Город Оренбург: материалы к истории и топографии города

Несколько слов от составителя

Дорогому отцу

Автор.

Предлагаемая вниманию читателя монография является плодом четырехлетней работы автора в местных архивах. Часть этой работы в небольших отрывках, эпизодически, появлялась на столбцах местной прессы и в частных изданиях. Здесь же эти отрывки подверглись переработке и дополнениям.

Работа эта не является вполне законченной — автор ее считает лишь материалом, и смотрит на нее как на опыт исторического описания. Некоторые части ее  обработаны почти закончено, так например заботы городской думы о народном образовании, история городского освещения, история городского водопровода; история территориального роста города автором впервые рассмотрена, на основании в первый раз публикуемых документов. Менее закончено рассмотрены те части работы, в которых недостаточно было одних местных архивных данных, а необходимо было пользоваться хотя бы и печатными источниками; бедность последних в городе Оренбурге более чем поразительна. В работе мало статистических данных, но и те, который приведены, добыты с громадными усилиями.

Предлагая свою работу большому кругу читателей, автор конечно, не мог удовлетворить всем тем требованиям, которые предъявляются к чистонаучным изысканиям. Прежде всего план работы как бы искусственный: автор излагает свой труд, путешествуя но городу Оренбургу, причем начальным пунктом взят железно-дорожный вокзал, а конечным берег реки Урала. Но такой план изложения, как казалось автору, более подходит и более может заинтересовать читателя. Принимая это во внимание, автор старался излагать свою работу, как можно более популярно, почему цитаты из документов и архивных дел допускались лишь в тех местах где они или являлись документальными или же ярко характеризовали описываемую эпоху. Но в то же время автор считал своим первым долгом указать в примечаниях все источники, которыми он пользовался.

Судить о работе, не может быть делом автора, но он считает необходимым указать, что первою своею обязанностью он считает объективное изложение фактов и фактов строго проверенных на основании документальных данных.

В заключение автор считает для себя приятным долгом принести глубокую благодарность Оренбургскому Губернатору и Наказному Атаману Оренбургского казачьего войска барону Федору Федоровичу Таубе, благодаря просвещенного внимания которого труд автора не остался лежать в портфеле, а увидел печатный станок, председателю архивной комиссии врачу А. В. Попову, любезно содействовавшему в пользовании автором архивом комиссии, городской библиотекарше Наталии Ивановне Ободовской, всегда с готовностью удовлетворявшей многочисленные требования автора на книги городской библиотеки и архивариусу управы Ивану Николаевичу Фроловскому за помощь в пользовании архивом думы.

П. Столпянский.

1 августа 1906 года, г. Оренбург.

I.

Когда поезд железной дороги с грохотом пройдет через Сакмарский мост и, тяжело пыхтя, станет медленно подниматься на последнюю перед г. Оренбургом гору — влево от полотна железной дороги промелькнет небольшая деревушка — неказист ее вид: маленькие хибарки ютятся одна на другой, на площади сиротливо возвышается бедная церковь. Но эта деревушка заслуживает большего внимания.

Когда то данным давно под именем Бердск существовала она на месте нынешнего Оренбурга и только после заложения последнего Генералом Штокманом 19 апреля 1743 года была перенесена на реку Сакмару и стала величаться Бердскою крепостью.[1]

В тяжелую годину, в эпоху ужаса и крови, во время террора Пугачева она была резиденцией мнимого Петра III. Отсюда он руководил осадою Оренбурга, здесь подкараулил Чернышева, разбил его, взял в плен и повесил вместе с 32 другими офицерами, отсюда Пугачев делал свои поездки в Уральск или как тогда его звали Яицк, к своей жене Устинье, первой красавице Уральского войска; здесь наконец Пугачев стремился найти забвение в разгуле, в безумных оргиях. Здесь погибла несчастная Харламова, взятая Пугачевым при осаде одной из крепостей и сумевшая настолько покорить самозванца, что его сообщники стали бояться ее влияния и потребовали смерти несчастной женщины. Она здесь же, в этой Бердской крепости, была застрелена вместе с своим малолетним братом и трупы несчастных жертв долгое время валялись неубранными. Отсюда наконец Пугачев бежал в свои родные степи, после поражения под Татищевым бежал для того, чтобы собравшись с силами, снова поразить Поволжье ужасом и кровью.

Такими образом, при первой же встрече с г. Оренбургом на вас пахнет исторической стариной, пред вами встанут картины, полные мрачного драматизма!

Но вот поезд поднялся в гору и если день ясен если нет ветра — панорама Оренбурга не скроется за облаком пыли, а развернется перед взором путника, направо покажется маячная гора с белыми лагерными постройками; густой дым укажет на присутствие кирпичных заводов; блеснет на солнце своей стеклянной крышей паровозное здание стоящее внутри целого городка — главных мастерских Оренбург-Ташкентской железной дороги; налево от полотна запестреют маленькие домики предместья «Новый план», на огромной площади встанет Михаило-Архангельская церковь, и за нею полукругом женский монастырь, чудовищные богатыри Дон Кихота — ветрянные мельницы. В центре картины фундаментально высится грандиозный и вместе с тем изящный по архитектуре кафедральный соборный храм.

Пока поезд подойдет к вокзалу, позволим себе сделать маленькую историческую справку.

II.

«Имея мы всемилостивейшее призрение и всегдашнее попечение о наших подданных прежняго башкирскаго народа и вновь в подданство пришедших киргиз-кайсацких. также каракалпацкой орд, заблагоразсудили для лутшаго их от всякаго нападения и охранения и защищения сделать вновь город при устье реки Орь, впадающей в Яик реку» —  так начиналась инструкция данная 18 мая 1734 г. тайному советнику Кириллову от Императрицы Анны Иоанновны[2]. Этим актом было положено начало присоединения под русскую державу обширнейшего Оренбургского края, северная граница которого соприкасалась с Уфимской провинцией, а южная терялась в глубине прикаспийских степей, уходя далеко, далеко на юг... 10 ноября 1734 года тайный советник Кириллов прибыл в Уфу. весною следующего года выступил в поход и, преодолевая различные трудности, выдерживая ряд столкновений с башкирами, достиг берегов реки Ори, 15 августа 1735 года заложил крепость «Оренбург», в которую 30 и 31 августа были введены гарнизон и крепостная артиллерия... Глубоко ошибется тот, кто подумает, что была заложена настоящая крепость, с высокими стенами, грозными башнями, бастионами — словом, настоящая твердыня и оплот новых повелителей степи русских. Нет, в реляциях того времени хотя и значилось, что «по надлежащем всемогущему Богу молебствии первая Оренбургская крепость о четырех бастионах, купно с цитаделью малою с землянною работою при пушечной пальбе заложена» но на самом деле, как свидетельствует тоже современник: «по прибытии моем здешнюю крепость нашел я в ужаснейшем состоянии, оплетена была хворостом и ров в полтора аршина шириною, а сажень на 50 и рва не было, так что зимою волки в городе лошадей поели!» Очевидно, что эта была крепость вроде той, которую так поэтично описал Пушкин в своей повести «Капитанская дочь»: «Далече ли до крепости спросил я у своего ямщика. — Недалече, отвечал он: вон, уж видна. Я глядел во все стороны, ожидая увидеть грозные бастионы, башни и вал; но ничего не видал, кроме деревушки, окруженной бревенчатым забором. С одной стороны стояли три или четыре скирды сена, полузанесенные снегом, с другой — скривившаяся мельница с лубочными крыльями, лениво опущенными. Где же крепость? спросил я с удивлением. Да вот она, отвечал ямщик, указывая на деревушку и с этими словами мы в нее въехали. У ворот увидел я. старую чугунную пушку; улицы были тесны и кривы.»[3]

Таким образом город Оренбург первоначально был заложен при устье реки Ори, впадающей в реку Урал. Но следующий начальник только что возрождающегося Оренбургского края, русский историк Татищев нашел местоположение Оренбурга неудобным и несоответствующим видам правительства, главным образом по затруднительности сообщения (первый гарнизон, оставленный в г. Оренбурге на зиму, чуть не умер голодной смертью, так как невозможно было доставить провиант) и предложил перенести Оренбург на новое место, выше к северу, по р. Уралу, при урочище, «Красная Гора». Предложение Татищева было принято, но не приведено в исполнение — работы хотя и начались так как Татищев был скоро сменен с поста главного начальника, а следующий начальник И. И. Неплюев не одобрил предположения Татищева и 15 октября 1742 года появился сенатский указ «о нестроении Оренбурга при урочище Красная Гора и о переносе его на место, имянуемое Бердск» и 19 апреля 1743 года Оренбург был снова заложен на нынешнем своем месте генерал-инженером Штокманом.

Вот почему Оренбург, хотя он находится при впадении Сакмары в Урал зовется не Сакмарбург, а Оренбург, — и на новом своем месте, третьем по счету, он сохранил свое первоначальное именование.

Итак, три раза выбирали для города Оренбурга место, сразу найти не могли. Это обстоятельство имеет важное значение в истории Оренбурга. Мы знаем историю городов западной Европы, знаем, что они возникали и развивались вследствие естественных причин и история города в западной Европе знаменует собою историю бюргерства — третьего элемента в государстве. История же г. Оренбурга никак не может рассматриваться с этой точки зрения — город Оренбург был административным центром, он возник искусственно и все дальнейшее развитие его носило тот же искусственный характер.

Но злоключения Оренбурга с троекратным переносом его на различные места не окончились. До 15 марта 1744 года Оренбургский край носил название «Оренбургской комиссии», в этом году он был переименован в губернию и Оренбург стал губернским городом. Прошло сравнительно немного времени. Россия подверглась новому административному делению и Оренбург стал провинциальным, т. е. уездным городом Уфимского наместничества, оставаясь в то же время резиденцией главного начальника Оренбургского края, который именовался различно: или генерал-губернатором или военным губернатором.

В короткое время царствования Императора Павла и, который как бы поставил, себе целью переделать все начинания великой матери Екатерины II, Оренбург стал губернским городом, но не надолго. Со вступлением на престол Императора Александра I губернские учреждения снова были переведены в Уфу и Оренбург стал опять уездным городом. Перевод губернских учреждений из Уфы в Оренбург и обратно доставил большие хлопоты местным губернским учреждениям, стоил, как и следовало ожидать, громадных денег и вызвал бесконечную переписку, которая закончилась чуть ли не к концу царствования Александра I.

Уездным городом Оренбург оставался вплоть до наших дней, т. е. до образования нынешней Оренбургской губернии. Таким образом, за свое почти 165 летнее существование, Оренбург был трижды губернским и два раза уездным городом.

Оренбургский край имел только две вполне определенные границы: северную и западную. На севере лежала Уфимская провинция, на западе Волга и Астраханская губерния. На юге и востоке границ не существовало и она чуть ли не с каждым годом отодвигалась все южнее и восточнее.

Почти каждый год русские выдвигали в степь свои носящее характерное название линии — крепости. Линиями они назывались потому, что располагались в линию, находясь друг от друга на известном расстоянии. Таким образом Оренбургский край возрос до громаднейших размеров и должен был подвергнуться естественному разделению, которое и началось в прошлом столетии: в 1822 году была отрезана от Оренбургского края Омская область, в 1824 году подверглась разделению Оренбургская таможенная линия — на Оренбургскую и Сибирскую, а в 1838 году произошло разграничение киргиз Оренбургского и Сибирского ведомства; в 1850 году часть края отошла в открываемую Самарскую губернию, в 1865 году край был разбит на Туркестанскую область (12 февраля 1865 года) и на две губернии Уфимскую и Оренбургскую (5 мая 1865 года); затем в 1869 году выделились еще две новые области: Уральская (6 марта 1869 года) и Тургайская (5 февраля 1869 г.) и наконец, 11 июня 1881 года, состоялось упразднение Оренбургского генерал-губернаторства.

«Оренбургский край» перестал фактически существовать, он стал лишь историческим термином.

III.

Вот та справка, которую полезно иметь в виду, подъезжая к Оренбургу. — Но поезд подошел к вокзалу. Неуклюжее трехэтажное здание вокзала, совмещающее в себе и пассажирское здание и квартиры служащих, ясно говорит, что при постройке Оренбург-Самарской железной дороги руководились ни изяществом, ни вкусом, а экономией — однако, когда-то и это неуклюжее здание железной дороги —  казалось «светлым, поместительным, с высокими потолками, поддерживаемыми при помощи очень нарядных и прочных чугунных пилястров». — Так описывали это здание в 1876 году.

Дело постройки Оренбург-Самарской железной дороги началось 18 ноября 1873 года, когда был утвержден устав общества, которое собиралось выстроить эту дорогу.

Правда, в начале 60-х годов, когда Оренбургским генерал-губернатором был Безак, появился проект соединить Оренбург с Самарою с помощью конно-железной дороги[4]. Проект был детально разработан, напечатан в местных губернских ведомостях, и не смотря на то, что сулил громадные выгоды, — конечно, на бумаге — не был приведен в исполнение, не нашлось акционеров. Но сама по себе попытка устроить на такое значительное расстояние, как Оренбург и Самара, конно-железную дорогу, любопытна и напоминает собою один из известнейших проектов-мечтаний Гоголевского героя Манилова.

Почти через год после утверждения устава общества, правление общества обратилось к Оренбургской думе, чтобы последняя отвела место под вокзал «у Дрейерской дороги за мостом, близ старой мельницы».

Можно было бы предполагать, что Оренбургская дума тотчас же, беспрекословно исполнит требование железной дороги[5]. Но оказывается, дума нашла просимое место под вокзал неудобным. Прежде всего через эту местность пролегает главный путь, соединяющий город и Маяк — по этому пути летом — по словам думы — существует обширное движение, ходят воспитанники кадетских корпусов, солдаты в лагерь — и железная дорога помешает этому движению. Далее, депутат от духовного ведомства указывал, что на выбранном месте вокзал окажется по соседству с архиерейским домом и «поезда своим грохотом, своими свистками будут нарушать тишину архиерейского дома».

Дума и постановила: просить железную дорогу устроить вокзал в конце Телеграфной улицы. Но, приехавший в феврале 1875 года строитель дороги указал, что проектируемое думою для вокзала место неудобно, так как в таком случае пришлось бы относить в другое место Сакмарский мост. Дума, конечно, должна была согласиться на требование железно-дорожных строителей и 12 марта 1875 года дала разрешение складывать материал на месте, выбранном железною дорогою.

Закипела работа и 22 октября 1876 г. пробный поезд прошел через Сакмарский мост. Позволим себе привести несколько строчек из описания того времени:[6]

«Скоро был подан поезд по ту сторону моста. Приглашенные лица уселись в инспекторском отделении поезда, а генерал губернатор (Н. А. Крыжановский) изъявил желание ехать на паровозе, чтобы лучше видеть дорогу. Вдали, по лугу, плелись обратно в город экипажи от прибывших гостей, а у моста толпились любопытные. Мы смотрели на удаляющиеся экипажи, покачивающиеся от кочек и рытвин и как жалка показалась нам эта кочковатая, изрытая ухабами, промоинами дорога, по которой мы только что приехали к мосту и по которой до сей поры плетутся обозы из Самары, ломая свои возы и калеча животных... В 12 часов поезд тронулся... На пути встречались группы любопытных: всех любопытнее оказались татары, бежавшие за поездом вместе с мальчишками... Чем ближе подъезжали мы к городу, тем больше и чаще попадалось любопытных и как подъехали к платформе вокзала, публики уже было столько, что это походило на встречу формального поезда... Через полчаса прибывшие с поездом стали разъезжаться, но толпа любопытных все росла и росла... Маневрирующие у вокзала два паровоза долго приковывали к себе внимание собравшейся публики, особенно локомотив, ушедший обратно со скоростью ста верст в час «птица, брат, право птица, гляди», послышались возгласы и от уехавшего локомотива толпа не могла оторвать глаз пока он не скрылся из вида».

Конечно, в настоящее время приведенные строчки производят впечатление наивности — но нельзя забывать, что их отделяет от нас целые тридцать лет. А вот как современники описывали значение открытия железной дороги — значение не только для Оренбурга, но и для всей России.

«Момент не только в истории нашего края, полтораста лет тому назад безмолвного и пустынного, но и в истории нашего общего общественного развития безусловно великий! Отныне не меч уже, но блага европейской цивилизации пойдут в данную часть азиатского материка. При посредстве Оренбургской дороги Европа подает теперь руку Азии —  и это величайшее событие! Отныне кладется залог прочного экономического развития в наших степях, косневших доселе в мертвом застое! Отныне единение инородцев наших будет происходить не силою оружия, а помощью просвещения, промышленности, торговли и неизбежного сближения!».

Так говорил публицист того времени, а вот какой приговор составила и Оренбургская дума в экстренном заседании своем 15 ноября 1870 года.[7]

«Оконченная ныне постройкою Самара—Оренбургская железная дорога составляет величайшее событие в истории Оренбургского края, особенно же в торгово-промышленном отношении. Перевоз к азиатским рынкам русских товаров, вывоз сырья из Азии во внутрь России сделались ныне более удобными, так как подавляющее размерами своими протяжение караванного пути из Азии в Россию сократилось ныне в значительной степени. Дорога Оренбург-Самарская привела ныне наше колонизационное движение к тем вратам Азии, отворить которые задумал еще блаженной памяти император Петр Великий. Ворота эти ныне открываются и дают культурному и политическому движению России полную возможность идти далее, вглубь Азии, с услугами европейской цивилизации и экономического развития. Продолжение железнодорожного пути в Азию, по направлению к пределам Индии, делаясь национальной задачею нашею, становится в то же время, делом обще-европейским, так как железная дорога Оренбургская, будучи продолжена в Туркестан и далее, открывает Европе новые рынки сбыта и обмена товаров. Кроме того Оренбург-Самарская дорога, давно опережая собою все другие европейские дороги по направлению к центральной Азии есть явление величайшей важности, так как обещает торгово промышленному развитию России блестящую будущность. В виду такого значения открытой ныне Оренбурго-Самарской железной дороги и в виду важного значения города Оренбурга всегда служившего опорным пунктом в истории покорения средне-азиатских степей наших и ныне служащего главным пунктом дальнейшего пути в Азию, мы, нижеподписавшиеся гласные Оренбургской думы, в ознаменование величайшего события в истории развития восточной окраины, заключающегося в проведении первой степной, ныне открытой уже, железной дороги и в благодарность к отеческим заботам о благосостоянии и развитии Оренбургского края, постоянно являемом от щедрот благосерднейшего отца отечества нашего, августейшего монарха Императора Александра Николаевича определили: постановить в Оренбурге памятник на сумму, которая будет собрана по подписке». 14 января 1877 года подписка была разрешена г. Оренбургу, губерниям Уфимской, Оренбургской и областям Тургайской и Уральской. Какие результаты этой подписки — неизвестно, но, конечно, никакого памятника в г. Оренбурге не существует...

Выше мы указали, что экономия играла громадную роль при постройке Оренбургской железной дороги. Вследствие этой экономии задержалось и окончание моста через Волгу и только 30 августа 1880 года этот мост был открыт и стал возможным сквозной путь путь из России в Оренбург.[8]

В этом же году, на целые два месяца г. Оренбург, несмотря на то, что существовала железная дорога, был отрезан от России — и обозы с товарами по прежнему плелись вдоль полотна железной дороги по почтовому тракту. Дело было в том, что железно-дорожное начальство не могло справиться с заносами, которые в этот год, действительно, приняли ужасающие размеры. Тщетно Оренбургская дума посылала телеграмму за телеграммой и к начальнику дороги и к министрам путей сообщения и финансов, указывая, что прекращение движения слишком пагубно отзывается на городе Оренбурге. Железно-дорожное начальство в свою очередь успокаивало думу, что приняты все меры, чтобы очистить дорогу, что через две недели, через неделю, через несколько дней — движение будет открыто, но проходили дни недели месяца и снег также спокойно и плотно лежал на полотне, пока не растаял сам под благотворными лучами весеннего солнца.

В 1884 году, во имя той же экономии, железная дорога сократила число товаро-пассажирских поездов, и думе было отказано в ее ходатайстве о возобновлении товаро-пассажирского движения.

Но, если железная дорога игнорировала интересы города, если только после настоятельных ходатайств Оренбургской думы и в силу простого приказа со стороны министерства в 1883 году были устранены крытые платформы для хлебного груза, до сего времени мокнувшего под дождем и снегом и даже прораставшего, то железная дорога не упускала случая воспользоваться на счет города. Так, когда в 1891 году возник вопрос о том, чтобы четверть копеечный попудный сбор собирался управлением Оренбургской железной дороги, то последнее давало свое согласие на введение этого сбора лишь при условии безвозмездной уступки городом земли под водопровод.

Вообще, если собрать все те жалобы и ходатайства. которые посылали и возбуждали, как Оренбургская дума, так купеческое общество, группы коммерсантов и частные лица, то составится том очень значительной толщины — железная дорога слишком бюрократически относилась к нуждам города залежи на дороге были хроническим явлением.[9]

IV.

Железнодорожный вопрос в Оренбургской думе возникал несколько раз и отношение думы было, конечно, не одинаковое.

5 марта 1881 года дума заслушала записку о проведении Сибирской железной дороги через город Оренбург. Дорога по записке должна была проходить через Оренбург, Орск, Троицк и Тюмень. Оренбургская дума отнеслась к вопросу очень серьезно: не признавая себя компетентною в решении возбужденного кяхтинским купцом Орловым вопроса о направлении Сибирской железной дороги на г. Оренбург, дума определила: передать записку г. Орлова при письме городского головы в Оренбургский отдел Императорского географического общества и только тогда, когда последнее дало свое заключение, дума возбудила свое ходатайство.

Вообще вопрос о Сибирской железной дороге очень интересовал г. Оренбург. Он дебатировался очень подробно в Оренбургской печати, целые номера местной газеты Оренбургский Листок» были посвящены ему, печатались различные записки о вариантах дороги; Оренбургский отдел географического общества с своей стороны 17 января 1883 года назначил премию за указание наивыгоднейшего направления означенной дороги.[10]

Следующим затем вопросом был вопрос о Илецкой солевозной дороге.[11] В этом вопросе отношение думы было совершенно иное. Дело в том, что ряд коммерсантов г. Оренбурга составил компанию для устройства дороги от г. Оренбурга до г. Илецкой Защиты, был выработан и утвержден устав этой дороги — правление и обратилось в Оренбургскую думу с просьбою отчуждения земли. Но дума нашла, что проведение Илецкой железной дороги отзовется вредно на торговых интересах г. Оренбурга и не только не отчудила земли под железную дорогу, но и постановила возбудить ходатайство о неразрешении проводить железную дорогу. В то время, когда состоялось означенное определение думы — как и это определение, так и сама Оренбургская дума подверглась значительным насмешкам со стороны прессы. Но Оренбургская дума поступила вполне правильно, делая подобное постановление: она сознавала и защищала интересы города. Дело в том, что с проведением Илецкой солевозной дороги центр ссыпки был бы перенесен из Оренбурга в Илецкую Защиту, — оттуда отправлять по железной дороге было бы и удобнее и дешевле, чем вести караваном в Оренбург.

Товарищество означенной дороги не получило гарантии от правительства и дело Илецкой солевозной дороги само собою умерло.

Составляя постановление о памятнике в честь открытия Оренбург-Самарской железной дороги Оренбургская дума между прочим отметила, что продолжение железной дороги в Туркестан является «исторической миссией для России — но для проведения этой миссии в жизнь потребовалось более четверти века»[12].

Начиная с 14 октября 1895 года Оренбургская дума чуть ли не ежегодно поднимала вопрос о Ташкентской железной дороге. В указанном выше году думе была доложена специальная записка о Ташкентской дороге, составленная М. Юдиным В этой записке рядом цифр, статистических данных доказывалось, что наивыгоднейшее направление Ташкентской дороги через Оренбург и что проведение дороги является насущно-необходимым. Дума постановила возбудить ходатайство о проведении дороги и послать даже особую депутацию в Петербург. Но Петербург взглянул на ходатайство с чисто бюрократической точки зрения — посылка депутации была признана «преждевременной», так как в министерстве путей сообщения еще не возбуждалось вопроса о проведении этой дороги. Но дума не успокоилась — 22 февраля 1896 года ходатайство повторяется, причем назначается депутация от думы губернатору, 24 сентября 1897 года по тому же самому вопросу командируется в Петербург заступающий место городского головы. 9 июля 1898 года новое ходатайство, наконец 26 марта 1900 года, вследствие телеграммы Юрова и Савинкова из Петербурга, дума посылает ходатайство по телеграфу и уполномачивает означенных лиц личным предстательством указать на невыгодность предполагаемого направления на Александровск-Гай. Такой проект возник в то время в министерстве. И благодаря таким настойчивым ходатайствам Ташкентская дорога прошла через Оренбург. Нельзя не отметить в этом случае ошибки, допущенной Оренбургскою думою. При проведении Ташкентской дороги, при постройке железнодорожного моста через Урал высказывалось предположение, чтобы с означенным мостом соединит и постоянный мост для езды. Дума не обратила должного внимания на этот вопрос и осталось таким образом при прежнем «паромном» способе перевоза во время весеннего половодия.

Наконец в настоящее время происходят изыскания железной дороги от Уральска до Сибирской железной дороги. Если и означенная дорога пройдет через Оренбург, то последний сделается значительным железнодорожным узлом. Меновой двор будет завозным пунктом — громадные складочные помещения, пустующие в настоящее время, будут сдаваться и будут всегда заполнены и благосостояние Оренбурга бесспорно возрастет — для Оренбурга наступит былая, золотая пора, когда в Оренбурге сосредоточивалась чуть ли не вся торговля с средней Азией.

V.

Выйдя на подъезд железнодорожного вокзала —  вашему взору предстанет большая площадь, посреди которой протекает какая то канава. Но эта площадь жалкие останки прежнего величия.

Когда то данным давно город Оренбург начинался на том самом месте, где ныне стоит собор. Все же пространство, занимаемое в настоящее время «новой слободкой. Извощичьей и Гришковской улицами, караван сараем, архиерейским домом, словом, все пространство от собора до вокзала было обширною площадью, слегка заросшей кустарником, по которой свободно разгуливал ветер, поднимая летом смерчи пыли, а зимою нагоняя свирепый буран. Вот как описывает эти бураны в своих записках один из сторожилов г. Оренбурга:

«Снега и бураны были на столько обильны и свирепы, что во время последних крепостные ворота, запирались, в них пускали только приезжающих в город, но из города даже в слободу не пускали. Обилие снегов было так значительно, что некоторые улицы были совершенно занесены, торчали только концы труб и жители выходили через прорытые галлереи. Дом моего отца и дяди — пишет старожил — находились один против другого. Раз дядя засиделся у нас поздно вечером и собрался идти домой; буран свирепо завывал: неуспел дядя хорошенько растворить наружную дверь, как был сбит с ног порывом ветра, он вернулся и взял длинный кусок бичевы, привязал один конец к двери, а с другим пошел домой: около 15 минут он падал и вставал, карабкаясь и проваливаясь, лазил по сугробам и только благодаря бичеве, вернулся к нам».[13]

Застроение указанной площади, происходило, как и должно ожидать не сразу, а постепенно. Первым появился на этой площади госпиталь, занимающий нынешнее место, — повеление устроить госпиталь относится к 1770 году.

Затем следующею постройкою был нынешний архиерейский дом — прежде загородная дача военных губернаторов. Возникла она по всей вероятности в конце XVIII века — точных данных не сохранилось: земля находящаяся под нею, в количестве 9 десятин, считалась городскою и за нее канцелярия военного губернатора платила арендную плату по 1 руб. за десятину. С этой платою произошел довольно любопытный инцидент, отчасти характеризующий графа В. А. Перовского. Дело в том, что в первые годы приезда графа начало — 30-х годов прошлого столетия — канцелярия его не уплачивала арендной платы, а Оренбургская шестигласная дума, конечно, не осмеливалась беспокоить графа. Но последний каким то образом узнал, что дума не требовала с него денег — дума получила строжайший выговор от графа и с этого времени ежегодно в одно из весенних заседаний заносила в свой журнал: «так как подходит срок аренды за городскую землею, занимаемую дачею военного губернатора, то приказали, занести в журнал и известить канцелярию.[14]

От означенной дачи шла дорога к Сакмарским воротам, которые были на месте нынешнего собора; дорога была обсажена деревьями — ивой. Проезжавший в 1842 году ученый иностранец доктор Базинер восхищался означенной аллею и так как деревья были достаточно велики, то высказывал уверенность, что эта аллея надолго сохранит память о лице, посадившем ее — о графе Эссене. Но ученый иностранец оказался плохим пророком — неизвестно, по какой причине, но аллея исчезла.[15]

Долгое время означенные две постройки госпиталь и архиерейский дом были единственными постройками на данном пустыре. Чтобы не возвращаться к архиерейскому дому напомним в нескольких словах историю данного дома.

В средине и конце тридцатых годов в Оренбурге был полицийместером, некто Щербачев, один из достойнейших героев крепостного права, олицетворявший известный тип Гоголевского полициймейстера. Щербачев умел войти в доверие к Перовскому и последний подарил ему постройки на своей загородной даче. Произошел этот подарок, очевидно потому, что Перовский не нуждался в этой загородной даче — на лето Перовский обыкновенно уезжал в Башкирию и кроме того у него была дача в Зауральной роще. От Щербачева означенная дача путем продажи перешла к супруге начальника таможни, которая заплатила за нее всего три тысячи рублей. Генерал губернатор Катенин приобрел эту дачу уже за 11 429 руб. 80коп. — так что г-жа Роде, супруга начальника таможни, в сравнительно короткий срок нажила большие деньги. Усадьба состояла из дома, двух флигелей, оранжерей и сада. Но так как земля под усадьбою была городская, то пришлось обратиться к городу, который 14 июня 1860 года «с душевным желанием определил передать в вечное и потомственное владение архиерейского дома усадебную под ним землю, в количестве 9 десятин, без получения в доход города акциза».

Постройки приобретенные у г-жи Роде, были древние, требовавшие не только постоянного ремонта, но и капитального переустройства, — однако, не смотря на действительную нужду, переустройство было разрешено лишь в 1865 году, когда был заложен нынешний архиерейский дом но проекту инженера Шлейфера В 1868 году постройка закончилась и была освящена церковь во имя св. Митрофания Воронежского. Дальнейшую перестройку архиерейский дом испытал уже в 1899 году, когда была пристроена деревянная церковь.[16]

Нынешнее здание архиерейского дома обращает на себя внимание своею своеобразною в русско-византийском стиле архитектурою; окруженное по улице каменною стеною, имея позади себя обширный сад, находясь на окраине города, оно, действительно, может служить приютом для духовно созерцательной жизни.

VI.

Дальнейший рост города Оренбурга был в зависимости от того обстоятельства, что город вплоть до 1862 года был крепостью. Приводим описание, сделанное П. И. Рычковым, одним из первых работников на пользу Оренбурга, сподвижником и помощником основателя города И. И. Неплюева. Описание заимствовано из известной книги Рычкова: «Оренбургская топография»:

«Крепостное строение города Оренбурга состоит все на ровном месте, но по ситуации оного расположено иррегулярно, овальною фигурою о одиннадцати полигонах. Имеет в себе десять целых бастионов и два полубастиона, которые, начинаясь от большой соборной церкви Преображения Господня называются Успенский, Преображенский, Неплюевский, Никольский (от церкви Николая Чудотворца (близ его имеющегося) потом, Штокманский, Галафеевский, Губернский, Петропавловский. Бердский (от места где бывала Бердская крепость), Торговый и Воскресенский, при том на поверхности той горы, коя к реке Яику, лежит, между полубастионов от Воскресенского до Успенского по длине на 275 саженях, по прямой линии положено быть брустверному укреплению». Высота крепостного вала 12 футов, ширина по верху 6 сажен, глубина рва 12, а ширина 35 футов».[17]

Таким образом крепость — Оренбург представлял из себя одиннадцати-угольник, причем бастионы имели вид треугольников.

Крепостной вал шел по нынешней Инженерной улице, затем поворачивал приблизительно на месте пересечения нынешних Троицкой и Петропавловской улиц, здесь находился Петропавловский бастион, далее вал выходил на Чернореченскую площадь, захватывал в себя существующие и теперь провиантские магазины и шел по Безаковской улице; последний целый бастион крепости был на месте нынешнего духовного училища, в другую сторону, к форштадту вал, направлялся также по Инженерной улице, образуя на пересечении этой улицы с Перовскою Галафеевский бастион, затем на месте нынешних Константиновских казарм находился Никольский бастион, между юнкерским и епархиальным училищами был бастион Неплюевский, далее вал подходил к нынешним Александровским казармам — остатки его в этом месте видны и в настоящее время — и оканчивался на крутом берегу реки Урал позади Преображенского собора.

Вследствие положения о крепостях — постройки ближе 130 сажен от классисса крепости не разрешались вовсе, а разрешаемые на дальнейшем расстоянии постройки должны были носить временный характер. Весьма понятно, что при таком законе город не мог развиваться, пространство занимаемое им в стенах было слишком незначительно: ширина в самом широком месте 570 сажен, длина по Николаевской улице 677 сажен, окружность по валу 5 верст 102 сажени.

Но на помощь как бы явилась русская пословица: не было бы счастья да несчастье помогло. В 1786 году в Оренбурге весною были три громадные пожара, истребившие чуть ли не весь город. Екатерина II оказала щедрую поддержку городу, она три раза посылала по 10 т. р. на имя генерал-губернатора барона Игельстрома[18]. В посылаемых Екатериной II рескриптах указывалось, что «деньги должны выдаваться не более 20 рублей на двор и так чтобы получали, первоначально вдовы, сироты и военно служащие, а затем и прочие жители тамошние могли скорее устроить себе жилище и приятное получить подкрепление»; кроме того на Игельстрома возлагалось попечение, чтобы строение города «производимо было по плану, с наблюдением всех возможных осторожностей, от пожара быть могущих».

На основании последней фразы Игельстром стал вырабатывать план и обратил внимание на состав жителей и возник новый непредусмотренный вопрос.[19] Оказалось, что в Оренбурге есть много жителей — «под права городского положения не подходящих», а потому не имеющих права жить в городе. Нельзя забывать, что в рассматриваемое нами время деление на сословие достигло своего апогея и каждое сословие, кроме дворянства только что получившего грамоту на свою вольность, обязывалось не только занятиями, но и местом жительства. В городе из податных сословий имели право жить те, кто прежде всего был записан в обывательскую книгу, а затем платил городские повинности. Между тем Игельстром заметил, что в городе Оренбурге жили и имели дома, которые, положим, успели сгореть в пожар «служащие и не служащие казаки, отставные солдаты с малолетними их детьми, вдовы оных своекошные, словом все такого рода люди, которые не входят в число дворянства и классных чинов, купцов и мещан, яко люди под право городового положения не подходящие и не могущие иметь позволение на заведение в городе их домов».

Таким образом на сцену в первый раз выдвинулся вопрос о взаимоотношении жителей города и казаков. По инструкции данной Императрицею Анной Иоанновной тайному советнику Кириллову последний должен был для заселения города Оренбурга взять часть уфимских казаков. Последние и были поселены в Оренбурге и в Форштадте. Но при осаде Оренбурга Форштадт был весь уничтожен, по свидетельству Пушкина осталось всего лишь одна изба и Георгиевская церковь. Весьма понятно, что в это время казаки разместились в городе. Никольская церковь, бывшая около нынешнего костела и сгоревшая в 1786 году, по некоторым данным была специально казачья, но всем вероятиям около этой церкви и жили казаки.

После пугачевского бунта прошло сравнительно немного времени, каких нибудь 12 лет, очевидно, в это время казаки не успели устроиться в Форштадте и жили в городе. Не будь пожара 1786 гoдa, на это обстоятельство, пожалуй, и не обратили внимания — теперь же решили принять строгие меры. Обер комендант должен был объявить казакам и солдатам, у которых уцелели дома, чтобы они «те свои дома сломав перенесли в предместие и сию ломку начать им непременно с 1 числа будущего сентября, дабы принуждением к скорейшей их домов в предместия переноске, не препятствовать им в рассуждении нынешнего летнего времени в их домостроительстве, кои же из лишившихся в пожаре домов и следующих к переселению в предместие город построили ныне на погорелых местах шалаши, тем велеть без малейшего отлагательства, шалаши те сломав, выходить из города на ново отведенные им в том предместье места».

Для построения нового предместья был составлен план, причем по этому плану предполагалось «отставным солдатам, своекошным и сего сорта людям», кроме казаков отвести для застроения три квартала против реки Урала и вала лежащие, кои бы потому, как особую часть занимали, так и особую между ними полицию учредить».

Таким образом главное начальство края считало, что земля Форштадта есть не частная собственность казаков, а принадлежит городу, составляет его предместье, в котором должны жить не только казаки, но вообще все те, которые не имеют права жительства в самом городе. На это есть прямое указание в том же ордере генерал-поручика Игельстрома обер-коменданту города. А именно губернатор поручает обер-коменданту Закбулатову «а ваше превосходительство наблюдите, как возможно чаще личное иметь обозрение, ежедневно же употребляя к тому городскую полицию, ибо оное предместий застраивается на городском выгоне».

Но предположение Игельстрома было приведено в исполнение неполностью. Надо полагать, что отставные солдаты, служилые, вдовы, своекошные стали обращаться с просьбами, прося разрешение селиться не вместе с казаками, а отдельною слободою. К этому, конечно, побуждал страх возможности сделаться казаками, так как правительство в то время обыкновенно переселяло в Оренбургскую губернию крестьян и затем обращало их в казаков.

Нет сомнения, что и казаки также с своей стороны приняли меры избавиться от неприятного соседства и от занятия мест в Форштадте не казаками

На основании этих соображений мы позволяем себе высказать догадку — к сожалению мы не нашли в местных архивах документальных подтверждений — что старая слободка возникла именно в эту пору и что казаков стали выселять вверх по р. Уралу, а «для солдат, своекоштных и прочаго сорта людей, не подходящих под права городового положения» отвели места по берегу Банного озера и таким образом произошло первое расширение территории города, который с этих пор, стал состоять из собственно города крепости и двух предместий: одно из них Форштадт скоро совершенно отделилось от города, стало самостоятельной станицею, а другое старая слободка, получившая и другое название «Голубиная».

VII.

Вопрос о жительстве казаков в черте города крепости поднимался еще несколько раз [20] Весьма понятно что, несмотря на строгое предписание генерала Игельстрома о выселении казаков из города, причем в городе оставались лишь «казачья войсковая канцелярия и присутствующие ее члены, ибо они не только начальствуют над здешними казаками. но и над всеми в Оренбургском казачьем войске числяющимися» — казаки не хотели сходить с насиженных мест, тем более, что жизнь в городе была удобнее, чем в новой только что заводимой станице.

В положении о настроении Форштадта был указан ряд стеснений при постройках — эти стеснения с одной стороны вызывались мерами предосторожности от пожаров, а с другой стороны особенностями самого предместья — которое было не только городским, но и крепостным предместием и как таковое должно было подчиниться не только общим строительным правилам, но и специальным крепостным.

Главные стеснения были следующие: летние кухни разрешались иметь лишь в средине двора, кухни же для печения хлеба только «совсем в отдаленности от строения», точно также не разрешалось строить при домах бани, причем это неразрешение мотивировалась тем обстоятельством, что «поелику в Высочайше изданном от Ее Императорского Величества узаконениях позволено в городе содержать в пользу мещанства публичные и торговые бани, в коих жители и могут париться безнужно». Следовательно и в этом пункте мы имеем еще лишнее подтверждение, что на Форштадт первоначально смотрели как на часть города, но вовсе не как на самостоятельную территориальную единицу.

Далее пункт 8 положения о застроении Форштадта гласит: «при строении оного предместия крайне наблюдать, чтобы отнюдь никому не дозволено было дома основывать на каменных фундаментах и погреба иметь каменные, ибо инженерное узаконение таковое строение в Форштадтах весьма запрещает».

Наконец жители Форштадта могли опасаться, что в случае, если бы Оренбург подвергся осаде, то форштадт был бы уничтожен, и жители лишились своих домов. Все это вместе взятое — приводило, конечно, к. тому, что казаки стремились обойти узаконения и строиться в самом городе.

И вот в 1825 году военный губернатор Эссен делает подтверждение управляющему оренбургским, казачьим войском полковнику Тимашеву, чтобы казаки не селились в городе, а так как, до сведении графа Эссена дошло, что «большая часть казаков, имеющих дома в городе, желают построить себе дома близ Георгиевской церкви, т. е. между городом и существующими кварталами форштадта» — то генерал Эссен распорядился, чтобы инженерное начальство проверило, возможно ли разрешить заселение просимых казаками кварталов. Оказалось, что кварталы могут быть заселены и граф Эссен приказал, чтобы казаки немедленно и «неупустительно» переселялись, был назначен срок переселения 1 октября 1825 года.

Но и предписание Эссена и определение мест для выселения казаков, конечно, не достигали цели. Были выселены те, кто победнее, кто не имел покровителей или не мог дать взятки и число казаков, владевших домами в городе, все же было значительно.

На это явление обратил внимание и следующий военный губернатор В. А. Перовский, впоследствие граф, в 1838 году он указывает, что нижние чины казаков, а также их вдовы желая обойти распоряжения двух губернаторов Игельстрома и Эссена покупают в городе дома «с совершением узаконенных актов на имена казачьих чиновников, под защитою коих они свободно проживая рассеянно в городе имеют случай уклониться от надзора своего начальства, а иногда и от общественных обязанностей». Конечно, Перовский распорядился чтобы таких нарушений и обходов распоряжении не было бы, но его распоряжение тоже не достигло цели, он его должен был повторить через два года, в 1835 г. — и понятно, также безрезультатно.

Не можем не отметить одной довольно любопытной подробности: в 1786 году барон Игельстром выселял казаков из города, потому что они не имели права жительства в городе; в 1825 году граф Эссен мотивирует свою меру выселения казаков тем же обстоятельством; в 1833 году т. е. почти через 50 лет, граф Перовский уже не упоминает о праве казаков жить или не жить в городе, не заботится о восстановлении попранного закона жить, мотивы являются иные с разрешением казакам жить в городе уменьшится над ними надзор и они могут уклоняться от исполнения своих обязанностей. Эволюция во взглядах произошла довольно таки значительная.

Вопрос о праве казакам жить в городе был началом многих вопросов, возникнувших по поводу взаимоотношения казаков и горожан, приведем главнейшие из них, так как, на наш взгляд, они могут служить яркой характеристикою наших порядков.

VIII.

14 мая 1875 года Оренбургская дума постановила выразить благодарность городскому голове Н. А. Середе за выигрыш спорного дела города с казаками Форштадта о втором выгоне в 8558 десятин.[21]

6 октября того же года та же самая дума определила выдать Н. А. Середе доверенность на ведение дела о выгодной земле в сенате, 2) назначить ему же суточные в размере 20 рублей, приблизительно на два месяца, на проезд назначить 300 рублей, на ведение дела отпустить авансом 2 т. р., а всего отпустить авансом 3500 руб.

Менее чем через год городской голова докладывал думе печальное известие — сенат кассировал дело и второй выгон в размере 8558 десятин был признан собственностью казаков. Город лишился громадного земельного запаса, почти 9 тысяч десятин — и лишился исключительно по халатности городских заправил.

Второй выгон, окружающий форштадт, был Высочайше пожалован городу в незапамятные времена, когда в городе существовала шестигласная дума, когда население города было слишком незначительно, а земельных угодий у города было, как тогда казалось, слишком много. Получил город Высочайший подарок и забыл о нем. А он лежал бок, о бок с казачьей Оренбургской станицею и являлся для нее именно тем куском земли, о котором говорит граф, Л. Н. Толстой в своей драме «Плоды просвещения» — без этого выгона казакам некуда было выгнать курицу.

Выгон был городским, таким он обозначатся в всеподданнейших реляциях о состоянии города Оренбурга таким он именовался и на планах, снимаемых, в различное время различными землемерами, — de jure, стало быть он был городским, a de facto им владели казаки. Они пользовались им, так как этот выгон был для них существенно — необходим

Но город Оренбург рос и рос, как увидит читатель, значительно, следовало подумать и о будущем времени и новая дума, выбранная по положению о городском самоуправлении 1870 года, спохватилась да уже было поздно.

Казаки сумели доказать свое фактическое владение и оно было признано за ними. Почесали граждане города Оренбурга затылки, вздохнули и успокоились.

А на носу у граждан был другой земельный спор, спор имеющий громадное значение для города. В 1864 году состоялось Высочайшее повеление о передачи в ведение города из финансового ведомства «менового двора» за сравнительную крупную сумму.[22] Когда предварительно запросили граждан г. Оренбурга желают ли они приобрести в свою собственность меновой двор, то граждане выразили согласие, составили приговор, но в приговоре подчеркнули, что меновой двор они хотят приобрести лишь вместе с доступом к нему. Доступом зовется несколько тысяч десятин земли, представляющих караванную дорогу и выгон для пастьбы скота.

И несмотря на определенное и категорически высказанное гражданами Оренбурга желание, подтвержденное ими в обязательном приговоре—в Высочайшем повелении нет ни слова о доступе. Сказано глухо: меновой двор. Сделана ли означенная редакция  с умыслом, есть ли она обычная канцелярская ошибка трудно решить, такие тайные сохраняются в, памяти народной, но их не найдешь в архивных делах. Но эта недомолвка имела громадное существенное значение: на доступ к меновому двору предъявили свои права казаки Оренбургской станицы.

И началось дело, которое не окончено и по сию пору. Одних думских постановлений по этому вопросу состоялось целая тьма: 20 июля 1876, 20 сент. 20 окт. того же года, 26 мая 1877 года, 26 октяб. 1878 г. и т. д. и т. д. вплоть до наших дней.

Суть этих всех постановлений очень простая: город просит, чтобы сделано было формальное вымежевание и чтобы город получил фактические данные на владение. Межевание назначалось неоднократно — но к благополучному концу не приходило — заявляли протест или Оренбургские депутаты или казаки и снова начиналась та же самая, хорошо известная русскому обывателю сказка про белого бычка.

Доступы были отрезаны из запаса Государственной земли -- нельзя ни на минуту забывать, что вся земля Оренбургской губернии была захвачена когда то у киргиз, считалась Государственной и как таковая беспрепятственно раздавалась и городам и крестьянам и казакам, все это делалось, конечно, в ущерб интересам действительных владельцев земли — киргиз и башкир. В этом случае принцип экспроприации признавался.

Значение доступа было то, чтобы гурты скота кочевников могли при своем передвижении находиться на подножном корме.

Весьма естественно, что в настоящее время указанное значение доступа не существует: прогон скота на меновой двор с каждым годом уменьшается — с открытием же боен в Илецкой Защите, Актюбинске и других наиболее значительных пунктах Ташкентской дороги, с заведением последнею вагонов-ледников пригон скота будет еще меньше — но это обстоятельство не может иметь значения в том смысле, чтобы доступ был отмежеван казакам. При этом случае было бы нарушены основные принципы — город приобретал меновый двор только при одном условии и не вина города, что условие игнорировали, а нужда города в земле очень велика и с каждым годом растет.

Эти два земельных спора, как и должно было ожидать обострили до известной степени отношение казаков Оренбургской станицы и жителей города, дали толчок для развития местного «сепаратизма».

Он существовал чуть ли не все время и изредка принимал курьезные формы: так в 80-х годах Оренбургская шестигласная дума возбуждала ряд ходатайств о воспрещении казачкам торговать на городском базаре, в 1887 году Оренбургская дума постановила сдать участки городской земли по границам с казачьей землею частным арендаторам исключительно с тою целью, чтобы воспретить казакам самовольную распашку земли и самовольную пастьбу скота. Но апогея своего данный вопрос достиг в 1899 году дума обратила внимание на пользование Форштадтом водою из городского водопровода из построенной на форштадской площади будки. Прежде за воду брали огульно 500 р., а в этом году поставили водомер и оказалось, что с форштадта надо брать более 2 т. р. Дума и постановила брать ту сумму, какую покажет водомер. Но казакам показалось платить тяжело и в ответ на думское постановление они составили свой сход и сделали приговор, открыть на форштадской площади, рядом с городским мясным базаром, свои собственный, для чего и построили даже лавки. Открытие базара грозило городу значительным убытком, так как весьма понятно уменьшался сбор за мясные продукты. Дума собралась в экстренное заседание 14 декабря 1899 г.

В этом заседании гласный думы, он же и член управы Е. И. Иванов сделал свое историческое предложение — отгородиться от форштадта деревянным забором, чтоб никто из Форштадта не мог и попасть в город.[23]

Понятно, это, «историческое» предложение не было принято, но оно очень характерно, оно показывает до какой остроты дошли отношения у города с Оренбургскою станицею.

В конце концов обе стороны пошли на компромисс дума уменьшила плату, форштадт не открыл базара и взволнованное обывательское море успокоилось, покрылось тиной поверхности, страсти успокоилось, хотя этот покой надо было признавать лишь «видимым».

На остроту отношений много влияло и то обстоятельство, что будучи отделен от города всего лишь площадью, пользуясь всеми удобствами городской жизни, форштадт ни копейкою не участвовал в городских расходах, наоборот, не смотря на обилие земли, Форштадт не заводил собственного кладбища и тщетно Оренбургская дума возбуждала ходатайство за ходатайством о воспрещении казакам хоронить своих покойников на городском кладбище, которое чуть не ежедневно приходилось расширять. Ходатайства усылались, но не смотря на многократные повторения, на громадную переписку — результата ни какого не могли добиться.

Далее форштадт даже пользовался от города субсидией, так 8 марта 1879 г. городская дума ассигновала тысячу рублей на устройство пожарной части в форштадте; казацкие дети обучаются бесплатно в городских школах — все это, весьма естественно и понятно, должно было вызывать неудовольствие у горожан.

IX.

Вопрос о Форштадте не входил в план нашей беседы, Форштадт — станица, находится в Opeнбургском уезде, но, как читатель мог заметить из вышеприведенного изложении, — мы не могли не коснуться этого вопроса, без него характеристика города, городской жизни была бы не полна. Возвращаемся к теме нашего изложения к территориальному росту города.

Итак, приблизительно около 1786 года возникла старая слободка. Нет сомнения, что первое время слободка росла незначительно, селиться в ней было и небезопасно так как киргизы не дремали и пользовались всяким удобным случаем напасть на беззащитного русского. Русский пленник ценился дорого в Хиве и Бухаре и Оренбургское предание говорит, что этим способом, т. е. продажею русских пленников в Хиву, занимались не только киргизы, но и некоторые из Оренбургских купцов сторожил, чем и составили себе состояние. Насколько справедлива означенная легенда, конечно, трудно сказать, но память о ней упорно живет и даже до сих пор показывают на Орской дороге место, где будто бы стояла кузница в которой заковывались русские пленные.

Значительно увеличилась старая слободка после 1819 года. В этом году граф Эссен, желая несколько облагообразить город Оренбург, выселил из него отставных солдат, вдов их, а также и тех из обывателей города Оренбурга, которые имели плохие развалившиеся строения. По плану 1829 года старая слободка имеет уже значительные размеры, хотя она вся расположена на возвышенном берегу и не спускается к банному озеру. Кварталы слободки расположены более или менее правильно и существует эспланадная площадь в 130 сажень длины. Только к реке Уралу, за водяными воротами находящимися на нынешней Водяной улице при пересечении ее с Безаковской, строения подошли почти вплотную к стене. Здесь ютились кузницы.

На близкое расстояние их от крепостной стены было обращено внимание и 5 июня 1837 года губернатор Перовский обратился с предложением к полициймейстеру доставить ему список о всех домах и кузницах, состоящих вне Оренбургской крепости около бань торговой и баталиона военных кантонистов с указанием владельцев домов и года их построения. Этим вопросом особенно заинтересовались и потому, что частные строения ютились около торгового бастиона, в котором был пороховой погреб и следовательно, была большая опасность от пожара.[24]

Полициймейстер доставил список кузниц лишь через пять месяцев (5 ноября того же года); из этого списка видно, что на берегу расположилось 15 кузниц, самая ранняя из них, построена в 1812 году отставным солдатом Дмитриевым, затем кузницы строились чуть ли не каждый год, большее их количество выстроено в 1820 году —  три и в 1830 году — четыре; владели ими и отставные солдаты и мещане, и крестьяне, и купцы (Иван Кривцев и Дмитрий Ковалев — видные деятели того времени).

Когда же стали доискиваться, кто разрешил, постройку этих кузниц, то владельцы их отзывались, что построение кузниц было с «словесного дозволения бывшего полициймейстера Трофимова» между тем полиция донесла, что «по делам полиции ничего не видно, с чьего дозволения оные выстроены».

Граф Перовский, случайно проезжал мимо кузниц, обратил внимание на одну из них, слишком близко стоящую к крепостному валу и велел ее сломать. Приказание военного губернатора в то время было законом, кузница сломана, но подобными мерами, конечно, нельзя было решить вопроса.

Кузницы стояли на том месте, где в них, действительно была нужда. Через водяные ворота шла караванная дорога на меновой двор, солевозный тракт — словом, здесь было большое движение — и понятно, что проезжающие нуждались в кузницах и пользовались их услугами.

Владелец сломанной кузницы подал графу Перовскому прошение, в котором, указывая, что «по старости лет и обширности семейства» он находится в бедственном состоянии, а потому и «прибегает, под защиту и покровительство Перовского» и надеется, что ему разрешат возобновить кузницу. Перовский разрешил построить кузницу несколько подальше от крепостного вала, и вместе с тем предложил инженерному начальству «заняться отысканием места для переноса всех кузниц».

Началась переписка, делу был дан законный ход, что по старому доброму времени означало «закончить дело». Стали собирать справки: попутно даже возник и принципиальный вопрос: да кто разрешил вообще построение старой слободки? — На этот вопрос и в то время не могли дать ответа, по крайней мере сохранилось докладная записка Перовскому следующего содержания:

«о застроении предместия, т. е. старой слободки называемой Голубиною, в предложениях генерала Игельстрома об устроении г. Оренбурга нигде ничего не упоминается, о предместье же вверх по реке Уралу (ныне казачий форштадт именуемом) говорится, что расположение и застроение оного должно быть основано на инженерных узаконениях»

Справки наводились, время шло. переменилось начальство и о кузницах позабыли.

К этому же времени, т. е. к тридцатым годам прошлого столетия, относится и возникновение и знаменитых чебеньков.[25] Дело в том, что «построение в городе публичных и партикулярных бань «после пожара 1786 года «отнюдь» не дозволялось и городские бани разрешено было построить на самом берегу Урала приблизительно в том месте, где теперь находится электрическая станция. Затем тут же было разрешено устроить бани и для баталиона военных кантонистов. Самый баталион помещался, где теперь второй кадетский корпус. Весьма понятно, что около бань в скором времени появились палатки и хибарки, в которых посетители бань могли найти себе нужные предметы; затем около бань стали селиться солдатки — известно, что составляло главный промысел солдаток в прежнее время. Солдатки, конечно, не спрашивали разрешения, а прямо строили свои незатейливые избушки.

На эти постройки изредка обращало внимание начальство, запрашивалось полицией, по какому разрешению появилась такая то и такая то постройка: разрешения, конечно не оказывалось и в худшем случае, постройка ломалась, но лишь для того чтобы на ее месте возникали новые.

Наконец, здесь появился и солдатский трактир. В трактире находилась и биллиардная, а самое место служило излюбленным уголком для разного рода гуляк из бедноты. Бывало, пропадет, солдат, где искать? — В солдатском трактире — передает старожил.

И самое название этой местности было дано характерное: «Чебеньки», по всем вероятиям от тюрско-татарского слова «чебень», что значит муха. И действительно, точно мухи на солнышке, по косогору ютились плохо устроенные лачужки, поддерживаемые сваями, подпорками. Репутация Чебеньков была незавидная тут ютился разврат, воровство, здесь же жили знаменитые оренбургские гадальщицы.

Как кузнецы, так и чебеньки преблагополучно просуществовали все то время, когда по существовавшим законодательствам они не могли существовать.

Новая по положению 1870 года городская дума обратила внимание сначала на кузницы, а затем и на чебеньки. Понятно, что для возбуждения, такого внимания нужен был какой нибудь особенный повод. Таковым для кузниц был роковой пожар 1879 года.

В заседании 22 мая 1879 года дума постановила[26] перевести все имеющиеся в городе кузницы на одно из следующих мест: «1) на яр банного озера, 2) близ мошкова оврага, 3) возле первой плотины за мостом, по дороге на меновой двор». За одно же дума постановила не разрешать открытия питейных домов около кузниц, а существующие закрыть.

Постановление сделано, кузницы остались на старых местах и через два года (11 июня 1881 года) вопрос о кузницах снова поднимается в думе. Оказывается, управа принимала всевозможные меры, чтобы добиться выполнения думского определения, вызывала кузнецов в управу, предлагала им перенести кузницы, писала в полицию, просила, требовала, — но тщетно: все таки кузницы стояли на старых местах. Положим часть переселилась за Урал, но за то не платила арендных денег.

Дума рассердилась и категорически подтвердила управе: снять план местности, на которую предполагалось перенести кузницы, сделать расчет, сколько можно построить кузниц которые должны строиться каменные с железными крышами и сдать места в аренду на 24 года, а недоимку с кузнецов «неукоснительно» взыскать.

Кузнечный вопрос был отчасти разрешен; с ним мы еще встретимся, когда рассказ пойдет о новой слободе. В это же заседание дума порешила «уничтожить и Чебеньки», переселив жителей на другие места, — но исполнение этого решения думы последовало только через 12 лет, в 1893 г. В этом году городское управление, признав вид Чебеньков непривлекательным, порешила снести свайные постройки, и жителей перевести с пособием от города на места позади ипподрома.

И на новом месте — «Чебеньки» сохранили свое пресловутое название.

В вопросе о кузницах и Чебеньках мы знакомились с общим вопросом, имеющим громадное значение для города Оренбурга, а именно, — с вопросом о захвате «городских» земель. Едва ли в России есть другой город, в котором этот захват так, практиковался и принимал такие прямо хищнические размеры. В дальнейшем изложении читатель увидит много примеров захвата и до настоящей поры есть несколько земельных дел, которые город мог бы выиграть, — но земля, могущая приносить хороший доход и бесспорно принадлежащая городу, все еще составляет частную собственность.

X.

И так, постройка кузниц на неуказанном месте заставила администрацию обратить внимание на старую голубиную слободку.

Но пока издавались различные распоряжения о том, чтобы в слободке никто не строился без разрешения, чтобы не заводились новые кварталы, слободка росла и росла и, так как строиться по направлению к городу мешала эспланадная площадь, то слободка пошла на низ, к банному озеру, не смотря на то, что местность была заливаема.

Сравнивая планы старой слободки 1829 и 1848 года, мы видим значительное увеличение слободки. С одной стороны она пододвинулась к нынешнему архиерейскому дому, с другой ряд кварталов образовался и по банному озеру. Кварталы устраивались, конечно, без всякого соблюдения строительного устава — построил человек дом, рядом с ним строился другой, — возникал переулок, улица, носящая название первого владельца, и появились в старой слободке Овсянниковские, Власовские, Киникеевские переулки, сохранившие и до наших дней память о первых аборигенах той местности.

Несколько урегулировать старую слободку вздумали, когда возник вопрос о построении купцом Деевым Покровской церкви.[27]

В первое время жители слободки, конечно не могли и думать о построении церкви: — вся слободка была временной. При каждой опасности, грозящей городу Оренбургу, она могла быть снесена с лица земли, чтобы неприятель не воспользовался ею для своих целей. Весьма понятно, что вопрос о церкви, как здании постоянном, не мог и возникнуть. И приходилось жителям слободки ходить молиться в город, а эти путешествия особенно зимою при страшных буранах были не из легких — надо было перейти обширную, в 130 сажень ширины площадь

Между тем город Оренбург из пограничного стал внутренним городом; существование крепости являлось анахронизмом; бояться нападений врага было смешно; и хотя Оренбург оффициально и считался крепостью, но крепостные законы несоблюдались уже так строго, как прежде и в старой слободке стали возникать каменные постройки. Так в 1853 году купец Деев получил разрешение построить двухэтажный каменный дом.

Но прежде чем построить себе палаты, Деев обратился с просьбою разрешить ему построить церковь. Архиерей благословил это намерение Деева и делу был дан законный ход. Стали искать место —  искали долго и не могли найти; в старой слободке не было ни одной площади. Тогда обратили внимание на скученность построек, на неправильность улиц и решили хоть несколько распланировать слободку.

6 января 1852 года было Высочайше разрешено место под Покровскую церковь, для чего решено было перенести некоторые постройки частных обывателей, образовав существующую ныне площадку. Церковь была заложена 30 апреля 1852 г., освящена 22 ноября 1853 года.

Но эта попытка распланировать слободку так и осталось попыткой и слободка сохранила бы свой прежний вид до наших дней, если бы не пожар 1 июля 1864 года. Пожар был страшный, дул сильный ветер — и в несколько часов было уничтожено 660 домов.[28]

Была составлена особая комиссия для распланировки; представителем от города был гласный шестигласной думы Савинков. Комиссия выработала следующие основания постройки домов в старой слободке:

1) Часть правой (ближе к Уралу) стороны старой слободки можно было оставить без перемены, так как она распланирована более или менее правильно и от пожара не пострадала.

2) Вся левая сторона сгоревшей слободки затопляется и потому для жителей этой части необходимо избрать места в новой слободке.

3) Весьма многие из жителей старой слободки занимаются разными промыслами, многие из них имеют заведения, действующие огнем и вредные для чистоты воздуха: — кожевенные, красильные, мыловарные и прочие заводы, — им необходимо отвести место около гончарных заводов.

4) Около церкви Покрова необходимо снести 17 домов, чтобы образовать церковную площадку.

Весьма понятно, что основания — основаниями, а жизнь остается жизнью и предъявляет свои требования. И прежде всего жители левой стороны старой слободки не пожелали все выселяться: их и оставили на местах, но взяли с них следующую подписку:

«Как нижняя часть слободки весною во время разлива реки Урала, особенно в 1854 году, затопляется водою, в настоящее время жители этой части слободы ходатайствовали дозволить им остаться на старых местах, утверждая, что разлив воды не может быть вреден, как это было прежде, а ежели и случалось, что Урал разольется и затопит слободку, то поселившиеся в ней ни в каком случае от причиняемого им вреда водою, как бы разлив ни был велик, не будут просить от правительства никакого вознаграждения за причиненные им убытки».

Распоряжение было прямо незаконное, так как жилые постройки на затопляемых местах не дозволялись, но генерал губернатор был сильнее закона: в левой стороне слободки разрешено было селиться и Оренбургская дума, избранная по положению 1870 года, должна была вносить в свою смету расходов по 1000 р. на помощь жителям от наводнений вплоть до устройства железно-дорожной дамбы, отделившей банное озеро от реки Урала.

Таким образом, старая слободка была восстановлена в своих размерах; выселялись лишь только те, у кого были маломерные места, или чьи места отходили под улицы и площади. Оставшиеся жить должны были отведенные им места не раздроблять и не продавать по частям: на возводимые постройки надо было брать план от городского архитектора, строится с точными соблюдением означенного плана; кроме того не разрешалось устраивать «заведений, действующих огнем или вредных чистоте воздуха».

Как соблюдались эти правила, видим в настоящее время, так как распланировка старой слободки. особенно внизу, отличается тем же хаосом, как прежде.

XI.

Кроме общих нарушений означенных правил, нарушений, которые проходили бесследно, обыватель иногда обращался за разрешением отступить от правил, но по большей части с жалобами на новые правила, в которых обыватель видел один начальнический каприз, да новую тяготу, накладываемую и на без того обездоленного обывателя. Одна из подобных жалоб заслуживает внимания.

Мы уже сказали выше, что около Покровской церкви решено было образовать площадь снесением некоторых обывательских зданий. Первоначально спуска от Покровской церкви к арендованным местам не существовало, по этому косогору тоже ютились избушки, здесь жили даже в ямах.

И вот владетельница одной из подобных построек, титулярная советница, вдова Остафьева подает оригинальное прошение к генерал-губернатору:

«В начале этого месяца, т. е. июля — пишет титулярная советница — я просила Ваше Высокопревосходительство дозволить мне исправить мой дом, поврежденный во время пожара, бывшего в старой слободке. В настоящее время, когда по распоряжению Вашего Высокопревосходительства приготовляется проект нового распланирования старой слободки, до слуха моего дошло, что полицейский пристав третьей части, для того, чтобы лучше был вид из окон его дома, а купец Деев для того, чтобы лучше люди видели построенный им Богу храм, настаивают, что бы дом мой был назначен к сломке и место отведено под площадку перед церковью, под площадку, по соображению ширины улицы к церкви совершенно ненужную и по величине своей несоответствующую церковному фасаду».[29]

В этих строчках обыватель встает, как живой. — Всякое мероприятие он объясняет только с личной точки зрения, он совершенно не дорос до того, чтобы понять, что дело касается вовсе не его обывателя, интересов а общих.

Площадь понадобилась вовсе не потому, что так, требовал и устав церковный и благообразие города и меры противупожарные, — вовсе нет: площадь, по уверению титулярной советницы, нужна приставу 3-ей чаcти, чтобы вид из его окон был лучше, и купцу Дееву, чтобы похвастаться своею церковью.

И эти доводы обыватель приводит совершенно серьезно, не подозревая, сколько в них иронии, если не сказать больше. Что обыватель смотрит серьезно, видно из последующего объяснения: — улица широка, церковь совершенно не нуждается в площади. и размеры площади будут даже не соответствовать церковному фасаду, — значит, обыватель и о церкви Божией заботиться, а не свои только интересы блюдет.

Конечно, обыватель прав: его устами говорит в своем прошении титулярная советница:

«В настоянии своем они, т. е. пристав и Деев, опираются на том, что у меня плана нет, но во первых, в то время, когда строился мой дом, в слободе ни у кого нет планов, а только впоследствие стали выдавать планы». — Обыватель по обыкновению своему сказал неправду: начальство заставляло, предписывало брать планы, даже цену назначило: по 10 р. за план, но обыватель уклонился от исполнения этого предписания. «За мною место в натуре» говорит она далее.

Эти слова очень характерны: я владелица места и, следовательно, оно мое; ни о каких правах, ни о каких доказательствах обыватель не хочет думать, у него все еще старый афоризм: «кто палку взял, тот и капрал».

Выставив свои доводы, почему она, обывательница, права, а ее «злокозненные враги» виноваты, титулярная советница как бы вскользь замечает: «говорят, что мой дом стар — но, конечно, этот говор — неправда и вот почему: «когда ломали крышу, он выдерживал тяжесть может быть 20 человек». Особенно хорошо по наивности это выражение: «может быть двадцати человек» — но и это доказательство крепости своего дома обыватель привел так для полноты доказательства, потому что, как он говорить дальше: «дом для меня хорош и я надеюсь в нем иметь сухой и теплый приют до конца моей жизни». Говорят, он некрасив, но... — обыватель вспоминает Ювенала и разражается следующей тирадою: «но некрасивые дома никому не делают бельма на глаза, а слезы разоренных доводят до слепоты.»

Пусть дом стар, некрасив, пусть он безобразит город, не соответствует требованиям строительного устава, все это пустяки: «дом для меня хорош, говорит обыватель, и вы меня не троньте. Мне дела нет, что я живу не на необитаемом острове, что я гражданин города, что я должен подчиниться правилам, при исполнении которых только и возможно совместное жительство». Все это не укладывается в мозгу обывателя, он помнит лишь одно: «дом его», хотя кроме голословного утверждения он никаких доказательств не может привести, и как он завладел этим домом, обыватель не хочет и вспоминать, и что лишить этого дома его хотят по злобе врагов... Ведь для обывателя враг — каждый, кто его окружает, с кем он живет, с кем он видится ежедневно. Лучшей характеристики психологии обывателя, чем данное прошение, трудно найти. Докончим это цитирование: «купец Деев вызвался наградить меня Но ему ли сделать это? Конечно, он будет ценить мой дом по купечески. Когда его собственный великолепный дом составляет незначительную часть его состояния, то признает ли он, настоящую стоимость моего бедного дома. А между тем мой дом доставляет мне при том без всякого стеснения доходу 7 рублей серебром в месяц: если капитализировать этот доход, то выходит сумма, которую никогда не назначат присяжные оценщики и которую купец Деев не захочет дать».

Опять место вполне обывательского суждения; оно характеризуется: мое мне дорого, ну а другим оно дешево и, конечно, не может быть правильной оценки. Ведь купец Деев богат и сможет повлиять на оценщиков. Сам обыватель так бы поступил, если бы мог, весьма понятно, что и другие должны поступать так же.

Заканчивается прошение следующей тирадою: «Может быть, господа, принимающие прямое и косвенное участие в проектировании одумаются и не осмелятся представить Вашему Высокопревосходительству такой пристрастный проект, но моя совершенная беспомощность и бессилие доводят мои опасения почти до отчаяния и совершенно против воли заставляют беспокоить Ваше Превосходительство просьбою обратить внимание на все вышеизложенные мною обстоятельства, Вашим сильным покровительством оградить меня от удара, который намереваются нанести моей жизни и всему моему состоянию, так что я останусь совершенно нищею, наконец, дозволить мне поправить мой дом, оказав достаточное к тому вспоможение?».

Последние строки прошения есть именно, тот последний удар кисти который придает картине законченность и полноту. И жаловалась титулярная советница, и доказывала свою правоту и клеветала на кого могла, и свела речь на обычную просьбу обывателя — окажите пособие. Почему, зачем пособие? Разве кто либо виноват в случившемся бедствии? Виноват исключительно обыватель: — он не соблюдал меры предосторожности от пожаров, он пренебрегал правилами строительного устава, словом, он делал все, чтобы вызвать беду, — но раз наступило несчастие, обыватель противится всеми способами, до клеветы включительно, принять те меры, которыми он хотя на будущее время застрахуется от возможности повторения несчастия, и в тоже время не только просит, но даже требует от кого-то помощи. Обыкновенно роль «кого то» в глазах обывателя исполняет город. Обыватель не понимает, что город и городской капитал, есть тот-же обыватель и обывательский капитал, сложенный из налогов на обывателя. Для него город является какой то фикцией. Странно подобное непонимание, но оно было и говорить о том низком умственном уровне, на котором стоял обыватель, о том убожестве, за которое становится и больно и обидно.

Но попробуйте отказать обывателю в его незаконной просьбе; обыватель сейчас-же начнет отыскивать свои мнимые права и здесь нет границ стремлению обывателя. Он идет с своими просьбами все выше и выше, чувства приличия, чувства меры нет у оскорбленного обывателя. Он как оренбургская вдова унтер офицерша Романова и солдатка Трофилова, которые думали, что их обидели после пожара и посылали прошения «к особам Императорского дома», не указывая к кому именно, но ко всем огульно...

С урегулированием площади у церкви Покрова произошла еще одна история. Эпилог ее разыгрался много позже, именно в 1879 году. Позволим себе напомнить читателю и эту историю, так как в ней характеризуется тот же обыватель, но более высокой пробы.

Дело состоит в следующем.[30] 22 марта 1879 года было доложено оренбургской думе, что после пожара 1864 г. для урегулирования площади около церкви Покрова у некоего мещанина Волжского было приобретено городом его дворовое место за 1440 р. или по 8 р. 50 к. за квадр. сажень. Через три года после этой покупки, именно в 1872 г. оренбургский купец Дмитрий Дегтярев дом которого находился в соседстве с местом Волжского, ходатайствовал уступить ему часть этого дворового места, в количестве 42 1/2 кв. с. по цене 75 к. за кв. сажень.

Управа составила доклад, внесла его в думу, а дума, конечно, забыв, что это же самое место куплено городом по 8 р 50 к., уступила Дегтяреву по 75 к., т. е. с убытком на каждую сажень по 7 р. 85 к. Сделка могла быть названа вполне выгодною. Но выяснился курьез еще больший. На месте Волжского с 1863 по 1869 год была недоимка государственного налога 15 р. 46 к. и однопроцентного сбора 11 р. 60 к., а всего 27 р. 06 к. Конечно, на недоимку росла и пеня. Управа, совершая акты сначала с Волжским, а потом с Дегтяревым забыла про эту недоимку, — но в 1879 году о ней вспомнил пристав 3-ей части и обратился в управу — как быть? с кого получать недоимку государственного сбора?

Однопроцентный сбор дума, конечно, могла сложить, ну а государственный налог надо было платить.

Но и всего этого мало. Г. Дегтярев начал строиться и по обыкновению российского обывателя с нарушением строительного устава; на это обратила внимание, паче чаяния, полиция и воспретила постройку. Дегтярев обращается в управу (нового состава, а не того, которая ему продала место) и дело об убытках города, убытках, конечно, незначительных, всего в размере до 300 рублей, всплыло из архивной пыли.

Конечно, в этом случае интересны не убытки, а те обстоятельства, которые показывают, как велись в старину и какие обделывались дела.

Что-же оставалось делать новой думе? С кого искать убытки? Дегтярев владел землею, имел данные, оспаривать их нельзя, — пропущен законный срок; управа выбрана новая, — следовательно, по русскому обыкновению, вина хотя и есть, но виноватых не найдешь. И дума порешила покончить дело миром: об убытках забыть, а государственный налог и пеню за 10 лет уплатить из экстраординарных сумм. Так и сделали.

XII.

В пожар 1864 года имущественные убытки выразились в сумме 692894 р. 85 к. и выдано было пособий из государственного казначейства, городских сумм и частных пожертвований на сумму 28328 р., кроме того выдавался лес; размер пособия определялся в сумме от 50 до 200 р. и выдавался особым комитетом.

13 августа 1864 года комиссия по распланировке города окончила свои занятия. Улицы и площади в слободке, насколько было можно, были выпрямлены, дворовые места были разбиты и отданы владельцам и кроме того комиссия постановила отвести 16 кварталов на сенной площади и прирезать к новой слободке со стороны магометанского кладбища — всего 320 мест.

Казалось, старая слободка должна была уменьшиться в размере но были обстоятельства, которые наоборот содействовали ее росту. Об этих обстоятельствах мы и поведем наш рассказ.

В 6 ом пункте условий построения домов в старой слободке воспрещалось в ней устройство каких либо заводов; для них должно было отводить места на ново-арендованных местах. Это правило, как и всякое правило, требовало исключений. Такое и было дано в 1852 году оренбургскому второй гильдии купцу Абдулле Киникееву: — ему разрешили устройство в старой слободке завода, на котором должен был вырабатываться «хотя и не настоящий стеарин, но хороший полустеарин».

Но если для старой слободки давалось формальное разрешение, то для ново-арендованных мест исключение или вернее полное игнорирование составленных правил создала сама жизнь. Была проведена железная дорога, в Оренбург нахлынула масса переселенцев, они стали подавать в управу прошения о разрешении им устроить тот или иной завод. Места отводились на ново-арендованных местах и последние росли, росли, точно грибы после дождя.

Большинство из лиц, подававших просьбы об устройстве заводов, вовсе и не думали строить заводы, хотя бы по той простой причине, что они не знали никакого производства. Дело обстояло гораздо проще. Взявший в аренду место, строил себе дом и принимал к себе «припущенников», таких же бедняков, как и он сам. и на заарендованном, примерно, под кожевенный завод участке земли возникали две — три лачужки различных хозяев, которые были арендаторами у первоначального арендатора от города. Весьма понятно, что все эти постройки возникали без какого либо разрешения и строились без соблюдения каких либо правил.

Позволим себе привести один пример. Крестьянин Воронов взял в аренду с 1 января 1866 года по 1 января 1891 года, т. е. на 25 лет участок городской земли в 450 кв. саж. для устройства фабрики или гончарного заведения с платою по 10 руб. в год.[31]

Но что же оказалось в 1877 году, т. е. через 11 лет? У Воронова вместо фабрики или гончарного заведения на означенном участке выстроен небольшой флигель на три окна, к нему прирезан двор в 75 кв саж., а весь остальной участок Воронов разделил пополам и сдал двум лицам: Мельникову и купцу Климову. Мельников на половине своего участка устраивает гончарное заведение, а остальную часть, т. е. 1/4 первоначально снятого участка сдает некоему Фишеру. Климов на своем участке устраивает спичечную фабрику, гончарное заведение и строит дом о пяти окнах.

Таким образом, в конце концов на участке, сданном Воронову, оказываются четыре владельца и три промышленных заведения, а сам участок вместо 450 кв. саж. оказался в 668 4/9 кв. саж. Все означенные лица платили аренду уже не городу, а Воронову.

Таких примеров можно привести много. В указанном случае все-таки были три промышленных заведения, обыкновенно же жили простые арендаторы, не занимавшиеся никаким промыслом.

Вопрос о ново-арендованных местах возникал в оренбургской думе неоднократно и не решен до сих пор. Дело осложняется еще и тем обстоятельством, что с проведением струе-направляющей дамбы прекратились заливы этой местности весеннею водою и местность стала пригодна для житья.

Санитарное состояние означенной местности, как самой окраины города, не выдерживает самой снисходительной критики. На ней все-таки существует ряд заводов, по преимуществу кожевенных; канализации нет, почва загрязнялась в течение многих лет и городскому самоуправлению предстоит в недалеком будущем решить очень серьезную задачу, как оздоровить эту местность. Пока мы сделаем лишь историческую справку, как дебатировался означенный вопрос в думе.

В 1884 году была избрана особая комиссия под председательством гласного Ерыгина, чтобы покончить с злополучным и в то время вопросом.

Комиссия осмотрела места и нашла, что из 242 мест — 45 заняты промышленными заведениями, а остальные 197 — простыми домами для житья. Это исследование было доложено думе, но так как гласным истек срок полномочий, то дума постановила сождать и передать разрешение этого вопроса вновь выбранной думе.

Новая дума и не подумала заниматься таким неприятным делом — и о нем вспомнили только через 6 лет в 1890 г.

Тогда на справку было доложено исследование вышеуказанной комиссии и дума постановила: 45 лиц, имеющих промышленные заведения, оставить на арендованных местах, а 197 предложить выселиться в течение года.

Означенные лица, конечно, не выселились и в 1891 году дума избирает новую комиссию. Комиссия подтверждает выводы первой, дума делает аналогичное постановление, — жители его не исполняют. Год 1892 был тяжелый: холера, неурожай — дума оставляет еще на год жителей, через год снова постановление о выселении — и сказка о белом бычке продолжается и поднесь

Резюмируем территориальный рост города по направлению старой слободки.

Основалась она в конце ХVIII века и предназначалась специально для заселения отставными солдатами. Затем с 1819 года в нее стали выселять и тех лиц, у которых городские постройки разрушались и которые были настолько бедны, что не могли их исправить сами на свои средства. Кроме того в слободке селились самовольно выходцы из России.

Освобождение крестьян и провод железной дороги были могучими факторами; колонизационная волна нахлынула и на Оренбург и усиленно способствовала этому росту.

В начале наблюдений за постройками не было никаких, слобода заселялась так, как Господь на душу положит, и в результате пожар 1864 года.

С этого времени начался хоть относительный надзор и результатом его явилось то обстоятельство, что обыватель изобрел способ обходить этот надзор: снимались участки для специальной цели —  устройства промышленных заведений, раздроблялись по частям и отдавались в аренду от себя, пуская припущенников.

Это последнее явление, продолжающееся и до наших дней, указывает, что колонизация в Оренбург не прекратилась.

XIII.

Непосредственным продолжением старой слободки служит местность, расположенная по правую сторону железной дороги и по направлению к горе Маяк.

С последнею горою связано небезинтересное поэтическое предание киргиз. Когда-то, в незапамятные времена она носила название Актюбай, т. е. белый стол и здесь была зимовка ногайского хана Басмана, который перекочевал отсюда из Крыма со своею ордою, спасаясь от моровой язвы. Вместе с ханом ушли и два его мурзы: Алтакар и Битюряк и, как это обыкновенно бывает, у мурз возникла вражда; хан Басман принял сторону Битюряка и мурза Алтакар, озлобленный, откочевал от хана Басмана со своими приверженцами. Началось междоусобие. Алтакар оказался сильнее своего недавнего повелителя Басмана, разбил его в жестоком бою. Хан был убит и вместе с другими, павшими в том бою, похоронен на том самом месте, где теперь Николаевская улица. Во времена Рычкова еще сохранились развалины этого кладбища на берегу р. Урала.[32]

Таким образом, Оренбург основан на кладбище бывших владельцев края. В этом факте можно видеть известную аллегорию: — Оренбург, центр русского владычества был основан на кладбище прежних владельцев, тем самым как бы указывая, что прежнему, старому пришел конец: царство башкир и киргиз сменилось русским владычеством.

Какое значение имел Маяк для русских в первое время покорения края, — неизвестно, в архивах не сохранилось указаний на пользование Маяком, хотя самое название позволяет высказать догадку, не было ли здесь, как на наиболее возвышенном месте, сторожевого наблюдательного поста.

Во времена Пугачева последний поставил здесь баттарею, которою бомбардировал Оренбург; остатки этой баттареи, незначительный вал, видны и в настоящее время.

В начале прошлого столетия по дороге на Маяк были казенные кирпичные заводы. На эти заводы возлагались большие упования, от них думали иметь громадные барыши; частные заводы запрещались, а на казенных работали даровой башкирской рабочею силою. Но понятно, что только предположения, только проект на бумаге сулил кучи золота; на самом деле заводы, быть может, и обогащали управляющих ими, но казна несла убыток, а обыватель терпел громадные неудобства от казенного кирпича. Затея была оставлена и на месте казенных заводов стали возникать частные. До тех пор, пока город был крепостью, разрешение на частные заводы давалось инженерной дистанцией и город не имел никакой выгоды от заводов. С введением городского самоуправления земля под кирпичные заводы стала облагаться сбором, кроме того владельцы заводов платят за тысячу обожженного кирпича

С одним из заводов случилась история, возможная лишь в русской действительности. Когда Оренбург задумал построить новый соборный храм, то для постройки его, конечно, потребовалось значительное количество кирпича. Этим обстоятельством воспользовалась догадливая компания оренбургских купцов: они предложили соборному комитету, заведующему постройкою храма, устроить завод с действующею круглый год Гофманскою обжигательною печью, поставить нужное количество кирпича по обыкновенной цене, но за все это просили, чтобы комитет выпросил у города бесплатно на 10 лет участок городской земли под завод. Комитет возбудил ходатайство; гласные думы ревнуя о душе полезном деле — постройке храма Божия, отвели участок земли и предприимчивая компания Оренбургских коммерсантов устроила завод и, поставляя кирпич для собора, одновременно изготовляла его и на оренбургский рынок, и так как она не платила городских сборов, то, конечно, получала на своем кирпиче приличный дивидент.[33]

На самом Маяке долгое время, начиная с 30-х годов, существовала лишь дача графа Цукато, бывшего наказным атаманом оренбургского казачьего войска, да казенные каменоломни, которые работали, конечно, в убыток.

Затем гора Маяк стала частным владением. Как совершилась эта метаморфоза — нам не удалось розыскать в архивных данных, по всем вероятиям, тем же путем как и загородный дом генерал-губернатора стал дачею бывшего полицеймейстера Трофимова; тем более это предположение вероятно, что владельцем Маяка сделался Кузьмин Караваев, чиновник особых поручений при графе Перовском, один из оффициальных исследователей раскола, посетивший переодетым многие скиты.

Частным владением гора Маяк пробыла до 1897 года когда постановлением думы на 12 июня, она была приобретена у владельца за 60 тыс. руб., из коих 30 тыс. руб. были уплочены со дня совершения купчей крепости в три месяца, а остальные 21400 руб. были уплочены в течение десяти лет с начислением 5 %; недостающие до 60 тыс. 8600 руб. были долгом владельца нижегородскому банку; —  уплату их город принял также на себя.

С этих пор гора Маяк стала эксплоатироваться городом — отдачею мест под дачи. Кроме того город отводил здесь места для лагерей кадетских корпусов.

За последнее время на Маяке устроен даже водопровод. Устройство водопровода в дачной местности, когда городской водопровод находится чуть ли не в хаотическом состоянии, конечно, вызывается совершенно особыми, специфическими условиями. —  Большинство дачников — гласные думы и отчего же за городской счет, т. е. за счет бедноты не попользоваться удобствами. При рассмотрении вопроса о городском водопроводе в заседании думы можно было наблюдать интересную подробность: те гласные, которые имели дачи в зауральной роще, высказывались против устройства водопровода, гласные — дачники Маяка безмолствовали, но их оказалось большинство, а вопрос, как и обыкновенно щекотливые вопросы, решался закрытой баллотировкою и расход свыше 5 тыс. руб был произведен хотя за последнее время город сводит свою смету с большим дефицитом.

По дороге на Маяк, а также по правую сторону полотна железной дороги расположены промышленные заведения и различные склады. Тут находятся лесопилки Оренбургского Лесного Промышленного Товарищества (земля отведена 9 марта 1895 г.), Оберлендера (открыта 8 июля 1879 г.), мельница Дружинина. Первый ее основатель, Борисов[34], получил разрешение на постройку 17 июля 1880 года и обещал выстроить чуть ли не восьмое чудо: предполагалось соединить мельницу подъездным путем с железною дорогою, чтобы мука, без излишней перевозки на лошадях, прямо отправлялась в поезда; но по нашему обыкновению гора родила мышь. В конце концов появилась самая обыкновенная мельница, отличающаяся лишь тем, что она слишком часто меняла владельцев и за все свое более чем 25-ти летнее существование едва ли не больше бездействовала, чем работала. Тут же находятся склады нефти и керосина Савинкова (разрешен 8 января 1885 г.), общества Мазут и братьев Нобель, наконец спичечная фабрика Савинича (6 июня 1896 г).

Здесь же находятся три учреждения, на которые необходимо обратить более серьезное внимание: завод Грена, казачий арсенал и скотобойня. Начнем наш рассказ хронологически — с казачьего арсенала.

XIV.

Читатель, может быть, будет в недоумении, какой интерес представляет из себя казачий арсенал, а житель города Оренбурга, хорошо знакомый с городом, и зная, что арсенал представляет из себя несколько сараев, колодезь, группу деревьев, —  место под арсеналом даже не окружено забором, а обрыто небольшой канавой — весьма понятно, может даже утверждать, что интереса нет никакого.[35]

Конечно, сам по себе арсенал не интересен, интересны те метаморфозы, которые испытало то место, где ныне хранится аммуниция для мобилизации чуть ли не всех полков Оренбургского казачества.

Означенное место у обывателя до сих пор известно под названием «англиканский дом». Здесь во времена царствования Александра I было отделение библейского общества. Почему последнее открыло отделение в Оренбурге, какие цели преследовались, кого хотели миссионировать — башкир или киргиз —  к сожалению на эти вопросы и ряд им подобных ответа нельзя найти в местных архивах. Быть может, когда будут раскрыты центральные архивы, в них найдутся данные и про Оренбургское отделение библейского общества. Обыватель видит в открытии общества злые козни англичан, которые, открывая библейское общество, преследовали тайные цели — уменьшить влияние России на киргиз. Но известно, это сказал бессмертный Гоголь, что обыватель во всем видит «тонкую, политическую цель».

По разорении библейского общества — место это пустовало много лет, пока оно не понадобилось для совершенно иных целей военному губернатору Перовскому.

В 1833 г. Перовский издал следующий циркуляр комендантам крепостей Оренбургской линии: «При проезде моем по линии я с прискорбием заметил худое состояние лесов по Уралу — большая часть из них совершенно вырублена или быстро клонится к истреблению; с истреблением лесов, сих хранилищ влаги и снега, освежительная роса исчезла или едва заметна; весенние разлития уменьшились, Урал мелеет и во многих местах представляет уже беспрерывный ряд бродов; бурные ветры дробят и разносят дождь и снег по необозримому пространству голых степей; летом палящий зной сожигает хлеба, сено, томит людей, животных и легкую болезнь превращает в повальную; зимою буран и непомерный мороз, усиленный восточным ветром побивает самые даже обыкновенные огородные и садовые растения; пушной зверь и дичь покидает край, в котором нет лесов для их пищи и жилища. Словом: благорастворение воздуха, плодородие и довольство всякого рода исчезают с примерною постепенностью, а цены первых потребностей жизни безпрерывно возвышаются».

Описав такими мрачными красками все пагубные последствия истребления лесов, Перовский предлагает комендантам к 1 февраля 1834 года доставить верный счет всех жителей мужского пола не ниже 12 лет, осмотреть оставшийся лес, выделить заповеданные участки, к 21 мая 1834 года доставить образцы земель, и, наконец, к 1 июня 1834 года доставить сведения, каких пород растет лес и кустарник, а также по одной ветви с листьями. Кроме этого Перовский распорядился, чтобы всех жителей простолюдинов или поселенных солдат, которые за ослушание, пьянство, грубость, буйство или драку, подлежат легкому наказанию, не наказывать, а заставлять вспахать 1/4 десятины земли у опушки леса.

Надо полагать — сильно изумились коменданты крепостей, получив подобный циркуляр. Особенно изумили их по всей вероятности требования земли и ветвей. Не понимая, зачем понадобились означенные предметы, коменданты, конечно, беспрекословно исполнили это требование и канцелярия губернатора весною и летом 1834 года была полна мешками с землею и различными ветвями.

Для чего же понадобились Перовскому такие сведения? В его голове зрел очень интересный и любопытный план для осуществления которого граф и нуждался в означенных данных Таким образом, Перовский к 1834 году знал число жителей в крепостях, породы деревьев, растущих в крае, а также и почвы в крае На основании этих данных 14 марта 1835 года Перовский выпускает особое литографированное «Наставление, как производить посадку».

По этому наставлению коменданты должны были выбрать «надежных людей с лошадьми, телегами, топорами и, как скоро земля освободится от снега, отправить в ближайшие башкирские леса, но не далее 60 верст от линии находящиеся, для вырубки осокоревых, осиновых и ивовых кольев. По прибытии в лес — гласило наставление, люди немедля приступают к рубке кольев вышесказанных пород, выбирая для кольев преимущественно нижние прямые ветви здоровых деревьев, которые ветви рубят отступя на пол аршина от ствола дерева, не портя сего последнего. Ветвь должна составить кол четыре аршина длины, а толщины в руку человека; по вырубке кольев наложить их вдоль телег и немедля отправиться назад в крепости.

По прибытии отобрать годные ветви и разослать по селениям, где и положить в воду на 8 дней близ мест, где их потом и садить.

В то время, как часть людей отправится за кольями, остальная часть должна вырыть ямы для посаждения в них кольев. «Сии ямы — читаем в наставлении — копать в оврагах, пересекающих линейную дорогу, но не ближе 120 сажень от сей дороги. Расстояние между ямами 5—6 аршин, глубина ямы 1 1/4 аршина, поперечник 3/4 аршина. После 8 дней по доставлении кольев нужно было приступить к их посадке».

Далее давалось указание, как надо садить колья, а в заключение говорилось: «опытами доказано, что при вырубке кольев весною, до распускания листьев и при соблюдении вышеозначенных правил посадки из 30 кольев — 25 должны приняться непременно, а потому при проезде моем по линии я по сему расчислению буду судить о исправности надзора за произведенными работами и буду особенно благодарен тем, у коих найду означенное отношение».

Итак Перовский рассуждал очень просто: — леса в Оренбургской губернии истреблены, надо устроить лесоразведение, для этого узнать число людей и заставить каждого жителя мужского пола насадить определенное число кольев и наблюдать за их произрастанием. Таким образом, должны появиться искусственно разведенные леса по оврагам, вдоль линейной дороги.

Проект, как видим, чрезвычайно простой и на первый план удобоисполнимый. Результаты его следующие: в пять лет посажено 192887 кольев; из них посохло 118600, т. е. почти 3/4 всей посадки. —  Результат неутешительный, но он не заставил Перовского отказаться от дальнейших забот.

Отрицательный результат Перовский приписал не самому проекту, не тому обстоятельству, что местные условия и из них главнейшее — отсутствие влаги препятствовали успешному произрастанию; нет, ему казалось, что весь неуспех объясняется отсутствием людей, умеющих наблюдать за посадкою и следить за насаждениями.

Отсюда естественен вывод: надо создать таких людей, а для этого необходимо учреждение, воспитывающее их, т. е. училище лесоводства.

Перовский принадлежал к числу лиц, которые от мысли и слова тотчас переходят к делу, и 8 октября 1835 года он посылает отношение к графу Канкрину, в котором, указывая, что леса в Оренбургском крае истреблены, что последствия этого истребления сказываются, просит графа Канкрина посодействовать в открытии в Оренбурге училища лесоводства.

Основания для открытия этого училища были следующие: 1) учреждение в Оренбурге на 12 лет училища лесоводства для образования лесничих из 12 малолеток Оренбургского казачьего войска; 2) расход на первоначальное обзаведение училища до 11 т. р., ежегодное содержание 12500 р.; 3) устройство на 12 лет особой рабочей команды для лесоразведения из 200 башкир, расход на них до 3270 р.

Граф Канкрин не согласился с проектом Перовского, а предложил высылать шесть казачьих малолеток в Егорьское Лисинское училище (Петербургской губернии, открытое по инициативе Канкрина), а остальных шесть малолеток направлять к главному лесничему казенных горных заводов уральского хребта, который т. е. лесничий, по добровольному соглашению в цене за содержание и обучение, принимает учеников из всех состояний для образования к службе по лесной части.

На это предложение Перовский с своей стороны ответил отрицательно. Высылать учеников в Петербургскую губернию было, по его мнению, совершенно бесполезно, так как «край здешний в отношении недостатка вообще лесов и управления теми, кои еще в частности сохранились, находится в таком положении, что, действительно, необходимо дорожить каждым годом. По открытии училища — ученики с командою под руководством учителя занялись бы с первого года лесоразведением. Учитель приобрел бы при помощи подобных работ знание местного климата, почвы и опытность. Если воспитанники будут отправляемы в Петербург, где местоположение, климат и почва составляют совершенную противуположность с Оренбургской пограничной линией, то четыре года учения пропадут вполне безвозвратно для здешнего края; далее пройдет год, пока ученики устроются на местах и 4—5 лет пока они ознакомятся с условиями, т.  е. работать они смогут не ранее 10—12 лет, но в это время училище выпустило бы до 36 лесничих.

Но граф Канкрин стоял на своем и не хотел ассигновать необходимые средства. Тогда Перовский, вспомнив, что он был личным адъютантом Императора Николая I, в бытность его великим князем, обратился прямо к Государю и получил желаемое разрешение на открытие училища, цель которого Перовский пояснял так: «цель училища состоит в образовании для Оренбургского казачьего войска смотрителей общественной запашки и лесничих. В воспитанники училища поступают преимущественно малолетки Оренбургского казачьего войска, впрочем буде кто из чиновников сего войска пожелает поместить в это заведение своих детей, то таковые будут приняты. Содержание, равно и степень образования для всех воспитанников одинаковы. Курс наук продолжается четыре года, в течении коих воспитанников учат, кормят и одевают на казенный счет, по прошествию сих четырех лет воспитанники определяются на службу по экзамену в урядники и размещаются в войско по тем частям, для коих они образовались. Смотритель запашек его помощник и лесничий, выпущенные из сего училища, не наряжаются ни на какую службу, дальнейшее их производство в чины зависит от их усердия. Поступающие ученики должны быть не моложе 16 и не старше 18 лет и уметь хорошо читать и писать».

Из этого определения цели и назначения училища мы видим, что к первоначальному своему проекту — училищу лесоводства Перовский присоединил еще и училище земледелия. Основанием этого присоединения послужили следующие обстоятельства: голодовки и неурожаи посещали и в то время Оренбургский край; правительство было озабочено изысканием средств уничтожить эти неурожаи В поисках за средствами пришли к той мысли, что общественными запашками можно урегулировать количество хлеба, пополняя недостаток его в случае неурожая из общественных магазинов Но и для общественной запашки нужны руководители, сумевшие убедить население в пользе этой запашки; — население относилось к ней очень враждебно — нужно было приучить жителей; далее для общественных магазинов необходимы были смотрителя. Их и могло дать училище земледелия.

Таким образом училище было открыто 18 февраля 1836 года. Но результаты его деятельности были, как и должно было ожидать, отрицательные и вина в этом падает, конечно, на Перовского и дальнейших руководителей дела.

Действительно в училище принимались малолетки 15—18 лет, т. е. особенно принимая во внимание, что дело было 70 лет тому назад, люди взрослые, — уже женихи, но умевшие только читать и писать, а им предлагались следующие предметы:

I) «Лесознание собственное», состоящее из: 1) климатологии, 2) почволесноведения, 3) частной лесной ботаники, 4) лесоразведения, 5) лесоохранения, 6) лесоупотребления, 7) лесовычисления, и как вспомогательные науки: 8) лесная ботаника, 9) история природы, 10) сельское хозяйство, 11) арифметика и геометрия, 12) история, 13) география и 14) черчение. Таким образом, в училище лесоводства проходилось 14 предметов.

А вот на что разделялось «умозрительное и делопроизводительное земледелие :

1) определение земледелия, 2) определение земли, 3) определение и свойство почвы, 4) главнейшие способы обрабатывать почву, 5) исправление почвы, 6) возделывание различных растений, злаков, корнеплодов.

Программа, как видим, черезчур обширная. К этому надо прибавить, что и учителя были немцы, плохо понимавшие по русски, воспитанники Дерпта — кандидат философии Элерт, учитель земледелия Рейхенбах, смотритель училища Герн...

Весьма понятно, что при таком обширном курсе и при таких учителях, быть может и знавших свои предметы, но во всяком случае не могущих передать свои познания — училище земледелия и лесоводства не оправдало возлагаемых на него надежд.

Первое время при Перовском оканчивающие курс наук направлялись на линию, на дорогу их снабжали, правда, запасом семян, но на самой линии не давали никаких средств для лесоразведения — и ученик стремился всеми силами поступить куда либо на службу, а сделать это было тем легче, что в Оренбурге сильно нуждались в мало-мальски грамотном человеке.

Училище было закрыто 7 февраля 1867 года. Просуществовало училище 30 лет, выпустило ряд лесничих и смотрителей хлебных магазинов, которые тотчас делались чиновниками, а лес в Оренбургском крае уменьшался с каждым годом, а неурожаи делались все чаще и грознее...

Это училище интересно лишь с точки зрения изобретательности бюрократизма. Ведь, действительно, как просто и логично положение Перовского: леса истреблены, надо заняться лесоразведением, для этого нужны знающие люди, ergo, следует открыть училище лесоводства. Силлогизм построен правильно, только забыто одно маленькое обстоятельство: условия времени, места, позабыты условия жизни. Эти условия вполне не подходили к вышеприведенному силлогизму. Ведь лесоразведение означает высокую культуру народности, — а какова была культура жителей Оренбургского края 70 лет тому назад? Культуры не было никакой и весьма понятно, что начинание, как бы ни просто, ни логично являлось оно в теории, не могло осуществиться в жизни...

Для означенного училища Перовский и выбрал то место, где теперь находится арсенал. Закипела, работа, — одно за другим появлялись здания, разводился парк — денег ушло очень много и парк, как говорят старожилы был, действительно, разведен. — От него теперь остались воспоминания в виде нескольких деревьев. Было построено даже особое помещение для историко-археологически-естественного музея. Отводились десятки десятин для полей, для огородов копались колодцы, — словом, деньги уходили, как в бездонную бочку.

А в результате, сохранившиеся от разрушения здания через тридцать лет были обращены в цейгаузы.

XV.

Не менее поучительной является и история завода Грена, завода, расположенного почти напротив училища лесоводства. Но завод Грена мероприятие более позднего времени — конца 50-х и начала 60-х годов прошлого столетия.

Если при помощи училища земледелия и лесоводства свет культуры должен был вноситься в казачьи головы, Оренбургский край должен был покрыться густыми лесами, и представить из себя богатейшую житницу, которая кормила бы чуть ли не всю остальную Россию, то и завод Грена имел высоко культурное значение, но он должен был действовать среди башкир.

Завод Грена был устроен в 1856 году, но известность приобрел и известность не только Оренбургскую, но и всероссийскую в 1864 году.

Общеизвестно, что значительною частью населения Оренбургского края являются башкиры, которые до появления русских считали себя господами края. Номинально Башкирия считалась в русском подданстве еще со времен Иоанна Грозного, со дня покорения Казанского царства, Уже в XVII столетии в Башкирии было несколько русских городов, как то Уфа, Бирск, Мензелинск, — но зависимость башкир от России выражалась лишь в незначительной дани, которую собирали русские воеводы; право собственности башкир на их землю было подтверждаемо рядом указов, никакого влияния на башкир в смысле слияния их с русской народностью, конечно, не оказывалось и башкиры, предоставленные сам им себе, находясь под влиянием проповеди ислама, шедшей из средней Азии —Самарканда, Туркестана и других центров магометанской учености, конечно, не имели ни малейшего желания потерять свою самобытность.

И только русские, начиная с Петра Великого, стали обращать более серьезное внимание на башкир, вспыхнули башкирские бунты, происходящие чуть ли не ежегодно с 1804 года вплоть до конца этого столетия. Бунты принимали иногда грандиозные размеры, как например, восстание Каракасала. Про этого последнего среди башкир охранялось следующее поэтическое сказание:

Каракасал — батыр,

Каких мало на свете.

В белой чалме,

На черном коне,

Быстр он, как ветер,

Грозен, как Божья гроза.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Один идет на сто человек,

Один побивает сто человек,

Он батыр, батыр,

Божья гроза, пагуба неверных,

Он Богом храним!

Каракасал и до сих пор является одною из загадочных личностей в истории. Происхождение его темно, но нет сомнения, что это был выдающийся человек, обладавший громадной энергией, сумевший пробудить среди башкир религиозный фанатизм в высшей степени. — Но, конечно, Каракасал не мог победить русских, не мог восстановить «вольную Башкирию». Русские были через чур сильны, а башкиры принадлежали к тем нациям, которым всесильной судьбою предназначено вымирать.[36]

Политика русских по отношению башкир в начале отличалась невероятною жестокостью. Вот что, например, писал оренбургский историк Петр Рычков о усмирении бунта Каракасалы (1735—1740 г.): «убито и казнено 9438 человек, сослано в каторгу 3101, роздано помещикам 6309, — а всего 18848 человек, сожжено 396 деревень» — и, прибавляет историк края, цифры эти вряд ли верны, они слишком малы.

А самые казни совершались следующим образом: «25 августа 1740 года по прочтении указа была совершена «экзекуция»: главные сообщники Каракасала (сам он успел скрыться), в числе пяти человек, были посажены на железные колья, укрепленные на высоких каменных столбах, 11 человек повешены на железные крючья за ребра, 80 человек просто повешены, двадцать одному человеку были отрублены головы, в том числе был обезглавлен и мертвец, как выдумавший Каракасалу; при другой экспедиции — 50 человек повешено, 301 человеку отрезаны уши и носы — и наказанные были отпущены в свои деревни.

Затем кроме устрашения казнями воспользовались национальною враждою между киргизами и башкирами Составлялись подложные указы, разрешающие киргизам нападать на башкир и обратно, — возникающие междоусобия ослабляли национальности и этим ослаблением пользовался особенно Неплюев.

Далее Башкирия точно железными кольцом опоясывалась линией русских крепостей и вместо окраины становилась, действительно, центральною провинциею.

Слов нет, для современного человека эти картины прямо ужасны, нельзя понять этой жестокости, более того безнравственности, — но надо помнить, что эти меры принимались 160 лет тому назад, когда «жестокое было время и грубые были нравы...»

Потоками крови, рядом административных мер, башкиры были успокоены, усмирены; — возник другой вопрос, — как же поступать с этою побежденною национальностью, что предпринять для дальнейшего развития ее?

Вопрос, конечно, очень сложный, утруднялся еще и тем обстоятельством, что башкиры были мусульмане, а на «поклонников пророка» у нас привыкли смотреть с подозрением.

И вот начался ряд административных проектов, долженствующих устроить для башкир земное эльдорадо. Тема нашей работы и ее размеры не позволяют нам коснуться здесь во всей подробности означенных проектов, укажем только на некоторые из них, прежде, чем  перейти к заводу Грена.

Читатель, может быть, недоумевает, какое отношение завод Грена имел к башкирам. — Оказывается, довольно большое.

Одним из первых проектов устройства быта башкир был проект графа Сухтелена. Сущность этого проекта в следующем: управление башкир было вверено особым кантонным начальникам, которые, но мнению графа Сухтелена, «большего частью, без надлежащих познаний с дурною нравственностью, не только не облегчают заботы правительства о благосостоянии башкирского народа, неустроенного еще в гражданской жизни, но имея главною целью корыстолюбие, порождают только распри и укореняют злоупотребление и безпорядки».[37]

По мнению графа Сухтелена надо было в каждом кантоне учредить особую должность кантонного попечителя, поставив на этот пост опытного, честного и дельного офицера, снабдив этих попечителей особыми инструкциями.

Инструкция была довольно таки обширна, она состояла из 22 пунктов. Из этой инструкции виден прежде всего общий взгляд на башкир: «башкирцы, наклонные к воровству лошадей, особенно у соседних поселян из христиан, привели ремесло сие некоторым образом в систему. Скорая передача лошадей из руки в руки, употребление их в пищу, проживание воров в отдельных хуторах, фанатизм религии, толкуемой муллами, что магометанин не должен выдавать магометанина за преступления против христианина, корыстная наклонность старшин и кантонных начальников скрывать следы воровства много способствуют поддержанию сего зла».

Итак, башкиры прежде всего — конокрады, далее муллы башкир «по наклонности к корыстолюбию и защите единоверцев, не желая, чтобы открылась истина, читают им при присяге не те молитвы, кои по закону следует, и тем уверяют ответчиков что присяги те не сильны и не требуют сознания. Таким образом, башкиры допускают ложь во всех отношениях, даже в религии.

Взгляд на башкир, как видим, был непривлекательный, а отсюда понятен вывод: взять башкир под опеку, опекуном должен был сделаться вновь учреждаемый попечитель

Он должен был составить списки всех башкир, подозреваемых в воровстве, и стремиться к исключению этого элемента, т. е. ссылка в Сибирь и другие губернии России; далее необходимо было воспретить башкирам селиться хуторами и по одиночке, наблюдать за начальствующими лицами из башкир, — словом, нужно было следить за каждым шагом, каждым поступком башкир.

Таков был взгляд графа Сухтелена, а граф был гуманнейшею личностью своего времени; весьма понятно, каков был взгляд на башкир у большинства.

Башкир признавался годным лишь для одного: сорвать с башкира, как можно больше и всеми средствами. — Этот взгляд дожил чуть ли не до нашего времени, вспомним лишь знаменитую эпопею расхищения башкирских земель.

Башкиры ценились как даровая казенная рабочая сила: команды башкир угонялись в башкирские леса, там рубили казенный лес, который и сплавляли по Сакмаре к Оренбургу; команды башкир посылались в Оренбург и здесь работали на казенных кирпичных заводах, жгли кирпич, строили казенные постройки; наконец, на башкирах же лежала обязанность нести «летучку»; — так назывался своеобразный род почты, введенный в практику Перовским. Через каждые двадцать пять верст стояло несколько конных башкир. Гонец башкир подлетал с почтовой сумкой, бросал ее следующему очередному башкиру, тот схватывал ее на лету и мчался во весь дух, сломя голову, свои двадцать пять верст для того, чтобы перебросить сумку следующему и т. д. Весьма понятно, что скорость такой доставки чуть ли не равнялась скорости курьерского поезда...

Оффициально башкиры набирали от себя конные полки и этими полками иногда щеголяли.

Так при проезде через Оренбург Императора Александра II, в бытность наследником престола, Перовский на параде, данном в честь приезда высокого гостя, вывел на смотр две сотни башкир.[38]

Одна сотня на рыжих конях, в красных суконных кафтанах, обшитых галуном, в таких же малахаях с галунами, подбитых красною лисою, за спинами колчан со стрелами и лук. Другая сотня на серых лошадях была одета в кольчугу, сквозь которую просвечивал красный бешмет, в стальных наручниках и набедренниках, на голове стальной шишак, на поясе кривая турецкая сабля. Пущенные в атаку, эти две сотни лихо пронеслись мимо Цесаревича, который остался ими очень доволен.

Конечно, это была декорация, но в то время декорация очень ценилась.

Наконец, над башкирами производился ряд экспериментов, цель которых — «улучшить» положение башкир, а результаты — еще большее «разорение»

Так хотели обучить башкир ремеслам; для этой цели построили караван-сарай, в котором должны были помещаться командующий башкиро-мещерякским войском, казармы и мастерские — школы для башкирских малолеток; значительное количество последних посылалось в Казань для обучения медицине; — предполагалось, что доктора из башкир сумеют лучше лечить своих единоплеменников и смогут приостановить принявшую громадные размеры «венерическую болезнь» или, как тогда называли, «любострастную болезнь»

Трудно даже просто пересчитать все те мероприятия, которые благодетельное начальство придумывало для башкир переменялся начальник и переменялась система, все прежде предпринятые меры считались недействительными, вводились новые и неизбежным следствием были расходы, которые, конечно, производились за счет башкир.

Но наступили 60-ые года, повеяло новой жизнью, новым духом — на башкир обратили особое внимание и порешили, что полувоенная организация чужда башкирам и что последние, будучи по происхождению — номады, имеют большое влечение к земледелию и могут стать великолепными пахарями.

Разговоры на эту тему велись довольно любопытные, даже неоффициальный отдел Оренбургских губернских ведомостей посвятил этому вопросу ряд статей, в которых доказывал, что «теперь у редкого хозяина из башкир нет огорода, редкий не косит сена и не собирает хлеба на столько, что за собственным обеспечением, может еще и продавать, а на кочевки значительная часть башкир и не выходит и через год или два кочевки наверное будут составлять историческое предание».

Как видим неоффициальный отдел высказывался вполне категорически, признавая, что башкиры не только способны к земледелию, но уже привыкли к нему и делаются вполне оседлыми жителями. Означенные результаты будто бы достигнуты не нагайками, как это было при военном губернаторе Обручеве и управляющем башкирским народом генерале Жуковском — по словам тех же ведомостей — а введением нового положения о башкирах и еще некоторыми мероприятиями, из которых наибольшую ценность имело следующее: «решено было снабдить башкир усовершенствованными земледельческими орудиями, а также машинами». Для этого из башкирского капитала выдали владельцу механического завода Грену ссуду, а он за эту ссуду приспособил свой завод для изготовления усовершенствованных земледельческих орудий и машин.

Для образца было приобретено большое количество земледельческих орудии усовершенствованной конструкции из Московских складов; цены на орудия были назначены московские, с обязательством пускать в ход и ремонтировать, при покупке нескольких экземпляров делалась уступка. Для большего распространения этих усовершенствованных орудий ежегодно устраивалась выставка.

И наконец — hier ist dеr Hund begraben — как гласит немецкая пословица заводчик Грен обещался обучать двадцать мальчиков из башкир искусству делать усовершенствованные машины, конечно, за приличную плату .[39]

На обучение этих двадцати мальчиков обращали особенное внимание, полагали, что обучившись всем тайнам сельскохозяйственной техники, возвратившись в свои кочевки, эти «обученые» малолетки, не имея ни инструментов, ни помещения, ни оборотного капитала, начнут голыми руками обучать своих соотечественников как, им пользоваться усовершенствованными орудиями, и послушный воле начальства башкир тотчас же бросит «сабан» и примется за американский плуг новой системы, за жатвенную машину и пр.

Мечты, мечты! где ваша сладость — возможно только воскликнуть в настоящее время при чтении подобных бюрократических измышлений. Но не надо забывать, что на них в былое время смотрели серьезно, думали в них обрести настоящую панацею от всевозможных бед...

Результаты, конечно, были отрицательные, но лишь для тех, кого они должны были осчастливить, т. е для башкир, но все те лица, которые имели то или иное соприкасательство с делом, заведывали им или, как например заводчик Грен, исполняли известные поручения, не могли пожаловаться на свою судьбу... Они процветали.

XVI.

От этих бесплодных попыток, от этой бессмысленной траты трудовых денег перейдем к третьему учреждению, расположившемуся по соседству и имеющему значительно большее значение для города Оренбурга мы говорим о городской скотобойне.[40]

Оренбург издавна слывет центром торговли скотом и его продуктами. Но вплоть до проведения железной дороги, вопрос о торговле скотом, собственно говоря, никого особенно не интересовал, торговля скотом шла своим порядком, по старинке, по тем вековым традициям, которых, раз они установились, бывает очень трудно изгнать из русского человека.

«Скотинка» билась попросту, но семейному: кто на частных бойнях, а кто так у себя на дворе, кровь тут же впитывалась в землю, различные отбросы мирно гнили на задворках — и никто не протестовал, а наоборот все находили, что дело обстоит так, как должно обстоять, несмотря на то, что уже существовал циркуляр ветеринарного отделения министерства внутренних дел, циркуляр, трактовавший о рациональной скотобойне.

Конечно, циркуляр получила и Оренбургская дума, но она только прочла его и подшила к делам.

Железная дорога должна была сделать переворот в торговле скотом. Ведь вместо того, чтобы гнать скот гуртом, его можно было колоть в Оренбурге и отправлять мясными тушами.

Стала развиваться деятельность частных скотобоен и... и город стал подумывать о том, что пора и ему самому взяться за ум. Но думы города или городской думы были долги — оно и понятно: среди гласных думы было значительное количество скотопромышленников, а кто же враг самому себе.

Наконец 13 Августа 1881 года дума изобрала особую комиссию с которой, независимо от разработки проекта скотобойни, поручила собрать сведения: 1) на какое количество скота потребуется здание, имея в виду на первых порах лишь потребности местного рынка, разумея лишь один рогатый скот; 2) выгоднейший способ устройства скотобойни, арендный или за счет города и способ извлечения доходов с определением таксы за убой скота; 3) выбор места для скотобойни.

Комиссия начала работать и сравнительно скоро представила в думу свой проект.

Оказывается, что по данным комиссии в то время билось в Оренбурге всего 15 т. голов, т. е. средним числом по 50 голов в день. Лучшее место, по мнению комиссии, — место за банным протоком, где были огороды кантонистов, Смета на постройку скотобойни исчислена в 22,892 руб.; — эту сумму, по мнению комиссии, город мог вернуть в тринадцать лет, так как чистая прибыль должна была равняться 2965 р. при доходе в 4925 р. и расходе в 1960 р. Расход слагался; из жалованья комиссару — 500 р., ветеринарному врачу — 300 р., сторожу — 300 р. Таким образом, весь штат скотобойни предполагался из трех лиц, причем комиссия полагала возможным найти ветеринарного врача для надзора за бойнями за жалованье 25 р. в месяц.

Как мизерны, нищенски убоги эти цифры с теми, которые расходуются в настоящее время. Вот цифры отчета за 1902 г. — Убито 50,956 голов, получено доходу 55,963 р. 70 к., расход бойни выразился в 39,115 р. 63 к., чистая прибыль — 29,126 р. 72 к. — За последние годы валовой доход приближается к 100 т. р., превышая уже 80 т. р.

Но дума в 1882 году не согласилась с комиссией, она послушалась управы, которая полагала, что вести дело хозяйственным способом убыточно; гораздо легче, удобнее и выгоднее сдать постройку боен кому-либо с тем, чтобы это лицо в продолжении известного времени эксплоатировало бойню, а затем бойня поступила бы в собственность города.

Дума согласилась с управою. Были назначены торги, но желающих принять на себя постройку скотобоен не находилось и дело устройства скотобоен отлагалось в дальний ящик. Управа неоднократно входила в думу с докладами о необходимости построить скотобойню, дума соглашалась, избирала комиссию для подготовительных работ и дело так и заканчивалось комиссией.

Так дело обстояло вплоть до начала 90-х годов; дума, наконец, сознала необходимость и неотложность постройки скотобойни и, так как денег не было, то возбудила ходатайство об облигационном займе. Заем быль разрешен. В 1893 году началась постройка скотобоен и 2 апреля 1894 года они начали действовать.

Устроены городские скотобойни прямо образцово. Вступив в ворота, вы видите пред собой обширный двор; вся скотобойня занимает пространство в шесть десятин, разделенное на корды; здесь дожидается скот своего осмотра и смертного часа. Прямо, в середине двора — три здания поставленных параллельно друг другу, срединное бойня, а два боковые сараи для туш; вправо от этих здании тоже два помещения — одно салотопня и кишечные заведения, другое — бойня для свиней, лошадей и заразного скота.

В камерах для убоя внимание обращается на «стягонец» — прибор для более удобного обдирания шкуры и разделения туши. Укреплены две вертикальные стойки, положена горизонтальная, но которой взад и вперед при помощи зубчатых колес ходит также вертикальный брусок с крючком; этот брусок к тому же может спускаться и подниматься. Другой такой же брусок неподвижен. К этим двум брускам на особых крючьях прикрепляется туша животного и, так как один из этих брусков подвижной, то туша может подниматься вверх и вниз, а также передвигаться в сторону, при последнем передвижении туша передается на особую лебедку и из горизонтального положения принимает вертикальное.

Два бойца ведут быка; он упирается, судорожно мотает головой, глаза у него как то неестественно расширены, он пытается даже вырваться, но бойцы — крепкий и сильный народ: бык подведен к особой канавке, устроенной на асфальтовом полу камеры, каким-то ловким и своеобразным движением бык валится на передние ноги, которые связываются, удар ножа и животное бьется в судорогах на полу, а из зияющей раны на шее целым потоком брыжжет алая, горячая кровь... движения животного все слабее и слабее, еще несколько судорожных подергиваний животное вытянулось мертвым, тотчас же рубится голова и туша поступает на стягонец.

Ловким движением ножа боец взрезывает кожу на животе, начинает ее обдирать; другой боец копошится над ногами; через несколько мгновений стягонец приходит в движение, туша медленно поднимается, начинается обдирание кожи с боков, вырубается грудь, вытаскиваются внутренности, еще несколько мгновений, туша передана на лебедку, висит вертикально, один боец сдирает кожу со спины, другой распределяет сало более равномерно по всей туше, после итого туша по рельсам на особой вагонетке передается в сарай.

Все делается замечательно быстро. Движения бойцов уверенны, ловки, видно, что это мастера своего дела. Большинство татары; они в высоких сапогах, кожаных куртках и фартуках, здоровые, рослые, с энергичными, несколько сумрачными физиономиями.

Пол бойни залит кровью; из водопровода шумно идет целый ручей воды, на полу везде вода, она смывает кровь, унося ее в отводную трубу.

Надзор на бойне за последнее время возложен на двух ветеринарных врачей. Обделанные туши переходят в сарай, внутренности вешаются на крючки по стенам камер. Врач проходит посреди висящих туш, а два рабочих поворачивают эти туши, чтобы их можно было лучше осмотреть; слышится отрывистый голос врача: «с мясом, до мяса», причем врач останавливается и отмечает ножом, какую часть туши, как зараженную, нужно вырубить; идущие сзади рабочие вырубают указанное место оно тотчас сваливается в чан, обливается керосином и отвозится на свалки нечистот.

Особенно много брака бывает при осмотре внутренностей, то и дело слышится: эхиноккока, плеврит, циноз и т. д и отрезанные внутренности животных звучно шлепаются о каменный пол и отправляются, как негодные, на свалку. Огромное количество уничтожаемых внутренностей наглядно показывает важное значение общественных городских боен и важность ветеринарного надзора; без последнего они, конечно, поступали-бы на рынок, обыватель их покупал бы и преспокойно заражался бы различными глистами.

Смерть животного слишком мучительна; правда, существует иной способ — колоть в продолговатый мозг, хотя смерть и в этом случае не мгновенна, но происходит потеря сознания и животное не так мучается; между тем употребление этого способа гораздо реже, так как мясо при нем получается хуже, надобно убивать животное, хотя-бы с жестокими мучениями, но чтобы вылилось побольше крови, тогда бифштексы будут сочными и вкусными.

Уж слишком кровожаден царь природы человек.

XVII.

Как старая слободка была образована принудительным выселением жителей из города вследствии непредвиденного обстоятельства — пожара 1786 года, так точно подобное же непредвиденное обстоятельство повлияло на заселение и другого предместья города — новой слободки.[41]

Для последней непредвиденным обстоятельством был приезд в город Оренбург Наследника престола Цесаревича Александра II в 1837 г. Для встречи такого великого гостя, конечно, нужно было приготовиться, нужно было прикраситься, не ударить лицом в грязь.

В. А. Перовский, бывший в то время военным губернатором, объехал город и поразился видом многих построек, это были не дома, даже не лачужки, а какие то первобытные жилища и красовались они, как увидит читатель ниже при описании старого города, на главных улицах, в центре города.

В. А. Перовский и отдал предписание полицеймейстеру осмотреть город, составить список домов, которые или не могут быть ремонтированы по ветхости, или владельцы которых настолько бедны, что не могут сделать ремонт, предназначить эти дома к сломке, а владельцам отвести места вне города, за Сакмарскими воротами, между Симбирскою и Казанскою дорогами.

Владельцам было назначаемо денежное пособие —  в размере 50 рублей, а также выдавался лесной материал: бревна 5, 6 и 7 вершков толщиною, по 50 штук.

Таких домов в городе было найдено 221. Не все владельцы согласились добровольно выселяться, тяжело было покидать насиженные места и полиции пришлось прибегать к крутым мерам, которые доходили до того, что полиция вынимала рамы, ломала печи.

Выселение происходило настолько экстренно, что позабыли даже позаботиться о водоснабжении вновь устраиваемой части города и только в 1840 году инженерным начальством был устроен колодезь и по приказанию военного губернатора сдан городу.

Начиналась слободка довольно далеко от города; первые ее дома были на Суринской улице, с боков она ограничивалась нынешними Телеграфной и Каргалинской улицами, в ширину имела всего шесть кварталов, т. е. последние домики были на Караван-Сарайской улице. Такова слободка на плане 1848 года.

Пожар в Старой слободке 1864 года был следующим толчком для развития Новой слободки. После этого пожара слободка увеличилась; в длину была прирезка в двух местах: во первых, двадцать кварталов позади Караван-Сарая, а затем 530 дворовых мест от Телеграфной улицы до магометанского кладбища, так что Новая слободка ограничивалась Ташкентскою улицею, хотя последние кварталы были почти что не заселены. Так в 1874 году на всей Ташкентской улице считалось лишь 5 построек, все остальные дворовые места пустовали.

В это же время шестигласная дума признала правильным разделить места в Новой слободке на три категории[42], а именно: первая категория по обеим сторонам Сакмарского тракта до Воскресенской улицы в прямом направлении с городскою Николаевскою улицею через Новую слободку; вторая категория от Воскресенской улицы по обеим сторонам Бердинской улицы до Коммерческого тракта через Сеитовский посад или до Каргалинской улицы, и третья категория от Каргалинской улицы до Уфимского тракта. Плата за квадратную сажень предполагалось назначить соответственно категориям: 10 коп., 7 коп. и 5 копеек. Очевидно, что такую расценку дума сделала для большего удобства при продаже мест. Но министерство внутренних дел не согласилось утвердить расценку, а предписало думе производить продажу мест по старому, с торгов и, как видим из торговых производств того времени, цена на места в Новой слободке колебалась от 6 до 7 рублей.

Сравнивая планы Новой слободки в 1862 и 1869 годах, видим, что на плане 1862 года застроенных кварталов значится 44 и предполагаемых к застройке 20; на плане 1869 года застроенных кварталов показано 101, т. е. число кварталов увеличилось на 57. Но еще большее увеличение кварталов и вообще размеров Новой слободки последовало после пожара 1879 года. Считаем не лишним возобновить в памяти читателей картину этого поистине грандиозного пожара.

Русские пословицы иногда, действительно, бывают правдивы, и одна из них: «пришла беда, отворяй ворота» сбылась для города Оренбурга в 1879 году.[43] Пожарное бедствие для Оренбурга продолжалось целых три недели — началось оно 16 апреля в 10 час. утра, когда возник первый большой пожар в Новой слободке, 30 апреля выгорела большая половина Форштадта, 1 мая горела Старая слободка и наконец, 5 мая — второй пожар в Новой слободке. Итого 5 пожаров, из которых первый был грандиозен, а последующие очень значительны по своим размерам. Приводим описания их со слов очевидцев:

Ужасающий, начавшийся 16 апреля в 10 часов утра пожар продолжался 17 и даже 18 апреля, особенно в пунктах больших строений, не уступая никаким усилиям пожарных средств. Пожар начался в местности около Александровских бань и быстро не более, как в 4 часа, захватил в свои истребительные объятия громаднейшую площадь городских построек верст на 5 квадратных. Сильнейший порывистый ветер или по местному «буран», начавший дуть в понедельник 16 апреля и дувший с юго-запада был причиною всех бед. Огонь, показавшийся на краю города, быстро перескакивал через кварталы домов, лишая обывателей возможности всякого отступления, и к двум часам дня гигантские разрушительные скачки и прыжки пламени видны уже были на противуположном конце города. Полоса, захваченная огнем на юго-западе города, быстро расширилась к юго восточной окраине и через два часа представляла из себя целое море огня. Улица Водяная и перекрестные до Большой, Неплюевская, Троицкая, Введенская, главная рыночная площадь, гостинный двор с новыми магазинами, улицы: Гостинодворская, Петропавловская и, наконец Большая от пансиона гимназии и переулки, пересекающие ее, площадь конно-сенная, базары дегтярный, щепной, вся Новая слободка от Николаевской и Воскресенской улиц до поля направо, даже ветряные мельницы на выгоне, даже навоз, сваленный версты за две за Новой слободкой и за городскими кладбищами — все это к вечеру представляло волнующееся, покрывавшее горизонт, пересекающее город огненное море Не было сил спастись и огонь захватывал все и всех на своем широком, все развивающемся адском пути.

Этот пожар истребил: духовное училище, казенную палату, общественное собрание, мечеть, учительский институт, женскую гимназию и прогимназию, дом городской думы и управы, окружной штаб, гостинный двор, общественный городской банк, Троицкую церковь, помещения общества взаимного кредита, государственного банка, городскую богадельню, отчасти городскую больницу, Петропавловскую церковь, Оренбургский военно-окружной суд, почти все гостинницы.

Вот некоторые, наиболее характерные эпизоды из этого пожара.

Солнце палило немилосердно На площади было пустынно и тихо. Города не было Виднелся один страшный черный столб, уходящий высоко в небо, по которому скользили огненные языки и змейки. Доносились звонки пожарных. Было как-то жутко смотреть на это страшное зрелище. Чувствовалось полное бессилие. По временам раздавались выстрелы. Это стреляли патроны в горевших оружейных лавках. С оглушительным гулом упал колокол с колокольни во имя св. Троицы, весом в 600 пудов. Он прошиб два свода колокольни и врезался в каменный пол на четверть, треснув продольно. На дегтярном базаре полопались бочки со смолой и она запылала, пробив себе рукав в виде огненной реки по площади. Эта редкая река текла по уклону города и на своем пути поглощала все, что попадалось. Люди бежали от этой реки в паническом страхе. Один несчастный не смог убежать, огненная река настигла его: он упал и сгорел... Какая то женщина в одной рубашке с распущенными волосами, держа в руках, прижав к груди, икону Божьей Матери, ходила вокруг еще негоревших кварталов, творя какую то молитву. Лицо женщины было сурово, брови насупились. Весь вид выражал непреклонную волю не пустить огонь сюда на этот квартал. Она ходила без устали почти с самого начала пожара вплоть до вечера. В гостинном дворе в лавках и подвалах у бухарцев был большой склад бус. Эти бусы расплавились и образовали чудные оригинальные слитки. На дворе гостинного ряда полопались бочки с сахаром и он растаял и обуглился.

Всего сгорело 949 домов, 292 лавки с кладовыми; общий убыток подсчитывался в 14,510,310 р.

Во второй пожар чуть чуть не загорелись лесные склады железной дороги; в четвертый пожар выгорело 106 домов в старой слободке, а в пятый 300 домов в новой — так что в общем сгорело 1355 домов.

Пожар в Форштадте, уничтожив большую половину его, угрожал пороховому погребу, находящемуся на площади между Форштадтом и городом; в погребе был целый транспорт снарядов, приготовленный к отправке в Туркестан. Вот как описывает этот пожар очевидец:

Пожар начался с окраины казачьего поселка и шел на город, куда тянул и ветер. Здесь между станицею и городом были выстроены казармы, юнкерское училище и за валом находился пороховой склад. Выкопан он был в земле, но крыша высоко выходила над уровнем площади. И вокруг этого порохового склада находился громадный запас дров для казарм и училища. В начале пожара никто не подумал ни о дровах, ни о пороховом выходе. И вот здесь вдруг вспыхнули дрова. Огонь пробирался к складу. Сюда уже прискакали пожарные и прибыли солдаты, а также и сам генерал-губернатор Крыжановский. Началась суматоха, Дрова не было возможности раскидать, да и некуда. Кое как оттаскивали их подальше от порохового склада, нередко подкладывали прямо в огонь. Жара была убийственная. Самый склад представлял редкую картину. По обеим сторонам крыши лежали солдаты и их постоянно поливали водою Таким образом защищали погреб живыми людьми. Около часу дня Крыжановский что то тихо сказал полицеймейстеру, тот немедленно передал приставам и они верхами и на извозчиках помчались в город. Я услышал от кого-то, что Крыжановский приказал оповестить горожан о могущем быть взрыве и предложить всем выселиться из города. Пристава и квартальные мчались по улицам и орали: «спасайтесь! Бегите из города! Его сейчас взорвет». Обезумевший и без того народ окончательно потерял голову. Все бросились бежать за реку. Косогора, т. е. крутого спуска с горы совсем не было видно. Это была сплошная масса людей, сползающих с горы к реке, бегущих по самому берегу к большому мосту и нанимавших лодки. По Уралу сплошь скользили эти лодки с жителями переправляющимися на другой берег В этом, бегстве было что-то стихийное, стадное. Все бежали, сами не зная куда, готовые давить других, лишь бы самим пробраться на другую сторону. Говорили, что за перевоз в лодке платили по 25 рублей и лодок не хватало. Когда выбрались в степь, то все то и дело оглядывались на город, ждали взрыва, но в городе все было тихо. Город весь опустел. Там только около порохового склада лежали солдаты, сновали пожарные и полицейские, стоял мрачный Крыжановский и полицеймейстер да кое что из бесстрашных любопытных. Все с минуты на минуту ждали взрыва и строили предположения, что при этом произойдет. Говорили, что весь город разрушится, что может даже Урал от сотрясения выйти из берегов и что вообще от всего города, кроме груды развалин, ничего не останется. Но к счастью взрыва не было. Погреб удалось отстоять.

По приведенным выдержкам видно, что пришлось пережить горожанам города Оренбурга.

После пожара дума в заседании 26 Мая 1879 г. постановила образовать местность, известную под именем «Нового Плана». Для этого было выделено 63 десятины 2068 кв. саж. между дорогами Бердинскою и Новокаргалинскою, которые и были разбиты на 12 кварталов с довольно обширною площадью посредине.

Всех погорельцев дума разделила на три категории: 1) лиц, имевших дома на маломерных местах, 2) отставных солдат имеющих право на усадебную землю, 3) мещан, не имевших до пожара домов, но желающих строиться.

Места дума решила раздавать по жребию с платою по 25 коп. за кв. саж. на праве владения, с тем, чтобы владельцы мест, не застроив, не могли бы продавать места.

Последнее постановление думы, конечно, очень симпатично; им дума имела намерение предупредить возможность для богатых лиц приобрести в свои руки большие земельные участки в городе. Но известно, что благими намерениями ад вымощен, и не смотря на взимаемую подписку — через несколько лет в новой слободке многие места были скуплены и образовались громадные складочные помещения, занимающие целый квартал, как например, склад Хусаинова и др. Делалось это приобретение, конечно, самым простым путем. Получали места, действительно, мещане, они строили на своем месте землянку, хибарку, сарай, словом такую постройку, цена которой была ломанный грош. Но и на эту постройку нужны были деньги — являлся благодетель в лице богатея, который ссужал деньгами, конечно, под закладную. И в конце концов владельцем дворовых мест делался этот богатей, хибарки уничтожались, место планировалось и'или окружалось забором в ожидании благопристойного момента, когда строительная горячка повышала цены на места, или же возводилось складочное помещение, или строилась мельница, завод, а иногда и палаты самого богатея.

Таким образом, пожар 1879 года способствовал территориальному росту Новой слободки, затем он должен был повлиять и на благоустройство слободки. Часть ее, а именно кварталы за Караван Сараем и по направлению к железной дороге получили характерное прозвище — «оторвановка». Действительно эта часть была как будто «оторвана» от города, — она была наиболее удаленной. Пожар, бывший в ней 5 мая и уничтоживший ее, угрожал железной дороге и складочным помещениям. Дрова железной дороги в количестве 11 тысяч саж. сгорели, загорались лесные склады — их удалось спасти.

Вопрос о возобновлении оторвановских строений неизбежно восстал сам собою и вызвал заботы местной администрации предложившей думе установить обязательным правилом, чтобы вся «оторвановка» от вещевого склада и железной дороги была застроена только из огнеупорного материала. Но дума не согласилась и решила не обязывать владельцев строить каменные постройки, а только просить наиболее состоятельных делать такие постройки. Генерал-губернатор Н. А. Крыжановский опротестовал подобное постановление думы и предложил ей еще раз рассмотреть этот вопрос, причем и сам присутствовал на думском заседании.

Понятно, что такая настойчивость администрации привела к желательным результатам и дума постановила:

Принимая во внимание, что при первом обсуждении вопроса об образовании в Оторвановке каменных кварталов в виду городской думы не было обещания пособия погорельцам от комитета народной помощи на возведение каменных построек и в видах пресечения возможности повторения на будущее время подобного бедствия, какое представлял пожар 5 Мая сего года, угрожавший гибелью не только прилегающим к Оторвановке каменным зданиям, каковы суть: военная гимназия, караван-сарай, главные интендантские склады, военный госпиталь, первоклассные пассажирская и товарная станции железной дороги, а также будущие городские склады, но и миллионным складам предметов торговли и промышленного производства всего края, сосредоточивающихся на сих станциях и складах, частью для отправки на внутренние рынки и частью получаемых из России для транспортирования их на рынки Средней Азии, городская дума признала необходимым издать обязательное для жителей Оторвановки постановление следующего содержания:

а) не допускать впредь возведения и возобновления деревянных построек в местности, составляющей часть Оторвановки и лежащей в границах: от главного интендантского склада до линии железной дороги, захватывая средний и цейхгаузный переулок во всю их длину, и от линии железной дороги до Степной улицы, и по улицу Телеграфную допустить лишь каменные кварталы числом двадцать два;

b) в остальной части Оторвановки в восьми кварталах допустить постройку деревянных домов;

с) в каменных кварталах разрешить постройки из камня жженого, воздушного и сырцового кирпича по усмотрению, но с железною крышею;

d) уцелевшие от пожара деревянные строения не дозволять исправлять до прихода их в совершенную ветхость, а затем владельцев таких построек приглашать взамен пришедших в ветхость деревянных построек возводить каменные;

e) не разрешать деревянных построек для товарных складов, как частным лицам, конторам транспортных обществ и товариществ, так равно и городских, обязав владельцев — здания строить из камня, обносить каменными заплотами, отделять от жительских построек глухими высокими брандмауерами, не допускать внутри складов никаких деревянных строений;

f) пригласить правление оренбургской железной дороги отделить свои склады также глухими брандмауерами и удалить от города далее по направлению рельсового пути громадные дровяные запасы, которые представляют опасность как городу, так и сооружениям железной дороги;

g) лицам, принадлежащим к домовладельцам Оторвановки, кои по скудности материальных средств своих даже при пособии со стороны комитета, небудут в состоянии возвести огнеупорные строения, предложить принять новый отвод усадеб в местности между Бердянской и Ново-Каргалинской дорогами, где для этой цели разбиты уже новые кварталы заключающие в себе более 500 дворовых полномерных мест на следующих основаниях:

1) места эти отводятся управою бесплатно по жребию;

2) получивший новый отвод сохраняет свои владельческие права на старое место в течение пяти лет, в продолжении какого срока может продать свое старое место или возвратиться на него вновь при возможности возвести несгораемую постройку В этом последнем случае новая усадьба поступает обратно в город; при продаже же нового отвода владелец уплачивает городу посаженные деньги;

3) не застроенная жилым строением новая усадьба ни в каком случае не может быть продана или отчуждена иным способом другому лицу, без ведения и согласия городского управления;

4) по истечении пятилетнего льготного срока остающиеся непроданными дворовые места старого поселения поступают бесплатно в пользу города взамен отведенных бесплатно новых мест.[44]

Сравнивая это думское постановление с журналом шестигласной думы 1864 года об образовании местности «Оторвановки» мы видим, что в 1864 году дума отвела в означенной местности 28 кварталов — 8 около степного прихода и 20 — за Караван-Сараем; из этих 28 кварталов два были оставлены под губернскую больницу. Таким образом, к заселению предназначалось 26 кварталов. Таким образом можно предположить, что четыре квартала образовались самовольным поселением без всяких разрешений.

Одно дело — составить обязательное постановление, и совершенно иное, бесконечно тяжелее — ввести это постановление в жизнь. Войти в жизнь оно может или когда сами жители сознают необходимость и пользу его, или когда наблюдение за исполнением этого постановления очень тщательное.

Ни того, ни другого условий не было в Оренбургской действительности. Постановление было вырвано насильно от думы; в первый раз дума даже отклонила его составление и только под давлением генерал-губернатора согласилась. Но если так относилась дума — гласные, выбранные из наиболее состоятельного и интеллигентного слоя жителей, то, очевидно, что большинство рядового обывателя прямо считало это обязательное постановление за новую тяготу, возлагаемую на него — несчастного обывателя — начальством.

О надзоре и говорить не приходится — у управы был всего лишь один архитектор и один чертежник, где же тут надзирать; едва едва возможно было исполнять чисто канцелярскую работу — утверждать представляемые чертежи построек.

Весьма понятно, что при таких условиях обязательное постановление Оренбургской думы осталось на бумаге. В Оторвановке появились те же самые постройки, которые были и до пожара. Все таки постановление существовало de jure до 1888 года, в этот год дума отменила его, признав его несостоятельность.

Вообще в этот пожарный год дума издала много обязательных постановлений по пожарной части, — но большинство их, как и должно было ожидать, остались на бумаге и в жизнь не вошли. Между прочим нельзя не отметить интересного совпадения. 22 февраля 1879 года дума выслушала устав вольно-пожарного общества и нашла необходимым учреждение этого общества, но общество еще не успело образоваться, а город погорел.

Помощь город Оренбург получил значительную и с различных сторон: тут были и Высочайше пожертвованные деньги и ассигновки со стороны министерства внутренних дел, пожертвования городских дум, например С.-Петербургской, приславшей 10 т. рублей, Бузулукской — 500 р., были пожертвования и частных лиц. Известный музыкант и композитор А. Рубинштейн дал концерт в пользу пострадавшего Оренбурга — сбор достиг 3381 р; наконец, была объявлена всероссийская подписка в пользу погоревшего Оренбурга. Сочувствие и участие было высказано повсеместное.

Пожертвования принимались особым комитетом, образованным генерал-губернатором из лиц, высшей администрации и представителей города. Весь город был разделен на пять участков, которыми заведывали особые попечители и их помощники. Попечители должны были обследовать свой участок, осмотреть всех погорельцев, выяснить нужду в пособии каждого из них. Первое время главная забота заключалась в том, чтобы накормить и приютить погоревших. Для этого сперва была организована бесплатная раздача хлеба, который первое время доставлялся из Самары и окрестных деревень, затем была организована в обширных размерах хлебопекарня, помещавшаяся в видах безопасности от пожара за р. Уралом, а затем открыты 4 бесплатные столовые, которые функционировали до 15 июня. Далее надо было озаботиться дать кров —  все свободные казенные помещения были приспособлены для размещения погорельцев, затем комитетом приобретались киргизские юрты, в которых также помещались лишившиеся крова.

Когда улеглось волнение от пяти пожаров, —  комитет приступил к оказанию поддержки для постройки домов. На первых же порах комитету пришлось столкнуться с недостатком строительных материалов и с желанием заводчиков, как можно больше нажиться.

Благодаря мелководию — количество леса, долженствующего быть сплавленным в г. Оренбург по реке Сакмаре было гораздо меньше обыкновенного; прошлогодних запасов было очень мало — и все лесопромышленники, исключая г. Шотт, тотчас подняли цены. Еще более поусердствовали кирпичезаводчики — вместо 9—10 р. за тысячу кирпича, они тотчас назначили цену сперва 12 р., а затем постепенно повысили ее до 18—20 р. за тысячу. Пропорционально этим ценам поднимались цены и на рабочие руки- пильщики вдвоем зарабатывали в день до 7 р., возчики не хотели возить дешевле 70 к. за бревно.

Со всеми этими повышениями цен энергично боролся Оренбургский генерал-губернатор Н. А. Крыжановский. Он устроил удешевленную доставку леса из Самары и казенных лесничеств; он не однократно призывал к себе заводчиков, уговаривал их не возвышать так чрезмерно цены. Заводчики, конечно, пели обычные песни — благодаря пожара, все вздорожало и они не могли понизить цены. Но помня, что с ними разговаривает всесильный генерал губернатор, у которого, если верить рассказам обыватели, были даже «lettres de cachet» — соглашались на уменьшение цены Тогда генерал губернатор печатал в местной газете «Оренбургский Листок», который к слову сказать, очень удачно боролся с повышением цен, опубликовывая фамилии через чур зарвавшихся заводчиков, — и расклеивал на улицах объявления, вроде нижеследующего:

«Согласно распоряжения г. главного начальника края, в заседании комитета народной помощи приглашены были кирпичезаводчики для объяснения; по каким причинам ими назначается непомерно высокая цена за продаваемый ими кирпич (18 р. и более за тысячу). Приглашенные комитетом к понижению продажной цены на кирпич, кирпичезаводчики изъявили согласие продавать кирпич по 14 1/2 р. за тысячу и дали торжественное обещание не возвышать более цены на кирпич — о чем комитет доводит до сведения всех жителей».

Конечно «торжественное обещание» — само по себе, а продажа кирпича — сама по себе и, если кто хотел купить кирпич по 14 1/2 р.,то получал ответ — кирпича нет; а за 18 р. за тысячу кирпич находился. Одни братья Деевы не повышали цену — они продавали по 12 1/2 р. Не можем не отметить одного курьезного случая. — Значительный кирпичезаводчик распространился и в комитете народный помощи и на столбцах «Оренбургского листка» о недобросовестности повышать цену и наживать деньги, пользуясь несчастием ближнего, уверяя, конечно, что он сам торгует «божескими» ценами. И на столбцах того же самого «Оренбургского Листка» появилось письмо возмущенного обывателя, который при этом письме переслал счет «добросовестного» заводчика: — из этого счета было видно, что заводчик повысил цену до 18 р. тогда, когда большинство заводчиков продавало по 15 руб.

Насколько было возможно, генерал Н. А Крыжановский уменьшал аппетиты заводчиков, но это ему удавалось не на много. Желая обеспечить жителей материалом, Н. А. Крыжановский приостановил все или вернее большинство предполагаемых казенных построек, снесся с Св. Синодом о том, чтобы отложить постройку здания духовной семинарии; — кирпич, который предполагался на эти постройки, был приобретен комитетом народной помощи.

Этим же комитетом были выработаны образцовые планы на постройку домиков в два и три окна по фасаду, — обыватель имел право строиться по этим планам без предварительного разрешения.

Наконец, командированным членом от комитета Красного Креста Жуковским было построено 120 домов для беднейших обывателей.

Помощи было оказано много и, благодаря этому обстоятельству, город Оренбург оправился от пожара сравнительно скоро: — запоздали ремонтом казенные и особенно общественные постройки, но о них речь будет ниже при описании старого города.

Не смотря на такое значительное увеличение территории города — население в нем увеличивалось очень быстро и следствием такого увеличения было появление «припущенников».

Припущенник — человек, арендующий себе место не у города, а у такого же мещанина, как и он сам, но обладающим дворовым местом. Дворовые места давались значительными по размеру 10x19 саж., владелец строил себе хибарку и видел, что земли свободной еще много, почему же ей задарма пропадать? — И владелец Иван Непомнящий позволял такому же или вернее еще беднее Ивану Непомнящему построить хибарку; — за это он брал с него арендную плату. И на обширном дворовом месте, вполне обеспеченном от пожаров, точно грибы после крупного июльского дождя, выростали хаты, хибарки, землянки «допущенников».

Жилье — нельзя сказать «жилище» — допущенников во многих случаях делается следующим образом — вырывается четырехугольная яма с двумя траншеями: одной для окна, другой для двери. Яма обкладывается досками, пол — дно ямы, обыкновенно лишь утрамбованное, досчатый пол слишком редкое исключение, — ставится печка, кладутся горбыли на потолок, а в лучших случаях возводится крыша, через которую проходит тоненькая, дырявая жестяная труба. Такую землянку можно, например в настоящее время, видеть против Дмитриевской церкви. В других случаях вместо землянок ставятся деревянные или саманные срубы, но ставятся они так, как Бог положит на душу, — появляется, конечно, поэтический беспорядок: один дом отделен от другого на два, если не меньше, аршина. И все эти постройки — точно порох, достаточно вспыхнуть одной, в одно мгновение загорятся и все остальные.

И в этих землянках и хатках живут люди — да, целые семьи, душ 5—8, а иногда и больше. Кряхтит на печке старуха-бабушка, которую Бог почему то забыл и которая, не смотря на свои 90 лет, свою лямку жизни, вечное недоедание, вечные побои, адский труд — все еще скрипит и живет; суетится хозяйка, мать многочисленного семейства, еще молодая женщина, но уже состарившаяся, с морщинами, застывшими глазами, изнеможенным лицом, пищат мал-мала меньше рябятишки и .. и бьется, как рыба об лед, «сам» хозяин, допущенник, в громадном большинстве случаев чернорабочий, т. е. с дневным заработком от 40 до 60 копеек (в среднем).

Цены же на аренду увеличивались с каждым годом и кроме того «припущенник» никогда не мог быть спокоен за завтрашний день — захочет хозяин и прогонит — и некуда идти жаловаться, негде искать защиты. «Припущенник» самовольно поселился, если бы городская управа узнала о его постройке, то она обязала бы снести ее, как построенную незаконно, без формального плана и разрешения. Следовательно, припущеннику оставалось только терпеть и молчать.

И долго терпел «припущенник», платя «аренду», которая ежегодно росла — но наконец не вытерпел и решился — нельзя ли каким нибудь путем добиться улучшения своей участи.

Путь был один — получить от города дворовое место. И начались бесконечные ходатайства, прошения об отводе мест.

Но купеческая дума, конечно, не внимала просьбам бедняков, вначале их прошения даже не докладывались думе, а просто подшивались к делу. Затем, когда их стало слишком много, то управа стала составлять доклады в думу, — а дума всегда находила благовидный предлог отказать. Дума даже руководилась возвышенным принципом. Она рассуждала следующим образом: город получил землю и должен ее не растрачивать, а оберегать. «Припущенники» самовольно явились в город, нужды нет, что они — мещане, в мещане может приписаться всякий, формальности небольшие. А если дума станет отводить места, то через несколько десятков лет у города не останется свободной земли.

Дума отказывала, мещане возбуждали снова ходатайства и, наконец, в 1906 году их ходатайства были удовлетворены. 13 июля 1906 года было произведена жеребьевка более 2 т. мест за новым планом.

Новая слободка — еще значительнее увеличилась.

Это удовлетворение было вырвано с боя. Дума не хотела отводить места, но когда были представлены прошения с тысячами подписей, когда несколько сотен голодных мещан пришло слушать, как «отцы города» решат их дело, — тогда гласные поняли, что вопрос не шуточный, что нужда в земле, действительно, существует и что решать необходимо сейчас же, безотлагательно.

Дума уступила места в собственность, по цене 2 р. и 1 р. 50 к. за кв. сажень.

Уступкою мест в собственность дума сделала громадную ошибку — ни на что не растет так рента, как на места в городе, причем эта цена зависит от таких случайных причин, как, например, провод железной дороги, перевод в город какого либо административного учреждения.

Таким образом, назначив даже сравнительно большую цену за землю, дума все же продешевила, так как многие владельцы полученных мест через несколько лет продадут эти места гораздо дороже.

Добиться того, чтобы места оставались за действительными владельцами, а не перешли в руки богатеев, конечно нет возможности; с формальной точки зрения место может быть будет за первым владельцем, который фактически им не владеет.

Далее дума своим постановлением образовала свыше двух тысяч мелких собственников, которые являются всегда наиболее консервативным элементом противящимся всяким нововведениям и начинаниям.

Правильное решение, конечно, заключалось в отдачу в долгосрочную аренду по самой минимальной цене.

Подведем итог территориальному росту новой слободки: образовалась она оффициально в 1837 году, первое свое развитие получила в 1804 году, когда после пожара в старой слободке в ней было нарезано свыше 500 мест, затем в 1879 году образован новый план, и наконец в 1906 году новый план увеличен размерами по направлению к Берденскому поселку.

До 1862 года новая слободка отделялась от города эспланадною площадью, имевшей ширину в 130 сажен; площадь эта была предназначена к заселению после уничтожения крепостного вала — об этом будет речь при описании старого города. В семидесятых годах прошлого столетия были застроены последние кварталы оставшиеся пустыми, между нынешними Кладбищенской и Суринской улицами — и слободка, таким образом, слилась с городом.

От старой слободки новая слободка была отделена также громадною площадью, на которой постепенно в хронологическом порядке стали появляться отдельные здания: госпиталь, караван-сарай, Александровская больница, почтовая контора, вокзал, Неплюевский корпус, собор, а в конце 80-х и в средине 90-х годов были разбиты и три сквера.

Громадная площадь, по которой ветер беспрепятственно бушевал и гонял то целые тучи песку, то свирепый буран, тоже бесследно исчезла и город окончательно потерял свой первоначальный вид-крепости, долженствовавшей быть оплотом русского владычества в киргизской степи.

План нашей дальнейшей беседы будет следующий: сначала мы укажем на некоторые моменты в развитии новой слободки, и так как она является центром промышленной жизни города Оренбурга, то и охарактеризуем главные виды промышленности; затем перейдем к описанию отдельных зданий, стоящих на площади между новою и старою слободками, обращая главное внимание на историю тех учреждений, для которых означенные здания предназначены. Конечно размеры нашей работы не позволяют нам останавливаться на деталях, мы указываем лишь на главные черты, характеризующие то или другое учреждение, мы описываем лишь наиболее выдающиеся моменты.[45]

XVIII.

К средине 50-х годов прошлого столетия новая слободка представляла из себя уже довольно значительное поселение, настолько значительное, что появилась нужда в церкви.[46]

30 Апреля 1855 года губернское правление послало в городскую думу указ, в котором значится. что вдова титулярного советника Татьяна Ивановна Приезжева просила разрешить устройство церкви близ эспланадной линии около первого колодца в новой слободке.

Церковь предполагалось выстроить во имя Воскресения Господня.

Сообщая об этом думе, губернское правление спрашивало последнюю, не имеет ли она препятствий к постройке. Так как Дума все еще не имела права разрешать постройки, то она запросила инженерное ведомство; последнее ответило, что с его стороны препятствий не имеется, и 18 августа 1855 года губернское правление разрешило Приезжевой строить церковь.

Но церковь была уже почти совсем закончена постройкою. Это обстоятельство произошло вот почему: Приезжева в конце 1854 года подала докладную записку генерал-губернатору следующего содержания: «В 1850 году я утруждала предшественника Вашего Превосходительства генерала от инфантерии Обручева о отводе мне места под постройку в новой слободке при городе Оренбурге церкви во имя Казанской Божией Матери, но почему то Его Превосходительству не угодно было уважить моей просьбы и потому храм этот в 1852 году мною выстроен в Чернореченской станице. Постоянно желая построить в упомянутой слободке храм Божий и имея к сему в настоящее время средства, я осмеливаюсь покорнейше просить приказать отвести мне там место под постройку церкви во имя Воскресения Господня».

Канцелярия генерал-губернатора вывела на справку, что Приезжевой было разрешено построить церковь около Госпиталя еще в 1849 году, но она почему то отказалась. Перовский на это прошение дал благоприятную резолюцию и 20 мая 1855 г. Приезжева уже приступила к постройке как раз в то время, когда губернское правление лишь запрашивало думу, не имеет ли она препятствий к построению храма.

Таким образом, получился столь обычный в нашей действительности курьез: дело велось по двум инстанциям — канцелярии генерал-губернатора и губернскому правлению; высшая инстанция дает разрешение, постройка начата, но нисшая инстанция имея в виду начатое дело, должна его закончить, а поэтому производит все необходимые справки, отписки, запросы; наконец, дает разрешение, когда церковь уже чуть ли не закончена постройкою.

С другою церковью, в настоящее время уже упраздненною, произошел следующий случай. Церковь эта — деревянная — была построена на обширной площади между новой слободкою и новым планом.

Разрешение на постройку было дано Оренбургскою думою 31 июля 1880 года мотивы постройки — увеличивающееся население слободки, для которого казались недостаточными две церкви — Воскресенская и Димитриевская, выстроенная в середине 70-х годов купцом Дегтяревым. Новую третью по счету церковь предполагалось построить во имя св. Александра и Марии в память двадцатипятилетия царствования императора Александра II. Главным инициатором этой постройки был некто К., личность в своем роде очень любопытная. Некогда кабатчик, торговец — г. К. вдруг стал заниматься специально постройками церквей и часовен и вложил в это дело и собственные деньги, и занимался усердно сборами пожертвований, но когда была построена Александро-Мариинская церковь, то оказалось, что дом г. К., в котором помещалось его же питейной заведение, отстоял от церкви ближе определенного расстояния и посему питейное заведение подлежало закрытию. Г. К. стал хлопотать об оставлении питейного заведения, но конечно, желаемого разрешения не получил[47].

Церковь на Мариинской площади, деревянная, существовала до 3 мая 1896 года, когда была заложена каменная церковь во имя Михаила Архангела с боковыми престолами во имя Александра и Марии. Постройка последней церкви была мотивирована главным образом существованием в городе Михаило-Архангельского братства, поставившего своею целью миссионерскую и просветительную деятельность, как в городе, так и в губернии.

Братство было открыто в 1886 году[48]. Первые годы своей жизни братство, как это бывает у нас на Руси почти со всеми учреждениями, процветало; в Оренбурге членами братства устраивались чтения, как для простонародья, так и для интеллигенции, устраивались духовные концерты, довольно деятельно велись — конечно, в пределах возможного — собеседования с раскольниками.

Чтения велись не только на духовно-нравственные темы; затрагивались самые разнообразные вопросы, так ряд чтений был посвящен школе и церковной жизни северной Америки, вспоминались некоторые писатели, например Хомяков, но иногда выбирались и доказывались тезисы странные, если не сказать больше. Так, один их ораторов доказывал вред музыки. Музыка, по мнению этого глубокомысленного отца церкви, действует на православных христиан развращающе. Но чтения эти, конечно, не представляли из себя чего либо постоянного, производились не по серьезной, заранее обдуманной и составленной программе, а зависели чисто от внешних причин. Появлялся на Оренбургской кафедре архиерей, сочувствовавший чтениям, вступал в число членов братства энергический новый член — чтения оживлялись, устраивались в нескольких местах, но не надолго; — и уходил архиерей, переводился энергичный член, вместо чтений производились так называемые миссионерские собеседования. Мы, конечно, с умыслом подчеркиваем эти собеседования — в то время когда раскол не признавался, когда каждый исправник и вообще чин полиции видел в раскольнике средство поправить свой скудный бюджет, — собеседования не могли вестись правильно, мало раскольников решалось выступать оппонентами оффициальным миссионерам. Весьма понятно, что миссионерская деятельность братства была более, чем ничтожна. По бумагам конечно, все обстояло блестяще, — но раскол не уменьшался, а наоборот рос и особенно усиливались рационалистические секты, последователи которых переселились в Оренбургскую еще привольную землями губернию из Малороссии и Новороссии. По данными 1904 года в Оренбургской епархии (т. е. Оренбургской губ., Уральской и Тургайской областях) значилось раскольников 97.935 душ, обоего пола. Цифры эти — оффициальные и, очевидно, далеко не соответствуют истине. За год присоединилось, благодаря миссионерской деятельности братства 900 душ, т. е меньше 1% и, как нужно было ожидать большинство присоединившихся было из старообрядцев австрийского толка, которых считается 18.404. т. е. около 1/5 части всех раскольников. Между тем в Оренбургской епархии считается до 4 тысяч молокан, свыше 2 т. штундистов и до 1 т. хлыстов — молокане и штундисты среди переселенцев, хлысты — среди казаков.

Наиболее отрадным фактом деятельности братства следует признать открытие школ. Братство открывает только инородческие школы для мордвы, чуваш и крещенных татар. Конечно, трудно согласиться с теми минимальными программами, которые введены в означенных школах, трудно признать педагогичным и самое направление школы, исключительно церковное но все же школа, как бы ни убога была она, все же вносит свет, все же дает толчок к дальнейшему развитию.

Цифры отчета 1904 года очень характерны и они много говорят. В этом году у братства было всего 10 школ число, конечно, слишком незначительное далее в этих школах обучалось 330 учеников, тоже нельзя сказать, чтобы очень много, но из этих 330 учеников инородцев было 216, т. е. 67,27 %, а русских 114 — 32,73 %, таким образом треть учеников была из русских. Эти цифры говорят, что или инородцев у нас в губернии очень мало, или что инородцы плохо идут в школу. Последнее, конечно, более вероятно.

Наконец, говоря о братстве, нельзя не упомянуть, что братство содержит в городе Оренбурге книжный писчебумажный магазин, который является главной доходной статьею братского бюджета.

XIX.

Население новой слободки наиболее бедное и малокультурное; значительная часть из него являются землепашцами, т. е. снимают около города участки земли которые и обрабатываются, таким образом эта часть населения занята лишь весну— осень, остальное время проживает без работы, на заработок лета. Затем в новой слободке живет чернорабочий города и значительная часть татар. Для последних существуют две мечети: одна в конце конно-сенной площади, — место под нее отведено думою 25 января 1879 года, другая посреди нового плана на так называемой Николаевской площади, с 6 ноября 1884 года. Отводка места под мечеть производилась думою не особенно охотно, магометанам приходилось возбуждать несколько ходатайств и ждать сравнительно подолгу. Конечно, и в Оренбургской думе до известной степени культивировался бюрократический взгляд — о вреде открытия мечетей. Ограничений в этом отношении наша бюрократия придумала не мало, было одно время, когда вообще постройка мечетей не разрешалась, так как постройка мечетей признавалась вредною для миссионерской деятельности православного духовенства среди магометан. И в думе постоянно находились такие ревнители «православия», которых религиозное чувство оскорблялось при постройке магометанами —  а их в Оренбурге очень много — своей церкви

Но эта пора уже отошла в вечность!

Мы уже указали, что население слободки главным образом состоит из общественных низов. Мещане — земледельцы, хотя и отличаются сравнительным достатком, но самое их занятие способствует к малому развитию культурности, и делает их наиболее консервативным элементом населения. Другая же часть населения — чернорабочие — живут изо дня в день нищенским заработком .

Городское управление — конечно, как и должно было ожидать от сословной думы, до самых последних дней не обращало внимания на новую слободку.

Самая необходимая принадлежность всякого городского поселения — водоснабжение — до сего времени находится в более чем плачевном положении. В значительную часть слободки не проведено еще водопровода, и хотя этот вопрос неоднократно возбуждался в думе, но он откладывался за неимением средств. И если в 1906 году водопроводная магистраль доведена до Михаило-Архангельской площади. где и поставлена водоразборная будка, то это сделано с чисто противупожарной точки зрения, при чем в этом случае не малую роль играло образование взаимного от огня страхового общества. Дело в том, что членами этого общества стали все наиболее состоятельные жители города, т. е. те, которые и выбирают гласных Между тем так как тариф городского страхового общества меньший, чем у частных обществ, то в нем стали страховаться и жители беднейших частей, между прочим и жители новой слободки, постройки которых наиболее подвержены пожарам. Пожарные убытки отзываются на дивиденде — и гласные постановляют провести водопровод на новой план.

Постановление сделано, но не проведено пока в жизнь и новая слободка обслуживается 10 колодцами, за которыми надзор и уход более, чем отвратительный. Колодцы не чистятся десятилетиями, срубы гниют, в воду попадают всевозможные отбросы, во многих колодцах вода солонцеватая, анализ воды не производился и, можно ли употреблять эту воду, конечно, никто не знает.

Если в таком положении находится вопрос о водоснабжении — то вопросами о внешнем благоустройстве, конечно, никто и не интересовался улицы не мощены, освещение производится керосиновыми фонарями и то далеко не во всех улицах и переулках; о санитарном надзоре нечего и говорить отбросы спокойно выкидываются на улицу, где они подвергаются благодетельному действию жгучих лучей палящего Оренбургского солнца, — поветь иногда заменяет отхожее место и в лучших случаях вместо него делается аршинная ямка, которая никогда не чистится.

Вопрос о санатории слободки поднимался только в года эпидемий, когда производилась усиленная очистка слободки — а затем все успокоивалось и все оставалось по прежнему. Только с 1902 года стала действовать думская амбулатория, результаты ее деятельности мы приведем, когда будем говорить вообще о медицинской помощи городскому обывателю.

Весьма понятно что вопросы о культурной помощи со стороны городского самоуправления не возбуждались до последних времен, да и в настоящее время эта культурная помощь почти что отсутствует. Во всей новой слободке существует пять начальных школ — четыре для мальчиков и одна для девочек, последняя школа для мальчиков на новом плане существует лишь с 1904 года; кроме того в городском здании помещается трехклассное городское училище. Вот и все, что сделало в смысле культурной помощи городское самоуправление.

В 1906 году, правда, при доме приходского училища открылась бесплатная библиотека-читальня, но она возникла по частному почину; правда в 1899 году дума отвела на конно-сенной площади место для народного дома, но деятельность последнего, как и вообще повсеместно по России, почти, безрезультатна. А между тем эта часть города нуждается наиболее в культурной помощи. Население ее грубо — и житель слободки все еще пользуется почетным прозвищем «Оренбургского хулигана», по воскресным и праздничным дням происходят кулачные бои, деготь на воротах — обыденное явление и в редкий праздник в городскую больницу не привозят кого-либо из слободских с проломленной головой, с переломленным ребром или ножом в животе — это означает, что «слободской» развлекается.

XIX.

«Новая слободка» может назваться центром промышленной жизни города. Здесь сосредоточены почти все главные промышленные заведения города — мукомольные и просообдирные мельницы, Оренбург с своим уездом издавна славился, как центр хлеба. — Оренбургская пшеница имела всероссийскую известность. Урожай в Оренбургской губернии в былые года был баснословный, земля — глубокий чернозем — не требовала почти никакой обработки, иногда «паданцы», т. е. поля, с которых убрали хлеб и не засевали в следующий год, давали лучший урожай, чем засеенные; а обыкновенный способ обработки заключался в том, что бросали зерна и слегка их боронили — все это, конечно. благоприятствовало развитию в городе мукомольной промышленности. Первое время, до проведения железной дороги, устраивать большие мельницы, конечно, не имело смысла — нельзя было вывозить продукт; — но лишь была проведена Оренбург-Самарская железная дорога, стали открываться одна за другою крупчатки. Первая возникла мельница Юрова. Дума разрешила В. X. Юрову устроить паровую мельницу 11 мая 1878 года. В это время устройство паровой мельницы было совершенною новинкою и гласные в думском заседании даже задались обсуждением вопроса — а не будет ли мельница беспокоить обывателя. И после продолжительных прений постановили: городская дума пришла к тому заключению, что предполагаемая к постройке г. Юровым мельница не может грозить ни опасностию от огня соседним домам, ни беспокоить соседей шумом от хода машин, а потому не встречает с своей стороны никаких препятствий к дозволению Юрову выстроить просимую мельницу.

Затем постройка мельниц шла в следующем хронологическом порядке: 17 июля разрешена мельница Борисова ныне Дружининой, 20 сентября 1883 г. — Деевых, 1 января 1885 г. — Покровскому товариществу, 3 мая 1885 г — Валявину, 9 октября 1887 г. — Степанову, 22 марта 1890 г. — Семенихиной, 9 июня 1894 г. Путолову, 29 декабря 1894 г. — Оглодкову, 9 марта 1895 г. — Чистозвонову — ныне Пименовых, 16 февраля 1895 г. — Кузнецову.

В настоящее время в городе Оренбурге действует 6 крупчаток, которые вырабатывают в сутки свыше 3 1/2 тысяч мешков муки и 10 просообдирок, работающих также до 3 т. мешков пшена так что в общем ежедневная выработка в сфере единственной, существующей у нас в городе промышленности дает от 40 до 45 вагонов, которые и работаются понятно не на местное потребление, а на вывоз.

Самая большая мельница Юрова работает на 5 перевалов.[49] Мельница эта сгорела 22 октября 1903 г. Пожар случился, как и обыкновенно бывает, от самовозгорания мучной пыли. После пожара мельница была перестроена в несгораемую и считается одной из лучших мельниц в России, а потому и заслуживает подробного описания.

Пяти этажное здание этой мельницы с башенькою для часов на фронтоне фасада возвышается над окружающею группою маленьких одноэтажных домиков и далеко видно вдоль Николаевской улицы. Корпус мельницы каменный, длиною 24 сажени, шириною 9 сажен, вышиною в 5 этажей, разделенный на 2 отделения: обоечное для очистки, занимающее 1/4 общей площади мельничного корпуса, и размольное — для размола зерна Первое отделение изолировано от второго двумя глухими брандмауэрами с промежуточным пространством в 4 аршина, в этом перерыве корпуса помещаются две каменные лестницы: одна для обоечного, другая для размольного отделений. Потолки основаны на железных балках, железных прогонах и чугунных колоннах; своды цементнобетонные, отштукатурены. Полы во всех этажах мельницы цементные. Железные прогоны и чугунные колонны оштукатурены по проволочной сетке и этим обезопасены от огня. Оконные рамы и двери железные. Крыша корпуса на железных стропилах, по железному решетнику, покрыта кровельным железом. Сообщение размольного отделения с обоечным отделением через 1-ый этаж и по железным наружным площадкам 3 и 5 этажей.

Материал, из которого выстроена мельница: кирпич, камень, цемент, железо, чугун и стекло. Отопление паровое; вода из своих колодцев нагнетается двумя насосами: паровым системы Вортингтона и приводным калифорнским в огромный резервуар, помещающийся над главным корпусом выше конька крыши. Машинное отделение находится в отдельном помещении, примыкающем к обоечному отделению корпуса мельницы; построено оно также из несгораемого материала. Котельное отделение от машинного имеет промежуток в 5 арш. и представляет собою отдельное, независимое здание с паропроводом к машине — паропровод расположен в теплом тоннеле. При мельнице устроен несгораемый элеватор для запаса нечищенного зерна, передача которого в обоечное отделение производится автоматически. Паровые котлы Ланкаширской системы завода Бромлея, паровые машины тройного расширения; кондесанционная вода охлаждается в искусственном холодильнике.

Мельница оборудована всеми новейшими машинами и аппаратами для переработки шести перевалов — 7200 пудов пшеницы в сутки, при выработке одновременно 10 сортов муки и присобленная для выработки до 25 сортов муки из разной сортировки зерна. Передвижение, сортировка и переработка всех продуктов при размоле автоматическая. Очистка зерна от посторонних примесей и наружной оболочки производится на аппаратах американской системы После очистки зерно из обоечного отделения передается транспортными винтами, находящимися в подземном тоннеле, в размольное отделение, самотасками поднимается в 5-ый этаж, поступает на магничный аппарат, который отбирает от зерна попавшие, по какой либо причине, металлические примеси, и затем идет уже в размол.

Одна из самых важных особенностей описываемой мельницы — особые пылесобиратели и охладители. Аппарат этот представляет собою нагнетательный многорукавный фильтр служащий, как для удаления пыли из мельницы, так и для охлаждения продукта, в особенности низкого помола. Принцип, на котором основаны фильтры пылесобиратели, очень простой и состоит в том, что насыщенный пылью воздух вступает во внутрь фильтрованных рукавов, изготовленных из пористой ткани, и между тем как воздух, вследствие нагнетания или всасывания просасывается через поры ткани, пыль оседает на внутренней поверхности рукавов, а воздух выходит совершенно чистый. Понятно, что со временем поры рукавов засорились бы до того, что пропускали бы воздух только с трудом и пыль не могла бы оседать. Этому противодействует двигающаяся вверх и вниз рама с переплетенными планочками между рукавами, которая предохраняет рукава от засорения, так как во время движения рамы планочки изменяют форму рукава, отчего держащаяся на ткани рукава пыль срывается и, падая, уносится воздухом в нижний этаж, откуда устраняется винтом.

Пыли, действительно, на мельнице нет, а охлаждение получается полное и этим достигается большая производительность вальцевых станков.

Освещение мельницы электрическое с собственной станции. Самотаски, течки, закромы и прочие приспособления железные и бетонные. При мельнице имеется огромное помещение для склада муки, выстроенное также из огнеупорного материала

Таковая самая большая мельница в Оренбурге, остальные мельницы много меньше, две из них работают на 3 перевала, одна на два и одна на один перевал: высшая выработка просообдирки —  600 мешков, низшая — 250 мешков.

Город живет этими мельницами — в общей сложности на них до 2 т. рабочих. Но мельницы сами живут лишь при урожае — есть урожай, большой привоз — мельницы покупают зерно и работают, нет урожая, пустуют хлебные базары в Оренбурге — становятся и мельницы, падает общее благосостояние города. Город Оренбург является типическим примером «земледельческого» города, если так можно выразиться. «Урожай» — пока единственный импульс жизни города, им регулируются все прочие потребности. При урожае город живет — торгуют магазины, хорошо функционирует городской театр, платятся регулярно повинности, — нет урожая, жизнь в городе умерла, появляется заминка в торговых делах, заминка иногда переходящая в торговый кризис.

Хлеб в Оренбурге до последнего времени доставляется из окружающего сравнительно небольшого района — Оренбургского и Орского уезда, просо привозилось главным образом из Тургайских степей. Хлебная торговля была неурегулирована и производилась по старинке. Лишь в 1906 году открылась биржа. Вопрос об открытии в г. Оренбурге биржи очень интересный вопрос и служит довольно яркою характеристикою, как у нас на Руси дела делаются.

Вопрос о бирже[50] возник с 1865 г. по инициативе Н. А. Крыжановского, последнего Оренбургского генерал губернатора, человека очень много сделавшего для города. В 1865 году генерал Крыжановский дал свое согласие на открытие биржи и коммерческого суда, но открытие биржи не состоялось, ибо помешали военные затруднения с Средней Азией. В 1867 году вопрос об открытии биржи в Opeнбурге подняло Ташкентское торговое общество, но опять таки вопрос не разрешился, так как Оренбургские купцы не желали иметь биржи. В 1876 г. нашлось 79 человек среди Оренбургского купечества, желавших открытия биржи и подавших о том заявление в думу, но заявление думою не рассматривалось и наконец в 1881 году Оренбургская дума утвердила устав биржи и решила построить для биржи здание за счет прибылей общественного банка. Это постановление было опротестовано губернским по городским делам присутствием, как противоречащее 123—127 ст. положения о банках, по которым прибылям банка дается специальное назначение. С 1881 по 1905 год, т. е. в течение 25 лет вопрос о бирже не поднимался думою, хотя почти не сходил со столбцов местной прессы, и только в указанном году местные мукомолы, созванные уполномоченным заволжского района А. В. Юровым на совещание- по вопросу о регулировании рабочего дня выделили из себя комиссию,выработали устав и 22 мая 1905 года состоялось первое учредительное собрание биржевого общества. Купечество г. Оренбурга утвердило устав и порешило открыть биржу но прошло около года, пока был утвержден администрацией устав, и биржа начала функционировать лишь с весны 1906 г.

Неимение биржи, конечно, сильно влияло на торговлю в Оренбурге; громадные затруднения испытывала Оренбургская торговля от железной дороги. За все ее тридцатилетнее существование жалобы на залежи не прекращались, и хотя с одной стороны железная дорога существовала, но с другой, казалось, железной дороги и нет, так как дорога отказывалась принимать грузы. Так например, весь 1905 г. было следующее положение: к осени 1905 года на станции Оренбург скопилось до 6 т. вагонов, с 9 апреля из Оренбурга не было вывезено ни одного мешка муки, под нее вагонов не давалось, это из центра мукомольного производства и, наконец в конце августа 1905 года очередь погрузки для хлебных грузов была 3 февраля, что означает, что грузы должны ждать очереди для погрузки в течение 6 1/2 месяцев.

И нельзя думать, что 1905 год был каким либо исключительным годом в зависимости от военных действий — о нет, почти тоже самое, с различными вариациями происходило каждогодно. Каждогодно же и мукомолы, и городское общество посылали ходатайства, телеграмы, депутации в высшие инстанции, откуда, как и должно было ожидать, получались утешающие и много обещающие ответы, иногда даже на несколько дней станция Оренбург открывалась для грузов, а затем... затем все шло по старому, по хорошему.

Мукомольная и просообдирная промышленность есть главная и чуть ли не единственная промышленность, города Оренбурга, правда существуют еще две лесопилки, два механических завода — но число рабочих на них более, чем незначительно. При станции железной дороги, действительно, находятся главные мастерские Ташкентской железной дороги —  но жизнь железнодорожных рабочих мало касается города.

Однако, знамение времени коснулось города Оренбурга и в нем появился «рабочий вопрос». Этот рабочий вопрос своим возникновением отчасти, конечно, в очень малой степени обязан самим хозяевам. Терпя затруднения при погрузке хлебных продуктов вследствие малой провозоспособности железной дороги, владельцы мельниц указывали на необходимость для них закрыть мельницы, если дорога не будет принимать груз. Закрыть же мельницы пояснили владельцы, значило выбросить на улицу 2 тыс. рабочих. Этот аргумент играл большую роль во всех ходатайствах и он, если так можно выразиться, подбадривал оренбургских рабочих и служил толчком к их объединению. Объединение, в конце концов, выразилось в создании особого союза мукомольных рабочих. Владельцы мельниц не особенно противились созданию подобного союза, наоборот, они поддержали эту идею, так как сознание, что легче иметь дело с делегатами, чем непосредственно с самими рабочими за последнее время проявилось и у оренбургских хозяев. На сборы с хозяев при союзе было нанято помещение — рабочий клуб и открыта библиотека. Хозяева сами соединились в союз. Последнею бывшею летом 1906 года забастовкою рабочие добились устройства чего то в роде примирительных камер для разбора недоразумений.

Незначительное количество рабочих, сравнительная их обеспеченность, такт руководителей и бесспорное желание некоторых владельцев придти на помощь рабочим — влияли на то, что рабочий вопрос в Оренбурге до последнего времени не принимал жгучей окраски и конфликты разрешались миролюбиво.

Вообще же, принимая во внимание незначительность промышленной жизни г. Оренбурга, мы видим, что оренбургская действительность представляет мало шансов для рабочего вопроса.

XX.

Описанием караван-сарая, неплюевского корпуса, больницы, собора и некоторых других зданий мы закончим нашу беседу о предместиях города и перейдем к центру города или как он правильнее должен называться, «старому городу».

Третьим зданием возникнувшим на обширной площади, разделявшей старую и новую слободку, было здание караван-сарая, построенное в середине 30-х годов.

Караван-сарай[51], собственно говоря, означает гостинницу и гостинный двор и в азиатских городах является центром торговли; — в Оренбурге его назначение было совершенно иное, вовсе не торговое. Цель постройки караван-сарая была следующая: предполагалось устроить в нем квартиру командующего Башкиро-мещерякским войском, остальные части дома предназначались для мастерских, где предполагалось устроить школы для обучения башкирских мальчиков всевозможным мастерствам и ремеслам — словом, оренбургский караван-сарай, по мысли его устроителя В. А. Перовского, должен был служить колыбелью башкирской цивилизации.

Замыслы были обширные, а результаты — мизерные. 60 мальчиков-башкир было отправлено в Москву, Нижний, Казань для обучения разным ремеслам; по возвращении эти мальчики должны были стать учителями но они вернулись, когда Перовского уже не было в Оренбурге, его место занял генерал Обручев, поставивший себе как будто целью уничтожать и парализировать все начинания Перовского. Мальчики были отправлены в их аулы, где они конечно, тотчас позабыли то, чему были обучены, а караван-сарай обращен в казармы для башкирского конного полка. Таким он и оставался вплоть до 1865 года, когда была образована самостоятельная Оренбургская губерния с одной стороны и уничтожено башкирское войско. Башкиры, по мысли генерала Безака, должны были обратиться в земледельцев. Для губернских учреждений новой губернии понадобилось здание — и караван-сарай был признан подходящим для них. С этих пор в караван-сарае сосредоточивается административная часть управления, как городом, так и губернией, здесь находится квартира губернатора, он же наказный атаман, губернское правление со всеми его столами и делопроизводствами, межевое отделение, губернская типография и редакция местного оффициоза «Оренбургской газеты».

Караван-сарай представляет из себя каменное здание четыреугольником, в два этажа; посреди здания обширный двор, на котором находится соборная мечеть местных магометан. Мечеть небольшая, но очень красивая по архитектуре, представляет из себя полуконус: длинный тонкий минарет этой мечети возвышается тут же на дворе. Караван-сарай окружен обширным садом, обнесенным каменною оградою. История этого сада поучительна. Возник он с средины 50-х годов, в то время, когда Перовский был уже не военным губернатором, а генерал-губернатором обширного Оренбургского края. Работали при устройстве сада, конечно, башкиры — вечная даровая сила. Для этого в дикую башкиpию наряжались команды башкир, из действенных в то время лесов башкирии привозились большие сосны. Их окапывали, и вместе с корнями, в громадных кадках перевозили в караван сарайский сад, где очевидно, за ними тщательно ухаживали, так как они дожили до нашего времени.

Сколько денег, сколько рабочей силы убито для разведения такого сада — конечно, никто но подсчитывал, в то время и деньги были дешевле, а рабочая сила даровая!

Одно время в караван-сарайском саду был устроен ресторан и кафе-шантан, где проедались и пропивались тоже башкирские деньги — но уже в ином виде, в виде проданных некогда башкирских, а затем дарованных чиновникам земель. Старожилы вспоминают, что караван-сарайский сад был свидетелем небывалых потом в Оренбурге оргий

Затем караван-сарайский сад был разделен на две половины — одна была присоединена к губернаторской квартире, а другая оставлена во всеобщее пользование. Губернское правление, находя, что уход за садом требует значительных затрат, хотело передать вторую половину сада городу в временное пользование. Но город не согласился на такой дар — и за этою частью сада ухода нет и она с каждым годом хиреет и хиреет.

Мы упомянули, что в караван-сарае помещается типография и редакция местного оффициоза, считаем поэтому не безынтересным привести небольшую историческую справку о развитии печатного дела в Оренбурге.[52]

Оренбургская губерния, считая ее в прежних ее размерах, была одной из первых, в которой заведена и типография и стали издаваться «губернские ведомости». Типография была открыта еще в 1801 году, в 1837 году она была расширена, а 1 января 1838 года вышел первый номер «Оренбургских губернских ведомостей». Понятно, что первоначально типография находилась в Уфе, так как последняя значилась губернским городом, в Оренбурге было лишь местопребывание главного начальника края — оренбургского военного губернатора.

Неказистый вид представлял из себя этот первенец печатного слова: формат его был лист писчей бумаги; заключал в себе этот номер 12 страниц, из них 7 страниц были с текстом, а 5 чистые, так что текст печатался на одной стороне листа, только на обороте 9-ой страницы почему то тоже напечатали текст; печатание, как видно из сохранившихся экземпляров, производилось ручными станками, бумага была синяя оберточная. Заголовок ведомостей был набран заглавными буквами, на верху каждой страницы помещалось на трех строчках «№ 1-ый 1 января 1838 Оренбургские Губернские Ведомости часть оффициальная». Первый номер заключал в себе шесть статей первая —  ею и открывался номер — известия о увольнении и о определении вновь классных чиновников в присутственные места Оренбургской губернии, на 4-ой странице начиналась статья. И предписания о лицах, отыскиваемых для взыскания с них казенных недоимок, на 5-ой странице — статья III об отыскании имений и капиталов, принадлежащих лицам, объявившим себя несостоятельными к уплате казенных недоимок, на 7-ой странице статья IV — об отыскании бежавших арестантов и подсудимых, на 9-й странице статья V о пойманных в Оренбургской губернии бродягах, текст этой статьи переходил и на 10 страницу, 11 была чистая и на 12-ой конечной странице помещалась статья Vl-об имениях назначенных к продаже с публичных торгов за казенные и частные долги. Текст только первой страницы шел через всю ширине страницы, остальные статьи печатались на левой стороне страницы столбцами, на правой же находилось свободное поле, имеющее одинаковое для всех статей заглавие — место для отметки последствий публикации. Номер подписан собственноручно гражданским губернатором и секретарем. Первый номер был выпущен в количестве 140 экземпляров. Цена за годовой экземпляр была назначена 10 рублей. С четвертого номера формат губернских ведомостей изменился в 1/8 писчего листа, улучшился и шрифт.

До 1843 года, т. е. в течение первых пяти лет издания, выходила только одна оффициальная часть — содержание ее всем известно. Вообще же все время издания губернских ведомостей в Уфе после 1843 года, т. е. когда стала выходить и неоффициальная часть, можно разделить на три периода: первый с 1843 до 1853 года, второй с 1853 года по 1859 и третий с 1856 по 1865 год. В первый период Оренбургские губернские ведомости представляли их себя склад разнообразного материала: попалась статья о вреде табака — она помещалась, предложил какой нибудь из представителей местного beau mond’a напечатать его стихи — и они появлялись на столбцах губернского органа, наконец отзывался из глуши работник по истории, географии, этнографии и пр. края — и его работа принималась же с подобным радушием. Наши губернские ведомости в своей неоффициальной части очень характерны. По своей сущности они должны были быть газетою губернатора, газетою высшей администрации края и весьма естественно искать в них выражение взглядов и мнений этой администрации. Но если задаться подобным розыском — то, конечно, ничего не найдешь, о взглядах не было и речи, более того, газетным листом не пользовались и в значении проводника известных понятий и знаний.

Во втором периоде выделяются года, когда ведомости являются как бы сборником статистического комитета, а именно 1853 и 1854 г.г. , когда в Оренбургском крае действовали такие деятели, как Я. В. Ханыков, В. А. Вельяминов-Зернов, Д. Самарин, В Завьялов и др.

Третий период характеризуется стремлением редакции дать неоффициальному отделу вид частной газеты — зависело это, конечно, от того обновления, которое началось в России после крымской кампании. Газета высказывалась по крестьянскому вопросу, являлась горячей защитницею эмансипации, далее помещались целые очерки рассматривающие губернию в политике экономическом отношении, эти очерки и в настоящее время представляют ценный материал, особенно благодаря приведенным цифровым данным, затем не мало места уделялось и вопросам нашей средне азиатской торговли, делались довольно обстоятельные выписки с комментариями из отчетов Оренбургской таможни, сообщались известия о торговых караванах и, когда редакция сама не была в состоянии осветить вопрос она прибегала к помощи столичной прессы, делая перепечатки; внимательно следила редакция и за существующими в Оренбургской губернии ярмарками, много места уделялось и разработке естественных богатств края; много было статей по школьным вопросам.

Основной мотив газеты — можно коротко выразить одним словом: почва. Необходимо изучить почву, т. е. свою родину, узнавши ее, нужно указать, в каком направлении должна идти работа на что нужно обратить особое внимание, что необходимо выставить на первый план, особенно резко подчеркнуть.

В 1865 году произошло разделение губернии —  в Уфе продолжали издаваться «Уфимские губернские ведомости», в Оренбурге же выпуск оффициоза начался не сразу, нужно было оборудовать типографию и печатание газеты началось лишь в 1866 году. Первое время губернские ведомости издавались в том же формате и по той же программе, как ведомости неразделенной Оренбургской губернии, затем издание стало клониться к упадку и содержание ведомостей за года 1870—81 и 1883—1896 малым чем отличались от времени 1843—1855 г. и неоффициальная часть состояла из одних объявлений. На два года 1883—1885 г.г. ведомости как будто возродились — редактирование их принял на себя Р. Игнатьев, один из видных деятелей края, и ведомости стали сборником материалов по истории края, но воскрешение ведомостей было кратковременным и лишь в 1896 году неоффициальная часть стала издаваться отдельно, причем было дано заглавие: «неоффициальный отдел», редактором его был назначен член архивной комиссии Н. Иванов. —  Этот отдел выходил раз в неделю и приближался к обычной провинциальной газете. С 1 января 1897 года неоффициальная часть стала выходить под заглавием «Ежедневное издание Оренбургских губернских ведомостей», с 1898 г. она преобразовалась, в «Оренбургскую газету» которая выходит и поднесь. Оффициальная часть с 1889 года выходит один раз в неделю, по субботам.

Таков ход развития оффициальной и оффициозной прессы г. Оренбурга и Оренбургской губернии.

Частная газета в виде еженедельного листка под заглавием «Оренбургский листок» стала выходить под редакторством Ив. Ив. Евфимовского-Мировицкого с 1 января 1876 года. Первое время это была хорошая провинциальная газета посвятившая себя изучению исключительно того края, в котором она издавалась. Газета давала много материала, правда, часть этого материала, а именно отношение к инородцам, окрашивалась специфическою «русскою» точкою зрения; но все же фактического материала было много, и газета отзывалась на все запросы дня —  так, например, вопрос о ташкентской железной дороге разрабатывался газетою очень подробно; много места газета уделяла городскому самоуправлению, школьным вопросам.

Но цензурные условия, постыдное равнодушие местной интеллигенции сделали свое дело. Листок со средины 80-х годов захирел и вплоть до 1906 г. издавался по инерции. В этот год он был обращен в ежедневную газету и стал в ряды оппозиции. Издавать его удалось лишь до 20 февраля 1906 г., когда он был приостановлен до судебного разбирательства.

В 1898 году местною интеллигенциею была сделана попытка издавать прогрессивную газету вместо захиревшего «Листка». Местным присяжным поверенным Н. А. Баратынским и было предпринято издание «Оренбургского Края», который выходил три раза в неделю но воскресеньям, средам и пятницам по обыкновенной для провинциальных газет программе. Прекратилась газета в 1894 году из-за типографских недоразумений. Газета была умеренно-либеральным органом.

В 1906 году в Оренбурге, как и было сказано выше, издавался «Оренб. Листок», после его закрытия было выпущено несколько номеров газеты «Наш Край», а затем стала издаваться газета «Степь». Эти три органа до известной степени являлись органами левых партий Конституционно-демократическая партия основала свой орган под названием «Оренбургский Край», союз 17 Октября издавал во время предвыборной кампании свой орган «Голос Оренбурга». Кроме того в Оренбурге была попытка издания вечерней газеты «Вечерняя Почта» в которой предполагалось помещать телеграммы о думских заседаниях. Этой газеты было выпущено лишь несколько номеров. Наконец, народились три юмористические журнала: «Кобылка», «Саранча» — прогрессивные и «Скворец» консервативный.

Кроме вышеуказанных органов печати с 1 января 1891 года в Оренбурге печатаются «Тургайские Областные Ведомости», которые в 1896 году издавались с иллюстрациями и были одним из лучших провинциальных органов, с 1875 года «Циркуляр по Оренбургскому учебному округу», с 1901 г. «Циркуляр для народных училищ», с 1 января 1873 года «Оренбургские Епархиальные Ведомости», с 1868 г, периодическая памятная книжка Оренбургской губернии, справочная книжка, Адрес-Календарь, с 1870 г. «Записки Оренбургского Отдела Императорского Русского Географического Общества» с 1893 г. «Известия Оренбургского Отдела» того же общества; с 1893 — «Протоколы заседаний физико-медицинского общества» и с 1889 г. «Труды Архивной Комиссии»; — все эти издания имеют специальное назначение и преследуют свои особенные цели.

Наша справка о печатных органах была бы не полна, если бы мы не указали на попытку графа Сухтелена издавать в Оренбурге в конце 1832 года оффициальный орган под названием «Оренбургские периодические записки.» Издание это не состоялось, был выпущен лишь пробный номер, из которого видно, что граф Сухтелен хотел сделать свою газету ничем иным, как полною летописью Оренбургского края, в обширном смысле этого слова.

Летопись собственно типографского дела в Оренбургском крае будет следующею: первая типография открылась в Уфе в 1801 г., в 1826—27 г. была оборудована типография в Оренбурге при отдельном Оренбургском корпусе, причем при этой топографии с 1832 года было открыто восточное отделение для печатания книг на арабском алфавите. Это была первая типография для Оренбурга, вторая типография открылась 10 июля 1848 года при Войсковом Хозяйственном Правлении Оренбургского казачьего войска, третья — 7 ноября 1866 г. при губернском правлении. С 1871 гола стали открываться и частные типографии — в этом году Хохловым, в 1874 году — Ив. Ив. Евфимовским-Мировицким; с 1878 — Бреслиным и т. д. В настоящее время существует 11 типографий и 1 литография.

XXI.

Рядом с караван-сараем помещаются обширные постройки Неплюевского военного корпуса; они вместе с садом и двором занимают 5 десятин или 12 т. кв. сажен — эта земля была уступлена городом согласно общественному приговору 28 января 1867 года, причем город приобрел старые постройки корпуса за 60 т. р. с рассрочкою платежа на 15 лет из 3 1/2 годовых процентов. Новые здания корпуса закончены постройкою в 1872 г. До этого времени Неплюевской корпус или военное училище помещалось в зданиях нынешнего реального училища и женской гимназии. История Неплюевского корпуса очень любопытна; конечно мы не можем привести ее здесь целиком — этого нам не позволяет ни место, ни время, но указать на главный момент жизни училища — реформу его по мысли графа Сухтелена — мы считаем более, чем необходимым, особенно еще и потому, что мы пользуемся еще неизвестными архивными данными.

15 Августа 1801 года военный оренбургский губернатор Бахметев получил рескрипт Императора Александра I, в котором было выражено желание Государя иметь в Оренбурге училище для детей местных дворян. Это Высочайшее желание было приведено в исполнение только 2 января 1825 года, когда было открыто Неплюевское училище, т е. почти через двадцать пять лет.

Для образования этого училища следующий после Бахметева военный губернатор князь Волконский[53], — , так как главное препятствие для открытия училища было неимение средств, — обратился к потомком Неплюева, не помогут ли они осуществить Высочайшую волю, и кроме того, не пожелают ли почтить память своего прародителя Ив. Ив. Неплюева, первого военного губернатора города Оренбурга и его основателя. Потомки И. И. Неплюева с готовностью отозвались на призыв князя Волконского и в скором времени прислали 20 т. рублей. Собрав начальные средства, князь Волконский обратился к Императору с просьбою утвердить проект училища по которому оно открывалась для казаков Оренбургского войска, башкир, тептярей, мещеряков и вообще всех азиатцев, обитавших в пределах Оренбургского Края. По проекту училище делилось на два отделения, главные предметы учения были следующие; русский, татарский, персидский языки, арифметика, география, история и военные экзерциции.

Хотя проект князя Волконского и не был утвержден, но мысль об открытии училища не была оставлена: следующий военный губернатор граф Эссен снова возбудил ходатайство об открытии училища, причем граф Эссен сохранил в составленном им уставе училища — главные черты проекта князя Волконского. Училище должно было принимать и азиатцев и русских, должно было выпускать и толмачей, и офицеров, должно было быть учреждением одновременно и гражданским, и военным. Несмотря на очевидные недостатки устава и программы — проект графа Эссена был утвержден и училище, как мы и сказали выше, открылось 2 января 1825 года.

Первые года своего существования училище существовало более на бумаге, чем в действительности, тем более, что назначенный директором училища полковник Григорий Федорович Генс, в то же время был председателем пограничной комиссии и начальником инженеров обширного Оренбургского Инженерного округа. Исполнение двух последних обязанностей отнимало у полковника Генса почти все время, так что не оставалось возможным обращать на Неплюевское военное училище столько внимания, сколько было необходимо для этого молодого училища. Около 1830 года Генс и взошел с представлением к, военному губернатору графу Эссену о увольнении его от должности директора корпуса. Генерал Эссен принял просьбу Генса и, так как у него не было кандидатов для замещения должности директора корпуса, то и обратился в Петербург с предложением прислать оттуда директора. Но в это время приехал в Оренбург вышедший в отставку полковник Евдокимов, бывший командир морской учебной роты, и подал прошение, чтобы граф. Эссен принял его на какую нибудь должность. Эссен, как мы видели, нуждался в директоре Неплюевского училища, видимо обрадовался предложению Евдокимова и послал в Петербург дополнительный рапорт, в котором и выставил кандидатуру Евдокимова. Но пока происходила означенная переписка, состоялось назначение графа Эссена Петербургским военным губернатором, а на место Эссена, после отказавшегося Головина, был назначен граф Сухтелен, который 10 июля 1880 года, т. е. через несколько месяцев после приезда обратился к Г. Ф Генсу с предложением не отказываться от должности директора училища, тем более потому, что Генс в это время перестал быть начальником инженеров и, следовательно, имел более свободного времени. Генс принял предложение Сухтелена и в своем ответном рапорте счел необходимым указать новому начальнику на необходимость реорганизации училища. Но мнению Генса программа училища была слишком велика, такое обилие предметов в курсе ничего кроме вреда не приносит, ибо «Азиатцу и офицеру башкирскому и даже казачьему едва ли нужно знание немецкого и французского языков и высшей математики, а воспитаннику, приготавливающемуся быть офицером в регулярных войсках армии не нужны языки восточные». При этом Генс счел нужным познакомить Сухтелена, приложив в копии, свой рапорт о реорганизации училища графу Эссену. Г. Ф. Генс докладывал Эссену потому, что надеялся, что Эссен приехав в Петербург, возбудит в высших сферах соответствующее ходатайство — надежда тщетная. Граф Эссен, небывший положим тогда еще графом, уехав из Оренбурга, конечно, забыл про существование не только Неплюевского училища, но и самого Оренбурга, и Генсу пришлось вторично обращаться с той же самою просьбою к новому начальнику края — графу Сухтелену.[54]

Почта в то же самое время, когда Г. Ф. Генс вторично возбуждал вопрос о реорганизации Неплюевского училища, произошло изменение в управление военно-учебных заведений и был образован совет о военно-учебных заведениях, но так как в указании, какие училища подведомственны этому совету, не было упомянуто про Неплюевское училище, то Генс, воспользовавшись означенным пропуском, предложил Сухтелену за одно возбудить ходатайство о подчинении Неплюевского училища Азиатскому департаменту министерства финансов, тем более, что училище было отчасти предназначено для воспитания азиатцев.

Сухтелен, хотя и не дал дальнейшего хода последнему предложению Генса, но воспользовался его указанием на необходимость реорганизации и предложил комитету училища заняться вопросом о реформе.

На основании донесений училищного комитета Сухтелен 29 декабря 1831 года отправил рапорт в совет о военно-учебных заведениях; в этом рапорте с одной стороны были указаны недостатки программы, а с другой стороны и путь, которым эти недостатки устранялись.

Недостатки программы училища, по мнению Сухтелена, были следующие:

1) Одинаков курс наук как для русских, так и для азиатов, поступающих в училище. Между тем, если «и желательно дать общие основные понятия, могущие служить сближением азиатцев с нами, то вовсе не следует и даже вредно[55] усовершенствовать их в утонченных познаниях европейской учености».

2) Слишком много внимания уделено языкам; в программу введено обучение 6-ти языкам и изучение языков «даже отнимает у азиатцев и самое желание обучаться в сем отделении».

3) Нет в курсе обучения «гимнастики, фронтовой службы и верховой езды».

Эти недостатки, по мнению графа Сухтелена имеют большое значение и лучшим устранением их будет разделение училища на два отделения: «восточное» и «европейских наук», причем в первом должны обучаться дети киргиз и других азиатцев и иноверцев, которые желают изучиться восточным языкам либо по особенной склонности, или для того, чтобы со временем служить по управлению пограничной части; в другом отделении должны те из детей внутренних жителей, которые посвящают себя военной или гражданской службе.

Преподавание русского языка, всеобщей истории, географии и арифметики, и гимнастических упражнений принадлежит тому и другому отделениям, преподавание математики, артиллерии, фортификации, черчения планов, основные понятия о натуральной истории и иностранные языки принадлежат только отделению европейских наук.

Ратуя с одной стороны за уменьшение изучения языков и разделение их по отделениям, комитет училища в то же время проектировал введение в программу латинского языка. Этот язык был необходим для того, чтобы учащиеся во первых лучше усвоили себе восточные языки, так как, по мнению комитета, латинский язык был необходим при изучении восточных языков, а во вторых и потому, что часть воспитанников из азиатцев предполагалось поместить впоследствии в казанский университет на медицинский факультет.

Сообразно такому основному положению выработана была программа предметов как для восточного отделения, так и для отделения Европейских наук, причем каждое отделение делилось на три класса, —  нижний, средний и высший и общий расход на училище возрастал до 38105 р. 60 коп. вместо прежних 24.273. р. 60 к.

Вслед за рапортом об изменении программы преподавания граф Сухтелен указал на необходимость дарования окончившим в Неплюевском училище некоторых прав. Права же, по мнению Сухтелена, должны были заключаться в следующем:

1) детей дворян и чиновников гражданского ведомства, кончивших с успехом курс наук и получивших полные аттестаты, производить в офицеры по выслуге половины того числа лет сколько назначено общими узаконениями и продолжающих службу с усердием и беспорочно по выслуге узаконенных лет в чине титулярного советника производить в высшие чины по удостоверению начальства.

2) детей действительных офицеров иррегулярных войск по окончании курса определять в сие войско урядниками и производить их в офицеры по выслуге половины времени для сего определенного, т. е. через один и не более двух лет.

3) детей зауряд чиновников, простых казаков, башкир, мещеряков по окончании учения определять на службу урядниками и избавлять от телесного наказания.

4) детей вообще всех киргиз, кончивших курс учения, избавлять от телесного наказания.

5) детей податного состояния лиц по окончании полного курса, особенно отличившихся в восточной словесности, определять, если пожелают, на службу толмачами, переводчиками и канцелярскими служителями с исключением из податного оклада. Впрочем само собою разумеется, что при поступлении в училище, сии люди должны представить увольнение от своих обществ. По выслуге 8 лет усердно и беспорочно, производить их в классные чины.

6) Вообще дети, содержимые доходами училища, по окончании курса, должны прослужить в ведомстве оренбургского начальства шесть лет.

Так как граф Сухтелен в это время был в Петербурге, то кроме этих донесений, он не замедлил как и лично ходатайствовать в Совете о военно учебных заведениях, так и обращаться к другим более влиятельным лицам, прося их ускорить дело о пересмотре устава Неплюевского училища. Своим муссированием вопроса он достиг того, что главный начальник всех военных училищ обратился к нему за содействием, прося ответить на ряд вопросов, так или иначе касающихся Неплюевского училища.

Позволяем себе утрудить внимание читателя разборкою этих ответов, так как во первых насколько нам известно, мы впервые их опубликовываем, а также, во вторых, и потому, что этими ответами ярко характеризуется личность графа Сухтелена.

Прежде всего главный начальник военных училищ поинтересовался узнать, есть ли при училище офицер обучающий военным эксерсициям. Сухтелен ответил, что такого офицера он не мог найти в Оренбурге по недостатку людей, а потому назначил опытного заслуженного фельдфебеля и что «военным экзерцизам обучаются не в полном размере, а всего лишь выправке, поворотам, маршировке и быть у военного губернатора в ординарцах». Большей программы военных упражнений Сухтелен полагал ненужным вводить, не было даже упражнений с ружьями, чтобы «не подавать азиатцам, а также русским по происхождению не из военного сословия повода к превратным понятиям». Сухтелен вообще полагал, что не нужно давать воспитанникам вообще вооружение и только в крайнем случае полагал возможным дать одним старшим классам «тесаки» или «полусабли». Такая предосторожность вызывалась тем обстоятельством, чтобы не испугать «иноверцев», что беря их детей в Неплюевское училище, хотят сделать из них солдат.

Далее большой интерес представляет описание Сухтеленом метода преподавания. «Предметы учения преподаются по правилам, принятым в университетах. По сему один и тот же воспитанник может по одной науке состоять в первом классе, по другой в низшем. При малом числе воспитанников и различном их происхождении, начальство довольно удобно находит средства устранить затруднения, которые при подобном распорядке, может быть, трудно избегнуть в заведении более значительном.

Проект Сухтелена о разделении училища на два отделения — восточное и европейское, очевидно, вызвал в высших сферах большую критику. Опасались, что подобное разделение может вызвать у иноверцев подозрительность и внушить им недоверие к русскому правительству. В изложении своих отзывов Сухтелен горячо опровергает подобное мнение и защищает проектируемое им разделение училища. Он говорит: «нельзя полагать, чтобы разделение наук для европейских воспитанников и азиатцев могло возбудить неудовольствие и отчуждение последних, ибо они по прежнему будут разделять с русскими одни классы в некоторых науках, живут смежно с ними в камерах, обедают за общим столом и вообще в пользу тех и других избегается всякое различие. Полагать должно, напротив того, что азиатцы будут довольны, что избавятся от обучения некоторых докучливых и безполезных для них наук». Между прочим, граф Сухтелен полагал бесполезными для инородцев науки — естествоведение и историю, думая, что последнюю можно преподавать так, чтобы «о русской истории дать понятие, соответствующее здравой политике, такое, которое могло бы их утвердить во мнении о величии Российской державы и о необходимости повиноваться ей».

Такой взгляд у такого образованного и гуманного человека, как Сухтелен, может показаться странным, но не надо забывать того обстоятельства, что Сухтелен смотрел на Неплюевское училище с исключительной точки зрения. Он полагал, что «заведению сему справедливо можно присвоить название политического». Это было в глазах графа не общеобразовательное заведение, им оно могло сделаться спустя много и много лет; а теперь оно должно было служить двум целям: ассимимиляции инородцев с русскими и приготовлению переводчиков и чиновников пограничной комиссии. — Вот почему граф Сухтелен и противился всеми силами господствующему среди высших сфер желанию преобразовать Неплюевское училище в обычный для того времени «кадетский» корпус. Сухтелен не мог достичь того, чтобы военный совет рассмотрел поскорее его проект, несмотря на то, что военный министр предлагал этому совету поскорее заняться делом Неплюевского училища. Весьма естественно, что для рассмотрения вопроса, как шло обсуждение проекта Сухтелена, надо обратиться в архив совета военно учебных заведений, быть может там и найдутся протоколы заседаний, но там не удалось пользоваться материалами означенного архива, а из имеющихся у нас данных видно, что военный совет предложил графу Сухтелену самому составить проект положения о Неплюевском училище 4 мая 1832 года граф Сухтелен поехал обратно из Петербурга в Оренбург. Видно, что граф считал дело преобразования Неплюевского училища делом первостепенной важности и потому, не имея возможности сейчас же составить положение, он извещает военный совет, что разработка этого положения идет и что замедление происходит вследствие ряда других неотложных дел, как то: объезд края, осмотр крепостей и пр...

В делах архивной комиссии сохранился черновик положения, весь исправленный и исчеркнутый рукою самого графа, что показывает, как усердно работал Оренбургский военный губернатор. Несмотря на указание о замедлении составления проекта, граф быстро исполнил поручение. 4 мая было предложено составить проект, а 10 августа того же года проект был представлен с большою пояснительною запискою, срок этот тем более незначителен, что вместо предполагаемых незначительных изменений положения, графу Сухтелену пришлось окончательно переработать и проредактировать существовавшее положение о Неплюевском военном училище.

Для этой переработки Сухтелен получил от Николая I указание, чтобы при составлении нового положения за образец был взят устав Омского казачьего училища. Исполняя Высочайшую волю, граф позволил себе сделать одно отступление — он не принял устав Омского училища лишь в том смысле, чтобы «сделать Неплюевское училище на будущее время принадлежностью Оренбургского и Уральского казачьего войска», подобно тому как Омское училище было принадлежностью Сибирского войска.

Основанием для графа Сухтелена служило следующее: «Оренбургское военное училище возымело первое существование от незабвенного преобразователя Оренбургского края, от которого и происходит основание училищного капитала[56]; сему примеру последовали и другие частные лица с целию доставления в сей отдаленной провинции способов воспитания детей всякого свободного состояния, а в числе оных, таковым, коих отцы служат или служили в Оренбургском крае, но не исключительно казачьего сословия. Допущение азиатцев имеет цель столь же политическую, сближения народов, как и намерение распространять познания азиатских языков между русскими, а русского между азиатцами. С сею целью при самом основании заведение сие было подчинено в заведывание начальника Оренбургской пограничной комиссии. Изменение названия училища могло бы произвести в сем краю впечатление, несоответствующее общему уважению к памяти великого человека, заслужившего в оном неизгладимую историческую известность. Правило поступления всех воспитанников на службу в казачье войско отчуждило бы дворян Оренбургского края, кои нуждаются в воспитании более казаков и в коих служба, гражданская и пограничная часть имеют ощутительный недостаток. Азиатцы вовсе бы перестали нам доверять детей своих для воспитания, особенно киргизы; а башкирцев не желательно образовывать особливо для военного состояния. Оренбургское казачье войско имеет уже начальное обзаведение местных училищ в роде приходских в каждом контоне. При предвидимом улучшении состояния сего войска оные могут улучшиться без труда, а когда вместе с тем улучшится и состояние офицеров и откроются хотя некоторые преимущества при выпуске воспитанников кончившим курс учения, то неминуемо их дети займут большую часть мест пансионеров, что послужит к самому поддержанию училища. Уральское войско уже имеет в сем году хорошо устроенное училище на правилах уездного; богатые никак детей своих не отдадут в Оренбург пансионерами, а староверы еще менее, даже безденежно. Войско сие имеет хорошее достояние, много своенравия. Желательно, чтобы оное оставалось, как теперь, и по мнению моему времени должно предоставить искоренение закостневших предрассудков. Наконец главнейший доход училища происходит от источника, который не считаю удобным обратить в достояние или пользу здешних казачьих войск, ибо перепуск киргизцев с выдачею билетов допустить может вредные злоупотребления по пространству границы неизбежные, в случае, если сбор сей непосредственно принадлежал войску, которое составляет стражу по всей линии. В Сибири по несравненно меньшему народонаселению и удалению оного от линии сие неудобство не существует».

Приведенные Сухтеленом указания были найдены существенными и Неплюевское военное училище не было преобразовано в казачье.

В проекте положения редакции Сухтелена военное Неплюевское училище состояло в полном распоряжении военного Оренбургского губернатора, который представлял военному совету «только о таких делах, которые представляют из себя особенную важность». Штат училища был положен в 80 воспитанников, из которых половина должна была быть казенокошными — таков штат первоначальный, увеличивался он главным начальником училища, т. е. тем же военным губернатором: плата за пансионеров была назначена в 300 р., полупансионера в 150 рублей. Выход пансионера до окончания полного курса учения допускался только в исключительных случаях, причем вторичное поступление в училище не разрешалось.

В курс наук вводилось и изучение латинского языка для тех «воспитанников из магометан, которые предназначают себя следовать курсу медицины или сообразно с целью сего заведения быть в полном смысле ориенталистами».

Для всех без исключения воспитанников, христиан и магометан, было обязательно присутствие при общей молитве утром, вечером, перед и после стола. В первоначальной редакции не было указано, что и магометане должны присутствовать при этой молитве, Сухтелен сам вписал.

Характерна подробность с какою должно было оценивать успехи учеников позволяем себе выписать это место целиком: «когда ученик на вопросы по всем частям предмета учения, отвечает внятно, ловко, основательно, безошибочно, не запутываясь в ответах то сие «превосходно» и оценивается 60 баллами. Когда знает весь предмет основательно, отвечает внятно и безошибочно, но при том запинается и не имеет твердости в ответе, в таком случае означается «очень хорошо» и по мере как ближе к превосходному оценивается от 50 до 55. Когда знает предмет и касательно вопрошаемого все изложит, но не имеет ни твердости, ни совершенной ясности, а запутывается в ответе, в таком случае означается «хорошо» и по мере того, как меньше путается и отвечает тверже и яснее, пишется от 40 до 45. Когда предмет понимает, но в ответах путается и делает ошибки, в таком случае означается «изрядно» и но мере ошибок пишется от 30 до 35. Когда предмета всего не знает, часто путается и грубо ошибается, то такой случай называется «слабо» и также но мере ошибок пишется 10 и 15. А кто на какой вопрос безошибочно ответа дать не может, тому ставиться 0».

Едва ли когда либо существовала такая система отметок.

Пока данный проект писался, поступил в военный совет, там рассматривался — училище должно было функционировать и, так как Г. Ф. Генс затруднялся быть, директором, а Сухтелен не хотел лишить училище такого деятельного человека —  то граф Сухтелен изобрел должность попечителя училища, на эту должность он назначил Генса, а директором училища предназначил инженер-капитана Артюхова, но это назначение граф Сухтелен обусловил тем, чтобы капитан Артюхов прежде вступления в должность отправился в Москву для осмотра существующих там военных училищ. Осенью 1832 г. капитан Артюхов, действительно, был в Москве, где его тогдашний начальник корпуса Газепн (мое прим. Оригинал непропечатан. Возможно Годейн ?) очень подробно познакомил как с учебною, так и хозяйственною частью корпуса. Эта командировка, на наш взгляд, очень замечательна; она показывает, как серьезно относился Сухтелен.

29 октября 1832 года капитан Артюхов взошел к графу Сухтелену с рапортом о состоянии училища. Приняв должность, Артюхов прежде всего подверг воспитанников экзамену, который продолжался 17 дней — с 10 по 27 октября, при чем испытания производились по билетам, составленным из программы каждого предмета. Испытания показали, что познания воспитанников очень посредственны, ни один предмет не был пройден целиком. Причина подобного неуспеха, по мнению директора, заключалась в совместном обучении русских и азиатов.

Воспитанников в Неплюевском училище в это время было: в низшем классе 36, из них 10 мусульман; самый ранний воспитанник поступил в 1825 году, т. е. пробыл в училище 7 лет, 4 поступило в 1828, 2 в 1830, остальные в 1831 и 1832 г.; в верхнем классе было 5 воспитанников, один с 1825, остальные с 1827, и в среднем классе 8, из них один поступил в 1831, 5 в 1827 и 2 в 1828 г. В среднем и высшем классе все воспитанники были православными. Совершенно не понятно, как мог один из воспитанников дойти до старшего класса; на испытании он получил по Закону Божию — 6, по русскому языку 4, по немецкому и физике по 1, а по всем остальным десяти предметам по нулю; Артюхов представил его к увольнению, это представление утвердил Сухтелен.

Пройдено было, действительно, немного — воспитанники верхнего класса по истории знали до Симеона Гордого, по всеобщей географии остановились на Турецкой Империи, а по геометрии изучали площадь круга; de facto знаний было еще меньше.

Граф Сухтелен незамедлил доставить рапорт Артюхова в совет о военных училищах, подчеркнув еще раз, что неуспех занятий происходил исключительно от соединения обучения русских с инородцами и кроме того указал, что он сам уже в виде опыта устроил два отделения европейское и восточное, по шести учеников каждое и успехи воспитанников хорошие. Бумага эта была послана 8 февраля 1833 года; 9 марта совет о военно-учебных заведениях известил Сухтелена, что проект рассмотрен советом и передан на благоусмотрение главного начальника. Эта бумага была последней, полученной графом Сухтеленом; вскоре он умер.

Граф Сухтелен был бы огорчен, если бы он остался жив, потому что злоключения с проектом только что начались. 7 июня 1833 года исполняющий обязанности военного губернатора получил от военного министра проект для нового рассмотрения и исправления; 27 апреля 1834 г. Г. Ф. Генс препроводил Перовскому исправленный и вновь переработанный проект положения. Новое положение не имело многих из тех особенностей, которые ему хотел придать Сухтелен, прежде всего оно хотя и было под начальством военного губернатора, но в ведении совета и военный губернатор был лишен вовсе инициативы в деле улучшения и изменения училища, все должно было восходить на рассмотрение совета, затем, так как положение состояло из 228 статей, то ими регламентировалось решительно все в жизни училища — были вылиты таким образом неподвижные рамки, в которых и должно было застыть училище. В 1836 году потребовалось еще новое исправление и дополнение, над этим исправлением работал Владимир Даль. В марте месяце 1837 года дважды переработанный проект опять отправился путешествовать в Петербург. В 1838 году Петербург все еще требовал дополнительных справок и 25 апреля 1839 года граф Перовский все еще спрашивал военного министра, да когда же будет утвержден проект преобразования училища — которое de facto положим, давно уже было преобразовано в два отделения, помещавшиеся даже в отдельных зданиях. Утверждение, как известно, последовало, в том же 1839 году

Дальнейшие административные измышления над училищем заключались в следующем: 25 марта 1843 года училище было преобразовано в корпус; 17 июня 1866 года корпус заменился военной гимназией, а 16 августа, 1875 года было уничтожено последнее отличие Неплюевской гимназии от всех остальных военно учебных заведений, из его курса было исключено преподавание татарского языка, — училище стало обыкновенным военно-учебным училищем и вместе со всеми последними было преобразовано в корпус.

Главной своей цели — сближения инородцев, киргиз по преимуществу, — училище, конечно, не достигло, не смотря на то, что довольно долгое время существовали особые льготные условия по приему киргизских детей и им делались различные послабления при прохождений курса.

Желающих поступить для обучения в корпус было мало и местным властям приходилось не редко прибегать для сбора учащихся к силе. Вот что пишет в своих письмах из Зауральской степи султан Мендали Пиралиев.[57] Главное начальство киргиз Оренбургской степи пригласило почетных ордынцев отдавать детей своих на воспитание в Неплюевский кадетский корпус. Почетным ордынцам пришлось это вовсе не по сердцу. Что такое «кадетский корпус» — понимали в степи очень не многие. Пробежала молва, что русские требуют киргизских детей, чтобы окрестить их и потом отдать в солдаты. Все от души этому поверили и никто не хотел отпустить добровольно ребенка «в плен» к русским. Но власти степные, вполне разделяя убеждение, что корпус есть нечто в роде острога для детей где будут их всячески мучить и тиранить, стремились однако выслужиться пред начальством, в чаянии за усердие свое и преданность правительству «украситься золотыми медалями, кафтанами с галуном, саблями в серебряной оправе и другими заманчивыми для тщеславия их отличиями». Вот и начали они у тех, кто был по беднее, да по смирнее из «почетных» отнимать детей почти силою. Отец мой, хотя и султан, едва перебивался в то время, ибо зимуя на Сыре около Акмечети, подвергался беспрестанно поборам от коканцев, тогда там властвовавших. На этом основании ему и выпала горькая чаша отдать единственного своего сына в плен. Нечего было делать: станешь поперечить властям, пожалеешь ребенка, так и самого в бараний рог согнут.. Отец с матерью поплакали да и отвезли меня к султану правителю, откуда целый транспорт нас, ребятишек, отправили в Оренбург В таком же почти виде описывают предубеждение против кадетского воспитания и другие киргизы — и киргиз воспитанников было слишком незначительно, да и большинство не кончало курса. В 1848 году было всего 21, в средине 50-х годов до 26 человек, а в последующие года и того меньше. Но не смотря на это, главные средства на содержание корпуса давали киргизы — на корпус шла сумма, получаемая с так называемого «билетного с киргиз сбора».

Не смотря на то, что главная цель основания Неплюевского военного училища не была достигнута —  училище сыграло большую культурную роль — оно позволяло более состоятельным жителям края давать образование своим детям, не увозя их далеко от своего местожительства и Неплюевское училище выпустило из своих стен многих видных деятелей не только Оренбургского края, но и вообще России.

XXII.

С Неплюевским военным училищем тесно связана история другого просветительного начинания графа Сухтелена, начинания, как и большинство российских начинаний, окончившегося плачевно.

Граф Сухтелен задумал основать при Неплюевском училище музей или как тогда называли «музеум», который бы «вмещал в себе все произведения Оренбургского края в особенности, заключая также коллекции одежд, оружия и всего, относительно домашнего быта и промышленности разных народов, как оный населяющих, так и других стран. «Музей, судя по «проекту предметам, долженствующим войти в состав коллекций», должен был быть, действительно, громадным. Вот этот проспект, так как он до сих пор еще не опубликован, то позволяем себе выписать его текстуально:

Отдел I. По части естественной истории: А) Зоология: 1) звери, 2) птицы, 3) пресмыкающиеся, 4) рыбы, 5) черепокожные (crustacea); 6) насекомые; 7) зоофиты. В) Ботаника: 1) сухие растения, 2) семена, 3) обращики дерев в продольном и поперечных разрезах. С) Минералогия: 1) металлы, 2) камни, 3) соль, 4) горючие вещества, 5) окаменелости (во всех видах).

Отдел II По части искусства и промышленности: 1) одежды разных народов, 2) украшения, 3) оружие, 4) домашняя утварь, 5) изделия, 6) модели: а) машин употребляемых, например, в горном деле, для орошения полей и садов, при устройстве мельниц, при гасительных снарядах, по строительной части и пр.; в) орудий, если имеют какую нибудь отметку по части земледелия: сохи, плуги,бороны и пр. по звероловству, капканы, загороди, лучки, самобои и т. п. по рыболовству: ахоны, сети, перебои, сторожки, крючья и пр.

Сверх того всякие древние и иностранные монеты, книги и особенно рукописные, картины, карты и предметы поучительные, любопытные и полезные.

С просьбою высылать предметы граф Сухтелен хотел обратиться к иркутскому генерал-губернатору А. С. Лавинскому, главному начальнику уральских горных заводов А. А. Богуславскому, к томскому гражданскому губернатору и начальнику Колывано-Воскресенских заводов Е. П. Ковалевскому, к берг инспектору А. Т. Булачеву, начальнику гороблагодатских заводов И. М. Иванову, статскому советнику фон Стевен в Симферополе, профессору харьковского университета И. А. Криницкому, дерптского университета М. И. Эшмальц, профессору ботаники в Харькове, натуралисту Бессер в Кременчуге, челябинскому исправнику фон Квален и кроме того еще к целому ряду лиц.

Отсылая письма с просьбою присылать пожертвования в музей, граф Сухтелен в то же время обратился и в комитет Неплюевского училища, поясняя почему он хочет устроить музей. Указав на малоизвестность оренбургского края, на некультурность его обывателей, граф пишет: «противу сих недостатков, одним из надежнейших пособий может быть образование «музеума», коего предметы представлять наблюдательному посетителю, какого бы звания или сословия он ни был, все сокровища страны им обитаемой, покажут ему недостатки средств им употребляемых и способы в сравнительном отношении их улучшения; познакомят и сблизят со множеством предметов, готовых на пользу его, но прежде ему неизвестных и наконец любопытному путешественнику представят сокращенную, но верную картину целого края, не заставляя его блуждать наудачу или на худо переданным рассказам искать редкого и поучительного»

Поэтому граф Сухтелен обращается к комитету училища с предложением отвести одну из зал здания для нарождающегося музея, для которого граф лично писанной им запискою заказал уже 2 шкафа, 4 стола и 6 стульев и назначил служившего у него чиновника иностранных дел г. Шангиона Гартинга смотрителем.

Первый ответ на разосланные письма граф получил в декабре 1830 года от управляющего Илецким соляным промыслом, затем последовал ряд писем из Златоуста, Нерчинска, Тобольска, Перми и пр.

Первые предметы поступили от начальника штаба Оренбургского корпуса генерал-майора Зуйкевича и были следующими:

1) Обломки с мозаикою внутренних стен церкви св. Марка в Венеции.

2) Две окаменелые раковины, найденные близ Кисловодска.

3) Два домашних идола сибирских туземцев, один из кости, а другой из коричневого дерева

4) Семнадцать разного достоинства российских монет.

Далее хан Букеевской орды Джангер прислал мужскую и женскую киргизские одежды. Н. Турчанинов выслал из Иркутска гербарий в 700 различных видов — пожертвования вообще поступали довольно успешно.

Между прочим было сделано одно пожертвование белебеевским помещиком, приславшим два пистолета. Граф Сухтелен велел благодарить жертвователя в третьем лице без своей подписи, на печатном бланке военного губернатора а пожертвованные пистолеты не поместил в музей, так как они, по мнению графа, не заслуживают быть помещенными в музее, а назначил их в награду двум лучшим ученикам. В культурном учреждении, долженствующем служить целям цивилизации, по мнению графа Сухтелена, не было места орудиям войны — взгляд во всяком случае характерный и редкий для той эпохи в которую жил и действовал граф будучи сам военным.

Но собирая разнообразные коллекции, граф Сухтелен понимал, что надо, чтобы при музее был человек, который умел бы приготовить коллекции из местной фауны и потому Сухтелен выбирает лучшего ученика местного приходского училища Масленникова и посылает его в Казань, прося попечителя казанского учебного округа позаботиться, чтобы посланный мальчик мог научиться препарировать животных. Мусин-Пушкин отдает Масленникова в выучку Эверсману, известному профессору естествознания, автору книги «Естественная История Оренбургского Края» и через некоторое время только что нарождающийся оренбургский музей имел своего чучелочника, который, по свидетельству очевидцев, умел очень изящно, даже художественно приготовлять чучела.

Кроме того, в самом начале осуществления своего проекта, граф Сухтелен вспомнил о прошедших деятелях края и обратился к родственникам Неплюева, Игельстрома, Репнина, Вязмитинова, Эссена, прося прислать портреты их предков, потрудившихся в Оренбургском крае, чтобы эти портреты явились достойным украшением музея.

Судьба иногда бывает очень странна — за три дня до своей смерти граф Сухтелен подписал последнюю бумагу о своем музее, которой он назначал на исправление и приведения музея в должный вид 352 р. 15 к.[58]

Со смертью Сухтелена заботы о музее не прекращались. Граф В.  А. Перовский, заступивший место оренбургского военного губернатора, построил для музея особое здание, но уже не при Неплюевском корпусе, а при училище земледелия и лесоводства. Это последнее училище было предметом особых забот графа — назначил сумму на содержание его, послал в Петербург к профессору Бранту двух казачьих малолеток обучиться искусству набивания чучел, поручил заведывание музеем таким просвещенным лицам, как Зану и патеру Зеленко. В организации музея принимал участие и наш знаменитый писатель В. Даль.

Музей рос, развивался, но Перовский покинул пост военного губернатора. Следующий начальник края строевой генерал Обручев не любил заниматься просветительными начинаниями: он хотел закрыть и самое училище, на музей никто не обращал внимания до тех пор, пока Перовский вторично не прибыл в Оренбург уже в качестве генерал-губернатора, музей перевели в казенное здание позади театра. В это время музей обогатился ценными коллекциями, среди них были препараты такого зоолога, как Северцев. Но здание музея при следующих начальниках края понадобилось для квартир докторов, существование музея было признано бесполезным и коллекции музея были распределены между различными учебными заведениями.

Идею графа Сухтелена и Перовского в наше время пытается воплотить в жизнь Оренбургская архивная комиссия своим историко-археологическим музеем, в котором собраны значительные коллекции и есть ряд довольно ценных предметов. Но, к сожалению, у архивной комиссии нет помещения, предметы скоплены в одной не большой комнате, которая настолько загромождена, что коллекции не имеют никакого вида. Выстроить же более или менее значительное помещение — у комиссии нет средств; городское управление в лице думы все еще продолжает видеть в музее — забаву и игрушку. Вообще же идея изучения Оренбургского края не умирала, а по временам, казалось что она будет скоро осуществлена — но осуществление каждый раз откладывалось. В 1881 году генерал Н. А. Крыжановский произнес блестящую речь перед собранием городских обывателей, приглашенных на заседание местного отдела географического общества.[59] Свою речь генерал губернатор начал указанием на то неудобство, которое испытывается от незнания местного края. Высказав уверение, что «каждый из нас не только находящийся сию минуту в этой зале, но всякий умственно развитый обыватель Оренбургского края готов содействовать изучению его и принести в общий склад сведений о нем все то, что ему уже известно и что он соберет впоследствии». Генерал губернатор предложил немедленно же составить четыре комиссии и каждой из этой комиссии поручить составить описание: 1-ой по части географии края, 2-ой по части статистики. 3-ьей по природным богатствам и 4-ой по истории края. Собирание данных по мнению Н. А. Крыжановского должно продолжиться целый 1881 год, а к августу 1882 года можно было бы свести эти данные и приступить к составлению описания. Генерал-губернатор обещал самое широкое административное содействие в собирании данных.

Но 11 июня 1881 года оренбургское генерал губернаторство было упразднено и затея Н. А. Крыжановского так и осталась затеей. Некоторые плоды ее можно найти в «Оренб. Губ. Вед.» , где председателем 4-ой комиссии был собран значительный материал по истории края.

Работали в этом направлении и два ученых общества, существующие в Оренбурге — отдел географического общества и архивная комиссия. Нельзя, конечно, отрицать известной заслуги этих обществ — но работа их при прежнем режиме не могла быть плодотворной. Бюрократический режим враг свободе исследований, а без свободы исследования работа ученых обществ сводится к нулю...

XXIII.

Здесь мы считаем уместным — для цельности впечатления — дать хотя и очень сокращенный очерк о всех военно-учебных заведениях, существовавших и существующих в городе Оренбурге — таковых два — юнкерское училище и второй кадетский корпус, помещающиеся на противуположных концах города: юнкерское училище на площади у форштадта, второй кадетский корпус на бульваре на берегу р. Урала, а кроме того указать в общих чертах, как шло вообще дело развития военного образования в Оренбурге — не надо забывать, что город Оренбург в былое время был по преимуществу городом военных, да и в настоящее время он находится в центре казачества.

Юнкерское училище, возникшее 20 декабря 1868 года по ходатайству генерал-губернатора Н. А. Крыжановского, является вдвойне специальным училищем, оно не только военное училище, но и казачье.[60]

Другою особенностью юнкерского училища был состав учеников. До открытия юнкерского училища офицеры в Оренбургском казачьем войске комплектовались или из урядников, выслуживших определенное число лет, или же из лиц, выдержавших особый «офицерский» экзамен. Когда же открылось училище, то было объявлено, что в офицера будут производиться только окончившие курс в юнкерском училище. Поэтому училище разом наполнилось взрослыми людьми, поступали старики, лица, украшенные несколькими георгиями, семейные, имеющие взрослых сыновей. Весьма понятно, как должны были идти занятия с таким комплектом воспитанников. Далее в казачьем войске было очень незначительное число школ, курс учения в них мизерен, а учителя поражали своим колоссальным невежеством — так что вновь поступившие ученики, не смотря на свой солидный возраст, еле-еле знали грамоте весьма понятно, что можно проходить хотя и с бородатыми, но малограмотными людьми.

Выход из этого положения нашли приблизительно лет через десять по открытии училища —  придумали при юнкерском училище открыть приготовительный класс. Все слабо подготовленное направлено было в этот класс. В младший же класс училища — курс в нем был двух годичный — начали только принимать таких, которые уже основательно были знакомы с русскою грамматикою и правописанием, с историею древних и средних веков, со всеобщей географией, арифметикою и частью алгебры или геометрии.

После открытия приготовительного класса оренбургское юнкерское училище по программам было сравнено с обыкновенными юнкерскими училищами, отличаясь от последних лишь сословностью своих учеников, большее число их было от оренбургского казачьего войска, да и остальные казачьи войска завели в училище свои стипендии.

Здание для юнкерского училища, не смотря на то, что это училище узко сословно, выстроено на городской земле; внешний вид училища ничего замечательного из себя не представляет — постройка чисто казарменного типа, фасад обращен на форштадт.

Училище было до известной степени, в первое время своего существования, предметом забот со стороны генерал губернатора Н. А. Крыжановского, а потому первое время снабжалось сравнительно значительным запасом учебных пособий. Так в училище есть значительная коллекция орудия — древнего, сделанного из гипса по образцам, хранящимся в Императорском царскосельском музее и нового настоящего, распределенного по национальностям кавказских племен и наших средне-азиатских степей. Многие образцы — особенно сабли — высокого достоинства и дорогой цены. Значительны коллекции образцов ружей, артиллерийских снарядов, коллекция лошадиных зубов и подков, принятых у разных народностей При училище есть библиотека в несколько тысяч томов.

Второй кадетский корпус получил свое начало очень давно в виде оренбургского баталиона военных кантонистов[61]. К сожалению нам не удалось разыскать почти никаких архивных данных о судьбе этих батальонов. Нам известно лишь, что в этих батальонах было 12 школ, помещались они в Оренбурге, Верхнеуральске, Троицке и в ряде крепостей, составлявших оренбургскую линию, а именно: в Петропавловской, Карагайской, Спасской, Магнитной, Янгельской, Степной, Кидышевской, Осиновской и Звериноголовской. Штат преподавателей или, как в то блаженное время звали, учителей-чиновников был немногочисленен, по два учителя на каждую школу, число учеников которых достигало до 2.201.

В 1859 году эта школа батальона военных кантонистов была преобразовала в училище военного ведомства, которое существовало сравнительно недолго, до 1866 года, когда оно появилось под новым названием — военно начальной школы, эта последняя получила дальнейшее развитие в виде военной прогимназии, которая с 29 мая 1887 года преобразовалась во второй кадетский корпус, главное назначение которого было давать воспитание детям офицеров, служащих в степи — в Туркестанском округе. Выбран для такого училища город Оренбург весьма понятно почему — прежде всего в Оренбурге были здания военной прогимназии (построенные в 1871—74 г. г.), пригодные для помещения корпуса, далее в Оренбурге было много учебных заведений, так что штат преподавателей для вновь открываемого училища можно было пополнить существующими преподавателями, наконец город Оренбург был соединен с Россиею железной дорогой.

Здания второго кадетского корпуса помещаются на берегу Урала, против бульвара и по своей высоте — пять этажей являются наиболее высокими зданиями города; примечательны они, конечно, лишь своей высотою, так как архитектура их вполне безыскусственная.

Лагери для обоих корпусов — неплюевского и второго — помещаются на Маяке, места отведены городом, в лагерях 2-го кадетского корпуса устроена походная церковь во имя св. Магдалины.

Как мы видим, открытие специальных военных училищ относится к концу 60-х и началу 70-х годов прошлого столетия. В прежнее время, а особенно в дореформенную эпоху, открытие училищ было очень затруднительно, училища помещались лишь в центрах, но между тем и такие окраины, как Оренбургский край нуждались не только в чиновниках, докторах землемерах, архитекторах, но даже в более или менее сносных мастеровых[62]. Так как не было никакой возможности устраивать особые учебные заведения, то прибегали к одному из следующих способов: или отправляли стипендиатами в уже существующие учебные заведения, главным образом в Петербург, Москву, Казань, или пользовались упрощенным способом обучения, а именно: лица, обладавшие, специальными познаниями и состоящие на службе в одном из губернских учреждении, брали к себе на выучку несколько учеников — губернский землемер обучал съемке планов, архитектор — черчению, надзору за постройками, при уездных врачах состояли ученики оспопрививатели, наконец врачи местных госпиталей обучали будущих фельдшеров. Одним из преимуществ указанного способа выучки была сравнительная дешевизна его — обучение воспитанника в редких случаях обходилась дороже 300 р., но, конечно, этот способ имел много отрицательных сторон и главная из них та, что лицо, состоящее на государственной службе, было слишком завалено своей непосредственною работою и к новому, налагаемому на него делу, в большинстве случаев относились халатно, спустя рукава. Объектами такого обучения по большей части были казачьи малолетки. Укажем на ряд попыток — так губернский архитектор Алфеев предлагал устроить школу архитекторов; курс школы должен был заключать в себе 16 предметов, которые архитектор хотел преподавать сам, причем предварительных сведений не требовалось никаких, кроме грамоты, —  курс школы шестилетний. В 1836 году были прикомандированы к землемеру два казачьих малолетка, в 1838 году — шестеро, из них впоследствие должны получиться опытные землемеры, в том же году 10 казачьих малолеток были отданы в Оренбургский госпиталь для приготовления в фельдшера: в 1839 году двое малолеток посланы были в Казань для обучения производству огнеупорных зданий, и в 1838 году был отправлен целый ряд малолеток в разные города для обучения различным пригодным в военном быту ремеслам.

Все эти попытки стоили больших денег и, конечно, положительных результатов не давали, да и не могли дать, так как условия времени, жизни, экономический строй края требовал совершенно иного — и инициаторы их ошибались в своих стремлениях во многих случаях вполне искренно.

XXIV.

Напротив Неплюевского корпуса, отделенный рядом садов, посреди обширного сквера возвышается одна из достопамятностей города Оренбурга — величественный соборный храм[63]. На том месте, где он находится в настоящее время, давным давно были так называемые Сакмарские ворота в крепостном валу, после уничтожения крепости здесь образовалась обширная Сакмарская площадь, на которой вплоть до пожара 1879 года помещался съестной базар города Оренбурга — ряд незначительных деревянных лавочек для торговли мясом, да грязная площадь для торговли с возов. Много лет в Оренбургской городской думе по положению 1870 г. шли разговоры о необходимости урегулировать Сакмарскую площадь, находилась она при самом въезде в город и буквально пугала приезжающих своим безобразием. Деревянные лавки, построенные в начале 60-х годов, успели сгнить и поддерживались при помощи различных распорок, полиция требовала от мясоторговцев, чтобы они содержали свои лавки в чистоте — торговцы указывали на полную невозможность исполнить какие либо требования санитарии: стены лавок имели такие щели, что пыль беспрепятственно проникала в них, пол настолько сгнил, что его нельзя было даже и мыть. Работали различные думские коммисии, отводились новые места для торговли — но привычка брала свое: мясоторговцы обращались в думу с просьбами отсрочить им перенос их лавок, ссылаясь на убытки, плохую продажу — дума отсрочивала до тех пор, пока не явился страшный ассеннизатор пожар 1879 г., снесший с лица все лавки Сакмарской площади. После пожара лавки были перенесены на нынешнее место а Сакмарская площадь временно оставалась пустою.

Мысль о соборе родилась 11 ноября 1873 года в день столетней памяти со дня смерти И. И. Неплюева первого губернатора и основателя города. Хотя в Оренбурге и существовало два соборных храма — нынешний Преображенский собор и Введенская церковь, но прежде всего эти храмы, построенные Неплюевым, конечно стали малы по размерам, а кроме того они находились на конце города.

И вот во время чествования памяти И. И. Неплюева генерал-губернатор Н. А. Крыжановский предложил почтить память Неплюева постройкою нового собора на более центральном месте и соответствующего населению размера. Н. А. Крыжановский предложил не откладывать дела в долгий ящик, а открыл подписку тут же, причем он сам подписал 500 р. Подписка была начата но так как трудно было надеяться на одну Оренбургскую подписку, то Н. А Крыжановский выхлопотал разрешение на повсеместный по России сбор пожертвований на постройку храма (9 августа 1874 года), избранный же комитет для сбора пожертвовании построил на караван-сарайской площади сперва часовню которая была превращена во временную двухпредельную церковь (известна под именем собирика). Церковь предполагалась для сбора пожертвований и действительно в ней с ее основания в 1875 году за двадцатилетие (1895 года) была собрана значительная сумма 57795 р. 78 к.

Кроме устройства церкви комитет был озабочен составлением проектов по сооружению храма. Для этого при Императорской академии художеств был устроен конкурс из проектов, представленных на конкурс и удостоенных премии; обращали на себя внимание два — один художника Леонова. другой архитектора Шретера, но хотя фасад первого и был красив, однако внутренее расположение храма было признано неудобным, в проекте Шретера размер алтаря был неудовлетворителен. Поэтому комитет предложил архитектору Шретеру переделать свой проект, сохранив фасад Леонова, а внутреннее расположение своего проекта, но увеличив размер алтаря. 26 октября 1879 года переделанный проект был признан годным, составленным в русском стиле и соответствующим требованиям как в техническом так и в художественном отношениях.

Итак проект был готов — но постройка храма была отсрочена и надолго. В 1879 году город погорел. В 1880 году был неурожай — такие факты, конечно, не благоприятствовали сбору пожертвований, однако в 1881 году тем же самым генерал губернатором И. А. Крыжановским был дан сильный толчок, прежде всего решено было увеличить число членов комитета, призвав в него возможно большее число жителей — вместо бывших 14 человек состав был доведен до 82 человек. Увеличение числа членов должно было, конечно, повлиять на сбор пожертвований. Из этого многочисленного комитета был выбран особый комитет для сбора и регулирования пожертвований (из 6 человек , особая строительная комиссия, в которую были приглашены специалисты. Комиссия должна была позаботиться о материале и его испытании, а также о составлении смет, технических чертежей и проч.

Денег у комитета было немного, всего 78703 рублей, но комитет постановил приступить к работам сейчас же, начав с заготовки и подвозки материалов. Эта спешность в постройке была мотивирована двумя соображениями: первое — в виду страдательного экономического положения окрестного населения бедный люд найдет себе заработок и второе — начатые работы оживят приток пожертвований и во всяком случае не повредят делу, тем более, что цокольный этаж можно легко предохранить от вредных влияний атмосферы, если бы постройка затянулась надолго.

Но не смотря на такое симпатичное желание, комитету не пришлось тотчас приступить к работам — место в размере 25 тыс. кв. саж. было отведено думою там, где теперь Тополевый садик и главная причина была в том, что комитет имел только эскиз проекта и не знал сколько же стоит предполагаемая постройка. По предварительным исчислениям оказалось, что необходима сумма около 700 т. р.

Сумма эта была слишком значительная; не забудем, что у комитета было всего около 80 т. рублей и комитету вместо работ пришлось позаботиться о проекте. Одно время было намерение воспользоваться уже готовым и разработанным проектом, по которому исполнен нижегородский ярмарочный собор, стоивший 454019 руб. Благодаря любезности нижегородского головы комитета, получил подробные сметы и чертежи — но нижегородский храм оказался и дорогим и великим по размерам на 3300 человек — опять комитет остался без проекта. В этом искании подходящего проекта прошло четыре года когда в 1885 году на помощь комитету пришел Оренбургский губернатор Н. А. Маслаковец, который предложил воспользоваться услугами бывшего в Оренбурге академика Ященко. Комитет согласился на это предложение, в мае 1885 года Ященко представил эскиз, эскиз был одобрен, Ященко приступил к детальной разработке проекта и 23 января 1886 г. был Высочайше утвержден составленный Ященко проект на сумму постройки в 213400 р. без стоимости крестов, иконостасов, стенной живописи, тротуаров и церковной ограды.

Первоначальное место на Караван Саранской площади признано было неудобным и дума отвела новое место, на Сакмарской площади, где собор в настоящее время и поставлен.

8 сентября 1886 года после литургии архиерей Макарий с крестным ходом опустился по земляному откосу в глубь разработанного места для постройки храма на площадь закладки его, углубленную до 10 1/2 аршин и совершил закладку храма при весьма торжественной обстановке. Земляные высокие стены, обрамляющие эту площадь, обнесены были перилами, украшенными ветвями дерев и флагами, для входа были устроены высокие ворота с русской резьбою красиво декорированные зеленью и флагами. Среди несметных масс народа были расположены войска и три военных оркестра.

В этот же день в зале городской думы состоялся общественный по подписке обед, на котором было собрано свыше 30 т. руб.

Дальнейшие работы следовали так: в 1887 году был выложен весь бут и обложен кирпичом подвальный этаж, в 1888 — выложен цоколь; с 1889 г. по 1893 г. включительно производилась кирпичная кладка по ярусам, в 1893 г. собор был покрыт железом, в том же году начаты и в 1894 году окончены штукатурные работы сводов и внутренних стен собора.

В 1893 году пред окончанием постройки собора вчерне, когда уже денежные средства значительно истощились и явились опасения, что отделка храма и освящение его отдаляется на продолжительное время, пришла на помощь с щедрым пожертвованием в 30 т. руб. вдова Оренбургского купца М. Л. Иванова. Пожертвованная ею сумма ушла на устройство иконостаса, на писание икон и на колокола. Для отливки колоколов был вызван в Оренбург особый мастер, колокола были отлиты в 723 пуд. 32 ф. и 302 п. 33 ф. и 27 ноября и 4 декабря 1894 г. подняты на колокольню, 9 же декабря 1894 года произошло поднятие и большого креста. Не останавливались одновременно с этим и другие работы внутри храма: устроена лестница, полы, установлены иконостасы и 19 октября 1895 года было произведено освящение храма.

Общая сумма, истраченная на постройку, превышает 400 т. руб.

Оренбургский собор построен в византийском стиле на подобие храма Св. Софии в Константинополе, с высящимся по средине обширным куполом, по бокам которого с трех сторон облегают три полукупола, а между ними красиво выступают снаружи четыре колоколенки. Высоко поднимаясь над городом, собор как бы парит над ним, а его массивность и грандиозность оставляют в зрителе вместе с красотой вида и гармонией частей впечатление силы и величия постройки. Внутри собор расписан в стиле собора Св. Марка в Венеции. При обилии дневного света, льющегося со всех сторон из больших окон, а также при освещении собора вечером электричеством, внутренность его ныне имеет необычайно красивый и величественный вид.

В соборе есть несколько образов, исполненных художником Вл. Маковским.

XXV.

Направо от собора, на углу бывшей Сакмарской и хлебно соляной площадей помещается небольшое двух этажное здание — Александровская городская больница, занимающая своими постройками и садом, целый набольшой квартал.

Мы считаем здесь уместным, хотя кратко, обрисовать картину положения больничного дела в Оренбурге. Конечно, наш исторический очерк будет далеко не полон, но все же он явится первою попыткою соединить в одно целое те многочисленные данные, которые в настоящее время разбросаны в различных периодических изданиях, в архивах многих учреждении, а также и в отчетах. Изложение мы будем вести придерживаясь прежней системы — хронологическое.

Первый законодательный акт по вопросу об оказании медицинской помощи населению города должно считать указ 1770 года о образовании в городе Opeнбурге госпиталя. Хотя госпиталь и был открыт для нужд войсковых частей, но так как он был единственным медицинским учреждением города, то он оказывал, конечно, помощь и жителям города, хотя бы и в исключительных случаях во время эпидемий. Первоначальное помещение госпиталя нам неизвестно, но нужно думать, что после большого пожара 1786 года он стал занимать то место, которое занимает и в настоящее время, хотя, конечно, первое время постройки госпиталя были значительно меньше. Большинство существующих построек относится к первой половине 80-х годов, часть из них закончена в 1833 году. Эта перестройка госпиталя была в зависимости от последовавшего 22 января 1818 года распоряжения о расширении госпиталя, — еще большее расширение получил он в конце 60-х годов, вследствие указа от 25 апреля 1869 года. Таким образом госпиталь развивался постепенно — в 1895 году в нем была освящена домовая церковь во имя Николая Чудотворца. Напротив госпиталя, по другой стороне площади одиноко возвышается в настоящее время казенное здание — помещение бывшей когда то в Оренбурге фельдшерской школы. Позади госпиталя, отделенная от госпиталя дорогою находится госпитальная водокачка, земля под которую уступлена городом с условием пользования водою из этой водокачки при пожарах[64].

Следующим лечебным заведением была городская лечебница[65]. Когда и каким образом первоначально образована лечебница, мы не могли, к сожалению, отыскать в архивных данных. У нас имеются лишь следующие отрывочные данные: в журналах Оренбургской городской думы — конечно, шестигласной — записано 19 апреля 1827 года, что на содержание больницы при богадельне дается из уездного казначейства 300 рублей. В дальнейших журналах, этой записи о выдаче казенного пособия больнице мы не находим. Богадельня открылась в городе, действительно, очень рано, благодаря пожертвования местного Оренбургского головы Шапошникова — для этой богадельни быль выстроен особый дом, быть может граф Эссен и распорядился, чтобы городская дума отвела отдельный покой при этой богадельне и открыла в нем больницу. Дума, как это обыкновенно бывало в то время, ответила, что у нее нет денег -военный губернатор и распорядился об отпуске из казны пособия. В то время военные губернаторы были вполне неограниченными повелителями города. Мы высказываем это предположение потому, что аналогичное распоряжение было сделано 8 лет спустя другим военным губернатором В. А. Перовским; именно в журналах думы записано, что 7 мая 1835 года Оренбургская дума слушала распоряжение господина военного губернатора о заведении при городской богадельне больницы на восемь кроватей для больных обоего пола и постановление думы — исполнить означенное распоряжение. Как было исполнено это распоряжение, мы можем только высказать предположения — по всей вероятности дума отделила в Шапошниковской богадельне, быть может, даже и целую комнату, а быть может какой нибудь угол, поставило восемь кроватей, положила восемь соломенных тюфяков, завела соответственное штату количество белья и... и стала принимать больных, которых к ней посылала полиция и старший врач госпиталя раз в неделю — как это значилось в бумажных отчетах — а на самом деле раз в месяц, а может быть и еще реже заезжал в больницу, вольно практикующих врачей в то время не было, нанять же особого врача дума и не имела никакого желанья, да и не могла по неимению средств.

Мы предполагаем, что распоряжение Перовского было приведено в исполнение, а не осталось на бумаге, потому, что в 1840 году возникла переписка о расширении этой больницы; 4 ноября 1840 года губернское присутствие потребовало от шестигласной думы составления проекта расширения больницы. Дума ответила довольно характерно — «как при думе таких людей, кои могли бы составить план, проект и смету, не имеется» — то дума просит, чтобы губернское правление прислало архитектора. Очевидно, что то такое существовало — но что и в каком виде неизвестно и самый разговор о расширении больницы скоро прекратился, новый военный губернатор генерал Обручев, со взглядами которого на оказание медицинской помощи мы еще познакомимся, нашел, что суммы, предполагаемые на расширение больницы — остатки от городских сумм имеют другое более нужное назначение

Вот те отрывки, которые мы могли найти, просмотрев ряд журналов городской думы, начиная с 1827 года Вывести из них какое нибудь вполне категорическое заключение нельзя; нет возможности даже дать ответ на вопросы — была ли больница или нет? Мы знаем, например, что в том же самом Оренбурге с 1782 но 1830 год, т. е. почти в продолжении 50 л. отпускалось каждогодно по 253 р. 30 1/2 коп. на школу для детей ссылочных отцов —  но когда стали отыскивать эту школу, то оказалось, что ее никогда и не открывали, а лишь предположил открыть Неплюев и исхлопотал ассигнование. Деньги и пересылались в приказ общественного призрения — куда же они потом девались, это так и осталось тайною, которую никто не мог открыть. Переписка по этому поводу сохранилась до нашего времени — она представляет фолиант громадной толщины, заключает разные бумаги, справки, оттиски, доклады — но разобраться в этой канцелярской премудрости нет возможности. Быть может нечто подобное произошло и с больницею ..

Из области предположений мы переходим на почву реальных фактов только в феврале 1857 г., когда по инициативе Оренбургского городского головы Степана Михайловича Деева была собрана по подписке сумма денег и опять таки в помещении богадельни открылась больница. Помещение скоро оказалось тесным и больница стала путешествовать по частным квартирам, пока, наконец, она не была помещена в настоящее свое здание. Находилась она в заведывании одного врача, который в то же время служил в губернском правлении, содержалась на особый сбор с мещан и называлась «мещанскою». Что представляла из себя больница в промежуток времени с 1857 по 1878 год мы не имеем данных, но вот в каком состоянии находилась больница в 1878 году: «больница эта далеко не соответствует своему назначению. Содержание больных не только чрезвычайно бедно и грязно, но даже не похоже на больничное, так как полнейший недостаток медикаментов, чрезвычайно скудная пища, малое количество и то уже изношенного и негодного белья и прочей одежды совершенно исключают больницу из рода богоугодных заведений. Самые здания, давно лишенные ремонта, пришли в разрушение, особенно флигель вмещающий кухню и баню, баня отвратительна, с потолка и стен штукатурка вся отвалилась, пол положительно никуда не годен, сгнил и в дырах такой величины, что надо удивляться, как по нем могут ходить люди и притом больные. Но есть и другая сторона печального состояния этого заведения: оно находится до сих пор под исключительным и бесконтрольным заведыванием смотрителя. Бюджет больницы выражался в 3638 руб., которые составлялись следующим образом: 2300 руб сбор с купцов и мещан, 788 руб. процентные деньги с принадлежащего больнице капитала в 13800 руб. и 550 руб. плата с больных. Больница по штату была на 70 человек».

Так характеризовала больницу городская управа в своем докладе городской думе от 7 июня 1878 г. по вопросу о принятии мещанской больницы в ведение города. Весьма понятно, что раньше больница была еще в более плачевном состоянии. Городская дума, по положению 1870 года, не могла оставаться безучастной, забота об оказании медицинской помощи была законом возложена на городские управления — и дума в этом же заседании постановила принять больницу в ведение города — почти через год 22 марта 1879 года больница перестала быть мещанской и стала называться городской. Как же видоизменилась больница, какие реформы испытывала она за свое чуть ли не тридцатилетнее существование под опекою города. Ряд выписок из думских журналов, как нам кажется, представляет довольно ясно картину развития больницы.

В 1885 году больницу посетил губернатор и было найдено, что «помещение больницы недостаточно, сифилитические палаты соединены с общим коридором, вентиляция неудовлетворительна, полы не окрашены, больница не имеет ванной комнаты, поэтому больные лишены возможности пользоваться ваннами, при больничной аптеке нет конторы, поэтому лекарственные деконты, настои и пр. приготовляются на кухне; двери из кухни в коридор больницы, вечный угар». Это впечатление вынесенное губернатором при осмотре больницы было доложено думе и дума в заседании 16 августа 1885 года выбрала особую комиссию по осмотру больницы и вообще. по больничному вопросу. 13 июня 1886 года комиссия представила думе доклад, из которого было видно, что в 1880 году здание больницы было расширено через соединение главного здания больницы с флигелем особым пристроем, почему прибавилось пять комнат; в настоящее время размеры больницы следующие: верхний этаж имеет 7 комнат с кубическим содержанием воздуха 146 саж., может помещаться 49 человек; в нижнем этаже 5 комнат с 79 кубами воздуха на 26 больных, кроме того есть две палаты для венериков. Больница вполне не удовлетворяет своему назначению, она является не больницею, а скорее каким то своеобразным богоугодным заведением: благодаря тому, что мещане принимаются бесплатно, они идут сюда на зимовку — обыкновенно, пропившиеся, старики. Громаден процент лиц с хроническими болезнями, которые нуждаются не в больничном лечении. а в богадельне. Дума постановила: ограничить бесплатные кровати числом 50, из них 40 для мещан и купцов, 10 для лиц прочих сословий, остальные 50 кроватей сделать платными; душевнобольных, находящихся в больнице, перевести в губернскую больницу, произвести ремонт больницы и расширить здание, пристроив другое крыло с левой стороны для устройства помещения для заразных больных. Ремонт и пристрой были сданы с торгов 10 июля того же года, ремонт за 2262 руб. 99 коп., пристрой за 3359 руб.

В 1897 году, т. е. через 10 лет, больницу снова ревизовало губернское начальство в виде врачебного инспектора и нашло, что больница, нарушая самые элементарные, требования гигиены, не удовлетворяет даже самым обычным требованиям житейской обстановки людей. Губернатор и предложил думе в экстренном заседании обсудить и изыскать средства к неотложному принятию мер к благоустройству больницы. 10 июня этого года дума и выслушала очень подробный доклад управы по поводу больницы. Что же представляла из себя больница?

Площадь больницы 3685 кв. саж. Каменный двухэтажный корпус больницы устроен по коридорной системе, с коридором посреди здания. В первом этаже 4 палаты женского отделения, контора, аптека, оперативная комната, квартира фельдшера и фельдшерицы, ванная, прачешная и кухня, во втором этаже — пять палат мужского отделения, 2 палаты для душевнобольных и квартира смотрителя. Минимумом куб. сод. для больного считает 4,9 куб. саж. между тем в больнице куб. сод. воздуха было следующее в женских палатах 67 куб. саж. — находились 43 больных, т. е. на 1 больную приходилось 1,7 кв. саж.. в мужском 96 куб. саж. на больного 2,2 куба, и в заразном — помещавшемся в деревянном бараке — 3,7 куба. Таким образом далеко не достигался минимум куб. содержания воздуха. Но это был далеко не единственный дефект. Оперированные за неимением подходящего помещения оставляются в оперативной комнате: прием больных производится в аптеке, помещение для сумашедших является источником зловонья, которое распространяется по всем палатам верхнего этажа. Ремонт не производился с 1892 года, помещение грязное, обстановка заставляет желать многого, помещения для служителей нет, — они спят в палатах, свои вещи хранят в клозетах, комнаты для дежурного фельдшера нет, одна ванная комната с двумя всего ваннами, ход в нее через холодный коридор; одними и теми же ваннами пользуются как сифилитики, так и вообще больные. Чистка белья крайне неудовлетворительная, прачешная невозможна, точно также и кухня, — чад из нее попадает в палаты. Наконец замечено сильное переполнение больницы, причем масса хроников, вовсе не нуждающихся в больничном лечении.

Дума выслушала все это довольно таки равнодушно, не было сделано замечание почему же об этих непорядках управа не доложила при рассмотрении сметы больницы — а смету рассматривали в самом начале 1897 года и дума утвердила увеличенную смету. Доклад о смете сопровождался следующими интересными подробностями. Комиссия сравнивала положение больницы в 1885 и в 1895 году, Оказывается, что в 1885 году на 100 кроватей было назначено 8150 руб. 62 коп., израсходовано 8722 р. 40 коп.; в 1895 году на 90 кроватей назначено 16683 руб. 60 коп., израсходовано 17839 руб. 31 коп. Расход по статьям увеличивался следующим образом, как видно из нижеследующей таблицы:

Таким образом содержание одного больного в городской больнице стоило 63 к., тогда как в губернской больнице больной обходился В 18,86 к. в день. Таким образом из этих данных выходило, что дело в городской больнице обстоит очень хорошо — и вдруг губернская ревизия и доклад управы, которая соглашается с тем, что больница никуда ни годится.

Что же оставалось делать думе? — Выбрать, конечно, особую комиссию, которой и поручить выработать план переустройства больницы приблизительно в 5 лет.

16 июня того же. года, то через две недели думе был доложен журнал комиссии. В нем переустройство Александровской больницы проектировалось в следующем виде:

Первый год: 1) Устроить новую часовню, 2) вывести лечебницу для приходящих, 3) здание лечебницы приспособить для квартир, 4) квартиру смотрителя отвести под палату душевнобольных, 5) квартиру фельдшера для приемного покоя, 6) построить новый барак для заразнобольных, 7) перестроить ватерклозеты.

Второй год:1) построить здания для кухни, людской, прачешной и сушильни, 2) построить барак для заразных больных.

Третий год:1) Возвести двухэтажный пристрой, 2) построить 2-й заразный барак.

Четвертый год: Закончить все постройки.

Пятый год: Произвести уплату денег.

Дума, как и должно было ожидать, одобрила все предположения комиссии и предложила управе принять меры к проведению в жизнь означенных постановлений. Но предположения в большинстве случаев оставались невыполненными. В отчете больницы за 1904 год читаем: «в 1904 году городская больница пользовалась тем же помещением, что и в предыдущий год. В сентябре месяце по настоянию врачей больницы и санитарной комиссии приступлено к капитальному ремонту с значительным пристроем. Но не смотря на это существенное улучшение помещения больницы — все же пора засвидетельствовать, что с каждым годом все более и более ощущается недостаток в помещении больницы. Тесна амбулатория, совершенно нет помещения для служительского персонала и мало помещение для фельдшеров, сестер милосердия. Да, наконец и само помещение для больных временами становится весьма тесным, недостаточным для приема в больницу всех нуждающихся и желающих». Отчет заканчивается словами: «все это заставляет сказать, что настало время для городского общественного управления серьезно подумать о значительном расширении помещения больницы».

И так за все свое почти что 30 летнее существование в ведении города больница, как мы видим, далеко не соответствовала своему назначению, прежде всего она была мала. Да и в самом деле — население города росло и росло значительно, а больница, как была заведена на 100 кроватей, так и оставалась с тем же числом. Далее, не безынтересно и то обстоятельство, что все стремления улучшить положение больницы, увеличить ее, исходили не от лица думы. Или администрация губернии обращала внимание «на безобразие», царящее в больнице и настаивала на ремонте, или врачи больницы входили с представлением о необходимости улучшения больницы. И каждое улучшение бралось с боя — в думе был только один разговор: бюджет больницы не померно увеличивается и дума, а особенно думские бюджетные комиссии, постоянно поднимали речь о необходимости сократить смету. Это отношение очень характерно для нашей буржуазной думы. Ведь гласные люди состоятельные, в больницу лечиться они не пойдут, лечится там обездоленный, голодный люд, общественные низы — они не имеют своего представителя в думе, их интересы не кому защищать. Вот почему положение нашей городской больницы было же время таково, каким мы его описали и лишь за последние три года больница приняла несколько иной вид, благодаря главным образом работе старшего врача... Результаты этой деятельности видны из нижеследующих таблиц:

Эти три таблицы с как будто холодными на первый взгляд цифрами говорят красноречивее многих других страниц. До 1902 года при таблице не было амбулаторного приема, прием этот открыли среди года, а через три года число амбулаторных больных достигло значительной цифры 15476 человек, одна эта цифра, ее рост показывает, как нуждается городской обыватель в амбулаторном лечении. Не менее интересны цифры второй таблицы —  они растут с каждым годом, росли бы еще значительнее, если бы больница увеличилась — но она остается с тем же штатом кроватей. Наконец цифры третьей таблицы оставались почти одинаковыми, показывают ясно, что городское самоуправление и за последние три года оставалось верно самому себе: ассигнование на больницу не увеличивалось.

Здесь мы считаем вполне уместным охарактеризовать вообще деятельность городского управления в вопросе обеспечения населения медицинской помощью. Ни для кого, конечно, не тайна, что чем население культурнее, тем оно более обеспечено медицинской помощью, тем, эта помощь строго систематична и рациональна. Это положение вполне ясно обрисовывается на примере города Оренбурга. До самого последнего времени — до думского заседания 5 сентября 1902 года — вопрос об оказании медицинской помощи населению и не ставился серьезно и помощь оказывалась вполне без системы. Вопрос о ней возникал и принимал наибольшую жгучесть только временами — когда над городом разражалась какая либо эпидемия; в эти моменты городская дума проявляла усиленную деятельность, увеличивался штат врачей, открывались отделения больницы, учреждались особые санитарные комиссии, производилась усиленная чистка города. Дума не жалела денег, щедро ассигновывала средства. Все это весьма понятно, ведь эпидемия не разбирает богатый или бедный, она, конечно, свирепствуя среди недостаточного класса городского населения, выбирает свои жертвы и богатых и среди гласных и, защищая себя, последние и проявляли такую щедрость в деле борьбы с эпидемиями. Но эпидемии прекращались и гласные переставали заботиться, ассигновки тотчас же уменьшались, даже вовсе прекращались.

Только в 1902 году вопрос об оказании медицинской помощи был поставлен на рациональную почву, было предложено реорганизировать вовсе медицинскую помощь — но, как и следовало ожидать, из широко задуманной реформы в жизнь были проведены лишь незначительные прозы. Предполагалось город разделить на два санитарные участка во главе каждого из них поставить по санитарному врачу, образовать особое санитарное бюро, которое бы производило регистрацию заболевания; далее на окраинах города открыть две амбулатории с бесплатным приемом больных. Из всего этого — открыта одна амбулатория в Новой слободке, — амбулатория функционирует более чем успешно, ежедневный прием больных достигает до 200 человек, был приглашен один санитарный врач, но его деятельность была обставлена такими затруднениями, что благие порывы так и оказались порывами. И в конце концов городское управление для сведения сметы без дефицита закрыло через год существования гигиеническую лабораторию.

Грустная, но столь обычная в нашей русской действительности картина!

Переходим к описанию других медицинских учреждений существующих в городе.

Позади Караван сарая целый обширный квартал занимают постройки губернской больницы приказа общественного призрения. Больница эта, собственно говоря, служит для нужд губернии, для крестьянского населения, но как помещающаяся в городе, заслуживает нескольких слов. История ее — тоже история городской больницы, но только на более мрачном фоне[66]. Открыта больница 17 ноября 1872 года на месте временной больницы для башкир, представляла из себя одно здание, в котором помещались и палаты на 100 кроватей и квартиры служащих; на обширном дворе были незначительные службы, настолько незначительные, что особой прачешной несуществовало, белье мылось в бане. Из ста кроватей десять полагались для душевно-больных. Врач, принявший эту больницу в свое заведывание в. 1879 году, выражался о ней следующим образом:«это был плохой заезжий дом, содержащий почему-то больных; больные тут, будто, лежали между прочим, а не составляли главный предмет забот и призрения. Белье превратилось в жалкие лохмотья, сортиры прогнили до того, что один больной провалился в яму. Покойницкая была устроена рядом с погребом, так что жидкость из покойницкой просочивалась в погреб. Ассенизация отхожих мест трудом душевно-больных, которые вычерпывали содержимое ведром и зимою лили прямо в снег по двору, а летом в канавки около сада».

Если вспомнить вышеприведенное описание городской больницы в том же году — то, конечно, придётся только изумляться, как не вымер весь Оренбург; очевидно 27 лет тому назад люди были во много раз здоровее.

За эти 27 лет, весьма понятно, что губернская больница изменилась и изменилась во много раз. В 1902 году общее число построек достигло 25, отстроен обширный барак для инфекционных больных, двухэтажное здание для душевно-больных, ряд служб, церковь (1889 г.), дом для квартир служащих, словом сделано многое, хотя, конечно, и в настоящее время больница полна дефектов. Деятельность ее за тридцатилетие выразилась следующим образом — цифры ее приводятся по пятилетиям:

таким образом число больных увеличилось почти в три раза.

Следующим по времени открытия лечебным заведением была Александровская лечебница[67] для приходящих, открытая 21 октября 1882 года.

Мысль о оказании амбулаторной помощи зародилась в городе Оренбурге очень давно. В 1864 году в городе образовалось физико-медицинское общество, которое и постановило на первых же порах ознаменовать свое открытие заведением амбулатории. Но для этого необходимы были средства, их не было — и общество стало собирать средство. Как и обыкновенно бывает на хорошее дело денег не находилось, пожертвования поступали тихо и к 1879 году у общества образовался капитал в сумме 1644 руб Не имея возможности нанимать помещение для амбулатории и желая собранную сумму всецело употребить на приобретение медикаментов, хирургических инструментов и на обстановку лечебницы физико-медицинское общество 16 марта 1879 года, а затем член этого общества и гласный думы доктор медицины А. М. Лавров 22 февраля 1880 года просили думу отвести им четыре комнаты из них две собственно под лечебницу для приходящих за помощью и советами и две для жилья фельдшера, как постоянного дежурства, так и для аптечной лаборатории. Журналом 30 марта 1880 года дума приняла гуманное предложение врачей с величайшею благодарностью и согласно заключения особой комиссии 5 июня того же года постановила для помещения амбулаторной лечебницы сделать двухэтажную пристройку на Караван-Сарайской площади между корпусом городской Александровской больницы и отдельным флигелем ее, причем велено было произвести торги на пристрой «поспешнее». Пристрой обошелся городу в 8109 р. 60 к. Но прошло три года по окончании постройки, а физико-медицинское общество не было извещено о постройке, другими словами: гуманная мысль, великодушно предложенная врачами, принятая думою с благодарностью и даже с значительною затратою денег осталось мыслею, мечтою, простым платоническим пожеланием. Наконец, благодаря усиленному муссированию вопроса местною газетою «Оренб. Листка», произошло соглашение между городскою управою и обществом, помещение было уступлено и амбулатория начала функционировать с 21 октября 1882 года и как следовало ожидать посещение ее было успешно. Принцип на котором открылась амбулатория был тот, что врачи, члены общества, будут по очереди, бесплатно дежурить и принимать больных, но вскоре же обнаружились недостатки этого принципа — для многих врачей посещение было прямо-таки невозможно, другие посещали неаккуратно и общество стало приглашать платного врача. Амбулатория сперва помещалась в городском доме при больнице, затем этот дом понадобился для квартиры старшего врача и дума стала субсидировать амбулаторию платою за помещение.

История первоначального помещения амбулатории представляет до известной степени интерес. Дело в том, что вопрос о подкидышах являлся тяжелым вопросом для города Оренбурга, подкидыши оставались без всякой помощи. И вот желая ознаменовать двадцатипятилетие царствование Александра II[68] дума решила учредить в Оренбурге приют для призрения подкидышей, обреченных при несуществовании в городе подобного рода филантропического заведения на все ужасы бесприютной отчужденности существовании, а часто и безучастной голодной смерти или же во всяком случае осужденных на влачение тяжелой жизни нищих и пролетариев. Был выработан устав приюта подкидышей, но по-чисто формальным причинам администрация его не утвердила, тогда дума порешила помещение для подкидышей уступить для Александровской лечебницы, а затем, как мы и сказали, дом этот отведен под квартиру старшего врача больницы. Подкидыши по прежнему принимались местным казенным благотворительным обществом, под председательством губернаторши, и отдавались на воскормление желающим, причем плату за содержание, а также деньги на похороны платило городское управление.

В таком же положении дело призрения подкидышей находится и в настоящее время, ни город, ни частные общества не открыли приютов и яслей.

Вообще же говоря, в городе существует ряд приютов. Старейший из них приют Св. Ольги[69], открытый 11 июля 1872 года на средства, собранные женою Оренбургского генерал-губернатора Крыжановской. Приют помещается в собственном здании, земля под которое уступлена городским обществом по приговору в 1869 году. В приют принимались первоначально дети обоего пола от 3 до 10 летнего возраста, причем мальчики оставались в приюте до 13 летнего возраста, а девочки до 15 летнего. При приюте существовало сначала ремесленное отделение для мальчиков, которое закрылось с учреждением в городе ремесленного училища, куда и поступали воспитанники приюта, девочек же в приюте обучали занятиям по хозяйству в кухне и прачешной, обучению шитью и рукоделию, а также давали начальное обучение грамоте, письму, арифметике и Закону Божию. В приюте существует несколько стипендий, открытых как городским обществом по случаю различных юбилеев, так и частными лицами.

Содержится приют на проценты с капитала, а также на пожертвования.

Благотворительное общество, содержащее приют св. Ольги, приют подкидышей, устроило также и приют для рожениц. За последнее время это общество построило на конно-сенной площади образцовое двухэтажное здание, в котором открыло лечебницу для женщин, а также и акушерские курсы. Обучение на курсах продолжается два года и был уже один выпуск местных акушерок.

Кроме указанных приютов в городе существуют еще несколько — открытие которых было вызвано случайными причинами. Так бедствия холеры 1892 года послужили основанием приюта для детей-сирот, родители которых умерли во время холеры, открыт приют женским монастырем, существует приют для детей арестантов. Все эти учреждения содержатся частными обществами, при щедрой поддержке городского управления.

Нельзя, конечно, все отметить что открытие приютов и заведывание ими различными учреждениями отзывается неблагоприятно; не говоря уже о том, что при таком образе ведения дела призрения детей дробятся средства, не может быть строгой системы и правильного единообразного плана действия. Дело призрения только тогда разовьется и встанет на надлежащую высоту, когда оно станет делом самих горожан, т. е. тогда, когда образуются и войдут в жизнь участковые попечительства. Устав их утвержден уже давно, но они, конечно, не функционируют, так как открытие их зависит от думы — а сословная, узко-купеческая дума не захочет принять на себя инициативу в таком деле.

Бесспорно, что эти филантропические учреждения, функционирующие в нашем городе, вносят свою лепту в общее дело — но лепта эта слишком мала, деятельность едва заметна. Только тогда, когда городское самоуправление будет реорганизовано по четырехформальной избирательной системы, только тогда, когда дело призрения сосредоточится в руках города, только тогда оно будет, действительно, призрением, а не филантропией, в известных случаях превращающейся в забаву для скучающих дам-филантропок.

Еще одно лечебное учреждение функционирует у нас — это амбулатория общины сестер милосердия красного креста, открытой в городе в 1895 года[70]. Как сама община так и лечебница помещаются в собственном доме, на уступленном городом безвозмездно месте.

Таким образом в городе Оренбурге функционируют госпиталь, имеющий специальное назначение лечить больных солдат, губернская больница, предназначенная для крестьянского населения с отделением для душевнобольных, городская больница, бесплатная городская амбулатория, амбулатории обществ врачей и Красного Креста и родильный приют благотворительного общества — итого 7 учреждений, в которых оказывается медицинская помощь. Конечно, принимая во внимание почти стотысячное население города надо признать, что все эти учреждения являются каплею в море и горожанин города Оренбурга вполне не обеспечен помощью в случае болезни. Особенно ярко бросающимся в глаза недостатком, является отсутствие ночного дежурства врачей —  об, этом возбуждалось и возбуждается чуть ли не ежегодно вопрос и благодаря нашей косности он так и остается вопросом.

В городе всего четыре аптеки, число их недостаточно, но открытие аптеки все еще сопровождается бесконечными затруднениями. 8 февраля 1896 года оренбургская дума, вполне разделяя мнение управы о недостаточности для города Оренбурга существующих двух аптек, не могущих по несоответствию с числом жителей, в полной мере удовлетворить нуждам и потребностям населении, в то же время озабочиваясь, развитием средств подания своевременной врачебной помощи жителям города и окрестных поселений определила[71] ходатайствовать перед Оренбургским Губернатором о разрешении своему согражданину,«пользующемуся особым доверием городского общества, почтившего его избранием в гласные и члены управы купеческому сыну М. И. Скворцову открыть в гор. Оренбурге третью нормальную аптеку»

Мы нарочно целиком выписали это думское определение — мотивировка его настолько характерна; дума сознавала трудность добиться разрешения аптеки и обставляет свое ходатайство всеми возможными условиями, чтобы добиться осуществления его. И не смотря на это, администрация нашла нужным признать себя более компетентной, чем городское управление и третья аптека была не разрешена.

Когда через десять после этого город возбудил в 1905 году вопрос о открытии своей городской аптеки, то и его ходатайство постигла та же участь — началась бесплодная переписка, врачебное отделение решило лучше открыть аптеку в оренбургской станице, чем дозволить городу иметь свою городскую аптеку и тем доставить возможность более широкой раздачи бесплатного лекарства. Едва ли в каком либо другом вопросе бюрократизм формализм выступает так ярко, как в аптечном. Аптечный устав имеет у нас чуть ли не мафусаилов век, условия жизни совершенно изменились, — но администрация считает себя вправе игнорировать условия жизни, за то не отступать от буквы устава.

И настоящее время собственно говоря малым чем отличается в аптечном вопросе от той незабвенной поры, когда в Оренбурге не было вовсе частных аптек, а существовала лишь «казенная» аптека, которая помещалась по Николаевской улице, рядом с зданием нынешней казенной палаты. Из этой аптеки лекарство отпускалось лишь по запискам казенных врачей — и обыватель вполне удовлетворялся ею, не высказывал ни каких жалоб. Вполне понятно, что и лекарства в то время были простые, да и прибегали к ним лишь тогда, когда все домашние средства бывали испробованными и больному была нужна скорее не помощь врача, а напутствие духовного отца.

Говоря о медицинской помощи, существующей в настоящее время, нельзя не сказать несколько слов о том, как заботились о оказании помощи во времена давно прошедшие. Забота эта в городе Оренбурге вследствие его особенных условий принимала, действительно оригинальный вид. Дело в том, что Оренбург являлся центром управления инородческого края — тут были и башкиры и киргизы —  нужно было о них заботиться, им благодетельствовать. Между тем среди инородцев — таков закон судьбы — при переходе их от кочевого образа жизни к оседлому, при столкновениях их с цивилизацией особенно сильно действуют заразительные болезни, как то оспа, сифилис. Они являются бичом инородца, а иногда и причиною вымирания, исчезновения с мировой арены целых племен, целых национальностей.

Далее инородцы, попавшие под власть русских, и видевшие со стороны русских лишь жестокость, весьма понятно относились не весьма доверчиво к русским докторам, которых к тому же было слишком недостаточно для оказания действительной помощи.

И вот в административных сферах возникал вопрос — как помочь горю, как спасти инородца, как вселить в нем уверенность в необходимости, в пользе обращения к врачу?

На подобный вопрос ответ давался очень скоро и очень легко и ответ на первый взгляд вполне логичный, правильный, долженствующий явиться настоящею панацеею от беды: нужно образовать контингент врачей из самих же инородцев, к этим врачам инородец будет относиться с доверием. И началась бесконечная трата инородческих денег[72]. Выбирались башкирские и киргизские малолетки и посылались в Казань в гимназию в университеты для обучения медицине, местным врачам при госпиталях давались приказы обучать инородческих детей оспопрививанию и фельдшерскому искусству.

Попытки оканчивались неудачами — большинство вольных сынов безграничных степей не выносили условий цивилизованной жизни и гибли недоучившись, часть приходилось возвращать обратно, так как брались сравнительно большие дети, не имевшие никакой предварительной подготовки и, конечно, не могущее осилить всех мудростей европейских наук Когда подобные попытки терпели фиаско, то решили устроить учебное заведение для обучения фельдшерскому искусству в самом Оренбурге[73]. Эта школа. здание ей мы указали выше, была открыта в 1847 году в нее поступило 5 мальчиков из киргиз — из них двое умерли через 3—4 месяца, после поступления в школу, не смотря на крепкое здоровье. Весть о смерти их быстро разнеслась по степи и была причиною того, что при всех употребляемых со стороны начальства мерах, не только не являлось новых охотников поступить в школу, но и поступившие в нее то по болезни, то по семейным обстоятельствам выбыли. К 1857 году в школе был только один ученик из киргиз Хамза Карджасов Затруднения в подыскании положенного числа кандидатов привели к тому, что администрация пограничной комиссии в 50-х г.г. отозвалась о неприменимости для киргизов обучения фельдшерскому искусству и с согласия Оренбургского генерал губернатора Катенина, ассигнуемой на содержание фельдшерских учеников сумма стала давать иное назначение — употреблять на жалование прикомандированным к комиссии киргизам. Но следующий начальник края генерал Безак пожелал, чтобы обучение киргиз фельдшерскому искусству продолжалось во что-бы ни стало. Стали опять собирать киргизских детей, снова полились слезы по степи — и в результате всего этого административного усердия только четверо киргиз окончили курс в фельдшерской школе, открытой специально для киргиз и просуществовавшей с 1847 по 1871 год т. е. почти четверть века.

Говоря об этих попытках, нельзя не вспомнить и того обстоятельства, что, благодаря им, в России появилась первая женщина-врач — доктор медицины Варвара Александровна Кашеварова-Руднева[74].

В. А. Кашеварова-Руднева, несчастливая в первом своем браке, бросила своего мужа, купца-самодура, и уехала в Петербург на акушерские курсы учиться. Это было в 1861 году, когда заря свободной жизни поднималась над нашею родиною. Средств к жизни у Кашеваровой не было никаких, жажда учения велика — и, благодаря случайности, Кашеварова сделалась стипендиаткою иррегулярных войск Оренбургского края. Но при принятии этой стипендии ей было поставлено обязательным условием обучение лечению сифилиса. Такое странное на первый взгляд условие зависело от того обстоятельства, что начальство башкирского войска уже давно ходатайствовало о командировании в Оренбургский край женщин-медиков, так как религиозный закон не позволяет женщинам магометан пользоваться услугами врачей из мужчин Женщин-медиков не было и изобрели паллиатив, стали обучать акушерок, едущих в Оренбургский край, науке о сифилитических болезнях.

Кашеварова кончила курс акушерства, приехала в Оренбург, явилась к генерал губернатору Безаку и заявила, что она желает быть доктором, так как иначе она не может лечить башкирок от сифилиса. Старик сановник вежливо встретил молодую акушерку и, узнав про ее ходатайство, добродушно потрепал по плечу и сказал: «хорошо, сделаем вас и доктором».

Действительно, благодаря ходатайству Безака, военный министр Д. А. Милютин разрешил прикомандирование Кашеваровой к медико хирургической академии на 5 лет для прохождения полного медицинского курса. Кашеварова прослушала курс и, благодаря ходатайству Н. А. Крыжановского, была допущена до экзаменов, которые блестяще, выдержала, удостоилась диплома на вторую золотую медаль и признана была доктором медицины.

Таким образом, башкиры и не предполагали, что они или вернее их деньги — Кашеварова получала стипендию из башкирского капитала — послужили к разрешению у нас до известной степени вопроса о женском медицинском образовании.

XXVI.

Вместе с вопросом об оказании медицинской помощи связан вопрос об эпидемиях. Город Оренбург в этом отношении является многострадальным городом и рисуемая нами картина была бы далеко не закончена, если бы мы не коснулись и этого вопроса. Оренбург звался вратами Азии и, действительно, через эти ворота и прошла в Россию азиатская гостья — холера. Холерные эпидемии в Оренбурге были многочисленны[75]; вот их даты: 26 августа 1829 года началась первая эпидемия, закончилась она 28 октября 1831 года, (действовала холера как в эту эпидемию, так и в следующие, конечно с перерывами на зиму), заболело 32089 человек и умерло 12377 (во всей Оренбургской губернии). Вторая эпидемия продолжалась с 15 сентября 1847 года по 21 сентября 1856 г., т. е. в продолжении 10 лет, причем первые два года она действовала бесперерывно, затем был промежуток 1850—1853 год, когда холерных заболеваний не наблюдалось, но 18 июля 1853 года эпидемия снова вспыхнула и до 1856 года была ежегодно. Во вторую эпидемию заболело 66844 человек и умерло 29807 человек. Третья эпидемия захватывает период 3 сентября 1866 года и 17 декабря 1872 года с числом заболевших в 14188 человек и с 4718 жертвами, а четвертая эпидемия началась 9 июля 1892 года закончилось 5 ноября того же года, причем в самом Оренбурге заболело 2741 и умерло 1652, во всей губернии число больных — 12015 с 6434 смертельными исходами.

Таковы цифры холерных эпидемий они унесли в губернии 53336 жертв. Весьма понятно,что эти цифры далеко не соответствуют действительности, они слишком уменьшены — и в 1829 году да и в 1847 году статистики не существовало.

Во время холеры 1829—1831 годов — город Оренбург окружался карантином, из города и в город никого не пускали, избирался особый смотритель карантина, который и передавал в город припасы; лечение — но какое же лечение существовало в то отдаленное время. Холера 1848 года была прямо ужасна[76]; старожилы рассказывают, что люди умирали на улицах, что все, кто только мог, убегали из города. Описания холерных эпидемий прошлого времени пока нет, председателем архивной комиссии А. В. Поповым приготовлен к печати обширный труд — история холерных эпидемий, но он пока неиздан, лично нам не приходилось работать по архивным данным по этому вопросу и поэтому мы должны ограничиться лишь общими фразами. Более подробные данные мы приводим о холере 1892 года и о предупредительных мероприятиях от заноса холерной эпидемии в 1905 году.

В 1892 году холера началась в Оренбурге, как мы уже и сказали выше, 9 июля. Подготовка же для борьбы с холерою началась 19 мая 1892 года. когда было созвано экстренное заседание думы[77], при участии врачебного инспектора и санитарного врача и была принята программа мероприятий, выработанная врачебным отделением и физико-медицинским обществом. Город был разделен на 8 участков, для каждого участка из гласных были выбраны почетные попечители, наконец решено было выписать 10 врачей, нанято столько же фельдшеров и 8 санитарных надзирателей. У города по обыкновению не было денег, город мог ассигновать только 1 т. рублей, но были получены еще пять тысяч от Московского благотворительного комитета. 15 июня были организованы 8 амбулаторий, снабженные необходимыми медикаментами, при каждой амбулатории состоял фельдшер и санитарный надзиратель. 18 июня в городе открыла действие санитарно-исполнительная комиссия, которая выработала ряд обычных предупредительных мер, как то очистка города, надзор за приезжающими, за базарами, осмотр домов и пр . Меры эти российские города обыкновенно принимают в экстренных случаях и меры эти почти всегда являются безрезультатными, — эпидемия появляется и разыгрывается. Осмотр города дал следующие результаты: в 1-й части осмотрено 488 дворов, устроено помойных ям 18, переделано ретирадов 16, во II части — 900 домов, вновь устроено 45 ретирадов, в III части — 812 домов и 40 ретирадов, в IV части 920 домов... Но в 4-й части комиссия не могла устраивать ретирады, жители этой части не знали такой роскоши, как ретирады, из 1182 домов, помещавшихся в этой части, у 860 домов ретирадов не было, но зато во дворах были по истине залежи навоза для делания кизяка. Весьма понятно, что этот осмотр и эта чистка дворов были непроизводительною тратою и времени, и денег. Пока комиссия ходила по дворам, они чистились, только что комиссия ушла, дворы снова загрязнялись. Население не имело даже представления о самых элементарных требованиях гигиены и санитарии. Следующими предохранительными мерами были: организация дезинфекционных отрядов, приготовление помещений при больницах, отвод нового места под кладбище, отпечатание 600 экземпляров краткого наставления к возможному предохранению себя от заболеваний холеры.

Казалось, город вполне приготовлялся к встрече холеры, казалось, все предупредительные мероприятия приняты. Но холера разыгралась и финансовый подсчет ее был следующий:

Просматривая статьи расхода, мы видим, что город во время эпидемии 1892 года старался лишь лечить — между тем при холере важно не только лечить, но и кормить население. Лечения при холере, не существует, оно паллиативно, а важно предохранить население, сделать его невосприимчивым к эпидемии. Этою мыслью и руководилось городское управление в 1905 году[78], когда призрак холеры снова угрожал городу Оренбургу. В этом году с ранней весны начали функционировать лечебно питательные пункты, числом 6, открытые в тех местностях. где живет преимущественно беднейший класс населения. Эти лечебно питательные пункты состояли из чайной и амбулатории. В чайных население могло найти за дешевую плату чай, даром отварную воду и кипяток; амбулатории, находящиеся в ведении студентов старшего курса, оказывали бесплатную медицинскую помощь. Эти же студенты заведывали санитарными участками, в которых были заведены санитарные попечительства. Таким образом преследовались цели — прежде всего предохранить население, а затем сблизить его с врачебным надзором, приучить видеть во враче помощника, а не врага, чтобы в случае появления эпидемии население не пряталось от врача, а шло к нему. Все полицейские мероприятия, протоколы были тщательно устраняемы — единственным верным способом действия признавалось убеждение, пример, внушение. Среди населения раздавались в громадном количестве популярные брошюрки и листки, устраивались чтения, лекции; к делу была призвана учащаяся молодежь, которая энергично работала, не покладывая рук. Функционировала между прочим «капля молока», бесплатное снабжение населения пастеризованным молоком было широко распространено.

Холеры в 1905 году не было, но можно с уверенностью сказать, что она никогда бы не приняла тех ужасающих размеров, как в 1892 году.

Кроме холерной эпидемии — Оренбург страдал от дифтерита, который с средины 70-х годов вплоть до 1895 года был бичом детей В 1895 году пришлось даже открыть временную дифтеритную больницу[79], но все мероприятия, до применения антидифтеритной сыворотки, конечно, не приносили почти никакого результата. В настоящее время трудно себе представить, каким бичом детей был дифтерит. Читая отчеты, сообщения того времени, можно себе вообразить тот ужас, который охватывал обывателя при слове дифтерит и скарлатин — в то время так обозначали болезнь скарлатину, считая ее почему то мужского рода.

В 1878 году Оренбург подчистился, ожидая гостью из Ветлянки — но чума не появилась в городе. После голодных годов 1880 и 1891 — в городе развивалась эпидемия тифа, но она не принимала особенно жестоких размеров.

Обычною принадлежностью города — детский мор летом, этой болезнью Оренбург приближается к чисто русской деревне, где желудочно-кишечные расстройства летом уносят в могилу массу детей. Почти то же самое наблюдается и в Оренбурге. Так например, в 1904 году из 3291 человека, умерших в течение года, на долю детей от 1 месяца до 10 лет падает 2210 —  т. е. 97 % [мое прим. Вероятно, опечатка — 2210 составляет 67 % от 3291.] числа всех умерших, в возрасте 1 месяца до 1 года умирает 1064 ребенка, что составит 32,3 % общей смертности. Такой ужасающей детской смертности надо поискать Она ясно говорит, что население мало культурно, что заботы о детях почти не существует и действительно, — ни приютов яслей, ни капли молока ни других этим подобных учреждений в городе нет. Далее в смысле санитарном город является прямо таки отрицательною величиною. Разговор о канализации идет с 1891 года, разрабатывался он чуть ли не в тысячах комиссий делался ряд предложений устроить канализацию — и в результате в архиве городской управы ряд толстых дел по устройству канализации, а ассенизация города производится при помощи открытых бочек. Санитарные мероприятия предпринимаются только в моменты общественных бедствий постоянного санитарного надзора не существует, и население совершенно не понимает пользы и необходимости санитарии и гигиены. В этом смысле оно вполне невежественно.

Такова в кратких чертах картина общего положения дела в Оренбурге, картина — надо сознаться, невеселая и будущим поколениям придется много работать, чтобы город Оренбург хотя несколько мог приблизиться к культурному городу.

XXVII.

Напротив больницы, пройдя тополевый сквер, помещается здание почтово телеграфной конторы[80]. Здание занимает площадь 838,87 кв. саж. и выходит на три улицы. Земля, находящаяся под конторою, городская и уступлена почтово-телеграфному ведомству согласно думского постановления 15 декабря 1871 года, причем дума постановила назначить особую комиссию для наблюдения за постройкою. Постройка здания была закончена 14 декабря 1875 года, когда оно было освящено.

Первое время почтовая контора помещалась в центре города позади реального училища и театра, на том месте, где ныне находится сад дома Захо. Дом для почтовой конторы был выстроен чуть ли не во времена Неплюева и к 1835 году представлял из себя[81] полную картину развалин: дом находится в самом возможном дурном состоянии —  так читаем в одном из рапортов того времени: все наружные стены имеют сквозные продольные трещины, числом 13 и столь значительные, что почти каждая из них начинается от крыши и проходит до окон нижнего этажа. Судя по трещинам, стены не имеют железных связей и опасаться можно что при обыкновенно значительном стечении людей к почте, внезапное падение стен может иметь самые гибельные последствия. Почмейстер указывает графу Перовскому на невозможность оставаться в подобном здании. Конечно началась бесконечная переписка, нельзя ли сделать ремонт, здание осматривали инженеры и наконец в 40-х годах, решено было вывести контору в частное помещение, а дом продать на слом. Казалось бы, что место, как городское, должно было поступить в собственность города, но и его, и здание приобрел помещик Звенигородский. Почтовая же контора в течение тридцати слишком лет кочевала по частным квартирам. Первое время, конечно, неудобства особого не было, почта приходила два раза в неделю, почта была только на Уфу, частной корреспонденции было очень мало — и можно было найти частное здание, достаточное по размерам. Но с конца 60-х годов прошлого столетия частные квартиры оказывались недостаточными и в результате была постройка существующего здания. В 1877 году последовало учреждение городской почты, а в 1878 году появились и первые почтовые ящики на улицах, постановка ящика было целым событием для той улицы, на которой ящик ставился.

В 1890 и 1891 годах многие из частных лиц обращались в думу с просьбами разрешить соединение их квартир с лавками или промышленными заведениями телефонами. Городская дума давала охотно подобные разрешения. В 1892 году оренбургский полицеймейстер обратился к думе[82] с необходимостью устройства телефона между полицейскими и пожарными частями. Дума разрешила полицеймейстеру устроить за счет города телефон. Центральная станция помещалась в 3-ей полицейской части, аппараты были поставлены в караван-сарае, городской управе, квартире губернского прокурора, судебной палате и во всех полицейских и пожарных частях. При постройке телефона произошел обычный курьез — по предварительной смете постройка телефона должна была обойтись очень дешево — 1928 р. 25 к., начали строить, перерасход был сделан чуть-ли не вдвое. Такой телефон существовал до 1897 года, когда было приступлено к постройке правительственного телефона 28 марта 1898 года была произведена сдача городом своей центральной станции.

Говоря о площади между старою и новою слободкою, мы несколько раз упоминали о тополевых садиках. Один из них, находящийся перед Неплюевским корпусом разведен думою согласно постановления от 22 марта 1889 года и является для города памятью бывшего городского головы Степана Ивановича Назарова, настоявшего на необходимости реорганизации по переустройству городского водопровода. Водопровод был расширен и явилась возможность разрешить поливку садов — результатом чего и появился тополевый садик. Садик позади собора, а также позади Неплюевского корпуса возникли согласно думского определения 16 апреля 1892 года — главная цель при разведении их была дать работу нуждающемуся после голодовки 1891 года люду. Это был первый опыт общественных работ, устроенных городом.

Мы уже говорили о бедствиях города, испытываемых от эпидемий и пожаров. Но город испытывал и еще тяжелое, если не в большей степени, то по крайней мере в ровной степени бедствие —  неурожай. Особенно памятны городу Оренбургу остались голодовки 1880 и 1891 года.

В 1880 году голод был настолько силен[83], что явилась необходимость подать беднякам руку помощи выдачею дарового продовольствия. С начала февраля по 1-ое мая 1880 года продовольствовалось в открытых городом 4-х столовых ежедневно до 1500 человек, на что израсходовано 5769 р. 94 к. В мае месяце 1880 года столовые закрылись, но 22 января 1881 года особому комитету, выбранному городом из гласных думы, пришлось снова открыть в бараках городской Александровской больницы дешевую столовую сначала на 600 порций с платою по 5 коп. за порцию, но с первого же дня оказалось невозможным взимать плату за обеды. В столовую в первый же день ее открытия, явилось около тысячи бедняков без копейки и члены комитета вынуждены были выдавать обеды бесплатно. Комитет через городского голову обратился к думе с просьбою помочь, пожертвования посыпались и деньгами, и припасами, так что вместо 600 порции, которые комитет выдавал 22—26 января 1881 года, с 26 января столовая кормила до 1 1/2 тысячи бедняков. Столовая функционировала до 1 мая 1881 года ее содержание стоило 9189 р. 4 к. — всего-же комитет издержал на кормление бедняков 14958 р. 98 к.

Кроме этой помощи дума поручила заготовить зерно для обсеменения. Заготовку принял на себя один из гласных С. Иванов — и в результате вышла, по российскому обыкновению, история, с которою дума долго не могла развязаться и в конце концов махнула рукой и постановила сложить понесенные продовольственною операциею убытки со счетов.

В 1891—92 году продовольственное дело было поставлено следующим образом[84]: конечно была составлена особая думская комиссия, которая поставила себе задачею собрать сведения о наличных запасах продовольственных продуктов в г. Opeнбурге в сыром или переработанном виде и в каком количестве необходимо заготовить хлеб для продажи населению по удешевленным ценам, а также определить какая потребуется денежная сумма на заготовку потребного количества хлеба примерно на 7 месяцев. Комиссия, обсуждая возложенные на нее обязанности, пришла к следующему: 1) для удержания цен на хлеб, не давая возможности спекуляторам возвышать их, комиссия полагала купить до 150 т. пудов ржи и пшеницы русской в местах более изобильных хлебом, откуда доставить этот хлеб по удешевленному тарифу и продавать по покупной цене с прибавлением лишь за размол зерна на муку; 2) на постепенную покупку хлеба нужно до миллиона рублей, сумму эту по неимению у города средств просить в ссуду у правительства; 3) снабжение хлебом населения производить с августа 1891 г. по май 1892 г.

О ссуде стали просить — но ходатайство не было удовлетворено и все предположения комиссии разлетелись — в результате город завел только лавку для продажи муки по дешевой цене, да заподрядил род хлебопеков, которые обязывались продавать хлеб по 3 к. фунт. На помощь голодающему люду пришла частная благотворительность, открывшая ряд столовых, где кормились сотни и тысячи бедняков.

Почти также отнеслась дума и к вопросу об общественных работах. Последние предполагались в Оренбургской губернии и губернатор предложил думе обсудить, какие работы с помощью правительства она предполагала бы нужным сделать.

Дума решила действовать en gros и в заседании 4 января 1892 г. предположила просить у казны на общественные работы ни больше, ни меньше, как целый миллион, на который дума мечтала: 1) вымостить дорогу от менового двора до станции железной дороги, а также конно-сенную и хлебную площади —  эта работа оценена в 150 т. р.; 2) устроить каменный постоянный мост через р. Урал (250 т. р.); 3) построить элеватор (350 т. р.); 4) устроить канализацию города (100 т. р.); 5) построить бойню (200 т. р.) и 6) укрепить берег Урала. Эти работы дума хотела произвести следующим образом: элеватор всецело за счет казны, а остальные — половину стоимости казна должна была принять на себя, а половину дать городу в долг с рассрочкою на 30 лет без процентов, причем уплату предполагалось производить лишь с 1 января 1895 года.

Весь этот проект общественных работ является прямо каким-то кощунством над народным бедствием — Оренбургская дума хотела за счет голодовки поправить свое расстроенное неумелым ведением городское хозяйство. Весьма понятно, что ходатайство думы было оставлено без внимания, положим, над ним посмеялись, как в местной, так и столичной прессе — и только.

Элеватор был построен казною самостоятельно на участке городской земли, который дума отвела бесплатно в размере 7 т. кв. сажен, но за то впоследствии взыскала с железной дороги приличную сумму за излишне взятую землю.

XXVIII.

Таким образом, мы проследили образование и рост, как старой или голубиной, так и новой слободок, показали, как они слились, как застроилась громадная площадь между этими слободками. Прежде чем перейти к описанию старого города, нужно покончить с существующими в настоящее время площадями — остатками огромной бывшей когда-то эспланадной площади а именно: южная с Урала, с Деевской, Чернореченской, Хлебно-соляной и Госпитальною, а также Конно-сенной и Форштадской площадями, с постройками и сооружениями на них. Начнем нашу беседу с уничтожения крепостного вала и с застройки эспланадной площади.

По самому своему географическому положению город Оренбург не мог быть крепостью и, действительно, во все свое более ста лет существование как крепость Оренбург только раз выдержал осаду — и то в исключительном случае во время бунта Пугачева В память освобождения от этой осады князем Голициным совершается ежегодная панихида. Она установлена епархиальным начальством по ходатайству городской думы, возбужденному по предложению местного историка Руфа Игнатьева.

Называясь только «крепостью», — Оренбург испытывал все затруднения, связанные с крепостью, —  а таких затруднений для роста города было не мало, прежде всего городские строения находились в полном распоряжении военного начальства, которое не давало дворовых участков в собственность, а лишь во временное пользование и могло в любое мгновение, руководствуясь высшими соображениями, заставить домовладельца уничтожить, перенести его дом. Но крайней мере до 1862 года ни один из владельцев не имел купчих крепостей на свои дворовые места. Далее порядок постройки был слишком утомителен: обыватель должен был подавать прошение военному губернатору или генерал-губернатору, от них прошение шло в инженерную дистанцию, последняя рассматривала план, справлялась с законами крепостной архитектуры и, если находила возможным постройку, то посылала разрешение через полицию. Наконец существование эспланадной площади в 130 сажен ширины совершенно лишало город всякой возможности увеличиваться в своей территории.

Вопрос об уничтожении крепости возникал неоднократно с 30-х годов прошлого столетия, но к благополучному разрешению удалось его привести лишь генерал-губернатору Безаку — при нем крепость была признана уничтоженной, крепостные валы подлежали срытию, а места, освобожденные под ними, а также и эспланадная площадь — разбитию на кварталы и дворовые места и продаже обывателям[85]. 16 апреля 1863 года дума — все еще шестигласная —  раcсматривала указ полученный из губернского правления — этим указом думе предписывалось принять на себя работу по распродаже вновь образуемых участков, причем указывалось, что на будущее время уже не инженерное начальство, а дума должна следить за городскими землями, за правильностью построек, выдавать разрешения — словом, наблюдать за соблюдением строительного устава.

Закипела работа и ко 2 сентября 1863 года была закончена разбивка кварталов, 11 октября, 28 октября, 31 октября, 30 ноября, 20 декабря 1863 года, 10 февраля и 4 мая 1864 года были производимы торги на новые места. Всего продано 141 место на сумму 60223 р. 10 к. Самую большую плату внес купец Ладыгин за то место, где теперь Европейская гостинница, он заплатил 1050 р. 10 к., купец Савинков за свое место отдал 777 р., купец Сипайлов — 233 р. 15 к. Остальные места шли за гораздо более дешевую плату — но в то время и эти цены казались более, чем высокими. Таким образом город сразу вырос и потерял свой прежний вид.

Эспланадная площадь сохранилась в виде небольших площадей, идущих кольцом, начиная с Деевской, которая подходит к зауральному мосту.

Мост через Урал до сих пор не постоянный; весною во время половодия переправа через реку Урал поддерживается при помощи паромов. До последнего времени город сдавал эту переправу с торгов желающим — и держать переправу было очень выгодным делом, не один подрядчик, начав свои дела с переправы, обращался в богатого купца. Объяснение этого обстоятельства очень просто: конечно, на переправу существовала такса, очень умеренная и не могущая быть бременем для населения. Но надзора за тем, выполняется ли эта такса, не было никакого и подрядчик брал столько, сколько Бог на душу положит, нежелавшие же подчиняться воле подрядчика могли ждать перевоза на берегу не только днями, но и неделями. Жалобы на беспорядки на паромах росли с каждым годом и городское управление, наконец, вняло им и устроило свою городскую переправу. Три года ее работы показали, что при умеренной таксе, при количестве посуды, вполне обеспечивающей и исправность, и безопасность переправы, дело может вестись не только безубыточно, но давать городу некоторый дивидент. Несчастные случаи на паромах хотя редки, но бывали, причем один раз при сильном разливе Урала дело не обошлось и без человеческих жертв. Итак весною через Урал переправлялись на паромах, зимою мостом служил лед, а летом и осенью разборный, построенный на деревянных сваях мост. Зауральный мост имеет свою длинную историю. Прежде всего неизвестно до сих пор, кто должен содержать этот мост. До 1832 г. мост содержался за счет города. Период 1832—1852 годы мост строила казна, руководясь тем мотивом, что этот мост служить главным образом для военных надобностей, для перевозки соли — соль была казенная — и наконец для торговли на меновом дворе, последний был также казенным, принадлежал таможенному ведомству. В 1852 году начальство распорядилось, чтобы мост строил город а так как в то отдаленное от нас время, рассуждать не полагалось, то город и стал строить этот мост и строит его и поныне. Когда заставляли город производить постройку моста, то руководились тем обстоятельством, что меновую торговлю ведут городские купцы и мост следовательно, нужен городу. С 1884 года городским управлением возбуждались одно за другим ходатайства о постройке моста за счет земского капитала, тем более, что этот мост лежал на почтовом тракте — но все эти ходатайства оставались безрезультатны. Также безрезультатен был вопрос о постройке постоянного моста, хотя попыток в этом направлении делалось достаточно, одна чуть чуть не увенчалась успехом —  к сожалению нам не удалось узнать, почему Перовский не довел начатого им дела до конца. Собираясь в хивинский поход, граф Перовский задумал[86] было устроить постоянный через реку мост на четыре сажени ниже линии теперешнего моста, т. е как раз при водоразделе двух русл старого и нового; с этою целью со стороны городского берега была сделана значительной длины прочная каменная дамба и от дамбы этой вбиты целые ряды свайных групп для быков мостовых пролетов, группы эти, состоящие из 60 свай каждая, (на каждой группе можно избушку поставить) торчат в уровень меженной воды доселе. Но на этом и закончилась попытка устроить постоянный мост. В 1886 году вопрос о необходимости устройства постоянного моста[87] через р. Урал с соединением его посредством насыпи с плотиною, устроенною через Путоловский проток, был возбужден городского думою и для изыскания способа этого сооружения была образована особая комиссия, которая составленные ей соображения но сему предмету 10 февраля 1887 г. представляла в думу со следующим заключением: 1) постоянный мост устроить шириною в 5 саж., 2) дамбу во всю длину на соединение с плотиною через Путоловский овраг, 3) сумму на устройство моста и дамбы определить в 100 т. р., 4) просить думу войти с представлением об отпуске из казны 100 т р. на постройку моста и дамбы с возвратом таковых,. в продолжение десяти лет, поставив в основание, что сооружения эти предполагаются на почтовом тракте, соединяющем города: Оренбург, Илецкую Защиту, Актюбинск и другие, а также и то, что по этому пути проложен торговый тракт из Средней Азии в Россию и скотопрогонная дорога, и что путь этот составляет и военную дорогу, а также перевозится по нему из Илецкой Защиты на Оренбургскую железную дорогу до 2-х миллионов пудов соли.

Городская дума 6 марта 1888 года определила: вопрос о постройке дамбы и моста оставить открытым, впредь до возвращения председателя комиссии по устройству моста П. М. Деева и городского архитектора Корина из С. Петербурга и представления им смет и проектных чертежей, предполагаемых к постройке сооружений. По получении же из Петербурга телеграммы о том, что за проект инженер Белелюбский просит 1200 руб., в задаток 400 руб. и что мост на каменных устоях с деревянными фермами будет стоит 100 т. руб. дума постановила вопрос этот оставить открытым.

Снова вопрос возбудился, как мы и видели выше в 1892 году, при обсуждении предложения об общественных работах и также безрезультатно, далее Ташкентская дорога предлагала городу при постройке железнодорожного моста устроить одновременно мост и для проезда и прохода, причем условием было бесплатное отчуждение городской земли под полотно. Дума отвергла это в высшей степени желательное предложение и пожелала получить денежки за землю — а в результате и деньги задержаны за недоимку города по содержанию полиции и город остался без постоянного моста и остается без него по сию пору.

От моста в город на Деевскую площадь идет довольно крутой подъем, подъем этот не замощен, хотя ремонт его производится ежегодно. Причина этого — по этому подъему идут весенние воды и город не может или не хочет сделать хорошую спускную канаву, а почему вода и портит подъем. По обеим сторонам подъема стоят будто сторожа на часах, два больших здания — налево винный склад и ратификационный завод казенного ведомства, направо пивоваренный завод Мошковой — первый построен 24 мая 1894 года, второй 27 марта 1886 года. Является ли эта случайность — построение при въезде в город с зауральной стороны двух таких учреждений — эмблемою для города, не знаем, но что город придерживается в общем в сильной степени завета, дарованного нам святым и равноапостольным князем Владимиром нет никакого сомнения. Пить в Оренбурге и умеют и пьют так, как мало пьют на Руси.

Следуя дальше по Деевской площади мы встречаемся с сквериком, носящим название ученическим и разбитым по постановлению думы от 11 мая 1900 года. Этим сквериком положены начала праздникам древонасаждения, которые с 1900 года регулярно производятся городским самоуправлением, ассигнующим на них ежегодно определенную сумму, при помощи учеников и учениц городских начальных училищ. За сквериком возвышается небольшая из красного кирпича, довольно ординарной архитектуры единоверческая церковь. 17 января 1884 года дума уступила место под единоверческий молитвенный дом в размере 600 квадратных сажен[88]. 2 декабря того же года было произведено освящение деревянного храма во имя Знамения Пресвятой Богородицы, построенного главным образом трудами братьев Шибаевых и других старообрядцев, присоединившихся к единоверию. В средине 90-х годов храм этот был перестроен в каменный. По левой стороне сквера и единоверческого храма идет линия домов, известная под названием «Деевской», здесь живут наследники когда то известнейшей не только в Оренбурге, но и во всей киргизской степи фамилии Деевых. Родоначальник этой фамилии Степан Деев был городским головою и вел громадную торговлю со степью. Благодаря г. г. Деевым в старой слободке была устроена Покровская церковь, далее на пожертвованный ими капитал содержится городом Деевская богадельня для мужчин, много денег пожертвовали Деевы и на учебные заведения города. И рядом с этой официальною стороною их жизни упорно держится среди обывателей города легенда, связывающая их имя с именем Зайчиковых, довольно богатых купцов 30-х годов прошлого столетия, затем бесследно исчезнувших из Оренбурга На плане 1848 года гор. Оренбурга на месте нынешнего вокзала и красных амбаров указан хутор купца Зайчикова.

Деевская площадь заканчивается собственно говоря у единоверческой площади, далее площадь поворачивает круто направо и известна под названием Чернореченской. Название она получила в воспоминание, что через нее когда то лежала прямая дорога на казачий поселок Черноречье, почему и ворота крепостного вала, около сохранившихся и до сего времени провиантских магазинов назывались Чернореченскими. На эту площадь издавна приезжали из окрестных деревень крестьяне для продажи хлеба. 31 марта 1837 года Оренбургская шестигласная дума[89] имела суждение, что как до сведения думы дошло, что в предместьи города Оренбурга близ Чернореченского выезда, где располагается в летнее время хлебный базар, устраивается вновь отставным солдатом Шваймаковым деревянный амбар для ссыпки хлеба без разрешения думы, то и просит полицию, чтобы этого амбара не было устраиваемо. В средине 60-х годов генерал-губернатор Безак как то заехал во внутрь гостинного двора и заодно посетил и главную рыночную площадь —  здесь была в разгаре торговля сырьем. Целые груды кож валялись на открытом воздухе Генерал Безак не мог не обратить внимания на указанный беспорядок, и обратился к думе с предложением перенести сырейный базар на другое, более удобное место. Между прочими мотивами переноса генерал-губернатор указывал и на опасность торговли сырыми кожами среди города — возможность заражения сибирской язвою. В это время дума начинала подумывать об улучшении и гостинного двора и главно-рыночной площади и решила торговлю сырьем сосредоточить на Чернореченской площади — здесь он и существовал без всяких помех и без каких либо правил. 8 января 1885 года дума постановила построить на Чернореченской площади забор или вернее плетень, назвать окруженное им место сырейным базаром, назначить особого комиссара для наблюдения за сохранностью кож и за сбором платы за хранение. Согласно постановлениям думы от 14 февраля и 18 апреля того же года комиссару было назначено 20 процентов с собранной им платы за хранение и была выстроена караулка. В следующие два года дума, отменив свое постановление о назначении для сбора городского комиссара, сдавала сырейный базар с торгов, плата, получаемая на торгах, не превышала 700 руб. в год. В конце 80-х годов чума на скот особенно усилилась, как в Оренбургской губернии, так и в гор. Оренбурге, Это обстоятельство заставило обратить внимание на санитарно-ветеринарные меры и весьма понятно, что присутствие в центре города, на Чернореченской площади, городского сырейного базара было признано недопустимым 23 июня 1893 года дума отвела для сырейного базара и сушки кож местность за полотном железной дороги, где сушка кож существует и по сие время, хотя Ташкентская железная дорога, устроив рядом с сушкою кож свои главные мастерские, возбуждала вопрос о необходимости переноса сушки кож на другое место, так как здоровье живущих и работающих в мастерских подвергается опасности от заражения сибирскою язвою. Но удовлетворить претензию и далеко неосновательную Ташкентской железной дороги для города более чем затруднительно, по неимению подходящего места для сушки кож. Ветеринарный надзор на ней организован довольно тщательно — на самой сушке постоянно находится ветеринарный фельдшер и кроме того она состоит под надзором городского ветеринарного врача. Сушка кож является сравнительно значительной статьею городского бюджета (ст. 82 доходной сметы) — сбор за хранение за трехлетие 1902—1904 г. равнялся:

в 1902 г. .  .  . 7921 р. 29 к.

в 1903 г. .  .  . 9784 р. 62 к.

в 1904 г. .  .  . 9783 р. 92 к.

После пожара 1879 года на эту площадь (постановление думы 22 июня 1879 г.) была перенесена часть мясных лавок с Сакмарской площади; затем здесь же сосредоточена торговля железом. В 1896 году (постановление 11 июля) на эту площадь перенесли и часть торговли хлебом, но в 1902 г. дума постановила очистить эту площадь от хлебных амбаров. В настоящее время на нее перенесен с главнорыночной площади рыбный базар, существует, согласно постановлению думы 11 мая 1878 г. торговля пухом, кошмами, и сконцентрирован наем чернорабочих, для чего и построен городом род павильона для ожидания работ. Вообще эта площадь довольно оживленна, на ней бывает много народа, но забота о санитарном состоянии площади и в настоящее время очень мала, да и возникла сравнительно недавно — всего лишь в 1887 г., когда согласно постановления думы на 20 августа решено было устроить на площади общественный ретирад.

Чернореченская площадь непосредственно переходит в хлебно-соляную, на левой линии которой возвышается каменное здание 3-й пожарной части. Здание это построено согласно постановлению думы на 23 января 1875 г. подрядчиком Лозинским за 38764 руб. Принято здание в ведение города 3 ноября 1877 г. Напротив третьей пожарной части, по другой стороне площади возвышается двухэтажный дом бывший купца С. Иванова — в нем сконцентрированы благотворительные заведения, содержащиеся на капитал, оставленный по завещанию купцом С. Ивановым и его женою М. Ивановой — здесь находится домовая церковь богадельня для женщин привеллегированных сословии и двухклассная церковно-приходская школа для девочек.

Хлебно-соляная площадь, представляющая из себя центр торговли города Оренбурга, являлась издавна предметом забот городской думы. Неоднократно дума выбирала комиссии для лучшей распланировки этой площади. Первая комиссия была собрана 15 января 1875 года, она разбила всю площадь на 26 кварталов с обширною площадкою посреди 20 кварталов ближе к Чернореченской площади, каждый по 8 лавок, предназначались для торговли хлебом, 6 кварталов с 48 лавками ближе к госпитальной площади под торговлю солью. Места эти решено было сдать с торгов, причем купившие их должны были выстроить лавки по выработанным думою фасадам. Торговцы выстроили лавки, хотя и не сразу хотели подчиняться требованию соблюдения фасадов. Первое время лавки были сданы за 7947 р. 66 коп. на 5 лет, но в 1881 году торговцы возбудили ходатайство не назначать торгов, а сделать 10 процентов надбавки. Дума, конечно, согласилась. В 1885 году было новое распланирование площади, причем торговля солью была переведена на госпитальную площадь, где она и оставалась до пожара 1888 года, после которого было постановлено госпитальную площадь не застраивать, а торговлю солью вернуть на старое место. В 1885 году арендная плата за хлебный базар достигла до 10812 руб. 17 к, а за 52 лавки для торговли солью платили 3796 р. 1 к. В настоящее время за места под лавки для торговли хлебом (144 места) получается 6827 р. 71 к., и за 16 лавок с солью 901 руб. 82 коп.

Посреди площади возвышаются примитивные городские весы, под ветхим деревянным навесом —  смотря на эти весы, конечно, можно лишь высказать сожаление о городской халатности. В то время, как существуют вполне усовершенствованные десятичные весы, город с 100 т. жителей, с хлебными базарами, достигающими до 6 т. возов, пользуется теми же несовершенными весами, какими оно пользовалось чуть ли не сто лет тому назад. В прежнее время, в 30—40 годах прошлого столетия городские весы составляли чуть ли не самую главную статью городского бюджета, они сдавались с торгов на трехлетие и цена на них никогда не упадала ниже 700 р. в год. Арендатор весов должен был взвешивать продукты по особой таксе, составляемой городом и утверждаемой губернатором. С 1 июля 1832 года было приказано таксу вывесить около весов на черной доске белыми литерами. В 1827 году такса на взвешивание была следующая (с пуда взвешиваемого продукта[90] :

Сдача городских весов с торгов порождала постоянные жалобы арендаторов на остальных обывателей, которые устраивали у своих домов весы и взвешивали, конечно, гораздо дешевле не платя акциза. Городская дума делала определения, запрещающие обывателю взвешивать продукты, устраивать весы, последнее такое определение относится к 16 августа 1885 года.

Заботы думы о порядке на хлебном базаре, первое время заключались в том, что дума предлагала торговцам избирать из своей среды старост (16 июля 1882 г.), базарных смотрителей (7 августа 1886 г.) составляло для них инструкции (13 ноября 1886 г.) и снова упраздняло созданные его должности (27 октября 1888 г.) и наконец завела постоянного члена торговой полиции для наблюдения за хлебной торговлею (27 августа 1898 г. ). В смысле же урегулирования цен дума интересовалась только вопросом о перекупщиках, для ограждения обывателя от них издавались обязательные постановления, в большинстве случаев недостигающие цели. 13 января 1883 года дума даже отвела для перекупщиков особое место — но эта мера осталась вполне мертворожденою. В настоящее время в Оренбурге функционирует биржа, которая и должна заняться вопросом о регулировании хлебной торговли, которая еще производится по старинке.

Относительно госпитальной площади у думы все время была тенденция оставлять эту площадь свободной. Оренбургский генерал-губернатор Н. А Крыжановский дважды настаивал после пожара 1879 г. разбить эту площадь на кварталы для заселения, но дума дважды отвергала это предложение.

В 1885 году правда был перенесен на эту площадь соляной базар, однако он профункционировал всего лишь 3 года. Наконец в самое последнее время городом построено на углу этой площади, против самого госпиталя, первое здание городского начального училища, о котором довольно подробно мы поговорим ниже.

Конно-сенная площадь может быть названа по справедливости брюхом Оренбурга. Прежде роль конно-сенной площади исполняла Сакмарская площадь, на которой до пожара 1879 года и помещался съестной и привозный базары. Состояние этой площади было всегда в смысле санитарном более, чем плачевное. Приведем описание того времени[91]. «Она представляла из себя болотистые топи, никогда не просыхавшие и наполнявшие воздух невыносимым смрадом. Преследуемые за продажу испорченных продуктов торговцы вечно ссылались на то, что у них плохие погреба, что лед в них быстро пропадает, устраивать же лучшие погреба они не решались в ожидании постройки каменных лавок». Так описывает базар врач Лонткевич. Первый раз о переносе базара с Сакмарской площади на конно-сенную речь зашла в думском заседании 9 августа 1876 года, когда особая думская комиссия представила свои соображения о распланировке конно-сенной площади[92]. Комиссия полагала, что грязи на этой площади быть не может, так как эта площадь ровная и для стока воды имеет хороший скат. Комиссия предположила: 32 мясные лавки с галлереями и ледниками расположить против Ливановского и Кадошниковского кварталов двумя корпусами двойных лавок. Параллельно мясным лавкам в 10 саженях от них поместить 32 бакалейных и мелочных лавок тоже двумя кварталами. Пряничные и горшечные лавочки построить в 9 саженях от бакалейных против Тяшкинского квартала. Калачные лавки расположить особою группою в десяти саженях от этих. Против восточной оконечности калачных рядов в 10 саженях от них разместить склад арбузов в 8 рядов с проездами. Против горшечных и пряничных рядов с той же стороны, где склады арбузов, в линию с последними построить железные ряды, также 8 кварталами. Птичьи лавочки 8 кварталами против бакалейных в одну линию с железными. Столики для торговли мясом и чаны с солониной установить против мясных лавок в линию с птичьими. Склад и привоз угля поместить около юго-западной оконечности магометанского кладбища; привоз арбузов и лука против склада арбузов и железных рядов с восточной стороны; привоз дров и кизяка в линию с привозом арбузов и лука против птичьих рядов. Рождественский привоз против кварталов Шмикина и Мякутина двумя прогонами. Место для пригона скота между Щербаковским кварталом и Артиллерийскою пороховою лавочкою. Привоз сена отодвинуть к кладбищу.

Дума выслушала этот доклад, высказала глубокую благодарность комиссии, постановила доклад отпечатать, но все оставила по прежнему, пока не произошел пожар 1879 года, и в заседании 26-го апреля сделала следующее постановление: для размещения торговцев дегтем поручить управе осмотреть в натуре местность, лежащую вправо от новой Сакмарской дороги, и, если таковая будет признана удовлетворяющей условиям удобства и безопасности, разрешить дегтярникам занять эту местность, но с тем однако же, чтобы 1) дегтярный ряд отстоял от городских построек и мельниц не ближе 150 сажен; 2) площади угольную, сенную и щепную разместить таким образом: для торговли с возов сеном оставить старое место, отодвинув базар несколько ближе к кладбищу, для складов сена отвести местность, занимаемую до пожара щепным и угольными базарами, а сии последние разместить между Сакмарской и Каргалинской дорогою в расстоянии 150 сажен от города; 3) мясной, птичный, бакалейный ряд и привоз снести с Сакмарской на сенную площадь.

Этим постановлением было санкционировано устройство конно-сенной площади.

Культурность населения в громадной степени характеризуется состоянием рынка съестных припасов. Обыкновенно, на эти рынки обращается громадное внимание и они устраиваются согласно последним требованиям гигиены и санитарии. Посмотрев на оренбургский рынок, можно безошибочно сказать, что по некультурности своей город занимает одно из первых мест. Громадная площадь не замощена — весною и осенью она непроходима от грязи — зимою — от сугробов снега, летом — по ней гуляет вихрь, и пыль носится клубами. Маленькие деревянные лавочки, походящие на балаганы, благодаря своим щелям, вполне доступны для пыли, которая беспрепятственно покрывает собою съестные продукты, принося с собою различные миазмы и бактерии. Тут же на площади несколько повыше — кладбище и подпочвенная вода легко проникает в погреба, с мясом, рыбою, птицею; налево от базара — обширный загон для конного базара, навоз лежит кучами, высыхает на солнце и разносится ветром. Большинство мелочных торговок с своими продуктами располагается прямо на земле, подкладывая какие-то грязные тряпицы, и так торгуют хлебом и зеленью. Массы бродячих собак толпится около мясных лавок, и если торговец зазевался, то делают покушения на висящие у дверей мясные туши. Солониною торгуют из громадных открытых чанов, расположенных прямо на земле; плоды, конечно, также покоятся на земле, слегка прикрытые грязноватой соломкою.

Человек, хоть слегка привыкший к культуре, побывав на оренбургском съестном базаре и посмотрев, как и кто торгует продуктами, на долгое время лишится аппетита, ну а коренные оренбуржцы так привыкли к дефектам своего съестного рынка, что не обращают на них никакого внимания. Положим, издаются различные постановления по санитарной части, существует фиктивный санитарный надзор, но все это больше на бумаге и, конечно, не возможно для выполнения. Санитарные постановления требуют содержать лавки в чистоте, но вследствии архитектуры лавок это требование буквально не выполнимо; санитарный надзор возложен на одного санитарного врача, который имеет столько обязанностей, что при всем желании, при всей аккуратности, может посещать базар не более раза в неделю: городской комиссар, надзирающий постоянно за базаром, обыкновенно, малограмотен и получает такие гроши за свою, действительно, тяжелую работу, что требовать от него надзора и добросовестности прямо таки невозможно.

Тот же дефект городского хозяйства, который есть, будет и должен быть, пока не переменится коренным образом самое ведение хозяйства, пока в ведении его не будут заинтересованы, действительно, все горожане города.

На съестной рынок у нас все еще смотрят со стороны фискальной, он является значительной доходной статьею и улучшения, если и делаются, то исключительно для увеличения фиска. Мы додумались однажды до того, что обложили привозную торговлю сбором в 85 коп. в день или 25 руб. в месяц (думское постановление 3 декабря 1887 года). Понятно, что это постановление, как противоречащее закону, было отменено, но оно характерно и подтверждает высказанную нами выше мысль, — и, скоро ли наступит то время, когда появится сознание что дело снабжения населения здоровою пищею с соблюдением всех правил гигиены и санитарии есть одна из первых и священнейших обязанностей города трудно сказать.

Торговля мясом в настоящее время, как уже мы и сказали, сосредоточена на конно-сенной площади и Чернореченской, а также раскидана по городу в лавочках при домах: последние долгое время оставались без надзора и только 27 августа 1898 г. было издано обязательное постановление об этой торговле. В старое доброе время торговля мясом была в мясных балаганах, помещавшихся по дороге к Меновому двору. Долгое время эти балаганы стояли, торговали и никто на них не обращал внимания, но в 1840 году о них зашла речь, обратились в городскую думу с запросом, чьи это балаганы — дума отозвалась настолько неведением, что даже не знала, на чьей земле построены, кто владеет этими балаганами; в конце концов все-таки выяснилось, что земля принадлежит пограничной комиссии, в доход которой и должен поступать сбор за лавки и за право битья скотины; в 1840 году дума впервые собрала сбор в 630 руб. и оказалось, что торгуют следующие лица[93] :

Из 15 лиц — пятеро вело торговлю в двух балаганах, остальные в одном, из них 4 было татар, а остальные одиннадцать — русские.

Очевидно, меры, принятые против мясоторговцев, побудили их на стачку — как принято называть по нынешним временам, — почему в журнале думы от 19 ноября 1840 года читаем: сего числа г. Оренбургский полицеймейстер, вошед в присутствие Оренбургской городской думы, предъявил, что здешние мясники просят его ныне об освидетельствовании рогатого скота для гуртового колотья по наступившему холодному времени всего вдруг, сколько кто из них имеет, а как это гуртовое колотье влечет за собою неудобство, ибо мясники эти, заколов всю рогатую скотину в одно теперешнее время, оставят граждан целую зиму без свежей говядины, продавая всегда старую, от времени обветренную, а потому просит сделать распоряжение об обязании подписками всех этих мясников с тем, чтобы в продолжении зимы непременно была у них свежая говядина, по очереди, по крайней мере хотя для первоклассных особ города Оренбурга, в противном случае он. полицеймейстер, не решит ныне дозволить заколоть им всю рогатую скотину; приказали: «находя настояние г. полицеймейстера совершенно правильным, а потому вызвать в присутствие думы всех мясников, обязать их подписками, дабы они непременно во все продолжение зимы имели по очереди всегда свежую, накануне битую скотину и уведомить полицеймейстера с посылкою ему повесток».

Мы позволили себе выписать этот документ целиком, так как находим его очень характерною иллюстрацией для того времени. Полицеймейстер заботиться о том, чтобы «хотя первоклассные особы города Оренбурга» имели свежую говядину.

В настоящее время надзор за мясом возложен на особого ветеринарного врача, для чего посреди конно-сенной площади выстроено помещение для микроскопической станции, которая существует с 11 декабря 1894 года. На этой станции происходит осмотр мясных туш, привозимых не с городской бойни, а также осмотр свиных окороков и вообще свинины для браковки зараженной финозом и трихиной. Кроме того на микроскопической станции до последнего времени был сосредоточен и сбор с конной площади, за право продажи лошадей. Означенный сбор имеет свою довольно продолжительную историю. Первый раз разговор о нем возник в 1877 году, когда управа предлагала городу назначить сбор с лошадей и привела следующие данные по торговле лошадьми на конной площади:

Но дума не согласилась с проектом управы. Вторично этот вопрос возник 8 декабря 1883 года, когда управа полагала назначить за крупный скот по 3 коп., за мелкий 1 коп. и отдать площадь в арендное содержание с торгов. Дума решила передать этот вопрос в бюджетную комиссию, которая и похоронила вопрос до 1885 года, когда 18 июля 1885 года дума постановила установить местовой сбор с торгующих на конной площади в следующем размере: лошадь и верблюд — 20 к., рогатый скот — 10 к., мелкий 1 к. и учредить должность сборщика с вознаграждением 15 % с собранной суммы; наконец, 17 декабря 1887 года был изменен самый способ взимания — предложено было взимать средствами управы через особых коммисаров на постоянном жаловании. За последнее время сбор с лошадей выражается в следующих цифрах:

в 1902 г.  .  .  .  2191 р. 02 к.

в 1903 г.  .  .  .  1851 р. 13 к.

в 1904 г.  .  .  .   2134 р. 88 к.

Вообще заботы о ветеринарном надзоре и некоторое урегулирование его начались с конца 80-х годов — и, конечно, вследствие непредвиденного обстоятельства — чумной эпизоотии. Последняя была особенно сильна в 1887 и в 1896 г.

В 1888 году управою были приняты следующие меры: 1) был прекращен выгон городского скота на 3 недели, 2) нанят особый объездчик для наблюдения за уборкой палой скотины, 3) принято было принудительное убивание зачумленной скотины с платою за каждую голову не свыше 15 руб.

В 1896 году состоялось даже особое совещание ветеринарных врачей, которое постановило: 1) произвести поголовный осмотр скота в городе, 2) вести списки дворов, где находятся заболевшие животные, 3) поручить скот постоянному надзору, разбивши город на два участка — первый, состоящий из 1 и 3 части, и второй из 2 и 4-й части города. Вообще же 1896 год богат мероприятиями по ветеринарному надзору: 23 мая городская дума назначила городскому ветеринарному врачу разъездные деньги, вменила в обязанность городским ветеринарам производить ежедневный осмотр городских табунов; далее для торговли скотом с закрытием ярмарки на меновом дворе с 1 ноября по 1 июня отвести место позади городской скотобойни; для помещения сборщика и конторы приобрести находящееся там помещение, принадлежащее г. Чистозвонову, за пользование скотопрогонным двором взимать по 10 к. с крупного и по 1 к. с мелкого, а за ночлег по 5 и 2 коп. В следующем году был возбужден вопрос о закрытии складов кожи, находящихся внутри города, причем дума выразила большое желание закрыть склад Хусаинова, находящийся в 3-й части, но конечно, склады существуют и по сие время.

В настоящее время ветеринарный надзор обходится городу в 6318 рублей и состоит из следующих учреждений: 1) микроскопической станции под заведыванием ветеринарного врача, с двумя ветеринарными фельдшерами, двумя пломбировщиками и микроскописткою, 2) скотского кладбища и собачьих ям — под наблюдением постоянного ветеринарного фельдшера и с постоянным возчиком трупов палых животных, 3) конного базара и сушки кож под наблюдением ветеринарного врача с двумя ветеринарными фельдшерами. Кроме того самостоятельно функционируют городские бойни и ветеринарный надзор на меновом дворе во время ярмарки с 1 июня по 1 ноября.

На средине между конной площадью и лесным базаром возвышается мечеть, место под которую в размере 1599 кв. саж отведено 25 января 1879 г .

За мечетью на той же площади был расположен ипподром с 1891 года, за которым находится лесной базар. Распланировка последнего производилось в 1891 и 1900 году, с 4 ноября 1902 г. в летнее время на лесном базаре функционирует отделение пожарной части.

Конно-сенная площадь граничит с женским монастырем и городскими кладбищами.

В 1854 году 10 вдов и девиц по инициативе вдовы казачки Татьяны Алексеевны Кононовой основали общину[94]; в 1859 году городское управление отвело землю, на которой Оренбургский купец С. М. Деев выстроил здание, в 1866 году последовало официальное открытие общины, постройка здании и домовой церкви св. Николая, церковь закончена постройкою в 1867 году. В следующем году начался строиться большой двухэтажный каменный храм — который и был закончен и освящен в 1875 году. 15 января 1874 года община была переименована в Успенский женский монастырь. Целое десятилетие с 1875 по 1885 год монастырь усиленно строился: возводились колокольни, церкви, хозяйственные постройки. Приток пожертвований шел довольно успешно, и монастырь с каждым годом богател, в 22 верстах от города у монастыря находится образцовое имение с большим хозяйством. В монастырской ограде находится кладбище, где хоронятся и наиболее состоятельные лица города.

Женский монастырь примыкает к городскому кладбищу[95]. Православное кладбище расположенное на восточной стороне города, находится от казачьего Форштадта менее чем на сто сажен и около самого рынка, на котором производится продажа продуктов первой необходимости, позади кладбища расположены артиллерийские погреба и лаборатория. Далее цепью под прямым углом тянутся и врезаются в самый город инородческие кладбища — еврейское и магометанское, в настоящее время закрытые. Все эти три кладбища расположены на господствующей в городе местности, со стоком воды в сторону города и под преобладающим здесь северо-восточным ветром. Без сомнения, такое местоположение кладбищ не может не отзываться вредом на здоровье обывателей. Вешние дождевые воды и другие атмосферные осадки, омывая кладбище, выщелачивая могильные ямы, стремится потоками в город и проникают по улицам его до Банного протока и Мошкова оврага.

О неудобстве и близости к городу кладбища речь идет с незапамятных времен; еще в 1862 г. думали перенести кладбище на новое место, в 1864 г. даже назначили новое место — но кладбище оставалось там же где оно было, в 1882 году опять поднялся этот вопрос и также безрезультатно, как и в 1897 году. Все нововведение, которое сделано, заключается в том, что кладбище разбито на две части, ближе к церкви названо старым кладбищем и оно закрыто, разрешается хоронить только тем лицам, у которых имеются места, огороженные оградами — и восточная часть кладбища — новое кладбище которое ежегодно увеличивается к востоку новыми и новыми прирезками земли. Дума неоднократно выбирала особые комиссии по вопросу о регулировании кладбища, об устройстве его, приведении в порядок и о постоянном наблюдении за ним. Но все эти комиссии, все кладбищенские комитеты обыкновенно бездействовали и Оренбургское кладбище постоянно находится в хаотическом состоянии. Странное дело — мы считаемся православными христианами, народом глубоко религиозным и едва ли у кого нибудь, кроме, конечно, диких племен, существует такая малая, если не сказать больше, забота о кладбище. Полуразрушенные ограды, сломанные кресты, заброшенные памятники, могилы, поросшие бурьяном и крапивою —  вот вид российских кладбищ место вечного покоя преждеживших. Могилы роются как попало, порожек не делается, деревья не сажаются — и кладбище производит глубоко-печальный вид — нет уважения к памяти преждеживших, нет уважения и к собственному достоинству. Очевидно, слишком короткою памятью мы обладаем.

Относительно кладбища у нас возник довольно любопытный конфликт между городским управлением и епархиальною властью. Последняя хотела пользоваться кладбищенскими доходами и неоднократно — последний раз 24 января 1902 г., возбуждало вопрос о передаче кладбища введение духовенства, обещая, конечно, более исправное наблюдение за кладбищем, чем у города. Кладбище хотели приписать к собору, как не имеющему прихода. Но город упорно отстаивал, свои права на кладбище, вопрос доходил до св. синода — и права города подтверждались.

Между прочим на городском кладбище хоронят и казаки Форштадта и опять таки город возбуждал и возбуждает целый ряд ходатайств, чтобы Форштадт завел свое собственное кладбище — но эти ходатайства остаются гласом вопиющего в пустыне, хотя у Форштадта земли много, гораздо больше, чем у города, а рост городского кладбища очень значителен.

Конно-сенная площадь переходит в форштадскую, отделяющую город от форштадта. На этой площади помещаются Константиновские казармы, юнкерское училище, пороховой погреб, резервуар городского водопровода, епархиальное училище, духовная семинария, и на берегу Урала Марсово поле и Александровские оборонительные казармы. Около духовной семинарии сохранился остаток городского вала.

Духовная семинария[96] громадное и красивое здание заключает в себе массу жилых и других помещений светлых, высоких, снабжено всеми приспособлениями по гигиенической части и огорожено каменной с железными решетками оградой, которая заключает в себе площадь более 8400 кв. саж. земли на самом высоком и лучшем в городе месте. Виды из окон здания во все стороны поразительно хороши Из окон фасада развертывается панорама р. Урала, видны казачьи леса и луга, поднимаются холмы с пашнями, с бакчами; со стороны двора весь город лежит как будто на ладони. Половина дворового места (почти две десятины), отведено под сад.

В 8-м пункте синодального указа об открытии оренбургской епархии читаем: «учреждение в г. Оренбурге семинарии отложить до того времени, когда откроется в ней настоятельная нужда и будут в виду достаточные к тому способы». Третий епископ оренбургской епархии Варлаам в своем последнем отчете об оренбургской епархии св. синоду за 1865 год высказался впервые о том, что епархия нуждается в своей семинарии. Мысль о необходимости духовной семинарии окончательно созрела и начала осуществляться в управление епархией преосвященным Митрофаном, который начиная с 1869 года в каждом годовом отчете об оренбургской епархии настоятельно высказывал желание открыть в Оренбурге семинарию. Не менее преосвященного Митрофана желал видеть в Оренбурге духовную семинарию оренбургский генерал губернатор Н. А. Крыжановский. Он еще в конце 1865 г. обращался официально к обер прокурору св. синода с заявлением, что в виду затруднений, встречаемых при замещении приходских должностей для оренбургской епархии необходима своя семинария. Но отзыва от обер прокурора Крыжановский не получал; подождавши, он снова обратился от 6 декабря 1869 года с указанием, что для Оренбурга своя духовная семинария безотлагательно. Сделавши такое заявление, Крыжановский распорядился о составлении проекта для семинарии. Обер прокурор св. синода дал отзыв генералу Крыжановскому от 16 января 1870 года, что он вполне разделяет желание генерал-губернатора относительно учреждения семинарии в Оренбурге, но в виду того, что на ее содержание потребуется до 40 т. р., ежегодно, он находит, крайне обременительным для духовно-учебного ведомства принять сполна содержание семинарии в Оренбурге на казенный счет При этом обер прокурор высказал мысль, не найдет ли оренбургское духовенство местных средств на штатное содержание семинарии, по крайней мере до 25 т. р., в год. Преосвященный Митрофан, узнав о таком отзыве, написал обширное возвание ко всему духовенству, в котором выяснил, насколько нужна семинария для оренбургской епархии, что св. синод затрудняется принять на себя полное содержание ее и что в данном случае хотя на половину должно помочь само духовенство епархии и приглашал духовенство к этому пожертвованию. Духовенство очень сочувственно отнеслось к предложению Митрофана и выяснило, что епархия может доставлять на ежегодное содержание духовной семинарии около 17 т. р., о чем преосвященный Митрофан и сообщил от 10 октября 1870 года генерал-губернатору Крыжановскому. Последний, будучи в Петербурге, личным ходатайством успел поставить вопрос об учреждении семинарии в Оренбурге в такое положение, что в 1872 году последовало распоряжение св. синода о закреплении места, предназначенного под семинарию за духовным ведомством и составлении проекта семинарских зданий на 200 человек. В 1877 году, после обычных канцелярских проволочек, была утверждена смета, в 1878 году состоялись торги, причем подряд остался за известным в городе Оренбурге подрядчиком А. Беловым за сумму 283334 р. 10 к. По контракту Белов обязался выстроить семинарию к 15 октября 1880 г., но жестокий пожар 1879 заставил изменить планы, так как по случаю этого пожара была исходатайствована отсрочка постройки на год и 26 августа 1884 года последовало освящение и открытие семинарии.

Напротив духовной семинарии возвышается также обширное здание женского епархиального училища которое было открыто в Оренбурге 3 сентября 1889 года[97].

Наше описание предместий города Оренбурга закончено, теперь мы перейдем к самому городу, причем предварительно приведем несколько описаний этого города, в хронологическом порядке начиная с описания, оставленного П. И. Рычковым.

XXIX.

Мы считаем. уместным сказать несколько слов о Петре Ивановиче Рычкове, имя которого нами уже несколько раз повторялось. Рычков один из тех русских людей, которые своею деятельностью переросли окружающую действительность и работа которых даже в настоящее время вызывает удивление. Главным образом очень трудно, почти невозможно объяснить и выяснить те причины, которые влияли на деятельность этих людей. В самом деле: вот П. И. Рычков — сын купца, с молодых лет начавший работать почти исключительно по торговой части, постиг место бухгалтера в таможне, вследствие случайных обстоятельств попадает в Оренбургскую экспедицию. Здесь он делается не только опытным администратором, но — что и странно — ученым: историком, географом и до известной степени политикоэкономом. И вот как сам Рычков поясняет свою деятельность:«в жизни человеческой ничто так быстрого течения не имеет, как то время, которое при всегдашней своей перемене все за собою влечет, а позади себя ничего более не оставляет, как одну обнаженную память; но и сия, если не будет подкреплена писанием, время от времени помрачается и приходит в забвение... Наше настоящее время от того же источника происходит и к той же вечности течет, как и прошедшее и мы, за оным непрестанно следуя, к такому пределу приблизимся, от которого наконец в неизмеримую пучину вечности зайдем и так удалимся, что и наше, то есть нынешнее время за древнее будут признавать. По словам Соломоновым: род минует и род преходит, а земля во веки стоит. По сим начальным и основательным причинам, яко же и от бесчисленных примеров, можно с довольным доказательством сказать что о новой нашей Оренбургской губернии, ежели о ее начале и происхождениях не останется достоверного писания, в следующих веках такое же забвение или неосновательные мнения могут происходить, а особливо в рассуждении города Оренбурга, о котором со всякою несомненною надеждою возможно сказать, что он со временем знатнейшим городам не уступит и подаст причину о начале его любопытствовать».

Итак, побудительным импульсом к деятельности было для П. Рычкова желание сохранить для потомства верные сведения о той местности, в которой Рычкову пришлось работать; Рычков подчеркивает, что его работа будет не для его времени, он не ожидает успеха у современников, он прямо говорит: «сие о начале и состоянии Оренбургской губернии известие поныне так еще общее есть, что некоторые, уведав, одно о том рассуждают и говорят, яко бы в нем, как ведомом, настоящей потребности ни мало нет». И не смотря на такое общее мнение Рычков все таки продолжает свою работу.

И что всего страннее — Рычков явился не исключением, наоборот, при начале нашей умственной деятельности появился сразу, как бы целый кадр работников одного направления с Рычковым. Вот Иродионов священник города Троицка издает «Известия исторические, географические и политические до города Троицка касающиеся» (1778) [(моё прим. Возможно, у Столпянского ошибка, т. к. Пётр Иродионов — священнослужитель Русской православной церкви, служивший в городе Торопце, известный как автор книги «Исторические, географические и политические известия до города Торопца и его округа касающиеся» (СПб., 1777; СПб, типография Академии наук, 2 изд. 1788, тираж 600 экземпляров), написанной на основе материалов из Российских летописей и достоверных свидетельств)], Засецкий собирает известия о городе Вологде (1780), прокурор верховной расправы Сергей Ларионов описывает «Курское наместничество в древних и новых разных о нем известиях (1780), Зиновьев делает тоже о городе Казани (1788), Ильинский выпускает в свет 6 частей описания Пскова (1790), Архангелогородский гражданин Василий Крестинин «начертает» историю города Холмогор. Словом, та же деятельность, которой посвятил себя Рычков, обнаруживается при начале нашей умственной жизни во многих углах и закоулках нашей родины. Наконец, появляется Николай Новиков, который сознательно объединяет всех этих работников, который ставит издательскую деятельность прямо на недостигаемую высоту.

И что же в результате?.. — В результате наступает 19-й век, труды предшествующих деятелей забываются; на смену им не являются другие деятели; наука, принявшая при своем появлении в России правильное направление, искажается, делается достоянием слишком ограниченного класса людей —  и проходит более ста лет, пока начинают извлекать из архивов труды людей, пользоваться ими и лишь тогда, когда на западе появился новый метод, новые взгляды. Оказывается на проверку, что то, что на западе открыто сравнительно недавно, так называемый «натуральный метод исследования» предугадывался у нас нашими предками и проводился ими в жизни. Но потомки не могли воспользоваться плодами работы, считали ее за нестоющую внимания.

Таким образом деятельность Рычкова была не одинокою. Рычков явился одним из первых работников по изучению родной страны и надо отдать ему справедливость от Рычкова критического отношения, он не мог подвергать свою работу он производил чрезвычайно добросовестно, стремясь сообщать или только те факты, очевидцем которых он был сам, или которые он мог проверить по документам. Конечно, нельзя требовать документы анализу, не мог отделить общего от частного и дать не только пересказ событий но и полную картину жизни. Для последнего еще не наступило время. И поэтому все те труды Рычкова, в которых он пытался обосновать известные положения, не выдерживают на наш современный взгляд критики — но смотря на работы Рычкова, как на материал, как на первоисточник мы должны признать за ними громадное значение.

Без них мы не имели бы таких полных и точных сведений о начале существования города Оренбурга, тем более, что большинство актов и документов того времени пропали безвозвратно[98].

От невольного и необходимого отступления переходим к дальнейшему изложению, а именно к описанию города Оренбурга, оставленному нам П. И. Рычковым[99]: «для въезда и выезда имеется четверо ворот, называемых: первые Сакмарские, потому что стоят к стороне Сакмары реки, прямо от губернской канцелярии по большой губернской улице; другие Орские для того, что сквозь их лежит дорога в Орскую крепость; третьи Яицкие к реке Яику; четвертые Самарские (Чернореченские) посему, что на Самарскую дистанцию и к городу Самаре зимняя дорога туда лежит. Домов всякого звания людей, а по большей части служивых, воинских и статских чинов внутри и вне города построенных, по переписи по нынешний 1760 год (кроме помещающихся за городом землянок) 2866. Знатные улицы внутри города именуются: первая Губернская, потом Орская, Яицкая, Пензенская, Самарская, Гостинная, Петропавловская. Троицкая, Воскресенская, Посадская, Садовая, Нижняя, Комисская, Преображенская, Успенская, Артиллерийская, Уфимская и Николаевская ».

Ворота в городе сохранились, конечно, вплоть до уничтожения крепости и крепостного вала. В последующее время Самарские ворота получили название Чернореченские, Яицкие — Водяные и помещались они первые около нынешней Чернореченской площади, вторые по Водяной улице. Городской вал шел приблизительно по Безаковской улице. Сакмарские ворота были близ нынешнего окружного суда, Орские около казачьего штаба.

Современному жителю города Оренбурга про бывшие когда-то крепостные ворота должна напомнить калитка, находящаяся в настоящее время напротив дома казенной палаты, на берегу реки Урала при спуске к живому мостику. По всей вероятности многие из жителей Оренбурга смотрели с ужасом на архитектуру этой калитки и задавали себе вопрос, да почему же не уберут этих уродливых статуй с отбитыми носами? А между тем эти статуи заслуживают большого внимания со стороны оренбуржца — позволим себе напомнить их историю[100].

В 1755 году прекратился благодаря энергическим мерам бунт, начатый башкирцем Алаевым. По окончании бунта Неплюев отправил в Петербург своего сына Николая Ивановича с изложением всего хода дела во время бунта. Императрица Елизавета Петровна, выслушав от Неплюева доклад лично, во время аудиенции, между прочим, пожелала, чтобы в Оренбурге выстроены были лицом на киргиз-кайсацкую степь каменные ворота с арматурою в виде своего Высочайшего подарка Ивану Ивановичу Неплюеву и городу Оренбургу. И вот благодаря этой то Высочайшей воле, Неплюев и распорядился построить в Оренбурге, в 1755 году каменные ворота, поставить их на водяных воротах городского вала лицом на киргиз-кайсацкую степь или к меновому двору. Потом ворота эти были перенесены на Сакмарские ворота и наконец попали они на свое настоящее место. Ворота эти каменные, шести аршин ширины, трех с половиною высоты, боковые столбы сложены из кирпича и оштукатурены, перекладина над воротами деревянная, сверх ворот на перекладине, между маленькими, четырехскатными крышами над столбами, утвержден ребром плоский белый камень, на коем высечены арматурные украшения, состоящие из знамен с древками, ружей, секир, ядр, барабанов, сигнальных рожков, задних частей орудий, которые окружают государственный герб. В середине герба снизу поставлены переплетенные инициалы И. Р. Е. и под ними год 1755. Инициалы означают Императрица Российская Елизавета. Кроме этих украшений, в углублениях-нишах столбов с лицевой стороны поставлены два ангела держащих по щиту, копью и пальмовой ветви. Ангелы высечены из белого камня и скорее похожи на каменные бабы, находимые в степи, чем на ангелов.

Вот каково происхождение стоящей ныне у палаты калитки.

Крепостные ворота были каменные, сводчатые, на них вместо земляного бруствера были расположены каменные стенки, через ров против каждых ворот устроены деревянные мосты. Вечером эти ворота запирались и таким образом из города не выпускали, а у приезжающих в город спрашивали паспорта.

У каждых ворот города, несколько выступая из линии домов, стояла каменная кардегардия — караульный дом. У Сакмарских ворот кардегардия находилась на месте нынешней инженерной дистанции, последняя была несколько подальше. Кардегардии были каменные одноэтажные здания с деревянною платформою по фасаду и будкою, в которой помещался часовой. Улицы около кардегардии, как и следовало ожидать, были переграждены пестрым шлахбаумом. Рядом с кардергардией помещались и питейные дома: Сакмарский на углу нынешних Инженерной и Успенского переулка, он один отошел несколько от кардегардии — вызывалось это обстоятельство тем, что рядом с кардегардией были постройки инженерного ведомства, поэтому и отнесли этот питейный дом несколько подальше. Но все же соседство, как оказывается, было неприятное и неудобное.

Именно, в 1838 году командир Оренбургской инженерной команды подполковник Фосс взошел к графу Перовскому с следующим рапортом[101] : «Между инженерными мастерскими и двором инженерным существует питейный дом, в который люди военно-рабочей 35 роты при выходе на работы и ухождении с оных безпрерывно ходят и в течение дня перебывает в оном почти вся рота, через что люди сей роты расстроились до такой степени, что с трудом можно отвращать это зло, да и сверх того делается остановка работ в означенных мастерских. Во избежание чего я всепокорнейше прошу Ваше Превосходительство не оставить приказать кому следует этот питейный дом сломать и перенести в другое место».

Несмотря на указание подполковника Фосса, что вся рота расстроилась, ответ от графа Перовского был неутешителен, оказалось, что «за силою состоявшихся на питейный откуп условий, как на настоящее, так и на будущее с 1839 года четырехлетие перенесение питейного дома на другое место невозможно».

Соседство кардегардий, питейных домов и выездных ворот делали то, что каждый выезжающий и приезжающие не могли миновать питейного дома, на котором в то время была лаконическая вывеска «государственный герб», а из питейного дома легко было угодить в кардегардию.

Мы удалились несколько от нашей цели — возобновить в памяти читателя описание Оренбурга, сделанное Рычковым, но чтобы не возвращаться при дальнейшем изложении к описанию прежних крепостных ворот и неизбежных их спутников кардегардий и питейных домов, скажем несколько слов о дальнейшей судьбе их.

Ворота, конечно, исчезли вместе с исчезновением вала в 1862 году, кардегардии и питейные дома существовали на своих местах гораздо дольше.

Когда была уничтожена питейно-откупная система, эти дома подлежали продаже, а земля, находящаяся под ними, должна была отойти в собственность города. Город сперва согласился на покупку питейных домов[102], их в то время было 7 и носили они следующие названия: Госпитальный, он помещался на базарной площади, Чернореченский, Водяной, Сакмарский, Орский — у ворот тех же наименований, Своекоштный — угол Троицкой и Торгового переулка, Канонирский — угол Водяной, и Атамановского переулка. Но началась переписка о возможности этой покупки, о ее условиях и когда, наконец, дело было разрешено, прошло пять лет и городской архитектор, свидетельствуя эти постройки, дал о них следующий отзыв: «сложенные из слабо обожженного кирпича, на дурных фундаментах, каменные стены этих домов местами дали осадки, отчего в стенах образовались значительные трещины, в особенности в углах зданий, при коих с лицевой стороны кирпич сильно выкрашивается от давления стен, начинающих клониться в одну сторону: все имеющиеся при домах деревянные части строений, как-то: крыши, оставшиеся местами полы, потолки, двери, оконные рамы и т. п. за немногим исключением сгнили и сделались негодными; печи и дымовые трубы ветхи и частью разрушились; все дома имеют, кроме того, безобразный внешний вид».

Весьма естественно, что при подобном отзыве город не рискнул приобрести в собственность эти казенные постройки, как предполагал раньше, и они были проданы на снос, а освободившуюся из под них землю раскупили у города соседи для прирезки к своим дворовым местам или, как это было при Своекоштном питейном доме, часть места отошла под улицу для урегулирования ее ширины.

Точно также было и с кардегардиями, только на одну из них, находящуюся при Орских воротах, обратил внимание председатель физико-медицинского общества и просил военное начальство уступить ее обществу для устройства в ней лечебницы. Но инженерное начальство нашло, что означенная кардегардия может понадобиться для устройства карцеров, потому и отказало физико-медицинскому обществу в его просьбе. Карцеров, как и следовало было ожидать, не устроили, ибо эта кардегардия находилась слишком далеко от казарм и при устройстве карцеров пришлось бы в ней содержать отдельный караул. Затем кардергардию снесли за ненадобностью.

При продаже поступивших в собственность города участков земли из под кардегардий разгорелись как и должно было ожидать страсти и аппетиты. Но одно где из свободных мест предъявили желание: один из мещан г. Оренбурга, так как место из под питейного дома находилось как раз позади его дворового места и как маломерное должно было перейти к одному из соседей и гласный думы протоиерей Семенов. Последний хотел приобрести это дворовое место для духовного училища для постройки амбаров и холодных построек. Дума продала место мещанину и гласный думы протоирей собора обиделся, написал на журнал думы особое мнение. На мнение, по обыкновению, не обратили внимания, но протоиерей не успокоился и обратился с жалобою к губернскому прокурору. От последнего пришел запрос в Оренбургскую думу и последней пришлось давать объяснения.

Такова история учреждений старого доброго времени, тех учреждений, без которых не мог обойтись ни один город, ни одна крепость.

Но возвращаемся к описанию Рычкова. Из приведенного последним списка улиц мы видим, что большинство улиц сохранило свое название и до сих пор, некоторые улицы изменили свое название только отчасти, например Гостинная стала Гостинодворской, а многие и исчезли вовсе например Пензенская, Садовая и прочие.

Вообще, надо сказать, что городское управление города Оренбурга обращало большое внимание на название улиц, так 8 марта 1879 года дума рассматривала составленный управою список улиц, причем многие улицы, имевшие неблагозвучное название были заменены другими, более благозвучными. Кроме того неоднократно дума постановляла, желая почтить память какого либо выдающегося деятеля, назвать его именем ту или другую улицу. Так после отъезда из города генерал-губернатора Безака, появилась Безаковская улица, в честь двух других военных губернаторов появились Неплюевская и Эссенская, наконец при чествования столетия памяти со дня рождения А. С. Пушкина появилась Пушкинская набережная, представляющая из себя, действительно лучший уголок города. Но, конечно и до сих пор, в городе существуют и Косушечный переулок и Слепогузовскии и Поцецуевская улица, названные или от имени первого обывателя этих улиц или от каких либо заведений, ютящихся в старое время на на них — Косушечная, например, от значительного числа питейных домов.

П. И. Рычков указывает, как было видно из приведенной выше цитаты, что в Оренбурге, внутри и вне города, по переписи 1760 года, было 2866 домов.

Эта цифра наводит на некоторое сомнение, она через чур велика и вот на каком основании.

В положении о застроении города Оренбурга после пожара 1786 года мы читаем, что мест, отведеных под постройку домов в Оренбурге значилось всего лишь 414, далее в именном списке домовладельцев г. Оренбурга, составленном 15 мая 1836 г. опять таки имеем всего лишь 558 домовладельцев, наконец в списке домов от 1797 года значится, что в первой части Оренбурга домов 358, а во второй — 524 всего же в городе 912 домов[103]. Бесспорно, пожар 1786 года истребил почти все постройки города, но все же не могло сразу уменьшиться число домов так значительно. По всей вероятности П. Рычковым увеличено число домов —  других данных для проверки его цифр мы не имеем и потому высказываем только догадку.

Продолжаем выписку из Рычкова: «Церквей во всем городе и с теми, что за городом в Казачьей слободе и за Яиком, на Меновом дворе девять, из которых две соборные, первая во имя Преображения Господня, вторая Введения Пресвятыя Богородицы, а третья приходская на главной улице, при въезде в город во имя святых апостолов Петра и Павла каменные и со сводами, для их пространства и изрядной архитектуры достойны особливого примечания; наипаче же первая, яко главная, украшенная преизрядным иконостасом и богатою же церковною утварью, покрыта она вся белым листовым железом, а куполы, как на церкви, так и над колокольнею вызолочены. Публичные каменные строения: во первых губернаторская канцелярия о двух этажах, из которых нижний этаж для архива и денежной казны сделан со сводами. В рассуждении сего здания можно сказать в прочих губерниях для такого канцелярского правления лучшее где либо находится. По ней губернаторский дом, который ныне состоит еще из двух флигелей (однакож около 20 покоев имеет); к настоящему дому сделан только фундамент и когда-б он по назначенному плану и фасаду отделан быть мог, то б достойно было почесть его между лучших строений в резиденциях Императорских имеющихся. Цейхауз и артиллерийский двор достойны особливого примечания. Полицейская и Корчемная конторы, под которыми для привозимого на Оренбургские кружечные дворы вина сделаны большие выходы со сводами. Почтовый и аманатный двор, где для приезжающих штаб и обер офицеров изрядные покои сделаны. Гаупвахта о средине самого города с несколькими покоями, под которыми сделан купол, где и стоят и боевые городские часы с небольшими колоколами, а наверху ее государственный герб. Гарнизонная и полковая канцелярия, аптека и госпиталь с принадлежащими к ним казарменными каменными же зданиями (при чем доктор, аптекарь и лекарь и несколько подлекарей и учеников содержится), також провиантские и соляные магазины, для которых подведением губернской канцелярии особые конторы учреждены. Для купечества внутри города — построен каменный гостинный двор, четвероугольный. которого длина по большой улице, называемой губернской 104 сажени с полуаршином, а ширины 94 сажени; лавки все внутри двора со сводами и с навесом, так что никакая погода торгующих тут не беспокоит, и у каждой лавки подземные затворы. Всех лавок и анбаров считается 150 для въезда и выезда сделаны с двух сторон на самой середине ворота, из которых над первыми, кои от большой губернской улицы для купечества церковь с изрядными украшениями во имя Благовещения Пресвятыя Богородицы, а над другими сделана с куполами колокольня. Среди оного двора построена каменная таможня о четырех покоях, между которыми пространный паккауз, где для всякого развесу устроены весы, все оное строение покрыто листовым железом и вычернено смолою. При сем же гостинном дворе бывает повседневный базар и ставятся приезжающие из уездов с хлебом и со всякими харчевыми и прочими припасами».

Таково описание, оставленное П. Рычковым. Прежде всего бросается в глаза та наивность, с которою Рычков восхваляет свой город — здание (дом губернатора, например) еще не построено, а Рычков утверждает, что, если оно еще будет построено, то его «достойно было почесть между лучшими строениями в резиденциях Императорских находящихся».

Конечно, описание Рычкова не может быть принято вполне на веру, но оно во всяком случае дает понятие, что за 17 лет своего существования Оренбург застраивался с лихорадочною быстротою. Так например в грамоте епископа Луки Казанского от 31 мая 1750 года читаем[104]: «велено, по представлению оной губернской канцелярии, вместо имеющегося ныне при Оренбурге прежде сделанного плетнем из хворосту и обмазанного глиною гостинного двора, построить вновь новый каменный гостинный двор, который за помощью Божиею строением нынешнего лета начался и производится»...

Таким образом в течении десяти лет был выстроен гостинный двор.

Но злой рок преследовал Оренбург. Подошли тяжелые годины Пугачевского бунта, исчез с лица земли казачий форштадт, а тут настал 1786 год и Оренбург весь выгорел.

Тогда решено было вновь распланировать Оренбург, для этого выработали особое положение о застроении города. По этому положению «под каждый дом лучших купцов и дворянского достоинства людей назначил я, — пишет Игельстром,— места по улице по пятнадцати а в глубину квартала на тридцать сажень; мещан же, разночинцев, служащих солдат и приказных служителей по улице на двадцать, а в глубину квартала на двадцать четыре сажени, а для сего, по исчислению обширности места под строение в оном публичных разных строений назначивается после пожара в целости оставляется сорока пять домов, для построения вновь назначиваемых сорок четыре места, для партикулярных домов, оставшихся после пожаров и построение вновь назначаемых мест триста двадцать пять, а всех публичных и партикулярных уцелевших от пожаров и под вновь назначаемые дома мест четыреста четырнадцать[105].

Итак от пожаров уцелело только 45 казенных построек, все остальные сгорели. Из списка предназначенных к постройке казенных домов видно, что сгорели: генерал-губернаторский, обер-комендантский, инженерный, пограничной экспедиции и суда, верхнего земского суда, двух нижних расправ, нижнего земского суда, губернского магистрата, городового магистрата, почтового двора, аптеки, гофшпиталя, обер-комендантской канцелярии, гарнизонной школы, четырех батальонов, острога, провиантских и соляных магазинов, казначейства, управы благочиния, съезжих. Словом, сгорели почти все казенные постройки. И хотя для них были отведены места, но постройки их очень и очень замедлились. Большинство из них было выстроено в 30—40 годах следующего столетия при губернаторе Перовском. По крайней мере, когда в 1796 году совершился перевод губернских учреждении из Уфы в Оренбург, то для них не нашлось помещений. Так мы читаем в описании того времени[106]: «губернатор, по своем прибытии, скоро убедился, насколько эти здания (т. е. предполагавшиеся для помещения присутственных мест) от долговременного построения, сухости и гнилости были не прочны и совершенно негодны к употреблению, так как местами уже приходили, в развалины и угрожали падением. Кое-как годными признаны были только два строения — дом прежней губернской канцелярии и бывший губернаторский дом. Но в здании бывшей губернаторской канцелярии были такого рода ветхости, как сгнившие в некоторых палатах и нагнувшиеся, а в других висящие потолки и полы, угрожавшие падением. Существовало еще какое то казенное здание, именуемое Диван и стоявшее тогда в полуразрушенном виде, с провалившимися полами и потолками и совершенно без признака крыши. В таком же худом состоянии были и те казенные здания, какие находились и в ведомстве военного управления, как то: казармы оренбургского батальона, кардегардии и другие мелкие строения, меновой двор, гостинный двор».

Картина, как видим, печальная. Приводиться в порядок Оренбург стал только при графе Перовском.

Но возвратимся к рассмотрению того положения, которым надо было руководиться при построении вновь города Оренбурга. Мы видели, что под частные постройки должны были быть отводимы места двух категорий — первые 15x30 саж., вторые 12x24 саж. — таких мест было отведено 414.

Весь город надлежало разделить на две части и шесть кварталов, улицы по городу расположить «сколь можно держаться старого плана», а где встречается кривизна и прочие неудобства, там назначать новые улицы, старые же уничтожать по возможности. Но предполагая такую меру, составители плана не забывали и обывателя. При уничтожении старых улиц надо было наблюдать «чтоб стоящие по линиям хорошие дома во избежание хозяевам их убытка от перенесания избавлены были».

Улицы должны были иметь ширины 12 сажен. Далее надлежало в городе оставить «три большие площади, первая в средине города «плац-парадная», вторая торговая, позади Гостинного двора, противу Чернореченских ворот, для продажи съестных припасов и привозимых досок, лубьев, дров и прочего, также для постройки на оной из досок лавок для произвождения хлебного торгу и третий от Орских ворот направо против Артиллерийского пушечного двора для продажи привозимого сена». Из этих трех площадей остались две, третья против артиллерийского парка скоро была застроена. Вообще инженерные офицеры «должны были разбить улицы и не только на тех местах, где улицы получают по линии своей переломы вехи на столбах ставить но и промежу оных угольных всех от ста до ста саженей по обеим сторонам улицы такие же вехи поставить, укрепя их, чтобы оные никогда свалиться не могли и полиции наблюдать, чтоб сии вехи никем свалены не были, а ежели кто осмелится оные снять, то тех брать в полицию и поступать с ними, яко с, противляющими законам, хозяев, на чьих местах вехи поставляются обязать подписками, чтобы они сберегали их в целости».

Разбив таким образом городские улицы и площади, указав каждому обывателю место, где он должен строиться, составители плана сочинили правила, как обыватель должен был строить дома. Прежде всего было указано при раздаче под дома мест наблюдать, чтобы «домы для житья в них самих хозяевам принадлежащия строения располагаемы были по обеим сторонам передней, а службы их задней улиц». Далее были сочинены фасады домам какие мог строить обыватель: таких фасадов было сочинено достаточное количество, а именно четыре фасада для домов каменных, 5 фасадов для домов деревянных на каменном фундаменте, 6 фасадов домов «самой меньшей пропорции деревянных» и 7 фасадов домов военно-служащих нижних чинов. Затем «всякого хозяина двор от дому до другого дому по улице обнести оградою решетчатою подобно ограде около загородного генерал-губернаторского дому состоящей, но только не на каменном, а на деревянном фундаменте, а какой оную пропорцию иметь всякому хозяину должно от управы благочиния дать образец, внутри же квартала дозволяется всякой двор оградить плетнем с обеих сторон глиною обмазанным». При этом необходимо было наблюдать, чтобы деревянные дома строились друг от друга в расстоянии семи сажен. И наконец: «желающих строиться, обязать подписками, чтоб они строения их производили по данными им планам, фасадам и в положенные строениям: каменному — пятилетие, а деревянному —  трехлетние сроки оные кончали, планам же, фасадам должны быть всегда за подписанием определенного к наблюдению за строением инженерного офицера и господина обер-коменданта, с коих при повелении его обер-коменданта отсылать такия же арегиналы [107] и за подписанием вышесказанных особ в управу благочиния, дабы она бдение имела, чтоб строение происходило точно по данным планам, фасадам, а ежели она найдет противу фасадов на плане назначенных в строении какую нибудь перемену, то оное строение должна остановить и о том донести господину обер-коменданту, дойдя наперед до истины с свидетельствованием того определенным инженерным офицером». Следует указать еще и на то обстоятельство, что для различных слоев населения города были отведены особые кварталы, так «при разделении города: 1) инженерным, артиллерийским и прочим сего рода нижним чинам расположение назначить между пушечного и инженерного домов (т. е. нынешние кварталы, ограниченные Орской, Инженерной, Николаевской и Преображенской улицами), 2) гарнизонным же солдатам в кварталах около казарм назначаемых (между Николаевской, Безаковской, Водяной и р. Уралом) 3) азиатам под строение отвести особый квартал и в нем небольшую квадратно на тридцать сажень для построения мечети площадь (между Эссенской, Водяной, Николаевской и Введенской), оренбургского казачьего полка для чиновников квартал под № 32 (между Эссенской, Водяной, Николаевской и Преображенской). И только после этой разбивки города надлежало: «затем в прочих кварталах места раздать штаб и обер офицерам, дворянам, купцам и мещанам».

Вот по какому положению должен был возродиться Оренбург точно феникс из пламени. Постараемся теперь на основании тех мелких черт, подробностей и указаний, которые мы только что привели, нарисовать общую картину, если так можно выразиться возрождения города Оренбурга и потом сравнить ее с тем, что было на самом деле.

Правильные, широкие в 12 сажень ширины улицы или идут параллельно или перпендикулярно. Посреди города обширная плац-парадная площадь. Кроме того на двух противуположных концах у двоих ворот точно также большие площади. Все дома имеют однообразный, красивый вид, делясь на несколько типов, смотря по величине и по материалу, из которого они построены. Дома не ютятся друг около друга, а отстоят на приличном интервале; лачужек, построенных без соблюдения архитектурных правил, вовсе не видно. Дворы по улицам и сады обнесены однообразною довольно изящною оградою. Все стройно, красиво и все подходить под известную мерку, не режет глаз и во всем виден порядок и надзор.

Такая картина воссоздастся, если мы мысленно повторим все те указания, которые давались бароном Игельстромом. Не забудем и того, что кроме главного начальника края, наблюдали за постройкою инженерное начальство, обер-комендант, полиция, управа благочиния, что жители давали подписки во исполнение всех изданных правил.

И что же на самом деле? Обратимся еще раз к цитируемой нами работе Н. Н. Ардашева «К столетнему юбилею Оренбургской губернии»; здесь мы найдем указание нового оренбургского губернатора Баратаева, какие постройки он встретил в г. Оренбурге по своем прибытии: земляные хижины, на поверхности оной самолепные, равное наименование порядочным домам званиями имеющими[108]. А вот и еще другое архивное описание, относящееся к более позднему времени, именно к 1827 году[109]: «Градская полиция через чиновников своих по несколько раз подтверждала жителям г. Оренбурга тем, которые имеют дома ветхие и назначенные к сломке, чтобы они во избежание могущего произойти вреда от чрезвычайных в оных ветхости в нынешнее летнее время вышли из них и заблаговременно приготовили бы себе к зиме жилища, для чего от полиции у них отпечатаны печи, но они живут и готовят у других». С таким рапортом полициймейстер обращался к губернатору Эссену.

А вот и описание некоторых особенно примечательных домов, почерпнутое из того же рапорта.

Пример первый: дом во второй части с давнего времени строенный, по местам обвалившимся, со всеми потолками поддерживается подставками, в средине стены к улице проезжей с верху от гнилости бревна переломались, стропила ж крыши более двух лет с тесом истреблены, с одной стороны осталась только крыша, которая от малейшей бури грозит падением.

Пример второй в той же части: изба науличная хотя без подпор и подставок в средине, но весьма наклонившаяся в надворную сторону и поддерживается только надворным столбом, с давних лет строенная и делает улице безобразие.

А вот третий пример из первой части: изба подвергается падению так, что наружная стена давно бы вывалилась, если бы не поддерживали подпоры.

Не в лучшем положении были и казенные здания. Выше мы приводили описание почтовой конторы, а вот описание уездного суда: уездный суд с давнего времени помещается в казенном каменном здании, которое по многим недостаткам и невыгодному внутреннему в нем расположению, по неимении присудствующей (т. е. комнаты для заседания) неудобен для присудственного места, в окнах его ни снаружи ни внутри нет деревянных ставней; комнаты расположены дурно, нет места для удобного хранения дел, нет кладовой, печи пришли от времени и употребления в ветхость.

Описание других присутственных мест и частных домов будет почти одинаково: всюду хаос, разрушение, всюду жалкие развалины. Таким образом действительность совершенно нe походила на те предрасположения, которые составлялись в различных канцеляриях и составлялись как будто с знанием дела, согласуясь с условиями местной жизни. В этом заключается очень интересная подробность, характеризующая вполне нашу жизнь и ее развитие.

XXX.

В настоящее время мы считаем уместным познакомить еще с несколькими описаниями, сохранившимися от прежних времен, Вот как описывает, конечно, на немецком языке свои первые впечатления от города Оренбурга доктор философии Федор Иванович Базинер, посетивший город Оренбург в 1842 году[110]: расположённый на высоком правом берегу р. Урал, Оренбург еще издали кажется путешественнику приветливым городом, да и вблизи сохраняет это впечатление. Почти за пол версты от крепости начинаются справа по дороге первые дома предместья в два ряда один за другими (это старая слободка). В переднем ряду, близком к дороге, выделяется сперва агрономическое училище, основанное Перовским, почти непосредственно к нему прилегает военный госпиталь большое двух этажное здание которого передним фасадом обращено к воротам, через которые по этой дороге въезжаешь в город; на этом оканчивается первый ряд домов и немножко далее, тоже параллельно дороге виднеется второй ряд. Хотя глаз приятно отдыхает на этих скромных приветливых домах, но он невольно отвлекается на левую сторону, где одно отдельно стоящее грандиозное здание своею редкою и чудною постройкою приковывает его. Фасад этого здания, украшенного на каждом углу двуми башенками, прерывается широким промежутком, занятым круглою мечетью и минаретом из изразцов. Это тоже постройка Перовского и называется она башкирским караван-сараем, хотя здесь торговли не производится, а помещается башкирское управление. Через маленький каменный мост, переброшенный через сухой ров, окружавший крепость, Базинер въехал через Сакмарские ворота в крепость. На несколько минут его задерживает караул, записывающий паспорт проезжающих: миновав заставу, он въезжает на широкую прямую главную улицу Оренбурга, делящую город почти на две равные части; перед его глазами мелькают вперемежку красивые деревянные и каменные дома, большей частью одно этажные, а иногда и двух этажные; эти дома большей частью окрашены в белую, серую или желтую краску, широкие улицы большею частью параллельные или перпендикулярные к главной придают городу приветливый вид. Считая с предместьями, считается в городе 83 улицы, из которых вымощена и то весьма печально только одна Водяная, но благодаря редким дождям и песчаному климату, меньше приходится страдать от грязи, чем от пыли, которая всюду проникает. Однако в начале весны и позднею осенью попадаются места и в особенности базарная площадь и местность к ней прилегающая, которые делаются недоступными для всякого, носящего европейскую обувь. Базар находится в западной части города, сейчас же за гостинным двором, и занимает здесь квадратное пространство; с трех сторон он окружен каменными рядами лавок, а с четвертой — заднею стеною гостинного двора; вдоль нее помещается ряд маленьких деревянных лавочек, принадлежащих отчасти русским лавочникам, отчасти немецким колонистам. В северном ряду торгуют посудой стеклом, колониальными товарами, в западном ряду — железом, в южном — кожами. Из-за южного ряда выглядывает здание Неплюевского кадетского корпуса. Кроме этих лавок на площади расположились со обоими столами меняла, маркитантки, ветошники, продавцы овощей. Здесь же торгуют киргизы, башкиры кошмами, кожами, разложив свой товар на земле. Своей южной стороной гостинный двор прилегает к месту для парадов, которое окружено зданиями думы, домом для генералов, вторым эскадроном Неплюевского кадетского корпуса и манежом. Перед двумя последними зданиями находится фонтан, но его, также как и находящийся на базарной площади открывают лишь по воскресениям и праздничным дням. Главное процветание города зависит оттого, что город скорее похож на колонию военных и чиновников, чем на буржуазный город; этот то многочисленный элемент и способствует оживленной торговле и цветущему виду города, без него, город, предоставленный самому себе, поблек бы скоро, как степное растение».

Из этого описания очень важны для нас последние строчки. Немецкий доктор, привыкший видеть буржуазные города, был поражен видом Оренбурга, представляющего из себя город военных и чиновников.

Для полноты картины, изображающей город Оренбург в конце 30—40-х годов, позволим себе привести подробные выписки из воспоминания старожила «деда — Ц»; под этим псевдонимом скрылся небезызвестный местный деятель Циолковский. Вот что он пишет в своих воспоминаниях[111]: «Оренбург настоящий и Оренбург 30-х годов не имеет ничего, даже приблизительно похожего; тогда он изображал из себя какую то душную коробку, бока которой составляли крепостные стены. Ни улицы, ни дворы не мелись, не чистились; по городу безпрепятственно прогуливались гуси, коровы, свиньи; полиция состояла из полицеймейстера и нескольких инвалидов, городское хозяйство велось по домашнему, без отчета и учета; земская полиция была полная и безконтрольная хозяйка в уезде. Уездный суд имел грязный и неопрятный вид; каменных зданий было только семь; большую часть построек составляли 2-х и 8-х оконные лачужки, сильно покривившияся и до половины окон ушедшие в землю. Старая слобода была невелика, новая — еще не существовала; город оканчивался теперешним зданием окружного суда, тогда занятого военною арестантскою ротою, далее шла степь, вдали которой виднелся госпиталь, нынешний архиерейский дом, и маячная гора. Садов, скверов и бульваров в те времена в Оренбурге не существовало, да и разводить их негде было, потому что на единственной в городе площади, против нынешнего театра и гимназии, где теперь скверики, производились каждое воскресение и табельные дни разводы и парады. Любители природы и прогулок после заката палящего солнца выходили на крепостной вал и там оставались до глубокой ночи. Один из доморощенных баталионных пиит этого времени посвятил прогулкам этим длинное стихотворение, начинающееся следующим образом:

Солнце скрылось за горами,

Виден месяца восход,

Свитый мрачными тенями

Тихий вечер настает.

В крепостных стенах спокойно.

Шум дневной уж умолкал,

И вот чинно, плавно, стройно

Выступают все на вал.

Приведенные нами выше описания Оренбурга в различные эпохи его существования необходимо подкрепить цифровыми данными, характеризующими рост города, — К сожалению, этих данных слишком мало, они отрывочны. Статистики мы вообще не любили и она у нас почиталась за зловредную науку, недаром же великий сатирик земли русской выразился, что «заниматься статистическими исследованиями означало отправиться в столь или нестоль удаленные места по административному приговору».

XXXI.

Собранные нами немногочисленные статистические данные мы могли сгруппировать в четыре таблицы: 1) таблицу движения народонаселения города Оренбурга, 2) таблицу имеющихся в городе домов, 3) таблицу оценки недвижимого имущества города Оренбурга и 4) таблицу роста доходов и расходов города Оренбурга[112].

Для сравнения нам придется взять 1840—41 год и 1905—6, как имеющиеся во всех таблицах, т. е. главные наши выводы будут касаться последних 60—70 лет существования города Оренбурга. Мы видим, что

Таким образом, за означенный период времени население увеличилось почти в 10 раз, доходы города возросли почти в 70 раз, а расходы более чем в 150 раз, оценка городского имущества увеличилась в 20 раз, число домов — в 4 раза.

Рассматривая таблицу народонаселения, мы видим, что рост его шел сравнительно скачками и кроме того, значительное погодное увеличение числа населения, например 1893 и 1892 года, когда за год народонаселение увеличилось на 11.656 человек, ясно показывает, что мы должны придти к убеждению, что колонизация города не прекращается до нашего времени и что увеличение числа населения города объясняется главным образом не естественным приростом, а почти исключительно пришлым населением.

История российских городов все еще не имеет своего историка, между тем российские города сильно отличаются от городов западной России: их жизнь, развитие вызывалось совсем иными причинами, иначе характеризуется, и Оренбург в этом отношении являет из себя один из лучших примеров.

Немецкий город «Burg» являлся центром торговли и промышлености и, конечно, возникал только там, где были условия для развития торговли и промышленности.

Город Оренбург, как говорится в грамоте, данной городу Императрицею Анной Иоанновной, возник так: «Имея мы всемилостивейшее призрение и всегдашнее попечение о наших подданных прежнего башкирского народу и вновь в подданство пришедших киргиз-кайсацких, также каракалпацкой орд, заблагорассудили для лучшего их от всякого нападения охранения и защищения сделать вновь город при устье реки Орь, впадающей в Яик реку»[113].

Таким образом, в этом первоначальном государственном акте ясно указана цель основания города. Мы присоединяли к себе громаднейшую новую область — область киргиз — необходимо, конечно, было иметь опорный пункт базу, так, сказать: такой то базою и было выбрано устье реки Ори. Но как и в громадном большинстве случаев мы действовали наугад, без предварительного обсуждения, не имея достаточного количества материала, собранного на месте — и потому естественно впадали в ошибки.

Место, выбранное предварительно для города Оренбурга оказалось вполне неподходящим, оно было так глубоко в степи, что добраться до него особенно первое время было прямо невозможно. Оставленный в городе Оренбурге, теперь Орск, гарнизон в первую же зиму, чуть не умер голодной смертью и должен был уйти из крепости, причем в обратный поход зимою много солдат перемерло, а многих переколотили киргизы.

Мы начинаем исправлять нашу ошибку и переносим город ниже по Уралу, на то место, где теперь находится Красногорская станица. Но и это место оказалось неудобным и бросив начатые работы, истратив значительное количество денег, мы идем еще ниже по Уралу и в третий раз закладываем все тот же злополучный город и наконец таки закладываем основательно — так как на этом месте город Оренбург стоит и по сейчас.

Один этот факт — троекратный перенос города или вернее троекратное искание подходящего для города места достаточно характерно говорит, что у города было мало естественных данных для развития города, данные эти надо было создать искусственно.

Очень характерно описывает это создание искусственных условий развития города Оренбургский голова Горячев в своем представлении Оренбургскому военному губернатору Обручеву в 1848 году. Представление это вызвано было слухами о каком-то новом преобразовании города — в чем заключался этот административный проект, мы не могли разыскать; случайно в особом деле, хранящемся в архиве Оренбургской думы и носящем название — «бумаги городского головы» сохранился черновик представления Горячева. С ним мы и позволим себе познакомить нашего читателя:

«С полною надеждою приемлю смелость — пишет Горячев — повергнуть Вашему Высокопревосходительству от всего Оренбургского купеческого и мещанского общества покорнейшую просьбу о исходатайствовании Высочайшей милости нашему городу остаться на тех правах, какие он имеет и поныне. В совершенном убеждении, что с переименованием Оренбурга в город военный не может он принести более тех польз, какие должен приносить при теперешних правах своих; мысль эта поставляет в приятную обязанность представить в соображение следующее: Оренбург по Высочайше дарованной грамоте основан более для цели торговой с сопредельными азиатскими владениями, племенами киргиз; цель эта всегда постоянно была поддерживаема всеми предместниками Вашего Превосходительства, наконец купцам нашим были даваемы все способы [114], как к распространению торга с Бухорией, Хивой и Киргизской степью, так и к большему водворению в Оренбурге торгового класса.

В доказательство сей истины приемлем смелость в милостивое внимание Вашего Превосходительства: Его Превосходительство Петр Кириллович Эссен ходатайством своим освободил город Opeнбург от военного постоя и тем дал возможность на местах тесных хижин воздвигнуть поместительные дома, потом ходатайством с 1826 по 1831 г. Оренбургским купцам З-ьей гильдии дозволен заграничный азиатский торг на правах купцов первой гильдии; льгота эта продолжена была и ходатайством графа Павла Петровича Сухтелена до 1837 г.

Свободное сношение со степью и торговые связи расположили умы полудиких киргиз только к верноподданичеству России и к безропотному платежу кибиточного сбора, представляющаго значительную пользу.

При таком положении Оренбурга Егo Выскопревосходительство Василий Алексеевич Перовский к большему усилению способов к развитию торговли исходатайствовал Оренбургу десятилетнюю льготу с 1838 по 1848 год, по этому праву вновь приписавшиеся купцы платят в продолжение пяти лет только половинную подать и если из вновь приписавшихся выстроят новый дом, согласно положения гильдии, тогда избавляются на три года платежа полной подати, а остальные семь лет платят половину; права эти распространяются и на старожил; вследствие сего город умножился двумя третями купеческих капиталов и в таком же размере мещанскими душами, ибо в 1837 году числилось купеческих капиталов 39 и мещан 667 душ, а ныне состоит 100 капиталов и 1510 душ мещан.

Изложив Вашему Высокопревосходительству настоящее положение о городе ведомства гражданского, осмеливаемся обратить мыслею нашею ко городу ведомства военного. При отчислении города в военное ведомство должен быть от него отчислен и уезд; поэтому купец, платя в городе капитал, уже лишается права торговать в отчисленном уезде без платежа особых гильдейских пошлин тому городу, к которому будет принадлежать уезд; далее по положению Старой Руссы, город должен содержаться своими доходами, а квартирная повинность должна будет отбываться только теми деньгами, которые должно собирать с оценочного рубля с частных недвижимых имений по полупроцента; этот способ даже и с самыми городскими доходами далеко не может удовлетворять те расходы, которые потребуются по городу, следовательно, неизбежный в том недостаток каждого обывателя подвергнет лишним налогам, если не казна должна будет пополнять из своих доходов; напротив же, городские расходы с теперешнего состояния города не только не требуют никакого пособия, но еще город имеет свой запасный капитал.

Все это и в особенности непостижимое для ума нашего преобразование города устрашило купеческое и мещанское общество до того, что многие приняли твердое намерение оставить наш город и перечислиться в город гражданского ведомства; затем прочие, которые не боятся остаться, неизбежно должны будут подвергнуться стеснению в следующих обстоятельствах:

а) Купцы при малочисленности своего общества должны, без сомнения, нести городскую службу, которая отнимет у них время, необходимое для занятия торговлею, напротив иногородние купцы, при своей свободе, в менодворской ярмарке и городе одни только будут пользоваться желанными способами и выгодами торговли, а с переходом купцов в иногородние общества должны изъяться из оборотов нашей торговли и их капиталы и вместе с этим и торговое влияние азиатцев обратиться к иногородним купцам, а не к нам.

б) При теперешнем положении торга торговые дела годового оборота имеют от 7 до 10 миллионов рублей, а при раздроблении общества дойдут до самых меньших размеров.

Повергнув всенижайшее милостивому вниманию Вашего Превосходительства нужды наши, осмеливаемся покорнейше просить высокого ходатайства Вашего о сохранении при Оренбурге тех прав, которые он ныне имеет и о представлении купеческому и мещанскому обществу тех льгот, которые для них представляют существенную необходимость по своему званию.»

Означенный документ прежде всего характерен по своему изложению — мы видим, как отменно учтиво писалось почти 60 лет тому назад.

Далее проект, задуманный администрацией и как его, не без ядовитости обозвал в своей бумаге Горячев «непостижимый для ума нашего» заключался, очевидно, в том, чтобы город Оренбург сделать вполне военной крепостью. Проект — вполне измышление бюрократии, потому что, если город Оренбург и нуждался в каком либо изменении, то лишь в уничтожении крепости, которую он из себя изображал, так как крепость, действительно не имела никаких оснований для своего существования —  граница отодвинулась далеко на юг и крепость только стесняла дальнейшее развитие города, если таковое могло быть.

Наконец, в этой бумаге указано на те льготы, которые практиковались правительством, чтобы развить торговлю. Торговлю, насильственно, за волосы, если так можно выразиться, притягивали к городу.

Уже первая мера — устройство меновых дворов в Оренбурге и Троицке — сконцентрирование всей меновой торговли только в двух местах — ясно говорит об искусственности постройки города Оренбурга, дальнейшие мероприятия, указанные в записке Горячева, свидетельствуют, что привлечь торговый класс в Оренбург было очень трудно. Это самое подтверждают и те немногочисленные данные о числе купцов торгующих в Оренбурге, которые нам удалось разыскать в думских журналах.

Оказывается что купцы 1-ой гильдии появились в Оренбурге всего лишь с 1838 г., что второгильдейских купцов было тоже очень незначительное число, и что рост купечества пошел только в конце 30-х годов.

Все это ясно свидетельствует, что город Оренбург был тепличным растением и долгое время нуждался в особенных заботах и не будь этих льгот — судьба Оренбурга, конечно, малым чем отличалась бы от судьбы, например, города Орска.

Итак первой и самой главной причиною сравнительного процветания и благополучия города Оренбурга следует признать многочисленные льготы купечеству и мещанству, проживающим и привлекаемым на жительство в Оренбург.

Затем, следующем фактором в истории развития Оренбурга, бесспорно, является создание из Оренбурга особой административной единицы; до 1865 года город Оренбург был всего лишь уездным городом, но в нем имели свое местопребывание главные начальники Оренбургского края — сперва военные губернаторы, а потом генерал-губернаторы.

Вследствие этого в городе постоянно было много военных, так в 1797 году из 5441 человека жителей — военных было 4626 или 85,02 %, на купцов, мещан и прочее приходилось лишь 815 человек или 14,98 %; в 1847 году число военных равнялось 6217, что составит около 30 %.

Далее, пребывание высшего начальства безусловно вызывало жительство в городе многочисленного чиновничества. Все это, конечно, играло большую роль в судьбе города — и весьма понятно, что уничтожение в 1881 году генерал-губернаторства вызывало нижеследующие рассуждения[115]:

«История города Оренбурга и Оренбургского края ныне вступает в новую эпоху. Упразднение Оренбургского генерал-губернаторства и Оренбургского военного округа освобождает город и край от исключительных условий государственной жизни и обособленности и вводит их в общую жизнь прочих частей центральной России, связывая эти части органически с цельным. Оренбург теперь не главный город заволжских степей, а обыкновенный губернский город и край Оренбургский распадается на четыре обыкновенных губернии. Первым последствием этой меры явится, конечно, сокращение казенных затрат на дорого стоящие казенные особые учреждения. Вторым последствием будет более ровное течение внутренней местной жизни. Но самым ближайшим образом, по крайней мере на первый раз, новая мера коснется очень невыгодно местной городской торговли и установившагося общественного строя. Слишком триста тысяч рублей, составляющих содержание чинов упраздненных учреждений, оставались большею частью на месте и теперь, уплывая, посократят дела и бакалейщиков и галантерейщиков. Около 150 чинов, составляющих местную интеллигенцию, так или иначе, отъездом своим воздействуют на строй жизни нашей, без чиновников, татарски серенькой. Миллионы рублей, которые затрачены на разные казенные сооружения, оставят после себя множество пустых домов и зданий, которых и деть некуда. Словом, новая мера просто пугает, давит нас и туземцу трудно понять, как это Оренбург, от начала своего управляемый на особом праве, войдет в общую колею и заживет по новому. Обыватель готов уже вообразить, что Оренбург станет городом татарским».

Наконец, нужно указать, что к подобным суррогатам для развития города прибегают и в последнее время — так городское управление, несмотря ни на что, решило, чтобы управление Оренбург-Ташкентской дороги было в Оренбурге, и для этого уступило даром значительный кусок городской земли, не пожалев при этом уничтожить часть городского сада, на разведение которого было потрачено и много труда и много денег. Мотив — весьма простой, учреждение в г. Оренбурге управления железной дороги привлечет в город тысячу, другую новых служащих, которые должны безусловно повлиять на благосостояние города.

Таким образом ясно, что, особенно первое время, на развитие города было употреблено много искусственных мер. Естественным толчком развития города надо считать проведение Оренбург-Самарской железной дороги — Оренбург с этого времени мог более успешно заниматься экспортом. Но вместе с развитием экспорта город не замедлил воспользоваться и исключительною, опять таки искусственною мерою — он исходатайствовал обложить в свою пользу привозимые и вывозимые из Оренбурга грузы 1/4 копеечным попутным сбором. Мотивировка этого сбора вызывает улыбку. Сбор предназначался для шоссировки подъездного пути от станции железной дороги до Менового двора, так как грузы, привозимые по железной дороге, шли или на или с меновнинской ярмарки. Состояние этого подъездного пути и в настоящее время безобразно, а денег было собрано не мало.

Между тем Оренбург, являясь центром Оренбургской губернии; мог бы за последнее время развиваться естественно, если бы только появилась торговая предприимчивость. В настоящее время Оренбург стоит на пол пути между Туркестаном — центром нашего хлопка и Москвою, центром хлопчато-бумажной промышленности. Целые поезда хлопка, а в прежнее время целые караваны хлопка проходили через Оренбург, и никто не догадался часть хлопка перехватить, устроив в Оренбурге хлопчатобумажную фабрику, конечно, с выделкою главным тех изделий, которые потребляются на средне-азиатском рынке. Разговор о недостатке топлива является безусловно и, особенно в настоящее время, пустым разговором. Не говоря уже о том, что лесные богатства Башкирии вовсе не эксплоатировались несмотря на сплавные реки Сакмару и Ик — в Оренбургской губернии есть каменный уголь, правда, бурый, но деланные над ним в средине 80-х годов испытания показали полную его пригодность, и кроме того по линии Ташкентской железной дороги найдена нефть. — Все как будто благоприятствует, но обычная косность и главным образом существовавший бюрократический строй душили всякую инициативу. Далее, естественные богатства Оренбургской губернии более чем поразительны.

Оренбургская губерния имеет ту замечательную особенность, что если бы каким чудом ей пришлось существовать самостоятельно и вполне независимо, то она могла бы обойтись для удовлетворения всех потребностей населения исключительно собственными средствами[116].

Действительно, хлеб, т. е. главным образом пшеница — родится в Оренбургской губернии так хорошо и в таком изобилии, что оренбургский экспорт хлеба занимает одно из первых мест в России и это несмотря на то, что обработка полей производится самым примитивным образом, что сельское хозяйство у нас ведется более чем варварски. Вот цифры самых последних лет[117]:

Таким образом урожай колеблется от сам 5 до сам 7.

Соль залегает таким пластом под г. Илецком, что ее, по вычислениям горных инженеров, с избытком достанет на 10000 лет для всего населения земного шара.

Медь и железо могут быть добываемы в неисчерпаемых месторождениях по обе стороны Уральских гор.

В 1903 году добыча золота равнялась 181 пуд. 3 фун. 59 золотникам, в 1901 году добыча золота выразилась в 200 пуд. 12 фун. 34 зол. и 57 долей, не смотря на то, что из общего количества известных приисков в 1350 приисков разрабатываются 199, т. е. почти 1/7 часть, а сколько еще неизвестных приисков — один Аллах ведает.

Размеры скотоводства также поразительны громадны общее количество голов скота в 1904 году выразилось в 3156418 голов, из них рогатого скота 770940 гол., лошадей — 808273, овец 1043507.

Даже эти незначительные цифровые данные говорят о богатстве губернии — и не смотря на свои естественные богатства губерния не имеет обрабатывающей промышленности, а только вывозит и вывозит. Бесспорно, что новая эра, которая восходит над Россией, коснется и Оренбурга и он позабудет свою прежнюю пору, когда для своего развития он нуждался только в покровительственной системе и разовьет свои естественные силы, пока находящиеся в потенции.

Мы показали, что развитие города шло искусственным образом, что население привлекалось при помощи различных льгот, но кроме этих льгот колонизация города Оренбурга носила прямо принудительный характер, причем Оренбург населялся совсем нежелательным элементом.

Льготы, которые давались переселенцам в гор. Оренбург действовали не особенно успешно: переселенцев особенно на первых порах являлось сравнительно мало[118]. В это время — вторая половина XVIII века в России происходил процесс оформливания крепостного права, давалась юридическая санкция произведенному прикреплению к земле, народ находился в рабской зависимости или от помещика или от государства, и не первый и ни последние не могли отпустить дорогого работника и платежную силу на новые места. Итак свободная колонизация могла доставить сравнительно ничтожное количество жителей в Оренбургский край и правительство прибегает к понудительному переселению. Прежде всего правительство начинает ссылать в Оренбургский край преступников, или, как тогда называли их «колодников», причем мотивами ссылки были два положения, необходимо, чтобы колодник был способен или к работе или к нерегулярной службе (указ 1744 года)[119]. Таким образом те личности, которые считались преступниками во внутренней России, должны были сделаться пионерами-организаторами в Оренбурге. Ссылка эта существовала официально до 1773 года, когда Екатерина II указом воспретила ссылать колодников в Оренбург и Оренбургский край, но, очевидно, запрещение было только на бумаге, так как уже в 1831 году явилась надобность в повторении этого запрещения, причем слово «колодник» заменено выражением «люди порочного состояния».

Сколько было сослано в Оренбург и Оренбургский край колодников, сказать мудрено, за неимением статистических данных, но надо полагать значительное количество.

Кроме ссылки преступников и людей порочного состояния, правительство на первых же порах стало переселять на новую окраину элемент нежелательный с других окраин. Так, после каждого раздела Польши в Оренбургский край массами шли польские конфедераты. Во время Пугачевского бунта они наделали много тревоги для оренбургских властей, опасались, что они примкнут к Пугачеву, в виду чего Оренбургский губернатор, например, 4-го Сентября 1773 года предписал сосланных в Уфу конфедератов разослать по другим городам уфимского наместничества. Долгое время ссылка поляков производилась административными распоряжениями, но с 1831 года были даже изданы особые правила для переселения однодворцев из Польши.

Кроме преступников и ссыльных в распоряжении правительства был еще один элемент: государственные крестьяне — и этим элементом правительство широко пользовалось. Далее шло переселение и частно-владельческих крестьян и наконец, бежали в Оренбург и Оренбургский край все те, которым или плохо жилось на родимой сторонке, или которые чувствовали за собою какую либо вину и надеялись бегством избежать наказания и, наконец, или те, в которых была наклонность к бродяжничеству.

Относительно беглых правительственная власть была поставлена в затруднение и испытывала двойственность положения: с одной стороны беглые были очень желательны, так как они увеличивали русский элемент в крае, с другой стороны беглые крестьяне нарушали интересы помещиков, причиняли убыток внутри России, помещики обращались с постоянными жалобами, с указаниями, что Оренбургский край — притон для беглых, что Оренбургское начальство потворствует беглым, не разыскивает их и не возвращает к настоящим владельцам.

И вот, правительство с одной стороны издает ряд указов о возвращении беглых, с другой стороны, смотрит сквозь пальцы на то, что на территории Оренбургского края то там, то здесь вырастают неизвестно откуда взявшиеся поселки, хутора и затем узаконивает этих самовластных пришельцев или обращает их в казаки.

О том, как велика была нужда в людях свидетельствуют план, возникнувший во времена Неплюева, о переселении в Оренбург и Оренбургский край черногорцев, население в крепостях грузинцев и валахов.

Таковы были первоначальные попытки колонизировать Оренбург и Оренбургский край

Из приведенных статистических таблиц, из всего вышесказанного следует, на наш взгляд, следующее резюме:

Возникновение города Оренбурга объясняется чисто административными надобностями, так что город Оренбург возник неестественно, вследствие существования местных причин для его образования; дальнейшее его развитие также зависело от искусственных мер: прежде всего его населяли колодниками, высылаемыми из России, далее привлекали в него купечество всевозможными льготными мерами и наконец делали различные административные попытки населения его вовсе неподходящим элементом (черногорцами, черкесами и валахами). Рост Оренбурга, таким образом, зависел главным образом не от естественного прироста населения, а от колонизации. Наконец, существенным фактором в истории развития города было и то обстоятельство, что он служил резиденцией высшего начальства края.

XXXII.

Весь первый квартал по Николаевской улице от собора до Шапошниковской богадельни принадлежал инженерному ведомству — здесь было здание и для канцелярии, и для цейхгаузов, и для складов, и для военно-судной роты. Такое скопление инженерных построек весьма понятно, если мы примем во внимание, что в Оренбурге сосредоточивалось инженерное управление всем Оренбургским краем, отсюда исходили все распоряжения по строительной части. А их, принимая во внимание недавнее присоединение края, постоянное раздвигание наших юго-восточных границ, постройка все новых и новых крепостей — должно было быть очень много.

И, действительно, инженерная деятельность была кипучей, хотя и не могла назваться вполне успешною и плодотворною, чему отчасти виною служил постоянный недостаток в инженерах. Тщетно военные губернаторы взывали в Петербург, прося увеличить штат или хотя временно командировать несколько офицеров — высшее инженерное начальство было глухо к просьбам, постоянно отвечало отказом, а иногда, как например при графе Сухтелене — даже иронизировало, что-де военный губернатор сумеет, конечно, вполне продуктивно распорядиться с имеющимся у него штатом инженеров.

А постройки велись громадные; укажем хотя на некоторые: так во времена графа Сухтелена был устроен Верхнеуральский торговый тракт, некоторые мосты этого тракта сохранились и до наших дней и поражают своею прочностью: при графе Перовском выстроены почти все наиболее значительные здания Оренбурга — нынешняя казенная палата, караван-сарай, постройки госпиталя и пр.

Часть инженерных построек перешла в ведомство юстиции. Судебная реформа коснулась Оренбурга не сразу, правда, мировые учреждения были введены тотчас после их опубликования, но остальная часть реформы долгое время признавалась для города Оренбурга и Оренбургского края нежелательной и в Оренбурге вплоть до 1895 года действовала старая уголовная судебная палата.

А какой радостью было встречено в 1879 году введение мирового суда. Тогда Оренбургский листок был только что зародившимся органом печати и чутко откликался на все начинания. И он так приветствовал открытие мировых судей и съезда: «преимущества нового судебного порядка таковы, что вносят благодетельные начала в общежитие, помимо воли и желания применителей закона. Достоинства нового суда — гласность, равноправность и свобода убеждений суда — действительно ставят реформу суда краеугольным камнем народного благоденствия. Всякое гласное действие, не скрывающееся в уголки канцелярских тайн и бумажного производства уже по самому способу своего продления заключает в себе гарантию добросовестности, правильности и честности. Равноправность всех перед судом служит несомненным подспорьем в воспитательном отношении общества, поднимая нравственное значение общечеловеческого достоинства личности. Свободное применение судьями убеждений своей совести заключает в себе животворящую силу современного судебного порядка; это внутреннее убеждение может быть применено к несметным перепетиям правовых проявлений; оно не связывается и не стесняется узкою рамкою формальных впредь установленных доказательств, не могущих при всем старании законодательства обхватить все отдельные фазисы обыденной жизни»[120]. Эти слова высказывались по поводу совершившегося 13 февраля 1879 года открытия мирового съезда! — Увы! ему не пришлось праздновать своего двадцатипятилетнего юбилея — мировые судьи заменены городскими и земскими начальниками, а мировой съезд — уездным съездом.

Второй раз свой праздник местная юриспруденция справляла 18 июня 1894 года, когда министр юстиции открыл в Оренбурге действия окружного суда.

Серенькая обыденная действительность, захолустная провинциальная жизнь не давала почвы для громких процессов. Если и свершались «громкие деяния» — то их герои были слишком высокие по общественному положения и не подлежали общественному суду. Поэтому особо выдающих дел в практике Оренбургского суда почти что не было. Правда, в 1880 г. сильное любопытство было возбуждено делом преданию суду одного из местных частных поверенных по обвинению в подлоге духовного завещания — дело известное под именем «дело из-за хвостика». Суть его в нескольких словах в следующем: 28 октября 1878 г. умирает в Верхнеуральске миллионщик местный купец П. П. Рытов, после которого осталось духовное завещание. Это духовное завещание между прочим было подписано свидетелем священником Агишевым, а в тексте завещания этот же Агишев упомянут наследополучателем суммы в 500 р. Духовное завещание таким образом должно было быть признано недействительным. Но с ним произошла метаморфоза — оказалось, что в тексте завещания стоит фамилия не Агишев, а Агищев. Изменился только хвостик у ш — в этом случае завещание должно было быть утверждено, но возник вопрос о подделке буквы щ — и в результате суд, причем защитником выступил знаменитый адвокат Александров, защитник Веры Засулич[121]. Много говора возбуждало дело о подложных векселях отставного полковника, домовладельца, гласного думы, неутомимого предпринимателя, пострадавшего за свои предприятия: он вел обширное хлебное дело, затем увлекся сельскою культурою, имел в Оренбурге не только табачные плантации, но и табачную фабрику, стоившую ему разорения; далее он увлекся открытием минеральных богатств в киргизской степи, где он служил илецким уездным воинским начальником; сначала его внимание занял каменный (бурый) уголь, а затем медные руды, открытые почти что рядом с углем. Перспектива обольстительной возможности доставить безлесному краю дешевое минеральное топливо и выплавлять медь на месте добычи увлекла предпринимателя до такой степени, что он усадил в свое дело все свое состояние и успел заинтересовать даже некоторых капиталистов как местных, так и московских. При всем том постоянные неудачи, неумелое сооружение плавильных печей и затянувшийся процесс ожидаемых барышей мало по малу отогнал охотников помогать предприятию своими капиталами и когда предпринимателю пришлось опять орудовать на свой собственный страх, то состояния не хватило, понадобился кредит, а в заключение уже трудно было найти к векселю благонадежный бланк и вот учитываются «фиктивные» векселя; первое время они учитываются исправно, но настал критический момент — струна лопнула, предприниматель не уплатил по векселям и обнаружилось, что векселя фиктивные или подложные[122].

Местное купечество поволновалось в 1881 году, когда почти одновременно разбиралось два дела — по одному крупный коммерсант, сельский хозяин, видный общественный деятель обвинялся в краже 400 руб., а другое дело несостоятельность Оренбурго-азиатской старинной фирмы. Обстоятельства первого дела очень несложны: купец должен был заплатить конкурсному управлению 544 руб 25 коп.; он и отправился на дачу к куратору и председателю конкурсного управления и, поторговавшись обычно, отсчитывает 400 руб. Председатель кладет деньги на стол и идет в дачу написать расписку, а деньги лежат на столе на балконе. Не желая ли, чтобы деньги разнесло ветром или считая их до получения квитанции еще своими деньгами, купец взял деньги в руку и за разговорами не помнил, как эти деньги он положил в карман пальто; получив квитанцию, напившись чаю у куратора, он уехал и увез и росписку и деньги. За ним учинили погоню и он отдал деньги. Но через день после этого обстоятельства куратор понес в общественный банк вексель к учету, а купец, как исполнявший обязанности директора банка, отказался учесть. Тогда его обвинили в краже, но суд оправдал. Впрочем этот местный деятель в конце концов пошел на поселение[123]. Прогремело в 1888 году дело Горской, обвиняемой в истязаниях и убийстве из за ревности своей племянницы, была в 1883 году значительная кража 348,400 руб. из оренбургской конторы Московского Торгового Банка, было несколько банкротств и растрат — вот и все преступления, которые приходилось рассматривать Оренбургскому суду. Мы не приводили имен героев вышеуказанных преступлений — оренбуржцам они и так известны, а между тем большинство из этих печальных героев сошли с земной арены — а о мертвых, говорит латинская пословица... Миновать же молчанием эти дела мы не могли, как как все-таки они до известной степени характеризуют Оренбургскую жизнь, — это, правда, тень в общей картине, но без тени и свет не так ярко выдается.

За окружным судом по обе стороны Николаевской улицы идут постройки инженерного ведомства, которые и примыкают к двухэтажному — довольно изящной архитектуры, в дорическом стиле, с колоннами — зданию Шапошниковской богадельни. Эта богадельня городская, свой нынешний вид она приняла сравнительно недавно, после пожара 1879 года, до него здание хотя занимало по линии фасада то же пространство, но было одноэтажное. В пожаре 1879 г. здание это довольно сильно пострадало и городская дума, рассматривала вопрос о возобновлении городских зданий, порешила надстроить второй этаж над зданием богадельни и увеличить штат призреваемых. История Шапошниковской богадельни следующая[124]:

16 декабря 1808 года коллежский ассессор, кавалер и городской голова Филипп Шапошников при прошении доставил в Уфимский приказ общественного призрения 10 т. руб. ассигнациями на предмет построения в городе Оренбурге богадельни с тем, чтобы процентами с этой суммы содержались 26 человек богадельщиков, но так как сумма 10 т руб. не вполне, была достаточна, то для увеличения оной, по распоряжению бывшего Оренбургского военного губернатора князя Волконского с разрешения министра полиции графа Вязьмитинова определено сумму 10 т руб. обращать в ссуду желающим, предложив им сверх взимаемых 6 процентов, дать добровольно больший процент в виде благотворительного пожертвования на благоугодное дело —  открытие богадельни. На этих условиях охотников занять деньги не оказалось и сумма до 1815 года отдавались из шести процентов, так что к 1815 г. составилось 15864 руб. 77 коп. Так как на проценты с этой суммы содержать 25 богадельщиков все еще не представлялось возможным, тем более, что по рассчету, взятому за 1813 год, содержание каждого богаделыцика обходилось в год 84 руб. ассигнациями, то Шапошников, как инициатор дела. выстроил для богадельни каменный дом и в продолжении слишком пяти лет, с 1813 по 1818 год, содержал богадельню на свой счет, не пользуясь процентами с фондового капитала. В 1818 г. ко времени отказа Шапошникова от содержания на свой счет богадельни капитал от находившихся процентов возрос до 17533 руб. 24 коп., по ценам того времени каждый богадельщик обходился в год по 61 руб 65 коп., на что требовалось ежегодно 2320 руб. 85 коп., не считая одежды, которая должна была ежегодно обходиться в 1375 р. 88 коп.; в виду этого по представлении о сем министру полиции последовало распоряжение сдать богадельню на содержание Оренбургскому магистрату и ежели оный примет возложенную на него обязанность, то выдать ему в распоряжение всю капитальную сумму, хранящуюся в Уфимском приказе общественного призрения, 17533 руб. 24 коп.

В 1818 году 27 октября Оренбургское купеческое и мещанское общество, по приглашению городского головы Набатова, заслушало распоряжение министра полиции и изъявило желание принять богадельню, а недостающее количество денег на содержание ее пополнять добровольным окладом от торгующего в Оренбурге сословия. Приговор этот подписан коллежским ассессором Ф. Шапошниковым, купцом А. Авдеевым, Галием Ишмуратовым с прочими и мещанами Ефимом Мякиньковым, Василием Деевым с прочими, в числе 27 лиц.

В пользу богадельни поступали также и пожертвованные деньги из разных мест, и из кружки, выставленной при богадельне, всего до тысячи рублей. По отчетности 1819 г. прихода было 3854 р. 50 коп., столько же показано и расхода. Далее, в последующие года сумма, пожертвованная Шапошниковым увеличивалась, а с тем вместе и приказ общественного призрения увеличивал высылку процентов, так что улучшалось и положение богадельни, о ней речь ниже, за последнее трехлетие выразилось:

в 1902 году . . 10224 р. 62 к.

в 1903 » . . . . .11611 р. 57 к.

в 1904 » . . . . .10994 р. 34 к.

Основной капитал Шапошниковской богадельни возрос до 51334 руб., из них 32334 руб. от имени Оренбургского купеческого и мещанского общества, а остальные 19 тысяч пожертвованные частными лицами г.г. Ладыгиным (5000 руб.), Сафроновой (6000 руб.) и другими. В богадельне в настоящее время имеется 140 кроватей, но на них значится не менее 500 кандидаток, поэтому весьма естественно, что кандидатам приходится ждать по несколько лет и многие из них так и умирают где нибудь по углам, не дождавшись очереди приема в богадельню.

С 25 октября 1887 года в ведении города состоит богадельня потомственных почетных граждан братьев, Деевых, которые устроили эту богадельню на 25 человек мужчин и передали в ведение города с капиталом 10 т. руб. и имуществом недвижимым, заключающимся в каменном одноэтажном доме оцененном в 13010 руб. 13 коп. Богадельня помещается против Покровской церкви.

К 1906 г. капитал богадельни возрос до 15650 р.

Наконец 5 августа 1896 года в ведение города поступила третья богадельня для женщин, названная Ивановскою, в честь местных купцов С. Иванова и М. Ивановой, пожертвовавших капитал и дом для этой богадельни. При приемке от душеприказчиков Ивановых здания под богадельню произошла обычная в нашей русской действительности история — комиссия не хотела принимать дом, так как возникли сомнения, соблюдена ли вполне воля жертвователей. Об этом доложили думе, были жаркие прения и в конце концов вспомнили пословицу — даренному коню в зубы не смотрят и успокоились. Эта богадельня обеспечена капиталом в 25300 руб.

Итак, в городе существуют три богадельни, но не смотря на это — общественное призрение — одно из больных мест городского управления.

В праздники на папертях Оренбургских церквей масса нищих, а в особенные дни, когда местными купцами, хранящими старые заветы раздается «милостынька», к домам этих местных филантропов нет по улице ни проезда, ни прохода. Улица сплошь занята громадной толпой жаждущих и страждущих. Из всех углов, со всех закоулков города выползает в эти дни такая беднота, такая старость и такие увеченные и больные, что сердце обливается кровью, когда приходится на нее взглянуть. В обычные дни этой бедноты так не заметно, она расползается по громадному все таки размерами городу, — и для этой бедноты городское управление пока, действительно, ровно ничего не делало. Правда у нас существует «бесплатный городской ночлежный дом», но он ютится в таком безобразном помещении, что является лишь очагом заразы — эпидемия тифа начиналась почти всегда с ночлежного дома, да и притом эта ночлежка по своим размерам более чем ничтожна, но она набивается, особенно зимою, по ночам так, что непривычный человек не может взойти в нее. Спят и на нарах, и под нарами, и на полу — словом занимается каждый кусочек, на котором как нибудь да можно приютиться. Все про это знают, но никто не хочет обратить внимания. Правда в 1896 году к нам приезжал[125] барон О. О. Буксгевден, прочитал нам реферат о домах трудолюбия, дамы-филантропки слушали бюрократические измышления русского барона, было высказано много хороших слов о домах трудолюбия — и в конце концов все осталось по старому — тот же несчастный дом трудолюбия на десять старух и стариков, которые плетут корзинки да делают рогожи.

Весьма понятно, что вопрос общественного призрения можно разрешить лишь учреждением участковых попечительств, лишь призвав горожан к деятельности, возможно оказать действительную помощь, а при всех остальных стремлениях будет, как мы и говорили выше, лишь одна жалкая, никому ненужная филантропия.

XXXIII.

Напротив Шапошниковской богадельни и несколько наискось против Петропавловской церкви долгое время существовала небольшая площадка, по всей вероятности для парадов и разводов, так как Петропавловская церковь была церковью военных, затем здесь помещалось здание государственного банка, которое сгорело в пожаре 1879 года. Означенное место долго пустовало и несколько раз назначалось с торгов, но дума торги не утверждала по невыгодности цен. Наконец, 14 февраля 1885 года место было продано г. Шотту за 4011 р.

Церковь, находящаяся напротив Шапошниковской богадельни во многих отношениях интересна: прежде всего ее алтарь выстроен не на восток, а на юго-восток, в ее ограде покоится прах лютеранина военного губернатора графа Павла Петровича Сухтелена 2.

Эта церковь одна из самых старейших церквей города Оренбурга[126]. Разрешение на ее постройку было дано 21 июня 1755 года, но сама постройка замедлилась и была начата только в 1757 г., а освещение церкви произошло в 1760 году. 29 мая 1786 года во время громадного оренбургского пожара она обгорела, долгое время существовала в развалинах и уже было высказано предложение вовсе уничтожить эту церковь; но этому предложению воспротивился военный губернатор князь Волконский, он нашел средства построить вновь эту церковь, но на беду архитектор направил алтарь не на восток, а на юго восток и Оренбургский архиерей Амвросий Кембелев не давал своего согласия на освящение церкви. Тщетно Волконский долго и горячо убеждал архиепастыря, но убеждения не могли сломить крутого характером и гордого епископа, потребовалось вмешательство синода, который, на запрос можно ли освещать церковь так как алтарь ее находится промеж востока и полудня, ответил «по елику во времена года бывают различные востоки» — то и церковь освящать можно. Она и была освящена 25 октября 1809 года. Князь Волконский, заботясь о ней, приписал к ней весь чиновный и военный люд г. Оренбурга, а в 1831 году сюда присоединился и Неплюевский корпус, который до 1852 года не имел своей собственной церкви.

Петропавловский храм имеет и еще отличия —  длинный стеклянный входной коридор и остроконечный шпиль. В ограде храма находится могила Оренбургского военного губернатора графа И. И. Сухтелена 2. Могила в настоящее время плохо поддерживается, но все еще находится в удовлетворительном состоянии — на глыбе черного мрамора возвышается простой металлический крест. Из за этой могилы возникло целое дело: причт церкви и епархиальное начальство находили, что труп графа Сухтелена, как лютеранина, не может находиться в ограде православной церкви и хотело возбудить вопрос о переносе праха — потребовалось вмешательство Перовского и могила осталась в покое.

Граф Сухтелен недолго был Оренбургским губернатором, всего с 1830 по 20 марта 1833 года, когда он скоропостижно умер в Оренбурге, но им положено столько начинаний, что приходится изумляться, как успел сделать столько этот талантливый администратор и невольно появляется сожаление, что он слишком рано умер, будь он большее время Оренбургским губернатором, жизнь и города и края, пожалуй, приняла бы иное направление.

И в самом деле, какую сторону жизни оренбургского края мы ни возьмем везде граф Сухтелен или что-либо сделал или положил начало.

Народное образование — он первый заговорил о необходимости реформы Неплюевского училища, он открыл Оренбургское женское училище, впоследствии переформированное в институт, он дал основание первому приходскому училищу, исходатайствовав введение в Оренбурге оценочного сбора, на суммы которого должно было содержаться училище, при нем открылось Уральское уездное училище и возбудилось дело об открытии училища в Челябинске.

Возьмем торговлю — при нем возник Верхнеуральский коммерческий тракт, имевший громадное значение для всего края; желая оживить город Оренбург, граф Сухтелен решил открыть в нем две ярмарки — и дело открытия этих ярмарок обставил совсем необычно. В то доброе старое время администратор делал только распоряжения, а подчинные и просто обыватели должны были подчиняться этим распоряжениям. Граф Сухтелен прежде, чем приступить к разрешению этого вопроса обратился с просьбою ко многим лицам, имеющим значение в Оренбургском крае, сообщить ему свои заключения, этот прием в то время не употреблялся,— весьма понятно, что запрашиваемые лица поспешили с ответами.

Полициймейстер города Оренбурга ответил общими фразами о пользе ярмарки и лучшими сроками для нее считал 29 июня и 6 декабря, при чем полагал, что ярмарки должны быть недельными.

Ответ уездного предводителя дворянства Мансурова был серьезнее и обстоятельнее; Мансуров писал следующее:«продажа лошадей башкирцами будет, вероятно, одна из значительнейших статей вывозимых предметов из Оренбургского края и хотя не скоро потеряют они привычку покупать им все нужное у разъезжающих по аулам каргалинских татар, но довольно значительная торговля сия попадет мало по малу в руки настоящих купцов, ибо большая часть татар сих торгует без всякого законного на то права и в совершенный вред покупателям. Для сего надобно обратить внимание в назначении ярмарки времени». По мнению Мансурова сроки ярмарки: 1 октября и половина февраля.

Ответил и Оренбургский голова Жилкин, одна из интереснейших личностей города. Он не сомневался в выгодности ярмарок и полагал, что наиболее удобными сроками для ярмарок будут первые числа октября и июнь месяц, срок ярмарки не менее 10 дней.

Но самый обстоятельный ответ представил Струков, управляющий Илецким соляным промыслом. «Время назначения ярмарки, пишет он, должно быть соображено с главными занятиями всех местных жителей. Их можно разделить на следующие разряды: помещики, казаки, башкирцы и крестьяне. О первых нет надобности входить в особое рассуждение, ибо они могут всегда с удобностью расположить своим временем; но последние три разряда зависят совершенно от местности. Весна, от разлития рек и ручьев, трудностей переправ и вообще дурных дорог, не представляет удобности к назначению ярмарки. По просухе все три сословия занимаются посевом и полевыми работами, по окончании коих башкирцы выходят в кочевые для откармливания табунов и стад, которые во всю зиму довольствуются подножным кормом и по худости не могут быть пригнаны для продажи. Кроме лошадей и скота главные предметы башкирской торговли заключаются в меде, лубьях и частью в хлебе. Лубья сдираются весною, мед сбирается около Петрова дня, хлеб осенью, а между тем поспевают сенокосы. Итак до окончания уборки хлеба, т. е. до осени, учреждение ярмарки едва ли будет полезно. По мнению моему лучшее назначение ярмарки можно предположить в начале октября, когда кончаются все деревенские занятия и хозяева могут сделать соображение о числе убранного хлеба. В сие же время возвращаются с Макарьевской ярмарки азиатцы и приходят с товарами обозы. Вторая ярмарка может быть назначена в конце зимы, когда бураны бывают уже реже, снег осядает и начинает таять, причем должно взять токмо в соображение возвращение зимним же путем приезжающих на ярмарку».

На основании этих отзывов граф Сухтелен 16 февраля 1881 года взошел со следующим представлением в министерство:

Город Оренбург, по соединению в нем губернского и корпусного управления, хотя считается первым местом в здешнем крае, но в отношении удовлетворения общественных потребностей представляет многие затруднения оттого, что здешний купечествующий край, состоя большею частью из людей, занимающихся одним заграничным торгом с киргизами и азиатцами, весьма мало заботится о снабжении города предметами необходимыми собственно для потребления жителей и особенно высшего звания, которые по сему случаю принуждены бывают многие или выписывать из других мест или покупать за такие цены, какие назначаются по произволу продавцов. Жители же окрестных и удаленных от города крепостей и селений, приобретая нужные вещи от разъезжающих временно торгашей платят им еще с большею дороговизною или отдают за бесценок произведения своей сельской промышленности. При таковом положении внутренних оборотов весьма полезным представляется учредить здесь независимо от заграничного торга ярмарки, летом и зимою, которых привлечением в Оренбург иногороднего купечества не только бы отвратили ощущаемые теперь недостатки в потребностях местных жителей, но соединяя в одном пункте торговлю обывателей окрестных, доставили бы им верный способ сбыта своих произведений, оживили бы сельскую промышленность и послужили бы к приумножению городских доходов; с тем вместе с существенной для казны пользою, усилили бы и заграничную торговлю нашу с киргизами и народами средней Азии, которая, основываясь теперь с одной стороны на неудовлетворении необходимых потребностей, а с другой на своекорыстии местных торговцев, не соответствуют ни ожиданиям правительства, ни пользе казне».

Высказав такие общие соображения, граф Сухтелен продолжал — «по соображению местных обстоятельств и временных съездов купечества в других городах Оренбургской губернии, я полагаю учредить в городе Оренбурге каждогодно две ярмарки — первую с 29 июня по 7 июля, вторую с 15 по 22 ноября». Далее шло указание, в какие числа месяцев происходят в Оренбургской губернии ярмарки в других городах.

Ответ из министерства пришел довольно скоро, а именно 11 марта 1831 года, причем ответ этот вызвал следующую любопытную пометку Сухтелена на полях министерской бумаги: но читал-ли он (т. е. министр) мою бумагу?

Пометка эта относилась к следующему. Разрешая ярмарки, министр писал: «но нужным считаю только, чтобы сроки оных, были соображены со сроками других местных ярмарок — между тем об этом согласовании очень подробно трактовалось в бумаге Сухтелена.

Получив разрешение от министерства, Сухтелен прежде всего позаботился выбором места и согласно предложению городского головы таким удобным местом был признан гостинный двор, внутри которого было, по словам Жилкина, много свободных лавок. Далее Сухтелен принял все меры, чтобы оповещение об открытии ярмарки было как можно шире: уведомлены были все городничие, коменданты, все полиции городов и крепостей Оренбургского края, посланы были извещения соседним губернаторам: Вятскому, генерал губернатору западной Сибири, Казанскому, Саратовскому, Пермскому, Омскому, Астраханскому, Симбирскому и наконец Сухтелен послал 250 экземпляров следующего объявления Нижегородскому губернатору: «в городе Оренбурге по разрешению правительства открыты две ярмарки: первая с 29 июня по 7 июля, а вторая с 15 по 22 ноября. Время для первой ярмарки признано удобным, потому что к исходу июня обыкновенно выходят на Оренбургский меновой двор азиатские караваны и стекаются для мены и на заводимые скачки киргизы, башкирцы и другие поколения народонаселения Оренбургского края; азиатцы, не имеющие права производить розничную продажу товаров своих, имеют между тем всегда нужду в деньгах для оплаты пошлины и удовлетворению возчиков, следовательно, с величайшею охотою ведут оптовую торговлю с Российским купечеством и купечество всегда может найти свои выгоды тем более, что приобретенные от азиатов товары легко успеть можно доставить на нижегородскую ярмарку и сделать оборот на учрежденной в Оренбурге осенней ярмарке. Не менее того важна торговля скотом, пригоняемым на мену киргизами. Назначенная в ноябре месяце ярмарка выгодна для Российских купцов потому, что азиатские купцы, в сие время отправляясь в свое отечество, запасаются российскими изделиями; по климату в Оренбурге время способствует для переездов и поселяне, окончив полевые работы, могут собираться, как для продажи своих произведений, так и для покупки им нужного; в особенности может быть выгоден торг лошадьми, которыми весьма изобилуют башкирцы. Оренбургский военный губернатор, объявляя о сем, приглашает Российское купечество к пользам их ожидаемым»[127].

Нет сомнения, что если бы Сухтелен был жив, ярмарки осуществились бы, но он умер — а следующее за ним начальство занялось иными проектами. Мы сочли необходимым познакомить читателя более подробно с этим проектом учреждения ярмарок, тем более, что им рисуется довольно ясно, как работал граф Сухтелен.

Возьмем инородцев — здесь мы наталкиваемся на заботу о башкирах, введение кантонных попечителей — выше мы указали на это — реформа управления киргиз, введением в киргизскую орду порядка и особой, хотя на современный взгляд и сложной организации, но которая должна была подействовать на ассимиляцию киргиз.

Во всех начинаниях графа Сухтелена проглядывала одна, очень симпатичная черта — он никогда не думал, что искусный администратор может добиться сам, единогласно желательных результатов, он полагал, что только в развитии общества, в распространении образования, в развитии общественного мнения заключается залог дальнейшего преуспеяния края. И стремление подействовать на общество в этом смысле, т. е. пробудить общество, заставить его подумать — проходит красной чертою через все начинания графа Сухтелена и закончились в двух его проектах.

Граф Сухтелен думал издавать в городе Оренбурге газету и даже выпустил один номер этой газеты и кроме того хотел завести постоянную летопись края.

Проект летописи края был задуман по очень широкой программе[128]. Все существовавшие в городе Оренбурге учреждения, начиная с 1 января 1832 года обязаны были доставлять ежедневно в коменданскую канцелярию сведения, необходимые для внесения в летописный дневник по следующей программе:

1) излагаются в оной сколь можно ясным, но кратким слогом все важнейшие события до крепости и города Оренбурга относящиеся, как то: указы, распоряжения правительства и местного начальства по управлению гражданскому и общественному.

2) современные подобные же события, перемены и распоряжения по части военной в городе и по близости.

3) необыкновенные происшествия, пребывания знаменитых особ, заложение или освещение новых зданий и заведений, вскрытие и замерзание реки Урала и степень разлития оной. О важнейших событиях в губернии и о киргизах сообщать лишь тогда, если оные будут иметь связь и влияние на дела гражданские и на общее благосостояние жителей оного.

4) Известие о прибытии и отходе почт, караванов, число оных, примерную стоимость привозимых и отпускаемых товаров. Приблизительное определение движения торговли внутренней и внешней.

5) Ежемесячное определение существовавших цен на главнейшие продукты и жизненные потребности, а при заключении года известия о ложной цене оных.

6) Однажды в год краткое сведение о городских доходах и расходах.

7) По истечении каждого месяца однажды до 15 числа следующего месяца дневник должен быть в копии сообщен военному губернатору отдельными тетрадями. Сей экземпляр, по пополнении в чем нужно и утверждении его поступает на сохранение в Оренбургский музеум, подлинный хранится в делах канцелярии.

Газеты вышел всего лишь один номер, а дневника до нашего времени сохранилось несколько разрозненных тетрадей.

Для нас, конечно, понятны неудачи большинства замыслов графа Сухтелена, то, что он хотел делать, возможно в культурной стране, у культурного населения — ничего подобного не было в Оренбурге и весьма понятно, что ни население, ни даже большинство интелигенции края не сочувствовало начинаниям графа Сухтелена и видели в них одни «начальнические» измышления, служащие только лишним бременем для обывателя.

Граф Сухтелен не дождался еще своего биографа, мы не могли сейчас подробно охарактеризовать личность Сухтелена, но описывая его могилку, мы считали своим долгом хотя эскизно, а восстановить в памяти Оренбуржца эту замечательную личность! Мы сознаем, что наброшенный нами эскиз слишком недокончен, но надо помнить и то, что мы должны были пользоваться лишь сырьем, архивными данными — материалы для биографии Сухтелена все еще не опубликованы, несмотря на то, что прошло почти 75 лет после его смерти.

Следующий за Петропавловскою церковью дом — маленький, одноэтажный, с большим двором и садиком внутри его заслуживает внимания. Этот дом когда то принадлежал помещице Приезжевой, известной своими постройками церквей. Сама помещица, очевидно, в нем не жила, но зато в этом доме останавливались разные иностранцы, прибывающие в город Оренбург с различными иностранными диковинами. Так в 1864 году прибыли братья Зальцфиш[129], остановились в указанном доме и привезли:«керосиновые лампы». Лампы эти — так читаем в объявлении: «разных форм, очень красивые, при употреблении не требуют никакой чистки, кроме обтирания пыли, зажигание и гашение их очень просто, свет от них так бел и блестящ, что самая малая заменит пять, а поболе размером ответит за десять свечей стеариновых. Сравнительно со свечами и маслянными лампами превосходное керосиновое освещение может составить значительную экономию в хозяйстве!»

Ничто не вечно под луною. Также, как сорок лет тому назад расхваливали керосиновое освещение, доказывая его превосходство перед маслянным, так и теперь возвеличивают электрическое и смеются над превосходным керосиновым освещением. Но кроме ламп братья Зальцфиш привезли массу самых разнокалиберных вещей — тут были и «визитные карточки разных европейских знаменитостей, и новоизобретенные химические книги (copie des lettres), и рижские весы, и новоулучшенные фонари, и альбомы для фотографических карточек и наконец очки с перескопическими стеклами для сохранения и укрепления зрения».

Нет сомнения, что дом Приезжевой осаждался любопытными и карман обывателя города Оренбурга в достаточной степени отощал.

В доме на углу Николаевской и Гостиннодворской долгое время помещалась единственная в городе гостиница и ресторация, носящая название:«Коммерческой»

В 30-тых годах прошлого столетия в Оренбурге было всего две гостиницы, харчевня и квасной балаган. Доход от этих учреждений был с лишком. Так когда 26 Ноября 1827 года[130] дума разрешила устроить вторую харчевню в городе, то содержатель единственной в городе гостиницы обратился в думу c просьбою уменьшить акциз. Мотивы этой просьбы изложены так оригинально, что мы приведем текстуально:«и как он желает заниматься содержание гостиницы еще вновь, то остается в неизвестности, может ли ему быть какая польза, судя по тому, что вход в гостинницы предоставлен только чиновникам и купечеству, какового класса люди весьма в небольшом числе, хотя и входят, но единственно для игры на биллиарде, а употребление напитков есть весьма на незначительную сумму, напротиву же низшего класса людям бытность в гостинице строго воспрещается». Но дума не смиловалась над бедным трактирщиком, очевидно не поверив, что чиновники и купцы только играют на биллиарде, и ничего почти не пьют, и не уменьшила акциз. Из сметы доходов города Оренбурга видно, что в 1830 году за трактиры акциз был 160 рублей, за гостиницу 200 р., за харчевни 350 р. итого 710 р., конечно, ассигнациями. В 1833 году цены значительно понизились, за 2 гостиницы было выдано на торгах 360 руб., за харчевню 80 руб., за балаган 60 р. и за трактир во 2-й части в д. Шапошникова 150 руб., а всего — 650 руб.

С 1878 года в одной из гостинниц города Оренбурга, а именно «Европейской» стали выписывать для посетителей столичные газеты и об этом были помещены широковещательные объявления. Вообще же гостиницы и трактирные заведения в Оренбурге ничем специфически Оренбургским не отличались.

XXXIV.

Следуя далее по Николаевской улице напротив средины Гостинного двора помещается двухэтажный с мезонином дом, принадлежавший долгое время купцу Ладыгину и за последнее время приобретенный местным миллионером Хусаиновым. Дом этот бесспорно заслуживает того, чтобы на нем остановиться несколько подольше, так как этот дом имеет бесспорно исторический интерес и он —  если бы дело происходило не у нас в России, а за границею — был приобретен городом для открытия в нем городского музея.

Дом этот чуть ли не с основания города Оренбурга принадлежал местной известной фамилии Тимашевых. По крайней мере, когда 9 августа 1849 г. уволенный от службы гвардии штабс-капитан Николай Егоров сын Тимашев обратился к военному губернатору Обручеву за разрешением сделать пристрой, т. е. тот дом в котором теперь магазин попечительства о народной трезвости и вместо разрешения получил предписание представить доказательства, действительно ли он владелец дома, то из наведенных справок оказалось, что дом унаследован Николаем Тимашевым от отца генерал-майора Егора Николаевича Тимашева, а ему достался тоже по наследству от его отца коллежского советника Николая Иванова Тимашева, сему же последнему от их г.г. Тимашевых прадеда статского советника Ивана Лаврентьева, так что дом этот находился в их владении более 70 лет, но документов на него никаких не имеется.

Принимая во внимание, что прошение подано в 1849 году, что просители установили принадлежность им дома в течении 70 лет, т. е. с 1779 года мы заключаем, что этот дом один из наиболее старейших домов города. В настоящем своем виде дом был построен, как это видно из планов, раньше 1849 года. Конечно, принадлежность дома одним и тем же владельцам, хотя бы в течении 100 лет, еще не дает дому право называться историческим, но дело в том, что этот дом, как очевидно, наилучший из частных, долгое время служил квартирою военных губернаторов, вплоть до построения графом Перовским своего дворца —  нынешнего здания казенной палаты[131].

Этот дом видел в своих стенах двух Императоров Александра I и Александра II. Александр I посетил Оренбург незадолго до своей кончины в 1824 г.[132], а Император Александр II в 1837 году, в бытность свою Цесаревичем[133]; кроме того в этом доме останавливался величайший поэт земли русской, когда он приезжал в Оренбург для собирания материалов к своей истории Пугачевского бунта[134]. Пушкин приехал в Оренбург 12 июня 1833 года в 9 часов вечера и остановился близ базара в гостиннице Татаринова, тотчас же к нему приехал с визитом сам Перовский и собралась у подъезда кучка любопытных. После визита Пушкин переехал к Перовскому. Великий поэт ездил по городу, осматривал его достопримечательности, посетил в Бердах старуху, очевидицу Пугачевского бунта, долго, внимательно ее расспрашивал и много работал в архивах пограничной комиссии. Чиновники комиссии роптали, что поэт завалил их работою — выписками из архивных дел.

«Все в Оренбурге — вспоминает сторожил — ждут Пушкина, в особенности молодежь, которая даже бредит его стихами».

Город Оренбург дважды торжественно справлял Пушкинские дни — память 50-летия со дня пребывания его в Оренбурге (1883 году) когда по инициативе П. Распопова был устроен Пушкинский вечер и приобретен бюст поэта, находящийся в настоящее время в общественном собрании и в 1899 году память столетия со дня рождения, когда инициатива празднования принадлежала архивной комиссии и Оренбургской думе. При последнем чествовании решено было увековечить пребывание поэта в городе прибитием мраморной доски к дому, где жил поэт, но благой почин так и остался почином.

В последующих строках считаем не лишним припомнить и о других великих людях земли Русской, которых судьба добровольно и недобровольно заталкивала в город Оренбург.

Из добровольно прибывших в города Opeнбург, главным образом по приглашению графа В. А. Перовского, который, хорошо понимая смысл русской пословицы: один в поле не воин, любил приглашать к себе в помощники талантливых людей, укажем на В. В. Григорьева[135], Жемчужникова[136], В. Даля[137], А. Григорьева[138], из сосланных —  на колонию поляков из которых особенно выделяются три личности: Виткевич[139], Зан[140] и патер Зеленко[141], на А. И. Плещева[142] и Т. Шевченко[143]. Напомним читателям хотя вкратце судьбу этих лиц по отношению г. Оренбурга.

Василий Васильевич Григорьев, известный профессор Петербургского университета,начальник главного управления по делам о печати в 1851 г. получил приглашение Оренбургского генерал губернатора В. А. Перовского ехать на службу в Оренбург, в 1854 г. мы его уже видим председателем Оренбургской пограничной комиссии. Деятельность Григорьева в качестве председателя комиссии была в высшей степени полезна и плодотворна: при его зорком глазе киргизское население вздохнуло свободно. Оно прониклось к нему такою любовью и привязанностью, что не хотело верить когда он в 1862 году вышел в отставку.

«Что касается до меня собственно — писал Григорьеву Чулак Акбасов, один из видных киргиз, то благодеяния Ваши и милости ко мне были так велики, что я должен заповедать и детям своим до конца их жизни молиться о благоденствии вашем».

По уходе Григорьева началось в Оренбурге составление проектов один другого неудачнее; пошла ломка, переустройство в степи, а вслед за тем известный бунт 1869 года.

В. Даль — казак Луганский же служил притом, Перовском в 30-х годах чиновником особых поручений и много поработал для Оренбургского музея, к сожалению бесследно исчезнувшего с лица земли.

Апполон Григорьев один из известнейших критиков был недолгое время учителем русского языка в Неплюевском корпусе.

Ссылка поляков в Оренбург началась еще со времен Екатерины II и продолжалось после каждого польского восстания, таким образом после 1830 года в Оренбург попали Зан, товарищ Мицкевича, патер Зеленко и Виткевич. Последний был назначен в Орск рядовым без выслуги.

Известный ученый Гумбольт, по возвращении своем из путешествия по Сибири, остановился в Орске и каким то образом узнал, что в числе сосланных туда рядовых без выслуги, есть солдат Виткевич, очень образованный и отлично знакомый с восточными языками молодой человек. Переговорив с ним, Гумбольт был поражен его серьезностью и познаниями.

По приезде в Оренбург Гумбольт просил военного губернатора В. Перовского обратить внимание на Виткевича и смягчить по возможности его участь. Перовский приказал тотчас же перевести Виткевича в Оренбург и представить ему. Поговорив с ним, он оставил его у себя ординарцем, исходатайствовал у Николая I дозволения произвести сначала в унтер-офицеры, затем в офицеры и назначил его своим адъютантом.

Через два года, по представлению Перовского состоялось командирование Виткевича в Хиву, Бухару и Персию с секретным поручением.

Сделав себе восточный костюм, обрив голову, Виткевич в сопровождении приятеля своего персианина Хусейн Али отправился в назначенное путешествие. Пробыв на востоке полтора года, Виткевич вернулся в Оренбург и представил Перовскому блестяще исполненное им поручение, за которое ему был обещан флигель-адъютантский эксельбант. Приведя в систематический порядок все собранные им сведения и планы, Виткевич поехал в Петербург для поднесения их Николаю I. Приехав туда, он остановился в гостиннице, а через два дня застрелился. Его нашли сидящим против камина, в котором лежала груда пепла от сожженных им бумаг и планов. Причина самоубийства оффициально осталась неизвестною.

Будучи замешан в процессе Петрашевского, А. Н. Плещеев в 1849 году имея отроду 24 года, сослан в Оренбург рядовым в линейные баталионы с лишением прав состояния. Здесь молодой изгнанник был помещен в казармы 2 го линейного баталиона, но благодаря опять тому же В. А Перовскому, относившемуся очень снисходительно к положению «конфированных», участь Плещеева была облегчена насколько возможно. В Оренбурге ходил он в толстой солдатской шинели, службою его не неволили и большую часть времени он проводил или за чтением или посещал 5—6 знакомых домов и, где его ласково и дружески принимали.

Желая представить А. Н. Плещееву возможность выйти из тяжелого положения, граф Перовский зачислил его в свой отряд, с которым отправился в степной поход для взятия Ак-мечети. После взятия этой крепости молодой поэт за участие в этой победе русского оружия быль произведен в унтер-офицеры и оставлен на службе в горнизоне взятой крепости, где впоследствии и был произведен в прапорщики.

Живя в форте Перовском, Плещеев вел постоянную переписку с друзьями, оставшимися в Оренбурге. Письма его полны задушевности и глубокой грусти.В одном из них, написанном автору цитируемых нами вспоминаний, заключалось следующее стихотворение, в котором высказаны мысли поэта по поводу его ссылки и жизни в степи:

Я молод был, я увлекался,

Я жил несбыточной мечтой,

Я время веянью поддался

И стал солдат простой.

Мечты прошли, заглохли упованья

И из тюрьмы я в степь попал,

Нe слышны здесь мои стенанья,

Но как страдаю я, страдал!

По возвращении из Перовского в Оренбург Плещеев поступил на службу в пограничную комиссию, где и прослужил несколько лет вплоть до 1857 года, когда он был освобожден и прерванная его литературная деятельность возобновилась. Свое пребывание в Оренбурге и отчасти некоторых из общественных деятелей города Плещеев описал в своем романе.

В 1847 году т. е. за 10 лет до освобождения А. Н. Плещеева в Оренбург прибыл другой изгнанник гениальнейший хохлацкий поэт Тарас Григорьевич Шевченко, обвиненный в сочинении пасквиля и каррикатуры на одно высокопоставленное лицо и за прикосновенность к Киевскому Кирилло-Мефодиевскому братству.

Узнав, что Шевченко привезли в Оренбург, служивший в Оренбургской пограничной коммисии Ф. М. Лазаревский, тогда еще не знавший лично поэта, немедленно отправился к чиновнику особых поручений при военном губернаторе Обручеве полковнику Е. М. Матвееву с просьбою сделать все возможное для облегчения горькой участи поэта.

«Все что можно будет сделать, будет сделано» —  отвечал бравый полковник, один из благороднейших людей в Оренбурге, всегда относившийся к судьбе, поэта с истинным участием.

От Матвеева Лазаревский прошел в казармы, куда поместили Шевченко Он застал поэта лежащим ничком в одном белье на нарах и углубленным в чтение библии. Проученный горьким опытом, недавно жестоко поплатившийся за свою доверчивость, Шевченко принял посетителя весьма сдержано, но звуки родной речи и непритворное участие, светившееся в глазах вошедшего, скоро рассеяли его подозрительность и он дал слово в тот же день посетить Лазаревского. С тех пор до самого перевода его в Орскую крепость, который последовал в том же июне, Шевченко был частым гостем в доме Лазаревского, где его встречали с восторгом земляки, сделавшиеся из почитателей его таланта искренними друзьями. Благодаря хлопотам этих лиц, нашедших путь к двум влиятельным лицам Орской крепости, пребывание поэта в этом захолустье было сноснее, чем можно было ожидать. Правда, юридически он был простой поднадзорный солдат, которого не только офицер, но любой фельдфебель мог отдуть по щекам, но на самом деле он находился в исключительном положении: офицеры обращались с ним, как товарищи, и если Шевченко тем не менее страдал нравственно, то это происходило главным образом от тоски по родине, мучительного сознания бесправности своего положения и тяготившего над ним запрещения писать и рисовать. Он избегал этого запрещения, писав украдкой или по ночам, когда все спали, но рисовать при такой обстановке, рискуя ежеминутно быть захваченным с поличным, было почти невозможно, не говоря уже о том, что у него не было при себе никаких принадлежностей для рисования. А между тем новый край, куда его забросила судьба, с его оригинальною физиономией и живописным населением представлял большой соблазн для художника и запрещение рисовать являлось большим лишением. Не будучи в состоянии выносить этого лишения, Шевченко, скоро по прибытии своем в Орскую крепость обращался к шефу жандармов о разрешении ему рисовать портреты и пейзажи — но просьба его, как и должно было ожидать, была оставлена без ответа.

В Орске поэт очень страдал и мучился:

И довелося зново мени

На старисть з виршамы ховатыс,

Мирежыть кныжечкы, спиваты

И плакаты у бурьяни

И тяжко плакать!..

Нередко он прибегал к «горилке».

В мае 1848 года Шевченко был зачислен в число 200 рядовых, отправляющихся в степь для постройки на берегу Аральского моря Раимского укрепления. Во время этого похода, лишь только отряд перешел за Орь, с поэтом сделался солнечный удар. Впрочем, некоторые сторожилы говорят, что Шевченко пал просто от утомления, как человек тучный и не привыкший к маршировке в полной походной амуниции, под палящими солнечными лучами. Его положили в походную фуру и он мало по малу оправился. Экспедиция к Аральскому морю, которой так страшился Шевченко, оказалась далеко не такой тяжелой, как он предполагал. Начать с того, что начальник экспедиции, добрейший и благороднейший А. И. Бутаков относился к нему в высшей степени сердечно, что благодаря его ходатайству Обручев разрешил Шевченко снимать виды в степи и берега Аральского моря. Офицеры, участвовавшие в экспедиции, следовали примеру своего начальника и наперерыв осыпали любезностями поэта, а один из них, штабс капитан Макшеев делил с ним хлеб-соль и радушно предложил ему для ночлега свою палатку. В таком отдаленном походе не могло быть и речи о строгом соблюдении дисциплины: Шевченко ходил в партикулярном платье и отпустил себе большую бороду, так что совершенно перестал походить на солдата.

В 1848 году — рассказывает Шевченко в своем дневнике — после трехмесячного плавания по Аральскому морю, мы возвратились в устье Сыр-Дарьи, где должны были провести зиму. У форта на острове Кос-Аралг, где занимали гарнизон уральские казаки, вышли мы на берег. Уральцы, увидав меня с широкою, как лопата бородою, тотчас смекнули, что я непременно мученник за веру. Донесли тотчас своему командиру, а тот, не будучи дурак, зазвал меня в камыши, да бац передо мною на колени. «Благословите, батюшка! Мы, говорит, уже все знаем». Я тоже не дурак, смекнул, да и хватил самым раскольническим благословением. Восхищенный есаул облобызал мою руку, а вечером задал нам такую пирушку, какая нам и во сне не грезилась.

Тотчас после прибытия из экспедиции в Оренбург Бутаков представил главному начальнику края рисованный Шевченко альбом видов и при этом распространился в таких лестных выражениях о художественных талантах Шевченко и о пользе, которую он принес экспедиции, что Обручев обещал ходатайствовать о производстве Шевченко в унтер-офицеры.

Этому обещанию можно было поверить, ибо чуть не половине Оренбурга было известно, что Шевченко пишет портрет жены начальника края М. П. Обручевой, конечно, не без ведома последнего.

Эти несколько месяцев жизни Шевченко в Оренбурге были отдыхом для него, как вдруг он был сослан на пустынный и бесплодный полуостров Мангишлак в Ново-Петровское укрепление.

О причинах обыска, произведенного у Шевченко и о его ссылке так рассказывает нам свидетель и очевидец всего происшедшего Ф. М. Лазаревский: у одного из приятелей Шевченко, оказавшего ему много услуг, была хорошенькая жена, за которою ухаживал смазливый прапорщик Оренбургского линейного баталиона. Весь город говорил о их связи, не догадывался о ней только муж, благороднейший человек, слепо доверявший своей жене.

Такое индиферентное отношение к чужому позору возмущало честную натуру Шевченко: ему казалось, что знать и молчать — значило в данном случае самому быть соучастником обмана. Тщетно друзья уговаривали его не мешаться в это дело, уверяя, что и сам муж не скажет ему спасибо, Шевченко тем не менее решил раскрыть глаза.

Живя неподалеку, он стал внимательно следить за влюбленными и увидевши однажды, что, пользуясь отсутствием мужа, прапорщик тайком прокрался к своей возлюбленной, Шевченко съездил на извощике за мужем и прямо привел его к дверям комнаты, где происходило свидание.

Произошла тяжелая семейная сцена, с виновною женою сделалась истерика, Шевченко с мужем выпроводил с позором растерявшегося гарнизонного дон жуана, а на другой день Обручев получил донос, что Шевченко ходит по городу в партикулярном платье и вопреки Высочайшему повелению пишет стихи и занимается рисованием.

Последствием был перевод Шевченко в Ново-Петровское укрепление.

Тяжелая, скучная и однообразная жизнь, вдали от родины, вдали от друзей, жизнь бесправного фронтовика, которому опять строжайше было запрещено писать и рисовать, представляет из себя грустную картину.

Смотры, маршировки, фронтовая выправка, а после учения обильные выпивки с «мочи мордами» и нередко карцер и фухтеля — вот чем была заполнена жизнь ссыльного поэта.

Могучий, оригинальный талант точно застыл, обесцветился и потонул в мрачном озлоблении против судьбы и человечества. Немного хороших стихотворений вышло из под пера Тараса Григорьевича за период его жизни в Ново-Петровском укреплении.

Только в 1857 году т. е. после десятилетней ссылки, поэт был освобожден, но, к сожалению, это уже был больной, полуразбитый человек... Правда, свобода подкрепила его, вдохнула жизнь в его полубольное тело, но не надолго — через четыре года 26 февраля 1861 года Тарас Шевченко скончался всего лишь 47 лет от роду.

XXXV.

Теперь мы переходим к описанию гостинного двора и главной рыночной площади г. Оренбурга.

Гостинный двор при основании города представлял из себя площадь, огороженную плетнем, обмазанным глиною. Таким образом вместо каменных лавок и стен был простой плетень. Стены появились уже при Неплюеве, лавки были во внутрь двора, на городские улицы выходили такие же стены, как в настоящее время на Орской улице. Нынешняя церковь Вознесения Господня в начале была построена во имя Благовещения Богородицы и находилась над воротами в стене, выходящей на Николаевскую улицу. Над воротами на Троицкую улицу была башня с городскими часами, которые испортились с 20-х годов. Поправить их городская дума никак не могла, так как не находился в городе часовой мастер, который взялся бы за их починку.

В 40-х годах прошлого столетия гостинный двор разделялся — как видно из описания доктора Базинера — внутреннею каменною стеною на две половины: северную для торговли с азиатцами и южную, где были постройки таможни и неоконченный артезианский колодезь. Торг в это время производился только зимою и ранней весною; в остальное время года торговали на меновом дворе.

Но уже с начала 60-х годов начался разговор[144] о необходимости перестройки гостинного двора, так как изменился самый характер прежней оренбургской торговли, исключительно меновой. В это время — 1863 год — город нуждался в лавках для розничной торговли. Помещения не было и корреспондент «Оренбургских Губернских ведомостей», издававшихся в Уфе, предлагал перестроить стены гостинного двора в лавки на улицы. Но гостинный двор был собственностью таможенного ведомства и о переустройстве его только поговорили.

Эти разговоры возобновились почти тотчас после передачи гостинного двора в собственность города, именно, 12 декабря 1868 года генерал-губернатор предложил думе перестроить гостинный двор, однако дума отказалась, по неимению средств. Через 6 лет, именно 16 сентября 1874 года, с предложением перестройки обратился к думе местный купец Н. А. Дюков, который, за право аренды на 60 лет, хотел обратить стену, выходящую на главную улицу в 24 теплых двухэтажных магазина. Городская дума, отклонив предложение Дюкова, принципиально высказалась за перестройку гостинного двора и поручила управе составить кондицию на означенную перестройку. Кондиции были составлены en gros, фасад предполагался сделать в три этажа, соединив кроме магазинов, торговые склады, конторы, банки, биржу, гостинницы. На приведение же плана в жизнь управою предлагался один из трех способов: 1) занять капитал и произвести постройку за счет города, 2) образовать акционерное общество для постройки и 3) сдать с торгов на 48 лет аренды. Управа подчеркивала, что она считает первый способ самым выгодным, так как в этот случае город будет с самого начала хозяином магазинов им же их выгодно эксплуатировать. Но дума не согласилась с управою; прежде всего: вместо перестройки всего гостинного двора было решено перестроить только восточную часть, далее вместо трех этажей, устроить два и сдать с торгов на 48 лет, общее количество магазинов было определено в 24 магазина. 20 октября 1876 года были утверждены торги в сумме 5049 р. 20 к., с весны 1877 года стала производиться перестройка и только что Николаевская улица приняла настоящий вид, произошел пожар 1879 года, попортивший весь гостинный двор. Город ремонтировал его на свой счет. Магазины появились лишь по Николаевской улице, по Гостиннодворской все еще возвышалась такая же безобразная стена, как ныне и на Орской. Около этой стены ютились небольшие лавочки и торговали старым железом. Перестройка этой части гостинного двора была сдана за сумму 2337 р. 75 к. 22 января 18…8 г.

Таким образом гостинный двор принял свой настоящий вид лишь к 1900 году, а после 1901 г. Гостинодворская и Николаевская улицы были залиты асфальтом[145].

Своею западною стороною гостинный двор примыкает к главно рыночной площади, известной под названием «толчек».

В 1819 году граф Эссен, бывший в то время военным губернатором города Оренбурга, по всей вероятности, совершенно случайно, проезжал через главную рыночную площадь, поразился ее безотрадным видом и приказал инженер капитану Генсу принять соответственные меры.

Первою из таковых мер был рапорт Генса генералу Эссену. В этом рапорте находим описание главной рыночной площади: «балаганы, находящиеся на торговой площаде, при въезде в гостинный двор, большею частью сделаны из лубков, поддерживаемые тонкими столбиками и перекладинами из жердей и хотя между ними находятся некоторые лавочки, сделанные из досок, но оне как наружным видом, так и беспорядочным расположением всех вообще балаганов, делают безобразие, будучи поставлены по обе стороны ворот слишком близко между собою, отсланяют проезд в гостинный двор тем более, что для покупки продаваемых в них мелочных товаров толпится около них народ. Построены балаганы без всякого позволения разными жителями города, продающими в них, собственные свои товары или отдающими оные в наймы другим торговцам, получая в год по 30 руб. и более. Кроме сих балаганов построены по сторонам торговой площади еще деревянные лавки, из которых, особенно те, которые находятся против Троицкой церкви, большею частью ветхи и безобразны».

Генс полагал необходимым:

1) Построение балаганов и лавок на торговой площади воспретить.

2) Балаганы, стесняющие въезд в гостинный двор снести, но чтобы торговцев, в них торгующих, не лишать способов производить сей торг, который составляет у большей части их весь промысел, то позволить поставить сии балаганы на время в другом удобнейшем месте, отделяя оные от ворот гостинного двора

3) Деревянные лавки, против Троицкой церкви без позволения построенныя, велеть снести, а на место их построить на счет городской суммы хорошей архитектуры связь в два яруса, располагая оную таким образом, чтобы в нижнем этаже находились лавки для лука, овса, соли, разных съестных припасов, кроме мяса и рыбы, конской упряжи и тому подобных вещей, в верхнем же для произведения фабрик, как то разных железных и стальных товаров, столовой посуды и для приезжающих часто сюда иногородних купцов с галантерейными товарами. Деньги за наем сих лавок должны поступать в городскую казну.

4) По построении сих лавок все вышеупомянутые балаганы сломать.

5) Тогда же и запретить здешним городским жителям продавать на самой площади муку, овес, крупу и соль, застанавливая возами не малую часть площади и причиняя от накопления навоза нечистоту и вредные здоровью испарения, то принудить их или продавать сии вещи в упомянутых общественных лавках или в своих домах».

Итак первым официальным документом от 1819 года безусловно признается: первое, право собственности города на всю городскую площадь, второе, то обстоятельство, что лавки и балаганы выстроены жителями незаконно.

Следовательно ясно, что в 1819 году частных владельцев землею на площади не было.

Граф Эссен вполне согласился с доводами Генса и предписал думе выполнить рапорт Генса. Торопился граф Эссен так потому, что в 1821 г. ожидался проезд через Оренбург Императора Александра I и хотелось привести рыночную площадь в порядок.

Но несмотря на настояния военного губернатора, дума ограничилась только составлением «реестра»: «кто, какие намерен построить каменные или деревянные лавки против Троицкой церкви из бывших старых хозяев деревянным лавкам». Таких деревянных лавок против Троицкой церкви было 21, принадлежали они 18 лицам. Дума составила «реестр», инженер Генс — новый план рыночной площади и фасад новых лавок. Этим и закончилось на первый раз дело о перестройке лавок, дело по улучшению главной рыночной площади.

Вторично это дело возникло в 1827 году, уже по инициативе думы, которая просила военного губернатора графа Эссена разрешения выстроить на рыночной площади вместо существующих лавок, построенных без разрешения, новые городские лавки и сдавать их от города. Дума ссылалась на 6 и 7 пункты ст. 107 городового положения. Существовавшие же лавки владельцы должны были снести или продать городу по сходной цене. Деньги, необходимые для постройки лавок, предполагалось позаимствовать из пожертвованного городу бывшим городским головою Шапошниковым капитала; общий доход от сдачи лавок ожидался в 1500 руб. ассиг.

Таким образом в 1827 году городская дума не признает не за одним владельцем построенных на городской площади лавок права на землю. Лавки были построены на городской площади. Земля принадлежала городу.

Граф Эссен принципиально согласился с предложением думы, но просил собрать подробные сведения о лавках: «в коих продаются черный и белый хлеб, ибо с оных брать в пользу градского доходу что либо я (т. е. граф Эссен) считаю неудобным, дабы через сие не возвысить цены на хлеб к неудовольствию народному».

Дума в скором времени представила графу Эссену подробный список лиц, торгующих на главной рыночной площади. Из этого списка видно прежде всего, что фамилия большинства бывших в 1827 году владельцев лавок в настоящее время уже не существуют — или вымерли или сошли со сцены действия. Далее состав рынка был следующий:

Таким образом главным элементом торгующим на главной рыночной площади были мещане, за ними следовали купцы, колонисты, торговавшие, по преимуществу, табаком и татары.

Но при составлении списка лиц, владеющих лавками и не платящих «акциз», дума сделала маленькую ошибку, — не внесла в список многих владельцев. И оказалось, что пропущенными были городской голова Кривцев и его родственники. На это обратил внимание уездный стряпчий Агапьев и запросил думу об указанных пропусках. Дума в свою очередь послала бумагу в полицию, прося ее сообщить, какие родственники городского головы не попали в списки. Полиция не без ехидства ответила думе, что «дума должна лучше знать родственников городского головы».

Но полиция не удовлетворилась таким ответом, а сочла нужным донести военному губернатору, что в составленную городом опись лавок не вошли целые тридцать две лавки (в городском списке было всего 60 лавок) и что все эти лавки принадлежат или городскому голове или гласным думы.

Военный губернатор велел произвести следствие, дело началось и... и не дало никаких результатов. Но если сравнить план городской площади 1827 года с настоящим, то окажется, что лавки Кривцова, и его родственников и гласных думы вполне соответствуют нынешнему Путоловскому ряду, который построен будто бы не на городской земле, а на частновладельческой.

В архивах мы не нашли конца разбираемого нами дела, оно исчезло, как исчезла масса дел, имеющих иногда очень серьезное значение и таким образом мы можем установить лишь факт, что лавки, носящие в настоящее время, название Путоловский ряд и принадлежащие частным лицам, а не городу, были именно теми лавками, о которых доносила полиция, как о невнесенных в составленный думою «реестр» лавок.

Но относительно захвата земли под нынешний Зуевский и Труевский ряд мы находимся в более счастливом положении и можем обрисовать всю историю захвата, опираясь на документальные данные.

Дело об упорядочении рыночной площади и во второй раз окончилось безрезультатно. Памятником от него остался только вышеупоминаемый реестр. Но 23 февраля 1835 года 22 купца и мещанина города Оренбурга, а именно: 1) Федор Жинкин, 2) Илья Романов, 3) Дмитрий Косилов, 4) Михаил Шерин, 5) Михаил Кекин, 6) Николай Измаилов, 7) Никита Оглодков, 8) Михайло Деев, 9) Ефим Мякиньков. 10) Гаврило Памфилов, 11) Ефим Лебедев, 12) Федор Путолов. 13) Иван Кривцов, 14) Василий Труев, купеческие сыновья: 15) Павел Шибаев, 16) Егор Кривцов, 17) купчиха Дарья Лебедева, мещане: 18) Васильев, 19) Евграф Шелудков и еще трое лиц, подпись которых неразборчива, дали следующую подписку:

«В 1835 году февраля 28 дня мы, нижеподписавшиеся, владельцы вновь выстроенных на северной и южной сторонах рыночной площади каменных лавок, быв в собрании в Оренбургской городской думе на общем совещании, учинили сей приговор в том, что единогласно предположили платить за означенные принадлежащия нам лавки ежегодно с сего 1835 года в городской доход по десяти рублей ассигнациями с каждой лавки, в чем и подписуемся».

Общее количество вновь выстроенных каменных лавок было 46, по 23 лавки на каждой стороне. Акциз этот владельцы лавок платили, как видно из дела потому, что их лавки были выстроены на городской земле.

Итак в 1835 году прадеды нынешних владельцев Труевского и Зуевского рядов признавали право собственности на землю, находящуюся под построенными ими каменными лавками, за городом.

Далее история идет следующим образом: взяв с владельцев лавок 10 рублей за места, дума обложила их еще и оценочным сбором. Владельцы лавок пожаловались гражданскому губернатору, который и прислал думе указ за № 959 от 28 января 1837 года:

«В разрешение представления городской думы от 18 числа текущего месяца за № 144 (ответ думы на жалобу купцов) даю знать, что как сбор в пользу города с оценки строений по 1% есть общий для всех жителей, то оный взыскивать и с владельцев 46 каменных лавок, расположенных в городе Оренбурге на рыночной площаде, согласно заключения думы, изъясненному в упомянутом представлении за № 144, и за сим сбор по 10 рублей с каждой лавки отменить, что и предписываю думе привести в исполнение. Гражданский губернатор …ельшин (мое прим.В оригинале непропечатано. Возможно Гевлич ?)».

Таким образом владельцы лавок стали уплачивать тот налог, который платили владельцы частных владений — и ... и лавки в конце концов оказались построенными не на городской площади (земской давности на площадь нет), а на частновладельческой земле.

По вопросу о том, как очутились посреди площади лавки не на городской земле, а на частновладельческой, мы пока не нашли документов, но позволяем себе высказать следующее предположение: эти лавки в начале были теми лавками, которые облагать налогом не согласился граф Эссен — как мы приводили выше. С течением времени мотивы, почему эти лавки не облагались сбором в пользу города, забылись и остался только факт неплатежа владельцами за право на места. Отсюда легко было сделать сооветствующий вывод.

Мы приводим лишь историю города и не касаемся тех нравственных и юридических вопросов, которые вытекают из фактов. Делать заключение, мы представляем тем, кто считает себя радетелями и защитниками городских интересов.

Приведем;, некоторые факты, характеризующие историю роста городской площади. Прежде всего вот рост платы за лавки[146].

До 1848 года торговцы подписывали только торговые листы, с этого времени стали заключаться контракты, сперва на один год, а с 1852 г. на три.

Наибольшее изменение рыночная площадь стала получать после 1867 года. 2 июля 1867 года дума — все еще шестигласная — постановила назначить в продажу под постройку каменных лавок места вдоль западной стены гостинного двора, причем покупалось и право вечного владения землею. Это постановление думы было отменено губернским правлением, оно воспретило продажу самых мест, а разрешило произвести торги лишь на постройку каменных лавок (торги состоялись 10 марта 1870 г.), причем срок аренды 75 лет. 24 сентября 1871 г. оренбургская городская дума издала обязательное постановление о том, чтобы на главной рыночной площади не разрешать деревянных построек, затем 20 апреля 1873 г утверждены планы на постройку 5 корпусов, 10 июля 1876 г. состоялись торги на отдачу 16 лавок в 48-летнее арендное содержание. 15 апреля 1876 года были перестроены Ануфриевские ряды, — окончательная перестройка всех деревянных лавок произошла после пожара 1879 года.

Вот в каком виде представляется по архивным данным история главно-рыночной площади. Теперь остается сказать несколько слов о Троицкой церкви.

Троицкая церковь — сначала деревянная — была построена оренбуржцами во время пугачевской осады, когда оренбуржцы уже отчаивались в возможности спасения. В пожар 1786 года она, уже перестроенная в каменную 24 августа 1784 года, сильно обгорела и до 1800 года не могла быть возобновлена и только в 1800 году произошло ее освящение; в 1807 году была построена колокольня, в 1810 году церковь из военной стала приходскою. В 1827 г. 15 мая были заложены приделы, в 1867 г. устроена вокруг церкви ограда. Пожар 1879 года сильно коснулся церкви, причем с колокольни упал большой колокол. 21 марта 1882 года церковь была освящена в третий раз и приняла современный вид.

С 1880 года в церкви Троицы ежегодно — 29 марта — служится историческая панихида по защитникам Оренбурга от Пугачева. Панихида эта установлена по мысли Руфа Гавриловича Игнатьева, историка Оренбургского края. 29 марта избрано потому, что в этот день Оренбург был освобожден войсками под начальством князя Петра Михаиловича Голицина.

Защита Оренбуржцами своего города считалась подвигом, за который город получил рескрипт от Императрицы Екатерины II; рескрипт был дан на имя губернатора. Приводим его заключительную часть:

«Объявляя сие Наше Матерние благоволение верному нашему городу Оренбургу, справедливо разумеем Мы тут первым оного членом вас, господина генерал-порутчика и губернатора, яко мужественным вашим духом и неусыпными трудами — достохвальной пример бодрствования всему обществу подавшему и для того обнадеживаем вас отличною Нашею Императорскою Милостию, повелевая вам в то же время возвестить от собственного Нашего имени и лица и всем в защите и обороне города Оренбурга под вашею командою соучавствовавшим, по мере каждого трудов и подвигов Всемилостивейшее Наше воззрение, самим же жителям городским действительное на два года увольнение их от подушного збора, а при том и пожалование на их общество в нынешней год всего прибыльного чрез откуп збора с питейных домов их города. В протчем пребываем к вам Императорскою Нашею милостию благосклонны. Дан в Царском селе, Маия 1 дня 1774 года Екатерина».

XXXVI.

Нынешняя Александровская площадь, занятая театром, реальным училищем, зданиями городской думы и казармами и засаженная двумя сквериками[147], была когда то плац-парадным местом.

На плане 1829 года мы видим на этой площади следующие постройки: на месте нынешнего реального училища — каменную гаупвахту, на месте гимназии и казармы — каменные дома для жительства генералов, штаб и обер офицеров. Дом контрольной палаты был отведен под военно сиротское заведение, место г. Захо принадлежало почтовой конторе, только одна городская дума существовала на том же самом месте, да посреди площади находился тот же каменный фонтан, в который вода шла из городского водопровода по деревянным желобам. Желоба эти направлялись по нынешним Перовской и Неплюевской улице, около церкви Троицы заворачивали на рыночную площадь, посреди которой тоже был фонтан. Действовали фонтаны — само собою понято, только летом.

Здание городского театра выстроено в начале 30-х годов, как манеж для Неплюевского кадетского корпуса. В начале 60-х годов этот манеж был приспособлен, по распоряжению генерал губернатора, для театральных представлений. Сначала театр находился под управлением особого директора из военных, играли в театре главным образом любители. Но очевидно, канцелярии генерал губернатора прискучило вести театральное дело и было решено передать здание театра в ведение города. Переписка о этой передаче началась с 7 апреля 1866 года и только 22 мая 1870 года была совершена городской комиссией приемка здания. Особенно первое время, когда еще существовала шестигласная дума, гласные были против приема здания театра, не видя в нем пользы, а ожидая только расхода. Хотя здание театра было уступлено даром, но все же город должен был выплатить 6718 р. 8 к., издержанных на ремонт театра и позаимствованных из казенного башкирского капитала. Уплата этих денег началась только в 1881 году, в течении 11 лет оренбургская дума хлопотала, как бы сложить с себя эту уплату, но так как башкирский капитал был передан в ведение министерства народного просвещения, то сложить эту сумму, потребную на дело народного образования, считали неудобным.

Итак судьба немножко поиронизировала над городом Оренбургом: здание, в котором юнкера Неплюевского училища выделывали разные гимнастические упражнения, волею судеб превратилось в обиталище одной из муз.

Весьма понятно, что и внешностью и внутренностью своего обиталища Мельпомена не может быть довольна и надо полагать с брюзгливою миною смотрит с высоты Олимпа на Оренбургский городской театр. Не могут ее, конечно, удовлетворить все те поправки и заплаты, которые делала в своем театре городская дума. А поправок было много, хотя, конечно, из манежа ничего кроме манежа не выйдет.

30 декабря 1896 года городская дума выбрала по театральному делу особую комиссию, которая должна была осмотреть театр и сказать думе, что нужно делать. Театральная комиссия заседала долго и много, и пришла к убеждению, что надстроить третий этаж и увеличить таким образом театр нельзя, надо построить новый, а нынешнее здание перестроить, —  нижний этаж обратить в магазины, а в верхнем поместить библиотеку и музей. Дума согласилась с комиссией и объявила конкурс на здание для театра в 100 т., а место выбрало на той же площади между садиками.

Присланы были проекты, дума выдала премию за прекрасный проект архитектора Шуберта, рисунки проекта сдала на хранение в общественную библиотеку — тем дело перестройки театра и закончилось —  у думы не нашлось денег. Вообще надо заметить, что городская дума смотрела и смотрит на городской театр за последние 20 лет с совершенно неправильной точки зрения — главным образом, как на арендную статью. Сумма, получаемая за сдачу театра является каплею при городском бюджете в 600 слишком тысяч рублей и городскому самоуправлению рано или поздно придется придти к сознанию, что городской театр имеет для города почти такое же значение, как и городское училище, и что город должен сам содержать театр, чтобы последний был достоянием, действительно, всех граждан и давал здоровую, эстетическую пищу. Но еще не очень давно в зале думских заседаний при вопросе о сдаче городского театра были слышны произносимые то громко, то вполголоса, как бы про себя, слова: «бесовское навождение».

Если театр внешним видом и внутренним устройством не подходит на театр, то тоже впечатление получалось и от игравших в нем трупп: только две труппы Рассказова в средине 70-х годов, да Булгакова-Грубина могли назваться, действительно, драматическими труппами и в этих труппах дебютировали впоследствие ставшие известностью такие актрисы и актеры, как Стрепетова, Писарев, Свободин. Опытный и хороший аптрепренер Новиков держал одновременно и Самару и Оренбург, причем на последний обращал мало внимания. Одна из первых трупп под дирекцией подполковника Бабушкина и статского советника Пузан-Пузыревского, не смотря на чины директоров, не смотря на широковещательные обещания —  была слишком плохою труппою, во главе с четою Великановых, с совершенным отсутствием ансамбля, с заигранным репертуаром, в котором главное место занимали французские мелодрамы; театр был грязен, плохо освещался, публика неохотно его посещала. И дирекция не могла додержать театр до конца сезона, а в результате появился ежемесячный расход города (в течении трех месяцев) в размере 500 рублей, отпускавшихся на поддержание существования вторых персонажей и артистов распавшейся труппы, которые, за неимением в то время железной дороги, не могли не только выехать из Оренбурга зимою, не имея теплой одежды, но и просуществовать в городе до весны, когда они могли с обозами добраться до Самары. Дело это. положим, было давно, в 1873 году.

Позади театра и реального училища, находится Николаевский женский институт, который занимает почти цельный квартал по трем улицам: Орской, Преображенской и Неплюевской.

До 1848 года во всем Оренбургском крае, не связанном еще железными путями с центрами просвещения, единственным женским учебным заведением было учрежденное в 1832 году в г. Оренбурге третьеразрядное училище для дочерей нижних чинов, в 1848 году 6 мая для этого училища был сочинен новый устав, по которому заведение это впредь предназначалось для воспитания дочерей, находящихся в Оренбургском крае недостаточных офицеров, чиновников, священнослужителей, а также неслужащих дворян, почетных граждан и купцов 1-й гильдии, причем училище было причислено во 2-й разряд учебных заведений. Открытие училища в новом его виде состоялось 6 декабря 1850 года, причем в комплект в 40 девиц было принято 20 казеннокоштных и 3 своекоштные пансионерки. 13 октября 1855 года оренбургское девичье училище было переименовано в оренбургский институт, имея первоначально шестилетний курс, разделенный на два класса, замененные впоследствии тремя классами с двухлетним курсом, институт в 1891 году был окончательно преобразован в семиклассное учебное заведение с годичными курсами.

Граф Сухтелен в 1832 году нашел возможным ежегодно отделять по 3 1/2 т. р. на содержание женского училища, как особого для воспитания девиц отделения Неплюевского военного училища. Положения и штаты этого женского училища были выработаны приблизительно к постановлениям существовавшего в то время училища для солдатских дочерей полков лейб-гвардии в Петербурге.

Открытие училища последовало б декабря 1832 года и Государыня Императрица супруга Николая I взяла заведение под свое покровительство. Училище управлялось особым комитетом, составленным из супруг, служившего в Оренбурге генералитета и других почтенных дам и директора Неплюевского военного училища, на которого было возложено заведывание делами по счетной и письменной части. Ближайшее и непосредственное управление училищем поручалось смотрительнице и двум помощницам. Училище принимало бесплатно 50 учениц, из них 20 всякого звания и 30 дочерей военных. Предметы обучения заключались в законе божьем, чтении и письме и основных правилах арифметики. Особенное внимание было обращено на шитье белья, перчаток, башмаков, вышивания и вязанья. Интерната не было. Училище помещалось в собственном доме, приобретенном графом Сухтеленом за 5 т. р.

Здесь следует отметить, что училище по мысли графа Сухтелена было всесословным, это обстоятельство очень любопытно и является характерным графа Сухтелена.

Один из следующих губернаторов генерал Обручев убедился, — что «окончивающия в училище курс девицы нисшаго класса обыкновенно не пользуются приобретенными ими познаниями и обращаются к черным работам или нанимаются торговлею, а для девиц среднего класса это училище по своей программе слишком элементарно» и Обручев исходатайствовал преобразование девичьего училища в училище для благородных девиц, т. е. училище стало сословным. На содержание училища было назначаемо 6741 р. 10 к., из них 2600 р. получались как плата за 20 воспитанниц по 130 р. с каждой. Курс был увеличен и программа была следующая: закон Божий, русский язык, французский язык, история, география, арифметика, чистописание и рисование, пение, рукоделие, танцы и кулинарное искусство. В 1850 году в курс было введено и изучение немецкого языка.

Обручев, найдя для училища 40 т. р., — конечно, из башкирского капитала, подверг здание капитальной перестройки, освятил церковь. Комплект учениц — 40 девиц —постепенно увеличивался и дошел до 75 девиц к 1857 году. Здание стало тесным и в 1858 году были возбуждены вопросы о расширении здания и о преобразовании института из двух классного в трехклассный. В 1861 г. институт посетил главный начальник всех женских училищ Принц Петр Ольденбургский и вопрос о реформе института получил довольно быстрое разрешение: институт был изъят из ведения Неплюевского корпуса, было образовано коллегиальное управление, а для расширения помещения были приобретены в 1862 и 1863 годах соседние дома г. Графской и Цейзах. Дома эти были отремонтированы и при институте был разбить небольшой сад.

В 1873 году генерал Крыжановский предложил начальству института возбудить ходатайство о преобразовании института в 7 классное открытое учебное заведение, но эта мысль главного начальника края встретила такое противодействие, что он не дал ей дальнейшего хода, а наоборот, 29 марта 1875 года, возбудил ходатайство о преобразовании института из трехклассного в обычный тип института, а также и о расширении зданий. Ходатайства были удовлетворены только через 10 лет, в 1885 году была произведена закладка новых зданий, которые и закончились постройкою в 1889 году и обошлись в 212.300 руб, 13 ноября 1887 года было освещение церкви —  таким образом с 1889 года институт, имеет теперешний вид.

Говорить о значении, пользе института не приходится — тип этого привиллегированного учебного заведения давно осужден здоровою педагогикою, и институт является остатком, пережитком прошлого строя. Приведем в заключение небольшие цифры:

В 1848 году расход на институт 6750 р.

В 1868 » » » » 17800 р.

В 1877 » » » » 86200 р.

т. е. за пятьдесят лет расход увеличился на 79,450 р. в год, или в 12 раз; комплект же воспитанниц возрос с 40 до 254 человек, т. е. увеличился в 5 раз.

В 1848 году содержания воспитанницы стоило 90 р.

В 1868 » » » » 214 р.

В 1897 » » » » 430 р.

т. е. содержание увеличилось почти в 5 раз, Выпуски девиц были следующие:

С 1845 по 1868 было 5 выпусков с 99 девицами

С 1868 по 1886 » 12 »                  с 254 »

С 1886 по 1898 > 8 »                    с 182 »

------------------------------------------------------------

Всего за 50 лет 25 выпусков с 535 девицами.

Принимая во внимание, что за 50 лет на институт было израсходовано 2,059,000 р. видим, что каждая из девиц, окончивших полный курс обучения наукам, стоила 3850 р., и так как плата за обучение является не главной статьей бюджета — то приблизительно такую сумму истратило государство.

Неподалеко от здания института, на Преображенской улице помещается костел. Здание костела — каменное, четырехугольное продолговатое и довольно высокое с железною крышею на два ската. Алтарная часть здания полукруглая с такою же крышею. Окна узкие и высокие. Верх здания снаружи украшен только колокольнею: крестов на здании два, один над алтарем, другой над колокольнею.

В 1836 году по просьбе ксендза Зеленко, заявленной им по доверию жителей-католиков, opeнбургский военный губернатор В. А. Перовский возбудил ходатайство о разрешении устроить костел, но лишь в 1839 году позволено было устройство не костела, а лишь походной католической церкви с общественным богослужением. Для помещения церкви снят был у акушерки Матони дом с арендною платою 200 руб.

Наемное помещение оказалось, конечно, очень неудобным и генерал Обручев возбудил в 1844 году снова вопрос о костеле, предлагая выстроить, его на углу гостинного двора. Разрешение устроить костел было дано, но место было признано слишком центральным для католической церкви. Тогда для костела отвели его настоящее место, 30 ноября 1844 г. он был заложен, а через три года 16 ноября 1847 г., и освящен.

XXXVII.

Городское самоуправление или управление помещалось с самого своего основания на том же месте, где и ныне. На запрос, сделанный в 1829 году инженерным начальством, дума отвечала: «Занимаемый сею думою, городовым магистратором и сиротским судом каменный двух этажный дом построен в 1814 году с дозволения начальства не из сумм, ведомству казенному принадлежащих, а на капитал для сего собранный посредством добровольной складки от здешнего купеческаго и мещанскаго общества, равно и прочаго торговаго класса людей, который ( т. е. дом) и есть собственность общества сего, починка же повреждениям производятся также из сумм добровольной складки с разрешения оренбургскаго военного губернатора и потому упомянутый дом в число прочих казенных включен быть не может».

Как видим, дом с самого основания, был и двух этажный и каменный, но только более узкий а именно ширина его ограничивалась шириною нынешнего крыльца, —дом напоминал из себя высокую и узкую коробку, таким он оставался вплоть до новой думы по положению 1870 года.

22 июля 1873 года городской голова доложил присутствию городской думы[148], что принадлежащее городу каменное здание, в котором помещается общественное управление не соответствует своему назначению. Здание это, говорилось в докладе городского головы, построенное тому назад более полустолетия, ремонтировалось только всего один раз, именно в 1850 году, а после того вовсе не исправлялось, отчего в особенности в пятиоконной зале, где бывают заседания думы полы при проходе даже одного человека колебаются, а потолки обвисли, вероятно, вследствие гнилости балок, на которых они наслены; все это близко к разрушению и грозит большою опасностью. Дума постановила расширить здание; торги на расширение были 13 апреля 1874 года, а 18 октября 1875 года состоялась приемка перестроенного здания.

В своем обновленном виде здание думы простояло не долго — в 1879 году оно сильно пострадало от пожара. Дума временно собиралась в помещении третьей полицейской части. Ремонтировать дом было необходимостью, но подрядчиков не находилось и дума сдала ремонт думского здания своему же члену управы на коммерческом праве. Перестройка и ремонт этот были очень неудачны и управа в течении многих лет не могла отчитаться перед думой. Наконец 10 марта 1896 года был слушан доклад управы по предложению г. начальника губернии от 15 июня 1883, 14 января 1885, 5 декабря 1886, 4 декабря 1887, 13 февраля 1889, 11 февраля 1892 года, 8 марта 1893 года, 8 марта 1894 года о приемке зданий городской думы, отстроенного на коммерческом праве членом управы за 25.100 р. 64 к. причем работы своевременно не были приняты, материал не свидетельствовался и оказалось, что после ремонта в 1883 году потолки в зале заседания провисли.

Губернское начальство, как видно из ряда напоминаний губернатора, сильно интересовалось этим делом, но дума, утолившись бесплодностью этого дела, порешила предать его забвению.

Вопрос о перестройке думы возникал неоднократно, последний раз этот вопрос дебютировался 24 мая 1901 г. — принципиально дума высказалась за перестройку, был составлен план — но денег не было и дело осталось без последствий.

XXXVIII.

Теперь мы познакомим нашего читателя в кратком очерке с шестигласною думою[149].

Первое затруднение при выборах в городские выборные должности заключалось для Оренбурга в недостатке людей, имеющих право быть выбранными, поэтому производились выборы не только из купцов, но и из купеческих братьев, племянников и детей. Представляя на утверждение список лиц купеческих братьев и сыновей, городской голова Семенов 31 декабря 1835 года писал военному губернатору, что «утверждение этого незаконнаго списка требует истинная польза службы, соблюдение общественнаго благосостояния и наконец самое уровнение в очередных отправлениях общественных повинностей, ибо мне (Семенову) известно что в числе купеческих семейств есть многия такия, в коих заключается до 20 и более душ и в коих начальниками состоят или женщины или подсудимые или наконец престарелые и ни к какой уже службе неспособные купцы, а дети, братья и другие ближние родственники под сими наименованиями должны пользоваться от всех обязанностей свободою, владея некоторые из них нераздельно наследственными капиталами. Если-бы военный губернатор утвердил тот список, то общество готово принять на себя всякую ответственность в случае каких либо упущений со стороны лиц, выбираемых в должность и обязывается за них круговым общественным ручательством.

Губернское начальство, как и должно было ожидать, не удовлетворило просьбы, так как оно и не имело права удовлетворить, потому что просьба шла в разрез с существовавшим законодательством, которое прямо и категорически воспрещало выборы в должности купеческих братьев и сыновей, но не удовлетворяя просьбы начальством порою давались советы, вроде нижеследующего:«предписываю вам (городскому голове), чтобы выборы в городския должности непременно были произведены среди купцов и мещан города Оренбурга, кои по закону имеют на то право, не затрудняясь тем, ежели кто из них окажется безграмотным, ибо по закону могут служить в должностях по выборам и безграмотные».

По злой иронии судьбы эту бумагу подписал старший советник губернского правления Ломоносов, однофамилец гениального нашего самородка Михаила Васильевича Ломоносова, одного из первых борцов за народное образование.

Кроме вышеуказанного затруднения при выборах существовало еще и другое, более сильное, отражающееся гораздо значительнее на успехах выборов.

Дело в том, что сам обыватель не имел ни какого намерения и желания служить по выборам, наоборот всеми силами стремился избавиться от ненавистной ему обязанности.

Служба по выборам была ни делом чести, ни делом защиты своих интересов — общественное самосознание еще не было развито — наоборот, служба по выборам считалась тягостью, разорением; нередко она возлагалась на лиц, чем либо провинившихся перед обществом.

Это обстоятельство является очень характерным для нашей истории,

В то время, как на западе происходила борьба за право самоуправления, и города, получившие эти права, становятся силою, умеющей оберегать свои интересы, в то время как всякая привиллегия на западе достается тяжелым усилием, ценою иногда значительных затраты, — у нас города, получив самоуправление в 1785 году, не только не развивали положенных начал, не только не достигали каких либо положительных результатов, но наоборот, всеми силами старались избавиться от ненавистных им прав и заставляли нередко вмешиваться гражданскую власть, потому-что без этого вмешательства не могла развиваться жизнь города.

Процедура избавления обывателями от службы обществу была очень сложна. Выбранное лицо подавало прошение оренбургскому гражданскому губернатору, который жил в Уфе, от последнего прошение шло на рассмотрение губернского правления. В свою очередь губернское правление, рассмотрев прошение, не разрешало его, а пересылало оренбургской думе для отзыва. Отзыв делал им сам городской голова единолично или иногда созывал целое собрание купцов и мещан; на этом собрании читалось прошение и составлялся приговор, который и отсылался обратно в губернское правление, тогда последнее делало резолюцию которая и сообщалась через полицию. Иногда просители, получив отказ от губернского правления, не удовлетворялись этим и шли с прошениями на Высочайшее Имя.

Причины, на которые ссылались в своих прошениях обиженные обыватели, были разнообразны: главным образом выставлялись нарушения закона. Эти нарушения усматривались в том, что выборный состоял в одном капитале с отцом, был под судом, принадлежал к раскольникам, словом не брезгали ничем; далее шли указания, что выбранное лицо одинок, имеет престарелого отца, и в случае выборов пострадают его торговые интересы, или что выборный по своим торговым делам должен часто отлучаться из Оренбурга, по этому не может регулярно посещать думу, или что выборное лицо болен, при чем указывались болезни — «геморой, тупость зрения», не позволяющие нести общественную службу, наконец упоминалось и о том, что проситель безграмотен. Довольно часты были указания на то, что или сам выборный или его родственники, члены его семьи, уже несли обязанности по выборам, а многие лица в городе не бывали ни разу выбираемы.

Таким образом прибегали ко всем средствам, чтобы избавиться от службы — а на проверку оказывалось, что обыватель в большинстве случаев пишет в своем прошении неправду. Если он писал, что он одинок, голова удостоверял, что он был членом семьи душ, так например, в 18; болезнь оказывалась фиктивною и т. д.

Вследствие подобных отзывов просители получали от губернского правления отказы и должны были прослужить обществу.

Отметим еще разницу между прошениями начала 30-х и 50-х годов В прошениях 30-х годов просители стараются указать, что с ними поступили несправедливо, их обидели, главная мысль прошения — обвинения своих сочленов, тон прошений резкий. В прошениях 50-х годов мы, наоборот, встречаемся с фразами вроде следующих: «а потому сколь ни лестно внимание общества и как ни желательно было оправдать сделанное им доверие и почет» — но... непредвиденные обстоятельства заставляют отказываться от службы.

Таким образом в 50-х годов центр тяжести переносился с общества на самого просителя, на его жизненные обстоятельства, которые не позволяли обывателю оправдать доверия общества.

Нам удалось отыскать составы городской шестигласной думы с 1826 г , за более ранний период дел не сохранилось и мы знаем лишь, что до этого времени были городскими головами, между прочими, Филипп Шапошников и Петр Набатов.

Период 1826—1829: городской голова: Иван Кривцов, гласные: Михаил Шерин, Василий Лебедев, Ефим Лебедев, Гаврила Пахомов, Семен Козин, Степан Свешников.

Период 1829—1832: городской голова: Федор Жинкин, гласные: Степан Торцов, Василий Шибашев, Василий Агеев, Василий Лаврентьев, Абдулман Гибетуллин.

Период 1832—1835: городской голова Федор Жинкин, гласные: Иван Сырейщиков, Гаврила Панфилов, Максим Козин, Никифор Васильев, Гумер Ахметов, Хабибулла Сейфульмен.

Период 1835—1838; городской голова Николай Семенов, гласные: Кондратий Мякников, Лука Завалкин, Осип Бурнашев, Николай Димитров, Федор Семенов, Флегонт Гребнев.

Период 1838—1841: городской голова: Федор Горячев; гласные: Николай Шерин, Петр Оглодков, Иван Лебедев, Николай Гребнев, Тимофей Попов, Яков Лысов.

Период 1841—1844: городской голова: Иван Путолов, гласные: Алексей Путолов, Павел Баныкин, Петр Кирилов, Иван Баныкин, Кирил Кирилов, Иван Федотов.

Период 1851—1854: городской голова: Степан Деев, гласные: Егор Барлатин, Федор Тухтин, Василий Труев, Степан Чаплыгин, Николай Дубинин, Иван Лебедев.

Период 1866—1869: городской голова: Степан Деев, гласные: Иван Сворцов, Николай Карандаков, Александр Кибарев, Николай Ладыгин, Николай Введенский, Иван Овчинников.

Вот те данные о составе шестигласной думы, которые нам удалось разыскать, к сожалению существуют большие пробелы.

При шестигласной думе была и канцелярия, которая долгое время состояла из одного письмоводителя, бывшего в тоже время письмоводителем и сиротского суда, с течением времени канцелярия увеличивалась, хотя очень незначительно.

Журналы шестигласной думы велись по раз заведенной форме, а именно: на верху листа писчей бумаги выводили число, год, день; далее писалась фраза: «в присутствие городской думы прибыли», и на отдельных строчках заносили кто именно: городской голова — имя и фамилия, затем на новой строке: «гласные», затем шли фамилии, против последних делалась скоба и отмечалось: «в 8-м часу пополунощи». В конце журнала каждого дня ставилось: «из присутствия думы вышли в первом часу». После указанной выше отметки, посреди строки более крупно писалось: слушали, затем шло изложение вкратце дела, и «приказали», за которым заносилась резолюция думы. Каждый журнал подписывали городской голова и все присутсвующие гласные.

Делопроизводство было слишком осложнено, иногда случалось секретарю докладывать ряд однородных дел и на каждое из них составлялся особый журнал, дойти до соединения всех этих одноронных дел в один журнал долго не могли. Точно также сколько времени было потрачено на то, чтобы такое простое для нас понятие, как «доклад», «докладывали» было усвоено. Вместо этого слова употребляли: «слушали» «имели суждение» и только к 40-м годам эта и ей подобные фразы заменились одним словом: «доклад».

Вообще по журналам шестигласной думы можно проследить развитие нашего канцелярского языка. Трудна и тяжела была эта работа, пока не добивались какой нибудь в настоящее время общепринятой формы выражения. Видимо, канцеляристы того времени страдали недостатком слов: от этого и происходила та неуклюжесть формы, которая так поражает в настоящее время. После всех журналов, составляемых в один день, заносилась обязательно фраза: сего дня крепили журнал в столько-то пунктах.

Мы рассмотрели внешние признаки шестигласной думы — сказать о внутренней стороне деятельности думы, к сожалению, многое нельзя. Хотя по положению 1785 г. дума признавалась хозяином города, но в действительности дело обстояло иначе и даже трудно ответить на вопрос: чем же была на самом деле шестигласная дума? Она находилась положительно в рабской зависимости от губернатора и губернского правления. Без разрешения последних дума не только не могла произвести какую либо число хозяйственную работу, она не могла истратить даже несколько копеек, неуказанных точно в смете. Испортился у думы в канцелярии стол — просить о ремонте его нужно было тоже губернское правление.

Гражданское начальство того времени, конечно, считало себя непогрешимым во всех отношениях и всезнающим, поэтому присылаемые думою сметы подтвергались тщательному видоизменению. Поставит дума в смете расход на лишнего писца, губернское правление вычеркивает этот расход, что же остается делать думе? С прежним количеством писцов работать нельзя — дума, судя по пословице: голь на выдумки хитра — урезывает из жалования секретаря и бухгалтера по 100 р. и на них приглашает писца. Дела о ремонтах длились до тех пор, пока нуждающиеся в ремонте дома прямо таки разваливались, ни о каких хозяйственных улучшениях нельзя было думать, потому что большинство из них браковались тем же всевластным и всесильным губернским правлением.

Но положение Оренбургской думы было еще тем тяжелее, что кроме гражданского губернатора и губернского правления, у думы существовало иное начальство — военный губернатор.

Эти начальства считали свою прямою обязанностью заботиться о благосостоянии города и поэтому поручили своим чиновникам изобретать способы улучшения городского благосостояния. Чиновники и выдумывали проекты, один другого поразительнее —  мы уже указали на один из них — превращение города Оренбурга в 1848 год в чисто военный город. Проект этот, конечно, прямо противоречил требованиям жизни, которая говорила, что и последние остатки крепости Оренбурга нужно уничтожить.

Далее, не менее характерною чертою является отсутствие у думы какой либо инициативы: открытием училища дума обязана графу Сухтелену, устройство водопровода принадлежит графу Эссену, организация пожарного обоза — графу Перовскому. И дума с своей стороны даже не высказывала желания идти на встречу этим проектам, наоборот, она, сколько могла, противодействовала им.

Естественен вопрос: почему-же шестигласная дума производит такое безотрадное впечатление? — ответ существует и очень простой: действительность вполне не соответствовала принципам само управления: крепостничество, натуральное и меновое хозяйство требовали отсутствия инициативы, требовали безусловной покорности. Самоуправление в том виде, как оно выразилось в положении 1785 года, было не следствием нашей жизни, а чужестранным цветком, посаженным не в соответственном для него климате и цветок не мог развиваться, а должен был хиреть...

XXXIX.

К приготовлениям для введения городового положения в Оренбурге было приступлено в августе 1870 года. Из тридиатипятитысячного городского населения в. избирательные списки было внесено всего 2007 полноправных избирателей, которые по сумме сборов, платимых в доход города, распределились на три избирательные собрания для выбора гласных в состав городской думы. Избирательные собрания состоялись 20, 24 и 28 ноября и было выбрано 72 гласных, в числе которых значительная доля принадлежала к интеллегенции. Новые гласные выбрали городским головою статского советника А. С. Оголина, утверждение которого в должности последовало спустя лишь три месяца., благодаря чему введение городового положения замедлилось и открытие городской думы состоялось лишь 11 мая 1871 года в присутствии Оренбургского генер-губернатора генерал-адъютанта Н. А. Крыжановского, губернатора генерал-майора Баборыкина и членов губернского по городским делам присутствия. Вслед за тем последовал выбор членов управы и 21 мая 1871 года открыла свои действия городская управа.

Статский советник С. А. Оголин был городским головою не долго, — всего три месяца: 22 августа 1872 г. он умер, его заменил купец Н. В. Ладыгин, который тоже скоропостижно умер, не дослужив до конца выборного периода. Третьим городским головою был Н. А. Середа с 1875 по 1887 г; в этот год выбрали городским головою С. И. Назарова, который служил одно четырехлетие с 1887 по 1891 год, затем выбран опять Н. А. Середа с 1891 по 15 апреля 1901 г., когда был выбран городским головою Н. В Кузьмин, служащий второе четырехлетие.

Таким образом с 1871 по 1906 год, т. е. в течении 35 лет город Оренбург имел пятерых городских голов: из них два купца и три интеллигента, служба их продолжалась:

С. А. Оголин — три месяца.

Н. В Ладыгин — около четырех лет.

С. И. Назаров — четыре года.

Н. А. Середа — двадцать два года.

Н. В. Кузьмин — шестой год.

Мы видим, что оренбургская дума была сравнительно постоянна в выборе городского головы, такую же постоянность выказывала она и в выборах членов управы: А. В. Иванов служил почти все время существования думы; очень долго работал Е. И. Иванов.

Приступая к изложению деятельности существующей и в настоящее время думы, мы чувствуем до известной степени неловкость — слишком близко к нам деятельность этого учреждения, большинство лиц, работавших в нем, еще живы и действуют. Панегирик никого не удовлетворит, да и не входит в нашу задачу, правдивое же, искреннее слово вызовет ряд упреков, раздражит многих из оренбуржцев. Во всяком случае мы, не страшась возможных осложнений и огорчений — скажем лишь то, что, по нашему глубокому убеждению, основанному на детальном знакомстве и изучении журналов думских заседаний, управских дел, отзывов печати, а также и на нашей личной работе городскому управлению, представляет из себя лишь горькую истину, как бы горька она ни была.

И Оренбургская дума по положению 1870 года, как и вообще большинство дум российских городов, была сословною, причем по временам она принимала характер чисто купеческий, интеллигенция прямо изгонялась из состава думы — но такие периоды были непродолжительны и вообще состав интеллигенции был сравнительно значителен, но, не смотря на это присутствие интеллигенции, работа думы не может быть названа плодотворною — интеллигенция, до самого последнего времени, не играла главенствующей роли, большинство начинаний проводились с трудом и как это ни странно только в одном вопросе дума была всегда на высоте положения: в вопросах об ассигновании кредита на народное образование.

И с внешней стороны деятельность Оренбургской думы имела один существенный недостаток: заседания думы очень часто, даже более, чем возможно предположить, не могли состояться за «неприбытием узаконеннаго числа гласных».

В начале деятельности думы, в 1876 году, городской голова помещает в Оренбургском Листке письмо, которое мы считаем нужным привести целиком[150]:

«М. Г! Позвольте мне при посредстве вашей газеты объясниться с тем обществом, котораго я имею честь быть представителем и пред которым поэтому я постоянно являюсь главным ответственным лицом во всем том, что неблагоприятно отражается на благоустройстве города и на спокойствии его обывателей. Конечно, это ответственность не уголовная (которой я впрочем не страшусь, ибо совесть моя чиста), а нравственная, пред судом общественнаго мнения, приговоры котораго гораздо тяжелее ложатся на душу, хотя часто они слагаются людьми, не вдумывающими глубоко в суть дела и потому не всегда справедливыми...

Вам, как гласному городской думы, (голова писал редактору газеты ) хорошо известна та злоба дня, которая составляет всю суть моей жизни в данную минуту: это не вполне удовлетворительное состояние городского водоснабжения, истекающее, как прямое последствие, из неудовлетворительности паровых водоподъемных машин, требующих серьезнаго и по возможности неотложнаго ремонта — особенно в виду часто повторяющихся у нас пожаров. Вопрос о исправлении водопровода поднят у нас в феврале и длится доселе (сентябрь) без всякой очевидной пользы для дела. Громадных усилий, говоря по совести, стоило управе ныне собрать все данныя, чтобы дать желаемый исход делу; сведения эти собраны и управа представила думе свои соображения о необходимости выписки, взамен старой негодной машины завода г. Шипова высокаго давления, поставленной и действующей с 1864 г. без всякаго ремонта. Для решения этого важнаго вопроса в пятницу 3 сего сентября, я приглашал г.г. гласных в экстренное заседание, но собрание это, как вам известно, не состоялось за неприбытием законнаго числа гласных.

Чем объяснить такое равнодушие к интересам первейшей необходимости со стороны гласных и такое непонятное отношение их к долгу присяги —  не знаю и не берусь объяснять. Пусть об этом судят те лица, которыя, выбрав их в гласные думы, вверили им попечение о судьбах города. Я довожу этот факт только до сведения г.г. избирателей, как назидательный пример на будущее время относительно того, как следует быть осмотрительными г.г. избирателям при выборе лиц, заменяющих собою по закону 16 июня 1870 года, все городское общество. Довожу об этом до сведения также и для того, чтобы общество сложило с меня всякую ответственность по такому серьезному делу, как безопастность города и избавило от тех нареканий, которые сыплятся на меня вполне незаслужено, ибо я делаю все, что могу!

В справедливости этого может удостовериться всякий обыватель, если только побывает в разное время дня и ночи на водоподъемных машинах и на запасном резервуаре, где мною положено столько забот и усилий, чтобы обезпечить город водою на случай пожара.

Пусть Оренбургское общество прочтет настоящее мое обращение к нему без желчи и раздражения и серьезным образом побудит своих избранников посещать даже экстренныя собрания думы, что не составит для них труда уделить несколько часов в неделю или сложить свои полномочия.

Г.г. гласные ведь не дети, лица эти должны знать и знают, что почет избрания их обществом в гласные думы налагает на них нравственныя обязанности, безукоризненым исполнением которых они обязаны отблагодарить общество за оказанное им доверие».

Поместив это письмо, редакция снабдила его от себя поясняющей передовицею, которую закончила патетическим восклицанием:«прискорбно это. граждане!».

Но для граждан было не особенно прискорбно, как это видно из отчета заседания по вопросу о непосещении гласными думских заседаний; приводим этот отчет целиком:

«Как и следовало ожидать на «самопонуждение» дума не согласилась, находя безсмысленным накладывать руки на саму себя.

«Кто меня может принудить, кричал один большой, но еще-не сложившийся» человек: хочу — хожу, хочу — нет, моя воля!

«Вас то одного, м. г., можно и за борт, за бездействие, значит, по службе, на основании уложения-с, крикнул кто-то в ответ: но что вот делать с целой думой, если она не хочет ходить, на это, действительно, не придумано ни каких мер».

В подобных дебатах было проведено целое заседание и, конечно ни к каким результатам не пришли, да и не могли придти, так как при убеждении: «хочу — хожу, хочу — нет, моя воля», — результаты не могут быть достигнуты.

Кроме возваний городского головы появлялись и понуждения и со стороны губернатора, который приглашал гласных относиться более внимательно к своим обязанностям — но эти «отческия» попечения власть имущих не достигали своих целей.

Далее, разбирая действия думы, резко бросается в глаза, что те заседания, на которых решались непринципиальные вопросы, обсуждались не мероприятия общего характера, долженствующие служить удовлетворением потребностей всего населения, а наоборот, сдавался какой нибудь подряд, происходили выборы на какую нибудь «хлебную должность» бывали всегда многолюдны и подряды сдавались обыкновенно одним и тем же лицам, а на должности выбирались все те же избранники. При этом, конечно, руководящим принципом было вовсе не отвлеченное «общественное благо», а гораздо более понятный и близкий всем и каждому «казенный пирог», представляющийся в образе городского сундука.

Все это считалось вполне обыденным, вполне законным.

Эти два обстоятельства, вышеприведенные, указывают более или менее ясно, как должно было вестись городское хозяйство И это нами высказанное предположение вполне оправдывается и только за самое последнее время, как будто появилось некоторое улучшение, хотя, конечно, и оно более кажущееся и может произойти только тогда, когда цензовая, узкокупеческая дума сменится настоящим самоуправлением.

Отчеты городской управы не ревизовались десятками лет, например, в 1899 году не были обревизованы отчеты, начиная с 1880 года; это явление сохранилось до нашего времени. Сметы доходов и расходов дума рассматривала не перед очередным годом, а посреди этого года, так заседания для рассмотрения смет происходили 12 февраля 1896 г., 4 марта 1897 г., 19 июня 1898 г, 11 марта 1899 г. и т. д.

Почти каждое большое начинание управы не проходило гладко; только в 1896 г., т. е. через 17 лет, закончилось дело о перестройке после пожара 1879 года здания думы; после постройки скотобойни ревизионная комиссия открыла ряд злоупотреблений, но и отчет ревизионной комиссии долгое время лежал под сукном, представлен был тогда, когда всякое практическое значение он потерял; наконец нельзя забыть и электрическую эпопею.

Одним из наиболее громких сенсационных дел было дело о растрате в 1885 году.

Но и в истории нашей думы есть отрадная страница, на которой возможно отдохнуть и которая одна дает оренбургской думе предпочтение перед думами многих российских городов.

Мы говорим о заботах нашей думы о народном образовании — к изложению истории его мы и переходим в настоящее время, причем приведем ряд статистических таблиц.

XL.

IV. Стоимость ученика:

Один ученик приходского училища стоил в 1903 г 17 р. 53 к.

Один ученик, окончивший курс в приходском училище в 1902 г. стоил 108 р. 15 к.

Хронологические даты открытия приходских училищ будут следующие:

9 февраля 1832 г, по настоянию графа Сухтелена, открыто первое приходское училище; 11 марта 1851 года, по настоянию графа Перовского — второе училище в Старой слободке, 1 января 1859 г — третье училище в Новой слободке, четвертое приходское училище открылось между 1860 и 1878 г., 19 февраля 1878 года — пятое, 17 марта 1879 г. — шестое училище, 29 октября 1895 г. — седьмое и к 9 августа 1904 г. — восьмое и девятое училище.

6 декабря 1862 года — первое женское училище, открытое благотворительным обществом, в течении 1863 года были открыты еще три школы, в 1895 г. пятая школа и в 1899 г., в столетнюю годовщину смерти Пушкина (моё прим. годовщину рождения. А. С. Пушкин 26 мая [151] 1799 — 29 января [152] 1837) — шестое женское училище.

Таким образом в городе — данные 1903 года, существовало 15 приходских училищ: из них девять мужских и шесть женских; один учащийся приходился на 37,8 чел. обоего пола, причем 1 мальчик на 33,6 чел. мужского пола, а 1 девочка на 43,5 жен. пола населения.

Таблица первая указывает нам, что расход на народное образование в г. Оренбурге колеблется между 12,2 и 16,9 % всей сметы — и в среднем равняется 15,95% и таким образом приближается к расходу на народное образование лучших земств России.

Приведем теперь сравнительную таблицу статей расходов на народное образование в 1892 и 1902 годах.

Начиная сравнивать цифры, мы видим, что возрос более чем вдвое расход по содержанию приходских училищ; также значительно возросли расходы на ремесленное училище (почти вдвое), женскую прогимназию (на одну треть), на стипендии (почти впятеро). Один лишь расход на общественную библиотеку остался за десятилетие без изменения.

Выражаясь процентами, мы получим, что на начальное и профессиональное образование городом истрачено (в 1902 г) 34,1% всей определенной на народное образование сметы, на среднее образование 22.00%, на высшее 1,6% на внешкольное образование 2,30%. Из этого ясно, что почти 3/4 всей сметы тратится на нисшее народное образование.

Таблица II указывает, что за семьдесят лет расход на школу с 350 р. серебром возрос до 3828 р. т. е. увеличился в десять раз, но главное увеличение получили только две статьи бюджета — жалованье учителям и квартирная плата; остальные статьи бюджета получили или слишком незначительное увеличение или. как например, расход на учебные пособия остался без изменения.

Жалование учителю с 150 р. в 1850 году увеличилось до 520 р. в 1902 г. т. е возросло почти в четыре раза, в столько же увеличился и штат школы — вместо одного учителя — старший учитель, второй учитель и две помощницы.

Вторая статья, получившая значительное увеличение — плата, за квартиру, minimum платы в настоящее время 600 р. но эта плата имеет тенденцию бесконечного роста. Неоднократно в думе возбуждался вопрос о постройке собственных здании — но у думы не находилось средств.

Квартирная плата колеблется для одного ученика с 12 р. 07 к. до 2 р. 83 к. и для одного окончившего курс школы от 65 р. до 14 р. 29 к. из этого видно насколько могли уменьшиться расходы, если бы у города были собственные здания для училищ.

Таблица III нам говорит, что за 18 лет т. е. с 1885 по 1903 г. через городские школы прошло 26.190 учеников, из них 16 383 мальчиков и 9 807 девочек, за эти же 18 лет общее количество учеников увеличилось в 2 1/4 раза, число мальчиков увеличилось почти в два раза, число девочек в З 1/4 раза. За первое десятилетие (с 1886—1896 г.) рассматриваемого периода число учеников увеличилось на 500; затем за 8 лет с 1896 по 1904 г увеличение учащихся выразилось в 1000 человек, т. е. за этот промежуток времени увеличение вдвое, чем за десятилетие 1886—1896 г.г. Бесспорно, на это увеличение оказало влияние открытие новых школ, но в тоже время в этом факте нельзя не видеть возрастающей потребности населения в начальной школе.

Окончило курс 2466 человек, из них 1717 мальчиков и 729 девочек; в 1886 г окончило 81 мальчик и 21 девочка, т. е. 102 чел., в 1903 г. соответственные числа были 141 и 75, а всего 216 чел. хотя общее число окончивших курс учения учеников увеличилось вдвое, но так как и общее число учеников возрасло вдвое, то в конечном результате отношение окончивших курс к общему количеству учеников остается тоже самое и равняется около 10%, т. е из ста поступающих учиться благополучно проходят четыре года учения только 10, остальные уходят из школы, не докончив учение. Школа и теперь дает полное начальное образование такому же количеству, как 18 лет тому назад.

Первоначально школа в Оренбурге возникла и развивалась благодаря инициативе администрации и учебного начальства, население и его выразительница, дума чуждались школы и первое время считали школу за новую лишнюю повинность, от которой и старались избавиться всеми возможными средствами. Дума стала обращать внимание на школу только с конца 80-х годов и первоначально лишь с финансовой точки зрения — выработки школьного бюджета; для этого думою избирались особые школьные комиссии, которые, выработав бюджет школы, прекращали свою деятельность и лишь за последнее время дума начинает вникать во внутреннюю жизнь школы.

И сама школа перешла через три стадии развития — вплоть до образования новой думы это была типичная школа доброго старого времени; с 1871 до 1882 г. школа, хотя и изменилась с внешней стороны, но по существу была той же дореформенною школою с преподавательским составом ниже критики, многие из учащих не имели право обучать, школа не имела никаких пособий, телесное наказание царило в школе; курс обучения продолжался три года. С 1882 года начинается реформа школы —  улучшается состав преподавателей, улучшается обстановка школы, увеличивается количество школьных пособий, курс школы из трехлетнего делается четырехлетним.

Цифры 15,95% всей городской сметы и 74,1% школьного бюджета на нисшее образование говорят очень много.

Здание городской думы окружено учебными заведениями: напротив помещается реальное училище, справа мужская гимназия, позади женская прогимназия и гимназия. Познакомимся в общих чертах с историей этих учебных заведений.

На месте реального училища последовательно были гауптвахта, здание второго эскадрона Неплюевского училища, учительский институт и наконец реальное училище. После пожара 1879 года здание было ремонтировано, воздвигнуты существующие поднесь колонны на подъезде. Очевидно, эти колонны считались в Оренбурге верхом архитектурного искусства, по крайней мере, дума, разрешая перестроить здание думы, указала, чтобы подъезд нового здания был сделан на подобие подъезда здания тогда учительского института.

Институт существовал недолго, он открыт 30 августа 1878 года, а в 1894 году уже существовали приготовительный, первый и второй класс реального училища.

Мысль о учреждении учительского института в Оренбурге возникла еще в начале 1876 года.

Генерал-губернатор Крыжановский исхлопотал для института казенное здание; попечитель на запрос министра народного просвещения находит ли он нужным открыть учительский институт, писал следующее:«Необходимость учительского института в Оренбурге не нуждается в моих глазах даже и в доказательствах: так она справедлива и убедительна. Достаточно обратить внимание на полное отсутствие контингента учителей в Оренбургском округе не только для средних учебных заведений, но и для нисших, чтобы считать мысль об учительском институте самою благодетельною для всего восточного края».

Но не прошло и 16 лет, как «благодетельное» учреждение нашли ненужным и заменили средне-учебным заведением.

Что из себя представлял институт, какие результаты его деятельности — мы лишены возможности дать на это ответ; архив института находится в министерстве, в местной печати мы не нашли никаких известий, кроме маленьких заметок, да то без цифр, о актах института.

Вопрос о реальном училище возник еще в 1876 году при посещении гор. Оренбурга министром народного просвещения Д. А. Толстым. Генерал губернатор и представители города обратились к министру с указанием на необходимость для Оренбурга реального училища, министр обещал свое содействие. Но началась война с Турцией, конечно, было не до устройства реального училища, а тут подошел 1879 год с его знаменитым пожаром, истребившим более половины города Оренбурга и нанесшим городу громадные убытки — город не в состоянии был возбуждать хлопоты о открытии училища. Но 13 ноября 1880 года генерал-губернатор Н. А. Крыжановский нашел, что время для ходатайства наступило и так как Н. А. Крыжановский очень любил торжественность, то и вопрос о устройстве реального училища обставил довольно торжественно.

Было назначено экстренное заседание думы. На него прибыл генерал-губернатор Н, А Крыжановский и попечитель округа Даль. Генерал губернатор открыл заседание, произнес речь, в которой упомянул о истории вопроса и пригласил гласных повторить ходатайство. Попечитель Даль подробно разъяснил гласным, что представляет из себя реальное училище, каков его курс, каковы права и пр. Дума постановила для более подробной разработки вопроса избрать смешанную комиссию.

Но комиссии не пришлось собираться, так как генерал-губернаторство было упразднено и инициатор генерал Н. А. Крыжановский уехал из Оренбурга. После генерал губернатора инициативу в деле открытия реального училища принял попечитель учебного округа Даль, который предложил думе возобновить свое ходатайство о реальном училище, так как в министерстве освободилось стипендия в 14.500 р. и городу, при общем содержании реального училища в 23 100 р. пришлось бы доассигновать 8.550 р. Дума 10 марта 1883 года возобновила ходатайство приняв на себя означенный расход, и прося уступить городу одно из казенных зданий, из которых, после упразднения генерал губернаторства и военного округа, многие были свободны. Несмотря на то, что город принимал на себя треть расходов по содержанию реального училища, ходатайство его не получило дальнейшего движения — в министерстве было приступлено к пересмотру устава реальных училищ и попечитель — инициатор возбуждения вопроса — сам не переслал ходатайства в министерство. Но через два года, т.е в 1885 году, вопрос о реальном училище снова возникает и опять таки по инициативе попечителя, который извещает управу, что можно надеяться на благоприятные результаты и что вся остановка за зданием для реального училища. Но в вопросе отыскания здания для реального училища хотел придти на помощь городу общественный банк, который, имея у себя заложенный за 18 т. р, дом Тетеревникова (теперь помещение духовной консистории) предложил думе приобрести этот дом для реального училища. Управа же вместо того, чтобы доложить думе предложение банка отклонила его своею властью, найдя указанный дом неудобным для реального училища. Городской банк, очевидно, не желая выпускать из городских рук такой выгодный дом, предложило приобрести его для Шапошниковской богадельни, здание которой приспособить для реального училища. И снова управа, после осмотра здания архитектором, нашла его неподходящим и для богадельни и не доложила городской думе предложения банка, несмотря на то, что последний настаивал категорически на докладе. Так город не приобрел за дешевую цену выгодное земельное имущество и дело о реальном училище замолкло, но на более продолжительный промежуток времени. В самом деле, вопрос о реальном училище возник в 1876, 1880, 1883, 1885 и в последний раз в 1893 году — когда дело пришло к благополучному результату — через 16 лет.

Дума воспользовалась тем обстоятельством, что в министерстве народного просвещения было решено закрыть учительский институт и следовательно, здание для реального училища отыскалось. На свои средства дума хотела принять лишь содержание городского училища, существовавшего при институте. В таком духе было составлено постановление 21 апреля 1892 года. Однако думе пришлось еще раз коснуться вопроса о реальном училище. Попечитель округа нашел недостаточным одного ходатайства с выражением готовности принять расходы, а просил указать точно на средства. Дума 9 июля 1892 года определила, что кроме расходов на городское училище, указанных в ходатайстве от 24 апреля 1892 года, она ассигнует 1100 р. на приготовительный класс. Это свое ходатайство дума повторяет 14 января 1893 года — и 30 мая 1894 года было. Высочайше утверждено мнение государственного совета о прекращении приема в первый класс института и об открытии реального училища.

Таким образом, спустя 18 лет после своего первого ходатайства Оренбургская дума достигла желанного результата[153].

С вопросом о реальном училище связан, как мы видели выше и вопрос о принятии на городские средства содержание городского двухклассного училища. Городских училищ в городе два — одно, существующее с незапамятных времен под разными наименованиями[154] — главное народное, затем уездное и наконец первое городское трехкласное училище — и другое известное под наименованием «Владимирское» и оставшееся, как память существования учительского института. Оренбургская городская дума держалась на первое училище того взгляда, что они является училищем «казенным», должны содержаться на счет казны и дума может лишь субсидировать его и то незначительно. Действительно, например, в память столетия существования первого городского училища, дума установила десять городских стипендий. Оставшееся от института второе двухклассное училище ютилось в неудобной наемной квартире. Училищное начальство не раз возбуждало вопрос о необходимости устроить более удобное помещение, — но у думы не было денег, и дума только составляла благопожелательные постановления. Между тем в память 900-летия со дня крещения Руси дума решила выстроить образцовую двухклассную городскую школу, наименовав ее школою св. Владимира. Здание для школы — как и вообще большинство городских сооружений, затянулось постройкою, которая началась лишь с 1900 года, т. е. через 12 лет. Когда постройка была готова и дума должна была открыть в нем свое собственое городское двухкласное училище, учебное начальство снова подняло вопрос о неудобстве помещения для второго городского училища и просило хотя временно поместить, до постройки своего здания в только-что выстроенное помещение для Владимирского училища. Предложение это было принято и таким образом здание, выстроенное для одной специальной цели, выполняет теперь иное назначение.

Если первое городское училище исключительно содержится на казенные средства, по второе городское училище получает содержание из городской казны. Город, возбуждая ходатайство о устройстве в г. Оренбурге реального училища, обязался: ассигновать 2970 р. 80 к. на предварительное обзаведение училища, 3325 р. ежегодно на содержание и на наем квартиры, сколько потребуется.

Имеются у нас статистические данные о втором городском училище, группируем их в следующую таблицу:

За период 1895—1903 общее количество учеников, прошедших чрез училище равняется 874, при чем общее число учеников за последние года хотя увеличивается но незначительно. С другой стороны число поступавших растет с каждым годом, в 1895 году поступило всего лишь 23 человека, в 1902 году 43, т. е. теперь поступает почти что вдвое больше чем девять лет тому назад. Число оканчивающих курс колеблется между 7 и 20 в среднем равняясь 12—14 человекам, что составляет те же 10% общего числа учеников, как и в приходских училищах. Следовательно 10% для оканчивающих курс является как будто нормою для Оренбурга. Рассматривая число учеников по состоянию, увидим, что около 2/3 учеников принадлежит к городским сословиям: купцам, мещанам и крестьянам, поселившимся на постоянное местожительство в. г. Оренбурге, т. е. училище обслуживает действительно интересы плательщиков города.

С 1896—97 учеб. года в училище была введена предметная система преподавания; 11 января 1902 г. попечитель учебного округа, «озабочиваясь развитием производств наиболее пригодных для распространения кустарного дела в России и полагая, что в нашей (Оренбургской), преимущественно степной местности, культура ивы и изделия из нее могли бы иметь еще большее значение при обилии земель, совершенно непригодных ни к какой другой культуре», желал ввести корзиночное производство в курс 2-го Оренбургского трехклассного училища, учредив при нем особый корзиночный класс. Но так как при училище не имелось ни особой комнаты для этого занятия, ни холодных служб для склада материалов, то он просил возбудить перед думою ходатайство. Дума отклонила ходатайство попечителя по неимению средств. Но если не удалось организовать, при училище особый «корзиночный класс» то все же в курс городского училища введен такой предмет, как ручной труд.

Позади думы, по Неплюевской улице, помещаются рядом два женских учебных заведения: женская гимназия и прогимназия. Женская прогимназия была первым женским учебным заведением, возникнувшим после женского института. Открытие ее произошло 17 марта 1860 года. Позволим напомнить читателю, как произошло это открытие, пользуясь описанием того времени: «в означенный день (т. е. 17 марта 1860 года) в дом училища прибыли преосвященный Антоний, епископ оренбургский и уральский, супруга оренбургскаго и самарскаго генерал-губернатора В. И. Катенина (генерал-губернатор не присутстовал по болезни), оренбургский гражданский губернатор Е. И. Барановский с женою, начальник штаба ген-майор А. Л. Данзас, оренбургский городской голова С. М. Деев с почетным купечеством и другия значительныя лица в городе. Здесь по совершении Господу Богу молебствия преосвященный Антоний окропил святой водою все комнаты училищнаго дома и затем сказав присутствующим назидательное слово на текст св. писания: «оставьте детей приходить ко мне», благословил собравшихся учениц св. иконою. Супруга генерал губернатора тоже подарила детям святую икону. На это торжество девушки (в числе 50) явились в форменных одинаковых платьях; такая форменность, всегда стеснительная для бедных семейств (интересное отношение к. форменной одежде в 60-х годах, не надо забывать, что описание взято из оффициального органа) некоторым образом поразила присутствующих, но городской голова объявил, что форменная одежда не обязательна для воспитанниц и на сей раз приготовлена для них усердием купечества. Источники на содержание Оренбургского женскаго училища и на составление запаснаго училищнаго капитала оренбургским городским обществом изысканы следующие: 1) пожертвование купечества впредь на двенадцать лет по 10% с цены торговаго свидетельства до 1455 р.; 2) пожертвования купцов также на двенадцать лет по 1 р. 50 к. с каждой выданной ими своим приказчикам доверенности. Этот источник, по рассчету думы, основанному на трехлетней сложности, может давать ежегодного дохода до 212 р; 3) пожертвования мещан на 12 же лет по 10 коп. с ревизской души, что составит по числу душ X переписи, равняющемуся 2821 душе, 282 р. 10 коп. Таким образом годовой доход на содержание училища равняется 1650 руб».

Из перечисленных источников содержания прогимназии мы ясно видим, что прогимназия была открыта городом и содержалась исключительно на городские средства.

Почти за тридцать пять лет существования смета прогимназии возросла с 1114 р. до 9510 р. Это увеличение, конечно, произошло не сразу.

Рассматривая это увеличение по статьям, мы не можем не подчеркнуть того же самого обстоятельства, на которое мы указывали при рассмотрении бюджета народной школы, увеличивалось содержание педагогическому персоналу. На учебные пособия, например, и в настоящее время тратится бесконечно малая сумма — 200 руб.

Выдающимися событиями из жизни прогимназии должно считать, конечно, прежде всего преобразование ее из женского училища 2 разряда в прогимназию, затем постройка для прогимназии ныне существующего здания и наконец открытие особого профессионального класса в 1885 году.

Мотивы устройства такого класса — инициатором его был местный попечитель X. П. Сольский следующие, — позволяем их привести текстуально: «женския учебныя заведения переполнены учащимися, из которых большая половина дети беднейших родителей Такое стремление к женскому образованию вообще говоря есть явление в высшей степени отрадное. Но в тоже время оно имеет и свою неудобную и жгучую сторону. Наши «ученыя» молодые женщины, благодаря преобладанию теоретического элемента в образовании, вступают в жизнь почти без всякой практической подготовки и за исключением учебно-педагогической службы, очень ограниченной и не всякому доступной, весьма часто обрекаются на бедность и безделие, к обремению семьи и к своему собственному неблагополучию. Здесь же кроется корень и тех опрометчивых поступков, которыми разбивается жизнь «ученой» девушки, равно как и той готовности хвататься за чужую помощь, которая иногда бывает гибельнее нищеты».

В настоящее время мы, конечно, не скажем, чтобы девушка, пройдя курс прогимназии, могла бы назваться ученой — прогимназия дает слишком мало, выпуская в жизнь недоучек, но никак не ученых.

В мотиве, объясняющем открытием профессионального класса, ясен тот взгляд, который к сожалению, был распространен во второй половине 80-х годов прошлого столетия. Женское образование считалось, с одной стороны, роскошью, а с другой, пожалуй, и вредом, против которого надо было принять меры и лучшей считалось недопущение женщины до высшего образования. Это мнение имело отголосок и в Оренбурге, где в противодействие тому вредному влиянию, которое будто бы, может оказывать одно «теоретическое» образование, придумали «профессиональные классы». Никто, конечно, не может отрицать пользы профессионального образования, оно необходимо в общей жизни государства, но считать его «панацеей», но думать, что при помощи его возможно удержать стремление к образованию — значит, впадать в грубую ошибку. Но эта ошибка приводила к такому умозаключению: «изложенныя соображения приводят к необходимости устройства при женских гимназиях и прогимназиях специальных рукодельных классов, которые, доставляя возможность желающим изучить основательно какое либо мастерство, содействовали бы к улучшению материального положения обучавшихся в этих заведениях и приближали бы современную женщину к тому идеалу, который выражался римскою поговоркою: «сидела дома, пряла шерсть».

Идеал — средневековый, но он, казалось, достижим и в XIX столетии и для этого полагали достаточным устроить «рукодельные классы» при прогимназии — теперь ничего кроме улыбки не может вызвать подобное предположение, но нельзя забывать, что оно трактовалось серьезно, что оно знаменовало собою целое течение в жизни страны. Люди забывали, что экономические отношения совершенно изменились, что муж перестал быть «рыцарем», перестал представлять из себя единственный источник заработка, что на рынке труда, требование на женский труд, как на более дешевый, росло с каждым днем, что натуральное хозяйство отходило в область преданий и сменилось торговым, и что вследствии распределения труда «прясть шерсть» дома стало и дорого и невыгодно. Фабрика доставляла тот же продукт, но гораздо дешевле и с нею не мог конкурировать домашний труд...

Весьма понятно, что если бы вместо стремления при помощи профессионального образования достигнуть средневекового идеала, просто напросто старались вводить это образование, как необходимое в жизни, как нужное для известных лиц, стоящих на известной ступени — тогда польза от этого образования была бы велика. Но профессиональное обучение должно было идти параллельно с общим, а не становится на его место, не исполнять каких то специальных целей. Этого в действительности не было и профессиональное образование не принесло в Оренбурге почти никакой пользы, не оставило почти никакого следа.

Программа рукодельного класса, который был открыт при прогимназии, состояла из следующего: а) шитье белья и платья на руках и на машине, в) снятие мерок и кройка по ним белья, и верхней дамской одежды при помощи готовых фасонов и картинок модных журналов, c) примеривание и улаживание выполняемой работы по фигуре и росту заказчиц, д) развитие в воспитанницах вкуса и должной сноровки в изящном и более дешевом украшении дамских и детских костюмов, е) приготовление шляп, обтягивание зонтиков, починка и переделка по новому фасону белья и всякого платья, ж) вышивание разного рода и наконец, з) чистка и глажение белья и платья. Ко всему этому было добавлено следующее характерное примечание: «в курс класса будут вводиться и другие рукоделия, имеющия цену на рынке». Самое открытие этого класса произошло 19 февраля 1885 года на счет казны, в него поступило при начале 6 учениц, хотя по штату их полагалось 30. Вообще же все время существование этого класса комплект класса не бывал полным и в то время когда сама пригимназия должна была расширяться, когда в ней недоставало мест для желающих поступить; профессиональный класс почти совсем не развивался и тем самым доказал ясно свою непригодность к жизни.

Оренбургская женская прогимназия носит скромное название «Оренбургская женская общественная прогимназия», а между тем у города было сильное желание, чтобы прогимназия носила название Екатериненской, в честь императрицы Екатерины II, положившей начало женскому образованию в России.

17 октября 1885 года Оренбургская дума получила отказ на первое свое ходатайство о присвоении женской прогимназии названия «Екатериненской».

В этом году (1885), как известно исполнилось столетие со дня дарования городам грамоты Екатериной II и желая увековечить это событие, дума и ходатайствовала о названии. Отказ мотивировался тем, что прогимназия содержалась на ежегодные городские ассигнования, а не была обеспечена капиталом.

Прошло одиннадцать лет. Россия вспомнила столетие со дня смерти Екатерины II и 7 ноября 1896 года дума опять единогласно постановила ходатайствовать о присвоении прогимназии того же названия — Екатериненской. 7 марта 1897 г. был получен отрицательный ответ, который мотивировался тем обстоятельством, «что прогимназия, открытая в новейшее время, не имеет никакого отношения к царствованию Екатерины II.

Больше ходатайств дума не возбуждала и прогимназия носит свое же скромное, прежнее название.

XLIII.

Следующим зданием за прогимназией — здание женской гимназии, бывшее Неплюевcкое училище, приобретенное городом, как мы указали выше.

История гимназии, как и большинства учебных заведений города Оренбурга, связана с именем Н. А. Крыжановского; он поднял этот вопрос еще в 1865 г. генерал губернатор, указывая, что существовавшее в городе Оренбурге училище 2-го разряда (ныне прогимназия) не удовлетворяет многих граждан «незначительностью программы», прием же в Николаевский институт ограничен по числу ваканций, а потому, по мнению губернатора, необходимо открытие училища 1 разряда с пансионом, вследствие местных условии, как например «частыя более или менее продолжительныя командировки в степь и проистекающия при этом затруднения для семейного человека при оставлении на это время детей, посещающих училище». Генерал-губернатор предложил гражданскому губернатору обратиться за содействием к предводителю дворянства и к городскому обществу, дабы они постановили приговоры об ассигновании на содержание училища 1 разряда определенных сумм; с своей стороны Н. А. Крыжановский предполагал обратить на этот предмет имевшиеся в его распоряжении остатки денежных сумм.

8 января 1866 года дворянское собрание единогласно постановило: назначить на предполагаемое к открытию женское училище 1 разряда единовременный денежный сбор по одной копейке с каждых десяти десятин, сделав его обязательным для всех помещиков и землевладельцев Оренбургской губернии.

Но впоследствии оказалось, что журнал собрания был редактирован неправильно и благодаря такому обороту дела пожертвование дворян Оренбургской губернии выразилось цифрою в 70 рублей, да и те поступили не скоро и не без затруднений.

Оренбургское городское общество 6 апреля 1866 года вместо того, чтобы обсуждать вопрос об открытии нового училища, постановило преобразовать существующее училище 2 разряда, сделав его училищем 1 разряда, причем общество пожертвовало 10 тыс. руб. — содержание, которое получало училище 2 разряда, дало обязательство на постройку со временем дома и желало, чтобы училище носило название «Александровское», при этом училище должно было быть главным образом для детей купцов и мещан.

Дело об открытии училища затягивалось и принимало совершенно иной оборот. Но за него взялся генерал Крыжановский и скоро нашел необходимые средства, а именно:

1) испросил разрешение употребить на гимназию оставшиеся после училища лесоводства и земледелия 16.627 р. 71 к.;

2) собранные урядником Лосевым пожертвования в сумме 6.868 р. 73 к.;

3) отделить из 80 тыс. руб., собранных среди киргиз на открытие мужской гимназии 25 тыс. руб.

4) наконец, город изъявил желание пожертвовать 10 тыс. руб. и ежегодно отчислять из прибылей общественного банка по 3 тыс. руб.

Но начинанию Н. А Крыжановского было положено препятствие со стороны министерства народного просвещения, которое находило, что училище не обеспечено средствами, что положение, которое выработал особый оренбургский комитет, принимая в особенности местные условия, не пригодно для женского учебного заведения и что если Оренбург так хочет иметь училище, то должен открыть его по нормальному образцу.

В этой переписке прошло два года, наконец генерал Крыжановский мог уведомить министра, что средств достаточно, что помещение дается городом и что таким образом препятствия к открытию уничтожены.

Министр изъявил свое согласие на открытие училища, но предложил генерал-губернатору снестись с попечителем учебного округа. Однако, Крыжановский пренебрег этой формальностью — он вообще любил сноситься непосредственно с высшим начальством, игнорируя посредственные звенья.

Торжественное открытие училища состоялось лишь 3 декабря 1868 года, хотя занятия начались с осени. Первое время училище помещалось в частном доме Худояр Хана — на Водяной улице.

Затем гимназия перешла в городское здание, которое после пожара 1879 года было отремонтировано за счет города.

XLIV.

Рядом с гимназией на углу Неплюевской и Троицкой улиц помещается двухэтажное здание отделения Волжско-Камского Банка. Место это некогда принадлежало Неплюевскому училищу, затем перешло в ведение города и город нашел, что у него земли и так много, и что для поправления вечного хронического безденежья следует свободные дворовые места продавать — и место было продано за 3100 руб 31 августа 1878 года. По тому времени деньги казались громадными, между тем теперь цена на этот земельный участок, конечно, возросла на очень много.

Несколько наискось от дома Волжско-Камского банка, на углу Введенской и Орской улиц, в частном помещении снимает квартиру оренбургский общественный банк. На другом конце базарной площади тоже в частном доме находится общество взаимного кредита, наконец в собственных домах по Введенской улице и напротив собора помещаются отделения русско-торгового банка и государственного банка.

Итак городские и общественные кредитные учреждения помещаются в наемных зданиях, частные и государственный банки приобрели для себя собственные помещения. Это на первый взгляд незначительное обстоятельство в то же время слишком характерно для городского самоуправления. Выгодность собственного помещения очевидна, вопрос о нем поднимался неоднократно, неоднократно же банк мог приобрести выгодно дома, заложенные в нем и назначенные к продаже — но дума думала и дело оставалось но старому.

Даты открытия в городе Оренбурге кредитных учреждений нижеследующие:

17 июня 1864 г. открылся общественный банк.

15 ноября 1866 г. открылось отделение государственного банка.

26 февраля 1876 г открылось общество взаимного кредита.

6 декабря 1884 г. открылось отделение волжско-камского банка.

16 октября 1894 г. открылось отделение русского торгово промышленного банка.

К этому надо прибавить, что в 1885 году было закрыто отделение московского торгово-промышленного банка, после того, как в его отделении было совершено кассиром отделения кража пакета с 348400 р., принадлежащих директору отделения А. С. Ключареву, который, потрясенный этою кражею, скоропостижно умер.

Таким образом в городе Оренбурге функционируют 5 кредитных учреждений — самый старейший из них общественный банк.

Оренбургский общественный банк[155] начал функционировать с капиталом в 50 т. р. из местных городских средств. Первый директор банка Н. А. Дюков (директор с 1864 по 1872 г.) взялся за дело горячо и поставил банк на твердую почву. В первый же год банк имел до 135 т. вкладов, до 155 т. учтенных торговых векселей и до 46 тысяч ссуд под разные залоги, к концу службы г. Дюкова операции банка возрасли до следующих размеров: вкладов было 725 т. р., учтенных векселей 629 т. р. и разных ссуд 175 т. р. Чистых прибылей в течении первых восьми лет банк давал до 18 т. руб. в год.

Особенно много поработал второй директор банка А. Ф. Клюмп (с 1874 г по 1889 г.). Операции банка к 1883 году достигли следующих размеров: вкладов банк имел 1611000 р., вексельный портфель банка составлял 1534000 р. и разных ссуд было 301000 р. Но в 1881 году дальнейшее развитие операций внезапно было приостановлено изданием нового положения о городских банках. По этому закону право банка принимать вклады сокращено на половину установлением для обязательств его, вместо прежней десятикратной, пятикратной пропорции к собственным капиталам и неограниченной до того кредит в одни руки по учету векселей и всем другим операциям ограничен одной десятой частью собственных капиталов банка. Вследствии этого в два года банку пришлось вытеснить вкладов на сумму более 300 т. руб и на 100 т. р. уменьшить вексельный портфель. То и другое банк выполнил, ни мало не стесняясь и пришел в требуемую новым законом норму ранее назначенного срока, тогда как другие городские банки могли выполнить это в течение десяти лет. В 1889 г. к своему двадцатипятилетию банк имел собственных капиталов 315 т. р., вкладов 950 т. р., вексельный портфель 720 т. р. и разных ссуд 155 т р. Чистая прибыль банка дошла до 26 т р. За последне время чистого дохода банк получал:

в 1902 г. . . . 24636 р. 21 к.

в 1903 г. . . . 32606 р. 95 к.

в 1904 г. . . . 30850 р. 59 к.

Последние цифры ясно показывают на положение общественного банка.

1883 год остался надолго памятен банку — в этот год он подвергся усиленным нападкам бывшего бухгалтера банка Никонова и гласного думы Ефремова, утверждавших что дела банка пошатнулись и в банке недостает до 50 т. р. бессрочных вкладов. Произведенная тщательная ревизия банка не доказала вводимых на банк обвинений.

Указание на гласного Ефремова заставляет нас сказать несколько слов об этом в своем роде единственном гласным гор. Оренбурга, его специальность было приложение к журналам думы особых мнений, из которых составилась своеобразная и оригинальная литература. Написанная характерным крупным почерком, с невозможной орфографией, эти отзывы представляют из себя бесконечное обвинение городской управы и всех служащих в городском общественном управлении в хищении. Ефремов не стеснялся в выражениях, допускал самые невероятные предположения. Свои отзывы он мотивировал «стремлением к общественному благу и верноподданической присягой». Большинство обвинений были бездоказательны и во всяком случае слишком преувеличены. Десятки и сотни рублей в отзывах Ефремова превращались в сотни тысяч и миллионы. Но постоянное муссирование вопросов и действительно, как мы и видели выше, неособенно удачное ведение городского управою городского хозяйства одно время создали популярность в массе населения и Ефремов избирался гласным от 3-го избирательного собрания для того, что «нужно пущать щуку, чтоб карась не дремал» — как выразился на одном собрании избиратель татарин.

Так как дума не обращала большого внимания на отзывы своего гласного, то последний направлялся с жалобами к губернатору, доходил с ними и до Высочайших особ. Но вскоре к жалобам из общественных побуждений присоединился личный мотив: банк отказал Ефремову, положим, не вполне основательно, в выдаче ссуды под его дом. Когда банк отказал Ефремову[156], он написал, действительно, резкий протест и послал его в думу, которая и посветила этому протесту трехчасовое внимание, причем некоторые из гласных дошли до неприличия. «Один кричит: такому человеку, который позорит нас, обвиняет — разве можно оказать помощь?! другой кричит: и каким образом такой человек попал в гласные? Третий, четвертый, пятый и т. д. кричат: суду его предать, суду! Словом — говорит «Оренб. Листок», — банковская и управская партия обнаружили такую ненависть к Ефремову, что сошли с высоты своего общественного положения, впали в личное раздражение, в личные препирательства с Ефремовым, в тоне кричавших слышалось: ату его, ату, ату! Будто б нападение касалось зверя дикого, а не товарища, гласного, избранного населением».

Ефремов все-таки в конце концов административным образом был выслан из Оренбурга.

Мы коснулись этого инцидента потому, что нам казалось, что он служит лишней черточкой к характеристике нашей думы старого доброго времени.

XLV.

Возвращаемся снова к зданию думы, потому что в нем помещается единственное просветительное начинание города Оренбурга — общественная библиотека, история которой более чем любопытна.

Граф Перовский, прибыв в 50-х годах во второй раз в город Оренбург, окружил себя рядом даровитых людей, гражданским губернатором в это время был, например, Ханыков, известный географ, при канцелярии генерал губернатора находились такие ученые, как Вениаминов-Зернов, Самарин и другие. По инициативе этих лиц граф при своей канцелярии образовал богатую библиотеку. В 60-х годах на эту библиотеку обратили внимание и чиновником особых поручений при Оренбургском губернаторе Рогалли Левицким был составлен доклад о передаче библиотеки статистическому комитету с тем, чтобы последний открыл нечто вроде публичной библиотеки. Но проект не получил осуществления.

Часть книг библиотеки Перовского поступила в статистический комитет, а часть в Оренбургский отдел географического общества, открытый в 1868 году — нет сомнения, что многие книги библиотеки Перовского были утеряны. Судя по сохранившимся экземплярам библиотека была дорогая и в ней собрано было все, что так или иначе касалось Оренбургского края, было много иностранных книг. И теперь еще в оренбургской публичной библиотеки хранится парижское издание начала XVIII века путешествий Олеанария с чудными гравюрами. Дальнейшая история Оренбургской библиотеки заключается в следующем.[157]

Осенью 1875 года генерал-губернатор Н. А. Крыжановский получил письмо такого содержания:

Ваше Высокопревосходительство! По слухам Оренбург скоро скинет свою старую личину. Будут разные новые учреждения и новый путь. По этому кстати было бы открыть новый путь для движения мозгов почтенных граждан. Не смею развивать мысль, которая ясна прямо. Время требует и случай представляется открыть подписку на Оренбургскую общественную библиотеку. Помещение библиотеки может устроиться при городской управе. Содержание взойти в городскую смету. Примером устройства может служить Самарская общественная библиотека. Не смея беспокоить особу Вашего Высокопревосходительства дальнейшим развитием плана библиотеки, остаюсь готовый к исполнению ваших приказаний один из служащих.

Н. А. Крыжановский воспользоваться этим предложением и 31 декабря 1875 года предложил городскому голове открыть библиотеку.

Но... но управа молчала. Наконец с таким же предложением к управе обратился губернатор Астафьев (20 января 1882 г.), оренбургский отдел Русского географического общества (20 янв. 1882 г.) совместно с статистическим комитетом и директор училищ Оренбургской губернии (28 фев. 1882 г ), предложивший будущей городской библиотеки принять в свои сокровища образцовую библиотеку для учителей народных училищ. Наконец Оренбургская дума 10 июня 1882 года определила: учредить в Оренбурге городскую библиотеку, приняв предлогаемые выше упомянутыми учреждениями в дар книги, отвести помещение библиотеки в здании городской думы и выбрала комиссию для выработки устава.

27 Марта 1883 года комиссия представила в думу проект устава городской общественной библиотеки. Дума в заседании 3 июня 1883 г. отклонилась от немедленного рассмотрения устава, поручив управе отпечатать его и разослать по гласным. Комиссия, между прочим, полагала необходимым открыть библиотеку тотчас же в 1883 г., для чего и внести в смету 4720 рублей на содержание библиотеки.

Но библиотеке пришлось долго ожидать своего открытия, которое произошло при новом городском голове С. И. Назарове в 1888 году.

После отпечатания доклада и рассылки его гласным, дума прослушала его в заседании 20 января 1884 года и не смотря на разрешение губернского начальства от 26 марта того же года открытие библиотеки опять ограничилось избранием библиотечного комитета под председательством городского головы Н. А. Середы и ассигнованием на первоначальное обзаведение библиотеки 2000 рублей. Но с этих пор дело приняло еще более непостижимый оборот. Председатель библиотечного комитета не только не собрал ни разу комитета, но когда губернатор Н. Л. Маслаковец запросил 13 апреля 1887 года, почему библиотека, разрешенная начальством еще 26 марта 1884 года и получающая от думы ежегодное содержание, все еще не открыта, то городской голова Середа, вместо ответа, дал лишь члену управы А. В. Иванову предложение принять от географического общества все его книги, словно не желая знать, что книги давались не управе, а библиотеке! Книг, конечно, не дали и библиотечное дело затуманилось настолько, что дума в 1886 году снова решала вопрос: быть или не быть библиотеке, да и то лишь возобновили дело по настоянию губернатора и городского головы С. И. Назарова. Решили думцы библиотеку открыть в третий раз — и дело пошло на лад: в феврале 1888 года была открыта пока читальня, а в 1889 году и самая библиотека, которая таким образом существует уже 17 лет. Открытие библиотеки или вернее читальни было приурочено ко дню 19 февраля. В первый год читальню посетило 3692 мужчины и 254 женщины, а всего 3946 человек; до 1 июня 1888 года вход в библиотеку был бесплатным, но потом думе пришлось назначить и плату за чтение книг и газет 3 коп. за раз так как иначе библиотека должна была подчиниться правилам о бесплатных народных читальнях — т. е. не иметь почти никаких периодических изданий, а между тем читальня в первый год выписала 80 названий журналов и газет. К сожалению у нас не было отчета за первый год и мы произведем сравнение отчетов за 1890 и 1902 годы.

Рассматривая эту таблицу, мы видим, что приход библиотеки увеличился более чем в два раза, во столько же вырос и расход. Число посетителей увеличилось тоже почти в два раза причем число посетительниц возрасло почти в три раза, количество абонентов возрасло в 12 раз.

Эти цифры указывают, что библиотека функционирует успешно — она действовала бы еще более успешно, если бы она была общественной.

Укажем еще, что учителя городских училищ и вообще служащие в городских учреждениях пользуются книгами из городской общественной библиотеки бесплатно.

XLVI.

На той же Александровской площади, на правой стороне от думы, находится здание мужской гимназии, ее фасад выходит на Николаевскую улицу. На этом же месте в былое время помещался двухэтажный же дом для приезжих генералов, фасад этого здания выходил на площадь и был украшен по фронтону двухглавым орлом. Нынешнее здание было заложено в присутствие великого князя Владимира Александровича, приезжавшего в то время в Оренбург. По инициативе генерала Крыжановского среди киргиз собрано 80 тысяч руб. при помощи подписки на устройство гимназии. Открытие и освящение здания произошло 7 декабря 1869 года. Несколько наискось, напротив гимназии, помещается двухэтажное же здание пансиона гимназии, выходящее как на Николаевскую, так и на Перовскую улицы. Пансион закончен постройкою и открыт 2 сентября 1877 года. При гимназии существует общество вспомоществования нуждающимся ученикам, открытое 26 февраля 1875 года и церковь, сооруженная по подписке, открытой 16 мая 1876 г. (освящена 26 ноября 1876 г.). Статистические данные о гимназии у нас имеются за период 1876—1900 год, группируем их в таблицы[158]:

Итак, за 25 лет в стенах гимназии перебывало 8551 воспитанник из них кончило курс 379 человек, что составит 4,4 % выбыло до окончания курса 1293; maximum учеников в гимназии было 448 человек (в 1883 г.) и minimum 279 учеников (в 1888 г.), maximum выпуска 27 человек (в 1897 г) и minimum 2 — в 1876 г.; стоимость одного ученика колеблется от 81 р. 88 к. до 133 р. 39 коп.

Любопытную страничку из истории народного образования в г. Оренбурге представляет собою отношение городской думы к мужской гимназии.

В начале 80 годов начальство гимназии решилось обратиться за помощью к думе. Положение гимназии было очень тяжело — вот как его описывает директор гимназии 16 июня 1881 года: «полы в коридоре, окна, двери, классные столы, все требуют исправления. Ретирадныя места в настоящем их виде должны быть решительно уничтожены и заменены ватерклазетами. Нельзя держать детей в такой атмосфере, которая губительно отзывается на их здоровье. Нельзя приучать детей и к той грязи, которая волей неволей царствует в гимназическом доме». Но приток учеников усиливается, надо открывать новые параллельные отделения — средств нет. Хотя управа в докладе указала по своему обыкновению, что ожидается перерасход, но дума вняла ходатайству директора гимназии и определила, «поручить городскому голове убедиться лично в неизбежности ремонта и при неизбежности ремонта и при недостаточности сумм гимназических отпустить примерно от тысячи до полутора тысяч рублей с представлением думе отчета в израсходованной сумме». Деньги предположено ассигновать из запасного капитала. После этой просьбы денег на ремонт ходатайство пошло за ходатайством. 28 июня 1882 директор гимназии Якубовский просит управу исходатайствовать у думы 3500 рублей на содержание параллельных классов, не получая во течение месяца ответа, Якубовский повторяет свою просьбу, управа входит с докладом в думу и дума 23 июля 1882 г. делает следующее постановление: «1) уведомить директора Оренбургской гимназии, что дума гарантирует содержание параллельных классов при IV классе и 2) просить попечителя округа уведомить думу, не признает ли он полезным и целесообразным образовать смешанную комиссию из членов педагогического совета гимназии и из особых городских представителей, которыми дума избрала И. И. Евфимовского-Мировицкого, А. В. Иванова и М. П Ерыгина, с тем, чтобы эта комиссия выработала смету содержания 4 параллельных отделений гимназии сколь возможно экономнее, сообразно с средствами заведения и настолько благовременно,чтобы возбужденный гимназическим начальством вопрос мог быть решен к началу предстоящего учебного года» Это постановление думы очень характерно, дума говорит, что она может помочь учебному заведению, но желает, чтобы эта помощь была разумною, чтобы знала, куда тратятся городские деньги и как они тратятся — целесообразно или нет, поэтому дума и поручает смешанной комиссии выработать смету. 5 августа 1882 года попечитель назначил председателем комиссии директора гимназии Якубовского, а членами преподавателей Зернова и Данилова, через неделю (11 августа) состоялось заседание комиссии по изысканию средств на содержание параллельных классов при Оренбургской гражданской гимназии. Тщательно рассмотрев смету на содержание параллелей комиссии определила ее в 18638 р. 44 к. причем гимназия получает за правоучения 13570 р. таким образом является перерасход в 5068 р. 44 к., что за полгода составит 2534 р 22 к., первоначальное заведение 586 р, таким образом на полугодие 1882 г. не достает 3120 р. Эту сумму, по мнению комиссии, должен дать город. 26 августа 1882 года городская дума, усматривая из доклада комиссии, что параллельные отделения при здешней гимназии без субсидии от города существовать не могут и по крайней мере два отделения должны быть закрыты и имея в виду, что постановлением думы на 23 июля сего.года гарантировано было открытие 4 параллельного отделения, определила: отпустить на первое полугодие учебного 1882/83 года, т е. по 1 января 1883 г. исчисленную комиссией сумму 3120 р. с тем, чтобы вопрос о цифре пособия от города на содержание параллельных классов на будущий 1883/84 учебный год был обсужден комиссией вновь, по соображению всех расходов, которые потребуются в том году, причем просить г. попечителя учебного округа принять на себя ходатайство, чтобы в будущих расходах по содержанию параллельных отделений приняло участие Оренбургское казачье войско и земство, ибо в гимназии обучаются не исключительно дети граждан Оренбурга, но и войскового сословия и иногородние, затем поручить управе отпуск ассигнованной суммы 3120 р производить помесячно с отнесением сего расхода на остатки от сумм, назначенных на содержание богадельни и больницы.

Дума ассигновала только на первую половину учебного года; таким образом являлся вопрос о средствах в будущем. Заседания комиссии поэтому продолжались (6 и 12 сентября 1882 г.), причем в комиссии уже не существовало прежнего единства, мнения членов комиссии разделились: представители от города находили возможным пособие от города назначить в размере 3600 р. и условием этого пособия ставили выбор почетного попечителя для гимназии. т. е. хотели, чтобы член от думы мог всегда контролировать ход дела в гимназии; члены от министерства настаивали на пособии в 5600 рублей. Управа представила означенные разногласия на рассмотрение думы. В заседании 18 ноября 1882 года городская дума постановила: поручить городской управе ассигновать в распоряжение оренбургской мужской гимназии на содержание 2 параллельных классов в 1883/84 учебном году 3600 рублей с тем, чтобы этот расход был внесен в смету 1883 г. и отпускался помесячно. Об этом ассигновании сообщить попечителю округа, предварив, что в случае крайней нужды и особенно, если будет отказано правительством в отпуске из казны 800 руб на содержание параллелей, то учебное начальство может рассчитывать на увеличение городской субсидии. Независимо от сего уполномочить городского голову возбудить ходатайство о привлечении к содержанию параллельных классов оренбургских казаков, киргизское управление и земство.

Мы видим, что дума выбрала середину между мнениями членов комиссии, она определила цифру пособия в том размере, в каком назначили члены комиссии от города, но в то же время предупредила, что пособие это может быть в крайнем случае увеличено. Далее дума не обратила должного внимания на предложение членов комиссии от города на необходимость иметь своего почетного блюстителя.

К осени 1883 года директор гимназии начинает хлопотать о увеличении пособия. Опять собирается комиссия, рассматривает смету и назначает цифру пособия большую, уже в 4200 р. Дума дала и эти деньги, но просила гимназичское начальство, со своей стороны возбудить ходатайство о принятии параллельных отделений на счет казны. Но в это время (20 июня 1884 года) педагогический совет мужской гимназии увеличил плату в приготовительном классе с 20 руб. на 30 руб, а во всех остальных с 30 р. на 45 р. Тогда городская дума, при рассмотрении городской росписи доходов и расходов, утвердила пособие гимназии в 4200 р., но поставила непременным условием, чтобы плата за право учения не увеличивалась. О таком постановлении думы управа известила директора гимназии, но последний отвечает думе (9 июля 1884 года) следующим: 1) дума при назначении пособия могла бы ставить гимназии непременным условием не увеличивать плату за право учения с городских учеников только в том случае, если бы она гарантировала все расходы на гимназию, между тем она ассигновала сумму, необходимую на содержание только двух классов, 2) плата за право учения увеличена с будущего года на предмет не содержания параллельных классов, а вследствие недостатка средств на расходы по гимназии вообще и по сему была бы увеличена и при отсутствии параллельных классов, как это сделано уже во многих гимназиях, 3) вследствие прекращения субсидии от думы, педагогический совет гимназии вынужден будет ходатайствовать или о закрытии параллельных классов, начиная с первого, стало быть о прекращении приема теперь же в 1-ый параллельный класс или же вновь о возвышении платы до 70 рублей примерно.

Весьма понятно, что управа, получив такой характерный ответ, должна была, тотчас перенести дело на рассмотрение думы и городской голова П. А. Середа пишет директору гимназии Якубовскому, что вопрос о субсидии будет доложен думе 19 июля и в виду важности вопроса просит его пожаловать в заседание думы. Директор пожаловал на заседание и разъяснил, что увеличение платы есть факт бесповоротный и что прекращение субсидии неизбежно ведет к закрытию параллелей. Не желая разом обрывать дело, заступающий место городского головы обратился к директору гимназии с вопросом — нельзя ли в таком случае уменьшить субсидию. На это послышался ответ, что за неимением статистических данных директор не может ничего сказать. Дума поручила выбранной ранее комиссии пересмотреть вопрос о субсидии.

Но в ответ на это постановление получается от директора гимназии — когда последнему было послано думское определение от 19 июля 1874 года, —  следующий ответ: «вследствие письма вашего от 28 сего июля за № 281 — писал директор гимназии Якубовский городскому голове Н. А. Середе — долгом считаю выразить вам сердечную благодарность за теплое участие и за желание помочь учебному делу, но в то же время не предвидя, чтобы означенная комиссия могла поручиться раз навсегда за постоянное обезпечение существования параллельных классов и принимая вo внимание наступивший новый учебный год, требующий от меня, как от начальника ввереннаго мне заведения окончательнаго заключения, то я решил представить этот вопрос на окончательное усмотрение и разрешение педагогическаго совета без участия комиссии».

Педагогический совет нашел, что субсидия от города должна быть в размере 4 т. р. — и в заседании 16 августа 1884 года дума делает следующее, действительно, замечательное постановление: «по всестороннем обсуждении настоящаго дела и принимая во внимание заявление педагогическаго совета, что, если дума не отпустит субсидии в четыре тысячи рублей на содержание параллельных классов, то последние будут постепенно закрываться, начиная с перваго класса, городская дума, не желая преграждать путь к образованию юношества, определила: исчисленную педагогическим советом гимназии сумму 4 т. р., необходимую на содержание 4 параллельных классов отпустить из городской казны. Но при этом дума не могла упустить из вида, что субсидия в 4000 руб. отпускаема была с 1882 года по ходатайству педагогическаго совета гимназии единственно с целью избегнуть возвышения платы за право учения воспитанников детей городских обывателей, а между тем ныне гимназическое начальство, без сношения с думою, возвысило эту плату на 50% в явное противоречие с теми мотивами, которые принимались в соображение при назначении субсидии — вследствие чего дума постановила: 1) возбудить ходатайство перед министерством народнаго просвещения: во первых, о возстановлении размера прежней платы за право учения, объяснив в представлении подробно все обстоятельства, которые послужили поводом к назначению от города субсидии на содержание параллельных классов, во вторых просить министра народнаго просвещения не отказать в распоряжении, чтобы на будущее время начальство гимназии не отказывало допускать уполномоченных от города к документальному рассмотрению того, на что именно расходуется отпускаемая ежегодно городом субсидия в 4000 рублей.

Таким образом дума вообще надеялась на возможность уладить конфликт между ею и учебным ведомством, но 5 августа 1885 года министр народного просвещения ответил отрицательно на все ходатайства оренбургской думы и думе не оставалось делать ничего, кроме прекращения субсидии.

Таков хронологический ход событий. Что же говорит нам эта история с субсидией на содержание параллельных классов? Она указывает на то, что оренбургская дума правильно понимала свои задачи — она давала деньги, но ставила непременным условием, чтобы она могла через своих выборных контролировать, как расходовались эти деньги. Министерство же народного образования отвергала даже и мысль о возможности этого контроля. В результате, конечно, пострадало население, так как в течении десяти лет не было параллельных классов и количество отказов приема в гимназию увеличивалось с каждым годом.

Город перестал давать субсидию. Параллельные классы закрылись. В 1890 году попечитель учебного округа обратился с ходатайством ассигновать на содержание параллельного первого класса 1375 руб. Дума в заседании 20 сентября 1890 г постановила: так как город в настоящее время не имеет свободных сумм на ассигнование 1375 р. то просить городского голову сообщить г. попечителю, что при всем искреннем сочувствии к такому полезному делу, как открытие параллельного класса, дума лишена ныне возможности удовлетворить это ходатайство.

Через четыре года, в 1894 году, с подобным же ходатайством обратился директор гимназии и дума в заседании 10 сентября 1894 года определила: отпустить для открытия параллельного класса гимназии 800 руб. С этого времени означенная субсидия ежегодно отпускается гимназии.

Затем думою были учреждены в гимназии следующие стипендии: 25 апреля 1896 года в память 25-летия со дня введения нового городового положения на 5 учеников и 13 марта 1874 года — Неплюевская стипендия в память первого оренбургского губернатора и основателя города Оренбурга[159].

XLVII.

В Александровском сквере, посреди его, возвышается какая то своеобразная беседка, в которой находится фонтан с амуром. Весьма естественнен вопрос: почему, на каком основании и кем устроена означенная беседка. Оказывается, что эта беседка была построена первоначально на горе Суак в 1837 году для встречи наследника цесаревича Александра II. Затем с горы Суак она была перевезена в зауральную рощу, где была украшением дачи генерал-губернатора и наконец оттуда попала на свое настоящее место. При виде этой беседки обыватель города может вспоминать одно из неисполненных думских постановлений — о постановке в этом скверике бюста Н. В. Гоголя.

Служащий украшением оренбургского бульвара памятник прежде помещался на этой же Александровской площади рядом со зданием думы, на том месте, где теперь находится водоразборная будка. Памятник был первоначально из досок, выкрашенных в белую краску, только при графе Перовском дума смогла сделать памятник из камня.

Следующий за гимназией дом общественного собрания — является одним из памятников архитектурного искусства, так как он построен по проекту нашего известного художника Брюлова, с которым граф Перовский был в дружественных отношениях. Здание, действительно, очень изящное, хотя простое на вид, но вполне выдержанное в стиле

Напротив общественного собрания помещается одноэтажное здание — квартира полицимейстера — а позади возвышается каланча первой пожарной части города Оренбурга. Теперешняя квартира полициймейстера была, когда то, помещением для полицейского управления.

19 апреля 1798 года последовало утверждение штата оренбургской полиции. Штат этот был довольно многочисленный и состоял из 1 полицимейстера, 1 пристава уголовных дел, 1 гражданских дел и 2 магистратских ратманов — эти лица составляли собственно говоря полицейское управление; к ним присоединилась канцелярия из секретаря и трех писцов.

В полицейском отношении город делился на две части и шесть кварталов, причем полицейский надзор за ними слагался из 2 частных приставов, 1 словесного судьи для обеих частей, 2 маклеров, 2 огнегасительных мастеров и 2 трубачистов. Затем в каждом квартале был квартальный надзиратель, сотский от 100 домов, десятский от 50 домов — а всего сотских и десятских 18 человек и по 9 полицейских служителей, всего 54, кроме того по 1 ночному сторожу. Затем при полиции для дежурства полагался сотский, два десятских и 16 полицейских служителей. Таким образом штат полиции в 1798 году был из 108 человек с жалованьем 2660 руб.

Деньги эти должны были поступаться от сборов с домохозяев, но сборы поступали очень неаккуратно и положение полиции было более чем затруднительно. Вот как оно характеризуется через пять лет по утверждении штата: «Оренбургская полиция от городового магистрата и думы жалованья не получает по неоднократным требованиям. Когда служащие в полиции отказывались от службы по неполучению денег, то военный губернатор давал в долг из имеющихся у него средств, а полициймейстер содержал полицию на свои деньги. «Кроме того забрано безденежно в гостинном ряду у купцов бумаги и сюргуча на 327 р. 30 коп.». В 1803 году положение стало еще плачевнее, так как никто из «партикулярных людей» в долг не верит.

Штат полиции был выдуман оренбургскими военными губернаторами, — и скоро было признано его неудобство и одному из следующих губернаторов было предложено реформировать полицию на основании уже утвержденных штатов Таганрога и Георгиевска, но еще раньше военный губернатор Бахметев заменил полицейских служителей — солдатами из губернской роты — и расход содержания на полицию сократился с 2660 руб на 1255 руб.

После различных переписок в г. Оренбурге с 1809 года осталось полицейское управление (со штатом вышеуказанным) с штатною ротою губернского правления, причем служба по полиции имела военный характер.

Такою полиция оставалась вплоть до 26 декабря 1862 года, когда были введены нормальные штаты полиции.

По этому штату оренбургское полицейское управление отнесено к II разряду и потому в состав его введены полицимейстер, как председатель присутствия, два ратмана городского магистрата или ратуши (после введения положения 1870 г. они заменены одним членом, избираемым думою на 3 года), секретарь, заведующий канцелярией и один из полицейских приставов, приглашаемый в присутствие по очереди на неделю[160]. Город уже делился на 3 части.

Следующую реформу оренбургская полиция получила 13 марта 1884 года, когда ее штат был определен в 121 человек, из 1 полицимейстера, 1 помощника, 1 секретаря, 2 столоначальников, 1 регистратора, 4 приставов, 5 помощников, 4 письмоводителей, 18 околоточных надзирателей, 76 постоянных городовых и 8 городовых на 5 летних месяцев, с содержанием в 39605 руб.

Наконец, в настоящее время расход по полиции возрос до 57789 руб. 41 коп.

Состояние оренбургской полиции, конечно, не может быть названо удовлетворительным — и город неоднократно пытался придти себе на помощь в деле охраны своего имущества.

В 1871 году дума разделила весь город на 23 отдела, причем поручила жителям отдела выбрать старост и помощников, которые имели бы наблюдение за ночными сторожами — но никто из обывателей не стал выбирать старост, а наоборот обыватели даже обиделись и один из них выразил эту обиду в следующем характерном отзыве в городскую управу: «городское население избрало вместо себя 72 гласных, то нет надобности безпокоить горожан, а все касающееся города должны решать или гласные, или полиция».

Отзыв категорический и вполне характеризует точку зрения обывателя.

Хотела дума учредить свой ночной караул, выработала штат караульщиков, инструкцию им, определила размер жалованья, все казалось было готово — но остановка в том, что дума не имела права устанавливать такого обязательного расхода, как плату за караул, для этого нужно единогласное согласие всех граждан, так как караульную повинность граждан могут исполнять натурою.

Рядом с квартирою полициймейстера, только фасадом на Перовскую улицу, выходит первая пожарная часть, построенная в деревянном виде с незапамятных времен и перестроенная в каменную 25 февраля 1888 года, когда постройка была сдана с торгов купцу Белову за 24999 руб.

Когда город Оренбург был крепостью — пожарный обоз находился в ведении полиции, хотя деньги на его содержание отпускал город. Пожарный обоз был один, плохо оборудован и, конечно, особенно принимая во внимание состояние водопровода, не мог оказать большой помощи при сильных ветрах, господствующих над Оренбургом. Заботы о пожарном обозе, особенно, со стороны военного губернатора Перовского были большие. Постоянный ремонт пожарных машин требовал значительных издержек и в конце концов пришли к мысли учредить собственную кузницу, а чтобы не входить в лишние расходы по наему кузнеца — обратились к городскому обществу с приказанием выбрать из своей среды мальчика и послать его на общественный счет в Москву обучаться ремонту пожарных машин. Выбор общества пал на мещанина Бодрова. В 1837 году Бодров прибыл из Москвы, обучившись всем премудростям. Полицимейстер и предложил думе снабдить мещанина Бодрова кузницею, инструментами, материалом и двумя рабочими. Построить кузницу по мнению полициймейстера дорого, лучше приобрести уже устроенную прапорщицей Фомичевой каменную на берегу Урала с пристроенной к ней жилой избою. Прапорщица Фомичева просила за кузницу 250 р. ассиг., затем нужно единовременно затратить на инструменты 1000 руб. и производить ежегодный расход по 400 рублей.

Дума постановила — отпустить к мещанину Бодрову одного помощника мещанина же Второва, двух помощников дать — будет для города обременительно; что же касается до покупки кузницы, то так как в ней можно будет делать только мелкие починки, а крупные машин придется покупать, то «вышеприведенный расход на покупку кузницы и других вещей ни к чему иному не послужит, как к одним напрасным издержкам[161].

В этом вопросе дума была очень упорною — она так таки не дала денег на кузницу.

Администрацией делался еще ряд попыток улучшить положение пожарного обоза — но все эти попытки по результатам походили на первую попытку. Наконец 25 июня 1865 года дума принимает обоз в свое ведение. Первое время обоз оставался в таком же печальном положении, пожар 1879 г. заставил думу обратить особое внимание на обоз, но внимание было временное и обоз находился даже под ведомством полиции. Наконец 14 марта 1891 г. обоз был изъят из ведения полиции и с этих пор началось улучшение обоза, особенно он усилился за последнее пятилетие.

Состояние пожарной части в настоящее время (по данным отчета за 1902 год) таково: у города существует три каменные части: 1-я построенная в 1888 году, вторая — в 1901 г. и третья — 25 июня 1875 г., кроме того летом действуют два резерва один на лесном базаре, другой на маяке. Штат пожарных состоит из 1 брантмейстера, 4 помощников, 129 служителей, нанимаемых с 1 апреля по 1 ноября и 99 служителей с 1 ноября по 1 апреля, и 1 пожарного слесаря. Машины новой конструкции имеются в каждой части. Все пожарные застрахованы. Общий расход на пожарную часть в 1906 году достиг 40776 р. 73 к.

XLVIII.

На углу Водяной и Николаевской улиц находятся постройки, принадлежащие Тургайскому областному правлению — первый дом квартира военного губернатора, второй дом помещение киргизской школы.

В 1818 году были Высочайше утверждены штаты пограничной комиссии, учреждение которое должно было ведать всеми киргизами. Это учреждение существовало до 1868 года, когда из всей восточной и небольшого пространства средней части территории области оренбургских киргиз учреждена Тургайская область.

Управление пограничной комиссии помещалось в угловом доме.

В том здании, в котором ныне помещается киргизская учительская школа 22 августа 1850 года была открыта школа для киргизских детей, для этой школы и было специально выстроено указанное здание. Школа, конечно, должна была просветить киргиз, сблизить их с русскою жизнью. Большие надежды возлагались на эту школу, много средств потрачено на нее и в результате 2 декабря 1868 г. последовало Высочайшее повеление о закрытии этой школы.

Вместо этой школы была открыта татарская учительская школа, которая существовала по 1 января 1890 года. Киргизская школа возродилась 10 июня 1882 года под названием учительской киргизской школы, но была открыта в Орске, который был ближе к центру киргизской степи — но случился в Орске пожар 1888 года и киргизская учительская школа была переведена в Оренбург, так как в Орске для нее буквально не было помещения. Первый год школа помещалась в частной квартире, а с 1890 года занял настоящее помещение. Характерная особенность этой школы состоит в том, что половина воспитанников ее русские. Школа должна выпускать учителей для аульных русско-киргизских школ, причем курс школы довольно обширен[162].

Следующий по Водяной улице за домом Тургайского губернатора квартал, когда-то находился под постройками линейного баталиона, но в пожаре 1862 года постройки были уничтожены и места поступили в собственность города, который продал их с торгов 2 марта 1863 года за следующие цены № 1 де-Грес — 250 р., № 2 и З Камбулин — 602 р., № 4 Руднев за 160 р. и № 5 — Камбулин за 290 р. 50 к. — всего было получено 1302 р. 50 к.[163]

Идя далее по Водяной улице мы видим налево обширную площадь, на которой помещается тюремный замок и казармы местного баталиона. Казармы построены при Перовском, а тюремный замок, если не современник Оренбургу, то построен во всяком случае очень скоро после основания Оренбурга.

В настоящее время это обыкновенная губернская тюрьма, а когда-то в его казематы были ссылаемы «неизвестные».

Одного такого неизвестного, сосланного по распоряжению Аракчеева, конечно, без суда и следствия, освободил Александр I при своем посещении города Оренбурга. В стенах этого замка когда то содержались башкирцы и киргизы, взятые с оружием в руках во время возмущения против русского владычества, участники пугачевского бунта, через этот же замок прошли и участники декабрьского возмущения и многочисленные изгнанники из Польши.

Если сохранился архив тюремного замка, то будущий исследователь Оренбургского края найдет в этом архиве много интересных данных.

Напротив тюремного замка, по так называемому тюремному переулку, места в котором продавались городом в 1870 году, возвышается двухэтажное здание духовного училища, с громадной, занимающей почти половину здания церковью. Старое здание духовного училища помещается несколько ниже Безаковской улице.

Духовное училище открыто 2 сентября 1860 г. почти тотчас по открытии оренбургской епархии, которая, как известно, была образована 21 марта 1859 г.

В судьбах духовного училища, не смотря на его узко-сословный характер, городская дума принимала большое участие и духовное ведомство утруждало думу не один раз своими ходатайствами о духовном училище.

Ходатайства были всякого рода — и уступка земли и даже постройка зданий для духовного училища. Часть ходатайств доходила до думы, а часть ходатайств отклоняла и сама управа.

Рядом с старым зданием духовного училища помещаются Александровские городские бани — выстроены они генерал-губернатором Безаком на казенный счет и пожертвованы городу для того, чтобы на доходы, получаемые от бань, город мог делать различные улучшения своего хозяйства. Первое время бани эксплоатировались хозяйственным образом, а затем они стали сдаваться городом с торгов.

Вопрос о банях был когда-то жгучим вопросом, так как бани были чуть ли не единственною статьею дохода и городское управление тщательно наблюдало за тем, чтобы никто из обывателей не имел при домах бань и не пускал в них посторонних. Делалось это и как предосторожность от пожара обычного при топке бань, а также во избежание подрыва доходности арендатора бань. Первоначальные торговые бани помещались на берегу Урала и состояли из двух деревянных домов —  в одном помещалась общая баня, в другой — дворянская.

Возвращаемся снова на Николаевскую улицу. Напротив домов тургайского областного правления помещается дом первого городского трехклассного училища, построенный в 1835 году.

Немного дальше по Николаевской улице к Уралу, на левой же стороне помещается кирка, а напротив нее ремесленное училище.

Лет через двадцать по постройке Оренбурга в нем уже составилось особое общество лютеран. Отсутствие пастора и кирки было весьма чувствительно для лютеран и устройство правильного прихода представлялось особенною нуждою. Вследствие этого военный губернатор князь А. С. Путятин сделал в 1767 году представление и Императрица Екатерина II указом от 16 ноября 1767 года велела учредить в городе Оренбурге, по примеру прочих крепостей должность дивизионного проповедника для лиц лютеранского исповедания. Первый проповедник Филипп Вернбюргер прибыл в Оренбург 12 марта 1768 года. Тогда лютеране приобрели нынешнее дворовое место и построили деревянную кирку в 1772 г. Она перестраивалась в 1811 и в 1843 годах[164].

XLIX.

Ремесленное училище[165] открыто по приговору городского общества 27 августа 1868 года. Цель открытия: а) дать возможность дарового приюта, образования и воспитания детям беднейших жителей граждан города Оренбурга всех сословий, кои в противном случае приучаются к праздности и приучаются к нищенству, б) содействовать распространению ремесленных знаний в крае, чрезвычайно нуждающемся в предметах ремесленной промышленности и отдаленном от торговых и промышленных «центров России».

Таким образом главною целью при образовании ремесленного училища была филантропия, забота о низших обездоленных и обиженных судьбою. Эта цель напоминает хорошо Н. А. Крыжановского, который всегда искренно заботился — конечно, насколько мог и насколько позволяли обстоятельства — о низших мира сего. Оренбуржцы в благодарность за заботливое отношение Н. А. Крыжановского к городским нуждам постановили именовать училище Крыжановским.

В начале своего существования училище помещалось на нынешнем же месте, где и теперь но в старинных зданиях бывшего Ордонанс-гауза, переданных инженерным ведомством городу по ходатайству Н. А. Крыжановского.

На содержание училища приговором общества было постановлено:

1) Отпускать ежегодно 2 т. руб. из городских доходов.

2) Сверх того взимать с лиц купеческого сословия по 10 % с рубля платимой ими в казну пошлины.

3) С мещан города Оренбурга по 10 коп. с каждой ревизской души.

Общее ассигнование должно было составить до 4 т. рублей, затем были стипендии от различных ведомств, желавших помещать учеников, так например, от оренбургских и уральских казаков и т. п., плата за приходящих учеников, сверх того училище имело запасный и ученический капиталы. Образование запасному капиталу положил Н. А. Крыжановский, пожертвовав лично 1500 руб.; его примеру, как и должно было ожидать, последовали многие: оренбургское и уральское казачье войско, жители города Уральска, местные золотопромышленники и частные лица.

Всего за первые десять лет существования училищем было истрачено 93126 р. 3/4 к., из них на содержание учащихся 26,6 %, на штат учителей 5,4 %, на обучение ремеслам 25 %, на содержание зданий училища 27 % и на остальные расходы 16 %.

Общее количество учеников за первые десять лет было 137, из них трое умерло, 39 выбыло до окончания курса и 55 учеников окончило полный курс учения и получило установленные свидетельства; сведения о этих 55 учениках были собраны и оказалось, что 24 состоят учителями в казачьих школах или работают в войсковых мастерских. 6 состоят учителями в сельских школах. 3 — мастерами в башкирском конном полку и в местных линейных баталионах, 15 работают в различных мастерских.

Теоретическое обучение воспитанников заключалось в преподавании закона Божия, русского языка, арифметики, геометрии, географии, русской и всеобщей истории, технических сведений из физики, химии, механики и технологии в связи с ремеслами, рисования, чистописания и технического черчения; предметами же практического преподавания были ремесла: кузнечное, слесарное и частию оружейное, с литейным, столярное, токарное, сапожное и башмачное; кроме того были: гимнастика, маршировка и церковное пение. На учебные занятия полагалось от 1 часу дня до 5 часов, на ремесленные — от 9 до 3 часов дня.

Соединение филантропических целей с чисто образовательными, обширность теоретической программы и ее неопределенность, недостаток средств — все это вместе взятое приводило к тому, что ремесленное училище влачило жалкое существование, не оправдывая ни одной цели, для которых оно было открыто. На ненормальное положение ремесленного училища было скоро обращено внимание и началась долгая история переработки и изменения устава училища. Вопрос о уставе возник в 1872 году.

Думою выбирались неоднократно комиссии, которые вырабатывали проекты уставов; последние заслушивались думою и посылались на утверждение в министерство и с замечаниями и поправками шли опять в думу. Снова начиналось рассматривание исправленных уставов в комиссии, снова гласные думы получали печатные экземпляры «проектов», снова тратилось на рассмотрение устава не одно думское заседание, пока, наконец, через 21 год, 18 декабря 1893 года последовало утверждение устава ремесленного училища.

Общие выводы, к которым можно придти на основании изучения многочисленных дел, хранящихся в архиве оренбургской городской управы, будут следующие:

Ремесленное училище открылось потому, что его открытие было желательно генерал-губернатору Н. А. Крыжановскому — желание генерал-губернатора было законом и первые года училище существовало исключительно потому, что так хотел Н. А. Крыжановский, не имея никакого устава, не получив утверждение ни от какого ведомства и не состоя ни под чьим началом. Училище это не принадлежало ни одному ведомству, оно просто на просто было училищем генерал-губернатора. Но с течением времени к училищу стали предъявляться требования, училище должно было оформить свое существование. Так как генерал-губернаторство было закрыто, покровитель училища сошел со сцены действия, то в училище должен был, весьма естественно, принять участие тот, кто давал деньги, т. е. город. Но в то же время учебное ведомство с своей стороны хотело подчинить училище своему контролю. И начинается борьба между городом в лице его представителя — городского самоуправления и министерством народного просвещения. Город, давая деньги хотел наблюдать не только за тем, на что тратятся деньги, но и как они тратятся, плодотворно или нет. Министерство народного просвещения, не имея ничего против заведывания хозяйством училища со стороны городского управления, ревниво оберегало свою часть «надзор за учебно-воспитательною частью училища», не допуская сюда никакого вмешательства со стороны города. История составления устава есть одно из отражений этой борьбы. В первоначальном проекте устава город был всем для училища, учебное начальство только приглашалось на заседания комитета училища, который за исключением одного члена был вполне выборный. Но в каждой из следующих редакциях устава влияние города, в лице его представителей уменьшается, за то увеличивается власть и значение учебного начальства и если все таки училище имеет устав, несколько отличный от нормального, если город имеет влияние на ход дела в ремесленном училище, то исключительно благодаря тому обстоятельству, что составление устава училища поручалось людям энергичным и понимающим значение самоуправления.

Хозяйственное заведывание училищем и по первой редакции и по утвержденному уставу училища принадлежало и принадлежит городу, потому что из семи членов хозяйственного комитета пять по выбору города.

Далее, по §36 инспектор училища избирается думою и утверждается лишь учебным начальством[166].

28 марта 1894 года Оренбургская городская дума произвела в первый раз выборы должностных лиц оренбургского ремесленного училища.

Инспектором училища был выбран инженер-технолог М. И. Витковский, председателем хозяйственного комитета М. П. Ерыгин, членами И. А. Зарывнов (22 выборных 0 невыборных), Н. Д. Овсянников (+18 -4), А. В. Соколов (+17 -4). Ф. Б. Сачков (+16 -6) и Е. И. Иванов ( +14 -8). В это же заседание дума рассмотрела последнее постановление прежнего хозяйственного комитета, постановление, имевшее громадное значение для всей последующей жизни училища.

Дело в том, что училище ютилось в старом неудобном во всех отношениях здании. Это здание — когда то ордонанс-гауз, было передано из военного ведомства городу и хотя последним и ремонтировалось и пристраивались особые мастерские, все же вполне не соответствовало прежнему положению училища, а тем более и новому, когда училище должно было жить по новому уставу. Таким образом главным вопросом для училища было преобразовать свое здание, расширить, увеличить его, а это возможно было или постройкою вполне нового здания, или постройкою второго этажа. Но у города, по обыкновению, не было средств и дума в заседании 22 марта 1894 года решила возбудить ходатайство перед министерством народного просвещения о безвозвратном пособии в размере 12 т. рублей на надстройку второго этажа училища. Перестройка ремесленного училища производилась хозяйственным способом, начавшись с 1 мая 1899 года. Работы закончились в 1900 году, причем оказалось, что по смете назначена была сумма в 39850 руб. 20 коп., а работ исполнено на 49769 р. 55 к. т. е. более сметного назначения на 9919 р. 29 к. Дума в заседании 25 января 1901 г. нашла возможным принять на городские средства 4000 р. и выдать их подрядчику в течение 4 лет по тысяче рублей.

Училище перешло в свое новое помещение, которое, конечно, не походило на старое здание ордананс-гауза.

Рассматривая положение училища в настояще время мы повторим всем известную истину, что число учеников растет, что потребность в профессиональном образовании увеличивается, и что училище не может удовлетворить всех желающих получить это образование. Не смотря на то, что расширение училища произошло сравнительно очень недавно, помещение и особенно мастерские малы, приходится работать в две смены, одна утром до научных занятий, другая днем после них. Этот распорядок отражается крайне неблагоприятно на успехах тех учеников, которые занимаются в классах после работ в мастерских; после 4 часов физического труда ученики весьма понятно являются на уроки усталыми, утомленными и менее восприимчивыми к преподаваемому. Состав учеников — дети ремесленников и мещан; по образованию ученики попадают в ремесленное училище, пройдя приходское училище; главный контингент учащихся на слесарном отделении, на столярное почти никто не хочет идти. Большинство окончивших училище, после реформы его, уже не покидают изученное ими ремесло, не обращаются к другим профессиям; но, избежав того недостатка, который был присущ училищу при прежнем его положении, училище, конечно, не может повлиять на то обстоятельство, что большая половина учеников, по окончании курса, покидает Оренбургскую губернию, — это обстоятельство объясняется малым развитием промышленной жизни города и губернии. Средний заработок окончившего курс ремесленного училища 300—500 руб., хотя он достигает в некоторых благоприятных случаях и 1000 руб. в год. На городской службе, в городских промышленных заведениях, как-то: водокачке, электрической станции, да и в самом училище в качестве помощника слесарного мастера служат воспитанники ремесленного училища. Училище, как видим, выполняет свое назначение, но оно по размерам не может вместить всех желающих и это главный недостаток училища: число отказов в приеме было следующее: в 1897 г. — 44 человека, в 1898 г. — 16, в 1889 г. — 52, в 1900 г. — 20, в 1901 г. — 14, что за пять лет составит внушительную цифру — 186 чел.

Наискосок ремесленного училища недалеко от него, выходя фасадом на набережную р. Урала, находится двухэтажное обширное здание, с башенькой на верху, в котором помещается в нынешнее время казенная палата.

Это — бывший дворец генерал-губернаторов. Закончен он постройкою при графе Перовском, стоил, конечно, много денег и вызывал большие заботы инженерного ведомства — например, чугунная решетка на лестнице вылита по специальному заказу, по рисункам петербургских художников.

С верхней площадки балкона открывается чудный вид — прямо впереди течет седой Яик, зеленеет зауральная роща, виднеются постройки менового двора, а дальше пошла бесконечно унылая степь, с своим седеющим ковылом, с своими едва заметными в синеющей дали курганами; позади и с боков представляется панорама города и надо отдать справедливость с высоты, с птичьего полета, город Оренбург красив, а длинные, тонкие минареты мечетей придают ему своеобразный характер.

С этой площадки в былое время граф Перовский, как повествует предание, стрелял орлов, возбуждая тем удивление со стороны киргиз, кочующих по другой стороне Урала — площадка балкона была любимым местом отдохновения графа.

Считаем удобным привести список главных начальников края.

Начальники Оренбургской экспедиции:

1. Иван Иванович Кириллов (1734—1737).

2. Василий Николаевич Татищев (1737—1739).

3. Князь Василий Алексеевич Урусов (1739—1741).

Оренбургские губернаторы:

4. Иван Иванович Неплюев (1742—1758).

5. Афанасий Романович Давыдов (1758—1762).

6. Дмитрий Васильевич Волков (1763—1764).

7. Князь Авраам Артамонович Путятин (1764—1768).

8. Иван Андреевич Рейнсдорп (1768—1781).

Симбирские и Уфимские генерал-губернаторы.

9. Иван Варфоломеевич Якоби (1781—1782).

10. Аким Иванович Апухтин (1782—1784).

11. Барон Осип Андреевич Игельстром (1784-1792).

12. Александр Александрович Неутлинг (1792—1794).

13. Сергей Космич Вязмитинов (1795—1796).

Оренбургские военные губернаторы:

14. Барон Осип Андреевич Игельстром (1796-1798).

15. Николай Николаевич Бахметев (1798—1803).

16. Князь Григорий Семенович Волконский (1803—1817).

17. Граф Петр Кириллович Эссен (1817—1830).

18. Граф Павел Петрович Сухтелен II (1830—1833).

19. Василий Алексеевич Перовский (1833—1842).

20. Владимир Афанасьевич Обручев (1842—1851).

Оренбургские и Самарские генерал-губернаторы:

21. Граф Василий Алексеевич Перовский (1851—1857).

22. Александр Андреевич Катенин (1857—1860).

23. Александр Павлович Безак (1860—1864).

24. Николай Андреевич Крыжановский (1864—1881).

Оренбургские губернаторы:

25. Михаил Иванович Астафьев (1881—1884).

26. Николай Алексеевич Маслоковец (1884—1892).

27. Владимир Иванович Ершов (1892—1899).

28. Яков Федорович Барабаш (1899—1906).

29. Барон Федор Федорович Таубе (1906).

30. Владимир Федорович Ожаровский (1907).

Итого 30 лиц под разными именованиями управляли Оренбургом и Оренбургским краем. Сперва были начальники оренбургской экспедиции, затем появились губернаторы, они сменились симбирскими и уфимскими генерал-губернаторами, на место их военные губернаторы, затем снова генерал-губернаторы и наконец просто губернаторы.

Трое лиц пробыли всего по году, пятеро лиц по два года, четверо — по три года, трое — по четыре года, один — пять, один — шесть лет, двое по семи лет и двое же по восьми, по девяти и по тринадцати лет, один — 14 лет, один — 16 и один 17 лет. Двое лиц управляли краем дважды — барон Игельстром в течении 10 лет (с 1784 по 1792 и 1796—1798) и В. А. Перовский в течение 15 лет (с 1833 по 1842 и с 1851—1857 г.).

Из этих начальников двое умерло в самом Оренбурге — военный губернатор граф Сухтелен и просто губернатор Астафьев.

Первые два начальника оренбургской экспедиции были учениками великого преобразователя России Петра I, прежде чем они были назначены в оренбургский край, они уже составили себе имя.

Кириллов — один из талантливейших русских самородков, достиг всего своим горбом, — без всякого систематического образования, научившийся каким то путем грамоте, он начал службу с самых низких чинов при Сенате и постепенно повышался. Конечно, кроме непосредственной службы, кроме писания разных указов у Кириллова было особенное занятие — его любимое занятие, то дело души, которое заставляет человека выдвинуться из многомиллионной армии людей и сохранить свое имя потомству. Это занятие было география; Кириллов собирал и разрабатывал те немногочисленные ландкарты которые у нас существовали в его время. Познать свою землю — было тогда стремлением большинства и вполне соответствовали видам Императора. Ему-то больше чем кому либо надо было знать Россию и знать точно, чтобы увереннее действовать в своих преобразованиях. Занятие ландкартами, сочинение атласа — выдвинуло Кириллова, а составленный им обширный план торговли с Индией, через средне-азиатские владения доставил ему честь быть первым начальником тогда еще не существовавшего оренбургского края, быть пионером в приобретении громаднейшей области.

И как истинный деятель Кириллов умер на своем посту, умер среди отдаленной Башкирии. Его план, составленный теоретически, на основании одних умозаключений, оказался не так то легко осуществимым. Пришлось не мечтать о устроении флотилии на Аральском море, пришлось думать не о снаряжении торговых караванов из Оренбурга через киргизскую степь в богатую золотом, пряностями, драгоценными камнями и тонкими тканями благодатную Индию — обо всем этом писал в своем проекте Кириллов. Нет, пришлось вести упорную, кровавую борьбу за каждый шаг, за каждый кусочек номинально числящейся за ними земли и вести борьбу на два фронта, с двумя народностями, тоже номинально состоящими в нашем подданстве. С боков давили башкиры, которые понимали, что их владычества пришел конец, а впереди были воинственные номады киргизы, дети привольно-бесконечных степей, то появлявшиеся перед русскими войсками, внезапно нападавшие на русские поселения и также внезапно пропадавшие в своих казавшихся бесконечными, безграничными степях.

Борьбу начал Кириллов, ее продолжали Татищев, Урусов и закончил Неплюев. Таким образом первые 25 лет существования края приходилось думать не о колонизации — а о усмирении. План этого усмирения нарисовал еще Кириллов, остальные его заместители только развивали его план.

А план был очень прост — прежде всего надо было обхватить железным кольцом крепостей находящуюся в нашем подданстве — Башкирию, превратив ее таким образом из окраины в более или менее центральную провинцию, затем точно таким же способом надлежало взяться и за киргизов, за степь. Постепенно год за годом, шаг за шагом, надо было выдвигать в степь носящие такое характерное наименование «линии» ряды крепостей, удаляясь все дальше и дальше в необозримую даль степи... А что впереди? А впереди богатые области —  оазисы средней Азии — впереди Мерв, Ташкент, Хива и Бухара, а там так долгожданная желанная Индия.

Кириллов положил лишь начало — тяжелый недуг — чахотка — сразила талантливого самородка. Главнейшую его ошибку — слишком удаленное положение Оренбурга, внутри степи, начал исправлять Татищев и закончил Неплюев.

Татищев — отец русской истории, опять повторяем, ученик Петра I был также разнообразен в своих занятиях, как и его учитель. Посол в Швеции, начальник горных заводов, губернатор в Оренбурге и Астрахани, Татищев все время служил одной идее, его богинею была наука: и где бы он ни был, в каком жизненном положении он не находился, он не забывал своей богини и собирал один за другим вклады в сокровищницу русской науки.

Не зная иностранных языков в молодости, он выучился немецкому языку в зрелых годах, не получив даже крох от европейской науки, он своим зорким трезвенно-скептическим умом предвидел очень далеко, и вместо схоластики, еще царившей в науке, он прокладывал натуральные пути.

Не веря в ведьм, спася от костра несчастную крестьянку старуху в Польше, он также не верил в те отвлеченные формулы, которыми снабдило его отечество, его родной дом — старых московских бояр.

Он требовал и жаждал только фактов и эти факты он собирал всю свою жизнь: за границею в Кенигсгольме он отыскивает летопись, в Швеции труды Манькова, на Урале и в Сибири сибирские первоисточники, составляет словари языков инородцев, составляет словарь географии России и наконец сочиняет свою историю российскую, которую — так как она показалась слишком вольнодумною российскому духовенству — мечтает издать за границей.

В Оренбурге он пробыл не долго, но он положил начало новым действиям русских в колонизуемом крае — кроме крепостей и завоевания войском есть другой способ завоевания — культурным путем, путем поднятия цивилизации, путем хорошо дисциплинированной, знающей, административной власти. Для первого — Татищев открыл в Самаре школу для калмыков и татар, для второго — он возобновил коллегиальное управление среди властей.

Но, конечно, это были одни попытки, одни намеки, которые не могли привиться к жизни, жизнь была слишком груба, и все более или менее гуманные начинания, которые проводил по отношению башкир и киргиз Татищев, пожалуй, оказали менее влияния, принесли меньше пользы, чем кровавые казни, которыми действовал заместитель Татищев — князь Урусов.

Потоками лилась кровь, беспрерывным заревом горящих башкирских деревень освещались небеса, сотни, тысячи башкир уводились в Сибирь, во внутренность России, поступали в крепостную зависимость, виселицы, колья, отрезание ушей, носов, языка были обычными мерами — и они если не усмирили волнений, то хотя несколько утушили его.

Неплюев... но о Неплюеве существует целых два тома исследования г. Витковского. Отдавая все должное труду почтенного исследователя, мы все же не можем не указать на два значительных на наш взгляд недостатка этого обширного научного труда.

Первый недостаток заключается в том, что г. Витковский решился стать не биографом Неплюева, а его панегиристом. Все, что ни сделал Неплюев, великолепно, даже более того гениально. Это стремление видеть в Неплюеве лишь одни положительные черты бесспорно выразилось односторонностью труда г. Витковского. Далее, исследователь не оставался объективным историком, он не только анализировал факты жизни края под управлением Неплюева, но он их подводил под известную, слишком одностороннюю — крайне славянофильскую —  точку зрения. От этого с одной стороны в труде Витковского является нарисованными слишком черными тонами картины распространения ислама, а с другой стороны очень радужно различные миссионерские деяния.

Историк не может принадлежать ни к одной политической партии — он должен быть вне партий. Он должен дать фактический материал и указать на те логически необходимые следствия, которые вытекают из этого материала — здесь нет места симпатиям и антипатиям. Известная эпоха, известное экономическое развитие страны, соотношение производительных сил вызывают те или иные реформы, дают ту или иную окраску общественным деятелям.

Что может быть ужаснее, что может больше возмущать человека — как крепостное право, как владычество одного человека над другими. А между тем в известные эпохи развития рода человеческого и «крепостное право» было шагом вперед, было прогрессом — оно экономически обеспечивало известный класс людей, оно давало возможность развиться производительным силам — и давало таким образом толчок для дальнейшего прогресса человечества.

Все это забывается г. Витковским и вследствие этого образ Неплюева, нарисованный им, выходит гораздо бледнее. гораздо тусклее, чем он был на самом деле.

Прежде всего Неплюев явился на арене действия — в оренбургском крае — через 7 лет после начала первых действий русского оружия. Многое было сделано и главное много было ошибок. Нужно было их исправлять. И Неплюев начал свою работу — он в своем стремлении подчинить край русскому владычеству не брезгал ни какими средствами — борьбу, как мы и указали выше — приходилось вести на два фронта с башкирами и киргизами. Неплюев и воспользовался всегда существующей между некультурными народами племенной распрею. Подложные указы посылались Неплюевым к башкирам и киргизам, в которых одна национальность натравлялась на другую. Допустив нападение киргиз на башкир, Неплюев дозволял и башкирам нападать на киргиз — и таким образом ослаблял эти национальности, не тратя русских сил.

Далее, Неплюев, действительно, хорошо изучил характер инородцев и играл на их слабых струнках: богатые подарки, почести высшему классу населения, дарование им различных привиллегий и подчинение им общественных низов инородцев, имело громадное значение.

А в случае надобности Неплюев проявлял военную силу и поступал беспощадно.

Все эти действия могут показаться на нынешний взгляд непривлекательными — но, конечно, они не могут назваться таковыми.

На арене исторической жизни столкнулись две стороны: русская национальность в своем колонизационном шествии на восток — с номадом башкиром и киргизом. Это столкновение стало фактом. Вследствие каких причин, это другой вопрос, ответ на который отвел бы нас слишком далеко от темы нашего исследования. Но с фактом нужно считаться. Мы знаем теперь, что для слияния инородцев с более культурной нацией могущественным фактором является культурное влияние, но это мы знаем теперь, в XX веке, когда весь род людской начинает переживать новую эволюцию — социальную — Неплюев же действовал в XVIII веке, когда культура России только по внешности отличалась от культуры борющегося с нами номада — у нас, был порох, а номады лук и стрелы. Следовательно, к той эпохе нельзя предъявлять требований, выработанных настоящим временем, они были бы во первых, непоняты, а во вторых и не приложимы.

И все эти распоряжения Неплюева, как ни безнравственны они на наш современный взгляд, именно, показывают административное дарование Неплюева, его умение разобраться в обстоятельствах и действовать наивыгоднейшим образом. Недаром же Неплюев был послом в Константинополе.

Ослабив таким образом наших врагов — Неплюев стал на них действовать страшною силою —  силою золота. Он завел с ними торговые сношения, причем самую торговлю поставил под бдительный контроль власти, сосредоточив ее в двух местах Троицке и Оренбурге. Торговля с одной стороны доставляла правительству громадные средства, — таможенный сбор — а с другой действовала усмиряюще на инородца, делала возможным с ним сношение не только при помощи меча и огня.

И так, Неплюев был, прежде всего и главным образом, опытный администратор. Вся его заслуга заключается в том, что он умел воспользоваться ошибками своих предшественников и кроме того успешно развил те начинания их, которые имели под собою фактическое основание.

Оренбург может гордиться Неплюевым, так как Неплюев был основателем города и сделал многое для города: 26 августа 1743 года Орский торг был переведен в Оренбург. 27 марта 1751 года было дано дозволение выменивать на товары золото и серебро, привозимые в Оренбург азиатскими купцами, наконец 22 января 1752 года была учреждена от Оренбурга почта.

Весьма понятно, что усиленно заботиться о городе Оренбурге Неплюев не мог, так как его внимание было обращено на усмирения края — забота о городе принадлежит трем начальникам края графу Сухтелену (как мы указали уже выше), графу Перовскому и генералу Н. А. Крыжановскому.

Из следующих начальников выделился Дмитрий Васильевич Волков — секретарь Петра III. Назначение его Оренбургским губернатором было почетною ссылкою, но из этой ссылки Волков прислал Императрице Екатерине II замечательный документ — записку о состоянии Оренбургского края и мы позволяем себе высказать предположение, что Императрица в своих дальнейших предначертаниях и заботах о крае руководилась этим документом. Разбор этого документа дело историка Оренбургского края.

Из дальнейших начальников края обратим наше внимание на двоих — на графа В. А. Перовского и Н. А. Крыжановского.

Личность В. А. Перовского в высокой степени интересная и главным образом потому, что в нем и свет и тени человеческой души отражались слишком рельефно.

Воспитанник и друг Жуковского, этого незлобливого поэта, участник похода 1812 года, взятый в плен в Москве, личный адъютант и друг Императора Николая I, человека, происхождение которого было покрыто таинственностью, брат двух выдающихся деятелей России — харьковского попечителя и литератора Погорельского и министра внутренних дел Л. Перовского — Василий Алексеевич Перовский был в высокой степени незаурядной личностью — но в нем соединилось европейское образование с азиатчиною. Успех, которым он пользовался в жизни, иногда кружил ему голову и он не мог удержаться от таких комбинаций, которые может быть он и не сделал бы после долгого размышления. Примером подобной ошибки служит неудачный Хивинский поход. Про неудачу этого похода Перовского предупреждали, но он, веря в свою звезду, пошел — и потерпел решительное поражение. Это поражение от Хивы имело громадное значение и надолго остановило наступательное движении России во внутрь средне-азиатских степей.

Так и большинство начинаний Перовского — по основной идее они блестящи (мы приводили выше пример училище лесоводства и земледелия), но при выполнении, при проведении в жизнь они были несостоятельны и проды от них слишком ничтожны...

Какой то злой рок преследовал Перовского — следующий начальник оренбургского края Обручев считал как будто прямою своею обязанностью не продолжать начинания Перовского, а наоборот, делать как раз противуположное — понятно, что в результате страдало население края.

Город Оренбург обязан Перовскому построением чуть ли не 3/4 настоящих зданий: караван-сарай, контрольная палата, общественное собрание, дом казенной палаты, казармы — все построено Перовским, при Перовском же было обращено серьезное внимание и на благоустройство города.

Николай Андреевич Крыжановский, артиллерист по образованию, студент берлинского университета, сохранил по себе главным образом печальную память — при нем была ревизия сенатора Ковалевского, было установлено хищение башкирских земель, последствием чего было упразднение оренбургского генерал-губернаторства.

Личной корысти П. А. Крыжановский не преследовал, он был безусловно честный человек, но печально сложившиеся семейные отношения, но работа среди продажных людей, среди продажного строя, дали последствия тяжелые и печальные для Крыжановского, он сошел в могилу опозоренный, приняв на себя, как главный начальник края, все те преступления, которые делались его подчиненными. Можно вполне убежденно утверждать, что Крыжановский виноват только в одном, он не видал и не знал, что делают его подчиненные — если бы он мог даже заподозрить виновность, он не пощадил бы виноватых...

Мы неоднократно встречали в предыдущем изложении имя Крыжановского и заслуги его перед городом Оренбургом более чем велики... Но город ничем не почтил память этого генерал-губернатора.

1881 год всего 25 годами отдален от нас, многие деятели того времени еще живы и не настало время говорить...

LI.

Напротив домов казенной палаты и второго корпуса помещается бульвар. Свое начало получил во времена генерал-губернатора Катенина, который сделал распоряжение о насаждении бульвара. Бульвар на одном своем конце имеет Введенскую церковь построенную при Неплюеве, и бывшую зимним собором, а на другом конце бульвара находятся когда то генерал-губернаторские, а теперь общества садоводства, оранжереи. Городское управление прилагает много забот к внешнему благоустройству бульвара и он, действительно, является лучшим уголком Оренбурга.

Ниже Введенской церкви у самого Урала помещается электрическая станция. Прежде чем описывать как произошла «электрическая эпопея», скажем несколько слов вообще о том, как освещался город Оренбург во все время своего существования.

Первая забота о городском освещении появилась в 30-х годах, когда граф В. А. Перовский распорядился устройством по главной губернской улице, не носящей еще названия Николаевской, 16 фонарей. Фонари эти были устроены Щербачевым, полицимейстером города Оренбурга, но едва совершился самый факт устройства, как Перовский извещает оренбургскую шестигласную думу, что по его приказанию штрафная сумма, получаемая с обывателя города Оренбурга за бродячий по улицам скот, не будет больше оставаться при полиции, а будет пересылаться в думу и последняя, получив, таким образом, приращение доходов, должна отпускать необходимые средства на освещение города. Следовательно «освещать город» обязан был полицимейстер, а давать деньги дума.

Получила дума эту бумагу и обратилась с запросом к полицимейстеру: «а на какое число уличных фонарей потребно содержание, где именно и сколько их устроено и чего будет стоить годовое освещение».

Дума, которая ведала городом и городским хозяйством, таким образом, не знала, где устроены фонари, какое их число. Отношение, как видим чисто канцелярское, — нет сомнения, что дума знала, где и сколько поставлено фонарей, ходили, любовались. дивились на эти фонари, но все это делали как обыватели, когда пришла бумага, они поступили по бумажному. На запрос полицимейстер ответил не сразу, думе пришлось послать вторую бумагу. 16 августа 1835 года и только тогда полицимейстер известил думу, что поставлено 16 фонарей, освещаются они конопляным маслом в течение семи месяцев, октябрь — апрель, на освещение потребно 42 пуда 24 фунта масла, общее количество расхода выразится в 705 руб. 60 коп.— счет, конечно, на ассигнации. Означенные деньги 705 руб. 60 коп. полицимейстер и просил выслать к нему в полицейское управление. Но тут дума оказалась на высоте положения. Она стала разбирать составленную полицимейстером смету и увидела, что полицимейстер поставил цену за конопляное масло огулом — 16 рублей за пуд, такая цена, по мнению думы, была непомерно велика, коноплянное масло можно было купить и за 12 рублей за пуд. И вот дума запрашивает гражданского губернатора, как ей делать рассчет с полицимейстером, выслать ли всю сумму. которую требует полицимейстер, или отсылать по мере надобности, справляясь с действительно существующею ценою. Конечно, губернатор ответил в том смысле, что нужно руководиться справочными ценами. Дума так и стала поступать.

В 1837 году число фонарей было увеличено на два — у дома военного губернатора по бокам подъезда поставлено два фонаря; в 1841 году число фонарей достигло уже 32. а расход увеличился до 367 руб. 94 3/7 коп., но уже не на ассигнации, а на серебро, что на ассигнации составляло 1103 р. 40 3/7 к. И эти тридцать два фонаря были расставлены по той же Николаевской улице, от нынешнего окружного суда до набережной реки Урала, один фонарь стоял, между прочим, у здания думы.

Число фонарей росло так успешно только первые годы, достигнув 32, оно так и оставалось вплоть до 1853 года. Освещением, по прежнему, заведывал полицимейстер чрез своих полицейских служителей, дума лишь отпускала деньги. Но в 1851 году оренбургский генерал-губернатор нашел, что осветить город Оренбург 32 фонарями, конечно, мудрено, и решено было увеличить число фонарей до 96. Но пока занялись составлением сметы предстоящих расходов, пока собирали справки, вели утомительную переписку, из Петербурга на имя генерал-губернатора пришло новое предложение ввести спиртокалильное освещение, при котором лампа представляла из себя металлическую коробку, в стенку которой ввинчивалась трубка с светильнею, трубка на верхнем конце имела несколько дырочек. В лампу наливалась смесь спирта со скипидаром (в пропорции на 78 ведер спирта 22 ведра скипидара) трубка подогревалась и жидкость, поднимаясь по светильне, обращалась в газ и горела. Свет получался, по мнению проекта, восхитительный.

Неизвестно, был бы проведен этот проект в жизнь в Оренбурге, если бы не одно случайное обстоятельство. В Уфимском уезде — тогда и город Уфа с уездом входил в Оренбургскую губернию —  жил богатый помещик меценат, поощритель всех нововведений Иван Федорович Базилевский. Он выразил желание пожертвовать для города Уфы двести таких фонарей, а местный откупщик, конечно, из соревнования, бесплатно предложил и самой жидкости для освещения. Пожертвование делалось для города Уфы, но городское управление — шестигласная дума — не могла самостоятельно принять этого дара, а должна была за разрешением обратиться по начальству. Губернское начальство и рассудило — доходы Уфы слишком незначительны, «содержать», как говорилось в то время, — 200 фонарей город Уфа был не в состоянии и губернское начальство распорядилось дар Базилевского разделить пополам — 100 фонарей оставить для города Уфы, а 100 отослать в Оренбург. Конечно, Базилевский изъявил свое согласие на такое распоряжение его даром и уфимская дума наняла за 21 рубль серебром возщика, чтобы перевести сто фонарей в Оренбург. Фонари были уложены в десяти ящиках и весили 105 пудов, возщик получил авансом 10 рублей, а остальные 11 рублей должен был получить на месте в Оренбурге, куда фонари и отправились по первопутку —  25 ноября 1853 года. 4 декабря того же года оренбургская дума получила план размещения фонарей по городу, — без сомнения, план прошел обычные мытарства, побывал и в строительном комитете и в губернском правлении и на утверждении генерал-губернатора. По плану эти фонари надо было разместить следующим образом: 41 фонарь по Николаевской улице, расставив друг от друга на 40 сажен, 12 фонарей по Троицкой (на расстоянии 40 сажен ), 10 по Гостиннодворской, 10 по Орской, 12 по Неплюевской (на расстоянии 40 сажен) и 15 на Водяной-Уральской (на расстоянии 45 сажен). По табели освещения полагалось каждому фонарю гореть: в ноябре, декабре, январе по 7 часов, феврале и октябре по 6 1/2, марте по 5 часов в ночь, всего потребно было 277 ведер 1 616/2388 штофа жидкости. Неизвестно, конечно, при помощи какой меры отмерялось шестьсот шестнадцать две тысячи триста восемьдесят восьмые доли штофа.

Фонари были получены из Уфы, сама же оренбургская дума должна была изготовить для них 68 столбов, пять деревянных лестниц, 10 корзин с коромыслами, два табурета, две скамьи, два стола и один стул — табуреты, скамьи, столы предназначались для депо. И лишь с 1 января 1854 года был произведен опыт освещения, 1 октября 1854 года загорелись и все сто фонарей.

Спирто-скипидарное освещение существовало вплоть до 1864 года, на это десятилетие число фонарей увеличилось 22 фонарями — двадцать пожертвовал купец Михаил Мякиньков для того, чтобы осветить дорогу на старую слободу, а два на городской счет были поставлены у генерал-губернаторского дома.

Расход на освещение был не одинаков и зависел главным образом от цены на спирт и скипидар. Вообще получение спирто-скипидарной жидкости в городе Оренбурге было очень затруднительно, жидкость выписывалась из Уфы, получалась неаккуратно, отсюда понятно, что и фонари целыми ночами не горели, генерал-губернатор сердился за темноту, взыскивал на полицимейстере, последний делал запросы в думу, а дума отвечала — она и рада бы освещать хорошо, да не может, губернское правление не утверждает предположений думы, но 22 января 1864 года состоялась общая дума, причем в протоколе ее значится: «общим собранием дворян, чиновников, почетных граждан, купцов, мещан и разночинцев — до сих пор общая дума состояла лишь из купцов и мещан — решено было увеличить число фонарей на 100, т. е. довести до двухсот и вместо спирто-осветительной жидкости употреблять стеариновые свечи. Таких свечей на 200 фонарей в год было потребно всего 140 пудов, так что освещение стоило не дороже спирто-скипидарной жидкости, а свет от стеариновых свечей, по уверению тогдашнего городского головы, ничем не хуже хваленой спирто-скипидарной жидкости, а может быть даже и лучше.

Таким образом, в Оренбурге вводился третий способ освещения города: с 1834 по 1853 год город освещался конопляным маслом, с 1853 по 1864 — спирто-скипидарной жидкостью и наконец с 1864 года стеариновыми свечами «пятиряком на фунт» — как тогда писалось. Освещение стеариновыми свечами было до 29 июня 1866 года, когда оно заменилось керосином.

Мы не нашли дел (надо полагать сгорели в пожар 1879 года), как вводилось в городе керосиновое освещение, но можем сказать, что до 1876 года город освещался теми же 300 фонарями, которые были устроены в начале 60-х годов; с 1876 года дума увеличила число фонарей еще на 300. Первое время фонари освещались подрядным способом и цены на освещение были следующие:

Общий расход на освещение за 15 лет, с 1880 по 1895 г. выразился в 96881 р. 5 к. В то же время была сделана попытка ввести в Оренбурге газовое освещение.

6 июля 1877 года в городскую управу поступило заявление германского подданного Банифациюса Карловича Циммермана, инженер-техника, члена Императорских больших русских экономических обществ в Петербурге и Москве (sic), получившего большую серебрянную медаль, члена технического общества в Берне (Швейцария) и многих других обществ в Германии (такова подпись под заявлением). Этот член «больших русских экономических обществ» обратился в городскую управу с заявлением, в котором, желая облагоденствовать город Оренбург, просил дать ему на сорок лет концессию на освещение города нефтяным газом. Освещение Циммерман обязывался устроить в три года, каждый фонарь должен был гореть в год 1500 часов, плата за фонарь при 600 фонарях 12 р., при 1000 фонарях — 11 р. 50 коп., при 2000 фонарях — 10 руб., частные и общественные и казенные учреждения должны были платить за 1000 куб. фут сожженного газа по 12 руб. Сила фонаря равнялась 9 нормальным английским стеариновым свечам. Конечно, Циммерман желал исключительного права на пользование освещением города, причем, если пошлина и акциз на продукты выработки газа будут увеличены, то Дума должна повысить плату за освещение, наоборот, если будут изобретены способы удешевляющие производство газа, то Циммерман может их ввести на своем заводе, причем плата за освещение не уменьшается. Под завод должно быть отведено 5 десятин земли бесплатно — через сорок лет все сооружение поступало в собственность города. В обеспечение своей концессии Циммерман, представил залог в 2 тысячи рублей. В конце декабря 1878 года Циммерман представил план завода и план сети газовых труб. Газовый завод было предположено построить на том месте, где ныне находится керосиновый склад Н. Н. Савинкова. От завода предполагалось проложить трубу диаметра 200 милиметров к госпиталю, где от главной трубы отделялась первая магистраль, постепенно уменьшавшаяся в своем диаметре до 80 миллиметров, по Пиликинской улице, причем от первой магистрали шли вторичные по Фельдшерской, Телеграфной, Николаевской, Воскресенской и Каргалинской улицам. Главная труба диаметром 200 миллиметров доходила до Неплюевского кадетского корпуса, где она разветвлялась на две трубы, одна шла мимо нынешнего собора по Николаевской улице до р. Урала, давая разветвления на поперечные улицы, другая труба направлялась в старую слободку. Но произошел знаменитый пожар 1879 г., более половины города Оренбурга исчезло с лица земли и проект Циммермана так и остался проектом. Проект Циммермана потерпел фиаско и город должен был удовлетвориться тем же керосиновым освещением. Прежде всего увеличено было число горения, 15 мая 1897 года состоялось думское определение, чтобы фонари зажигались в течение 10 месяцев, прекращая на время с 15 мая по 15 июля. В 1890 году была выработана табель числа часов освещения, причем общее число часов горения равнялось 1900 часам.

Второй заботою городского управления за время подрядного способа освещения была забота о увеличении числа фонарей. В 1883 году поставлено 11 новых фонарей, из них 10 на форштадской и конно-сенной площади и один у Введенского собора; 13 мая 1886 года дума разрешила управе поставить еще 165 новых фонарей и к 1890 году число фонарей возросло до 828, в этот год число фонарей увеличилось на 82. которые были поставлены у пожарных кранов, колодцев 3-й и 4-й частях и у водоразборных будок.

Плохое освещение, вечные жалобы и сравнительно значительный расход заставляли думу взглянуть посерьезнее на этот вопрос, поискать способов улучшить освещение. Первым шагом в этом отношении нужно считать выбор особой комиссии: из гласных Е. М. Вагина, М. П. Ерыгина. Г. Н. Завалишина. Ф. И. Панкратова и М. И. Рыжкова. В делах управы не сохранилось документов о деятельности комиссии, также неизвестно сколько времени существовала она. Но, очевидно, выбор комиссии малым помог делу, вопрос об освещении оставался без движения, если бы не одно случайное обстоятельство. В 1895 году кончался срок подряда на освещение города, конечно, управа заблаговременно стала готовиться к торгам — переписаны были старые кондиции, разосланы объявления, назначены дни торгов. Но торги не смотря на то, что они производились пять раз (31 января, 15 мая, 15 июня, 3 и 17 июля) были безрезультатны, так как цены выпрашивались высокие. Дума постановила сделать торги в шестой раз и если они не дадут понижения цен, оставит подряд за самарским купцом Боберманом, как выпросившим наименьшую цену. Но в дело вступил оренбургский вице-губернатор И. Н. Соколовский, исполнявший в то время обязанности губернатора. Он известил управу, что им приостановлен исполнением журнал думы и что он предлагает управе вести дело освещения города хозяйственным способом... Управа решила последовать совету вице-губернатора и доложила об этом думе. Дума разрешила управе освещать город самой. 24 июля 1895 года состоялось управское постановление, что заведывание освещением поручается члену управы Скворцову, который знаком с этим делом практически, а в помощь ему назначается комиссар Щукин. На самых же первых порах ведения дела хозяйственным способом произошел следующий курьез: как только освещение перешло в заведывание управы — тотчас прекратилось составление протоколов полиции о неисправности освещения, хотя освещение на первых порах мало чем улучшилось. Городской голова запрашивает полицимейстера, от которого получается характерный ответ: на отношение от 15 марта за № 60, что освещение города производится в настоящее время дурно, но все-таки лучше, чем оно производилось при бывшем контрагенте... неудобно составлять протоколы о несвоевременном зажигании и гашении фонарей на состоящую под вашим председательством управу... но, если угодно, то укажите лицо, на которое можно было составлять протоколы.

В заключение приводим некоторые статистические данные, которыми хотя немного характеризуется вопрос городского освещения:

29 декабря 1894 года начался вопрос о электрическом освещении, закончился же он в 1903 г. — т. е. тянулся 10 лет, поднимался и обсуждался на ряде думских заседаний (всего на электрическое освещение оренбургская дума потратила 40 заседаний, в 1896 г. — 2, в 1897 — 3, в 1898 — 9, в 1899 — 17 и по три в 1900, 1901 и 1902 г.), рассматривался чуть ли не бесчисленным числом разнообразных комиссий, возбуждал страстные споры и... и породил даже целое сказание, целую электрическую эпопею... но для расследования этого вопроса еще не настало время и мы приведем только факты.

11 января 1896 года был внесен управою доклад о электрическом освещении, 21 июня 1897 г. было доложено о разрешении облигационного займа, 14 июля 1897 года был заключен контракт с фирмою Щербакова о устройстве электрического освещения, выбрана особая комиссия для заведывания постройкой станции, 26 июля 1900 года был произведен окончательный рассчет с фирмою Щербакова, а в 1902 году поднялся и разрешен положительно вопрос о переустройстве станции...

Постройка электрической станции одно из наиболее неудачных начинаний городского управления.

LII.

По другую сторону бульвара помещается другое городское сооружение — городской водопровод. Это тоже долгая и довольно интересная история: тянется она с конца двадцатых годов, а именно с 1827 г., когда граф Эссен обратился к городскому голове прося «всех и каждого одушевиться соревнованием на пользу общую, сделать приношения, соответственно важности дела и составить сумму, сумму, потребную на сооружение водопровода».

Для этой цели нужно было 20864 р. 65 к.

Сперва думали устроить водопровод при помощи лошадей, а потом граф Эссен пленился планом уральского механика Меджера и по его совету предпринял постройку плавающих колес, таким образом, чтобы Урал сам снабжал жителей своею водою.

План механика Меджера отличался и простотою и удобством, обещал большие выгоды, но не было принято во внимание, на первый взгляд и маленькое обстоятельство — весеннее половодие.

В первую же весну седой Яик снес все начатые работы: на глазах многих жителей сперва покачнулись громадные, более 30 т. пудов веса быки; служащие для поддержки двух барок, а затем водою их и опрокинуло[167].

Но эта неудача не остановила дальнейших попыток, хотя одно время решили вместо водопровода воспользоваться артезианскими колодцами. Денег на рытье их (на гоcтинном дворе) потрачено было много, — а результатов не получено вовсе.

Наконец, граф Перовский устроил временный, летний водопровод.

Вот в каком виде он был в самом начале 60-х годов[168]:

У подошвы крутого каменистого берега Урала, на искусственном уступе, возвышенном над уровнем меженных вод, около 3,5 сажени, в двух отдельных каменных строениях, поставленных рядом в 3 саженях одно от другого, помещались две паровые машины низкого давления: одна 8 сил, другая 20-ти. Машины эти поднимали воду из колодца внутри строения, притекавшую туда из реки по деревянной трубе и изливали ее в каменный, углубленный в землю, резервуар, устроенный на вершине берега, вместимостью в 12 тыс. ведер, внутри каменного строения, которого основание, равно как и других смежных строений, возвышалось над уровнем меженных вод Урала на 15 саженей.

Восьми сильная машина принимала воду по чугунной трубе 7 дюймового диаметра, длиною около 425 сажен, вода текла собственною тяжестью по склону в центре города и наполняло по две тысячи ведер в час каменный монументальный бассейн, вместимостью в три тысячи ведер (нынешний фонтан между двумя сквериками). Из бассейна этого в продолжении несколько часов дня разбирали воду бочками и ведрами посредством семи кранов.

От этого же бассейна проложена была ветвь из гончарных труб диаметром в 5 дюймов по понижающейся местности в караван-сарайский сад. Труба эта, снабжавшая сад водою в количестве не более 5 т. ведер в сутки, проходя через городскую базарную площадь, могла наполнять устроенный там низенький каменный бассейн для зачерпывания ведрами, вместимостью не более 20-ти сороковых бочек, но бассейном этим никогда не пользовались, потому что продавцы кваса и уличные мальчишки постоянно делали воду негодною для питья, бросая внутрь бассейна разные нечистоты, отчего вода заражала только воздух.

Такое водоснабжение производилось ежегодно с весны, когда Урал начинал входить в свои берега, а вода освобождалась от песку и ила, что наступало не ранее половины мая и продолжалось до наступления первых морозов, так как трубы промерзали — т.е. до второй половины октября.

Так дело обстояло в 1861 году, в самом же конце 1864 года 31 декабря происходило освещение постоянного водопровода и оренбургское купечество дало по этому поводу обед покидающему край оренбургскому генерал-губернатору Александру Павловичу Безак.

Генерал Безак употребил большие усилия, чтобы перестроить водопровод. Было высказываемо большое опасение, что вода в трубах, при существовавших сильных морозах, будет замерзать. Опыты опровергли это описание и к 1865 году были устроены две паровые машины, резервуар на 60 т. ведер, заложены водопроводные магистрали на четыре версты длины.

Таким образом начал действовать первый постоянный водопровод в провинции, — не надо забывать, что водопроводы в то время были большою новинкою и что даже в Петербурге производились только опыты для перестройства водопровода, опыты к тому же неудачные[169].

Устроив водопровод, Безак передал его в собственность города. С этого времени город не жалел издержек на развитие своего водопровода.

Для заведывания им нанят был инженер-технолог Л. К. Кибирев, которому, на коммерческом праве, поручено было проведение ветвей в форштадт и старую слободку, а также устройство разборных кранов и резервуаров, на что издержано городом 18046 р. 64 к.

В 1871 году заведование водопроводом перешло к Грену, которой заведовал водопроводом долгое время. В первые годы своего существования до 1871 г. город отпускал на водопровод до 9 т. р., чем дальше, расходы росли, что видно из нижеследующей таблицы:

В 1875 году заведующий водопроводом признал положение водопровода неблагонадежным и потребовал от города установки новой машины и починки принадлежащей старой, всего на сумму до 60 тыс. рублей.

И с 17 февраля 1876 г. вопрос о переустройстве водопровода стал рассматриваться в оренбургской думе в первый раз. Вообще же перестройка водопровода делалась трижды.

Дума, как и обыкновенно бывает, выделила особую комиссию. которая признала состояние первой машины высокого давления и находящихся при ней помп неудовлетворительными, а нужду в исправлении паровых котлов и перемену кипятильников неотлагательною, кроме того комиссия полагала необходимым составить проект переустройства. Заключение комиссии было доложено думе 2 июля 1876 года и дума постановила снестись с механическим заводом Сан-Галли в С.-Петербурге, устроившим водопровод в оренбургской военной прогимназии и просить его: не пришлет ли он своего техника осмотреть городской водопровод и сказать что будет стоить переустройство.

На телеграмму управы заводчик Сан-Галли ответил, что главный техник его занят и что ему необходимо иметь сведения о подробностях, предполагаемых улучшений в водопроводе.

Опять дело затянулось на собирание сведений, между тем чрезвычайно частые пожары в городе и положительно негодные котлы и кипятильники при машинах требовали быстрых мер. В виду этого городской голова решил снестись о стоимости этих частей с заводом Шипова, от которого приобретена машина.

Дума 9 августа одобрила это распоряжение и на покупку котлов с кипятильниками постановила употребить часть запасного капитала от прибылей банка.

Оказалось, что паровая машина в 30 сил с доставкою в Самару, котлы, кипятильники, насосы обойдутся до 16247 р. и могут быть изготовлены не ранее весны 1877 года.

Пока шли эти переговоры, в думу поступили два заявления о желании эксплоатировать городской водопровод.

Первое заявление заведующего водопроводом Греном, который хотеть взять в содержание городской водопровод на 12 лет с приплатою ему ежегодно из городских сумм по 20 т. руб. или отдать ему водопровод в аренду на 24 года с тем, чтобы в первом случае город поставил новую машину, провел новую ветвь к резервуару и произвел прочие поправления, а во втором выдал бы ему на все это ссуду в 36 т. рублей с рассрочкой на 12 лет и за содержание водопровода дозволил бы ему взимать по 5 коп. с каждой 40 ведерной бочки или по 12 к. за 100 ведер со всех лиц, за исключением пожарных случаев, когда вода доставляется бесплатно. Устройство главного резервуара Грен оставлял на обязанности города. По окончании аренды водопровод в полной исправности поступал бы в собственность города.

Второе заявление было от г. Щукина, который предложил городу заплатить ему в первый год 20 т. руб., а в остальные 11 лет по 15 тыс. руб., т. е. аренда 12 летняя, причем за эту плату г. Щукин обещал выстроить водопроводную башню в городе у самого водопровода с трубами туда и обратно к ветви, вместимостью на 30 т. ведер, устроить другую башню на 20 т. ведер около думы, в месте фонтана, кроме того поставить машину в 30 т. ведер. Воды, по исчислению Щукина, город должен был иметь в час не менее 110 т. ведер, кроме того Щукин хотел поставить 30 пожарных кранов.

Обо всем этом управа доложила думе, полагая согласиться на предположения Щукина. Но дума, выслушав доклад 24 сентября 1876 года, постановила:

а) устроить конкурс на составление проекта по улучшению городского водопровода, определив три премии: одна в 1000 р. и две по 800 р.;

в) произвести починку котлов на сумму 500 р.;

с) войти в сношение с заводчиками о немедленной поставке новых котлов и кипятильников;

д) отпечатать последний доклад и разослать его гласным[170].

Таким образом в течении целого 1876 г. шел разговор о водопроводе, а с 1 января 1877 г. управою был нанят новый заведующий водопроводом, который нашел, что у обеих машин паровые цилиндры и поршни разбиты и исправлены железными накладками, фундамент у машины низкого давления полуразрушен, паровой котел прогорел, резервуар не отапливается, городские колодцы поздно закрываются и вода в оконечностях замерзает[171].

Был сделан возможный ремонт — водопровод запыхтел и все успокоилось.

Между тем городская управа сделала публикацию составлении проектов — на конкурс было представлено два проекта заведующего городским водопроводом и местного заводчика Эверта. Управа почему то направила в министерство только первый проект, министерство одобрило проект — об этом было доложено думе 19 марта 1880 года и дума постановила выдать своему же заведующему премию в 1000 рублей.

Проект переустройства заключался в следующем:

1) возобновление и улучшение существующего машинного здания;

2) постановка двух новых до 70 сил паровых машин с 3 паровыми котлами и двумя насосами, способными доставить каждый по 10 т. ведер в час;

3) устройство водонапорной башни с дымовою трубою и с двумя водонапорными трубами;

4) устройство железного уравнительного водоема в здании городского резервуара;

5) устройство резервуара в новой слободке;

6) перемена магистральных водопроводных труб и разветление существующей сети труб.

Все эти работы были исчислены в 217 т. руб.[172]

Пока шло награждение за составление проекта —  водопровод разрушался и разрушался.

Так в 1881 году жители подпускались к водоразборным кранам два раза в год, а городские садики оставались вовсе без воды[173]. В 1882 году действие водопровода приостановилось на четыре дня с 10 ноября, так как труба засорилась илом, щепкою и всяким мусором[174].

В заседании 19 марта 1880 г. дума между прочим постановила образовать акционерную компанию, которой и сдать водопровод — но компания не составлялась. Дума еще несколько раз возбуждала водопроводный вопрос, хотела сделать даже одно улучшение — ввести на водопроводе нефтянное отопление, были назначены торги, но в это время был произведен выбор нового городского головы. Ст. Ив. Назарова, который повел дело переустройства водопровода энергично, по новому.

Прежде всего в город Оренбург был приглашен для осмотра городского водопровода известный специалист Зимин, который, осмотрев водопровод, нашел что ни машины, ни котлы никуда не годятся, и что наш водопровод необходимо переделать из хозяйственного в пожарный. Были выбираемы еще комиссии. приглашаемы различные техники и наконец 11 февраля 1888 года переустройство водопровода было сдано за 44500 руб. технику Когану, который обязался поставить: 1) два насоса Вартингтона компауд, 2) три котла корновалисской системы, 3) подогреватель, 4) два водонапорных резервуара, каждый вместимостью в 30 тыс. ведер, 5) водоводные трубы 500 саж., диаметром 10 дюймов, 6) питательный паровой насос, 7) приспособить нефтяное отопление.

18 декабря 1888 года произошло освящение переустроенного водопровода — и водопровод мог давать до 550 тысяч ведер в сутки[175]. Общий расход на это переустройство выразился в 72303 руб.

31 марта 1889 г. дума расширила водопроводную сеть на 10 верст, поставила новых девять будок и устроила 53 пожарных крана — эти работы стоили в 125 т. руб.[176]

Таким образом к 1890 году водопровод был переустроен, расширен.

Прошло 12 лет и 18 ноября 1903 года был снова поднят вопрос о расширении водопровода, которое и производится ныне.

Как видно из предыдущего изложения город при вопросе о водопроводе задавался лишь двумя вопросами: как можно больше воды и как можно больше сеть. Но вопрос, какая вода, первое время мало интересовал город, а между тем этот вопрос и особенно в весеннее время является вопросом первой важности.

Весною городской водопровод дает воду, непригодную для питья.

Таким образом возникает новый вопрос — вопрос о фильтрах; будет ли он иметь такую же историю, как вопрос о расширении — конечно, неизвестно.

Вот некоторые цифры, характеризующие водопровод в настоящее время:

содержание водопровода в 1906 г. 33858 р. 80 к.

доход от городского водопровода 43000 р. — к.;

таким образом чистая прибыль около 10 т. р.

LIII.

Рядом с городским водопроводом помещается маленькое мизерненькое старое здание, в котором находится музей и архив Архивной комиссии, рядом же с этим зданием, обширное, своеобразной архитектуры, здание военной гаупвахты.

Здание, в котором ныне помещается гаупвахта, при своей постройке предназначалось для генерал-губернаторского архива — но архив покоится в полуразрушающемся здании, а новое здание отведено под гаупвахту.

Как это случилось? — Очевидно, для гаупвахты нужно было помещение, а архив мог подождать с помещением. Часы на гаупвахте таможного ведомства и прежде находились на гостинном дворе.

Несколько раз архивная комиссия возбуждала вопрос о передаче ей здания rayпвахты — но, конечно, безрезультатно.

Архивная комиссия образовалась главными образом для разработки богатейшего генерал-губернаторского архива.

С другой стороны городского водопровода, на берегу Урала, находится Марсово поле — сад разведенный учениками средне-учебных заведений, здесь же находится детская площадка общества содействия физическому развитию детей.

Все эти учреждения находятся на берегу реки Урала. В заключение приводим имеющиеся у нас данные о вскрытии реки Урала.

Наше описание города закончено.

Мы ясно сознаем, что наша работа страдает многими недостатками, но мы смотрели и смотрим на нее, как на первую попытку, как на материал для дальнейших работ.

Главным основанием нашей работы послужил материал архива городской управы, но в архивах оренбургской архивной комиссии хранится масса дел, включающих богатые данные. Только после опубликования их возможно будет приступить к более подробному, точному описанию истории города Оренбурга, и наконец к истории Оренбургского края.

Примечания

1

Витевский, И. И. Неплюев и Оренбургский край прежнем составе до 1758 т. 1 ст. 186 след.

2

Материалы по истории России. Сборник указов и других документов, касающихся до управления и устройства Оренб. края т. 1 ст. 63 и след.

3

А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений стр. 946.

4

Оренб. Губ. Вед. 1866. № 9.

5

Архив. Оренб. город. думы дело 16784.

6

Оренб. Лист. 1876. 44.

7

Арх. Орен. Город. думы. Журналы заседания за 1876.

8

Оренб. Лист. 1880, № 37.

9

См. Оренб. Лист. 1876, 7, 10, 44. 1877, 11, 15, 20. 1879, 13. 1880, 16, 23, 26, 28, 48. 1882, 10. 1883, 6, 9, 11. 1886, 19.

10

См. Оренб. Лист. 1882 17, 21, 22, 25, 30. 1883 4. 1887 8. Записки Орен. Отдела Геогр. Общ. за 1882. Жур. Оренб. гор. думы за 1882.

11

См. Оренб. Лист. 1880 7, 18, 25. 1889 20. 1890 11, 13. Арх. Оренб. Гор. Думы. Журн. думы 30 марта 1889. 4 апр. 1889. 28 апр. 10 мая 1889. 24 янв. 1890. 22 фев. 1890. Арх. Оренб. гор. думы № 19 389.

12

См. Оренб. Лист. 1876 11, 26, 27—38, 41, 42. 1878 8—9, 39, 41, 51. 1879 6, 43, 46. 1880 7, 52. 1882 10, 15, 17. 1883 22, 32, 24. 26, 36. 1889 3. 1890 3. 1891 8. 9. М. Юдин. Записка о наивыгоднейшем направлении Ташкентской железной дороги. Журналы Оренб. Гор. Думы 24 окт. 1895. 22 фев. 1896. 24 сен. 1897. 9 июля 1898. 26 марта 1900. 31 авг., 5 сен., 24 сен., 1900. 13 янв., 15 фев., 8 апр., 36-? мая, 21 июня. 27 июля. 30 июля, 18 сен., 20 сен., 25 окт., 6 нояб., и 15нояб. 1901 г. 7 фев., 2 мая, 19 нояб. 1902 г.

13

Тург. газ. 1800 .№ 1.

14

Арх. Оренб. гор. думы. Журнал засед. Оp. думы.

15

Зап. Орен. Учен. Арх. Ком.

16

Н. Чернавский.

17

Рычков. Оренб. Топография.

18

Ор. Губ. Вед. 1868 № 1.

19

Арх. Орен. Город. Думы. Отделение гостин. двора № 5749 Подлинного дела но сохранилось, находятся лишь копии всех бумаг носящая название: Положение о застроении города Оренбурга после бывшего в 1786 году пожара. Документы опубликовываются впервые.

20

Арх. Оренб. гор. думы. Дело о заведении новых кварталов при Оренбургской крепости в казачьем Форштадте, с 16 марта 1825 по 12 июля 1833. Архив № 5749.

21

Смотри Оренб. Лист. 1881. 33. 1882. 39. Жур. гор. думы 14 мая. 6 окт. 1875 г.

22

См. Оренб. Лист. 1880 № 51.

23

Жур. Оренб. гор. думы 14 дек. 1899 г.

24

Арх. Оренб. Арх. Ком. От. граж. дело 5 июня 1837 г.

25

Орен. Лист. 1881. № 24 Оренб. Газ.

26

Жур. Гор. думы за 1879 г.

27

Дело Арх. Ком.

28

Ар. Оренб. гор. думы, дело № 9443. Дело особой комиссий, составленной для распланирования старой слободки после бывшего 1 сего июля 1864 г. пожара.

29

Там же.

30

Арх. Оренб. гор. думы. Журналы городск. думы за 1876 год.

31

Журн. Оренб. гор. думы 27 окт. 1888 г.

32

Рычков. История Оренбургская.

33

Журналы гор. думы 1886 и 1897 гг.

34

«Оренб. Лист.» 1878 г. № 33, 1881 г. № 23, 1883 г. № 35.

35

Означенная глава основана на ряде дел Оренб. Арх Ученой Комиссии за года 1832—1867.

36

Смотри монографии Витевского, статьи Игнатьева, Историю Оренб. Рычкова.

37

Арх. Оренб. Учен. Ком. Отд. Граж. дело 21 июля 1830 г. на 32 л.

38

Тург. Газ. 1896. № 1.

39

П. Столпянский. Очерки Оренб. старины. Оренб. газета 1902 г.

40

Оренб. Лист. 1885. 9. 32. 1890. 7. 25. 1893. 9. Соответственные журналы думских заседаний. Надеждин. Очерки городского хозяйства. Оренб. Газ. 1903 г. Отчеты город, скотобойни.

41

Дело арх. ком.

42

Арх. Оренб. Гор. думы дело № 9413.

43

Оренб. Лист. 1879. № 16, 18, 19, 20, 27, 28, 21, 39, 40. 1880 19. Ист. Вест. 1904. № 12. Журналы город. думы 26 мая 1879 г.

44

Журн. Оренб. думы 22 мая 1879. 3 Дек. 1887 г.

45

Вопрос о новой слободке рассматривался Оренб думою 24 и 25 апр. 1875, 26 мая 1870, 27 мая 1882, 4 авг. 13 янв. 1883, 2 янв. 1887, 22 нояб. 1887, 5 апр. 1872. 25 апр. и 9 сен. 1888, 25 апр. 1896, 25 июля 1898, 25 июня 1899, 31 авг. 1864, 29 июля 1864, 14 авг. 1864, 3 мая 1840, 7 июня 1880, 10 марта 1864, 7 апр. 1864, 13 фев. 1868 г.г. — в журналах думы за означенные числа и помещены те данные, которыми мы пользовались; затем в Оренб. думе в архиве существует ряд дел. — отвод- городской земли.

46

Арх. Оренб. Гор. Думы: Дело об отводе места в предместье г. Оренбурга в новой слободке под постройку г. Приезжевой. начато 14 мая 1855 г.

47

Арх. Оренб. Гор. Думы дело, № 13609.

48

Ежегодные отчеты Михаило-Архангельского братства.

49

Дело Арх. Ком.

50

Оренб. Лист. 1878г. № 47, 1881 — № 38. Соответственные думские журналы.

51

Оренб. газета 1897 г. 2, 3, 4.

52

Труды Оренб. Учен. Арх. Ком. выпуск 12.

53

Opeн. Газ. 1897 г., №№ 14, 103, 109, 111, 116, 120 и 122; есть отд. оттиски.

54

Арх. Оренб. Арх. Ком. Документы впервые опубликовываются.

55

Во всех случаях, где курсив не оговорен, он принадлежит мне.

56

В означенной выписке курсивом обозначены поправки рукою Сухтелена; в этом месте Сухтелен на полях делает N. B. По предложению кн. Волконского первое основание капитала положили, кажется, потомки И. И. Неплюева.

57

Тург. Газ. 1896. № 32; 33.

58

Арх. Оренб. Арх. Учен. Ком. Дело об. образовании музеума. Документы опубликовываются впервые.

59

Оренб. Лист. 1860, № 52. 1881, № 1.

60

Оренб. Лист.1879, 38. 1890, 37.

61

Арх. Оренб. Арх. Ком. Отд. Гражд дело 1838 г. 6 марта.

62

Материалы к историко-статист. описанию Оренб. Казачьего войска. Выпуск II.

63

Оренб. Лист. 1877 15. 1881 4, 19, 23. 1882 15—17. 1885 20. 1886 3, 19, 32—35.

64

Пол. Соб. Зак. Орен. Лист. 1895. Жур. Гор. Думы.

65

Журналы город. думы. Отчеты Алек. Больн. Отчеты Город. Управы.

66

Оренб. Газ. № 1653.

67

«Оренб. Лист.» 1882 г. 31 и 43.

68

Оренб. Лист. 1880 № 2.

69

Оренб. Лист 1880 г. № 52, 1882 № 49 и 50.

70

Тург. Газета 1896 № 48.

71

Журналы Городской Думы 1896 года.

72

Смотри Труды Оренб. арх. ком. Выпуск XI и С. Шукшинцева. Первые врачи из башкир Оренбургского Края.

73

Тург. Газет. 1890.

74

Оренб. Лист. 1895 № 44.

75

Л. Шлихтинг. Очерк холерной эпидемии в Оренбургской губернии в 1892.г., стр. 6.

76

Труды Арх. Ком. Вып. III. С. Севастьянов. К летописи холерной эпидемии в Оренбурге в 1848 г.

77

Отчет Оренб. город. управл. 1892 г., стр. 16 и след.

78

Доклад санитарного врача Ф. И. Мартемьянова о предупредительных мероприятиях для борьбы с холерною эпидемией.

79

Тург. газета 1895 г., № 14.

80

Арх. Оренб. Гор. Думы дело № 6842.

81

Дело Арх. Ком.

82

Арх. Оренб. Гор. Думы, дела № 21480, 21465, 22080.

83

Отчет о деятельности комитета народной помощи при оренб. город. управлении за 1880—1881 г.г.

84

Отчеты город. управы за 1891 и 1893 г. стр. 19—20, стр. 14—15.

85

Арх. Оренб. Гор. Думы дело № 6198.

86

Оренб. Лист 1879 № 10.

87

Отчет Оренб. управы за 1887 г. стр. 72 и 73.

88

Оренб Лист. 1884 12, 13, 49, 50, 52.

89

Журналы Оренб. думы за 1837 г. 1-я половина.

90

Журнал город. думы за 1827 г. первая половина.

91

«Оренб. Лист.» 1882 г. № 32.

92

Думские журналы за 1876 г.

93

Дум. жур. 1840 г.

94

Оренб. Газета 1900 г. № 1000.

95

Оренб. Лист. 1881 № 37, 41. 1882 №32 соответственные думские журналы.

96

Оренб. Листок 1883 № 2, 29. 1884 № 34, 36, 37.

97

Н. Чернавский Оренб. Епархия и пр. вып. I стр. 237.

98

О П. И. Рычкове смотри известную монографию Пекарского и несколько статей Р. Игнатьева.

99

Топография Рычкова стр. 245.

100

«Оренб. Лист.» 1890 г. № 34.

101

Арх. Орен,. Арх. ком. отд. гражд. дел начато 7 авг. 1838 г.

102

Архив городской думы.

103

Арх. Оренб. Арх. Ком. Отд. граж. дело начато 26 фев. 1836. Арх. Оренб. думы дело .№ 5749. Оренб. Губ. Вед. 1870 г. статья Р. Игнатьева Оренбург 1797 г.

104

Оренб. Лист,1888 г. № 37.

105

Мы привели эту выписку текстуально, с соблюдением правописания для характеристики бумаг того времени — 1786 года.

106

Труды Оренб. арх. ком. вып. II стр. 19.

107

Орфография подлинника; конечно, читать надо: «такие же оригиналы».

108

Труды Оренб. арх. ком. вып. II стр. 19.

109

Арх. Оренб.. Арх. ком.

110

Труды Оренб. и арх. ком. вып. К сожалению записки доктора Базинер не переведены целиком, а переданы своими словами, много характерных особенностей, конечно, исчезло.

111

Тург. Газ. 1896 № 1, 2, 4, 8.

112

Адрес-календари Оренб. губернии с 1836—1906 г. Отчеты Оренб. город, управы. Статистические сборники. Хозяйство главнейших городов Российской империи 1838—1858 гг.

113

Материалы по истории России, сборник указов и пр.

114

Курсив везде мой.

115

Орен. Лист. 1881. № 29.

116

Адрес-Календарь 1888 г.

117

Статист. обзор Оренб. губернии за 1904 год.

118

См. мою работу: общий взгляд, на Историю Народного образования в Оренб. Крае Епарх. Вед.

119

Полное собрание законов: №№ 8906, 9170, 9553. 9875. 9915, 10458, 10482, 10764, 12555 13097, 13975, 14077.

120

Орен. Лист. 1879. № 2—8.

121

Ор. Лист. 1880 № 52. 1881 3, 8, 10—13, 15, 16, 18.

122

«Оренб. Лист» 1883 г. № 4) и 50, 1884 г. № 1.

123

«Оренб. Лист» 1881 г. № 50.

124

Ор. Лист. 1889. № 38.

125

Тур. Газ. 1896. № 38.

126

Оренб. газ. 1901. № 1212.

127

Арх. Ор. Ар. Ком. гражд. отд. дело 15 янв. 1831.

128

Ор. Лист. 1899 № 18. 19.

129

Ор. Губ. Вед. 1864. часть неофиц. объявления.

130

Жур. Оренб. думы 1827 г.

131

Арх. Орен. думы дело № 5371/31.

132

Орен. Лист. 1884.

133

Ист. Вест. статья П. Юдина.

134

Ор. Губ. Вед. 1888 № 12. Труды Арх. Ком. вып. VI.

135

Тург. Газ. 1896 № 51.

136

Тур. Газ. 1896 № 10.

137

Орен. Лист. 1901 № 48.

138

Орен. Лист. 1903 № 2.

139

Тур. Газ. 1896 № 5.

140

Ист. Вест. 1886.

141

Ор. Губ. Вед. 1861 г.

142

Тург. Газ. 1896 № 1.

143

Орен. Лист. 1889 № 4 и 5. Тур. Газ. № 9 1896.

144

Оренб. Губ. Вед. 1863 г.

145

Смотри думские журналы указанных годов.

146

До 1840 года считалось на ассигнации.

147

Александровский сквер устроен на деньги городского головы Степана Деева.

148

Смотри соответствующие журналы думы.

149

Смотри Оренб. газ. №№ 1777, 1783, 1791, 1798, 1806, 1832, 1885, 1858, наш очерк.

150

Оренб. Лист. 1876 г.

151

6 июня(н.с.)

152

10 февраля(н.с)

153

Смотри журналы думы указанных годов.

154

Смотри Хохлов. Столетие городского училища.

155

Орен. Лист. 1889 № 46 и 47.

156

Орен Лист. 1884 № 14.

157

Орен. Газета № 1836. Орен. Лист. 1883 № 28, 29, 30. 1888 г. № 1. Отчеты городской управы за 1890 и 1902 г. (печатные).

158

Смотри работу Белавина.

159

Арх. Оренб. думы дело № 13738, 18214, 19490.

160

Орен. Газ. № 1704 и 1705.

161

Жур. Оренб. думы 14 февраля 1837 года.

162

Васильев. Народное образование в Тургайской области.

163

Арх. Оренб. думы № 3778.

164

Орен. Лист. 1889 № 1.

165

Арх. гор. думы № 13475, 13445, 13429, 10191, 7451, 3927, 3958, 2359, 1040 и 599.

166

Арх. Оренб. думы дело № 16787.

167

Труды арх. ком. вып. XI.

168

Орен. Губ. Вед. часть неоф. 1867 г.

169

Оренб. Губ. Вед. часть неоф. 1893 № 2.

170

Opeн. Лист. 1876 г. № 39, 41. 42, 43.

171

Орен. Лист. 1878. № 11.

172

Орен. Лист. 1888. № 7.

173

Орен. Лист. 1881 № 28.

174

Ор. Лист. 1882. № 46.

175

Ор. Лист. 1888. № 52.

176

Ор. Лист. 1889. № 15.

Content

Город Оренбург: материалы к истории и топографии города

Несколько слов от составителя

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

XI.

XII.

XIII.

XIV.

XV.

XVI.

XVII.

XVIII.

XIX.

XIX.

XX.

XXI.

XXII.

XXIII.

XXIV.

XXV.

XXVI.

XXVII.

XXVIII.

XXIX.

XXX.

XXXI.

XXXII.

XXXIII.

XXXIV.

XXXV.

XXXVI.

XXXVII.

XXXVIII.

XXXIX.

XL.

XLIII.

XLIV.

XLV.

XLVI.

XLVII.

XLVIII.

XLIX.

LI.

LII.

LIII.

Примечания