киев, 1871. № 1. С. 33.

26

Journal des savants. 1873. Juillet. P. 415–426.

27

Journal des savants, 1873. Aout. P. 501–513: «L'ouvrage est digne d'estime; les faits у sont clairement exposes, les documents habilement mis en oeuvre, et renchainement des diverses parties fortement congu»

28

«Vous avez pu lire dans le dernier volume les correspondences de Biron et de Villars sur la 3-ieme et la 4-ieme guerre de religion clans le Languedoc et devant la Rochelle. Un jeune savant russe, M. Loutchitzki, les avait copiees a la Bibliotheque de Saint-Petersbourg, et depuis il a releve, dans les archives departementales du Midi, pour nous les offrir successivement, les proces-verbaux des premieres assemblees politiques des reformes, dont les actes sont puisque tous encore inedits et inconnus…» (BSHPF, t. XXIII, 1874, P. 146–157, p. 147).

29

Lavisse E. Histoire de France des origines a la revolution. T. VI. P.1. La reforme et la ligue. L'edit de Nantes. J.-H. Mariejol. P., 1889. P.125, 134, 173, 238.

30

Bibliographic de Thistoire de France par G. Monod. P., 1888. № 3042, 3094, 3297, 3497, 3533.

31

См.: Вебер Б. Г. Происхождение религиозных войн в освещении И. В. Лучицкого // Французский ежегодник. М., 1958. С. 514–559.

32

Могильницкий Б. Г. Лучицкий о роли народных масс в религиозных войнах во Франции XVI в. // Методологические и историографические вопросы исторической науки. Томск, 1963. С. 85–106.

33

Средние века. М., 1970. Вып. 34.

34

Сказкин С. Д. Реформация и религиозные войны // История Франции / Под ред. А. 3. Манфреда. М., 1971. Т. 1. С. 190–196.

35

Плешкова С. Л. Екатерина Медичи, Черная королева. М., 1994; Ее же. Франция XVI–XVII в.: королевский галликаниэм (церковная политика монархии и формирование официальной идеологии). М., 2005.

36

Юшников А. В. И. В. Лучицкий о характере религиозных войн во Франции XVI века // Методологические и историографические проблемы исторической науки. Томск, 2003. Вып. 27. С. 150–164;

Кузеванов Л. И. XVI век и общее состояние феодальной Франции в освещении И. В. Лучицкого //Российский исторический журнал. 1993. № 1. С. 3–11.

37

Documents inedits sur Thistoire du Languedoc et de la Rochelle, apres b Saint-Barthelemy (1572–1574), lettres extraites des manuscripts de la Bibliotheque imperiale de Saint-Petersbourgh / Par M. J. Loutchitski. P., 1873.

38

Работа выполнена при поддержке гранта РГНФ № 060100219а.

39

Описание Варфоломеевской ночи составлено мною главным образом по донесениям гугенотов, так как я имел в виду представить не столько действительную картину резни, сколько то впечатление, какое она произвела на гугенотов, впечатление, определившее в сильной степени характер всей последующей деятельности партии.

40

«Pour voir le commencement de l’exécution» (Discours du roi Henri III // Nouvelle collection des Mémoires pour servir à l'histoire de France depuis le XlIIe siècle jusqu’à la fin du XVIIIe… / Par M. M. Michaud…et Poujoulat. T. I–XXXII. P., 1836, T. XI. P. 263 (далее — Collection Michaud)). Насчет этого факта существуют сомнения. О них, как и вообще о Варфоломеевской резне, наиболее серьезные разъяснения читатели могут найти в труде Уайта: White Н. The Massacre of St. Bartholomew, preceded by a history of the religious wars in the reign of Charles IX. L., 1868.

41

Le reveille-matin des François, et de leurs voisins. Composé par Eusebe Philadelphe Cosmopolite, en forme de Dialogues // Archives curieuses de l’histoire de France, depuis Louis XI jusqu’à Louis XVIII, ou Collection de pièces rares et intéressantes, telles que chroniques, mémoires, pamphlets, lettres, vies, procès… / Par L. Lafaist (pseud, de L. Cimber). T. I–XIV. P., 1834–1837. T. VII (Massacre de la Saint-Barthélémy, 1572). P. 181 (далее — Archives curieuses); Mémoires de l’estât de France sous Charles IX contenant les choses les plus notables, faictes et publiées tant par les Catholiques que par ceux de la Religion, depuis le troisième Edit de pacification faict au mois d’aoust 1570 jusques au règne de Henry troisième, et réduits en trois volumes, chacuns desquels à un indice des principales matières y contenus. T. I–III. Meidelbourd, 1578. T. I. P. 285 (далее — Mémoires de l’estât). Гугеноты признавали, что король был в нерешимости: «Королева, — говорит автор «Мемуаров», — боялась, как бы король, воображая ужас стольких злодеяний, не отказался бы в чем-то от подобных планов, и желала…» («La Royne craignat que le Roi, pensant à l’horreur de tant de forfaits, n’empechast quelque partie de tells desseins, voulait etc.»). — Ibid. P. 256. (Здесь и далее цитаты из важнейших источников даны в переводе С. И. Лучицкой.)

42

Mémoires de Marguerite de Valois, première femme de Henri IV / Publ. par Ch. Caboche. P., 1860. P. 43: «Король Карл…, всегда очень слушавшийся свою королеву-мать» («Le Roi Charles…, toujours très-obeissant à la royne-mere»);

cp.: Cavall'i S. Relazioni di Francia // Relazioni degli ambasciatori veneti al Senato; raccolte, annotate / Ed. E. Albert… Vol. I–XV. Firenze, 1839–1863. 1 ser. Vol. IV. P. 316.

43

Mémoires de l’estât. T. I. P. 285–286;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis et reipublicae in regno Galliae. Vol. I–II. S. 1., 1577–1589. Vol. I. Lib. X. P. 35.

44

Relation d’Olargui, secretaire de l’ambassade d’Espagne. Цит. в кн.: Marlin H. Histoire de France depuis les temps les plus reculés jusqu’en 1789. T. I–XVI. P., 1861–1865. T. IX. P. 319.

45

De furoribus Gallicis horrenda et indigna amiralli Castillioni caede… vera et simplex narration Ernesto Varamundo Frisio (Francois Hotman) auctore. S. 1., 1573. P. XXXVII (далее — Varamundus); Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 35.

46

Extraits de registres du bureau de la ville de Paris // Archives Curieuses. T. VII. p. 213–214;

Capefigue J.-B.-H.-R. Histoire de la Réforme, de la Ligue et du règne de Henri IV. T. I–VIII. P., 1834–1835. T. III. P. 164.

47

Archives curieueses. T. VII. P. 214;

Varamundus. De furoribus Gallicis… P. XXXVIII.

48

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle du sieur d’Aubigné. T. I–II. Maillé, 1616–1620. T. II. P. 17.

49

Mémoires de l’estât. T. I. P. 286;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 36.

50

Mémoires de l’estât. T. I. P. 286–289;

Varamundus. De furoribus Gallicis… P. XXXIX ff.;

Le reveille-matin des François… // Archives curieuses. Р. 118 ff.;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 36–37;

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 17;

La Popeli-nière H. L.-V. L’Histoire de France, enrichie des plus notables occurrences [sic] survenues ez provinces de l’Europe et pays voisins… depuis l’an 1550 jusques à ces temps. T. I–II. La Rochelle, 1581. T. II. P. 65.

51

Archives curieuses. T. VII. P. 434.

52

Ibid.

53

Другие утверждают, что то был сам Гиз. См.:

Varamundus. De furoribus Gallicis… P. XLI;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 37;

Mémoires de l’estât. T. I. P. 289.

54

Varamundus. De furoribus Gallicis… P. XLI.

55

Discours sur les causes de massacres //Archives curieuses.T. VII. P. 233–249;

Capefigue J. Histoire de la Réforme… T. III. P. 176 (здесь приведен текст воззвания).

56

Serres J. de. Inventaire général de l’histoire de France, depuis Pharamond jusques à la majorité de Louys XIII… Genève, 1645. P. 717: «On n’oit pas à Paris qu’un horrible bruit d’armes, un lamentable cry des personnes tendant à la mort, une piteuse voix et complainte de gens qui demandent miséricorde et n’en trouve point, et les impiteuses huées des meurtiriers». Cp.:

Varamundus. De furoribus Gallicis… P. XLIII; Mémoires de l'estât. T. I. P. 343;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 37.

57

Ibid.

58

Mémoires de l’estât. T. I. P. 292; Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 18 (передает рассказ с некоторыми особенностями);

Le Tocsain, contre les massacreurs et auteurs des confusions en France // Archives curieuses. T. VII. P. 52.

59

Ibid. P. 53.

60

Brantôme P. Oeuvres complètes du seigneur de Brantôme… T. I–VIII. A, 1822–1823. T. IV. P. 203;

Archives curieuses. T. VII. P. 187 etc.

61

Mémoires de Marguerite de Valois… P. 50;

Varamundus. De furoribus Gallicis… P. XLIV.

62

Mémoires de l’estât. T. I. P. 292.

63

Mémoires de l’estât. T. I. P. 293.

64

Ibid. T. I. P. 313 ff.

65

Ibid.

66

Le reveille-matin des François… // Archives curieuses. T. VII. P. 192–193.

67

Mémoires de l’estât. T. I. P. 327;

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 24.

68

Mémoires de l'estât. T. I. P. 336.

69

Ibid. P. 335.

70

Ibid. P. 343.

71

Ibid.

72

Ibid. Р. 344.

73

Ibid.

74

Mémoires de l’estât. T. I. P. 366;

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 26.

75

Подробный рассказ о резне в этих городах см.: Mémoires de l'estât. Т. I.

76

Le reveille-matin des François… // Archives curieuses. T. VII etc.

77

Varamundus. De furoribus Gallicis…;

La Popelinière H. L.-V. L'Histoire de France… T. II etc.

78

Bouille R. Histoire des ducs de Guise. T. I–IV. P., 1849–1850. T. II. P. 507.

79

Mémoires de l’estât. T. I. P. 218.

80

Bouille R. Histoire des ducs de Guise. P. 507.

81

Capefiguc J.-B.-H.-R. Histoire de la Réforme… T. III. P. 250;

Bouilli R. Histoire des ducs de Guise. T. II. P. 520.

82

Mémoires de Testai. T. I.

83

См. приложения к книге: Varamundus. De furoribus Gallicis… P. LXV ff., P. LXIX ff., P. LXXIII ff.

84

Mémoires de Testât. T. I. P. 291.

85

Mémoires de Testat.T. I. P. 318.

86

Varamandus. De furoribus Gallicis… P. LXXIX ff. (прилож.).

87

Ibid. И спор литературный по поводу этого, помещенный в кн.:

Mémoires de l’estât. T. I–II;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T II. P. 68;

AubignéT. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 26.

88

Mémoires de l’estât. T I. P. 566;

Brantôme P. Mémoires de Messire Pierre de Bourdeille, seigneur de Brantôme. T. I–X. Leyde, 1722. T. IV. P. 205.

89

Varamandus. De furoribus Gallicis… P. CXVIII (прилож.).

90

Ibid. P. CX. Она помещена y почти всех современных историков.

91

Tocsain contre les massacreurs //Archives Curieuses. T. VII. P. 4.

92

Mémoires de l’estât. T. I. P. 72 b;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 11.

93

Tocsain contre les massacreurs. P. 4 ff. В этой брошюре особенно ярко охарактеризовано поведение «лицемерное» короля.

94

Sully М. В. de. Economies royales / Ed. par J. C. Bert. P., 1820. Ch. 2: «Plusieurs des principaux reformés… commençoient à changer de language, et à parler avec joie du doux air de la cour, et de s’y vouloir fier…»

95

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 5;

La Popeli-niere H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 21.

96

Sismondi J.-C.-L. Histoire des français. T. I–XXXI. P., 1821–1844. T. XI. P. 386, 390, 392 etc.;

Capefigue J.-B.-H.-R. Histoire de la Réforme… T. III. P. 74 ff.

97

Capefigue J.-B.-H.-R. Histoire de la Réforme… T. III. P. 101.

98

Ibid. T. III. P. 101 ff.;

L'Estoile P. de. Journal de Henri III, de Henri IV et de Louis XIII. P., 1826 (Collection complète des mémoires relatifs à l’histoire de France… par M. Petitot. T. XLV). P. 73.

99

Mémoires de l’estât. T. I. P. 47–48, 62 ff.

100

Le Tocsain, contre les massacreurs //Archives curieuses. T. VII. P. 17–18.

101

L'Estoile P. de. Journal de Henri III, de Henri IV et de Louis XIII. P. 73.

102

Mémoires de l’estât. T. I. P. 275.

103

См.: Mémoires de l’estât. T. I, где подробно описаны все празднества и пиры, в обстановке которых гугеноты увидели уже потом предостережение.

104

Ibid. Р. 279 Ь.

105

Ibid. Р. 281 Ь.

106

Ibid. Р. 282.

107

Ibid. Р. 283.

108

Ibid. Р. 292 Ь.

109

Mémoires de l'estât. T. I. P. 265: «Au Louvre… la bal fust dressé et continué jusques au soir. Mais la Reine et le conseil secret pensoit bien à autre dance».

110

Ibid. P. 265 ff.

111

Ibid. Р. 266.

112

Discours merveilleux de la vie, actions et déportemens de la reyne Catherine de Médicis… // Archives curieueses. T. IX.

113

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 108;

Thou J.-A. de. Histoire universelle de Jacques-Auguste de Thou depuis 1543 jusqu’en 1607. T. I–XVI. L., 1734. T. VII.

114

Ibid.

115

Mémoires de l’estât. T. I. P. 266 ff.

116

Ibid.

117

La vie de Gaspard de Coliginy, seigneur de Chastillon sur Lion. Cologne, 1691. P. 9 ff. У более богатых и знатных дворян было принято приставлять какого-нибудь дворянина к детям для воспитания в них военного духа.

118

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 4. La Noue F. de. Discours politiques et militaires. S. 1., 1587.

119

Ibid. Р. 6.

120

Relations des ambassadeurs vénitiens sur les affaires de France au XVde siècle / Rec. et trad. M. N. Tommaseo. T. I–II. P., 1838. T. I. P. 392, 394: «Facendo tutti (li gentil’ huomini) indifferemente, quanto piu sono ricchi e grandi, professione di soldati, con infamia a chi, non essendo «npcdito della persona, la facesse d’altra sorte; in tanto che cosi in questo (capitani inferiori), come in ogn’altro grado della milizia avanzanо li nobili di tutle le altre nazioni'' (Дж. Микиеле).

121

Papiers d’État du cardinal de Granvelle: d’après les manuscrits de la Bibliothèque de Besançon / Publ. sous la dir. de M. Ch. Weiss. T. I–IX. P., 1841–1852. T. V. P. 453–454.

122

Mémoires de Tavannes // Collection Michaud. T. VIII. P. 222: «La paix honteuse fut dommageable…le sang, la vie de tant de Français negligee, cent cinquante fortresees rendues, pour tirer de prison un viellard connestable et de se descharger de deux filles de France, qui fust une pauvre couverture de lascheté». — Виллар говорит от имени Бриссака, что заключение мира будет «dereputation’’ для короля, что «это было бы равносильно тому, чтобы предать забвению славу и доблесть стольких храбрых принцев, сеньоров и дворян» («c’estoit enterer la gloire et la valeur de tant de braves princes, seigneurs, gentils homes et autres») и др. (Mémoires de Villars // Collection Michaud. T. X. P. 315–316).

123

Monlluc B. de. Mémoires // Collection Michaud. T. XXIV. P. 157.

124

Cм.: Mémoires de Villars.

125

Montluc B. de. Mémoires. P. 161.

126

Brantôme P. de. Oeuvres complètes du seigneur de Brantôme… T. I–VIII. P., 1822–1823. T. VIII. P. 92.

127

Mémoires de Villars // Collection Michaud. T. X. P. 318.

128

Ibid.

129

Mémoires et correspondance de Duplessis-Momay. T. I–X. P., 1824–1825. T. I. P. 10: «La guerre finie, il se retirait en sa maison, où il mesprisoit la court et l’ambition».

130

Mémoires de Villars // Collection Michaud. T. X. P. 318.

131

Mémoires de Villars // Collection Michaud. T. X. P. 316.

132

Masselin J. Journal des Etats généraux tenus à Tours en 1484 / Ed. A. Bernier. P., 1835.

133

Относительно Дофинэ см.: Recueil général des anciennes lois françaises, depuis l’an 420 jusqu’à la Révolution de 1789 / Ed. A. Isambert et al. T. I–XXIX. P., 1821–1833. T. IV. P. 475; T. V. P. 287; T. VIII. P. 801; T. VII. P. 23 ff. (далее — Isambert A. Recueil général…);

Valbon-iiais Bourchenu J.-P. M. de. Histoire de Dauphiné. T. I–II. Genève, 1722. 1 II. P. 452 ff. Король давал клятву сохранять ненарушимо привилегии.

Относительно Бретани см.:

Isambert A. Recueil général… T. X. P. 523, 525; T. XI. P. 119, 211, 260, 317; T. XII. P. 373;

Taillandier C. Histoire ecclésiastique et civile de Bretagne. T. I–II. P., 1750–1756. T. II. P. 216, 28 ff.

Относительно Лангедока см.: Isambert A. Recueil général… T. III. P. 156; T. VIII. P. 301; T. XI. P. 106 etc.

134

Floquet A. Histoire du parlement de Normandie. T. I–VII. Rouen, 1840–1842. T. I. P. 97, 243.

135

На Штатах в Ванне (Бретань) было постановлено: «D’entretenir et garder les droits, libertés et privilèges du pays assures tant par chartes que autrement» (Taillandier C. Histoire ecclésiastique… T. II. P. 253). Присоединение Бретани не обошлось без протестов: «Plusieurs représentent hardiment qu’il étoit indécent de vouloir les obliger d’aller eux-mêmes au devant du joug… et de demander comme une grâce la perte de leur liberté et la ruine de leur province» (Ibid.). — Нормандия отличалась особенною привязанностью к своим учреждениям и самоуправлению: «Да, нормандцы должны сами судить себя, — говорил один нормандец, — это право им было предоставлено; и то же говорит надпись на надгробии короля (Роллона)» («Ouy, les Normands se doibvent juger par eulx mesmes, — cela leur fust accordé; et l’epitafe de Roi (Rollon) le dit»). — Floquet A. Histoire du parlement de Normandie. T. I. P. 329.

136

Так, относительно Нормандии Пьер Летуаль говорит, что «…les Normands ne sont pas aiséz à ranger, à choses nouvelles», à d’Aguesseau (XVIII в.): «Les Normands sont accoutumés à respecter leur coutume comme l’evangile… qu’un changement de religion serait peut-être plus aisé à introduire en Normandie, qu’un changement de jurisprudence» (Taillandier C. Histoire ecclésiastique… T. II. P. 327).

137

Massehn J. Journal des Etats généraux tenus à Tours… P. 3.

138

См.: Laferrière М. F. Histoire du droit français. T. V–VI. P., 1852–1858.

139

Например, в провинциях Анжу и Орлеане мера стоила один су, тогда как в Нормандии и Пикардии — 20 и 24.

140

Короли издавали постоянно указы, ограничивавшие власть губернаторов. Они показывают, до каких размеров дошли притязания губернаторов.

См.: Isambert A. Recueil général… T. XII. P. 739, 779; T. XIV. P. 195 ff 441.

141

Cм.:

Ordonnance de Moulins. 1566. Art. 22;

Ordonnance de Blois. 1579. Art. 274 (Isambert A. Recueil général… T. XII. P. 195, 441).

Генрих III указом от 4 июля 1580 запретил губернатору Дофинэ публиковать своим именем решения Гренобльского парламента и пр. (Isambert A. Recueil général… T. XIV. P. 484).

142

Moreau de Jonnès A. État économique et social de la France depuis Henri IV jusqu a Louis XIV (1589 à 1715). P., 1867. P. 35. На каждые сто человек приходилось: 8 дворян, 4 духовных, 4 судебных сословия, 67 представителей рабочего класса, 17 нищенствующих. Ibid. Р. 37.

143

«Мы, — говорится в хартии Лангедока, — разрешаем им вести между собой войны» («Concedimus eisdem, quod guerram inter se facere possint»). Цит. в кн.: Cauchy E. Du duel, considéré dans ses origins et dans l’état actuel des moeurs. T. I–II. P., 1846. T. I. P. 89.

Хартии помещены в кн.: Isambert A. Recueil général… T. XIV. (Cм.: Recueil des loix, régné de Louis-Hutin).

Анализ их см. в кн.: Capefigue J.-В.-H.-R. Histoire constitutionnelle et administrative de la France depuis la mort de Philippe-Auguste. T. I–IV. P., 1831–1833. T. II. P. 159 ff.

144

См.: Martin H. Histoire de France depuis les temps les plus reculés iusqu’en 1789. T. I–XVI. P.. 1861–1865. T. IX;

Sismondi J.-C.-L. Histoire des français. T. I–XXXI. P., 1821–1844. T. XI.

145

«Ваши предки принимали клятву верности, — сказали герцогу. — a я говорю, нет, я вовсе ее не приму» («Vos ancestres l’ont fait lige. Et moi, Ie dis que non, et je ne fais point lige»).

146

Brantôme P. de. Oeuvres complètes… T. XI. P. 151.

147

Sainte-Aulaire L. B. de. Les derniers Valois, les Guises et Henri IV. P., 1854. P. 39.

148

Cм.: Declaration 6 anp. 1535 г., ордоннансы: мартовский 1515 г. и 12 дек. 1538 г.

149

См.: Bouille R. Histoire des ducs de Guise. T. I–IV. P., 1849–1850. T. I. P. 164 ff.

150

Ordonnance de Chatillon sur Loing (9 Mai 1539). Цит. в кн.: Capefigue j.-B.-H.-R. Francois I et la Renaissance (1515–1547). T. I–IV. P., 1845. T. IV. P. 213–214.

151

IsambertA. Recueil général… T. XIV. P. 197 ff.;

Cauchy E. Du duel… T l.P. 119–139;

Bonncmcrc E. Histoire des paysans depuis la fin du Moyen âge. T. I–II. P.. 1856. T. II. Ch. V (la féodalité au XVII s.);

Oareste de la Chavanne A. Histoire de l’administration en France. T. I–II. P-. 1848. T. I. P. 94, 100 ff. (privilèges de la noblesse) и его же «Историю крестьян».

152

Cauchy E. Du duel… T. I. P. 126.

153

Ibid. P. 126–227.

154

Isambert A. Recueil général… T. XIV. P. 201;

Cauchy E. Du duel… P. 127.

155

Requeste au Roy présentée par la noblesse de Forestz (Рукопись Императорской Публичной Библиотеки. Отд. II. № 104). Она написана католиками. См. л. 16 и 17, а также § 29 и сл. до 68. замен. Требование клятвы от короля, что привилегии дворян не будут нарушены (71, л. llv).

156

Thibadeau А.-С. Histoire des États généraux et des institutions représentatives en France, depuis l’origine de la monarchie jusqu’à 1789. P., 1843. T. I. P. 468;

Bouille R. Histoire des ducs de Guise. T. I–IV. P., 1849–1850. T. I. P. 245.

В своих «cahiers» дворянство настаивало на восстановлении старого порядка.

157

См. донесение венецианского посла в кн.: Relations des ambassadeurs vénitiens sur les affaires de France au XVIe siècle / Rec. et trad. M. N. Tommaseo. T. I–II. P., 1838. T. I. P. 488.

158

Абсентеизм принадлежит к числу явлений, развившихся с особенною силою лишь в XVII в. До этого времени привлечение дворян ко двору не получило еще достаточного развития и громадное большинство дворян жило в своих имениях. См.: Dareste de la Chavanne A. Histoire de l’administration en France. P. 310 ff. и примеч. к стр. 312.

159

Monteil A.-A. Histoire des Français des divers états aux cinq derniers siècles. P., 1840. P. 204 ff.

160

Литература вопроса о моде очень богата. Я укажу лишь на более доступные произведения:

Herbe Ch.-A. Costumes français civils, militaires et religieux. P., 1834;

La Bedolliere E. de. Histoire de la mode en France. Leipzig, 1858.

161

La Noue F. de. Discours politiques et militaires. S. 1., 1578. P. 108.

«Дворянство, — говорит он, — выродилось и открестилось от прежних манер» («s’est abastardée et esloignée des anciennes moeurs»).

162

Ibid. P. 147 ff. (discours 7).

163

Ibid. P. 14–15 ff. (discours 1).

164

Ibid. P. 16.

165

La Noue F. de. Discours politiques et militaires. P. 20–21, 32, 34 ff.

166

Ibid. P. 118–119 (discours 5).

167

Thibadeau A.-C. Histoire des États généraux et des institutions… T. I. P. 468–469.

168

Thierry A. Recueil des monuments inédits de l’histoire du tiers état. I–IV. P., 1856. T. II. Préface. P. XIV ff.

Эти общества, говорит он, были «без политических гарантий, без юрисдикции, без независимой магистратуры, без того полусуверенитета, который был изначальным признаком, идеальной целью консулата коммуны» («sans garanties politiques, sans juridiction, sans magistrature indépendante, sans cette demi-souveraineté qui fut le caractère primitif, l’objet idéal du consulat de la commune»).

169

Рошель на западе, Ним и Монтобан на юге служат лучшими образцами этих общин.

См.:

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle et du pays d’Aulnis. T. I–II. P., 1756–1757. T. I;

Le Bret H. Histoire de la ville de Montauban. T. I–II. Montauban, 1668;

Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes. T. I–VII. P., 1750–1758;

Cp.: Raynouard F.-J.-M. Histoire du droit municipal en France sous la domination romane et sous les trois dynasties. P., 1829;

Thierry A. Recueil des monuments… (Предисловия к I и II томам).

170

Так, большая часть городов центра не была общинами в истинном смысле этого слова:

Thierry A. Recueil des monuments…;

Guizot F. Histoire de la civilisation en France, depuis la chute de l’empire romain. T. I–IV. B. 1868. T. IV. P. 11 etc.

171

Так было с городом Касальс в Лангедоке. В Лилле и Дуэ в XIV в. короли сами назначали эшевенов. Dareste de la Chavanne A. Histoire de I administration en France. T. I. P. 197.

172

Ibid.

173

Ibid.

174

Ibid. P. 198.

175

Так поступил Карл VII с городами Байон и Ниор: «Мэр, который «ам будет угоден, будет нами назначен н поставлен, и мы не станем менять его на другого, если на то не будет нашей доброй воли» («Un maire Lel qil nous plaira, lequel sera de par nous crée et par nous institué, qui ne Sc,a muable, si non à nostre plaisir»). — Ibid. P. 199.

Cp. постановление относительно города Sens:

Dareste de la Chavanne A. Histoire de l’administration en France. T. I. P. 197;

Isambert A. Recueil général… T. X. P. 675.

176

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 331;

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. I–VI. P., 1846. T. IV. P. 39 ff.

177

Dareste de la Chavanne A. Histoire de l'administration en France. T. I. P. 206: «En réservant toutefois les cas et choses appartenant à notre souveraineté, resort et droit royaux».

178

Ibid. P. 208.

179

Isambert A. Recueil général… T. XIII. P. 448.

180

Помещено в кн.: Mémoires de l’estât. Т. III. P. 160 ff.

181

Ibid.

182

Ibid.

183

Mémoires de l’estat. Т. III. P. 160 ff.

184

Ibid.

185

L'Hospital M. de. Oeuvres inédites / Ed. J. S. Dufey. T. I–III. P., 1824–1825. T. I. P. 339–340.

186

«D’autres les ont appelés aventuriers de guerre, et aussi que tels les trouverez vous mesmes dans les vieux romans… et Dieu sait comment représentés et habillés, plus à la pendarde vraiment… qu’ à la propreté portant les chemises à longues et grandes manches, comme Bohemes de jadis et Mores, qui leur duraient vetues plus de deux et trios mois sans changer… montrant leur poitrines velues et toutes descouvertes, les chausses plus bigarrées, descoupées, déchiquetées et balafrées, usant ces mots et la plupart montraient la chair de la cuisse, voire des fesses; l’étaient la plupart gens de sac et de corde, méchants garnements échappés à la justice, et surtout force marques de la fleur de lys sur l’epaule, essorillés, et qui cachaient les oreilles, à dire vrai, par longs cheveux hérissés, barbes horribles, tant pour cette raison que pour se montrer effroyables, à leurs ennemis» (Brantôme P. de). Цит. в кн.: Воnnemère Е. Histoire des paysans depuis la fin du Moyen âge. T. I–II. P. 1856. T. I. P. 473–474.

187

Ibid. T. I. P. 473. Cp.: Isambert A. Recueil général… T. XII. P. 269–272, 535–540, 713, 817; T. XIII. P. 509.

188

«Fils ingrats, paysans d’hier, renégats de la terre» (Bonnemère E. Histoire des paysans… T. I. P. 464).

О солдатах вообще отзывались так: «Le nom de gens d’armes est tant estimé, qu’il semble, quand on en parle, que ce soit l’ennemi de Dieu et de la nature» (Ibid. P. 456).

189

Если y этих разбойников спрашивали: откуда они или куда шли, они отвечали «du diable» или «au diable». Отсюда и название «mille diables»: Bonnemère E. Histoire des paysans… T. I. P. 472.

190

Raynal L. Histoire du Berry depuis les temps les plus anciens jusqu'en 1789. T. I–IV. P.;

Bourges, 1844–1847. T. III. 2 part. P. 295 ff. — В книге, где приведен любопытный пример отношений этих шаек к духовенству: «L'aumonier… se vit contraint de donner une cédule sur un drapier de Neuvy, pour l’accoustrement et habillement d’une paillarde desdicts aventuriers». Bourdigne J. de Chroniques d’Anjou et du Maine. Lachèse, 1842. P. 338–339;

Les Annales d’Aquitaine, faicts et gestes en sommaire des Roys de France, et d’Angleterre, et pays de Naples & de Milan jusqu’en 1557 / Ed. J. Bouchet. Poitiers, 1557. P. 552–553;

Royer B. Histoire d’Anjou. Angers, s. a. P. 396–398;

Journal d’un bourgeois de Paris / Ed. J.-A. Buchon. P., 1827. P. 36, 116, 199, 152, 168, 176, 249 etc.

191

Imberdis A. Histoire des guerres religieuses en Auvergne pendant les XVle et XVIIe siècles. P., 1840. P. 137, 262, 288: «Les regrets de deux ou trios camarades de guerre, les maledictions des familles qu’il avait persécutées ou ruinées… composèrent l’oraison funèbre du fameux capitaine». См. в кн.: Monlezun Histoire de la Gascogne depuis les temps les plus reculés jusqu’à nos jours. T. I–VII. Auch, 1846–1850. T. V. P. 397. Он был «воином Фортуны, сыном колбасника из Монтобана» («soldat de fortune, fils d’un charcutier de Montauban»).

192

Aujourd’hui encore. S’il est question d’un de ces soldats de fortune qui ont conquis un grade elevé a force de bravoure…, les paysans exprimenet leur admiration en s’écriant: c’est un fameux Merle» (Imberdis A. Histoire des «uerres religieuses en Auvergne… P. 289).

193

Clamageran Histoire de l’impôt en France. T. I–III. P., 1867–1870. T. II. P. 139.

При Франциске I талья была установлена в 2 400 000 ливров, при Генрихе II — 5 840 000 в 1599 г. — вся сумма ежегодного дохода (revenues ordinaries) увеличилась на 84 процента, а экстраординарные доходы возросли на 100 процентов. См.: Ibid. Р. 146–47.

194

Etats généraux de Pontoise. Cahier du tiers état / Publ. par. H. Tartiere. Mont-de-Marsan, 1869. № XVI. P. 9 ff.

Cp.: Clamageran J.-J. Histoire de l’impôt en France. T. II. P. 102 ff.

195

Etats généraux de Pontoise. № XVI. P. 11: «Remettant et réduisant en mémoire ce que les histories anciennes… nous ont délaissé de l'antiquité…, ne se trouve qu’il y ayt eu oncques monarque, roy ou souverain qui si fort demeure redevable de si grandes et excessives sommes que les feus roys Henri d François se sont trouvés».

196

Castelnau M. de. Mémoires // Collection Michaud. T. IX. P. 443: Toutes ces grandes debtes furent faites en moins de douze ans, pendant lesquels on leva plus d’argent sur les sujets, que Ton n'avait fait de quatre-vingts ans auparavant, outre le domaine qui estoit Presque tout vendu».

197

Ibid. Cp.: Nervo J.-B. R. C. de. Les finances de la France sous le règne de Napoléon III. P., 1861. T. I. P. 171;

Clamageran J.-J. Histoire de l’impôt en France. T. II. P. 161.

198

Ibid.

199

Приезд во Францию и встреча императора Карла V стоили казне два миллиона франков. Sismondi J.-Ch.-L. Histoire des Français. T. I–XXXI. P., 1821–1844. T. X. P. 248.

Пребывание его в Орлеане вынудило многих горожан истратить много денег на костюмы: «Il n’y avoit celui qui n’eût sur soi plus de deux mille francs en bagues», — говорит современник.

Относительно других расходов см:

«Extraits des comptes de dépenses de François: Archives curieuses». T. III;

Capefigue J.-B.-H.-R. Francois I et la Renaissance (1515–1547). T. II. P. 23 ff.;

Clamageran J.-J. Histoire de l’impôt en France. T. II. P. 103. (300 тысяч экю — на дам и девиц).

200

Bonnemère Е. Histoire des paysans… T. I. P. 464;

Mémoires de Martin du Bellay // Ancienne collection. T. XVII. P. 87: «Plusieurs y portèrent sur les épaules leur moulins, leurs forêts et leurs prés».

201

Extraits des comptes de dépenses de François I // Archives curieuses. T. III. P. 81, 84, 89, 94–96. «A. N. de Troyes, argentier du Roy…pour son payement des draps, tailles d’or et d’argent et de soye, devant de codes, manchons faits à broderie d’or et d’argent, qu’il a…fournyes et livrées en la dite argenterie, pour les robes, cottes, doubleures et bordeures d’icelles, à Mesdames les Dauphines…, et autres dames et demoiselles de leur maison, ausquelles le Roy en don à ce qu’elles fussent hounorablement vestues, à cause de l’entrevue (entre l’empereur et Pape)…11, 610 livres 17 sols» (Ibid. P. 94–95).

202

«Aux filles de joyes suivant la court, en don… 90 livres» (Ibid. P. 98).

Другой документ представляет еще больший интерес: «François, par la grâce de Dieu, à notre ame et féal conseillier et trésorier de nos espargnes M. Jehan Duval, salut et dilection. Nous voulons et vous mandons que des deniers de nos espargnes vous bailliez comptant à Cecile de Viefville, dame des filles de joye suivant notre cour, la somme de 45 liv. Tournois, que nous lui avons fait et faison don, tant pour elle que pour les autres femmes et filles de sa maison, à despartir entre elles etc.» (Ms. Bibliothèque du Roi). Цит. в кн.: Capefigue J.-B.-H.-R. Francois l'et la Renaissance (1515–1547). T. II. P. 4–5 (примеч.).

203

«Я видел их, — говорит о них Брантом, — почти всех замужними, и я бы назвал этих девушек не иначе, как девками… и я бы назвал имена всех дворянах, за которых они вышли замуж; я также думаю, что, спроси их, какая пора в их жизни была самой лучшей, [они бы ответили] что когда они были девушками, поскольку тогда у них было право свободного выбора принести монашеский обет как Венере, так и Богоматери» («Je les ai veues, quasi toutes mariées et ne les nommeray que filles ces demoiselles…, et nommerais bien tous les gentils hommes avec qui elles ont esté mariées; aussi croisje que le meilleur temps qu’elles ont jamais eu, et qu’on Leur demande, c’est quand elles estoient filles; car elles avoient leur liberal arbitre pour estre religieuses, aussi bien de Venus que de Dame»). — Brantôme P. de. Oeuvres complètes… T. II. P. 93.

204

Ibid. T. III (Les dames galantes).

205

Brantôme P. de. Oeuvres complètes… T. III. Его трактаты «О рогоносцах» (Des cocus), «О касании и созерцании в любви» (De l’attouchement et de la veue en Amour), «О красоте ноги» (De la beauté de la jambe) и др. представляют собою свод рассуждений и анекдотов в высшей степени сальных, но ярко характеризующих нравы.

206

«Эта дама, — говорит Клод де Обеспиньи, — приобрела такое влияние и власть над этим принцем (Генрихом II), что в какой мере она превосходила его в летах, в такой же она всегда управляла им по своему желанию» («C’este femme s’acquit tant d’auctorité et de puissance sur ce prince (Henri II) que, combine qu’elle le devançast de beacoup d’aage, elle l'a tousjours entièrement possédé à sa volonté»). — Histoire particulière de la court de Henry II // Archives curieuses. T. III. P. 280.

207

Brantôme P. de. Oeuvres complètes… T. III (Les dames galantes): «J’etois née pour avoir des enfants légitimes de vous; j’ai été votre maitresse parce que je vous aimois, je ne souffrirai pas qu’un arret me déclare votre concubine».

208

Mémoires de Vielleville // Collection Michaud. T. IX. P. 60.

209

См. донесение венецианского посла Соранцо в кн.: Relazioni degli ambasciatori veneti al Senato; raccolte, annotate / Eld. E. Alberi… Vol. I–XV. Fiienze, 1839–1863. Vol. II. P. 437.

210

Mémoires de Vielleville // Collection Michaud. T. IX. P. 59–60.

211

Ibid. T. X. Lib. 8, 9 etc.

212

Etats généraux de Pontoise. Cahier du tiers état. P. 11–12.

213

Ibid: «Sire! Grandes et infinies sommes de deniers levés en vostre royaul-me… ne soyent entrés en vos coffres…, ainsi par donations immenses et autres moyens évidents sont demeurés entre les mains d’aucuns particuliers, les maisons desquels l’ont voit tellement relevées et l’acroissement en avoir esté si grand, que cent millions d’autres sont venues en ruyne et decadence».

214

Clamageran J.-J. Histoire de l’impôt en France. T. II. P. 160.

215

L'Esloik P. de. Oeuvres. P., 1825. T. I. P. 320.

216

Ibid.

217

Ibid. P. 321.

218

Clamageran J.-J. Histoire de l’impôt en France. T. II. P. 153.

219

L'Estoile P. de. Oeuvres. T. I. P. 231.

220

Ibid.

221

Ibid. P. 322: «Au regard des meurs tous les estatz sont corrompeuz». «Les uns subjectz estans mal payez et mal contens, les aultres…pour meurs corrompeuz, ne craignans Dieu, et n’obeissans aux magistrates…»

222

Clamageran J.-J. Histoire de l’impôt en France. T. II. P. 162;

Etats généraux de Pontoise. Cahier du tiers état. № XV, XX.

223

Clamageran J.-J. Histoire de l’impôt en France. T. II. P. 171–172.

224

Ibid. P. 183.

225

Machiavelli N. Opere minori. Firenze, 1852. P. 193: «Gli prelati di francia traggono duoi quinti delle entrate di quel regno». Микеле Суриано, венецианский посол (1561 г.), оценивает поземельный доход во всей Франции в 37 500 000 ливров, из которых 15 000 000 принадлежат духовенству (Relations des ambassadeurs vénitiens… T. II).

По Дж. Корреро (1569 г.), доход духовенства равняется 17 500 000 ливров (Ibid. T. II). епископы диоцезов юга получали около 30 000 000 франков: Мату-Lafon М. Histoire politique, religieuse et littéraire du Midi de la France. T. I–IV. P., 1882. T. III. P. 400 (n. 1).

226

«Les vicaires ne leur parlent que de payer les dixmes et offrandes, et rien cles bonnes meurs» (L'Hospital M. de. Oeuvres inédites… T. I. P. 322).

227

Thierry A. Considérations sur l'histoire de France // Thierry A. Oeuvres complètes. P., 1840. T. VII. Ch. I. P. 18–20: «Ut sic jurisdictio nostra ressuscitata respiret, et ipsi haclenus ex nostra depauperatione ditati… redu-cantur ad statum Ecclesiae primitivae».

228

Слова, сказанные Квентином, оратором духовенства, на орлеанских Штатах см.: La Place P. de. L’estât de la religion et republique // Choix de chroniques et mémoires sur l’histoire de France / Ed. J.-A.-C. Buchon.

229

Ibid. Р. 91.

230

États généraux de Pontoise. Cahier du tiers état. P. XXI, XXIII ff.

231

Brantôme P. de. Oeuvres complètes… T. VII. P. 284: «Il s’eslisoienl le plus souvent celuy qui estoit le meilleur compagnon, qui aymoit les garces, les chiens et les oyseaux, qui estoit le meilleur biberon, bref, qui estoit le plus débauché; afin que… par après il leur permit faire toutes les pareilles desbauehes, dissolutions et plaisirs: comme de vray l’en faisoient auparavant très-bien obliger par bons serments et falloit qu’ille tint par amour ou par force».

232

Ibid. P. 287–88: «Les Evesques…, Dieu sait quelles vies ils menoient. Certainement, ils estoient… asidus en leur Dioceses. Mais c’estoit pour mener une vie toute dissolue après chiens, oyseaux, festes, banquets, nopces et putains, dont ils en faisoient des serrails; ainsi que jày ouy parler d’un…, qui faisoit «-'chercher de jeunes, belles, petites filles, de l’asge de dix ans, qui promettaient 'luelque choses de leur beuaté…, et les donnoit à nourrir et élever… parmy leurs paroisses…, comme Gentilhomme de petits chiens, pour s’en servir lorsqu’elles seraient grandes».

233

Ibid. T. VII. P. 288: «Nos esveques d’aujourd’hui sont plus disertes, au moins plus sages hypocrites, qui cachent mieux leurs vices noirs».

234

La Place P. de. L’estât de la religion et republique. P. 95. Thibodeau A.-C. Histoire des États généraux et des institutions… T. II. P. 467.

235

Mémoires de Condé, ou Recueil pour servir à l’histoire de France, contenant ce qui s’est passé de plus mémorable dans le Royaume, sous le Règne de François II & sous une partie de celui de Charles IX / Ed. D. F. Secousse. T. I–VI. L.-P., 1743–1745. T. I. P. 560.

236

Mémoires de Claude Haton contenant le récit des événements accomplis de 1553 à 1582, principalement dans la Champagne et la Brie / Publ. par F. Bourquelot. T. I–II. P., 1857. T. I. P. 89–92.

237

Thibadeau A.-C. Histoire des Etats généraux et des institutions… T- I. P. 477 ff.

Cp.: Requeste présentée au Roy par la noblesse de Forestz (Рукопись Императорской Публичной Библиотеки. § 9, 10,11,19, 25).

238

См.: Marchant С. Remonstrance au peuple français sur la diversité des vices. Цит. в кн.: Dulaure J.-A. Histoire physique, civile et morale de Paris, depuis les premiers temps jusqu’à nos jours. T. I–VI. P., 1854. T. III. P. 160: «L'habit et paroles de nos mignards cordelliers et pescheurs… représentent plustot des comédiens et joueurs déguisés que des personnages graves, simples et modestes comme leur état leur requiert».

239

«Il n’est pas séant à un homme d’église d’avoir ni de porter des mouchoires lnsés et musqués, ni toutes autres choses délicieuses».

240

Remonstrances très-humbles de la ville de Paris. Цит. в кн.:

Dulau-re J.-A. Histoire physique, civile et morale de Paris… T. III;

Mémoires de Claude Haton… T. I. P. 91.

241

О кардинале Гизе, например, Брантом рассказывает; «Quand il arrivoit à la cour quelque fille ou dame nouvelle qui fust belle, il (le cardinal) la venoit aussitost accoster; et, la raisonnant, il luy disoit qu’il la vouloit dresser de sa main. Quel dresseur!.. Aussy pour lors, disoit on qu’il n y avoit gueres des dames ou filles résidentes à la cour, ou fraischement venues, qui ne fussent desbauchées ou attrapées par la largesse du dit monsieur le cardinal et peu ou nulles sont elles sorties de cette cour femmes et filles de bien. Aussy vouloit-on pour leurs coffres et grandes garde-robes plus pleines de robbe et de cottes d’or et d’argent…, que sont aujourd’hui celles de nos reines… J’en ai fait l’expérience pour l’avoir vu en deux ou trois qui avoient gagné tout cela par leur…, car leurs pères et mères et maris ne leur eussent pu donner en si grande quantité» (Brantôme P. de. Oeuvres complètes… T. IV. P. 322).

242

Так поступил из нежелания скандализоваться подобно своим сослуживцам, епископ Дю Беллуа. Его женитьба «…была событием, по поводу которого не было особых угрызений совести» («était chose don’t on ne faisait pas grande scrupule»). — Dulaure J.-A. Histoire physique, civile et morale de Paris… T. III. P. 164.

243

Brantôme P. de. Oeuvres complètes… T. VII. P. 316: «La pluspart des prédicateurs, qui se montent en chaire, le font plus par gloire, faste et vanité, que pour édification».

244

White Н. The Massacre of St. Bartholomew, preceded by a history of the religious wars in the reign of Charles IX. L., 1868. P. 4: «Many are so ignorant, that they cannot interpret what is said in the course of divine service, and are unable to read or write… They take delight in worldly pleasures, and spend the greater part of the day in taverns, drinking, gambling, and faying w'ith women, and keep the truande in their houses»;

Mémoires de l’Académie de Stanislas. Nancy, 1862. P. 369.

245

Mémoires de Claude Haton… T. I. P. 18: «Les prebstres estaient les premiers aux danses, jeux de quilles, d’escrime, et ès tavrenes, où il riblaient 01 par les rues toute nuit aultant que les plus meschans du pays».

246

Thibaudeau A. R. H. Abrégé de l’historié de Poitou. T. I–V. P., 1784. T. I. P. 478.

247

Floquet A. Histoire du parlement de Normandie. T. II. P. 227.

248

Одна из театральных пьес подобного рода, вызвавшая шумные рукоплескания и восторг зрителей, была дана в Рошели, в 1558 г., во время пребывания в этом городе короля и королевы Наваррских. Вот как передает Арсер содержание комедии, живо обрисовывающей взгляд народа на католическую религию: «Сцена изображает безутешную умирающую женщину, терзаемую сильными болями… Она призывает кюре, который не может облегчить суровость страдания всеми внешними средствами религии. Разные монахи вызываются ее лечить; реликвии и индульгенции оказываются бессильными средствами; облаченная в монашескую рясу и одеяние св. Франциска, она не может вернуть себе здоровье» («On introcluisoit sur la scène une femme desolée, mourante, en proie aux plus vives douleurs… Elle appelle le curé qui ne peut en adoucir la rigueur, avec out l’appareil extérieur de la religion. Divers religieux s’offrent a l’envie de la guérir; les reliques et les indulgences sont les remèdes impuissans: revêtue du scapuleure et de l’habit de S. François, elle ne peut recouvrer la santé»). Но вот ей говорят об отшельнике, скрывающемся в уединенных местах и показывающемся лишь ночью. Его находят: «Наконец, он показывается, скромный по наружности и одежде. Он приближается к ложу больной, говорит совсем тихо и вкладывает ей в руку книжицу, содержащую отличные рецепты против болезни» («Il se montre enfin, modeste dans ses airs et son habillement. Il s’approche du lit de la malade, parle tout bas, et lui met dans la main un petit livre, qui contient d’excellentes recettes pour son mal»). Больная выздоравливает, предлагает всем больным воспользоваться лечением отшельника, и занавес закрывается при единодушном одобрении со стороны публики.

См.: Агссга L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 333–334.

249

Regesta Capitulorum Ecclesiarum Rothomanorum (17 Mai 1511). Цит. в кн.: F loquet A. Histoire du parlement de Normandie. T. II. P. 221.

250

Ibid. (Mars «Afin d’éprouver si le dogme d’Eucharistie était véritable»).

251

Ibid. P. 223. Записка помечена 24 июня 1551 г.

252

Correspondance des réformateurs dans les pays de langue française: recueillie et publiée, avec d'autres lettres relatives à la Réforme et des notes historiques et biographiques / Par A. L. Herminjard. T. I–IX. Genève, 1866–1897. T. I. P. 5.

Граф посвятил особую книгу жизни этого первого реформатора во Франции: Graf J. Essai sur la vie et les écrits de J. Lefevre h Etaples. Strassbourg, 1842.

253

Ibid.

254

Его сочинение носило заглавие «Commentaire sur les Epîtres de St. Paul». В своем письме от 15 декабря 1512 г. он в общих чертах излагает свою теорию.

См.: Correspondance des réformateurs. T. I. P. 3–9.

255

Archives curieuses.T. III. P. 82, 87, 89, 99.

256

Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique des églises réformées au royaume de France. T. I–III. Anvers, 1580. T. I. P. 4.

257

Ibid. P. 6 ff.

258

Sainte-Marthe, oraison funèbre, 84. «Ils (les savants) se couvraient de sa faveur comme d’un bouclier d’Ajax contre ceux qui les persécutaient. Somme les voyant à l’entour de cette bonne dame, tu eusses dit que l’était une poule qui, soigneusemenet, appelle et assemble ses petits poulets, et les couvre de ses ailes».

259

Journal de Louise de Savoie // Collection Michaud. T. V. P. 93.

260

Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. I. P. 4.

261

Regesta Capitulorum Ecclesiarum Rothomanorum (28 Jan. 1525). Цит. в кн.: Floquet A. Histoire du parlement de Normandie. T. II. P. 225–226.

262

Ibid. P. 226.

263

Мартиролог в первые годы реформационного движения во Франции изобилует именами лиц рабочего сословия. Так в течение двух только месяцев, ноября и декабря 1534 г., было подвергнуто наказанию до десяти человек, из которых большинство было или сапожники, или суконщики, или продавцы книг и т. п.:

Journal d’un bourgeois de Paris / Ed. J.-A. Buchon. P., 1827. P. 444;

Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. I. P. 4.

Cp.: Actiones et Monumenta Martyrum… / Ed. J. Crespin. Genavae, 1560.

264

Очень многие даже не разрывали открыто своих связей с католической церковью. Жерар Руссель, один из важнейших деятелей этого периода реформационной деятельности во Франции, продолжал занимать епископскую кафедру в Олероне и до самой смерти (1550) оставался в католической вере. См. биографию Русселяя в кн.: Schmidt С. Gérard Roussel, prédicateur de la Reine Marguerite de Navarre. Strassbourg, 1845.

265

Mignet М. Mémoires histoiiques / Ed. Charpentier. P., 1859. P. 260 (Art. «Établissement de la réforme religieuse et constitution du calvinisme à Genève»).

266

Ibid.

267

Brantôme P. de. Oeuvres complètes… T. II. P. 281.

268

Mignet М. Mémoires historiques («Audacieux et téméraire», по словам Рукописи Хроники женевской Реформации).

О деятельности Фареля см.:

bid. р. 263 ff; Kampschulle F. W. Johann Calvin, seine Kirche und sein jlaat n Genf. Bd. I–II. Leipzig, 1869. Bd. I. S. 110 ff.;

Henry P. Das Leben Johann Calvins, des grossen Reformators. Bd. I–III. Hamburg, 1835–1844. Bd. I. S. 140 ff.

269

Brantôme P. de. Oeuvres complètes… T. VII. P. 312 ff.

270

Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. I. P. 27–30;

Papon J.-P. Histoire générale de Provence. T. I–IV. P., 1777–1786. T. 4. P. 90–108, 114–127.

В Мюре двадцать пять человек, женщин и детей, были заживо сожжены в доме, куда они укрылись. Их обгорелые трупы валялись в продолжении нескольких месяцев. В Кабриере совершались неслыханные жестокости: «On en vint aux femmes, aux filles et aux enfants qui etoient dans l’église; les soldats violèrent publiquement plusieurs personnes du sexe; il y en une qui, après avoir été forcée, fut précipitée du haut du clocher; les autres filles furent passées au fil de l’epée… Les rues, les places, les maisons… furent teintes du sang…». Еще более омерзительные сцены происходили в городе. Оставшимся в живых было запрещено давать убежище и пищу: «On trouve un viellard mort dans un pré, ou il avait brouti herbe autour de lui…» (Ibid).

271

Journal d’un bourgeois de Paris / Ed. J.-A. Buchon. P., 1827. P. 441–451.

272

Ibid. P. 458.

273

Донесение венецианского посла Корреро см. в. кн.: Relations des ambassadeurs vénitiens… T. I.

274

Isambert A. Recueil général… T. XIII. P. 189 ff. В силу постановлении этого эдикта наказанию подвергалось даже и то лицо, которое осмеливалось говорить на суде в пользу подсудимого.

275

Bàze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. I. P. 53: «Le roi, tandis qu’il entrait en intelligence avec Maurice de Saxe, voulut Oter toute soupçon qu’il put favoriser ceux de la religion».

276

Martin H. Histoire de France depuis les temps les plus reculés jusqu’en 1789. T. I–XVI. P., 1861–1865 T. VIII. P. 450.

277

Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… P. 42.

278

Лучшие биографии Кальвина принадлежать перу П. Генри и Ф.-В. Кампшульте (см. выше). Сочинение Одена (Audin М. Histoire de la vie, des ouvrages et des doctrines de Calvin. P., 1843) крайне пристрастно и написано с католической точки зрения, хотя некоторые замечания не лишены основательности. Из современных Кальвину деятелей два человека — оба его друга, — Без и Больсек (впоследствии рассорившийся с Кальвином), составили по биографии. Одна, принадлежащая Безу, — панегирик, другая — резкое и пристрастное обвинение; но в обеих основные черты характера Кальвина обозначены совершенно одинаково. На основании обеих биографий я и составил характеристику Кальвина.

279

См. рассказ самого Кальвина об этой эпохе его жизни в кн.: Mignet Mémoires historiques. P. 330–331.

280

Martin H. Histoire de France… T. VIII. P. 187.

281

Bèze Th. de. Histoire en brief de la vie et mort de Calvin // Archives curieuses. T. V. P. 259.

282

См. историю его отношений к Серве, Жантийе и др. в кн.:

Bèze Th. de. Histoire en brief de la vie et mort de Calvin;

Mignet M. Mémoires historiques;

Boisée J.-H. Vie de Calvin // Archives curieueses. T. V et al.

283

Bèze Th. de. Histoire en brief de la vie et mort de Calvin. P. 277.

Cp. помещ. там же «testament» Кальвина: Ibid. P. 290–292.

284

Ibid. Р. 276.

285

Ibid.

286

Raymond F. de. Histoire de l’hérésie. Lib.VII. Cap. X. Цит. в кн.: Mignet M. Mémoires historiques. P. 338: «A peine eut Calvin son pareil».

Cp. отзыв Паскье в кн.: Les Recherches des Recherches et autres oeuvres de Me Etienne Pasquier, pour la defense de nos roys, contre les outrages, calomnies & autres impertinences dudit autheur. P., 1622. Lib. VIII. Cap. LV.

287

Портрет Кальвина находится в Женевской библиотеке. П. Генри приложил копию с него к своему трактату о Кальвине.

288

«Pour се que notre rudesse, j’adjouste aussi la vanité de nos esprits, ont besoin des aides extérieures, par lesquelles la foy soit engendrée en nous, y croisse et s’y avance. Dieu n’a point oublié de nous en prouvoir, pour supporter notre intimité» (Institution chrétienne. S. I., 1609. Lib. IV. Cap. I. P. 508).

289

«Il n’y a nulle entrée en la vie permanente, sinon que nous soyons conceus au ventie de ceste mere (eglise), qu’elle nous allaitte de ses mammelles, qu’elle nous tienne et garde sous sa conduite et gouvernement» (Ibid. P. 510).

290

«C’est une chose pernicieuse et mortelle de se distraire ou séparé de l'eglise». «Hors le giron d'icelle on ne peut esperer remission des pechez ne salut aucun».

291

Tract. II, in Johann. № 14. Цит. в кн.: Martin H. Histoire de France… T. VIII (примем, к стр. 197).

292

Ibid. (Retractationes. Lib. II. Cap. V).

293

Ibid. (Epist. ad Bonifac).

294

«Libertas conscientiis diabolicum dogma» (слова Теодора Безы).

295

Institution chrétienne. Lib. IV. Cap. 12. P. 618 ff.: «Дисциплина в церкви это как жилы в теле, которые служат для того, чтобы соединять члены, дабы каждый из них был на своем месте и в порядке. Она как Узда, чтобы осаждать и укрощать тех, кто восстает против ее учения, и как шпоры, чтобы пришпорить тех, кто медлителен и нерасторопен» («La discipline est en eglise comme les nerfs sont en un corps, pour unir les membres et les tenir chacun en son lieu et en son ordre… Elle est comme un bride pour retenir et dompter ceux qui sont rebelles à la doctrine, et comme un espcron pour picquer ceux qui… sont tardifs et nonchalans»).

296

Ibid. Р. 619 ff. Замечательно, что ограждение интересов церкви, ограждение верующих от соблазна играет важнейшую роль, вопрос же об исправлении грешника едва затронут. Вся 12 глава 4-й книги посвящена изложению системы наказаний.

297

Institution chrétienne. P. 620.

298

«Qu’il n y ait rien en l’Eglise dont le nom de Dieu recoyev quelque ignominie» (Ibid.).

299

«Que nous ne soyons peint estonnez ne de sceptres, ne de diadems, ne de pourpres: nous avons ici une plus grande puissance…» (Ibid.).

300

«Quant à moy, je presenteray plustot mon corps à la mort, et souffriray que mon sang soit espandu plustot, que d’estre participant de ceste pollution» (Ibid.).

301

Institution chrétienne. Lib. IV. Cap. 3. P. 531: «Ne la clarté du Soleil, 'c viande ne breuvage ne soit tant necesssaire pour conserver la vie présente, pu est l’office de Pasteurs pour conserver l’Eglise».

302

Homil. en lib. Samuel (Opera Calvini. T. II. P. 364). Цит. в кн.: Karnpschultc F. W. Johann Calvin…

303

«C’est Je tout temps le diable s’est efforcé de rendre les ministres d’Evangile contemptibles, pour qu’on les hait ou qu’on en fust desgouste, par quoy tous fidelles ont bien a se garder de telle astuce… Le diable les (con-templeurs) suscite pour aliéner oblicquement de Dieu lequel veut estre recogneu en Ses serviteurs». Cм.: Lettres de Jean Calvin / Publ. par J. Bonnet. T. I–II. P., 1854. T. II. P. 547–548.

304

Comm. En Ev. Joh. (Opera Calvini. T. VI. P. 77). Цит. в ки.: Kampschulte F. W. Johann Calvin…

305

Homil. En ib. Samuel (Opera Calvini. T. II. P. 241). Цит. в кн.: Kampschulte F. W. Johann Calvin…

306

Kampschulte F. W. Johann Calvin… Bd. I. S. 433 ff.; Henry P. Das Leben Johann Calvins… Bd. II. S. 112 ff.

307

Institution chrétienne. Lib. IV. Cap. XX. P. 748.

308

Ibid. P. 751, 759. 763.

309

Ibid. P. 763: «Nous devons sur toutes choses, nous garder que nous ne contemnions ou outragions l’authorité des supérieurs, laquelle nous doit ester pleine de majesté…mesme, encores qu’elle soit occupée des personnes très indignes et qui par leur meschanceté la polluent». В другом месте он выражается еще резче и определеннее: «Faire quelque révolté ou changement, ce sera non seulement une folle speculation, et inutile, mais aussi meschante et pernicieuse» (Ibid. P. 751).

310

Ibid. P. 749.

311

Ibid.

312

Ibid. P. 748: «Elle (utilité de police) appartient à ce qu’idolatrie, blasphemes contre le nom de Dieu et contr sa vérité, et autres scandales de la religion ne soyent publiquement mis en avant, et semez entre le peuple, à ce que la tranquillité publique ne soit troublée…que les homes communiquent ensemble sans fraude et nuisance, qu’il a ait honnesteté et modestie entre eux, en somme qu’il apparoisse forme publique de religion entre les chrestiens… J’approuve une ordonnance civile, laquelle prend garde que la vraye religion… ne soit publiquement violée et pollue par une licence impunie».

313

Ibid. Lib. IV. Cap. XII. P. 621: «Ce fut un acte (qu’il pleura publiquement son péché en Eglise et demande pardon avec larmes et soupirs) digne de grand’ louange, car les grans Rois ne doivent prendre cela à deshonneur de s’humilier..et ne leur doit point faire mal d’estre jugez de l’Eglise».

314

Ibid. Cap. XI. Р. 616.

315

Ibid. Сар. XII. Р. 621.

316

Ibid. Cap. XX. Р. 750.

317

Ibid. Р. 764.

318

Institution chrétienne. Lib. IV. Cap. XX. P. 763.

319

Ibid. P. 755.

320

Ibid. P. 752.

321

Ibid.

322

Commun, in Jesaiam (Opera Calvini. T. III. P. 118). Цит. в кн.: Kampschulte F. W. Johann Calvin… Bd. I. S. 413. «Ныне гордятся, — прибавляет он, — Галлия и Испания тем, что подчиняются великим государям. Но сколь было бы полезно, если бы они, поддаваясь обаянию украшений ложной чести, сознавали, что тем самым наносят себе ущерб» (Gloriantur hodie Gallia et Hispania, se Principibus magnis subesse. Verum quam utile sit, quod fallaci honoris praetexta eos fascinât, suo damno sentient.»).

323

Institution chrétienne. Lib. IV. Cap. XX. P. 751.

324

Ibid.

325

Institution chrétienne. Lib. IV. Cap. XX. P. 751: «Les gouverneurs d’un peuple libre doyvent appliquer toute leur estude à cela. Que la franchise du peuple… ne s’amoindrisse aucunement… Que s’ils sont nonchalans à la conserver, ou souffrent qu’elle s’en aille en decadence, ils sont tratres et desloyaux».

326

Comm, in IV Evang. Op. VI. P. 312;

Comm in acta apostolica. VI. 1526.

Цит. в ки.: Kampschulte F. W. Johann Calvin…

327

Institution chrétienne. P. 751.

328

Последователи и сотрудники Кальвина Вире, Фроммен, Беза высказывают те же мнения. См.: Kampschulte F. W. Johann Calvin… Bd. I. S. 422.

329

Sermons sur les deux Epistres de S. Paul, à Timothée. Цит. в кн.: Labitte Ch. De la démocratie chez les prédicateurs de la Ligue. P., 1866. P. 50.

330

Institution chrétienne. P. 751.

331

Comment. In libr. Mosis. Op. I. P. 620. Цит. в кн.: Kampshulle F. W. Johann Calvin…: «Notandum est, quod tametsi novam gratiam promittil Deus LXX vins, non tamen vult, temere ex vulgo sumi, sed diserte ex ordine seniorum et ex capitibus populi deligi jubet, qui scilicet auctoritate polleant etiam expérimenta dederint suae industriae ac virtutis».

332

Henry P. Das Leben Johann Calvins… Bd. I. S. 32;

Kampschulte F. W. Johann Calvin… Bd. I. S. 418.

Даже в частной жизни Кальвин отдавал предпочтение тому, кто происходил из хорошего рода: Ibid. S. 421.

333

Institution chrétienne. P. 764.

334

Kampschulte F. W. Johann Calvin… Bd. I. S. 418 ff.;

Henry P. Das Leben Johann Calvins… Bd. II. S. 60 (называет политический принцип Кальвина аристократическо-олигархическим).

335

«Pour l’argumentation de l’honneur et de la glore de Dieu» (Registres du conseil). Цит. в кн.: Henry P. Das Leben Johann Calvins… Bd. II. S. 18.

336

«Le Consistoire prednra information des forfeits commises aux noces de J. Batard… et que les dans soyent mis bas» (Henry P. Das Leben Johann Calvins… Bd. II. S. 26. Anm. 4). Государственный совет подвергал преступников тюремному заключению: Ibid. Bd. II. S. 18. Anm. 2.

337

Mignet M. Mémoires historiques. P. 362.

338

«Il fut ordonné de defendre à cri public tous Vertugadins, dorures sur la tête, coëfes d’or, chaines d’or et d’argent, brodures sur les manches et surtout et généralement tous excès en habits, tant d’homme que de femme. Item: qu’aux banquets il n’y ait plus de trois venues, c. à d. services, et à chaque venue plus de quatre plats» (Registres du Conseil). Цит. в кн.: Baum J. W. Theodor Beza nach handschriftlichen Quellen dargestellt. Bd. I–II. Leipzig, 1843–1851. Bd. II. S. 7. Anm.

339

B «Registres du conseil» сохранились следующие казусы. Первый — о г-не Альберже, заключенном под стражу за оскорбление г-на Кальвина: дело Альбержа разбирается Синьорией, если оскорбленный Кальвин не будет удовлетворен указом о запрещении виновнику входить в город. Второй — о заключенном под стражу Ж. Романе, который возводил хулу на Кальвина, говоря, что тот занимается ростовщичеством («Calvin insulté. — Detenu Mtr. J. Alberge, qui a outragé M. Calvin min. evangelqiue toutesfois résolu que Seigneurie l’ait à ouir, à moins que M. Calvin se puisse contenter de l’ordonnance que sera faite par M. le Lieul, et qu’il lui soit interdit la ville. — J. Roman detenu pour avoir blâmé C. disant qu’il prête a usure' ’). Cм.: Henry P. Das Leben Johann Calvins… Bd. II. S. 27. Anm.

340

Сочинение Безы «Vie de Calvin» переполнено подобными выражениями. Я приведу некоторые из них для более полной характеристики того времени. Серве, например, назван «monstre horrible», «execrable blasphémateur», Больсек — «loup déguisé», о книге «Traité du viel et nouvel home» сказано, что она уничтожает Библию «avec une impudence et ignorance vilaine» (Bèze Th. de. Histoire en brief de la vie et mort de Calvin // Archives curieuses. T. V. P. 260, 265).

Сам Кальвин еще менее был сдержан в своих выражениях и обвинениях. То была черта времени, но у кальвинистов она проявлялась особенно резко. Особенно ясно высказывается это в споре Кальвина с Кателаном, который рассказывал о веселых похождениях Кальвина. Ответ Кальвина обнаруживает высшую степень нетерпимости и раздражения. Одно заглавие возражения — «Reformation pour imposer silence à un certain bélître nommé A. Cathelan» — показывает, каков дух произведения. Оно переполнено ругательствами. Слова «chien», «pourceau», «âne» фигурируют на каждом шагу. Несмотря на свою строгую нравственность, Кальвин решается рассказывать о неприличных похождениях Кателана с какою-то женщиною, которую он называет настоящим именем, и все это с целью унизить его в глазах общества. См.: Lenient Ch. La satire en France au Moyen âge. P., 1859. P. 175–176.

341

Подробное изложение организации см. в кн.:

Kampshulte F. W. Johann Calvin…;

Mignet M. Mémoires historiques;

Henry P. Das Leben Johann Calvins…

342

Kampschulte F. W. Johann Calvin… Bd. I. S. 339.

343

«Et ainsi je promets de servir tellement a la Seignuerie et au peuple que Par cela je ne soye aucunement empesche de rendre a Dieu le service que je luy doy en ma vocation».

Формула клятвы приведена в ки.:

Kampschulte F. W. Johann Calvin… Bd. I. S. 499;

Henry P. Das Leben Johann Calvins… Bd. II. S. 27–28.

344

Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. I. P. 67, 71 etc.;

Dévie C., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. I–XV. Toulouse, 1871–1876. T. VIII. P. 322 etc.

345

Как велика была сила влияния Кальвина, можно судить по письму, присланному к нему герцогинею Феррарскою, у которой он жил в 1536 г.: «Нет, — писала она Кальвину, — я вовсе не забыла того, что Вы мне писали, что Давид смертельной ненавистью ненавидел врагов Бога… Когда я узнаю, что король, мой отец, и королева, моя мать, и монсеньор Мой супруг и все мои дети будут отвергнуты Богом, я бы хотела возненавидеть их смертельной ненавистью и желать им попасть в ад и полностью сообразовываться с волей Божьей» («Non, je n’ai point oublié ce que vous m’avez écrit, que David a hai les ennemis de Dieu de haine mortelle… Quand je saurais que le roi mon père et la reine ma mere et mr. Mon mari et tous mes enfants seraient reprouvés de Dieu, je les voudrais hair de haine mortelle et leur desirer l'enfer et me conformer à la volonté de Dieu entièrement»). Приведено в кн.: Martin H. Histoire de France… T. VIII. P. 195.

346

См. постановления 1 Парижского синода (1559 г.) (Ch. II. Art. 19);

Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vbl. I–II. L., 1692. Vbl. I. P. 4;

Aymon J. Actes ecclésiastiques de tous les synods nationaux des églises réformées en France. T. I–II. La Haye, 1710. T. I. P. 4.

Cp. постановления синодов:

в Пуатье (1560 г.) — Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vbl. 1. P. 14; Аут on J. Actes ecclésiastiques… T. I. P. 15;

в Монпелье — Quick J. Synodicon in Gallia reformata. P. 194; Aymon J. Actes ecclésiastiques… P. 219 etc.

347

«II n’est pas licite à un homme fidèle de s’entrmeler une chose, où il y ait une idolatriie conjointe» (Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. I. P. 8, Aymon J. Actes ecclésiastiques… P. 10).

348

Постановление Синода в Вертейле (1567 г.):

Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. I. P. 78;

Aymon J. Actes ecclésiastiques… P. 53.

Ha том же синоде был предложен вопрос: вправе ли кальвинисты наказывать и прогонять со службы слуг католика. Постановили: так как нет прямого указания у апостолов, то наблюдать, чтобы не было богохуления и чтобы господа старались иметь слуг из числа кальвинистов (Аутоп J. Actes ecclésiastiques… T. I. P. 83; Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. I. P. 78).

349

Постановления:

1) 1 Парижского синода (Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. 1. P. 10);

2) Лионского (1562 г.) (Ibid. Vol. 1. P. 34–35);

3) Веретейльского;

4) Рошельского (1571 г.) (Ibid. Vol. I. P. 140; Aymon J. Actes ecclésiastiques… T. I. P. 153) и других синодов.

На синоде в Витре (1583 г.) был предложен иа рассмотрение вопрос о том, дозволительно ли сопровождать невесту римского исповедания в церковь. Постановлено: дозволять, но очень редко, и то обращая внимание, чтобы не было «ни вольностей, ни скрипок, ничего такого, что приводит к суете и распутству» («ni dissolutions, ni violins, ni autres choses qui tendent à la vanité et au débordement»). — Aymon J. Actes ecclésiastiques… P. 160; Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. 1. P. 145.

350

В этом отношении существовало общее постановление, чтобы на тот случай, что одна из брачущихся сторон не принадлежит к истинной религии — брачное обещание не было публикуемо в церкви до тех пор, пока католик н католичка не будут «достаточно проинструктированы и в церкви публично не заявят торжественно…, что они с чистой совестью отрекаются от всех суеверий и идолопоклонства» («sufficiently instructed and publicly in the church protested…, that from a good consciense he renounce all superstitions and idolatry», «he will preserve the residue of his days in the pure worship of God»). Пасторы, не сделавшие этого, отрешаются. См.: Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. 1. P. LH.

Cp. постановления:

1) 1 Парижского (Ibid. Vol. 1. P. 7; Aymon J. Actes ecclésiastiques… T. I. P. 8);

2) Лионского (Quick]. Synodicon in Gallia reformata. Vbl. 1. P., 34; Aymon J. Actes ecclésiastiques… T. I. P. 35) и многих других синодов.

351

См.: Discipline of the reformatéd churches (Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. I. P. XXIV ff., XXX ff.).

352

«Au nom et par l’authorité du St Jesus, de l’avis des pasteurs et anciens…, et du consistoire…, (nous) avons retrancher et retrancherons le dit NN. de la communion de l’eglise, et l’excommunions et ôtons de la société des fideles, afin qu’il vous soit comme un Paien et Peager, et qu’il soit en execration et anathème parmi tous les wais fideles, que sa presence et compagnie sera tenue pour contagieusem et que son exemple saisisse des esprits de fraieur, et vous fasse trembler dans la main pussiante de Dieu… Maudit est celui qui fait l’oeuvre de Seigneur lâchement… S’il y a quelqu’un qui n’aime point le St. J. Christ, qu’il soit anathème… Marantha». Формулу отлучения см. в кн.: Quick О. Synodicon in Gallia reformata. Vol. 1. P. XXII, XXXIII; Aymon J. Actes ecclésiastiques… T. I. P. 3.

353

Discipline of the reformated churches (Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. I. Introduction).

354

Lettres de Jean Calvin. T. I. P. 59–60 ff. T. II. P. 71–72 etc.

355

Ibid. P. 419 etc.

356

Ibid. Письма к отдельным церквам (в Лион и др.).

357

Raymond F. de. Histoire de l’hérésie. Lib. VII. Cap. X. Цит. в кн.: Mignel M. Mémoires historiques. P. 338, 909 ff.

358

Как велики были требования кальвинистской церкви от пастора, как тщательно подвергали они исследованию ищущего этого звания, — можно видеть из постановления одного национального синода. На Лионском синоде (1562 г.) был предложен вопрос: может ли быть допущен к причастию аббат, уничтоживший иконы, сжигавший кресты, не допускавший в течение шести лет совершения мессы в своем монастыре? Ответ последовал утвердительный (Аутоп J. Actes ecclésiastiques… P. T. I. P. 45; Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. 1. P. 43). Но чтобы получить звание пастора, необходим по крайней мере двухлетний срок для испытания (Ibid. Vol. I. P. XVI–XVII).

359

«Toutes les mauvais coustumes (paillardises, ivrognerie etc.) viennent à Saler et corrompre les familles» (La Noue F. de. Discours politiques et militaires. S. l., 1578. P. 16);

Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. I.

360

La Planche R. de. De l’estât de France sous François II / Ed. A. Buchon. S. 1., 1576. P. 202–203: «Les escrits… ord et sales, et remplis de blasphèmes, sont d’autant plus détestables qu’ils sont emmiellés de tous dlechements qui peuvent faire glisser, non seulement en toute vilaine et puante lubricité, mais aussi en toute horrible impiété, tous ceux qui les ont entre les mains».

361

La Noue F. de. Discours politiques et militaires. P. 14–15: «Il faut se transfigurer, en plusierus façons et diverses couleurs, si l’on veut ester prisé».

362

La Noue F. de. Discours politiques et militaires. P. 17 ff. Он называет даже современную ему эпоху «règne climatérique», потому что циклическое движение и именно 500-летний период пройден. Он подробно развивает и доказывает эту теорию круговращения, составляющую любимую идею писателей XVI в.

363

Ibid. Р. 16: «Pensons nous que Dieu veuille longtemps supporter ces depravations qui tout luy déplaisent! Il n’est pas vraisemblant; plustot on doit craindre que le jugement venant tard sera plus — grief».

364

Постановления синодов:

1) в Лионе: Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. I. P. 37, 149;

2) Монтобане: Ibid. P. 160; Aymon J. Actes ecclésiastiques… T. I. P. 178 («Blasphémateurs, outragers ne seront aucunement tolérés dans l’eglise»).

Cp.: Discipline of the reformatted churches. Ch. XIV. Can. 24 (Quick]. Synodicon in Gallia reformata. Vol. I. P. LVI).

365

«All dances shall be suprest, and such as make a Trade of dancing, or make custom of being present at danses, having beev sundry times admonished, in case they prove contumatious and rebellious, they shall be excommunicated, and all consistories are charged to see, that this canon be most heedfully kept and observed, and in the name of God and by the authority of the synod, that it be read publickly in the Churches. And colloquies and provincial synods are exhorted to have an observing eye on those consistories, which shall not perform their duty in this particular, that they may be censured». — Discipline of the reformatted churches. Ch. XIV. Can. 27 (Quick J. Synodicon in Gallia reformata. V)l. I. P. LVII).

Cp. постановления синодов:

1) в Пуатье: Ibid. Vol. I. P. 17; Aymon J. Actes ecclésiastiques… T. I. P. 18). Члены синода постановили «по зрелому размышлению» («upon mature deliberation»), что необходимо отлучать от церкви танцоров;

2) 2 Парижского: Ibid. Vol. 1. P. 61;

3) в Фижаке: Ibid. Vol. I. 131;

4) в Ниме: Aymon J. Actes ecclésiastiques… T. I. P. 118–119;

5) в Вертейле, в силу которых пастор города Памье был низложен за то, что танцевал (Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. I. P. 34).

366

Постановления синодов:

1) 2 Парижского: Ibid. Vol. I. P. 67; Aymon J. Actes ecclésiastiques… T. I. P. 70;

2) в Орлеане: Quick]. Synodicon in Gallia reformata. Vbl. I. P. 14;

3) в Орлеане, Сен-Фуа: Ibid. Vol. I. P. 119; Aymon J. Actes ecclésiastiques… T. I. P. 129). Синод этот постановил наблюдать «с максимальной, какую можно только помыслить, тщательностью» («with greatest care imaginable») за соблюдением умеренности в прическе и одежде;

4) в Рошели: Quick]. Synodicon in Gallia reformata. Vbl. I. P. 120 et al. «Such habits are not be allowed in common wearing, which carry them with evident marks of lasciviousness, dissolution and excessive new tangled fashions such as painting, slashimg, cutting in pieces, irumming with locks and tassels, or any other that may discover our nackedness or nacked breasts, or fardingales, or the like sort of garments, with which both men and women do wickedly cloath and adorn themselves. And consistories shall be to their utmost endavour to suppress sich dissolutions by their censures, and in case the delinquents are contaminatious and rebellious, they shall proceed against them with excommunication».

Cp.: Dicipline of the reformatted churches. Ch. XIV. Can. 25–26 (Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. I. P. LVI–LVII).

367

Discipline of th ereformated churches. Ch. XIV. Can. 28 et al. (Ibid. Vol. I. P. LVII ff.).

Cp. постановления синодов:

1) в Пуатье: Ibid. Vbl. I. P. 15; Aymon J. Actes ecclésiastiques… T. I. P. 16;

2) в Орлеане: Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. I. P. 25; Aymon J. Actes ecclésiastiques… T. I. P. 26;

3) в Вертейле: Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. I. P. 74–75; Aymon J. Actes ecclésiastiques… Vol. I. P. 73;

4) Монпелье: Quick]. Synodicon in Gallia reformata. Vol. 1. P. 194; Aymon J. Actes ecclésiastiques… T. I. P. 219.

«Ни пантомимы и трюки, ни пирушки, ни празднование масленицы, ни актеры и жонглеры, ни акробаты, ни трюки с бокалами, ни кукольные спектакли, ни фокусы, ни танец мориска не будут допускаться» («Mumming and juglings shall not be suffered nor wassail-days, nor keeping of Shrovetide, nor players or heipass, nor lumbers, nor tricks of goblets, nor puppet-plays, nor hocus-pocus plays, nor morrice dance») и др., и верным не должно ходить на «комедии, трагедии, интермедии, фарсы и другие сценические постановки» («comedies, tragedies, interludes, farces and other stage-plays»).

368

Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. I. P. 42.

369

Cм.: Relations des ambassadeurs vénitiens… T. I. P. 262.

370

Один венецианский посол говорит: «Li ministri, con un esquisita diligenza instruivano li popoli, gliconfirmavano in opnione, e con industrie s’affatigavano per sedume delli altri. Ho detto con esquisira diligenza, ma, a parlare P'u propriamente, debbo usare il superlativo, con esquissitissima: a tal che, se l'nostri curati facessero per la metà, il christianesimo non se troverebbe nella ronfusione che si trova al presento».

См. донесение посла Дж. Koppepo в кн.: Relations des ambassadeurs vénitiens… T. II. P. 114.

371

Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. I. P. 62–63 (рассказ о Ле Mаконе, пасторе города Анжера).

372

«Ils se déclaraient ennemis du luxe, des debauchéss publiques te drôleries du monde, trop en vogue parmi les catholiques. En leurs assemblées et festins au lieu des danses et hautbois, c’étaient lectures des Bibles, qu’on mettaint sur table, et chants spirituals, surtout des pseaumes». Raymond F. de. Histoire de l’hérésie. Lib. VII. P. 864. Цит. в кн.: Felice P. de. Histoire des protestants de France. P., 1855. P. 72.

373

«Les femmes à leur port et habits modestes, paraissaient en public, comme des Eves dolentes ou Magdalenes repenties» (Ibid.).

374

Донесение Дж. Соранцо (1558 г.) в кн.: Relazioni degli ambascia-tori veneti al Senato. Vol. II. P. 409.

375

Донесение венецианского посла Дж. Микиеле см. в кн.: Relations des ambassadeurs vénitiens… T. I. P. 412 ff.: «Tutti gli altri han nome d’esser contaminatissimi, е li nobili рiu che gli allri, specialmente quelli che sono da quarante anni о basso». «Non e provincia non sia contaminata».

376

Davilà E. C. Historia delle guerre civili di Francia. Venetia, 1745. P. 285.

377

Донесение Ф. Джустиниано см. в кн.: Relations des ambassadeurs vénitiens… T. I. P. 184, 412.

378

Флоримон де Ремон уверяет, что к новому учению пристала сельчан знать в весьма значительном количестве (Raymond F. de. Histoire de la naissance de l’hérésie. P., 1610. Цит. в кн.: While H. The Massacre of St. Bartholomew… P. 7).

379

Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. I. P. 86, 89, 127 etc.

380

Cp.: Le Noir de Crevain P. Histoire ecclésiastique de Bretagne / Ed. B. Vaugirard. P., 1851. P. 7, 9–10, 15, 26 etc.

Ле Нуар был пастором в Бретани в XVII в. См. о нем в кн.:

Haag Е. La France protestante. T. I–X. P., 1846–1859. T. VI. P. 552–554;

Morice H. Taillandier C. Histoire de Bretagne. T. 1-V. P., 1750–1756. T. II. P. 266 ff.

381

Ibid.;

Mourin E. La Réforme et la Ligue en Anjou. P., 1856. P. 2 ff.;

Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. I. P. 86, 127 ff.;

Delalande A. Histoire des guerres de religion dans la Manche. P.;

Valognes, 1844. P. 8 ff.;

Beauville V. de. Histoire de la ville de Montdidier. T. I–III. P., 1857. T. I. P. 222–223.

382

Cp.: Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. I. P. 137.

См. также донесения Виллара, помещенные в кн.: Négociations, lettres et pièces relatives au règne de François II / Publ. par L. Paris. P., 1841. P. 344, 361–362, 527, 581, 660 etc.

383

Мы думаем, что опасением смут, равно как и авторитетом знати, объясняется тот факт, что лишь небольшое число дворян подвергалось сожжению за исповедание ереси, а вовсе не демократическим характером кальвинизма, на что указывает Мишле в своей «Истории Франции» (La Ligue et Henri IV // J. Michelet. Histoire de France. P., 1855. T. X. P. 31 ff.), потому что иначе нельзя объяснить ни поведения Генриха IV относительно д'Андело, ни того факта, что при Генрихе II, во времена которого, по словам самого же Мишле, дворяне толпами (en foule) присоединялись к реформе, список мучеников не заключает в себе дворянских имен.

384

«Le calvinisme continua à grandir, se propageant surtout dans les rangs de la noblesse… Lesprit de révolté et d'aventure y poussa la plus grande partie de la noblesse». Mourin E. La Réforme et la Ligue en Anjou. P. 2, 4.

385

Sismondi J.-Ch.-L. Histoire des français. T. XI. P. 214.

386

Замечательно, что ни в одном году не было основано столько церкви на юге, как в 1560, 1561 и 1562. Так, в 1560 г. возникло около тридцати шести церквей, в 1561 — около шестидесяти, а в 1562 — около двадцати пяти.

387

«I mediocri son indotti a seguitare questa setta, addolciti dalla liberta del vivere, e della speranza di arrichirsi, signanter con li béni della chiesa».

См. донесение венецианского посла Дж. Корреро в кн.: Relations des ambassadeurs vénitiens… T. II. P. 114.

388

Le Bref H. Histoire de la ville de Montauban. T. I–II. Montauban, 1668. T. I. P. 57 ff. (n. 362 etc.);

Mary-Lafon J.-B. Histoire d’une ville protestante. P., 1862. P. 8 ff.

389

Bèzc Th. de. Histoire ecclésiastique… T. II. P. 94.

390

Постановления Лионского синода см. в кн.:

Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. I. Ch. 17. Art. 38. P. 41–42;

Aymon J. Actes ecclésiastiques… T. I. P. 43.

391

Постановления Синода в Пуатье см. в кн.: Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. I. Ch. VI. Art. 27. P. 20; Aymon J. Actes ecclésiastiques… T. I. P. 22.

392

См. сборник под заглавием: Theology. Presbyterian Church icon. Цит. в кн.: Arcère L. E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 326. Note: «Non rnagis nocere eedesiae Dei pontificios quam homines novitatem amantes qui scripturam sacram ex libidine sua interpretantur».

393

Mémoires de Tàvannes // Collection Michaud. T. VIII. P. 368.

394

Imberdis A. Histoire des guerres religieuses en Auvergne pendant les XVI et XVII ss. P., 1840. P. 346.

395

Mémoires de Montluc // Ancienne Collection. T. XXIV. P. 181 ff.

396

Ibid. P. 211 ff.

397

После резни в Васси (1562 г.) Конде в представлении королеве-матери насчитал 2150 реформированных церквей (Monlfaucon В. de. Les monuments de la Monarchie Françoise. T. I–V. P., 1729–1733. T. V. P. 109). По словам же Лопиталя, четвертая часть всего королевства отнята у католической церкви, и это была наиболее могущественная и богатая часть населения. «Она состоит, — говорит Лопиталь, — из знати, важнейших горожан и таких из бедного класса, которые привыкли обращаться с оружием. Три четверти всех ученых, значительная часть богатых домов, и из знати, и из среднего сословия, на стороне ереси» (L'Hospital М. de. Oeuvres inédites / Ed. J. S. Dufey. T. I–III. P., 1824–1825. T. I. P. 474). B 1598 г. во всей Франции насчитывали 694 общественные церкви, 257 частных с 2800 пасторами, так что общее число гугенотов достигало до 1 250 000 душ, из которых 2 468 семейств принадлежало к знати.

398

Донесение венецианского посла Корреро см. в кн.: Relations des ambadasseurs vénitiens… T. II. P. 112–114.

399

Ibid.

400

Ibid.

401

«Гугеноты, — говорит Попелиньер, — «относились к своим пасторам лучше, чем к самим себе» («tenoient leurs ministres en plus grande recommendation q’eux mesmes»). — La Popelinière L.-V. La Vraye et entière histoire de ces derniers troubles, advenus tant en France qu’en Flandres et pays circonvoisins, comprise en dix livres. Cologne, 1571. T. I. P. 164.

402

О Безе, например, Марк Антонио Барбаро пишет: «Е ha operato tanto per la sua lingua, che non solamente ha persuaso infiniti, massimamente dei nobili e grandi, ma e quasi adorato da molti nel regno, i quail tengono nelle camere la figura sua» (Relations des ambadasseurs vénitiens… T. I. P. 52).

403

Так, о том же Безе говорили, что он и пастор, н начальник конницы, и казначей, и трубач. Балдуин писал о нем: «Modo aulicus reformator, modo Parisiensium ministrorum magister, modo castrensis concionator, modo Galliae patriarche, modo dux equitum, modo tubicen» (Resp. ad Calv. B kh.: Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… P. 163).

404

Anquetil P. L’esprit de la Ligue, ou histoire politique des troubles de France pendant les XVI et XVII s. T. I–III. P., 1867. T. I. P. 159;

La Noue F. de Mémoires (1562–1570) / Ed. J. Michaud et M. Poujoulat. P., 1838. T. IX. P. 598;

Aubigné Th. A. d'. L'Histoire universelle du sieur d’Aubigné. T. I–II. Maillé, 1616–1620. T. II. P. 103;

Varillas A. Histoire de Charles X. T. I–II. Cologne, 1684. T. I. P. 162 ff.

405

Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. I. P. XIX–XXI.

406

См.: «Discipline of the reformated churches» в кн: Quick J. Synodicon in Gallia reformata. Vol. I. Ch. I. Cap. 12. P. XIX. Проповедь должна быть без всяких «strange ways of teaching», основана на тексте св. Писания, коротка и ясна, без цитат из св. отцов, без схоластических приемов и смешения языков.

407

Вот образчик отношений между пасторами и народом: «21 октября они (монтобанцы) приказали публично высечь бедную женщину, так как говорили, что она дурно отозвалась о пасторах» («Le 21 Octobre ils (Montalbanais) firent fouetter publiquement une pauvre femme, parce que, disaiton, elle avait médit des ministres»). — Le Bret H. Histoire de la ville de Montauban. T. II. P. 15; Dévie C., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. VIII (n. 58).

Cp.: Ibid. P. 395 (сцена в Берзьере по поводу захвата пастора правительством).

408

Все эти брошюры помещены в кн.: Mémoires de Condé, ou Recueil pour servir à l’histoire de France, contenant ce qui s’est passé de plus mémorable dans le Royaume, sous le Règne de François II & sous une partie de celui de Charles IX / Ed. D. F. Secousse. T. I–VI. L.—P., 1743–1745. T. I–IV.

409

Это можно видеть и из манифеста Конде, изданного им в 1567 г.: Protestation affichée par ordre de Condé.

410

Mémoires de Condé… T. I. P. 402, 405, 406, 410.

411

Complainte au peuple François // Mémoires de Condé… T. I. P. 404.

412

Les estais de France opprimés // Mémoires de Condé… T. I. P. 409.

413

Ibid. Вообще весь этот памфлет представляет собою обвинительный акт, направленный против Гизов.

414

Response chrestienne et defensive sur aucuns points calomnieux etc. // Mémoires de Condé… T. I. P. 366–367.

415

Ibid. P. 365.

416

Ibid. P. 370.

417

Thou J.-A. de. Historiarum sui temporis ab Anno Domini 1540 ad anno 1607. Apud heredes Petri de la Rouiere. Avreliana, 1620–1630.

418

Oeuvres complètes de Pierre de Bourdeille seigneur de Brantôme / Publ. par L. Lalanne. T. I–XI. P.. 1864–1882. T. III. P. 269, 314.

Cp.: Davilà E. C. Historia delle guerre civili di Francia. Lib. I. P. 28.

419

Mémoires d’Agrippa dAubigné / Ed L. Lalanne. P., 1854. P. 5: «Il (le père) lui mit la main sur la teste, en disant: «Mon enfant, il ne faut point que ta teste soit espargnée, après la mienne, pour vanger ces chefs pleins d’honneur; si tu t’y espargnes, tu auras ma malediction».

420

La Noue F. de. Discours politiques et militaires. Cp. его же: La Noue F. de. Mémoires // Collection Michaud. T. IX. P. 589.

421

Ibid. P. 589–590.

422

AubignéTh. A. d'. Histoire universelle… T. I. Lib. III. Cap. 2. P. 131–132.

423

Возражения Колиньи против войны указывают на это особенно ясно. См.: Ibid. Р. 132–133.

424

Я посвящаю жизни и деятельности Лопиталя особый труд, в котором подробно охарактеризую значение принятых им мер; теперь же отсылаю читателей к моей лекции: Лучицкий И. В. Мишель Лопиталь и его деятельность по отношению к французским религиозным партиям XVI в. // Университетские известия. Киев, 1871. № 10. Ч. 2. Отд. 2. С. 1–28.

425

См. письма Шантони, помещенные в кн.: Mémoires de Condé… T. II. P. 3. Письмо от 8 января 1561 г. Капеллан адмирала Колиньи про-поведывал обыкновенно в собрании, состоявшем из 300 человек.

426

См.: Journal de Bruslart // Mémoires de Condé… T. I. P. 67.

427

См. письма от 22 апреля, 9 июля, 31 августа, 6 сентября, 9 ноября и др. 1561 г.: «Дела, — пишет он почти в каждом письме, — привычным образом идут все хуже и хуже… Живительно, что противников религии поддерживают и им благоприятствуют… На католиков терпимость правительства действует угнетающим образом…» («Choses leur cheminée accoutumemnt de mal en pys… Adversoires de religion sont merveilleusement soutenuz et favorisés… Les catholiques sont oppressés par la tolerance du gouvernement…»). — Mémoires de Condé… T. II. P. 19.

428

Discours merveilleux // Archives curieuses. T. IX. P. 23.

Cp.: Le Laboureur J. Additions aux mémoires de Castelnau. T. I–II. P., 1659. T. I. P. 282 ff.

429

Mémoies de Condé. T. I (письмо от 9 июля).

430

Письмо Шантони к Филиппу II от 28 октября 1561 г. (Journal de Savants. Р., 1859. P. 159).

431

Mémoires de Marguerite de Valois, première femme de Henri IV / Publ. par Ch. Caboche. P., 1860. P. 10 ff.: «La resistance que je fis pour conserver ma religion du temps du sinode de Poissi, où toute la cour estoit infectée d’heresie, aux persuasions impérieuses de plusieurs dames et seigneurs de la cour, et mesmes de mon frere d’Anjou…, qui sans cesse me criioit de changer de religion, jettant souvent mes Heures dans le feu… Il me disoit en y adjoustant les menaces que la royne ma mere me feroit fouetter…»

432

Cм.: Exhortation chrétienne au roi Charles IX à son avenement à la couronne (с письмами к Екатерине Медичи) в кн.: Mémoires de Condé…

433

«Уведомление относительно образов» («Advis touchant les Images»), представленное королю пасторами, собравгцчмися в Сен-Жермен-ан-Лэ 14 февраля 1561 г. см. в кн.: Mémoires de Condé… Т. III. P. 101.

434

Ibid.

Ср.: Remonstrance au Roy sur le fait des Idoles // Mémoires de Condé… T. III. P. 358: «C’est une chose abominable qu'Idolatrie et eleve-ment des Idoles».

435

Mémoires de Condé… T. III. P. 359: «Il espéraient que la bonté de Dieu veuille qu’un S. Ambroise vous face entendre qu'il n’est pas bon de maintenir ceste Idolâtrie contre la parole de Jesus Christ».

436

Remonstrance en forme de requeste // Mémoires de Condé… T. II. P. 326.

437

Advis touchant les Images // Mémoires de Condé… T. II. P. 101 ff. Если королю угодно «все еще их терпеть («les tollerer encores»), то мы, — писали пасторы, — просим, чтобы были полностью изъяты все незаконные и профанные образы» («entièrement ostées tous les images illicites ou prophanes»), a оставшиеся сняты с алтарей и перенесены в такое место, где бы пред ними нельзя было падать ниц и вообще совершать акт суеверия.

438

Exhortation au roy // Mémoires de Condé… T. II. P. 229.

439

Remonstrance en forme de requeste // Mémoires de Condé… T. II. P. 427–428.

440

Ibid. P. 426–427.

441

Remonstrance au Roy // Mémoires de Condé… T. III. P. 361–362.

442

Ibid. P. 359.

443

Advertissement à la Royne-Mere etc. // Mémoires de Condé… T. III. P. 371.

444

Si ne vous eveillez de ce sommeil, il vous sera mortel // Mémoires de Condé… T. III. P. 371.

445

La patience des enfans de Dieu se pourrit bienconvertir en fureur // Mémoires de Condé… T. III. P. 370.

446

«Nostros potios quam adversarios meteo» (4 Nov. 1561). Baum J. W. Theodor Beza nach handschriftlichen Quellen dargestellt. Bd. I–II. Leipzig, 1843–1851. Bd. II. S. 129.

Cp.: Mémoires de Condé… T. II. P. 359 ff. (письмо Безы к королю Наваррскому от 15 мая 1561 г.).

447

Remonstrances à tous les Estais // Mémoires de Condé… T. II. P. 483.

448

Discours entier de la persecution et la cruauté exercée en la ville de Vassy par le duc de Guise // Archives curieuses. T. IV. P. 156.

449

Ibid.

450

Traite d’association faicte par M-r le prince de Condé, avec les Princes, Gentilshommes et autres de tous Estais, pour maintenir l’honneur de Dieu, le repas de ce Royaulme et l’état et liberté du Roy, soubs le gouvernement de la Royne-Mere // Mémoires de Condé… T. III. P. 259 ff.

451

Ibid. P. 259–260.

452

Ibid. Р. 260.

453

Ibid.

454

Карл IX сказал однажды принцу Конде: «Совсем недавно Вы довольствовались тем, что католики Вас терпели, теперь Вы требуете равных с ними прав, а скоро Вы захотите стать единственными и изгнать нас из королевства» («Il n’y a pas long temps que vous vous contentez d’être soufferts par les catholiques, maintenant vous demandez à etre égaut, bientôt vous voudrez etre seuls et nous chasser du royaume»), и этими словами довольно метко охарактеризовал тенденции партии, тенденции, основание которым положено Кальвином в то время, когда он изгонял из Женевы несогласых с его догмою и сжигал Серве, и которые были продолжены его преемниками и последователями, о деятельности которых почти ежедневно представлялись правительству рапорты следующего содержания: «Мадам! Я долго медлил уведомить Вас о двух скандалах, которые произошли в этом городе 3 и 11 числа сего месяца, столько крестов поломали, столько разбили икон и подожгли церквей… И с той поры, начиная с ночи в последний четверг 19 числа сего месяца, случилось нечто худшее в монастыре Гиш, в аббатстве, куда они вошли ночью с огнестрельным оружием» («Madame! Je diffère vous avertir de deux scandais, arrivés en ceste ville le 3 et 11 de ce present mois, tant de brisement de croiz, romptures d’images que torcements d’eglises… Et despuis, qui fut la nuict de Jeudi dernier 19 du mois, est es harrivé pis au monastère de la Guyche, en laquelle l’on est entré de nuict avec armes et bastons à feu dedans laditte abbaye») и др. (Bailli de Blois a la R. М.). «Не менее нетерпимые, чем их гонители, они желали на скорую руку искоренить то, что они называют идолопоклонством…» («Non moins intolerans que leurs presécuteurs, ils voulurent bientôt exterminer ce qu'ils appelainet l’idolâtrie»). — Michelet J. Histoire de France. P., 1855. T. X.

455

Г. Уайт в свей книге, в главе VII («Хаос») и др., представил чрезвычайно живую картину тогдашнего состояния общества. — До какой жесткости доходили тогда и католики, и протестанты, какие типы вырабатывались тогда, это можно видеть из рассказа Брантома о жизни Монморанси (коннетабля) и дез Адрэ. (См.: Brantôme P. de. Oeuvres complètes… T. VIII. Discours LXII, LXX.) Вот что он рассказывает о Монморанси: «En disant ou marmotant les Patenostres, il disait: allez moy prendre un tel, attacher celuy-la à un arbre, faites passer celuy-la par les pisques…, bruslez moy ce village, boutez-moy le feu partout à un quart de lieue à la ronde». White H. The Massacre of St. Bartholomew… P. 121.

456

Фактов, подтверждающих наше изложение, так много, и они попадаются в современных историях в таком количестве, что я не считаю даже нужным приводить авторитеты.

457

Донесение венецианского посла Корреро см. в кн.: Relations des ambassadeurs vénitiens… T. II. P. 106.

458

Ibid.

459

Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. II. P. 169 etc. Он приводит подлинный документ, протест, написанный пасторами. «Пусть король, — писали они между прочим, — примет названные церкви под свою защиту н, признав их весьма смиренными и послушными подданными н слугами, так же объявит себя защитником и хранителем как их вероисповедания, так и церковной дисциплины, строго наказав Атеистов, Либертинов, Анабаптистов, Сервитистов и прочих еретиков и схизматиков» («Qu’il plaise au roi recevant lesdictes Eglises en sa protection etles reconnaissant pour des très-humbles et obéissans sujets et serviteurs, se declarer par meme moyen protecteur et consevateur tant de la confession de foi…, que de leur discipline ecclesiastique, faisant rigoureusement punir tous Alhéisles, Libertins, Anabaptistes, Servitistes et autres hérétiques et schismatiques»). — Ibid. P. 170. «Quant aux lieux dans lesquels on a assailli et saccagé lesdictes Eglises reformées…, la voie de justice soit ouverte contre tous auteurs, fauteurs, et exécuteurs des meurtres, voleries et autres attentats faits sur les personnes ou biens desdictes Eglises… quelque couleur ou prétexte que les délinquans et agressuers puissent prendre et agir à cette fin contre quelque personne de quelque état ou condition que ce soit» (Ibid. P. 171).

460

«Мнение наше, — с этого начали они свой протест, — состоит в том, что если невозможно в настоящее время перейти к более обширному реформированию, чего мы тем не менее желаем и что во имя Бога призываем Вас делать, используя благодеяния и возможности, какие Вам для этой цели предоставлены, то по крайней мере не позволяйте…» («Notre avis est, — с этого начали они свой протест, — que s’il est impossible pour le présent de procéder à une reformation plus grande (ce que toutefois nous désirerons, et vous exhortons, au nom de Dieu, de la faire, usant des faveurs et moyens qu’ils vous a présentés à cet effet), qu’au moins ne permettiez…»). — Ibid.

461

«Une année de guerres civiles ouy (France) avait apporté tant de malheurs et calamitez qu’il estoit Presque impossible que, par la continuation, elle s’en pust relever; car l’agriculture… y estoit toutefois délaissée, et les villes etles villages, en quantité inestimable, estant saccagez, pillez et brûlez, s’en alloient en deserts; et les pauvres laboureurs, chassez de leurs maisons, spoliez de leurs meubles et bestial, pris à rançon, et volez aoujourd’huy des uns, demain les autres, de quelque religion ou faction qu'ils fussent, s’en fuyoient comme bestes sauvages, abandonnans tout ce qu’il avoient, pour ne demeurer à la miséricorde de ceux qui estoient à la mercy… Pour le regard du traffic…, il y estoit aussi délaissé et les arts mechaniques; car les marchands et artisans quittoient leurs boutiques et leurs mestiers pour prendre la cuirasse… Enfin, la guerre civile estoit une source inépuisable de toutes meschancetez, delarcins, voleries, meurtres, incestes,parricides et autres vices énormes…, èsquels il n’y avoit ny bryde, ny punition aucune». Castelnau M. de. Mémoires // Collection Michaud. T. IX. P. 491.

462

Донесение венецианского посла Корреро см. в кн.: Relations des ambassadeurs vénitiens… T. II. P. 118.

463

Le Bret H. Histoire de la ville de Montauban. T. II. P. 10;

Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. I. P. 519 ff.

464

Король отправил послание к городу, данное в Фонтенбло 25 апреля, в котором требовал прекращения проповедей, произносимых женевскими пасторами, и закрытия собраний под угрозою наказания (Магу-Lafon М. Histoire politique, religieuse et littéraire du Midi de la France. T. I–IV. P., 1882. T. III. P. 26–27).

465

Archives de l’éveché, cahier de Raymond Ruelle // M. Mary-Lafon. Histoire politique, religieuse et littéraire… T. III. P. 29.

Cp.: Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. I. P. 531.

466

Mary-Lafon M. Histoire politique, religieuse et littéraire… T. III. P. 29;

Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. I. P. 531;

Le Bret H. Histoire de la ville de Montauban. T. II. P. 16.

467

Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. I: «27 du mois (aoust), ceux de l'glise collegiales S. Etienne… Par composition faite avec les abbateurs d’images, les livrèrent toutes eux-mesmes, qui furent brûlées en plein jour devant eux, les enfans chantant à haute voix les commandements de Dieu.

468

Le Bret H. Histoire de la ville de Montauban. T. II. P. 17.

469

Mary-Lafon M. Histoire politique, religieuse et littéraire… T. III. P. 29.

470

Ibid.

471

Mary-Lafon М. Histoire politique, religieuse et littéraire… T. III. P. 30–31;

Le Bret H. Histoire de la ville de Montauban. T. II. P. 23–26.

472

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. I. P. 191;

La Popeli-nière L.-V. L’Histoire de France… T. I. P. 359;

Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique… T. II. P. 203.

473

Sismondi J.-C.-L. Histoire des français. T. XI. P. 329–330.

474

Mss. de Béthune, coté 8765, fol. 75 // Capefigue J-B.-H.-R. Histoire de la Réforme, de la Ligue et du règne de Henri IV. T. 1—VIII. P., 1834–1835. T. II. P. 334.

475

Одна из таких молитв была издана в 1568 г. в Рошели (ibid. Р. 363).

476

Oeuvres du Seigneur de Brantôme. T. IX: Les vies des dames illustres françoises et étrangères. La Haye, 1743. P. 274.

477

«Il est licite de tuer un roy ou une royne qui s’opposent à la reformation de l’Evangile». — Capefigue J-B.-H.-R. Histoire de la Réforme, de la Ligue et du règne de Henri IV. T. II. P. 334.

478

См. описание медали в кн.: Mémoires de l’Académie des inscriptions. P., 1751. T. XVII. P. 107.

479

См. донесенение венецианского посла Дж. Микиеле в кн.: Relations des ambassadeurs vénitiens… T. II. P. 226.

480

Haag E. La France protestante. T. IV. P. 433.

481

Mémoires de l’estât. T. I. P. 265.

482

Serres J. de. Commentarium de statu religionis et reipublicae in regno Galliae. Vol. I–II. S. 1., 1577–1589. Vol. I. Lib. I. Cap. X. P. 20.

483

Les consciences en plusieurs commencoyent à se detracquer // Isambert A. Recueil général… T. XIII. P. 417.

484

Castelnau M. de. Mémoires // Collection Michaud. T. IX. P. 859.

485

Oeuvres du Seigneur de Brantôme. T. IX. Contenant les vies des dames illustres françoises et étrangères. La Haye, 1743. T. IX. P. 254.

486

Это обнаружилось с особенной силой во время осады Монтобана.

См.: Le Bret H. Histoire de la ville de Montauban. T. II. Ch. II;

Mary-Lafon M. Histoire politique, religieuse et littéraire… Ch. III.

487

Louvet J. Journal ou récit véritable de tout ce qui est advenu digne de mémoire tant en la ville d’Angers. Цит. в кн.: Mourin E. La réforme et la ligue en Anjou. P. 91.

488

Ibid. P. 90.

489

Comme les chefs et zélateurs de la republique // Ibid. P. 92.

490

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 363;

Dévie C.. Vhis-sèlle j. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 43;

Imberdis A. Histoire des guerres religieuses en Auvergne… P. 90 ff.;

Aubigné Th. A. d'. Histoire universelle… T. I. P. 261;

La Popelinière L.-V. L’Histoire de France… T. I. P. 56–58.

491

Mourin E. La réforme et la ligue en Anjou. P. 80.

492

Интересно одно место из письма Норта, английского уполномоченного, к Сесилю, в котором он говорит о Конде: «13 ноября 1568 г. принц Кондэ конфиденциально пригласил меня к себе и после долгих речей обратился к остальным лордам со словами, что не жаждет ничего большего, как только однажды поговорить с Ее Величеством Королевой, своей госпожой, восхваляя ее как более добродетельную, чем все государи, желая, чтобы я был свидетелем его находчивости, он объявил, что после своих последних войн французский король повелел ему вести армию на Англию, от чего он совершенно отказался со многими другими речами, чем означено в этом письме» («The 13 (nov. 1568) the Prince of Condee called me privatile unto hym, and after long dscourse he advanced himself to the rest of the lords, sayeng he coveted nothing more then once to speak with the Queene’s Ma-ti his mistress, commanding Her M-ties vertu-ose above all princes, willing me to wytnes of his repart, declaring that after his last warrs the French king desired hym to leade ane armie into England, which he utterlie refused with much more then thes letters purport»). Помещено в приложении к кн.: Aumale H. de. Histoire des princes de Condé pendant les XVI et XVII ss. T. I–II. P., 1863–1864. T. II. P. 373. Cp.: Lettre de Condé et de Navarre à Cecil (Aumale H. de. Histoire des princes de Condé… T. II. P. 409).

493

Ibid. T. II. P. 380.

494

Prinsterer C. van. Correspondence de la maison d’Orange Nassau // Aumale H. de. Histoire des princes de Condé… T. II. P. 282 ff.

495

Imberdis A. Histoire des guerres religieuses en Auvergne… P. 72.

496

Monlezun Histoire de la Gascogne depuis les temps les plus reculés jusqu'à nos jours. T. I–VII. Auch, 1846–1850. T. V. P. 390.

497

Весь этот рассказ находится в мемуарах Д’Обинье: «Que l’haleine leur faillit plustot que la peur». Cм.: Mémoires de Théodore Agrippa d’Aubigné, publiés pour la première fois d’après le manuscrit de la bibliothèque du Louvre, suivis de fragments de l’Histoire universelle de d’Aubigné et de pièces inédites / Ed. L. Lalanne. P., 1889. P. 23.

498

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France, enrichie des plus notables occurrences [ «sic»] survenues ez provinces de l’Europe et pays voisins… depuis l’an 1550 jusques à ces temps. T. I–II. La Rochelle, 1581. T. II. P. 87;

Dauila H.-C. Historia delle guerre civili di Francia. Venetia, 1745. Lib. V. P. 218.

499

Delalande A. Histoire des guerres de religion dans la Manche. P.;

Valognes, 1844. P. 73–74.

500

Le reveille-matin des François… // Archives curieuses. T. VII. P. 201. «Одни идут на мессу без всякой причины, и… богохульствуют, досадуют и тысячу раз проклинают свет; другие идут на мессу… против своего желания и насильно» («Les autres s’en vont à la messe de gayeté de coeur, et… blasphèment, despitent et renient mille fois le jour; les autres vont à la messe… contre leur gré et par force» etc.).

«Вы никогда не видели, — говорит Попелиниер, — столько верующих, столько четок, столько щедрот на церковные прорехи, столько свечей и других предметов благочестия, над которыми ни один священник не смеялся бы в открытую» («Ybus ne vites jamais tant de croisez, tant de patenotiers, tant de largesses aux trous des églises, tant des chandelles et autres telles devotions catholiques dont aucuns prestres se rioient ouvertement»). — La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 80.

501

Герши (Guerchy) и кто-то из буржуазии. См.: Archives curieuses. T. VII. P. 61; и письма Пакье по поводу резни: Les Lettres d’Estienne Pasquier. P., 1619. Lib. V. P. 309.

502

См. перечисление брошюр, вышедших в 1572 г., после резни: Le Long J. Bibliothèque historique de la France, contenant le catalogue de tous les ouvrages tant imprimés que manuscrits qui traitent de l’histoire de ce royaume ou qui y ont rapport, avec des notes critiques et historiques… P., 1719 (règne de Charles X).

503

Dinothi R. De bello civili gallico religionis causa suscepto. Basileae, 1582. Lib. VI. P. 342: «Ubi minor aut nulla omnino caedes facta, ibi major defectio fuit».

504

См.: Requeste de ceux de Languedoc au Roy // Mémoires de l'estât. T. II. P. 370 ff.

505

См.: Relations des ambassadeurs vénitiens sur les affaires de France au XVIe siècle / Rec. et trad. M. N. Tommaseo. T. I–II. P., 1838. T. I. P. 486 ff.

506

Ibid.

507

Cм.: Vallet de Viriuille A. Histoire de l'instruction publique en Europe, et principalement en France, depuis le christianisme jusqu’à nos jours: universités, collèges, écoles des deux sexes, académies, bibliothèques publiques… Р., 1849; Savigny F. С. von. Geschichte des rômischen Rechts im Mittelal-ter. Bd. I–VII. Heidelberg, 1834–1851; Taillandier A.-H. Nouvelles recherches historiques sur la vie et les ouvrages du chancelier de L’Hospital. P., 1861 et al.

См. также: Лучицкий И. В. Мишель Лопиталь и его деятельность по отношению к французским религиозным партиям XVI в. // Университетские известия. Киев, 1871. № 10. Ч. 2. Отд. 2. С. 1–28.

508

Relations des ambassadeurs vénitiens… T. I. P. 484, 486: «Li mercanti sono favoriti et accarezzati».

509

См., например, в «Истории Рошели» отношения буржуазии и черни к власти: Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle et du pays d’Aulnis. T. I–II. P., 1756–1757. T. I. P. 309 ff.

510

Recueil général des anciennes lois françaises, depuis l’an 420 jusqu’à la Révolution de 1789 / Ed. A. Isambert et al. T. I–XXIX. P., 1821–1833. T. XIV. P. 189 ff.

511

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… P. 351–352.

Cp.: Mémoires de l’estât. T. II. P. 21 b;

Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes. T. I–VII. P., 1750–1758. T. IV.

512

См. донесения M. Кавалли в кн.: Relations des ambassadeurs vénitiens… T. I. P. 270, 272.

513

См. донесения венецианского посла G. Capello в кн.: Relations des ambassadeurs vénitiens… Vol. I. P. 386;

См. там же донесения послов Дж. Микиеле (Р. 402), М. Суриано (Р. 482), а также донесения Липпомано, Барбаро, Джустиниани и др.

514

Machiavelli N. Opere minori. Firenze, 1852. P. 196: «Sono i popoli di Francia umili e ubbidientissimi, e hanno in gran venerazione il loro re».

515

См. решение городского совета города Милло в 1562 г.: Gaujal М. A.-F. Essais historiques sur le Rouergue. T. I–II. Limoges, 1824–1825. T. II. P. 391: «La ville… a esté de toute ancienneté au Roi de France et est encore, car nous avons la fleur delys dans le couer engravée».

516

Lenient Ch. La Satire en France au Moyen âge P., 1859. P. 325.

517

Relazioni degli ambasciatori veneti al Senato; raccolte, annotate / Ed. E. Alberi… Vol. I–XV. Firenze, 1839–1863. Vol. IV. P. 294: «Convengono per nécessita etiam che intrinsecamente non lasciassero le loro opinione, obbedire e non scostarsi dalla volonta del Re, se vogliono goder dei premi, degli onori et degli utili che vengono da lui, essendo il Re, corne è, assoluto monarcha, perche siccome a quelli che ha in grazia e largo remunerazione, cosi a quelli che sono sprezzati e lasciati da lui, e che ha in disgrazia, son puo succéder lor' maggior hanno ne maggior infelicità. E i francesi sono tali che non possono, non vogliono e non saprian vivere fuor di Francia, perché non cognoscono altro Dio che il Re, adorando la plebe in ginocehioni quando passa, non altrimenti come Dio». Донесение 1572 г., после резни.

518

Mémoires de l’estât. T. I (lettre de Carpentier).

519

Ibid. P. 451.

520

Ibid. P. 450–451.

521

«Estions d’avis de changer les lances en coulters et les espeés en besches».

522

Mémoires de l’estât. T. I. P. 453.

523

Ibid. P. 458 b ff.; 461 ff.

524

См.: Лучиукий И. В. Гугенотская аристократия и буржуазия на юге Франции. Киев, 1870. С. 1 и сл.

525

Dévie С., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. I–XV. Toulouse, 1871–1876. T. VIII. P. 358, n. 37. P. 65.

526

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. II. P. 91 b.

527

Перечислять авторитеты мы считали совершенно излишним. В каждой истории провинции, даже города, можно найти массу примеров, подтверждающих нашу мысль.

528

Ulysse R. Cabinet historique. T. I–XXIX. P., 1854–1883. T. IV. P. 203 ff.: T. VIII. P. 46 ff.

529

Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes. T. V. P. 10 ff., n. 1;

Dévie C., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 31 ff.

530

Dévie С., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 25, n. 2.

531

Ibid.

532

Cathala-Cature M. Histoire politique, ecclésiastique et littéraire du Querci. T. I–II. Montauban, 1785. T. II. P. 4.

533

Mémoires de l’estât. T. II. P. 176 b.

534

Mémoires d’Achille Gamonin // Collection Michaud. T. VIII. P. 614–615.

535

Dévie C., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 72.

536

Ibid. T. IX. P. 76.

537

Lettres et dépêchés originelles de marquis de Villars. — Рукопись Императорской Публичной Библиотеки. Письмо под № 18, от 18 октября. «Il n’y a rien de plus certain que grande quantité de ceulx de la nouvelle opinion font démonstration de se repantir de ce qu’ils ont faict pour le passé. Despuis que je suis en ces quartiers, ceulx de Brageyron S. Foy…, Clayran, ou il n’y avoict poinct des catholiques, ou si peu que rien, la pluspart vont à la messe et se contiennent en leurs maisons sans vouloir adherer aux ceux de Mon-tauban. Au contrere aulcungs m’advertissent de ce qu’ils peuvent aprandre qui sont contre le service de Votre Majesté».

538

Mémoires de l’estât. T. II. P. 191 b;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 108.

539

Ibid.

540

Ibid.

541

Dévie C., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 76.

542

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle du sieur d’Aubigné. T. I–II. Maillé, 1616–1620. T. II. P. 28;

Monlczun J.-J. Histoire de la Gascogne depuis les temps les plus reculés jusqu’à nos jours. T. I–VII. Auch, 1846–1850. T. V. P. 387.

543

Aubigné Th. A. d'. L'Histoire universelle du sieur d’Aubigné. T. II. P. 28;

Monlezun J.-J. Histoire de la Gascogne depuis les temps les plus reculés jusqu'à nos jours. T. V. P. 387.

544

Ibid.

545

Ibid.; Poeydavant Abbé. Histoire des troubles survenus en Béarn dans le XVIe et la moitié du XVIIe siècles. T. I–III. Pau, 1819–1821. T. I. P. 133, 177, 210, 217–220, 227 ff.;

Olhagaray P. Histoire de Foix, Béarn et Navarre, diligemment recueillie, tant des précédents historiens que des archives desdites maisons. P., 1609. Livre III.

546

Monlezun J.-J. Histoire de la Gascogne…;

Poeydavant Abbé. Histoire des troubles survenus en Béarn… T. II. P. 58–59.

547

См. приведенное выше письмо Виллара.

548

Mémoires de l’estât. T. II. P. 21;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 107.

549

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 107;

Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes. T. V. P. 71 ff.

550

Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes. T. V., et preuves № XVI, deliberations prises à Nismes après le massacre (P. 80 ff.).

551

Ibid. T. V. P. 84–85;

Borrel A. Histoire de l’église chrétienne réformée de Nismes depuis son origine jusqu’à nos jours. Nismes, 1844. P. 79 ff.

B «Mémoires de l’estât» дело рассказывается иначе. По их донесениям проповеди были отменены лишь днем и продолжались ночью. Так как в протоколах заседаний городского совета нет подобного постановления, то их донесение не может быть признано справедливым. Очень возможное дело, что проповеди могли продолжаться ночью, но тайно и, так сказать, противозаконно:

Mémoires de l’estât. T. II. P. 24 b;

La Popelini'ere H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 107 b;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis et reipublicae in regno Galliae. Vol. I–II. S. 1., 1577–1589. Vol. I. L. XI. P. 73a;

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle des mémoires particuliers relatifs à l'histoire de France. T. I–LXXXVII. L., 1785–1791. T. VI. P. 487 (далее — Collection universelle).

552

Mémoires de l’estât. T. II. P. 176 ff. (см. замечание о характере сообщаемых этим источником сведений в моей книге «Гугенотская аристократия и буржауэия на юге»);

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 114;

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 38;

Le Bret H. Histoire de la ville de Montauban. T. I–II. Montauban, 1668. T. II. P. 64 ff.;

Mary-Lafon J.-B. Histoire d’une ville protestante. P., 1862. P. 75;

Cathala-Coture M. Histoire politique, ecclésiastique et littéraire du Querci. T. II. P. 4 ff.

553

Cathala-Coture M. Histoire politique, ecclésiastique et littéraire du Querci;

Le Bret H. Histoire de la ville de Montauban. T. II. P. 64.

554

Постановление Совета от 6 сентября:

Mary-Lafon J.-B. Histoire d’une ville protestante. P. 76;

Cathala-Coture M. Histoire politique, ecclésiastique et littéraire du Querci. T. II. P. 4;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 114.

555

Mémoires de l’estât. T. II. P. 176 b.

556

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 114.

557

Ibid.; Mary-Lafon J.-B. Histoire d’une ville protestante (и другие, опирающиеся на мемуары, неизданные lame);

Aubigné Th. A. d'. L'Histoire universelle… T. II. P. 38–39.

558

Mémoires de l'estât. T. II. P. 177;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 114.

559

Ibid.; Dévie C., Vaissctte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 72–73.

560

Ibid.

561

Gaujal M.-A.-F. Essais historiques sur le Rouergue. T. II. P. 424.

562

Mémoires de l’estât. T. II. P. 176 b: «Ceux de Montauban et autres lieux ne faisoient garde ouvertement, de peur de contrevenir à la volonté du Roy».

563

Mémoires de l’estât. T. II. P. 21;

Serres J. de. Inventaire général de l’histoire de France, depuis Pharamond jusques à la majorité de Louys XIII… Genève, 1645. Comm. Lib. XI. P. 72 (повторяет ту же фразу. Как и Попелиниер, он пользуется постоянно этими мемуарами при рассказе о событиях с 1572 г. до смерти Карла IX (1574).

564

Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes. T. V. P. 71 et preuves. № XVI. P. 80.

565

Ibid.

566

Ibid. P. 80.

567

Ibid. P. 81.

568

Ibid.: «…pour usez de l’auctorité que le roy luy a donnée en cette senes-chaussée, pour la tranquillité et pacification d’icelle (ville) soubz l’obeissance de sadicte Majesté».

569

Ibid.: «La ville… (sera) garantie des trobles et tumulte, vivans les habitans soubz l’obeissance du Roy».

570

Ibid. P. 83.

571

Ibid., preuves. P. 83–84.

572

Ibid.: «B. Corcone, de l’advis desdicts sieurs consuls, et que le plustot on fasse vuyder les estrangiers, qui sont en grand nombre de tous estaz…. declarant que toute la principalle criante qu’il aye est desdicts estrangiers.» (P. 84).

573

Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes. T. V. P. 74.

574

Ibid. P. 75.

575

Ibid, preuves. P. 85.

576

Ibid. P. 86: «Protestons et déclarons que comme nous avans esté toujours très-humbles, très-obeissans et fidelles subjectz de sa majesté, prestz et résolus d’exposer nos personnes et biens pour son service, aussi sommes encores et serons à jamais en la mesme bonne et résolue devotion etc.»

577

Менар в одном из своих примечаний (Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes. T. V. P. 13 ff.) отвергает как вполне недостоверный рассказ Де-Ту (Histoire universelle. T. VI. Lib. 53. P. 485), подтверждаемый, впрочем, «Mémoires de l’estât», Попелиниером и другими, насчет требований Жуайеза сдать город. Он отвергает, вполне справедливо, существование речи, приписываемой Клозоину (Clausonne). Но его основания вообще далеко неубедительны. Если Клозонн и не говорил речи, если он, как видно из протоколов веча за сентябрь, заявлял монархические чувства, то факт переговоров этим ие устраняется. Менар приводит протоколы лишь до 3 октября. С З октября по 25 ноября у него нет в приложениях ни одного протокола. Как кажется, они не сохранились. К началу ноября, по словам Менара, в Ниме начинается открытое восстание, и горожане отказывают Данвилю (Damville), назначенному главнокомандующим, в принятии гарнизона. Но что совершалось в городе в течение всего октября? На это Менар не дает ответа. А между тем предложение Даивиля и отказ горожан показывают, что цель правительства заключалась в подчинении Нима (того же оно требовало и от других городов). Жуайез в письме своем от второго октября угрожает городу объявлением, а город отказывает. Что мог и должен был предпринять Жуайез? Правительство вообще старалось прибегать к мирным средствам, к переговорам. Так поступало оно по отношению, например, к Рошели. Очень вероятно, что и здесь, в Ниме происходило то же, хотя, разумеется, утверждать несомненность данных, приводимых Де-Ту и другими, нельзя. Мы и представляем их в виде предположения.

578

Mémoires del’estat. T. II. P. 21 etc.;

La Popclinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 107;

Serres J. de. Commentarium de statu religions… L. XI. P. 72 etc.;

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle T. VI. P. 485 ff.

579

Mémoires de l’estât. T. II. P. 24, 22b–23 и сл.;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 107;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… L. XI. P. 73 b ff.

580

Mémoires de l'estât. T. II. P. 191 ff.

581

«Communis tamen qauedam fere vagabatur inter… hominess consternatio». «In urbibus etiam illis, quae Regiis praesidiis aditum nondum praebuerant, dissensions acerrime vigebant: civesque variis studiis distracti, non tam regia praesidia detectare, quam tempus eludere videbantur, ut commodiorem aufugiendi aut gratiae facullatem pro se quisque consequeretur. Haec erat communis oppidianorum voluntas» (Serres J. de. Commentarium de statu religionis… L. XI. P. 64, 66).

582

Mémoires de l’estât. T. II. P. 19 ff.;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 88b-100;

Serres]. de. Commentarium de statu religionis… L. XI. P. 65.

583

Ibid.

584

Vi del L. Histoire du connestable de Lesdiguières contenant toute sa vie-Grenoble, 1650. P. 31 etc.;

Haag E. La France protestante. T. I–X. P., 1846–1859. T. II. P. 371.

585

См. y Хаага под приведенными именами.

586

Bouille R. Histoire des ducs de Guise. T. I–IV. P., 1849–1850. T. II. P. 508, 517.

В брошюре «Diiscours bizarre» (1572), напечатанной в книге Буйе, говорится: «Ils (Guise) ont donné occasion aux Huguenots de croire qu’ilz ne leur en veulent tant comme l’on crie, car ilz en ont sauvé beaucoup et des grands seigneurs et des plus apparents etc.» (Ibid. P. 518).

587

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 23.

588

Haag E. La France protestante. T. VIII. P. 341;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 67.

589

Reveil-matin // Archives curieueses. T. VII. P. 172.

590

Mémoires de l'estât. T. II (réponse de Furnesterus).

591

Mémoires de l’estât. T. I;

Toscain // Archives curieueses. T. VII. P. 55.

592

В Mo явилось 15 дворян (по призыву Гиза), столько же в Реймс, 2 — в Труа, 6 — в Саис, 7 — в Провен. Из окрестностей Лангра, Шомона, Бар-сюр-Оба явилось лишь 3 человека.

См.: Bouille R. Histoire des ducs de Guise. T. II. P. 525–526.

593

Raynal L. Histoire du Berry depuis les temps les plus anciens jusqu’en 1789. T. I–IV. P.;

Bourges, 1844–1847. T. IV. 1 part. P. 113.

594

Discours bizarre, publié et semé à Paris et par tout (1572). Цит. no: Bouille R. Histoire des ducs de Guise. T. II. P. 517–519: «Les coeurs de la noblesse et du peuple sont… aliénéz de la maison de Valois… Les Huguenots (sont)… desgouté en toute sorte de la maison de Valois».

595

Extraits d’un Discours mutin (1572). Цит. no: Bouille R. Histoire des ducs de Guise. T. II. P. 519. Королева-мать и др: «avait fait plus de mal que firent jamais ensemble tous les Lorraines et les Guises».

596

Ibid. P. 518.

597

Mémoires de l’estât. T. II. P. 72 b (réponse de Zacharie Fumesterus).

598

Ibid.

599

Ibid.

600

Ibid. P.73.

601

Ibid. P. 95.

602

Ibid. Р. 74 b.

603

Ibid. P. 76.

604

Ibid.

605

Ibid. P. 46–47, 90–91.

606

Ibid.

607

Ibid. P. 92.

608

Ibid.

609

Discours sur le port d’armes // Mémoires de l’estât. T. II. P. 52 b ff.

Cp.: La Popelirtiàre H. L.-V. L'Histoire de France… T. II. P. 200.

610

Delalande A. Histoire des guerres de religion… P. 74;

Capefigue J.-B.-H.-R. Histoire de la Réforme, de la Ligue et du règne de Henri IV. T. I–VIII. P., 1834–1835. T. III. P. 260.

611

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 147 b.

612

Capefigue J.-B.-H.-R. Histoire de la Réforme… T. III. P. 260.

Карл писал между прочим, что «слышал, что сир Монгомери уединился в своем доме на побережье Нормандии и следует опасаться того, что ои возбудит моих подданных к восстанию и соберет гугенотов» («qu’il avait entendu dire que le Sieur de Mongomery s’étoit retiré en ses maisons du costé de Normandie où il est à craindre qu’il émeuve mes subjects et assemble ceux de la religion»).

В другом месте он говорит: «…y него было несколько предупреждений относительно определенных дел, которые замышлял в Англии Монгомери» («qu’il avait plusieurs avis de certaines choses que machinoit en Angleterre Mongomery»). — Ibid.

613

Capefigue J.-B.-H.-R. Histoire de la Réforme… T. III. P. 274.

614

Les Mémoires de messire Michel de Castelnau, seigneur de Mauvissière, illustrés et augmentés de plusieurs commentaires et manuscrits… / Ed. J. Le Laboureur. T. I–III. Bruxelles, 1731. T. III. P 265 ff. (Additions aux mémoires de Castelnau).

Карл сам писал Елисавете длинные письма, в которых упрашивал ее вступить с ним в союз.

615

Davila Н.-С. Historia delle guerre civili di Francia. Venetia, 1745. Lib. V. P. 278.

Удалившиеся в Германию старались «внушить подозрение и недоверие к действиям короля Франции» («a mettere in sospetto е in mala fede l’attioni del re di Francia»), а бежавшие в Швейцарию — «отложиться от древней конфедерации, которую они (кантоны) образовали с Францией» («a disunirsi dall’antica confederatione, che avevano (cantoni) con la corona di Francia»).

Cp.: La Popelinière H. L.-V. L'Histoire de France… T. II. Lib. 34.

616

Capefigue J.-B.-H.-R. Histoire de la Réforme… T. III. P. 189 ff.

Cp.: Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 443.

617

Capefigue J.-B.-H.-R. Histoire de la Réforme… T. III. P. 272–273.

618

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 144 b.

619

См. донесения венецианского посла Микиеле: Relations des ambassadeurs vénitiens… T. I. P. 406, 408.

620

См. донесения венецианского посла Суриано: Ibid. P. 484.

621

Подробности см. в кн.: Лучицкий И. В. Гугенотская аристократия и буржуазия на юге Франции. Киев, 1870. С. 1 и сл.

622

Dévie С., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 76.

623

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 101 b: «Plusieurs de ces villes se laissèrent manier à la cousturnée, par le plaisir et volonté des Gentils-hommes voysins qu'elles y establirent gouverneurs».

624

Amiable remonstrance au Lyonnais // Mémoires de l’estât. T. I. P. 425.

625

Ibid.

626

Mémoires de l’estât. T. I. P. 430.

627

Brieve remonstrance aux Francois révoltés // Mémoires de l’estât. T. I. P. 436 b.

628

Ibid. P. 432 b.

629

Ibid. Р. 437 Ь.

630

Brieve remonstrance aux Francois révoltés // Mémoires de l’estât. T. I.. P. 439 b.

631

Ibid. P. 440.

632

Gaujal M.-A.-F. Essais historiques sur le Rouergue. T. II. P. 425.

633

Рассказ составлен на основании донесений:

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 23;

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle T. VI. P. 412;

Sully M. B. de. Economies royales // Collection Michaud. T. XVI. P. 17 ff.

634

Он состоял из собственно монлюковского отряда и 4-х отрядов: Фонтениля, Торена, Вердюиэана и еще четвертого.

См.: AubignéTh. A. d’. L’Histoire universelle…

635

Mémoires de l’estât. T. II. P. 176–177;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 114.

636

Ibid.

637

Lettres et dépêchés originelles de marquis de Villars.

Рукопись Императорской Публичной Библиотеки. Письмо от 7 октября под № 12;

Dévie С., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 78–79.

638

Письмо это помещено в кн.: Mary-Lafon J.-B. Histoire d’une ville protestante. P. 77–79. «Demeurant fermes et invariables, tenez vous à l’edit de la paix».

639

Ibid. P. 77.

640

«Gardez vous d’être étonnés par aucunes menaces et séduits par aucunes promesses des tyrans» (Ibid.).

641

Ibid. P. 78.

642

Ibid.

643

Ibid.: «Вам предстоят трудные и серьезные битвы»; «Не сомневайтесь в том…, что Бог хорошенько отомстит и вскорости…, породив какого-то освободителя»; «Бог на Вашей стороне» («Grands et difficiles combats vous sont apprêtés»; «Ne doutez… que Dieu ne venge bien et dans peu… suscitant quelque libérateur»; «Dieu est de votre coté»).

644

Le Brel H. Histoire de la ville de Montauban. T. II. P. 64.

645

Archives du chapitre (10 Oct. 1572). Mary-Lafon J.-B. Histoire d’une ville protestante. P. 76, n. 2.

646

Le Brel H. Histoire de la ville de Montauban. T. II. P. 66.

647

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 101 b.

648

Cathala-Cature M. Histoire politique, ecclésiastique et littéraire du Querci. T. II. P. 11.

649

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… P. I c.;

Le Bref H. Histoire de la ville de Montauban. T. II. P. 64 ff.

650

Le Bref H. Histoire de la ville de Montauban. T. II. 68 ff.

651

Gaujal M.-A.-F. Essais historiques sur le Rouergue. T. II. P. 424.

652

Lettres etc. de Villars. Рукопись Императорской Публичной Библиотеки: «Sire! A ce que j’ay peu entendre par les advertissments qu’on m’a donné de divers endroicts despuis deux jours que je suis arrivé en ce pays, je me doubte que ceulx de vos villes de Montauban, S. Anthonin et Milhau sont délibérés ne recepvoir auculng garnison par ce que, a ce qu’on m’a escript, ils se renforcent et fortifient. S’il est aussi ils pourront donner beaucoup de fascherie a cepays et brasser plusieurs entreprinses grandement prejudiciables au service de Votre Majesté».

653

Ibid. Письма под №№ 13,14,15:

«Sire! Ceulx de la nouvelle opinion qui occupent Montauban et aultres villes et chasteaux, saccagent, pillent et tuent les catholiques et pour (sic) leur force resjoient aux Montauban ceulx qui s’y veulent retirés de leurs adjoincts, de sorte qu’il n y a plus moyen de rompre leurs entreprinses que par armes» (№ 13).

«Monseignor! (герцог Анжуйский) Je vous ay fact entendre par S. de Comusson la mauvaise volonté des vostres villes de Montauban, S. Anthonin et Milhau, desquels a mon advis ne changeront jamais que par force, continuant tous les jours apeller leurs vosins et prendre prisoner et surprendre le plus qu’ils peuvent des places, où ils se fortifient» (№ 15).

654

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 478–479;

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 39;

La Popeli-nière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 114;

Doric C., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 79.

655

Ibid.

656

Caujal M.-A.-F. Essais historiques sur le Rouergue. T. II. P. 424.

657

Dévie C., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 79.

658

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 87.

659

«Sage, vertueux, aymant la discipline miliraire». Serres J. de. Inventaire général de l’histoire de France, depuis Pharamond jusques à la majorité de Louys XIII… Genève, 1645. P. 725;

Haag E. La France protestante. T. VII. P. 115.

660

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 114.

661

Ibid.

662

Haag E. La France protestante. P. 468. Говорят, что Монклар отказался от кальвинизма и даже хотел отправиться в Монтобан, для увещания жителей подчиниться власти короля.

663

Dévie С., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 76.

664

Определяя время собрания, необозначенное у Vaisset’a (T. IX. Р. 79), я опирался на неизданное письмо Виллара от 18 октября следующего содержания: «Ceulx de Montauban etc, continuent ce cours: piller et surprendre vos places… Le Sieur de Serinhac commande au Montauban, le baron de Panat en Milhau… Ces gens font des(s) mandemens à vos bons subjects et faict (sic) toute demonstration de guerre» (письмо под № 18). «L’on tient que Serinhac est leur chef» (письмо под № 19 от 22 октября).

665

Dévie С., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc;

La Popeli-nière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 114.

666

Ibid.

667

Dévie С., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 79;

Haag E. La France protestante. T. III. P. 244 (Art. Castelpers);

Caujal M.-A.-F. Essais historiques sur le Rouergue. T. II. P. 424.

668

Caujal M.-A.-F. Essais historiques sur le Rouergue. T. II. P. 425.

669

Ibid. P. 424–425.

670

Haag E. La France protestante. T. VIII (art. Rabastens). P. 341.

671

Dévie C., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 78–79.

672

«Горожане Монтобана и других городов, — писал Виллар 22 октября, — говорят, что они предпочли бы умереть все вместе, защищая свои жизни всеми возможными и невозможными средствами, чем отдаться в руки своих убийц» («…qu’ils ayment mieulx mourir ensemble deffandant leurs vyes de plus qu’ils pourront que de se metre entre les mains de leurs meurtriers»).

673

Письмо под № 19.

674

Письмо под № 35, датированное ноябрем.

675

«L’effori de ce qui est faict à Bordeaux et ailleurs a esté si grand que grande quantité de vos subjects se sont retirés en Beam et ont faict semblant de faire des courses sur la frontière de Bigorre, de façon que les villes de Tarbes et Baignars m’ont envoyé demander le gouverneur et garnison, ce que je leur ay incontinent baillé»— Ibid, (письмо от 22 октября, № 19).

676

Письмо от 5 ноября, № 31, ср. № 28, от 24 ноября. «Ils tiennent de propossi maischants et malheureux qu’ils ne fault s’attendre qu’ils fassent rien de bon».

677

Le Bret H. Histoire de Montauban. T. II. P. 66–67.

678

Ibid.;

Dévie C.. Vaissètte f. Histoire générale de Languedoc. P. 79;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. IL P. 114.

679

Gaujal M.-A.-F. Essais historiques sur le Rouergue. T. II. P. 426.

680

Dévie C., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 84.

681

Olhagaray P. Histoire de Foix, Béarn et Navarre, diligemment recueillie, tant des précédents historiens que des archives desdites maisons. P., 1609. Lib. III. P. 637.

682

Ibid. P. 636 ff.

683

Ibid.;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 191b etc.

684

Перечисление городов, принадлежащих гугенотам, находятся в истории Попелиниера (Ibid.) и в «Mémoires de l’estât».

685

Ibid.

686

Lettres etc. de Villars. Письмо под № 19: «Sire! Je crains merveillesement d’importuner V-tre M-té de vous escrire si souvent, l’occasion se présente; vouyant aux Montalbanais et aultres leurs confederez, si obstinés que quelque chose que leur puys remonstrer, ils ne veulent se remectre à ce qu’ils doibvent. Je leur ay souvent faict entendre le mescontentement que V-tre M-té avoit de ce qui est faict pardessus, à mon advis tres-mal à propos». В письме от 5 ноября: " Je me suys apperçeu que despuis quelque temps ceulx de l’oppinion nouvelle se tiennent plus rogues et fiers que ils n;avoient accoustument, mesme ceulx qui avoient abjuré despuis peu de jours» (№ 31).

687

«Oppinion qu’on sceut prendre sur eulx la moindre place, qu’ils tiennent, sans artyllerie, l’on se tromperait» (№ 28).

688

Paulin et Monclar.

689

См. переписку Брантома с королем: Oeuvres du Seigneur de Brantôme, contenant les vies des dames illustres françoises et étrangères. T. I–XV. La Haye, 1740. T. 15.

Cp. письмо Виллара (рукопись Императорской Публичной Библиотеки, письмо под № 19).

690

«Большая часть гугенотской знати бездействует» («La plus part de la noblesse huguenote ne bouge»). Об одном из них, де ла Касе, Виллар выражается следующим образом: «До сих пор он вел себя мудро; он обещает и впредь вести себя, как многие другие» («jusques ucy il est conduict sagement; il promet continuer comme beaucoup d’aultres fon)t»; a другие — «за мир» («sont personnes de la paix»). — Письмо № 19.

«Я предохраняю, — писал он 16 октября, — знать и других настолько, насколько это возможно, все время предоставляя им охранные грамоты. На самом деле, многие не выходят из своих домов, другие удаляются в эти три несчастных города» («Je ne laisse d’assurer le plus qu'il me possible la noblesse et aullres, leur baillant tous les jours les sauvegardes. De vray beaucoup ne bougent de leurs maisons, d’aultres se retirent a ces trios malhereuses villes»). — Ibid. № 15.

691

Requeste de ceux de Languedoc au Roi // Mémoires de l'estât. T. II. P. 373.

692

Ibid. P. 372 b.

693

Requeste de ceux de Languedoc au Roi // Mémoires de l’estât. T. II. P. 373.

694

Ibid.

695

Lettres et dépêchés du connestable de Montmorancy et ses descendants. Рукопись Императорской Публичной Библиотеки, № 103. «Perte, ruine et stérilité» (письмо под № 45).

696

«Comme ils font tous les jours les forces assemblées, je ne faudray incontinent m'aprocher près d'eulx» (№ 15).

697

«Ils se vantent de me venir combattre» (Ibid.).

698

Еще седьмого октября он писал: «…Вы знаете, Сир, что только полки Месье Монпезара, Сира де ла Валона готовы к войне, а у меня совсем нет пехотинцев» («Advenant que les affaires requestent de les constraondre et usez les forces, vous sçavez, Sire, que pardessus il n'y a des compagnies prestes que celles de M-r Monlpesar, S-r de la Valon et la miene, et que je n'ay point de gens de pied»). — № 12.

И это в то время, когда гугеноты могут «доставить значительное войско пригодных людей» («у faire aler une bonne troupe des bons homes»). — Ibid.

699

Ibid, (письмо под № 13).

700

См. письма от 15 и 16 октября (под №№ 13, 14, 15), 17 октября (№ 16,17), 22 окт. (№ 19) и т. д.

701

«У меня нет ни пушек, ни пороха, ни ядер. Пожалуйста, предоставьте мне тридцать пушек» («Je n’ay canons, poudre, boulets, ny canoniers. Faictes moy bailer, s’il vous plait, trente canons»). — Ibid. № 15.

То же повторяется и в письмах под № 13,14.

702

«Le principal me manque qui est très-necessaire, assavoir: les deniers et l’artyllerie» (письмо от 15 октября, № 13).

703

Ibid. № 13,15.

704

Ibid. № 17 (17 Oct.). «Pour Dieu, faictes moy bailer l’artyllere que je vous ay demande par deux de mes despesches».

705

Ibid. № 19 (22 Oct.). «J’ay grande faute d’artyllerye, sans laquelle l’on ne les peut gueres offencer. Il y a six canons a Bordealx dont l’ung est esvan-tré, les aultres mal montés et quasi poinct des munitions».

706

Ibid. № 15: «Ils m’ont contrainct faire leur des forces environ 50 enseignes des gens de peid, sans lesquels ils achèveront de prendre votre pays de Rouergue et Quercy» (16 Oct.).

707

Ibid. № 19 (22 Oct.). «Cependant les affaires vont a longueur qui est a mon très-grand regret». Cp.: Ibid. № 28.

708

«Monseignor! Je n’ay que 4 canons, peu de poudre et boulets» (№ 28).

То же повторяется и в письме от 24 ноября под № 27.

709

Mémoires de l’estât. T. II. P. 178;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 141 b;

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. Р. 605;

Давила преувеличивает успехи Виллара. См.: Davila Н.-С. Historia delle guerre civili di Francia. P. 221.

710

Ibid. Cp.: Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 63.

711

Mémoires de l’estât. T. II. P. 178.

712

«Ils le fortifient tous les jours, y mettent fortes garnisons, et croi que si l’on continue à ces longuerus, qu;ils fortifient Caussade de façon qu;elle se deffendra. On y use d’extreme diligence pour le mettre en defence» (письмо от 24 ноября). № 28.

713

Mémoires de l’estât. T. II. 178b;

La Popclinière H. L.-V. L’Histoire de France…

714

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 141 b.

715

Ibid.; Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 606;

Mémoires de l’estât. T. II. P. 179.

716

Lettres de Villars. Письмо от 15 октября. № 13.

717

AubignéTh. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 63.

718

Mémoires de l’estât; La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France…

Де Ту и Д’Обинье передают дело иначе. Они говорят, что герцог Анжуйский прислал Гуана в помощь Виллару, но что близ р. Дордонь он был разбит Гурдоном. T

hou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 606;

AubignéTh. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 63.

719

Mémoires de l'estât. T. II. P. 179 b.

720

Ibid.

721

Mémoires de l’estât. T. II. P. 22 b;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 107.

722

Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes. T. 7.

723

Ibid. (Preuves. P. 94–98).

724

«S’il est ainsi qu’elle (S. Majesé) vuelhe prester son nom et la main de sa justice aux injustes et inhumains conspirateurs de nostre mort, oppreseurs de nostre religion…, nous protestons d’en appelé et recourir à Dieu, qui est Die des vengeances, pere et [rotecteur des oppresés» (Ibid. P. 95).

725

«Pour nous oster la juste deffiance…, il y faut quelque aultre chose meilheure et plus ferme que la promesse des infidels qui la nous ontrompu» (Ibid. P. 97).

726

Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes. T. V. P. 77.

727

Ibid. (Preuves. P. 93. Col. 2).

728

Ibid. P. 77, 82.

729

Ibid.

730

Lettres et dépêchés du connestable de Monlmorancy et ses descendants. Рукопись Императорской Публичной Библиотеки, № 103.

Письмо из Бокэра от 24 ноября. «Ils (rebelles) occupent en шоп dit gouvernement pour le moing de soixante à quatrevingts villes ou forts. Leurs forces y sont grandes et tous les jours (ils) accroissent».

731

Articles accordés d’entre M-rs les magistratz, gouverneur, consulz et conseil de la vielle de Nysmes (Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes. T. V. (Preuves. P. 98–99). Постановление от 15 января 1573 г.).

732

Mémoires de l'estât. T. II. P. 187 b ff.;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 107 b.

733

Ibid.

734

Dévie C., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 77.

735

Mémoires de l’estât. T. II;

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 488–491;

Dévie C., Vaissètle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 77;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France…

736

Mémoires de l'estât. T. II.

737

Mémoires de l’estât. T. II. P. 189 b et al.

738

Ibid.

739

Dévie C., Vaissètle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 77.

740

Ibid. P. 83.

741

Haag E. La France protestante. T. 1.

742

Serres J. de. Inventaire général de l’histoire de France, depuis Phara-mond jusques à la majorité de Louys XIII… Genève, 1645. Lib. XI. P. 93: «Religiosi occitani incipient de rebus suis certiori ordine ac consilio adminis-trandis serio cogitare. Nam quod ad prima ilia instaurationis initia, militares hominess non ex illustribus locis, sed mediocribus familiis fere nati, aequa potestate suum unusquisque praesidium regebat, multae dissensions inter eos oboriebantur, quum alii aliis parère nollent, ut fere est Gallorum ingenium singularis administrationis amans».

См.: Лучицкий И. В. Гугенотская аристократия и буржуазия на юге Франции. Киев, 1870, главу шестую, где объяснены причины, вследствие которых я приписываю нимскому собранию составление устава.

743

Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes. T. V.

Cм.: Preuves: Reglement des religionnaires touchant la discipline eccléssiastique, militaire et politique. Art. I–II (помещенные также y Попелиниера и в «Mémoires de l’estât»).

744

Ibid. Art. IV.

745

Ibid. Art. III.

746

Ibid. Art. III.

747

Ibid.

748

Ibid. An. IV.

749

Ibid. Art. VI.

750

Ibid.

751

Ibid. Art. VII.

752

Reglement des religionnaires touchant. Art. I.

753

Ibid. Art. XI. Впрочем по статье XII дозволялось в случае затруднительных сообщений между городами каждому совету приступать к выбору главы отдельно и посылать голоса в совет того города, который будет назначен местом выбора.

754

Ibid. Art. XIII.

755

Ibid. Art. XIV.

756

Ibid. Art. XV, XVI.

757

Ibid. Art. XXII.

758

Ibid. Art. XXXII.

759

Reglement des religionnaires touchant. Art. XXXI.

760

Lettres et dépêchés du connestable de Montmorancy et ses descendants. Рукопись Императорской Публичной Библиотеки, письмо от 24 ноября 1572 г., под № 47: «Je n’ay pas le moyen d’y reserver, si ce n’est qu’il plaise à sa dicte M-té me le donner, I asuppliant très-humblement se souvenir que comme je luy ay escript qu’à mon gouvernement je n’ay trouvé que cinq companies des gens de pied de soixante homes chascune soubs le regiment de M-г de St.Geran qui encores en avoict tiré les meylleurs homes avec luy en Brouage» (то же и в дублете под № 49).

761

Ibid.: «II… m’y faille pour le moingts une armee de 10 ou 12 mille homes de pied et une bateriye de 18 ou 20 pieces d’artylelrye».

762

Dévie C., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 80.

763

Ibid. P. 70.

764

Ibid. P. 74–75.

765

Ibid. P. 75.

766

Ibid. P. 80.

767

Desormeaux М., Ripault J.-L. Histoire de la maison de Montmorenci. T. I–V. P., 1764. T. III. P. 51.

768

AubignéTh. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 57.

Гугеноты объясняли назначение Данвиля тем, что правительство желало поселить взаимную ненависть между ним и гугенотами («Que ceux de la religion seroyent tellement envenimez contre ledit sieur Maréchal et les autres de son parti que cela les empecheroit de se joindre pour résister a eues des Guises et autres leurs ennemis communs»). — Mémoires de l’estât. T. II. P. 48.

769

Ibid.;

Dévie C., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 80–81;

La Popelinicrc H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 140 ff.

770

Mémoires de l’estât. T. II. P. 180 ff., 48;

Dévie C.. Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 81.

771

Ibid.

772

Mémoires de l’estât. T. II. P. 180 ff.

773

Dévie C., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 82.

774

Mémoires de l’estât. T. II. P. 48.

775

Dévie C., Vaissèiie J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 82;

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 600.

776

Dévie C., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 82–83.

777

Ibid.

778

Ibid.

779

Ibid.

780

Haag E. La France protestante. T. I. P. 118.

781

Deuic C., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 122.

782

Ibid. P. 259.

783

Ibid. P. T. II. P. 370 ff.

784

Ibid. T. IV. P. 457 ff.

Cp.: Moreri L. Le grand dictionnaire historique. T. I–X. P., 1759.

785

Mémoires de l’estât. T. II. P. 26;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… L. XI. P. 76.

786

Ibid. P. 77.

787

Haag E. La France protestante;

Videl L. Histoire du connestable de Lesdiguières contenant toute sa vie… Grenoble, 1650.

788

Haag E. La France protestante. T. II. P. 71.

789

Vi del L. Histoire de la vie du connestable de Lesdiguières… Ch. VIII. P. 34.

790

Ibid;

Haag E. La France protestante. T. II. P. 71.

791

Videl L. Histoire de la vie du connestable de Lesdiguières… Ch. VIII, IX. P. 34–36.

792

Ibid.

793

Videl L. HisLoire de la vie du connestable de Lesdiguières… Ch. IX. P. 37 ff.;

Haag E. La France protestante. T. II. P. 71.

794

Ibid. (Art. Pape, VIII. Col. etc.).

795

Haag E. La France protestante. T. II. P. 498. (Art. Bragarl).

796

Haag Е. La France protestante. T. IV. P. 463;

Oeuvres complètes de Pierre de Bourdeille seigneur de Brantôme / Publ. par L. Lalanne. T. I–XI. P., 1864–1882. T. XI. P. 151.

797

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… L. XI. P. 93 b ff.

798

Haag E. La France protestante. T. IV. P. 461;

Mémoires de l’estât. T. II. P. 190–191.

799

Ibid.

800

Ibid.;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 176;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. XI. P. 93–94.

801

Videl L. Histoire de la vie du connestable de Lesdiguières… Ch. X. P. 39 ff.

802

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 192.

803

Haag E. La France protestante. T. IV. P. 462.

804

Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nis-mes. T. V. P. 87;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 142.

805

Gaujal M.-A.-F. Essais historiques sur le Rouergue. T. II. P. 426.

От Руэрга были посланы: викарий Пана, пастор де Во и купец Ж. Бенуа. Возвратились назад 17 февраля.

806

Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes.

807

Gaujal M.-A.-F. Essais historiques sur le Rouergue. E. II. P. 427.

808

Доказательство, что собрание состоялось в мае, см. в кн.: Лучицкий И. В. Гугенотская аристократия… С. 61–62, примеч.

809

Л. Анке (Anquez L. Histoire des assemblées politiques des Réformés de France (1573–1622). P., 1859. P. 3) ошибочно насчитывает 5 округов.

Cp.: Dévie C., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 84;

Mémoires de l’estât. T. II. P. 17.

810

Dévie C., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 84.

811

Ibid. Cp.: Mémoires de l’estât. T. II. P. 17.

812

Ibid.

813

D'mothi R. De bello civili belgico libri VI… Basileae, 1586. P. 346.

814

Le Vassor M. Histoire de Louis XIII, roi de France et de Navarre… T. I–VII. Amsterdam, 1757. T. III. P. 246 ff.;

Bazin A. Histoire de France sous Louis XIII. T. I–IV. P., 1838. T. II. P. 87.

815

Ibid.

816

Lettres et dépêchés originelles du maréchal Biron. Рукопись Императорской Публичной Библиотеки. Письмо от 10 января 1573 г., № 31. «Monseigneur! L’importance est la où vous serez et ce que vous assulez (?), car prenant la Rochelle nul ne vous pourra résister, la faillant — tout se essaiera de vous résister. Parquoi il falloit tandre seullement à la prinse de ceste ville, car tout le demeurant ce n’est que amusement, d’aultan que ceulx dans les provinces n’ont gueres moyen de prandre places de resistance».

817

Discours sur les causes de l’execution (1572) // Archives curieuses. T. VII. P. 241.

818

Les lettres d’Estienne Pasquier, conseiller et advocat general du Roy à Paris, par lesquelles se voit plusieurs belles matières et grands discours sur les affaires de la France, concernantes les guerres civiles. Arras, 1598. Lib. V. P. 317.

819

Mémoires de Tavannes // Collection Michaud. T. VIII. P. 420.

820

См. карту Они, приложенную к первому тому книги Арсера (Arcè-ге L.-E. Histoire de la Rochelle et du pays dAulnis. T. I–II. P., 1756–1757. T. I) и план Рошели (Ibid. P. 569). С южной стороны находились болота: Мобек и св. Николая, к северу шел лес (св. Людовика), переходивший в твердую почву на северо-востоке, а затем с северо-западной стороны опять начинались соляные болота.

821

Географическое описание Рошели и исследование о постепенном расширении города см. в кн.: Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 88 ff.;

См. также: La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France, enrichie des plus notables occurrances ['sic»] survenues ez provinces de l’Europe et pays voisins… depuis l’an 1550 jusques à ces temps. T. I–II. La Rochelle, 1581. T. II. P. 116.

822

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 168.

Cp: Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de TAunis… T. I–VI. P., 1846. T. II. P. 5 ff.

823

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 179, 206 etc.;

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de TAunis… T. II. P. 253.

824

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 175, 176 ff.;

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de TAunis… T. I. P. 452 ff.

825

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 205.

826

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. II. P. 48 ff.

827

Ричард Львиное Сердце, восставший против своего отца Генриха II в 1174 г.

828

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. I. P. 67–69.

829

Arche. L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 209;

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de lAunis… T. II. P. 233, 239.

830

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 209.

831

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. II. P. 222 ff. Молеон приписал свое поражение (в 1266 г.) измене Рошели. «В то время, — говорит Массиу, — когда весь юг восстал против молодого Людовика, одни рошельцы оставались неподвижны среди национального восстания» (Р. 263).

832

Ibid. T. I. Р. 199 ff. В XIII в. была составлена следующая песня:

«Declivi littore ponti

Nobilis et fama toto celeberrima mundo

Divitiisque potens priscis et gente, superba,

Est Rupella»: Nie. de Braia.

(Стоящая на покатом берегу моря,

Знаменитая и прославленная во всем мире,

Сильная дедовским богатством и народом.

Надменная Рошель.)

(Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 209).

Cp.: Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. II. P. 68 ff.

833

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 209.

834

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. II. P. 167 ff.;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… TI. P. 193–198;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. I. P. 33 ff.

835

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. III. P. 79 ff.

836

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 260.

837

Ibid. T. I. P. 247.

838

La Popelinièrc H. L.-V. La Vraye et entière histoire de ces derniers troubles, advenus tant en France qu’en Flandres et pays circonvoisins, comprise en dix livres. Cologne, 1571.

839

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 256.

840

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. III. P. 280.

841

Ibid.

842

Ibid. T. III. P. 153 ff;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 260.

843

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. III. P. 186–187.

844

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 279.

845

Ibid.

846

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. III. P. 330 ff.

847

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 281.

848

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l'Aunis… T. III. P. 331.

849

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. III. P. 428.

850

Arccre L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 311.

851

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. IV. P. 18.

852

Ibid. P. 37 ff.

853

Barbot A. Inventaire des titres de la Rochelle (Ms.). Цит. в кн.: Mas-si ou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis…; Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 331 ff.

854

Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique des églises réformées au royaume de I'rance. T. I–III. Anvers, 1580. T. I. P. 88.

855

Haag E. La France protestante. T. I–X. P., 1846–1859. T. IV. P. 488. T. VIII. P. 433.

856

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 332.

857

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 335.

858

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. IV. P. 53 ff.

859

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 337 ff.

860

Ibid. T. I. P. 143; Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. IV. P. 262;

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de lAunis… T. IV. P. 55, 72 ff.

861

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 339 ff.

862

Ibid. T. I. P. 340 ff.;

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. IV. P. 83 ff.;

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle du sieur d’Aubigné. T. I–II. Maillé, 1616–1620. T. I. P. 144.

863

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 343.

864

Barbot A. Inventaire des titres de la ville de la Rochelle (Ms.). Цит. в кн.: Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 345.

865

Ibid.

866

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. IV. P. 91 ff.

867

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 349.

868

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. IV. P. 96.

869

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 354.

870

Ibid. T. I. P. 352 ff.;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. I. P. 33.

871

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 356.

872

Ibid. T. I. P. 359.

873

Barbot A. Inventaire des titres de la ville de la Rochelle (Ms.). Цит. в кн.: Аrcеre L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 371.

874

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 358.

875

Lettre de la Garde’a (31 Août). — La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 102.

876

Lettre du Roi (30 Août). — La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 103 b.

877

Де Ту так характеризует Анри: «Mercator, superioribus temporibus Colinii praefecti maris disciplina imbutus, homo non ita solerti ingenio, sed ad extrema consilia obfirmato, duris modbus». — Thou J.-A. de. Historiarum sui temporis ab Anno Domini 1540 ad anno 1607. Apud heredes Petri de la Rouiere. Avreliana, 1620–1630. Lib. LUI («bien affectionné à la religion et vigilant aux affaires de la ville»).

878

Mémoires de l’estât. T. I. P. 376: La Pbpelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. I;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 405;

Davila H.-C. Historia delle guerre civili di Francia. Venetia, 1745. P. 219.

879

Caurian P. De obsidione Rupellae. Цит. в кн.: Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 405.

880

Ibid. P. 406.

881

Davila H.-C. Historia delle guerre civili di Francia. P. 219;

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 32.

882

Davila H.-C. Historia delle guerre civili di Francia. P. 219;

Aubignc Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 32.

883

Haag E. La France protestante. T. III. P. 435.

884

Ibid.; La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 230. B 1576 г. он перешел в католицизм.

885

Haag E. La France protestante. T. IV. P. 433. По словам Попелиньеpa «Il estoit fort libre en paroles, taxoit tous homes sans espargner un seul».

886

Davila H.-C. Historia delle guerre civili di Francia. P. V. P. 219. «Cinquanta sette ministri, о predicanli, non cessavano di rifrincare e d’inanimire il popolo a voler constantamente difendersi fino alla morte».

887

Mémoires de l'estât. T. I. P. 401;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 104 ff.;

Tiou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 461;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. X. P. 68;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 40 ff. (на основании: Barbot A. Inventaire des titres de la ville de la Rochelle).

888

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 104.

889

Ibid.: Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 406–407.

890

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 104.

891

Ibid.

892

Ibid.

893

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. XI. P. 68–69;

Mémoires de l’estât. T. I. P. 381 ff.;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 104.

894

Агссгс L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 407 (на основании: Barbot A. Inventaire des titres de la ville de la Rochelle);

Mémoires de l'estât. T. I;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… et al.

895

Popelinière H. L.-V. L'Histoire de France… T. II. P. 104.

Cp. Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 32.

896

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 408–409;

Mémoires de l’estât. T. I. P. 388 ff.

897

Ibid.

898

Ibid.

899

Montluc В. de. Commentaries // Collection Michaud. T. IV. P. 342.

900

Brantôme P. Oeuvres complètes du seigneur de Brantôme… T. I–VIII. P., 1822–1823. T. X. P. 104–105.

Cp.: Ibid. T. X. P. 108.

901

Ibid.

902

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 33;

Brantôme P. Mémoires de Messire Pierre de Bourdeille, seigneur de Brantôme. T. I–X. Leyde, 1722. T. X. P. 111.

903

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 33;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 69 b. «Erant in urbe e primaries civi-bus qui Bironio faverent».

904

Brantôme P. Mémoires… T. X. P. 113. «Luy qui estoit un Capitaine ambitieux, je vous laisse à penser s’il est voulu eschapper ce bon morceau, s’il eust pu prendre».

905

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 465;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P 104 b;

Mémoires de l’estât. T. I. P. 422;

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. p. 33;

Dinolhi R. de Bello civili belgico libri VI… Basileae, 1586. P. 347;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 69 ff.

906

Сцена свидания описана у всех почти современных историков.

907

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. 11. P. 104 b;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 410–411 (no: Barbol A. Inventaire des titres de la ville de la Rochelle).

908

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 411;

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 465;

Dinolhi R. De bello civili belgico libri VI… P. 347;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Р. 70;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 104 b;

Mémoires de l’estât. T. I. P. 1 ff.

909

Arche. L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 411;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 105;

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 33;

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 465.

910

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 465;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… P. 411.

911

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… P. 411.

912

Ibid.;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 70.

913

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 413.

914

Ibid. У него подробно рассказаны все попытки Бирона войти вновь в сношения с городом, изменить решение коммуны.

915

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 33;

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 469;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 412.

916

Один раз только было нарушено это постановление, но когда уполномоченные узнали, что посол короля, Вижан, явился лишь по делу о допущении Бирона в город, что ему не дано иных полномочий, — они прервали переговоры.

917

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 421 (на основании рукописи мемуаров: Cauriaa P. De obsidione Rupellae).

См. о нем: Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… P. 570–571, n. II.

918

Mémoires de l’estât. T. II. P. 12 ff. «В город принесли более 30 тысяч бочек вина, — говорит Амос Барбо, — как это стало известно от тех, кто взимал у ворот пошлину — по 15 су за бочку» («On amena dans la ville plus e trente mille tonnaux de vin, comme on a su par ceux qui amassoient aux portes le droit de quinze sols par tonneau»). — Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 405.

919

Mémoires de l’estât. T. II. P. 28;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 418.

920

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 417.

921

Ibid.

922

См. перечисленных бежавших из Бретани у Хаага: Haag Е. La France protestante. T. I. P. 198.

Cp Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. X. P. 67.

923

Mémoires de l’estât. T. II. P. 29 ff.

924

Ibid.

925

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 404. «Les habitans, dont l’esprit ne se nourrissoit plus que de défiance et de soupçons, redoutaient la présence de ces étrangers; aussi leur annonçoient ils, par un air sombre, toute l’inquiétude qui les agitoit. Ces étrangers prirent sagement le parti de la retraite» (A. Barbot). Один из них, именно Беллевиль, в начале религиозных войн присоединился даже к армии Конде.

926

Mémoires de l’estât. T. I. P. 425;

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 469.

927

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 415.

928

Ibid. T. I. P. 423;

Mémoires de l’estât: «Ayant continué en ses mes-contentements et ne pouvant plus, à son avis, compatir avec quelques uns qui estoyent dans la Rochelle, S. Estienne se retira en Bretagne».

Cp.: Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 33.

929

Ibid. T. II. Р. 424.

930

Ibid.

931

Amyrault М. La Vie de François, seigneur de La Noue, dit Bras-de-fer… Leyde, 1661. P. 6–7.

Биография Лану y Хаага (см: Haag E. La France protestante. T. VI. P. 280 ff.) составлено исключительно по M. Амиро.

932

Amyrault М. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 8.

933

Haag E. La France protestante. T. VI. P. 282.

934

Amyrault М. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 69 ff.;

Аrcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 425 (Cm: Caurian P. De obsidione Rupellae commentarius);

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 475.

935

См. о нем: Moren L. Le grand dictionnaire historique. T. I–X. P., 1759;

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 72;

Mémoires d l’estât. T. II. P. 17.

936

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 72–73;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 426.

937

Ibid. T. I. P. 426–427.

938

Ibid.

939

Amyrault М. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 73–74.

940

Он считался одним из предместьев Рошели и находился к югу от города.

941

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 427; y Amyrault и в «Mémoires de l’estât» означен ноябрь и y Де Ту пятого ноября (Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. VI. P. 473). Так как Лану явился в Рошель уже в качестве губернатора в конце декабря, то более вероятно, что свидание в Тадоне происходило в том же месяце.

942

Сцена рассказана у всех почти современных историков.

943

Amyrault М. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 76.

944

Ibid. P. 78;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 431.

945

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 78;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 429–430.

946

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 429.

947

Amyraull M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 78;

Arcere L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 429–430.

948

Amyrault М. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 78;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 429–430.

949

Ibid. T. I. P. 431.

950

Lettres et dépêchés originelles du maréchal Biron — Рукопись Императорской Публичной Библиотеки, письмо под № 28, «…montant par la une très mauvaise volonté».

951

Ibid, (письмо под № 32): «Monseigneur! Je loue Dieu qu’en la charge, qu’il a pieu au Roy et à vous me baillyre en ceste armée, touttes choses sont allées suyvant intention et service… et n’y a esté rien obmis, et esperois que touffes choses esfoient si bien acheminées que la vostre armee trouverais quasi tout prest».

952

Ibid, (письмо № 33): «Il est temps, M-me, que vos M-tés soyent obeyes et des ungs, et des aultres…»

953

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 476;

AubignéTh. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 35 ff.

954

Barbot A. Inventaire des titres de la ville de la Rochelle (Ms.). Цит. в ни.: Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. IV. P. 273.

955

Ibid. Cp.: Mémoires de l’estât. T. II. P. 17.

956

Thou].-А. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 465;

Mémoires de l’estai. T. II. P. 17.

957

Мы оставляем в стороне историю осады Рошели. Рассказ о битвах и стычках, успехах и неудачах борющихся сторон — королевской власти и свободной муниципии — не входит в план нашего труда Читатели могут найти изложение событий осады в любой из «Истории» Франции, как, напр., у Мартена (Martin H. Histoire de France depuis les temps les plus reculés jusqu’en 1789. T. I–XVI. P., 1861–1865. T. IX), Сисмонди (Sismondi J.-C.-L. Histoire des français. T. I–XXXI. P., 1821–1844. T. XI) и др.

958

Mémoires de l’estât. T. II. P. 17.

959

Lettres etc. du mareschal Biron. Письмо под № 34, в котором описаны сильные вылазки со стороны Рошели: «Les forces… ne sont assez suffisants pour assiéger la Rochelle…»

960

Ibid: «Il est très necessaire que, s’il y a quelques compagnies de gens d’armes par les chemins, de les faire acheminer, car c’est la force, d’aultant que dans la ville il y a quelque cavallerye et ne sont si faibles comme aulcungs ont voulu faire entendre, car ils sortis 420 et cent chevaux… et au soir sortirent environ huict cents homes de pied etc.»

961

Ibid.

962

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 441.

963

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 619.

964

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 440–441;

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 81.

965

Ibid. P. 441–442.

966

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 619.

967

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 440–441;

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 81.

968

Ibid. P. 81–82; Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 442–445.

969

Lettres de depeches de Biron. — Рукопись Императорской Публичной Библиотеки: «Il у a déjà gantilsommes qui m’ont mandé que volentiers ils, sortiront, es qu’ils aient assemble de LXIII personnes».

970

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 81–82.

971

Ibid. P. 83.

972

Mémoires de l’estât. T. II. P. 127 ff.;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 446 ff.

973

Lettres de depeches de Biron. — Рукопись Императорской Публичной Библиотеки, письмо под № 28.

974

Mémoires de l’estât. T. II. P. 124.

975

Lettres et dépêchés originelles du maréchal Biron. — рукопись Императорской Публичной Библиотеки, письмо от 3 февраля, № 61 (автограф): «M-r! Je parlis à… homes quy sont sortis de la Rochelle et d'aucungs quy sont fidelles quy m’ont asseuré qu’il ya heu dispute entre les habitans de la Rochelle pour se remettre en l’obéissance du roy.» «Il y a plus que cents quy ont heu l’audasse de mettre en avant de se remettre en obéissance».

976

Mémoires de l’estât. T. II. P. 128–129.

977

La Popelinière H. L.-V. L'Histoire de France… T. II. P. 129–130.

978

См.: Les articles que le Roy envoya à ceux de la Rochelle par l’abbé Gadaigne // Mémoires de l’estât. T. II.

979

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 454 ff.;

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 86.

980

Ibid. P. 457–458;

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 639 ff.;

Aubïgné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 41, 44 ff.

981

Aubïgné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 41, 44 ff.

982

Aubigne Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 464.

983

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 464.

984

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 464;

La Popeli-nière H. L.-V. L'Histoire de France… 3. II. P. 135.

985

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… P. 465;

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 643;

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. IV. P. 280.

986

Aubigne' Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 44.

987

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 467.

988

Ibid. P. 455 ff.

989

Ibid. Р. 455 (по: Barbot A. Inventaire des titres de la ville de la Rochelle).

990

Аrcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 464.

991

AubignéTh. A. d’. L'Histoire universelle… T. I. P. 467–468.

992

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 470–471;

La Popeli-nière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 138–139;

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 89 ff.

993

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 89 ff.

994

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… P. 472.

995

Amyrault М. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 92;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 476.

996

Ibid.

997

Ibid. T. I. P. 477;

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 93.

998

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. IV. P. 285;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 481 ff.

999

Ibid.

1000

Ibid. T. I. Р. 478 ff.

1001

Ibid. P. 483.

1002

Ibid.

1003

Ibid. P. 483–484.

1004

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 497;

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 652;

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. IV. P. 297 ff.

1005

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 504;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 173.

1006

Мы будем иметь случай подробно рассказать все эти события.

1007

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 512;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 173.

1008

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 512, 518 (no: Barbol A. Inventaire des titres de la ville de la Rochelle).

1009

Ibid. Cp.: Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 106 b;

Dinolhi R. De bello civili gallico religionis causa suscepto. Basileae, 1582. Lib. VI. P. 363.

1010

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 579 ff.;

Mémoires de l’estât. T. II (estât de la Rochelle en May et Juin);

Thou J.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 660 ff.;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 606 ff.

1011

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 519 (no: Barbot A. Inventaire des titres de la ville de la Rochelle).

1012

Ibid.

1013

Ibid. Cp.: Serres J. de. Commentarium de statu religionis…;

Dinothi R. De bello civili gallico… P. 363.

1014

Arcàre L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 521 (no: Barbot A. Inventaire des titres de la ville de la Rochelle).

1015

Ibid. T. I. P. 520.

1016

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 522 (no: Barbol A. Inventaire des titres de la ville de la Rochelle; Caurian P. De obsidione Rupellae).

1017

Ibid.

1018

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 523 (no: Barbot A. Inventaire des titres de la ville de la Rochelle).

1019

Cм.: Capefigue J.-B.-H.-R. Histoire de la Réforme, de la Ligue et du règne de Henri IV. T. 1—VIII. P., 1834–1835. T. III. P. 295 (письмо кардинала Бурбонского к герцогу Неверскому).

1020

Ibid. Р. 296–297: «D’ici ej ne vous puis secourir d’argent ny d’assignation, me trouvant si court de moyens qu’il est incroyable».

1021

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. И. P. 52–53;

Thou f.-A. de. Mémoires // Collection universelle. T. VI. P. 665;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 183.

1022

Lery J. Histoire memorable de la ville de Sancerre, contenant les entre-prinses, sieges, approches, bateries, assaux et autres efforts des assiegans. Genève, [s. n.] 1574; цит. в кн.:

Raynal L. Histoire du Berry depuis les temps les plus anciens jusqu’en 1789. T. I–IV. P.;

Bourges, 1844–1847. T. IV. 2 part. P. 114.

1023

Описание города см. в кн.: Mémoires de l'estai (l’assiette et description de Sancerre).

1024

Факты из истории города Саисерра почерпнуты из кн.: Raynal L. Histoire du Berry… T. I. P. 347; T. II. P. 59 ff.; P. 195, 223, 385 etc.; a также из кн.: Guilbert A.-M. Histoire des villes de France… P., s. d.

1025

Raynal L. Histoire du Berry… T. IV. P. 106.

1026

Ibid. Cp.: Bèze Th. de. Histoire ecclésiastique des églises réformées au royaume de France. T. I–III. Anvers, 1580. T. I. P. 12.

1027

Ibid. T. I. P. 13.

1028

См.: Bayle P. Dictionnaire historique et critique. Rotterdam, 1697 (Art. «Beroald»);

Haag E. La France protestante. T. I–X. P., 1846–1859. T. IV.

1029

Ibid.

1030

Dinolhi R. De bello civili belgico libri VI… Basileae, 1586. P. 378.

1031

Mémoires de l’estât. T. II. P. 93 (цит. по изданию 1577 г.)

1032

Raynal L. Histoire du Berry… T. IV. P. 116.

1033

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France, enrichie des plus notables occurrences [ «sic»] survenues ez provinces de l’Europe et pays voisins… depuis l’an 1550 jusques à ces temps. T. I–II. La Rochelle, 1581. T. IV. P. 116.

1034

Dinothi R. De bello civili belgico libri VI… P. 378;

Raynal L. Histoire du Berry… T. IV. P. 117.

1035

Dinothi R. De bello civili belgico libri VI… P. 378.

1036

Raynal L. Histoire du Berry… T. IV. P. 117.

1037

Ibid. Cp.: Serres J. de. Inventaire général de l’histoire de France, depuis Pharamond jusques à la majorité de Louys XIII… Genève, 1645. Lib. X. P. 76 b, 81.

1038

Thou J.-A. de. Histoire universelle de Jacques-Auguste de Thou depuis 1543 jusqu’en 1607. T. I–XVI. L., 1734. T. VII. P. 1099.

1039

Ibid. Cp.: Raynal L. Histoire du Berry…;

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle du sieur d’Aubigné. T. I–II. Maillé, 1616–1620. T. II. P. 40.

1040

Senes J. de. Commentarium de statu religionis et reipublicae in regno Galliae. Vol. I–II. S. I., 1577–1589. Vol. I. P. 81 b;

Dinothï R. De belle civili belgico libri VI… P. 379.

1041

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 81 b.

1042

Ibid.;

Dlnothi R. De bello civili belgico libri VI… P. 379;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. Vil. P. 1099.

1043

Ibid. Серр говорит, что послов склонили «либо угрозами, либо надеждами на какие-то вознаграждения» («seu minis, seu quorundam praemiorum spe»).

Cм.: Senes J. de. Commentarium de statu religionis… P. 81 b.

1044

Ibid. Р. 82: «Legati enim cum primariis nonullis Fontenaeum recipi volebant». To же повторяет и Агриппа Д’Обинье.

См.: AubignéTh. A. d. L’Histoire universelle… T. II. P. 40.

1045

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. P. 1099.

1046

Ibid.

1047

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. XI. P. 82;

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 41.

1048

Dinothi R. De bello civili belgico libri VI… P. 379.

1049

Mémoires d l’estât. T. II. P. 91.

1050

Ibid. T. II. P. 91–92.

1051

Ibid. Cp.: Dinothi R. De bello civili belgico libri VI… P. 379;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 82.

1052

Mémoires d l'estât. T. II. P. 91.

1053

Ibid.

1054

Ibid. T. II. Р. 93.

1055

Mémoires d l’estât. T. II. P. 95.

1056

Ibid.

1057

Mémoires de l'estât. T. II. P. 104 ff.;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. P. 1099.;

Dinothi R. De bello civili belgico libri VI… P. 379.;

Aubigne Th. A. d’. L'Histoire universelle… T. II. P. 41.

1058

Mémoires de l'estât. T. II. P. 104 ff.

1059

Ibid.

1060

Brantôme P. Oeuvres complètes du seigneur de Brantôme… T. I–VIII. P., 1822–1823. T. VIII. P. 121.

1061

Ibid. Cp.: Raynal L. Histoire du Berry… T. IV. P. 86 ff.

1062

Mémores de l’estât. T. II. P. 262;

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 53.;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. P. 17.

1063

Ordonnance de M. de la Châtre, du 6 décembre 1572. Цит. по kh.: Raynal L. Histoire du Berry… P. 122.

1064

Mémoires de l’estât. T. II. P. 264.

1065

Mémoires de l’estât. T. II. P. 266;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. P. 18.

1066

Ibid.

1067

Ibid. Cp.: Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 95.

1068

Ibid.

1069

Mémoires de l’estât. T. II. P. 265 ff.

1070

Историю осады и штурма см. в кн.:

Mémoires de l’estât. T. II;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII;

Dinothi R. De bello civili belgico libri VI… et al.

1071

Raynal L. Histoire du Berry… T. IV. P. 125.

1072

Ibid. T. IV. Р. 126.

1073

Весь рассказ о состоянии Сансерра с марта по август 1573 г. составлен мною главным образом на основаннн Ж. Лери, автора «Discours de la famine de Sancerre», помещенного в:

Archives curieuses. T. VIII;

Mémoires de l’estât. T. II.

1074

Mémoires de l’estât. T. II. P. 412, 471, 477 etc.

1075

Mémoires de l’estât. T. II. P. 526;

Archives curieuses. T. VIII. P. 51 et al.

1076

Ibid.

1077

Ibid.

1078

Mémoires de l’estât. T. II. P. 528;

Archives curieuses. T. VIII. P. 61.

1079

Ibid.

1080

Ibid.; Raynal L. Histoire du Berry… T. IV. P. 128;

Thou f.-A. de. Histoire universelle… T. VII. P. 37.

1081

Эти условия помещены целиком в кн.: Mémoires de l’estât. T. II. P. 536 ff.

1082

Mémoires de l’estât. T. II. P. 532;

Raynal L. Histoire du Berry… T. IV. P. 129.

1083

Raynal L. Histoire du Berry… T. IV. P. 133 ff.

1084

Ibid.

1085

Mémoires de l’estât. T. II. P. 542 ff.;

Archives curieuses. T. VIII. P. 78–79.

1086

Archives curieuses. T. VIII. P. 78–79.

1087

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France, enrichie des plus notables occurrences [ «sic»] survenues ez provinces de l’Europe et pays voisins… depuis l’an 1550 jusques à ces temps. T. I–II. La Rochelle, 1581. T. II. P. 101 b.

1088

Ibid.

1089

Leber С. De l’état réel de la presse et des pamphlets depuis François ler jusqu’à Louis XIV… P., 1834. P. 95–96: «Le nombre des libelles augmenté sous Charles IX; il est quadrupulé sous la Ligue, etc.»

1090

Exhortation chrestienne au Roy de France // Mémoires de Condé, ou Recueil pour servir à l’histoire de France, contenant ce qui s’est passé de plus mémorable dans le Royaume, sous le Règne de François II & sous une partie de celui de Charles IX / Ed. D. F. Secousse. T. I–VI. L.-P., 1743–1745. T. II. P. 222 ff.

1091

Mémoires de Condé… Т. III. P. 364 ff.

1092

Remonstrance au Roy sur le fait des idoles // Mémoires de Condé… T. III. P. 361.

1093

Mémoires de Condé… T. II. P. 428 ff.

1094

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France, enrichie des plus notables occurrences [ «sic»] survenues ez provinces de l’Europe et pays voisins… depuis l’an 1550 jusques à ces temps. T. I–II. La Rochelle, 1581. T. I (part. 2). P. 2–3, 20 ff. P. 23 b, 32 b, 51 b etc.

1095

Cм.: Requeste au Roy // La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. I. P. 20;

Pièces justificatives. № XXVI // Haag E. La France protestante. T. I–X. P., 1846–1859. T. I.

1096

Haag E. La France protestante. T. I.

1097

Cм.: Remonstrance addressee au Roy // La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. I. P. 20;

Pièces justificatives. № XXIX, 82 // Haag E. La France protestante. T. I.

1098

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. I. P. 56–57.

1099

Complainte au peuple français // Mémoires de Condé… T. I. P. 424 ff.

1100

Advertissement au peuple français // Mémoires de Condé… T. I. P. 402–403.

1101

Ibid.

1102

Cм.: «Complainte au peuple français Complainte» и другие памфлеты.

Cp. выдержки из брошюр, приведенные в кн.: Bouille R. Histoire des ducs de Guise. T. I–IV. P., 1849–1850.

1103

Supplication // Mémoires de Condé… T. I. P. 490 ff.

1104

Labitte Ch. De la démocratie chez les prédicateurs de la Ligue. P., 1841. P. 55.

См. выдержку из брошюры «Tygre» в кн.: Puaux F. Histoire de la réformation. T. I–VII. P., 1857–1864. T. II. Add. 5. P. 380–382.

1105

Le réveille-matin des François // Archives curieuses. T. VII. P. 169–207.

1106

Bèze Th. de. Apologia contra Claudium Xanlesium. Цит. в кн.: Labitte Ch. De la démocratie… P. 55.

1107

Ibid.

1108

Ibid. Cp.: Bouille de R. Histoire des ducs de Guise. T. II. P. 290–291;

Leber C. De l’étal réel de la presse et des pamphlets… P. 83:

1109

Герцог Гиз.

1110

Leber С. De l’étal réel de la presse et des pamphlets… P. 82–83.

1111

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. Lib. 31. P. 101.

1112

Мишле, можно сказать, впервые и наиболее сильно содействовал укоренению подобных взглядов. С его легкой руки историки вроде Мартена, Поленца и других стали находить в движении, возбужденном кальвинистами, характер демократический. См.:

Martin H. Histoire de France depuis les temps les plus reculés jusqu’en 1789. T. I–XVI. P., 1861–1865;

Polenz G. von. La Réformation en France pendant sa première période. P., 1859.

Лишь Бодрилляр и отчасти Лабитт держатся противоположного воззрения.

См.: Baudrillard H. Bodin et son temps, tableau des théories politiques et des idées économiques au XVIè siècle. P., 1853;

Labitte Ch. De la démocratie…

1113

В такую ошибку и впал Лабитт, и оттого не уяснил вполне отчетливо характер того движения, которое возникло благодаря реформе. Его фраза «Было бы большой ошибкой судить по этим восторженным памфлетам о народном духе у протестантов» («Ce serait une grande erreur de juger par ces pamphlets exaltés, de l’esprit public chez les protestants»), фраза, которую он подкрепляет свидетельством Пальма Кайе о книге Готомана, понравившейся, по его словам, не всем протестантам, прямо противоречит и приводимым им выпискам из брошюр, и его собственным словам, что «…демократия протестантизма была оружием против королевской власти и броней дворянства» («…la démocratie du protestantisme était une arme contre la royauté, et une cuirasse pour la noblesse»), и, главное, духу тех учреждений, которые были выработаны гугенотами.

См.: Labitte Ch. De la démocratie…

1114

Droit des magistrats // Mémoires de l’estât. T. II. P. 483–484.

1115

Ibid.

1116

Vindiciae contra tyrannos (Languet) / Ed. J. Brutus. Genève, 1581. Qu. I. P. 10 ff., 16 ff.

1117

Ibid. P. 10–11.

1118

Ibid. P. 12, 13, 14 f.

1119

Droit des magistrats // Mémoires de l'estât. T. II. P. 484;

Vindiciae contra tyrannos. P. 28: «Ergo non modo non tenemur obedire Régi contra legem Dei quid imperanti, verum etiam et obediamus, rebelles sumus».

1120

Vindiciae contra tyrannos. P. 28.

1121

Droit des magistrats // Mémoires de l’estât. T. II. P. 484: «S’ils (les Princes) estoyent toujours la bouche de Dieu pour commander, il faudrait… dire… qu’on leur de’roit obeyr tout ainsi qu’à Dieu: mais n’avenant le contraire que trop souvent, ceste condition y doit estre apposé, pourveu qu’ils ne commandent choses irreligieuses ou iniques».

1122

Ibid. P. 484 b: «Il vaut mieux obéir à Dieu qu’aux homes: afin que ne soyons du nombre de ceux que de Seigneur maudit par son prophète Michée».

1123

Ibid. P. 519 ff.; Vindiciae contra tyrannos. Qu. II: «An liceal resistere principi regem Dei violanti et ecclesiam Dei vastanti?»

1124

Droit des magistrats // Mémoires de l’estât. T. II. P. 519: «C’est chose trop absurde et fausse d’estimer les defences propres aux affaires de ce monde (des armes) estre non seulement differentes d’avec les defences spirituelles, mais aussi contraire et tellement répugnantes, qu’en metre de religion elles ne puissant avoir lieu».

1125

Vindiciae contra tyrannos. P. 33 ff.

1126

Ibid.

1127

Ibid. P. 42 ff.: «Itaque licet Israeli, si Rex legem Dei Ecclesiamque evertat, resistere: nec modo, verum, ni fecerit, ejusdem criminis tenebitur, et eandem poenam luet. Resistet vero verbo, si verbo c.ppugnabitur; vi, si vi, arte, inquam, et Marte. Quin et dolo bono, si dolo: cum nihil intersit, ubi justum bellum susceperis, utrum aperte pugnes, an ex insidiis, ita tamen, ut perpetuo dolum a perfidie, quae nusquam licita est, accurate distinguât».

1128

Ibid. Qu. 11. P. 42.

1129

Thou J.-A. de. Histoire universelle de Jacques-Auguste de Thou depuis 1543 jusqu’en 1607. T. I–XVI. L., 1734. T. VII. P. 22–23. Эта брошюра (lunettes) служила ответом на «Antidote» — памфлет, написанный Понсэ.

1130

Thou J.-A. de. Histoire universelle… P. 22–23;

Leber C. De l’état réel de la presse et des pamphlets… P. 55–56.

1131

Holman F. Matagonis de Matagonibus, decretorum baccalaurei, monito-riale aduersus Italogalliam sive Antifrancogalliam Antonij Matharelli, Aluer-nogeni. S. 1., 1575. P. 319 ff.: «Multi respondent tibi, quod esset multo utilius toti regni Galliae fieri Germanogallos, quam Italogallos, ut nunc sunt quam-plurimi, unde videmus pulchros fructus proditionis, perfidiae, poltronismi, atheismi, magiae nigromantiae et per consequentiam Sodomiae. O pauperes majores nostri avi proavique nobilium Gallorum qui nunc sunt… quid dictis de filiis et nepotibus vestris degenerantibus? Unus loripes, unus Banqueroti filius, gubernant rem militarem unus vêtus Rovardus ignorantissimus gubemat justi-tiam. Omnes gabellae, dovanae, tribute, talliae et vestigalia publica sunt unter manos Italorum publicanorum. Totum Lugundum est plenum Italis publicanis, plena Lutetia Fermae, amodiationes, arrentamenta omnium fere episcopatuum et abbatiarum sunt in minibus Italorum: ipsi sugunt sanguinem et medullam miserae plebis Francogallicae. Qui fuerunt inventores et conductores et exes-cutores massacrarum et carbificiiiarum? Italogalli. Qui fuerunt inventores tôt talliarum et impositionum, quibus pauper populus excoriatur? Italogalli. Qui fuerunt consiliatores belli et promotores tantae infamiae, quam nos Catholici accepimus in Delphinatu? Italogalli. Qui sunt adhuc hodie qui impendiunt pacem in Gallia suis mendaciis et sopliisticis inventionibus? Italogalli. Nominetur ergo Italogalli, si Matharellus et sui socii hoc malunt quam Francogallia».

1132

Цит. в пн.: Leber C. De l’état réel de la presse et des pamphlets… P. 56: «Iusques à ce les ditz articles soyent mis à exécution… qu’ils ne soit fourni aucuns deniers de taille, subsides et autres deniers ordinaries et extraordinaires pour ester porter et renduz en lieu où ils puissent servir de consetau aux ministres de sa M-té, pour nous couper la gorge. Pour ce qu’estans forts et puissans par le moyen desdiz deniers exigez sous belles couvertures, et par celles qui servent aujourd’huy plus que jamais à tromper le monde, ils forcent et contraignent un chascun à l'obeyssance d'une passion, d’une tyrannie et d’autres desordonnez qui commandent aux ministres conseilliers et gouverneurs du roy et de la royne sa mère».

1133

Labitte Ch. De la démocratie… P. 23–26.

1134

Droit des magistrats // Mémoires de l’estât. T. II. P. 487.

1135

Ibid. P. 487–488; Vindiciae contra tyrannos. Qu. III. P. 70 ff.

1136

Droit des magistrats // Mémoires de l'estât. T. II. P. 508;

Vindiciae contra tyrannos. P. 148 ff.

1137

Vindiciae contra tyrannos. P. 78: «Так как королей назначает народ, то из этого очевидно следует, что весь народ предпочтительнее короля» («Cum Reges a populo constituant, omnino sequi videtur, populum univer-sum Rege potiorem esse»). Да кроме того, «никто королем не рождается, сам по себе королем не становится, никто не может править без народа» («nemo Rex nascatur, пето per se rex esse, nemo absque populo regnare posit»). — Ibid. P. 76. «Не столько королями, — прибавляет он, — сколько претендентами на королевский титул считаются» («Non tarn reges, quam Regum candidati habentur»). — Ibid. P. 78.

1138

Ibid. P. 79.

1139

Ibid. P. 99, 100 ff.: «Regia vero dignitis non est proprie honos, sed onus, non immunitas, sed munus, non vacatio, sed vocatio, non licentia, sed publica servitus».

Cp.: Droit des magistrats // Mémoires de l’estât. T. II. P. 487.

1140

Vindiciae contra tyrannos. P. 110 ff., 113: «Reges a Populo leges accipiunt; princes novas leges ferre, veteres vi abrogare non potest etc.»

Cp.: Droit des magistrats // Mémoires de l’estât. T. II. P. 494 b, 509 b ff.

1141

Vindiciae contra tyrannos. P. 115–116 ff.

1142

Ibid. P. 123 ff., 126 ff., 138 ff.

1143

Ibid. P. 120: «Subditi sunt Regis fralres non servi, et fratrum loco et conditione etiam habent».

1144

Ibid. P. 114, 115 ff.

1145

Ibid. P. 112.

1146

Обе последние брошюры помещены во втором томе «Mémoires de l’estât».

1147

Vindiciae contra tyrannos. P. 157 ff. («Qui sunt tyranny»).

Cp.: Le Politique (dialogue) // Mémoires de l’estât. T. III. P. 75b ff., 77 ff.;

Discours politiques sur diverses puissances // Mémoires de l’estât. T. III. P. 228–234 ff.

1148

Vindiciae contra tyrannos. P. 161: «Tyrannus viros optimos et justos prosequitur, suspectosque habet».

1149

Vindiciae contra tyrannos. P. 161: «Tyrannus erainentes in segete spicas demetit; primores republicae dolo, fraude, calumniis opprimit; conspirationis in se initas subinde, quod citius eos et medio tollat, comminiscitur… ac ne qui taies évadant, omni arte curat».

1150

Ibid. P. 161 ff.

1151

Ibid. P. 162 ff.: «Tyrannus congregations publicas… aut vital, aut tollit, conventus ordinum, comitia, diaetas reformidat, ac vespertilionis instar lucem hominum refugit» etc. Cp.: Ibid. P. 163.

1152

Ibid. P. 161–162: «Non prius se tutum putat, quam omnium mores corruperit, popinas, ganeas, lupanaria, ludos instituit».

1153

Ibid. P. 163 ff.

Cp.: Apophtegmes. № 4, 25, 31 etc.

1154

Apophtegmes: «Afin que le peuple estant peu à peu épuisé d’argent ne lui puisse dresser embûches».

Cp.: Vindiciae contra tyrannos. P. 162 etc.

1155

Ibid. № 32 et al. «Les tyrans n’ont autre chose au Coeur que la cruauté».

1156

Apophtegmes. № 5, 7 et al.

Cp.: Vindiciae contra tyrannos. P. 161 ff.

1157

Apophtegmes. № 7.

1158

Ibid. № 15: «Ne peut il ester joieux ni se magnifier de ce qu’il a fait, au contraire, il l’amoindrit et s’excuse tant qu’il peut pour faire acroire que le tort n’est point de son coté».

1159

Ibid. № 8-10 ff.

1160

Ibid. № 15.

1161

Ibid.

1162

К аристократии писались в то время воззвания в стихах для возбуждения ее против тирании:

Pourquoi françoise noblesse

D’un tyran estonnestu?

Qui n’a force, ni vertu

Sinon celle qu'on lui laisse.

N'attends rien de sa largesse,

N’en espère rien de doux,

Et ne craint son courroux.

Et tu verra sa faiblesse.

Celyu qui craint ou desire

N’est résolu ni constant,

Et le licol va trainant

Par où le Tyran le tire.

(Le réveille-matin des François // Archives curieuses. T. VII. P. 169–207.

Cp.: Réponse à la question s’il est leisible au people et à la noblesse de résister par armes à la félonie et cruauté d’un seigneur // Mémoires del’estat. T. III. P. 319 b ff., 322 ff.).

1163

Vindiciae contra tyrannos. P. 169.

1164

Ibid. P. 168, 169 ff.

1165

Ibid. P. 169 ff.: «Hoc jus (civile) si quis vi dolore rumpere tentet, quia societatem, cui debet omnia, violât, quia in patriam cuniculos agit, cui natura, cui legibus, cui sacramento devincti sumus, ei omnes resistere tenemur, adeo ut, si ncgligamus, proditores patriae, desertores societatis humanae, juris contemptores vere simus».

1166

Ibid.: «Nos adversus hosce tyrannos, jura naturae, gentium, civilia, arma capere iubent. Non intervenit iusiurandum, non pactum ullum, non ulla obligation, neque publica, neque private».

1167

Ibid. Различие делается между тираном, который был прежде законным государем, и тираном-узурпатором. Первый может быть казней по решению представителей, второго может убить всякий.

1168

Vindiciae contra tyrannos. Qu. IV. P. 206–207: «An jure possint et debeant vicini principes auxilium ferre aliorum principium subditis, religionis jurae causa afflictis, aut manifesta tyrannide oppressa».

1169

Leber С. De l’état réel de la presse et des pamphlets… P. 69: «C’est aux villes principalllement d’embrasser ceste affaire, lesquelles sçavent assez combien c’est chose importante en toute respublique d’y faire observer la justice… Il faudra que les maires, eschevins et notables bourgeois…, ayent toute l’autorité et puissance en leurs villes, tant à l’effet de la convocation des Estats, qu’à l’action des personnes… Il faut, de plus, que tous chasteaux et forteresses qui sont ès villes ou environ d’icelles, et qui appartiennent à la couronne, soient mis en la puissance d’iceux eschevins».

1170

Ibid. P. 71: «Que la noblesse aussi… y soit employée, avec les toquesins de paroisses, et qu’il ne soit prins aucuns à merey ni rançon de tous ceux qui, après l’advertissement et sommation qui leur sera faicte, voudront ester opi-niastres et rebelles».

1171

Vindiciae contra tyrannos. P. 71 ff., 75–76 ff.: «Reges Franciae, Hispaniae, Angliae et caeteri, ab ordinibus Regni, Patribus, Patriciis, Magnatibus, qui universitatem Populi repraesentant, inaugurari soient, et quasi in Regni possessionem mitti: non secus ac Imperatores Germaniae ab Electoribus, et Reges Poloniae a Vayvodis seu Palatinis, ubi jus suum election integrum obtinet». Cp.: Hotoman F. Francogallia // Mémoires de l'estât. T. II.

1172

Ibid. P. 127 ff.

1173

Ibid. P. 136 ff.: «Si quam Ecclesiam prisci Galliae reges dotare vellent…optimatum consensum adhibere tenerentur».

1174

Ibid. P. 112.

Cp.: Droit des magistrats // Mémoires de l’estât. T. II. P. 493, 505–507.

1175

Réponse à la question s’il est leisible // Mémoires de l’estât. T. III. P. 323 b.

1176

Ibid. P. 328 b.

1177

Vindiciae contra tyrannos. P. 43 ff.: «Cum de universo populo loquimur, intelligimus eos, qui a populo authoritatem acceperunt, magistratus nempe, rege inferiors a Populo delectos, aut alia ralione conslitutos… Ejus generis sunt principes, Pares, Patricii, Optimates etc.» Cp.: Hotoman F. Francogallia Dialogue de l’authorité des princes // Mémoires de l’estât. T. III. P. 66 ff. Представители нации — «autheurs des princes».

1178

Le Politique (dialogue) // Mémoires de l’estât. T. III. P. 76: «Qu’en se garde avec soin de l’ochlocratie, ou excès de la démocratie, laquelle veut destruire la noblesse».

1179

Discours politiques // Mémoires de l’estât. T. III. P. 224, 239–240, 258–259 ff.;

Le Politique (dialogue) // Mémoires de l’estât. T. III. P. 69 ff. (возражения на теории анабаптистов).

1180

Discours politicoes // Mémoires de l’estât. T. III. P. 204 ff.

1181

Ibid.

1182

Ibid.

1183

Ibid. P. 217.

1184

Ibid. P. 222 b ff.

1185

Ibid. P. 259 b.

1186

Ibid. P. 260.

1187

Ibid. P. 224–225.

1188

Discours politiques // Mémoires de l’estât. T. III.

Cp.: Réponse à la question s’il est leisible au peuple et à la noblesse de résister par armes à la félonie et cruauté d'un seigneur // Ibid. P. 339 ff., 348 ff.

1189

Я пользовался главным образом двумя изданиями Готомана:

1) изданием 1573 г. на латинском языке (Holomani iurisconsulti. Francogallia / Ex officina Jacobi Stoerii. Genevae, 1573),

2) французским переводом, помещенным в «Mémoires de l’estât» (изд. 1577 г.).

Это последнее представляет в некоторых местах разницу с первым и отличается большею определенностью в выражениях и большею резкостью в языке.

1190

Holomani iurisconsulti. Francogallia / Ex officina Jacobi Stoerii. Ge-nevae, 1573: «Causam autem confirmo esse plagam quam annis abhinc ciriciter centum ab illo accepit, quem constat primum omnium praeccara maiorum nostrorum institute labefactasse».

1191

Ibid. Cp.: Mémoires de l’estât. T. II. P. 581.

1192

Mémoires de l’estât. T. II. P. 581.

Cp.: Holomani iurisconsulti. Francogallia: «Rempublicam nostrum turn sanatum iri confidimus, cum in suum antiquum et tanquam naturalem statum divino beneficio restituetur».

1193

Aubigne Th. A. d'. L’Histoire universelle du sieur d’Aubigné. T. I–II. Maillé, 1616–1620. T. II. P. 107.

1194

Вот что мы находим в биографии Готомана, составленной Невеле (Nevelet) в 1595 г.: «Ad Allobrogos igitur iterum tanquam in portum se refert, scriptisque aliquot eruditis contra (idem immo per fidem ipsam caesorum innocentium constanter tuetur: et quidem adeo efficaciterm ut qui mollem putabant futurum ejus in tanta calamitate animum, prolixis pollicitationibus hortarentur ab htius modi scriptionis genera abstineret, quibus ille hoc tantum reposuit. Nunquam sibi propugnatum causam quae iniqua esset, nunquam quae jure et legibus niteretur, desertam praemiorum spe vel metu periculi, opprimi enim in bona causa melius, quam male cedere». Цит. в кн.: Bayle P. Dictionnaire historique et critique. Rotterdam, 1697 (Art. «Hotoman», n. E).

1195

Mémoires de l’estât. T. II. P. 733.

1196

Письмо к Де Ту (Lettres de Jacques de Bongars. S. 1., 1695. P. 651). Этого письма нет в издании 1694 г., цит. в кн.: Bayle P. Dictionnaire historique et critique.

1197

Cayet P. V. P. Chronologie novennaire, histoire des guerres de Henri IV de 1589 à 1598. P., 1606. P. 16: «Ce livre fut agréable à quelques formes et à quelques catholiques, unis lesquels n’aspiroient, qu’à la nouveauté et non pas à tous».

1198

Ср.: Requeste presentee au Roy par la noblesse de Forestz // Hotomani iurisconsulti. Francogallia / Ex officina Jacobi Stoerii. Genevae, 1573. App. 1. Весь отдел о «justice» (с § 29 по § 44) с ссылкою на императора Севера (§ 39), почти буквально заимствован у Готомана (см.: Mémoires de l’estât. T. II. P. 730), отделе же о «tiers-état» (§ 43, 69 и сл.) составляет распространение идей Готомана (см. 21 главу французского перевода, помещенную в «Mémoires de l’estât»).

1199

Haag Е. La France protestante. T. V. P. 52.

1200

В таких выражениях Лопиталь характеризует занятия суда.

См.: L'Hospital М. Carmina // EHospital М. de. Oeuvres inédites / Ed. J. S. Du-fey. T. I–III. P., 1824–1825. T. III.

1201

Thierry A. Considérations sur l’histoire de France // Thierry A. Oeuvres complètes. P., 1840. T. VII. P. 30–31.

1202

Cм.: Raynal L. Histoire du Berry depuis les temps les plus anciens jusqu'en 1789. T. I–IV. P.;

Bourges, 1844–1847. T. III. P. 428.

1203

Факты из жизни Готомаиа почерпнуты мною главным образом в следующих книгах:

Bayle P. Dictionnaire historique et critique. T. I–XVI. P., 1820–1824;

Haag E. La France protestante; Moreri L. Le grand dictionnaire historique. T. I–X. P., 1759 et al.

1204

Holman F. Antitribonian ou Discours d’un grand et renommé jurisconsulte de nostre temps… P., 1603.

1205

Издана в 1560 г.

1206

Издана в 1572 г.

1207

Brantôme P. Oeuvres complètes du seigneur de Brantôme… T. I–VIII. P., 1822–1823. T. XV. P. 5–6.

1208

Praefatio // Francisci Hotomanni icti celeberrimi Franco-Gallia… Frankfurt, 1665.

1209

Ibid.

1210

Hotomani iurisconsulti. Francogallia / Ex officina Jacobi Stoerii. Ge-nevae, 1573. Cap. XX. P. 161 ff. Cp. иэд. 1665 r. P. 313 ff.: «Sub Cape-vingorum familia exortum est in Franco-Gallia Regnum judiciale, regnum Rabularium. Horum tanta trecentis fere abhinc annis fuit solertia, ut non modo publici Concilii auctoritatem prope jam oppresserint, verum etiam omnes Regni principes, atque adeo Majestatem Regiam amplitudini suae parère coegerint».

1211

Ibid.: «Quibus in oppidis illius Regni sedes positae sunt, in iis tertia fere civium et incolarum pars… ad illius se artis Rabulariae studio ac disciplinam applicavit quod vel Lutetiae… cuivis licet animadvertere. Quis enim vel triduum in ilia urbe versatus, non animadverterit, tertiam civium partem, artem istam pragmaticam et litigatoriam facticare?… Tantaque hujus morbid vis et contagio est, ut maximus gentis Galliae numerus in litibus et calumniis exercendis, et forensibus scriptationibus operam consumât». Cp. фр. перевод в кн.: Mémoires de l'estât. T. II. P. 720–721.

1212

Ibid. P. 722: «Id nobilitas Francica jampridem sensit atque experta est».

1213

Holomani iurisconsulti. Francogallia. P. 163–164: «Publicum ordinum Concilium vetusta lingua Parlamentum dicebant, quod cum maximae auctoritatis esset, eamque auctoritatem imminuere Capevingii morientur, et certorum Senatorum numerus in ejus Concilia locum substituere, augustum illud nomen in ilium Senatum transulerunt».

Cp. фр. перевод (Holman F. La Gaule française. Cologne, 1574. P. 723).

1214

Holomani iurisconsulti. Francogallia. P. 342 ff. (Holman F. La Gaule française. P. 724).

1215

Hotman F. La Gaule française. P. 720.

1216

Holomani iurisconsulti. Francogallia. P. 171 (фр. пер.: Hotman F. La Gaule française. P. 724–725, 727 etc.).

1217

Holomani iurisconsulti. Francogallia. P. 171 (фр. пер.: Hotman F. La Gaule française. P. 171–172).

1218

Hotman F. Matagonis de Matagonibus… Monitoriale adversus Itallo-galliam sive Antifrancogalliam Antonii Matharelli Alvemogeni. Williorbani, 1593. P. 72, 74 ff. (юмористическое описание процессов, в которые замешан «бедный народ»).

1219

Hotman F. Matagonis de Matagonibus… P. 72: «Domini officiarii Regis positi sunt ad tuendum populum communum pauperem; et tamen hi plus nocent uni pauperi, super conductione unius processus sex alborum, quam omnes talliae, omnes impositions et gabellae, et armigeri qui possunt eis venire in uno anno».

1220

См. выше.

1221

См.: Requeste presentee au Roy par la noblesse de Forestz (Рукопись Императорской Публичной Библиотеки, Отд. И. № 104. § 43).

1222

Ibid. § 56–57, 70 et al.

1223

Ibid. § 57 et al.

1224

Requeste presentee au Roy par la noblesse de Forestz. § 70 et al.

1225

Ibid. § 69, 73, 77 et al.

1226

Ibid. § 57 et al.

1227

Ibid. § 69.

1228

См. французский перевод в «Mémoires de l’estat». Holman F. La Gaule française. P. 732: «Elle (la nation) laisse manier les afaires à un petit nombre de flateurs et ministres de voluptez des Roys».

Cp.: Francisci Hoto-manni icti celeberrimi Franco-Gallia… Frankfurt, 1665. P. 342.

1229

Holomani iurisconsulti. Francogallia / Ex officina Jacobi Stoerii. Genevae, 1573. P. 8–9: «Regalis dominatus, si sine freno relinquatur, ubi in tantam omnium rerum potestatem, tauquam in lubricum locum, venerit, facillime in tyrannidem delabitur».

1230

Ibid. P. 80: «Nam quod Régna quaedam unius Regis arbitrio ac nutu gubernantur, — non hominum liberorum et lumine ingenue utentium, sed pecudum petius et brutorm consilii expertium eam gubernationem esse».

Cp. фр. пер.: Mémoires de l’estât. T. II. P. 680.

1231

Hotomani iurisconsulti. Francogallia. Cap. I («De statu Galliae prius-quam a Romanis in provinciam redigetur»). P. 6–7.

1232

Ibid. P. 8: «Ilia régna nihil aliud, nisi magistratus perpetui, viderentur».

1233

Ibid. Cap. III («De statu Galliae a Romanis in provinciae formam redactae»). P. 17 ff.: «Tantae autem virtutis amissae iacturam, Tacitus amissae libertatis tribuit».

1234

Ibid. P. 21: «Hanc servitutem… Galli nostril aegerrime molestissimeque tulerunt».

Cp. фр. пер.: Hotman F. La Gaule française. P. 600–601.

1235

Hotomani iurisconsulti. Francogallia. Cap. V («De Francorum nomine, variis excursionibus, et quo tempore regnum sibi in Gallia constituerint»). P. 39: «Gallos ad depellendam Gallieni Tyranni servitutem Francorum, id est auctorum libertatis auxiliis usos fuisse».

1236

Ibid. P. 37: «Auctores libertatis».

1237

Ibid. P. 41 etc. Cp. фр. пер.: Hotman F. La Gaule française. Ch. V. P. 610 ff.

1238

Hotomani iurisconsulti. Francogallia. Cap. XVIII. P. 140: «Versutis-simus et callidissimus».

Cp. фр. перевод: Hotman F. La Gaule française. P. 705 ff.

1239

Hotomani iurisconsulti. Francogallia. P. 141: «Instructi enim (principes) et parati cum exercitu esse volebant, ut si Rex consulere bono publico, et bonis consiliis parère detrectaret, vi cogéré invitum possent» (во фр. переводе: «Ils le peussent mener par force à la raison». — Mémoires de l'estât. T. II. P. 705).

1240

Hotomani iurisconsulti. Francogallia. P. 140: «Proceres Regni assiduis plebes querimoniis et expostulationibus incitati, manus cogéré, exercitusque comparare instituerunt: ut Bonum publicum procurare, et Régi perditam Reip. Administrationem… demonstrare…»

1241

Ibid. P. 141: «Quacunque autem iter faciebant, pronuntiari jubebant, se illud Bono publico instituere, tributorumque et vectigalium immunitatem indicebant».

1242

Ibid. Р. 146: «Regem Galliae minime omnium decet his uti verbis: habeo potestatem exigendi a meis civibus, quantum mihi libet. Nam neque ipse, neque quisquam alius earn potestatem habet».

1243

Ibid. P. 142: «Et si omnes molestae semper seditiones sunt, iustas tamen esse nonullas et prope necessarias. Eas vero justissimas rnaximeque necessarias videri, cum populus Tyranni saevitia oppressus».

Cp. фр. перевод: Hotman F. La Gaule française. P. 706.

1244

Hotomani iunsconsulti. Francogallia. P. 142: «La condition des citoyens doit-elle estre pire que celle des anciens esclaves?»

Cp. изд. 1665 г.: Francisci Hotomanni icti celeberrimi Franco-Gallia… Frankfurt, 1665. P. 207.

1245

Holomani iurisconsuti. Francogallia. Cap. V. P. 37: «Franci… hones-tatem etiam sub Regum auctoritate, libertatem sibi retinendam putant… Non enim Régi parère, servitus est: neque qui Régi parent, continuo servi habendi sunt, sed qui Tyranni libidini, aut latroni, aut camifici, tanquam pecudes la-nioni sese subiiciunt, ii demum vilissimo servorum nomine appellandi sunt».

1246

Ibid. Lib. X. P. 80 ff.

Cp. фр. перевод: Hotman F. La Gaule française. P. 650.

1247

Hotomani iurisconsulti. Francogallia. Lib. V. P. 37: «Reges semper Franci habuerunt, etiam turn eum assertores se ac vindices liberates profite-bantur: et cum sibi Reges constituerunt, non tyrannos aut carnifices, sed libertatis suae custodies, praefectos, tutores sibi constituerunt».

1248

Ibid. Lib. VI: «Regnum Francogalliae utrum hereditate, an suffragiis deterretur…» P. 47 etc.

1249

Ibid. Lib. VI, XIII etc.

1250

Ibid. P. 48.

1251

Ibid. Lib. XIII: «Utrum Pipinus Pape an Francogallici concilii aucto-ritate Rex factus fuerit».

1252

Ibid. P. 8.

1253

Hotomani iurisconsulti. Francogallia. P. 54: «Ex omnibus nostris annalibus constat Regum abdicandorum summam potestatem penes populum fuisse»;

Ibid. P. 76: «Populum non modo creandi, verum etiam abdicandi Regis potestatem sibi omnem réservasse»;

Ibid. P. 109: «Dicimus jus omne et creandorum et abdicandorum regum penes solenne gentis concilium fuisse».

Cp.: Ibid. P. 113: «Depositio Regis et alterius institutio… ad universalium civium, vel nobilium, vel ipsorum valentiorem multitudinem pertinet».

1254

Ibid. P. 77 etc.

1255

Ibid. Р. 79: «Cum Regius et popularis dominatus natura inter se dissideant, adhiberi tertium aliquem oportet intermedium, et utriusque communem, qui est Principum, sive optimatum: qui propter splendorem generis et anti-quitatem, ad Regiam dignitatem accedit: propter clientelam, et subiectionem a plebeio genere minus abhorret…»

Cp. франц перевод: Hotman F. La Gaule française… P. 648–649.

1256

Hotomani iurisconsulti. Francogallia. P. 130: «Regnum Seniorum suorum consilio et sapientia perpetuo fletum est».

1257

Baudrillard H. Bodin et son temps… P. 63.

1258

См. издание 1573 г.: Hotomani iurisconsuti. Francogallia. P. 86: «Cum, inquam, gentium ас nationum omnium commune hoc institutum semper fuerit, quae quidem regio ac non tyrannico imperio uterentur, perspicuum est, non modo praeclaram illam communis concilii habendi libertatem partem esse juris gentium, verum etiam Reges qui malis artibus illam sacrosanctam libertatem opprimunt, quasi juris gentium violatores, et humanae societatis expertes iam non pro Regibus, sed pro tyranis habendos esse».

Cp. фр. перевод: Hotman F. La Gaule française… P. 655.

1259

Hotomani iurisconsu/ti. Francogallia. P. 82. Cp. фр. перевод: Hotman F. La Gaule française… P. 652 («Je ne pense point qu’il y ait jamais un Royaume (excepté celui des Turcs) où les citoyens n’ayent retenu quelque forme de liberté, laquelle consiste en ce que la chose publiqe fut administrée par le conseil d’estats»).

1260

Hotomani iurisconsuti. Francogallia. P. 127 ff.: «Judicium et arbitium summae Reipub… penes Populi comitia et rodinum conventum fuisse». «Rex, princeps est unicus et singularis; Regnum vero ipsa civium ac subjectorum universtitas… Non, populus Regis, sed Rex populi caussa quaesitus ac repertus est. Potest enim populus sine Rege esse, ut qui optimatum estt aut suo ipsius consilio paret… At sine populo ne fingi quidem cogitando Rex potest… Rex… mortalis est; Regnum perpetuum et certe (vel omnis caussa) immortale. Rex mentis errore, insaniaque affici potest. At Regnum habet in suis Seno-riubus et usu rerum peritis propriam certamque, tanquam in capito civitatis, sapientiam… Regnum amisso Rege incolume tamen manet: continuoque tanto accepto incommodo Concilium indicitur, primores conveniunt, et praesentibus incommodes remedium quaerunt».

1261

Hotomani iurisconsulli. Francogallia. Cap. XI («De sacrosancta publici Coneilii auctoritate et quibus de rebus in eo ageretur»). P. 92 ff.

1262

Ibid. P. 99 ff.: «Omnem plane Regni administrandi potestatem, penes publicum concilium fuisse». «De populi quoque potestate argumentum in Caroli capitulari hoc extat: ut populus interrogetur de capitulis, quae in lege noviter addita sunt, et postquam omnes consenserint, subscriptions et manufirmationes suas in ipsis capitulis faciant. Quibus ex verbis patet, populos Franciae, iis demum ohm kgibus astringe solitos, quas in comitiis sufragiis suis sanxerat».

Cp.: Ibid. P. 98 (об участии Штатов или знати в разделах государства, даче земель церкви и т. д.).

1263

Ibid. Cap. XV («De continuata Sacrosancti coneilii auctoritate sub Carlovingiorum»);

Cap. XVII («Capevingiorum familia»).

1264

Ibid. Cap. XVIII. P. 145: «Perspicuum est, nondum centesimum, annum abiisse, ex quo Francogalliae libellas, solennisque Coneilii auctoriats vigebat, et vigebat adversus Regem, neque aetate, neque animo imbecillum».

1265

Holomanï iurisconsulti. Francogallia. P. 79 ff.: «Ex summis, et mediis, et infimis interjectis ordinibus, ut sonis, moderata ratione civitas, consensus dissimilimorum concinit, et quae harmonia a musicis dicitur in cantu ea est in civitate Concordia».

Cp. фр. пер.: Holman F. La Gaule française… P. 649 («Nos majeurs, s’estudians à maintenir leur Republique en ceste bonne temperature, ordonnèrent très sagement qu’on tiendroit tous les ans un assemblée generale de tout le Royaume…et qu’en icelle on deliberoit par le commun conseil de tous les Estats des plus grans affaires du Royaume: tellement que l’excellente loy ancienne ait leiu: le salut du people soit la supreme loy»).

1266

Holomanï iurisconsulti. Francogallia. P. 80 ff.: «Cujus institute (concil. ordin.) sapientia et utilitas tribus rebus cemitur: primum quod in magno pru-dentium numéro magnitudo concilii versatur: deinde quia libertatis pars est, quorum periculo res geritur, ut eorum consilio atque autoritate administretur: et quemadmodum vulgo did solet, quod omnes tangit, ab omnibus approbetur, postremo ut qui apud Regem im magna potentia sunt, et magiis imperiis praesunt, ejus concilii metu, in quo Civitatum postulate libéré audiuntur, in officio contineantur».

1267

Ibid. Cap. VIII («De lege salica et jure mulierum in Regum parentum hereditatibus»).

1268

Эдикт, помещенный в кн.:

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle du sieur d’Aubigné. T. I–II. Maillé, 1616–1620. T. II. P. 98—101;

Mémoires de l’estât. T. II. P. 459 ff.;

La Papelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. Lib. XXXI. P. 107; Lib. XXXIII. P. 104.

1269

«Les Rochelois… receurent ce qu’on leur donnoit comme par force au desceu de ceux de Nismes et de Langudeoc, combine qu’il fussent comprins en l’edit» (Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 113).

1270

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 727: «Ceux de Quercy etc…. protestent contre cest Edict, le nomment captiuex et précurseur de nouveaux massacres…»;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. III. P. 200;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. XII. P. 113 b.

Cp.: Daniel G. Histoire de France depuis l’établissement de la monarchie. T. I–XVIII. P., 1755–1760. T. XVIII. P. 316–317.

1271

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 200.

1272

Mémoires de l’estât. T. II. P. 551.

1273

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. Lib. XXXV. P. 18 b;

Mémoires de l’estât. T. II. P. 358;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. XII. P. 113 b-114;

Dévie C., Vaissètle J. Histoire générale de Languedoc. T. I–XV. Toulouse, 1871–1876. T. IX. P. 87.

1274

Thou f.-A. de. Histoire universelle…

1275

Автор «Mémoires de l’estât» выражается следующим образом: «Le conseil secret estimoit que les particuliers etants assemblées, prendraient avis de se rendre à la merci du Roi… et se contenoient de garder ce peu qu'on leur accordoit plustost еще de tout perdre» (Mémoires de l’estât. T. II. P. 358).

1276

«Pro more antique Gallico» (Serres]. de. Commentarium de statu religionis… P. 114).

1277

Постановления собрания изложены в кн.:

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 186;

Mémoires de l’estât. T. II.

1278

Перечень лиц, участвовавших в собрании, находится в «Requite au roi», поданном собранием.

См.: Mémoires de l’estât. T. II. P. 369.

1279

Dévie С., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 87 (и другие, указанные выше авторитеты).

1280

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 114b;

Mémoires de l’estât. T. II. P. 359 b.

1281

Mémoires de l'estât. T. II. P. 359 b.

1282

Ménard M. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes. T. I–VII. P., 1750–1758. T. V. P. 104;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 186;

Mémoires de l’estât. T. II. P. 359. Ha этом собрании присутствовали депутаты от Дофине.

1283

Mémoires de l'estât. T. II. P. 359.

1284

Перечисленные находятся в начале «Requête» в кн.: Mémoires de l'estât T. II. P. 360.

1285

Хааг не поместил биографии Валегана в своей книге (Haag Е. La France protestante). Не тот ли это самый, о котором Виллар писал к королю от 16 октября 1572 г., что он исполнен «доброй воли и любви к Вашему Величеству» («bonne volonté et affection au service de Vbtre Majesté?»).

1286

Mémoires de l’estât. T. II. P. 360.

1287

Requeste de ceux de Languedoc // Mémoires de l’estât. T. II. P. 360–369;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 186–189.

1288

Mémoires de l’estât. T. II. P. 370 ff.

1289

La Popelinièrc H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 189 ff.

1290

Ibid.

1291

Ibid. P. 190, 373.

1292

Ibid. P. 373.

1293

См. их речи и требования в: Mémoires de l’estât. T. III. P. 4 ff. Они сходны с требованиями гугенотов.

Ср.: Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. P. 6.

1294

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 90 b ff.

1295

Ibid.

Cp.: Mémoires de l’estât. T. II. P. 375;

Dévie C., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 88.

1296

Dévie С… Vaissàtte]. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 88–89;

Gaujal M.-A.-F. Essais historiques sur le Rouergue. T. I–II. Limoges, 1824–1825. T. II. P. 429.

1297

Подробно можно найти y Менара.

См.: Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes. T. V. P. 106 ff.

1298

Ibid.

1299

Dévie С., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 88.

1300

Mémoires de l’estât. T. III. P. 25.

1301

Dévie С., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 89;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 192;

Caujal M.-A.-F. Essais historiques sur le Rouergue. T. II. P. 430 (на основании «Mémoires de Peyrussis» насчитывает 1200 человек из одного среднего сословия).

1302

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 192 b;

Mémoires de l’estât. T. III. P. 32–33;

Anquez L. Histoire des assemblées politiques des Réformés de France (1573–1622). P., 1859. Л. Анке ошибается, определяя срок собраний по истечении каждых трех месяцев.

1303

Anquez L. Histoire des assemblées politiques… Art. 3.

1304

Ibid. Art. 4. За исключением того случая, когда избирался один из губернаторов округа в председатели.

1305

Ibid. Art. 5.

1306

Anquez L. Histoire des assemblées politiques… Art. 6, 16, 17, 38.

1307

Ibid. Art. 2, 6.

1308

Ibid. An. 13.

1309

Ibid. Ail. 13.

1310

Anquez L. Histoire des assemblées politiques… Art. 7.

1311

Ibid. Art. 10, 30. Их постановления относительно вопросов судебного ведомства считались недействительными (Art. 15).

1312

Ibid. Art. 22.

1313

Ibid.

1314

Ibid. Art. 14: Дворяне «будут призваны принять и обновить ордонансы, некогда изданные государями принцами» («seront exhortez de prendre et renouveller les ordonnances jadis faites par messieurs les Princes»).

1315

Ibid. Art. 16.

1316

Anquez L. Histoire des assemblées politiques… Art. 30.

1317

Anquez L. Histoire des assemblées politiques… Art. 30.

1318

Ibid. Art. 31 ff.

1319

Ibid.

1320

Ibid. Art. 28.

1321

Gaujal M.-A.-F. Essais historiques sur le Rouergue. T. II. P. 426–427 etc.

1322

Anquez L. Histoire des assemblées politiques… Art. 28.

1323

Ibid. Art. 27, 29.

1324

Ibid. Art. 21.

1325

Ibid.

1326

Ibid. Ап. 20.

1327

Ibid. Ап. 39.

1328

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 194;

Causal M.-A.-F. Essais historiques sur le Rouergue. T. II. P. 430.

Сношения с Германиею начались еще с первых дней восстания, и гугеноты не раз посылали туда послов. Так, в конце апреля 1573 г. из Мило был послан пастор де Во (de Vaux). Его послали немедленно после собрания, бывшего в Мило 26 апреля того же года (Gaujal M.-A.-F. Essais historiques sur le Rouergue. T. II. P. 427. На основании мемуаров кальвиниста города Мило). К сожалению, нет возможности проследить деятельность гугенотов в этом отношении.

1329

Dévie С., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 90.

1330

Были попытки составлять собрания с политической целью, но они созывались не часто, без назначения определенных сроков, а главное не обнимали собой не только всей Франции, но даже и одной какой-либо области. В большей части случаев они ограничивались одним городом и имели ввиду определить ход военных действий. Таково было, например, собрание в Кастре (Dévie С., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. VIII. P. 138). Только одно собрание в Ниме (1562 г.) представляет попытку создать организацию сил на юге, но члены собрания ограничились лишь выбором главы (Crussoles). О вполне самостоятельной организации не думали: акт, редижированный собранием, останавливается гораздо более на заявлении верноподданнических чувств, чем над вопросом об организации.

См.: Dévie С., Vaissètte]. Histoire générale de Languedoc. T. VII; Preuves. № LXXVIII.

1331

В мемуаре, представленном Вобаном Людовику XIV, мы читаем следующее: «Après la S. Barthélémy un nouveau dénombrement des Huguenots prouva que leur nombre s’était augmenté de cent dix milles». Affaire des calvinistes (Ms. Bibliothèque Nationale. № XI). Цит. в кн.: BorrelA. Histoire de l’église chrétienne réformée de Nîmes, depuis son origine jusqu'à nos jours. Nîmes, 1844. P. 80.

Cp.: Rulhière C.-C. Eclaircissemens historiques sur les causes de la révocation de l’édit de Nantes… T. I–II, Genève, 1788. T. I. P. 87, 125 ff.

1332

Агcere L.-E. Histoire de la Rochelle et du pays d’Aulnis. T. I–II. P., 1756–1757. T. I. P. 535.

1333

Это подозрение высказывается во всех манифестах и гугенотов, и партии политиков.

См.: Mémoires de l’estat. Т. III. P. 47 ff. «Que si vous vous laissez ensorceler par les allechemens de Satan, si vous prester aureille à ceux qui vous veulent seduire par doucesa paroles et flatteries, vous promettans faussement de vous agrandir, vous vous trouverez soudainement surpris et amor-sez comme les poissons qui s’estranglenet par leur gourmandize epmpoignans I hameçon por la viande. Car ces choses ne vous sont proposées que pour vous amuser et détenir comme bestes dedans leurs toiles, afin qu’ils vous puissent ruiner pares avec plus de moyens…»

1334

Barbot A. Inventaire des titres de la ville de la Rochelle (Ms.). Цит. в кн.: Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 537. Note a.

1335

Ibid. T. I. P. 538;

Mémoires de l’estât. T. I. P. 539 ff.

1336

Помещено в кн.: Mémoires de l’estât. T. II.

1337

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 135.

1338

Declaration des causes qui ont meu ceux de la Religion à reprendre les armes pour leur conservation, l'an 1574 // Mémoires de l'estât. T, III. P. 47 ff.: «la pluspart de ceux de la Religion reformée vivoyent une vie très miserable, pour des homes libres, et principalement Francois,qui pour leur franchises et libertés ont este ainsi nommez, et très convenable à des esclaves, lesquels ayans la force du corps pour obéir, sont despoullez de la principale partie de l’esprit qui commande».

1339

Remonstrance aux seigneurs, gentils-hommes et autres, faisams profession de la Religion reformée en France, et tous autres bons François desirans la conservation de ce Royaume // Mémoires de l’estât. T. III. P. 47ff.

1340

Brantôme P. Oeuvres complètes du seigneur de Brantôme… T. I–VIII. P., 1822–1823. T. V. P. 5–6.

1341

Brantôme P. Oeuvres complètes… T. V. P. 7.

1342

Ibid.

1343

Brantôme P. Oeuvres complètes… T. X. P. 374.

1344

Ibid. T. X. Р. 379.

1345

Relations des ambassadeurs vénitiens sur les affaires de France au XVIe siècle / Rec. et trad. M. N. Tommaseo. T. I–II. P., 1838. T. II. P. 254.

1346

Brantôme P. Oeuvres complètes… T. X. P. 364.

1347

Ibid.

1348

Mémoires de Tavannes // Collection Michaud. T. VIII. P. 467: «Demandent les estats généraux libres pour mieux vous informer de leur mal, lequel vous estant cogneu, ils s’asseurent de vostre clemence que le remede salutaire y sera rapporté».

1349

См.: Mémoires de l'estât. Т. III. P. 47–48.

1350

Mémoires de Tavannes // Collection Michaud. T. VIII. P. 466–467.

1351

Dévie C., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. I–XV. Toulouse, 1871–1876. T. IX. № XXXVI («Discours au Roy de comportement de ses sujets etc.» (23 января 1574 г.)

1352

Doniol H. Histoire des classes rurales en France et de leurs progrès dans l égalité civile et la propriété. P., 1857. P. 319.

1353

Isambert A. Recueil général… T. XIV. P. 238 ff.:

1) «Declaration qui declare insaisissables les bestiaux et outils servans au labourage»,

2) «Declaration qui accorde trois années de surcéance aux laboureurs pour payer leurs dettes».

1354

Данных для оценки финансового положения Франции в эпоху, следующую за Варфоломеевскою резнею, как и вообще относительно эпохи Религиозных войн, чрезвычайно мало, и все они крайне общи и отрывочны. Большинство писателей были заняты вопросами общественными и религиозными, борьбою партий, и мало обращали внимания на факты экономической жизни, редко представляли точные факты и ограничивались общими местами. При составлении очерка финансового состояния Франции я пользовался мемуарами Сюлли (Sully М. В. de. Mémoires // Collection Michaud. T. II) и исследованиями Кламажерана, Байи и др. по финансовой истории Франции.

См.: Clamageran Histoire de l'impôt en France. T. I–III. P., 1867–1870;

Bailly A. Histoire financière de la France depuis l’origine de la monarchie jusqu’à la fin de 1786. P., 1830; a также: Voyer d'Argenson A.-R. de., Contant d'Orville A.-G. Mélanges tirés d’une grande bibliothèque… T. I–XCV. P., 1779–1788.

1355

Isambert A. Recueil général… T. XIII. P. 406 ff., 440;

Bailly A. Histoire financière de la France… T. I. P. 249.

1356

Ibid. T. I. P. 250.

1357

Ibid.

Cp.: Isambert A. Recueil général… T. XII. P. 204, 230, 796; T. XIII. P. 4, 236, 390, 406, 445. 448, 465, 504 etc.

1358

Isambert A. Recueil général… T. I. P. 251–256 etc.

Cp.: Ibid. T. XIII. P. 473, 488 etc.

1359

Ibid.

1360

Isambert A. Recueil général… T. XIII. P. 281.

1361

Clamageran J.-J. Histoire de l’impôt en France. T. II. P. 191–192.

1362

Voyer dArgenson A.-R. de.. Contant d’Orville A.-G. Mélanges tirés d’une grande bibliothèque… T. XVII. P. 337 ff.

1363

Guidon des finances // Vbyer d’Argenson A.-R. de., Contant d'Or-ville A.-G. Mélanges tirés d’une grande bibliothèque… T. XVII.

1364

Sully M. B. de. Mémoires // Collection Michaud. T. II;

IsambertA. Recueil général… T. XIV. P. 63–98, 183, 189–212, 276.

1365

Isambert A. Recueil général… T. XIV. P. 63–98, 183, 189–212, 276.

1366

Ibid.

1367

Relations des ambassadeurs vénitiens… T. II. P. 142 ff.

1368

Bodin J. De Republica Libri Sex. Francoforti, 1594. Lib. I.

1369

Isambert A. Recueil général… T. XIV. P. 221.

1370

Mémoires de Tavannes // Collection Michaud. T. VIII. P. 474.

1371

Сюлли представляет много подобных примеров.

См.: Sully М. В. de. Mémoires // Collection Michaud. T. II. P. 68, 69 etc.

1372

Bailly A. Histoire financière de la France… T. I. P. 251.

1373

Ibid. T. I. P. 250.

1374

Guidon des finances // Voyer d’Argenson A.-R. de., Contant d’Orville A.-G. Mélanges tirés d’une grande bibliothèque… T. XVII. P. 345.

1375

Ibid.

1376

Moreau de Jonnès A. État économique et social de la France depuis Henri IV jusqu a Louis XIV (1589 à 1715). P., 1867. P. 35.

Cp.: «Le cabinet du roi de France», изданный в 1581 г. и заключавший в себе проект улучшения финансов. В этой книге приведены цифры тогдашнего населения.

См. анализ этой книги в сб.: Voyer d’Argenson A.-R. de., Contant d’OrvilleA.-C. Mélanges tirés d’une grande bibliothèque… T. XVII. P. 362.

1377

Из этого числа 50 000 приходилось на долю чиновников, 30 000 — адвокат и прокуроров, 30 000 — сержантов-экзекуторов (huissiers), 6 000 — ходатаев по делам (Ibid.).

1378

См. у Вобана перечисление лиц, освобожденных от тальи (Maréchal de Vauban. Projet d’une dixme royale. S. 1., 1708). Относительно XVI в. составить подобное же перечисление крайне трудно, так как виды правительства постоянно изменялись, и лица, в одном году освобожденные от податей, по закону, изданному несколько лет спустя, вновь подвергались им, и обратно; хотя тот принцип, что талье подвергаются лишь земли ротюрье, оставался в силе.

См: Isambert A. Recueil général… T. XI. P. 435; T. XII. P. 407, 671, 684, 875; T. XIV. P. 94 etc.

1379

См. подробное исчислеине повинностей крестьянина по отношению к помещику в кн.: Воппстстс Е. Histoire des paysans depuis la fin du Moyen âge. T. I–II. P., 1856 (главы: «Droits seigneuriaux»).

1380

Данные относительно способа взимания податей я почерпал у Вобана («Projet d’une dixme royale») н y Буагильбера (Boisguilbert P. de. Le détail de la France. S. 1., 1695), сличая их с теми постановлениями относительно взимания податей, которые издавались королями: Франциском I, Карлом IX, Генрихом III, и которые ясно указывают на существовавшие злоупотребления.

См.: Isambert A. Recueil général… T. XII, XIII, XIV et al. На основании этого сличения я могу смело утверждать, что значительная часть тех фактов, которые сообщают указанные авторитеты, относится в одинаковой мере и к XVI в. Большая часть злоупотреблений, на которые указывают Вобан и Буагильбер, фигурируют и в указах Франциска I, как и Генриха IV.

1381

Против дурного состояния помещичьих тюрем лишь в 1560 г. вздумали издать закон, по которому запрещалось устраивать их на нижних этажах (rez des chausses).

См.: Isambert A. Recueil général… T. XIV. P. 79.

1382

Ibid. T. XII. P. 143–144, 160, 191 etc.

Cp.: Desmaze C. Les Penalitiés Anciennes: Supplices Prisons et grâces en France. P, 1866. P. 238, 242 etc.

1383

Isambert A. Recueil général… T. XI. P. 472; T. XII. P. 487;

Desmaze C. Les Penalitiés Anciennes… P. 232 etc.

1384

Ibid.

1385

Desmaze C. Les Penalitiés Anciennes… P. 236 ff.

1386

Isambert A. Recueil général… T. XII. P. 728; T. XIV. P. 183.

1387

Isambert A. Recueil général… T. XIV. P. 540.

1388

Ibid. T. XII. Р. 119–120.

1389

Ibid. T. XIV. Р. 455.

1390

Ibid. T. XIV. Р. 95.

1391

Все то, что изложено о сборе и раскладке тальи, относится главным образом к так называемым «pays d'états», сбор и раскладка совершались иным путем, при посредстве самих жителей: правительство определяло сумму, провинция должна была ее выплатить. Но это не уменьшало зла, и разорение почти в одинаковой степени поражало и жителя «pays d’états», и жителя «pays d'election».

См.: Moreau de Beaumont J.-L. Mémoires concernant les droits et impositions en Europe. T. I–IV. P., 1768–1769. T. II. P. 19 ff»190 ff.

1392

Mémoires de Claude Haton contenant le récit des événements accomplis de 1553 à 1582, principalement dans la Champagne et la Brie / Publ. par F. Bourquelot. T. I–II. P., 1857. T. 2. P. 136 ff.

1393

Bodin J. Discours sur les causes de l’extrême cherté // Archives curieuses. T. VI. P. 447–448.

1394

Isambert A. Recueil général… T. XIV. P. 96.

1395

Ibid. T. XI. P. 515; T. XII. P. 355; T. XIV. P. 238, 261 etc.

1396

Ibid. T. XII. P. 325–336.

1397

Isambert A. Recueil général… T. XIII. P. 118;

Moreau de Beaumont J.-L. Mémoires… T. III. P. 27 etc.;

Bailly A. Histoire financière de la France… T. I. P. 244 ff.

Провинции, включенные в «Contract notable fact entre le Roy Henri II et les trois estais des provinces», были следующие: Пуату, Сентонж, Они, Ангумуа, Гасконь, Перигор, верхний и нижний Марш, верхний и нижний Лимузен и Гиень.

1398

A. Histoire financière de la France… T. I. P. 244.

1399

Isambert A. Recueil général… T. XII. P. 119, 410, 745 ff.; T. XIII. P. 296;

Moreau de Beaumont J.-L. Mémoires… T. III. P. 9 ff.

1400

Moreau de Beaumont J.-L. Mémoires… T. III. P. 9 ff.

1401

Moreau de Beaumont J.-L. Mémoires… T. III. P. 327, 329 etc.

1402

Рабочий получал 12 денье в сутки.

1403

Moreau de Beaumont J.-L. Mémoires… T. III. P. 327, 329.

1404

Isambert A. Recueil général… T. VI. P. 580; T. VII. P. 92 ff.

1405

Moreau de Beaumont J.-L. Mémoires… T. III. P. 494 ff.

1406

Isamberl A. Recueil général… T. XII. P. 692.

1407

Ibid. T. XII. P. 530, 692; T. XIII. P. 118, 506; T. XIV. P. 242, 261, 269 ff.

1408

Ibid. T. XIV. P. 261. Закон от июня 1572 г., правительство отменило его в марте 1574 г.

1409

Ibid. T. XIII. Р. 453.

1410

Bodin J. De la cherté // Archives curieuses. T. VI. P. 425, 427 etc.

1411

Dévie C., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 68, 70–71;

Mourin E. La Réforme et la Ligue en Anjou. P., 1856. P. 123.

1412

Mémoires de Claude Haton… T. II. P. 714.

1413

Ibid. T. II. P. 716, 721 etc.

Cp.: Raynal L. Histoire du Berry depuis les temps les plus anciens jusqu’en 1789. T. I–IV. P.;

Bourges, 1844–1847. T. IV. P. 136.

В Бурже мера пшеницы продавалась в 1573 г. по 4 ливра, мера ржи по 2 ливра и более.

1414

Mémoires de Claude Haton… T. II. P. 725 etc.

1415

Ibid. T. II. P. 726, 729 ff.

1416

Ibid. T. II. P. 728 ff.

Cp.: Raynal L. Histoire du Berry… T. IV. P. 136.

1417

Mémoires de Claude Haton… T. II. P. 731 ff.

1418

Ibid. T. II. P. 740.

1419

Clamageran Histoire de l’impôt en France. T. II. P. 189.

1420

L'Estoile P. de. Registre du règne de Henry III // Collection des mémoires relatifs à l’histoire de France / Ed. M. Petitot. T. XLV. P., 1859. P. 132 etc.

1421

Ibid.

1422

Clamageran J.-J. Histoire de l’impôt en France. T. II. P. 197;

Nervo J.-B. R. G. de. Les finances françaises sous la Restauration (1814–1830). T. I–IV. P»1865. T. I. P. 181.

1423

Clamageran J.-J. Histoire de l’impôt en France. T. II. P. 198.

1424

Clamageran J.-J. Histoire de l’impôt en France. T. II. P. 199.

1425

Ibid.

Cp.: Levasseur E. Histoire des classes ouvrières en France depuis la conquête de Jules César jusqu’à la Révolution… T. I–II. P., 1859. T. 2.

1426

Leber C. Essai sur l’appréciation de la fortune privée au moyen âge… P., 1847.

1427

Clamageran J.-J. Histoire de l’impôt en France. T. II. P. 200.

1428

Mss. Dupuis. Цит. в кн.: Clamageran J.-J. Histoire de l’impôt en France. T. II. P. 200–201.

1429

Archives curieuses. T. VI, IX.

1430

Clamageran J.-J. Histoire de l’impôt en France. T. II. P. 200–201.

1431

Ibid. T. II. Р. 191.

1432

Camuzat N. Mélanges historiques, ou Recueil de plusiuers actes… Troyes, 1644. P. 329.

1433

Brantôme P. Oeuvres complètes… T. XV. P. 13: «Si j’avois cest honneur destre deux heures près de vous, je vous dirois des choses lesquelles vous trouveriez estanges et malicieusement inventées; de façon que si le Roy, la Reyne-Mere, et vous, ny pourvoyez aultrement que par le passé, je crains de vous voir aussi petits compagnons que moy».

1434

Discours de Fourquevaux // Dévie C., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX (preuves). P. 544.

1435

Brantôme P. Oeuvres complètes… T. XV. P. 16.

1436

Ibid. T. XV. P. 29.

1437

Ibid. T. XV. P. 41, 48.

1438

Ibid. T. XV. P. 72.

1439

Ibid.

1440

Ibid. T. XV. P. 33, 35, 46, 66, 75, 81 etc.

1441

La Сите de Sainte-Palaye J.-В. Mémoires sur l’ancienne chevalerie. T. I–III. P., 1759–1781. T. I. P. 3–4, 40 etc.;

Cм.: Les honneurs de la cour, vicomtesse Fumes // La Curne de Sainte-Palaye J.-B. Mémoires sur l’ancienne chevalerie. T. II.

1442

Я имею под руками четвертое издание (1625 г.) этой любопытной книги: Refuge Е. du. Traicté de la cour ou instruction des courtisans. Rouen, 1625.

1443

Refuge E. du. Traicté de la cour… Part. II. P. 5, 7, 12, 25, 42–43, 136 ff., 170 ff., 173 ff.; Part. II. P. 184–242 (где трактуется об отношении к королю).

1444

Ibid. Part. II. P. 193.

1445

Brantôme P. Oeuvres complètes… T. II. P. 9—10.

1446

Sainte-Aulaire L.-C. В. de. Les derniers Valois, les Guises et Henri IV. P., 1854. P. 31–39.

1447

La Curne de Sainte-Palaye J.-B. Mémoires sur l’ancienne chevalerie. T. II.

1448

Castelnau М. de. Mémoires // Collection Michaud. T. IX. P. 408.

1449

Reumont A. von. La jeunesse de Catherine de Médicis. P., 1866;

Albert E. Leben der Katharina von Medici. Augsburg. 1847.

1450

См. донесение посла М. Суриано от 1531 г. в кн.: Albèri Е. Leben der Katharina von Medici. S. 283.

1451

Rcumont A. oon. La jeunesse de Catherine de Médicis. Ch. XI.

1452

Cм.: Albert E. Leben der Katharina von Medici. S. 10 ff.

1453

См. донесения венецианского посла Джустиниано в кн.: Relations des ambassadeurs vénitiens… T. I. P. 104 ff.

1454

Brantôme P. Oeuvres complètes… T. II. P. 44, 101 ff.

1455

Le Laboureur J. Additions aux mémoires de Castelnau. T. I–II. P., 1659. T. II.

1456

Baschet A. La Diplomatie vénitienne. Les princes de l’Europe au XVIe siècle. P., 1862.

1457

Brantôme P. Oeuvres complètes… T. II. P. 42, 73 etc.

См. донесения Контариии в кн.: Baschet A. La Diplomatie vénitienne. P. 478.

1458

Brantôme P. Oeuvres complètes… T. II. P. 73.

1459

Ibid. P. 82 etc.

1460

Ibid. P. 99.

1461

Ibid.

1462

Ibid. P. 83.

1463

Ibid. P. 72.

1464

Ibid. P. 79–98.

1465

Ibid. P. 61–62.

1466

Brantôme P. Oeuvres complètes… T. II. P. 83, 99 etc.

1467

Avis donnez par С. de Medicis à Charles IX // Archives curieuses. T. V. P. 246 ff.

1468

Matthieu P. Histoire des derniers troubles de France, sous les règnes des Roys Très Chrestiens Henry III et Henry IV… S. 1., 1604.

1469

Brantôme P. Oeuvres complètes…

1470

Приложение XIX к кн.: d'Aumale H. duc. Histoire der princes de Condé. P., 1864. T. I. P. 550 ff.

1471

Ibid. P. 551 ff.

1472

Ibid. P. 553.

1473

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 5.

1474

Brantôme P. Oeuvres complètes… T. IX. P. 323, 328–329 etc.

1475

Ibid. T. IX. P. 336 ff.

1476

Ibid. T. IX. P. 343–344.

1477

См.: Ibid. T. VIII. Р. 209, 367 etc.

1478

Dévie С., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX;

См. статью «Montmorency» в кн.: Moreri L. Le grand dictionnaire historique. T. I–X. P., 1759.

1479

Lettres de Jean Calvin / Publ. par J. Bonnet. T. I–II. P., 1854. T. I.

См. письмо к герцогу де Лонгвилю.

Cp.: Ibid. P. 265 (письмо к маркизе де Ротелен).

1480

Высказываясь в пользу непредумышленности резни и случайного ее происхождения, я ограничился лишь одними общими соображениями, считая невозможным в настоящей книге заниматься подтверждением своего мнения, как делом, не имеющим прямого отношения к цели и задаче настоящего труда. Кроме того, те частные аргументы, которые я мог бы привести в пользу своего мнения, в большинстве можно найти у Ранке, в первом томе его книги (Ranke L. von. Franzôsische Geschichte vornehmlich im 16 und 17 Jahrhundert. Bd. I–V. Stuttgart, 1852–1861), y Уайта (White H. The Massacre of St. Bartholomew, preceded by a history of the religious wars in the reign of Charles IX. L., 1868. Ch. 8, 10–13) и др.

1481

Этот факт, указанный герцогом Буиллоном в его мемуарах, подтверждается письмами короля и королевы к Мандело, губернатору Лиона.

См.: Correspondance du roi Charles IX et du sieur de Mandelot pendant l’année 1572, époque du massacre de La Saint-Barthélemy / Ed. par P. Paris. P., 1830. P. 49, 67, 71, 83, 99.

1482

Донесение Уолсингема от 13 сентября 1572 г. цит. у Уайта (White Н. The Massacre of St. Bartholomew… P. 452).

Cp.: Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 9. App. III.

1483

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 9.

1484

Ibid. P. 5, 8 etc.

1485

Ibid. P. 9.

1486

Донесение Уолсингема от 13 сентября 1572 г. цит. у Уайта (White Н.The Massacre of St. Bartholomew… P. 452).

Ср.: Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 9. App. III.

1487

Procès criminel contre la Mole // Mémoires de l'estât. T. Ill (deposition du Roy de Navarre).

1488

Ibid.

1489

Mémoires de Tavannes // Collection Michaud. T. VIII. P. 408.

1490

Lettres et dépêchés originelles du maréchal Biron. Рукопись Императорской Публичной Библиотеки. Письмо под № 32: «Je suis en grande payne de ceste gendarmerie. De se que je me suis tousjours craint, j’ay cuidé (?) voir ung commançement qui est qu‘il y avoit des gens si pru affectionnés au service du roy et de Vostre, que quand il viendrait le temps de parachever l'oeuvre, qu'ils ne craindraient poinct d'essayer de me faire une défaite (?)».

1491

Ibid. Письмо под № 28: «Les gens d'armes commancent de voulloir se desbander à l’exemple de ceulx de M-r de la Vangnion et de son enseigne qui s’en est allé despuis mes derniers». То же повторялось постоянно и впоследствии. Вот что писал Бирон 12 января (ibid, № 33): «Madame! J’escripts à la haste au Roy pour luy faire entendre en quell estât est son armee et forces. Il y a… ung peu de desordre pour aulcungs de la aendarmerie aui s’en sont allés et s’en veullent aller; quant aux aultres, il est très necessaire d’en faire exemple».

1492

Lettres et dépêchés originelles du maréchal Biron. Письмо под № 29: «Sire! Je suis contrainct de Vous escrire ceste (lettre) pour les grandes plainctes et indignitez que nous ayons du cappitaine S. Martin. Et Vous pris. Sire, que m’ayant envoyé pour assiéger la Rochelle, (je suis) assigé (par) S. Martin., (lequel) tient des estranges propos… «Je suis contrainct, — прибавляет он, — de Vous escrire ceste lettre, et j’en ay advertis V. M-té de bonne heure». Как кажется, он участвовал впоследствии в заговоре Ла Моля и Коконна.

1493

Ibid. «Et Vous assure, Sire, que j'ay plus de peur de luy que de ceulx de la Rochelle».

1494

Ibid. Письмо под № 31. «Cappitaine 3. Martin tient des ter» ribles propos et dangereux, et aui font craindre ung chascun».

1495

Sully М. В. de. Mémoires // Collection Michaud. T. II. P. 18.

Cp.: Serres J. de. Commentarium de statu religionis et reipublicae in regno Galliae. Vol. I–II. S. 1., 1577–1589. Vol. I. P. 130;

La Popelinïère H. L.-V. L’Histoire de France, enrichie des plus notables occurrances [sic] survenues ez provinces de l’Europe et pays voisins… depuis l’an 1550 jusques à ces temps. T. I–II. La Rochelle, 1581.T. II. P. 201;

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue, dit Bras-de-fer… Leyde, 1661. P. 96 ff.

1496

Cheverny Ph. de. Mémoires // Collection Michaud. T. X. P. 471;

Davila H.-C. Historia delle guerre civili di Francia. Venetia, 1745. Lib. V. P. 221.

1497

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire rie France… T. 11. P. 201.

1498

Mémoires de Tavannes // Collection Michaud. T. VIII. P. 440.

1499

Mémoires de Tavannes // Collection Michaud. T. Vlll. P. 2.

1500

Ibid. P. 8.

1501

Ibid. Р. 8.

1502

Ibid.

1503

Донесение С. Кавалли см. в кн.: Albert Е. Leben der Katharina von Medici. S. 320.

1504

Mémoires de Marguerite de Valois // Collection Michaud. T. IX. P. 51;

Relations des ambassadeurs vénitiens… T. II. P. 250–251.

1505

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 6.

1506

Cp.: Abrégé de la vie du duc dAlençon // Les Mémoires de Monsieur le duc de Nevers / Ed. T. Jolly. T. I–II. P., 1665. T. I. P. 65, 70 ff.

1507

Ibid.

1508

Davila H.-C. Historia delle guerre civili di Francia. P. 220.

1509

Baschet A. La Diplomatie vénitienne. P. 576.

1510

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 9.

1511

Abrégé de la vie du duc dAlençon // Les Mémoires de Monsieur le duc de Nevers. T. I. P. 90.

1512

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 12.

1513

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle et du pays d’Aulnis. T. I–II. P., 1756–1757. T. I. P. 500 ff.;

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 97.

Относительно как этого, так и других заговоров существуют противоречивые показания современников и участников. Так, Амиро говорит о трех попытках со стороны Буиллона и других начать восстание, из которых во время первой попытки Буиллон, по его словам, должен был идти на Сен-Жан д’Анжели, а во второй и третьей — напасть на флот; между тем как сам Буиллон соединяет все эти заговоры в один, носящий на себе тот же характер, какой придает Амиро третьему заговору. У Де Ту есть намеки, подтверждающие отчасти рассказ Амиро (впрочем эти намеки можно найти не во всех изданиях его истории. См. издание франкфуртское: Thou J.-A. de. Historiarum sui temporis ab Anno Domini 1540 ad anno 1607. Bd. I—111. Frankfurt/M., 1625. Bd. I. Lib. LVI. S. 31–32).

Я взаимно дополнял известия, передаваемые всеми ими, и на основании их сличения пришел к заключению о существовании собственно двух заговоров, так как те два, о которых говорит Амиро, составляют лишь один, и противоречие насчет роли, которую должен был играть Буиллон в первых попытках, объясняется (на основании Де Ту) разногласием между заговорщиками: одни требовали нападения на флот, другие склонялись в пользу захвата Анжели.

1514

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 12.

1515

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 503.

1516

La Popelinière H. L.-V. La Vraye et entière histoire de ces derniers troubles, advenus tant en France qu’en Flandres et pays circonvoisins, comprise en dix livres. T. I–II. Cologne, 1571. T. II. P. 201.

1517

L'Estoile P. de. Registre du règne de Henry III // Collection des mémoires relatifs à l’histoire de France / Ed. M. Petitot. T. XLV. P., 1859. P. 82 ff.

1518

Ibid.

1519

Thou J.-A. de. Histoire universelle de Jacques-Auguste de Thou depuis 1543 jusqu’en 1607. T. I–XVI. L., 1734. T. VII. Lib. LVII. P. 63.

1520

Mémoires de l’etat. T. III. P. 141.

1521

Davila Н.-С. Historia delle guerre civili di Francia. P. 224.

1522

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle du sieur d’Aubigné. T. I–II. Maillé, 1616–1620. T. II. P. 107; Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. Lib. LVII. P. 48.

1523

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 107.

1524

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 15.

1525

Mémoires de Marguerite de Valois // Collection Michaud. T. IX. P. 50.

1526

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 14–15.

1527

Mémoires de Marguerite de Valois // Collection Michaud. T. IX.

1528

Brantôme P. Oeuvres complètes… T. XV. P. 15 etc.

1529

Ibid. P. 13.

1530

Procès criminel contre la Mole // Mémoires de l’estât. T. III. P. 157 etc.

Cp.: Archives curieuses. T. VIII. P. 138 ff.

1531

См.: Remonstrance aux seigneurs, gentils-hommes et autres, faisams profession de la Religion reformée en France, et tous autres bons Francois desirans la conservation de ce Royaume // Mémoires de l’estât. T. III. P. 47ff. «Procurez que les loix anciennes obtiennent et recouvrent leur vigueur en ce Royaume, et ce que par la convocation legitime des Estais… on pourvoye à une ruine prochaine dont la France est menassee… En ces assemblées qui au commencement se nommoyent les parlements, le Roy communiquoit avec ses sujets, prenoit leur advis, oyoit leur plaints et y pourvoyoit».

1532

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. Lib. LVII. P. 48;

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 107.

1533

Ibid.

Cp.: Мотлей Д. Л. История Нидерландской революции и основания Республики Соединенных провинций. T. I–III. СПб., 1865–1871.

1534

Письмо помечено первым июля 1575 г.

См.: Archives ou correspondence inédite de la maison d’Orange-Nassau. Leyde, 1895. T. IV. P. 81–90.

1535

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 15.

Cp. показания Ла Моля, Коконна, герцога Алансона в кн.: Mémoires de l’estât. Т. III. P. 154, 158,178 ff.

1536

Ibid.

1537

Ibid.;

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 15.

1538

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 15.

1539

Mémoires de Messire Philippes de Momay, Seigneur du Plessis Marli… T. I–II. S. 1., 1624. T. I. P. 75.

1540

Procès criminel contre la Mole // Mémoires de l’estât. T. III. P. 153 f.

1541

Ibid.

1542

Mémoires de Messire Philippes de Mornay… T. I. P. 75.

1543

Procès criminel contre la Mole // Mémoires de l’estât… T. III. P. 154.

1544

Ibid. P. 154, 176 etc.

1545

Ibid. P. 167.

1546

Thibaudeau A. R. H. Abrégé de l’historie de Poitou. T. I–V. P., 1784. T. IV. P. 281–282.

1547

Ibid.

Cp.: Histoire et vray discours des guerres civiles es pays de Poitou, Aulnis, autrement dit Rochelois, Xaintongt et Angoumois depuis l’année 1574 jusque à l’édict de pacification de l’année mil cinq cens soixante et seize. 1576. P., 1578 (in 16°, без обозначения страниц).

Она написана католиком, хорошо знакомым с делами Пуату, но плохо знавшим, что делается в Рошели. La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. 11. P. 201–202; Mémoires de l’estât… T. 111. P. 301–303.

1548

Mémoires de l’estât… T. III. P. 301–303.

Cp.: Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 112–113.

1549

Mémoires de l’estât… T. III. P. 301–303.

1550

Ibid.

1551

Mémoires de l’estât… Т. III. P. 301–303.

1552

Ibid.

1553

Оба помещены в кн.: Mémoires de l’estât… T. Ill (изд. 1578 г.).

1554

Politique // Mémoires de l’estât. T. III. P. 101 (изд. 1577 г.).

1555

Ibid. Р. 108 etc. Ср.: Mémoires de l’estât. Т. III. P. 47 ff.

1556

Politique // Mémoires de l’estât. T. III. P. 98, 127,135 ff., 145 etc.

1557

Remonstrance aux seigneurs, gentils-hommes et autres, faisams profession de la Religion reformée en France, et tous autres bons Francois desirans la conservation de ce Royaume // Mémoires de l’estât. T. III. P. 47 ff.

1558

Advis et très humbles remonstrances à tous Princes, Seigneurs, Cours de Parlemens et sujects de ce Royaume: par un bon et grand nombre de Catholiques tant de l’Estat Ecclesiastique, la noblesse que tiers Estât, sur la mauvaise et universelle disposition des afaires // Mémoires de l’estât. T. III. P. 47 ff.: «…les premiers Princes et Seigneurs n’ont aucune conoissance des afaires d’estat, desquels ils sont esbignez par aucuns injustes usurpateurs du gouvernement», «…parmy ce Royaume, es plus hauts lieux et premiers estais, y sont establis certaines personnes, qui jusques icy ont esté sans nom et sans tiltre d’aucune famille, pleins maintenant des plus grands thresors, possesseurs des plus belles maisons de France». «Les plus grandes et plus illustres maisons, demourans cependant par ce moyen du tout anéanties, et la mémoire de leurs prédécesseurs et des genereux actes et fideles services qu’ils ont faits à cest Estât esteints: de sorte qu’a cest exemple sera à craindre que plusieurs pre-voyans tels traitemens pouvoir tomber sur eux, se contenteront (sans s’attacher â autre service) de conduire leurs afaires privez».

1559

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 15.

1560

Bouille R. Histoire des ducs de Guise. T. I–IV. P., 1849–1850. T. II. P. 354–355.

1561

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. Lib. LVII. P. 59–60;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 202;

Aubigné Th.A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 112.

1562

Procès criminel contre la Mole // Mémoires de l’estât… T. III. P. 166.

1563

Dévie С., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 91–92 ff.

1564

Imberdis A. Histoire des guerres religieuses en Auvergne pendant les XVIe et XVIIe siècles. P»1840. P. 137–152.

1565

Videl L. Histoire du connestable de Lesdiguières contenant toute sa vie… Grenoble, 1650. P. 33 ff.;

Serres J. de. Commentarium de statu religio-nis… P. 119 b, 135.

1566

См.: Declaration des causes qui ont meu ceux de la Religion à reprendre les armes pour leur conservation, l’an 1574 // Mémoires de l’estât. T. Ill-Р. 47 ff.

1567

Mémoires de Messire Philippes de Mornay… T. I. P. 74.

1568

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 104.

1569

Pечь приведена целиком в ки.: Amyrault М. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 105, 107. Я привожу ее со значительными сокращениями.

1570

Ibid. Р. 107.

1571

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 545.

1572

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 203–204.

1573

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… P. 544–545;

La Popelinière H. L.-V. L'Histoire de France… T. II. P. 205 ff.

1574

Ibid. Cp.: Mémoires de Marguerite de Valois // Collection Michaud. T. IX. P. 278.

1575

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l'Aunis… T. I–VI. P., 1846. T. IV. P. 344.

1576

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 113 ff.

1577

Histoire et vrai discours des guerres ès pays de Poitou et Aulnis, autrement dit Rochellois. P., 1578.

1578

Brantôme P. Oeuvres complètes… T. XV. P. 50.

1579

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 109;

Arcire L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 546.

1580

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 110–111.

1581

Amyrault М. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 110–111.

1582

Ibid.

1583

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XL P. 16.

1584

Ibid.

Cp.: Mémoires de Messire Philippes de Momay… T. I. P. 74–75;

Procès criminel contre la Mole // Mémoires de Testât. T. III. P. 158 etc.;

Aubiné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 117;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 209 ff.;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. Lib. LVII. P. 59.

1585

Histoire et vray discours des guerres civiles es pays de Poitou, Aulnis, autrement dit Rochelois, Xaintongt et Angoumois depuis l’année 1574 jusque à l'édict de pacification de l’année mil cinq cens soixante et seize. 1576. P., 1578.

1586

Capefigue J.-B.-H.-R. Histoire de la Réforme, de la Ligue et du règne de Henri IV. T. I–VIII. P., 1834–1835. T. III. P. 315.

1587

Mémoires de Marguerite de Valois // Collection Michaud. T. IX. P. 54–55.

1588

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 16–17.

1589

Ibid.

1590

Ibid.

1591

Mémoires de Messire Philippes de Mornay… T. I. P. 74–75 ff.

1592

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 119.

Cp.: Mémoires de Marguerite de Valois // Collection Michaud. T. IX. P. 53.

1593

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 119.

1594

Ibid.

1595

Mémoires de Marguerite de Valois // Collection Michaud. T. IX. P. 53.

1596

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 117, 127;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 210 ff.;

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 103 ff.;

Histoire et vray discours des guerres civiles es pays de Poitou…; Mémoires de l’estât… T. III. P. 304 ff.

1597

Mémoires de l’estât… T. III. P. 304 ff.

Cp.: Dévie C., Vaissèffe J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 92.

1598

Mémoires de l‘estat… Т. III. P. 304 ff.

Cp.: DelalandeA. Histoire des guerres de religion dans la Manche. P.;

Valognes, 1844. P. 78 ff.

1599

Aubigné Th. A. d‘. L’Histoire universelle… T. II. P. 123;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 204.

1600

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 18–21;

Delalande A. Histoire des guerres de religion… P. 80 ff.

1601

Delalande A. Histoire des guerres de religion dans la Manche. P. 78 ff.

1602

Весь процесс в полном виде помещен в 3-м томе «Mémoires de l’estât» и в кн.: Archives curieuses. T. VIII.

1603

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 21 ff.;

Imberdis A. Histoire des guerres religieuses en Auvergne… P. 153 ff.

1604

Оба манифеста помещены в кн.:

Mémoires de l’estât. T. III;

La Popelinière H. L.-V. L'Histoire de France… T. II.

1605

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 548.

Cp.: Lettres et dépêchés originelles du maréchal Biron (Рукопись Императорской Публичной Библиотеки. Письмо под № 68);

Amyrault М. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 115 ff.

1606

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 548.

1607

Ibid. P. 550.

1608

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. Lib. LVII;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 549.

1609

Arcere L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 1 c;

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 117.

1610

AubignéTh. A. d‘. L’Histoire universelle… T. II. P. 128;

Davila H.-C. Historia delle guerre civili di Francia. P. 231;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. Lib. LVII. P. 64.

1611

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 128;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. Lib. LVII. P. 65.

1612

Brantôme P. Oeuvres complètes… P. 143 ff.

1613

Ddalande A. Histoire des guerres de religion… P. 83.

1614

Mémoires de l’estât. T. III. P. 351. Рассказ о военных действиях в Нормандии составлен иа основании современных историков и Делалаида (См.: Delalande A. Histoire des guerres de religion… Ch. VII–VIII).

1615

Les Mémoires de messire Michel de Castelnau, seigneur de Mauvissière, illustrés et augmentés de plusieurs commentaires et manuscrits… / Ed. J. Le Laboureur. T. I–III. P., 1659. T. II. P. 403–404.

1616

Delalande A. Histoire des guerres de religion… Ch. IX.

1617

Aubigné Th. A. d‘. L’Histoire universelle du sieur d’Aubigné. T. I–II. Maillé, 1616–1620. T. II. P. 28–29.

1618

L'Estoile P. de. Registre du règne de Henry III // Collection des mémoires relatifs à l’histoire de France / Ed. M. Petitot. P., 1859. T. XLV. P. 86.

1619

Sully M. B. de. Mémoires // Collection Michaud. T. II. P. 19.

1620

Thibaudeau A. R. H. Abrégé de l’historié de Poitou. T. I–V. P., 1784.T. IV. P. 286 ff.

Cp.: Histoire et vray discours des guerres civiles es pays de Poitou, Aulnis, autrement dit Rochelois, Xaintongt et Angoumois depuis l’année 1574 jusque à l’édict de pacification de l’année mil cinq cens soixante et seize. 1576. P., 1578 etc; Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II.

1621

Dévie C., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. I–XV. Toulouse, 1871–1876. T. IX. P. 95.

1622

Ibid.

1623

Ibid.

1624

Mémoires de Claude Haton contenant le récit des événements accomplis de 1553 à 1582, principalement dans la Champagne et la Brie / Publ. par F. Bourquelot. T. I–II. Р., 1857. T. II. Р. 769. В отряде участвовал и одни дворянин из Провена — дю Бюа.

1625

La PopelinVere H. L.-V. L’Histoire de France, enrichie des plus notables occurrances [sic] survenues ez provinces de l’Europe et pays voisins… depuis l’an 1550 jusques à ces temps. T. I–II. La Rochelle, 1581. T. II. P. 226;

Cp.: Serres J. de. Commentarium de statu religionis et reipublicae in regno Galliae. Vol. I–II. S. L., 1577–1589. Vol. I. P. 73 ff.

1626

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 226.

1627

Les Mémoires de messire Michel de Castelnau, seigneur de Mauvissière, illustrés et augmentés de plusieurs commentaires et manuscrits…/ Ed. J. Le Laboureur. T. I–III. P., 1659. T. III. P. 408 etc.

1628

Ibid. T. III. P. 399, 400, 402, 407 etc.

1629

Ibid. T. III. P. 405 ff.

1630

Ibid. Т. III. Р. 406 ff.

1631

Ibid. Т. III. P. 399.

1632

Mémoires de Claude Haton… T. II. P. 237.

1633

Davila H.-C. Historia delle guerre civili di Francia. Venezia, 1745. Lib. VI. P. 237.

1634

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 225 b;

Capefigtte J.-B.-H.-R. Histoire de la Réforme, de la Ligue et du règne de Henri IV. T. I–VIII. P., 1834–1835. T. II. P. 339 ff.

1635

Capefigue J.-B.-H.-R. Histoire de la Réforme… T. II. P. 339 ff.

1636

Cм.: Remonstrance aux seigneurs, gentils-hommes et autres, faisans profession de la Religion reforrnee en France, et tous autres bons François desirans la conservation de ce Royaume // Mémoires de l’estât. T. III. Р. 47 ff.

Cp.: Hotoman F. Francogallia // Mémoires de l’estât. T. II. Cap. VIII, XIX.

1637

Mézeray F. Е. Histoire de France depuis Faramond jusqu’au règne de Louis le Juste. T. I–III. P., 1685. T. III. P. 332.

1638

Archives curieuses. T. IX. P. 3 ff.

1639

Ibid. P. 4, 45 etc.

1640

Ibid. P. 6 ff.

1641

Ibid. P. 7, 64 etc.

1642

Ibid.

1643

Ibid. P. 30, 31. 43 etc.

1644

Ibid. P. 45 ff.

1645

Ibid.

1646

Archives curieuses. T. IX. P. 69.

1647

Ibid.

1648

Ibid. Р. 94–96, 111–112.

1649

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle et du pays d'Aulnis. T. I–II. P., 1756–1757. T. I. P. 551.

Cp.: La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 202 ff.

1650

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle. T. I. P. 551.

Cp.: Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue, dit Bras-de-fer… Leyde, 1661. P. 134 ff.

1651

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 230–231.

1652

Ibid. T. II. P. 231.

1653

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 551.

1654

Ibid.

1655

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 225;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 553;

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. I–VI. P., 1846. T. IV. P. 357.

1656

La Popelinière H. L.-V. L'Histoire de France… T. II. P. 225 b. ff.;

Thou J.-A. de. Histoire universelle de Jacques-Auguste de Thou depuis 1543 jusqu’en 1607. T. I–XVI. L., 1734. T. I. Lib. VI. P. 382.

1657

Ibid.

Cp.: Letters et depeches de Biron (Рукопись Императорской Публичной Библиотеки, письмо иод № 78 и сл.).

1658

Le Laboureur J. Additions aux mémoires de Castelnau. T. I–II. P., 1659. T. III. P. 411.

1659

Ibid. T. III. P. 414.

1660

Ibid. T. III. P. 417.

1661

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. XIII. P. 8 b ff.;

La Popelinicrc H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 229. Dinothi R. De bello civili gallico religionis causa suscepto. Basileae, 1582. Lib. VI. P. 402;

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 133.

1662

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 133.

Cp.: Dévie C., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 99–101.

1663

Le Laboureur J. Additions aux mémoires de Castelnau. T. III.

1664

Dévie C. Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 99—101.

1665

Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes. T. I–VII. P., 1750–1758. T. V. P. 116–117.

1666

Delalande A. Histoire des guerres de religion… P. 116;

Cp.: Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. II. Lib. VII. P. 70;

Mémoires de l’estât. T. III. P. 384;

Discours de l’execution de Montgomery // Archives Curieuses. T. VIII.

1667

Capefigue J.-B.-H.-R. Histoire de la Réforme… T. III. P. 346.

1668

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 5.

1669

Discours merveilleux // Archives curieuses. T. IX. P. 97.

1670

Ibid. T. IX. P. 98, 111 etc.

1671

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 5 b: «Anvillii indignabundus animus nihil non movebat in Occitania, et illo quidem suae familiae usitato more, cunctantius et frigiduis, cum utraque parte ita agens, ut utrique amicus esse videretur».

1672

Oeuvres complètes de Pierre de Bourdeille seigneur de Brantôme / Publ. par L. Lalanne. T. I–XI. P., 1864–1882 T. VIII. P. 209.

1673

Deuic C., Vaissètie J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 59;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. II. Lib. VIII. P. 69;

La Popeli-nière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 228.

1674

Dévie С., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 59.

1675

Ibid.

1676

Capefigue J.-B.-H.-R. Histoire de la Réforme… T. III. P. 348.

1677

Dévie C., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 99;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. XIII. P. 6.

1678

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 229;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. XIII. P. 14;

Anquez L. Histoire des assemblées politiques des Réformés de France (1573–1622). P., 1859. P. 12;

Dévie C., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 99.

1679

Dévie С… Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 99.

1680

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 232–234;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. XIII. P. 16–18.

1681

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 229 b;

Dévie C., Vaissètte J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 99.

1682

Mémoires de Messire Philippes de Momay, Seigneur du Plessis Marli… T. I–II. S. 1., 1624. T. I. P. 74.

1683

Licques D. de. Histoire de la vie de messire Philippe de Momay. Цит. в кн.: Mourin E. La Réforme et la Ligue en Anjou. P., 1856. P. 143. Note 1.

1684

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. II. P. 229.

1685

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. XIII. P. 6.

1686

Ibid. P. 14.

1687

«Neque agi tantum causant religionis, sed libertatis: quae ad Pontificos non minus quam ad Religiosos pertineret».

1688

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 7.

1689

Anquez L. Histoire des assemblées politiques… P. 14.

1690

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 240 ff.;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 14 ff.

1691

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 14 ff.

1692

Cм.: Lettre de M-r Montmorancy à M-r son frer, lorsqu’il estoit en prison (Рукопись Императорской Публичной библиотеки. Отд. IV, fol. № 131 «Recueil des plusierus choses mémorables’. Л. 7).

1693

Cм.: Lettre de M. le Maréchal D’Anville audict Sieur de Montmorancy estant prisonnier au boys de Vincennes (Рукопись Императорской Публичной библиотеки. Отд. IV, fol. № 131 «Recueil des plusierus choses mémorables’. Л. 8).

1694

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 20, 37 ff.;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 588 ff.

1695

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… P. 235 ff.

1696

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 241.

1697

Ibid. T. II. P. 235 ff.

1698

Ibid. T. II. P. 245 ff.;

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 137, 144 ff.;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. II. P. 72;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 10 ff.;

Mémoires de l’estât. T. III.

1699

Barbot A. Inventaire des titres de la ville de la Rochelle (Ms.). Цит. в кн.: Arccrc L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 555.

1700

Ms. Baudouin. Цит. в кн.: Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 555 ff.;

Cp.: Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. IV. P. 358 ff.

1701

Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. IV. P. 557 ff.;

Cp.: Mémoires de Mergey // Collection Michaud. T. IX. P. 558;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 234 b.

1702

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 559–560;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 239 b.

1703

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 561 ff.

1704

Речь эта помещена in extensor в кн.: Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 135–141.

1705

Она была послана двором в Рошель с поручением подкупить Лану.

1706

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 559–560;

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 141.

1707

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 145;

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. I. P. 145.

1708

Ibid. T. I. P. 146.

1709

Ibid. T. I. P. 563.

1710

Ibid. T. I. Р. 565.

1711

Ibid.

1712

Mémoires de Tavannes // Collection Michaud. T. VIII. P. 412, 418.

1713

Mémoires de Marguerite de Valois // Collection Michaud. T. IX. P. 56.

1714

См. донесения Дж. Микиеле и Дж. Липпомано, помещенные в кн.:

Relations des ambassadeurs vénitiens sur les affaires de France au XVle siècle / Rec. et trad. M. N. Tommaseo. T. I–II. P., 1838. T. II;

донесение Морозинн цитируется в кн.: Baschet A. La Diplomatie vénitienne. Les princes de l’Europe au XVle siècle. P., 1862. P. 571;

донесения С. Кавалли и Л. Приули в кн.: Relazioni degli ambascialori veneti al Senato; raccolte, annotate / Ed. E. Alberi… Vol. I–XV. Firenze, 1839–1863. Vol. IV. P. 318 ff., 424 ff.;

и факты, сообщаемые Летуалем в его сочинении: L'Estoile P. de. Registre du règne de Henry III // Collection des mémoires relatifs à l’histoire de France. T. XLV. P. 107, 114, 123.

1715

См. донесение Корреро в кн.: Relations des ambassadeurs vénitiens… T. II. P. 160.

1716

Davila H.-C. Historia delle guerre civili di Francia. Lib. VI. P. 241.

1717

Baschet A. La Diplomatie vénitienne. P. 569–570.

1718

Relations des ambassadeurs vénitiens… T. II. P. 234, 236.

1719

Летуаль приводит в своем журнале множество стишков такого рода.

См.: L'Estoile P. de. Registre du règne de Henry III // Collection des mémoires relatifs à l’histoire de France. T. XLV. P. 114, 124 etc.

Cp.: Lenient Ch. La satire en France au Moyen âge. P., 1859. P. 350 ff.

1720

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. Lib. LVIII. P. 82;

Lib. LIX. P. 89;

Davila H.-C. Historia delle guerre civili di Francia. Lib. VI. P. 241.

1721

Matthieu P. Histoire des derniers troubles de France, sous les règnes des Roys Très Chrestiens Henry III et Henry IV… S. I., 1604. T. IV. P. 402–405;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. Lib. LVIII. P. 83;

Mézeray F. E. Abrégé chronologique de l’Histoire de France… T I–XIII. Amsterdam, 1740. T. III. P. 354–355; Relations des ambassadeurs vénitiens… T. II. P. 236.

1722

Jézeray F. E. Abrégé chronologique de l’Histoire de France… T. III. P. 354–355;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. Lib. LVIII. P. 83;

Davila H.-C. Hisloria delle guerre civili di Francia. Lib. VI. P. 242.

1723

Она приведена in extenso в кн.: Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. Lib. LIX. P. 89.

1724

Постановление собрания, помещенное in extenso в кн.: La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 262–271.

1725

Dévie C., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 108–111.

1726

Ibid. T. IX. P. 110.

1727

Ibid.

1728

Vi del L. Histoire du connestable de Lesdiguières contenant toute sa vie… Grenoble, 1650. P. 46.

1729

Videl L. Histoire du connestable de Lesdiguières contenant toute sa vie… P. 47;

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 135;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. Lib. LX. P. 126;

Mémoires de l’estât… T. III.

1730

Dévie C., Vaisselle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 111.

1731

Ibid.

1732

Ibid.

1733

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 23: «On fit, — говорит он сам о себе, — fort peu de cas de ma recherche et me fit-on connoistre queje n'avois esperer aucun avancement».

1734

Ibid.

Cp.: ImberdisA. Histoire des guerres religieuses en Auvergne pendant les XVIe et XVIIe siècles. P., 1840. P. 157.

1735

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 23 ff.

1736

Ibid.

Cp.: Le Bret H. Histoire de la ville de Montauban. T. I–II. Mon-tauban, 1668. T. II. P. 73;

Mary-Lafon J.-B. Histoire d’une ville protestante. P., 1862. P. 83 etc.

1737

Videl L. Histoire de la vie du connestable de Lesdiguières… P. 48 ff.

1738

Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 23–29;

Le Bret H. Histoire de la ville de Montauban. T. II. P. 73 ff.;

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 163.

1739

Le Bret H. Histoire de la ville de Montauban. T. II. P. 71;

Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes. T. V. P. 117.

1740

Ménard L. Histoire civile, ecclésiastique et littéraire de la ville de Nismes. T. V. P. 124–125.

1741

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 138;

Histoire et vray discours des guerres civiles es pays de Poitou, Aulnis, autrement dit Rochelois, Xaintongt et Angoumois depuis l’année 1574 jusque à l’édict de pacification de l’année mil cinq cens soixante et seize. 1576. P., 1578;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. P. 98;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 254.

1742

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 250.

1743

Brantôme P. Oeuvres complètes du seigneur de Brantôme… T. I–VIII. P., 1822–1823. T. V. P. 161 etc.

1744

Ibid.

1745

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 160;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 283 ff.

1746

La Popelinière H. L.-V. L'Histoire de France… T. II. P. 271–279;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 63—103.

1747

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 281.

1748

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. IX. P. 111, 114 etc.

1749

Ibid. Lib. XV. P. 132.

1750

Brantôme P. Oeuvres complètes… T. V. P. 173 ff.; 179 etc.

1751

Рукопись эта напечатана в кн.: Massiou D. Histoire politique, civile et religieuse de la Saintonge et de l’Aunis… T. IV. P. 385–393.

1752

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 169.

1753

Ibid. T. II. P. 162 etc.;

Mézeray F. E. Histoire de France depuis Faramond… T. III. P. 377.

1754

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 285 ff.;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. Lib. LX. P. 124 ff.

1755

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 285 ff.

1756

Vi del L. Histoire de la vie du connestable de Lesdiguières… P. 48 ff.;

Dinolhi R. De bello civili gallico… P. 427 ff.;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. XV. P. 107 ff.

1757

Videl L. Histoire de la vie du connestable de Lesdiguières… P. 51.

1758

Dévie C., Vaissèlle J. Histoire générale de Languedoc. T. IX. P. 113.

1759

L'Estoile P. de. Registre du règne de Henry III // Collection des mémoires relatifs à l’histoire de France. T. XLV. P. 123.

1760

Ibid. T. XLV. P. 118.

1761

Mémoires de Marguerite de Valois, première femme de Henri IV / Publ. par Ch. Caboche. P., 1860. P. 89.

1762

Ibid. P. 56 ff.

1763

Matthieu P. Histoire des derniers troubles… Цит. в кн.: Anquetil P. L’esprit de la Ligue, ou histoire politique des troubles de France pendant les XVI et XVII S. T. I–III. P., 1867. T. II. P. 133 ff.

1764

Ibid.

1765

Mémoires de Marguerite de Valois… P. 76 ff.

1766

Mémoires de Claude Haton contenant le récit des événements accomplis de 1553 à 1582, principalement dans la Champagne et la Brie / Publ. par F. Bourquelot. T. I–II. P., 1857. T. II. P. 780.

1767

Mémoires de Claude Haton… T. II. P. 781–783.

1768

Ms. Baudouin. Цит. в кн.: Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. II. P. 10–11.

1769

Перечислены в кн.: Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. XV. P. 137–138.

1770

Ms. Baudouin. Цит. в кн.:

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. II. P. 9–10;

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 172 ff.

1771

Amyrault M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 172 ff.

1772

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 127.

1773

Amyrauh M. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 175. Ibid.

1774

Cp.: Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. II. P. 11 ff.;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 297 ff.

1775

Amyrault М. La Vie de François, seigneur de La Noue… P. 175.

1776

Ibid. P. 184.

1777

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. XIV. P. 127.

Его же inventaire: Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 740;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 290.

1778

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 130.

1779

L'Esloile P. de. Registre du règne de Henry III // Collection des mémoires relatifs à l’histoire de France. T. XLV. P. 116;

Matthieu P. Histoire des derniers troubles de France… P. 418–419;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. Lib. LXI. P. 134.

1780

L'Estoile P. de. Registre du règne de Henry III. P. 121;

Davila H.-C. Historia delle guerre civili di Francia. Lib. VI. P. 249.

1781

L'Estoile P. de. Registre du règne de Henry III. P. 121;

Davila H.-C. Historia delle guerre civili di Francia. Lib. VI. P. 250;

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… P. 132 ff.

1782

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. II. P. 179.

1783

L'Estoile P. de. Registre du règne de Henry III P. 106;

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 134.

1784

L'Estoile P. de. Registre du règne de Henry III // Collection des mémoires relatifs à l’histoire de France. T. XLV. P. 115.

1785

Brantôme P. de. Oeuvres complètes… T. V. P. 201.

1786

Bouille R. Histoire des ducs de Guise. T. I–IV. P., 1849–1850. T. III. P. 13.

1787

Aubigné Th. A. d’. L’Histoire universelle… T. I. P. 179;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 290;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. P. 134 et al.;

Serres f. de. Commentarium de statu religionis… P. 140;

Bouille R. Histoire des ducs de Guise. T. III. P. 18.

1788

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 291 ff., 293 ff.

1789

Ibid. T. II. P. 293, 294;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. Lib. LXI. P. 135.

1790

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 297.

1791

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. Lib. LXII. P. 167;

Aubigné Th. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 101.

1792

Bouille R. Histoire des ducs de Guise. T. III. P. 25.

1793

Davila Н.-С. Historia delle guerre civili di Francia. P. 253;

Thou J.-A. de. Histoire universelle… T. VII. P. 167.

1794

AubignéTh. A. d'. L’Histoire universelle… T. II. P. 185 ff.;

Mémoires de Marguerite de Valois… P. 92;

Sully M. B. de. Mémoires // Collection Michaud. T. II. P. 19.

1795

План общего движения и распределение войск изложены подробно в сочинении: Mémoires de duc de Bouillon // Collection Michaud. T. XI. P. 30–31.

1796

Serres J. de. Commentarium de statu religionis… Lib. XV. P. 174–202.

Об обстановке переговоров и интригах, пущенных в ход Екатериной Медичи, см. в мемуарах герцога Бульонского и Маргариты.

1797

См.: Lettre de Monseigneur de Nemours à Monseigneur duc d’Alençon, frere du Roy (Рукопись Императорской Публичной Библиотеки. Отд. IV, fol. № 131 «Recueil des plusieurs choses memorable». Л. 9).

1798

L'Esloile P. de. Registre du règne de Henry III. P. 131–132.

1799

Эдикт помещен в кн.:

Recueil général des anciennes lois françaises, depuis l’an 420 jusqu’à la Révolution de 1789 / Ed. A. Isambert et al. T. I–XXIX. P., 1821–1833. T. XIV. P. 280–302;

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 299–303.

1800

Caujal M.-A.-F. Essais historiques sur le Rouergue. T. I–II. Limoges, 1824–1825. T. II. P. 439.

1801

Arcère L.-E. Histoire de la Rochelle… T. II. P. 16.

1802

La Popelinière H. L.-V. L’Histoire de France… T. II. P. 267 b.

1803

Ibid.

1804

L'Estoile P. de. Registre du règne de Henry III // Collection des mémoires relatifs à l’histoire de France. T. XLV. P. 134.

Content

Иван Васильевич Лучицкий
Феодальная аристократия и кальвинисты во Франции

Иван Васильевич Лучицкий (1845–1918) как историк Франции

Предисловие

I. От Варфоломеевской ночи до мира в Шатенуа (май 1576 г.)

II. Возникновение кальвинистской партии и ее составные элементы

III. Аристократия и буржуазия на юге Франции

IV. Борьба партий в Рошели

V. Осада Сансерра

VI. Политические теории кальвинистов и опыты политической организации

VII. Партия политиков

VIII. Буржуазия и аристократическая лига в борьбе с Генрихом III

Список сокращений

Источники

Литература

Примечания