Маргарита Малинина

На четыре кулака

Глава 1

— Северо-западный ветер — это ветер, который дует с севера на запад?

Подавившись картофельным пюре, я уставилась на Пашу Самойлова в сильнейшем изумлении пополам с трагическим ужасом и, видя его серьезнее некуда выражение лица, только и сумела вымолвить:

— Да, — после чего поспешно пересела на другой конец стола. Мне повезло, что до сего момента прозвучало лишь два тоста, потому как степень тупости Пашиных вопросов росла пропорционально пропущенным через его организм рюмкам. Катька Любимова — моя ближайшая подруга — считает, что данный кадр влюблен в меня девственно-чистой юношеской любовью, оттого и теряется пред моим ликом, не ведает, как поддержать беседу. Отсюда — массовый поток глупостей, например то, что я услышала сейчас.

А я уверена, что человеку, не имеющему представление о том, откуда же дует злополучный северо-западный ветер, рядом со мной делать нечего. Не считайте меня высокомерной: проведя анкетирование знакомых, я получила неопровержимые доказательства того, что Пашина невежественность распространяется не только на меня — на все сто процентов населения планеты. Теперь я даже собираю в блокнотик Пашины избранные высказывания и, тогда как у Задорнова — «задоринки», баловство Самойлова называю «пашнятинки».

Другой конец стола меня тоже не особенно порадовал: моя одноклассница Таня Грачева налегала на водку, точно мужик, совмещая это деяние с разгорланиванием русских народных песен, в результате чего мои руки что есть мочи прижимались к протестующим ушам, сие, однако, было бесплодным занятием: Таня, следуя давней мечте стать настоящей звездой, старалась изо всех сил. Стремясь спасти барабанные перепонки, я продолжала затыкать себе уши, пытаясь представить грачевскую мечту осуществленной. Какой же звездой она собирается стать? Сириусом, Альдебараном, Вегой, Капеллой? В любом случае с таким-то голосищем явно не эстрадной. Цирковой? Хм, очень даже может быть, особенно если учитывать длинную рыжую косу и манеру одеваться: Таня запросто может напялить к зеленой блузке красные брюки и белые туфельки с кокетливым сиреневым цветочком, в качестве аксессуара захватить с собой синюю сумочку из джинсы, а потом хвастаться мне на перемене, дескать, она такая красавица, что все на нее по дороге в школу оборачивались. Конечно, в силу природного такта я никогда не решаюсь объяснить ей подлинную причину искреннего любопытства со стороны прохожих.

«Зачем я приперлась на эту вечеринку?» — в который раз подумалось мне. Да и повод был довольно условный — 9 Мая. Вам не кажется странным отмечать победу над фашизмом, случившуюся семьдесят лет назад? Да, это было глобально для всего мира, но почему мы напиваемся и поем старые советские песни, когда должны горевать о миллионах трагически ушедших, об их семьях, и думать об ужасах войны, любой войны, чтобы никогда этого не повторять? Но мы, русские, такие: чтим традиции, даже когда они странные.

Впрочем, странно это только для таких как я — интровертов-трезвенников. И теперь, запивая Танькино пение абрикосовым соком, я начала мысленно ругать на чем свет стоит человека, меня сюда притащившего, — лучшую подругу Катю.

Дружим мы с детства, учились в одной школе, но Катя старше на год и уже учится на первом курсе экономического вуза. По характеру она смелее меня и общительней, поэтому любит подобного рода сборища. Ее девиз — «если за сегодняшний день ничего стоящего не произошло, можно смело вычеркнуть этот день из жизни». И ведет она себя соответствующе, придумывая сама себе приключения. На сегодня список развлечений таков: отмечать День Победы в деревне Березовке, что совсем рядом от города, где мы живем, в доме, принадлежащем ее бабушке, до того момента, пока каждая тарелка не ознакомится с чьим-нибудь лицом, стол не отведает чьего-либо стриптиза, а деревянный пол — всеобщей ламбады. Причем отмечать следует вкупе с этой самой бабушкой, глядя на которую, в настоящий момент я понимала, в кого уродилась подруга.

— Ой, мороз, моро-оз… — старательно выводила басом баба Рита, обнимая за талию какого-то хлюпенького студента в очках, видимо, Катиного одногруппника. Одногруппник смущенно краснел и озирался по сторонам в поисках подмоги, не забывая при этом слова песни. Нет, бабуля Марго не была педофилом, просто в ней плескалась уверенность, что в компании молодых она и выглядит моложе. Что и говорить, пятнадцатиголосый хор студентов и одной бабули позорно терялся в недрах Танюхиного пения!

Поскучав еще немного, кляня свой дурацкий характер, и допив-таки сок, я додумалась глянуть на часы. Двенадцать! Да меня родители прибьют!

Я подскочила как ошпаренная, опрокинув на себя тарелку с салатом Оливье, из которой только-только вынул лицо один особо перетрудившийся студент, приблизивший на один шаг к реальности Катину мечту об идеальной вечеринке.

— Кать, мне пора домой, — обратилась я к виновнице события, вытирая джинсы салфеткой. Та что-то собиралась возразить, но я перебила: — Не переживай, я папе позвоню, он приедет.

Паша взял вилку, перегнулся через стол и начал поедать оливье прямо со скатерти.

— Ты, Юль, выпей сначала, — оторвалась от любимого дела Танька, — а папа твой никуда не денется! Не морозь меня-а-а-а… Кстати, спасибо, что позвала на тусовку!

— Я не звала, ты сама напросилась, — зло парировала я, удалившись-таки из-за праздничного стола и поправляя теперь перед большим зеркалом, висящим на стене возле двери, свой светловолосый хвост. В темноте джинсы все равно не видно, потому что они темные, а вот непорядок в волосах обязательно бросится в глаза.

— Действительно, Юль, — поддержала эту вредину Катька, — оставайся ночевать, места всем хватит, было бы желание.

— А оно есть! — поддакнул пьяный белобрысый парень, Женька Логинов, и со значением воззрился на мою подружку, но та сделала вид, что ничего не заметила.

— Нет, я пойду!! — разозлилась я и топнула ногой для пущей убедительности. Что-то со мной сегодня творится, настроение ни к черту. Я с рождения была некоммуникабельной, но чтобы так уж реагировать на попытку оставить меня в компании веселых студентов и одной бабушки… Даже для меня это слишком.

Короче, эти мысли прибавили мне еще большей решимости к дезертирству, я просто-напросто испугалась, что через пять минут пребывания в социуме, окончательно озверев, начну кусаться. Катька любезно и разумно предложила подождать папу в доме, но я с гордостью отказалась и вышла, громко хлопнув дверью.

— Ну, погоди у меня, Любимова! — негодовала я, неумело маневрируя между грядками. Неумелость была рождена вследствие неимения собственного домика в деревне с обычно прилагающимся к нему огородом и дала о себе знать следующим образом: зацепившись мыском кроссовка за торчащее из земли растение, которое в темноте практически невозможно было идентифицировать (наверняка какой-нибудь будущий овощ), я потеряла равновесие и упала, успев-таки простереть вперед руки, чему несказанно удивилась: а как же мое невезение? В то же время было бы везение — упала бы я пусть даже на руки?

Устроившись между грядками на корточках и отряхивая ладони одна об другую, лишь увеличивая от этого масштабность загрязнения, я услышала какое-то шевеление поблизости. Прислушавшись к шороху, похолодела: кто-то ко мне подкрадывался со стороны крыжовника. Оглянувшись на дом, я поняла, что сглупила. Позвонить отцу можно было и оттуда, наплевав на шум, а затем ожидать его в комфорте и безопасности. Сейчас же, находясь в абсолютной темноте и одиночестве, я всерьез запаниковала. И ограбить могут, и убить, и… Я не успела закончить свою мысль, потому что шевеление травы теперь послышалось очень близко.

Я испуганно икнула и достала мобильный, но, подумав, положила его обратно: чего грабителей провоцировать? Телефон у меня без наворотов, довольно дешевый, но на безрыбье — и Siemens рыба. С тем чтобы пропасть из поля видимости потенциального грабителя, я заныкала светлую голову между грядок, опустив ее как можно ближе к земле, да перестаралась — лоб уперся в пачкающуюся почву, а сама я с выпяченным задом начала походить на пугливого страуса, но все же появилась надежда на спасение: темный зад было тяжелее различить в темноте, нежели светлый верх. Тут грабитель подкрался совсем близко и, громко мяукнув, потерся мягкой шерстью о мою руку.

— Тьфу, зараза, — сплюнула я разочарованно (кот не заслуживал предпринятых мер) и поднялась. Набрав отца, приготовилась слушать долгую поучительную лекцию о чреватости ночных прогулок в полупустых деревнях в красные дни календаря, но обошлось.

— Я подъеду к зданию почты, — мгновенно среагировали на том конце и дали отбой.

«Дотуда еще дотопать надо», — подумала я печально и стала выходить на главную дорогу.

Машина наша очень старая, отечественная, и проехать на ней безопасно можно было только до здания почты, к которой вел довольно качественный асфальт. Прямо возле здания он куда-то рассасывался, и в большую часть деревни, где был расположен в том числе домик Катиной бабушки, попасть можно было или на чем-то очень крутом, или на том, с чем расстаться навсегда совсем не жалко. Запасного автомобиля у нас не было и денег на новый тоже, так что оба пункта не подходили.

Достигнув обочины дороги, которая через километр вывела бы меня к почте, я заметила темную или же вовсе черную машину, едущую мне навстречу с минимальной скоростью. Сперва решила снова испугаться, но, покумекав недолго, не стала. Отнимать поношенный мобильник, имея иномарку, — нецелесообразно, а больше у меня с собой ничего не было. Рядом со мной автомобиль остановился совсем, и из него, опустив стекло, показалась голова водителя — молодого мужчины приятной наружности. Откуда я тогда взяла эту приятную наружность, если на улице, учитывая столь поздний час, было до дрожи в коленях темно, не знаю. Да еще если брать в расчет мое дурное на тот момент настроение… Наверно, воображение разыгралось. Так вот, молодой человек, все еще сидя в авто, обратился ко мне:

— Девушка, вас подвезти? — Весьма приятный голос.

— Не надо, сама дойду. Тем более нам, как я вижу, не по пути, — последнее замечание я высказала даже с некоторой обидой на судьбу. Разозлившись на себя за это, я, не обращая якобы ни малейшего внимания на парня, обошла его машину и с гордо поднятой головой продолжила свой путь. Он посидел еще немного в полной прострации, глядя вслед странной девчонке, потом вздохнул досадливо, поднял стекло и уехал.

Сделав еще несколько шагов, я опять увидела машину, а точнее, слепящий глаза свет фар. Что-то они разъездились сегодня, праздник как-никак, неужто есть на свете и кроме меня непьющие люди? Через мгновение я уже лицезрела очертания этой громадины — что-то вроде «КамАЗа», но я в них не особенно разбираюсь. Через секунду я уже вовсю ругала себя за столь поспешные выводы: водитель этого механизма был явно навеселе, потому как качало несчастный автомобиль из стороны в сторону неслабо, и я вдруг поняла, что ему ничего не стоит вот так просто взять и на меня наехать. Как будто услышав мои мысли, шофер начал клонить машину определенно в мою сторону, я еле-еле успела отскочить вправо, тут нога моя обо что-то споткнулась, и уже через мгновение я отдыхала, лежа в кустах. Постепенно мозги встали на место, и, провожая глазами обидевший меня грузовик, я принялась ощупывать ушибленные части тела. Так, голова на месте, туловище на месте, ноги две, все хорошо, только вот левая рука какая-то холодная. И какая-то она вся такая непонятная, как будто не моя… И тут вдруг до меня дошло, что рука-то действительно не моя. А моя настоящая левая лежит себе спокойненько на чьей-то ноге… О господи!

Я мгновенно вскочила и уставилась на то, что находилось рядом со мной. Лунного света вполне хватило, чтобы убедиться — это был человек, и судя по рукоятке ножа, торчавшего у него между лопаток, человек был мертв. Я заорала, приложив грязные ладони ко рту, где-то поблизости завыл волк, меня прошиб холодный пот, по спине пробежало полчище крупнокалиберных мурашек, волосы зашевелились на затылке, и последним, что я увидела в ту минуту, была ведьма, летящая на метле на фоне абсолютно круглой луны.

За несколько месяцев до этих событий

Мужчина закрылся у себя в комнате в большой, дорого обставленной четырехкомнатной квартире и, ослабив галстук, мешающий дышать, поднес к губам включенный диктофон:

— Это случилось три дня назад поздним вечером. Моя жена, которую я любил до слез, до умопомрачения, до смерти, ушла вечером к подруге, и больше я ее не видел. Точнее нет, я видел то, что от нее осталось. Глаза были выколоты, голова наполовину отрублена, висела на одном лишь позвонке да клочке тонкой кожи. Коленные чашечки были проломлены. На теле — множественные порезы и укусы. Укусы человеческих зубов. Осталось напомнить то, что моя любимая женщина, с которой мы жили душа в душу много долгих лет, родили и воспитали замечательную дочку, была изнасилована данным подобием человека, сотворившим это дикое, беспощадное зло, сначала при жизни, а потом уже после смерти — так сказали судмедэксперты.

Когда жена не вернулась, я, только дождавшись раннего утра, тут же обратился в полицию. Подруга сказала мне, что жена вышла от нее в районе одиннадцати вечера или чуть позже. Однако выслушавшие меня дежурные заявили, что это не повод писать заявление. «„Ну, может, загуляла где?“ Загуляла! Моя любимая, мое солнышко загуляла?! Короче, я, поняв что от них толку — чуть, сам отправился на поиски. И нашел то, что я нашел. Правда дворник нашел это раньше и даже позвонил в полицию. Но они соизволили приехать гораздо позже меня. На сей раз меня приняли радушнее, сто, двести, триста раз спрашивая одно и то же: в котором часу ушла, каким маршрутом пользовалась… Конечно, дорогая, ты сглупила. Я же учил тебя, не ходи ты этим парком! Ну что теперь… Решила дорогу сократить до остановки. Что и говорить, никто ничего не видел и не слышал. Однако за две недели до этого в том же районе свершилось подобное жестокое убийство, но у полиции по-прежнему нет ни улик, ни описания, ни чего-либо другого. Следующие два дня прошли точно в бреду. Не помню, как рассказал дочери. Не помню, что с ней было. Плакала, наверно. Приходили близкие и дальние родственники. Что-то болтали, утешали… Стоит ли говорить, что в эти две ночи мне снились исключительно кошмары? Нереальные, садистские, жестокие, кровавые кошмары… А сегодня утром сообщили результаты экспертизы. Я понял, что делать. Я нашел выход. Милая, единственная и желанная! Я не могу без тебя жить! Я должен быть всегда рядом с тобой, там же, где и ты. Вот ушла ты без меня и что произошло? Нет, определенно, я должен оберегать тебя. Я не знаю, способно ли то, что сейчас тебя окружает — небеса, ангелы, боги — причинить тебе боль, думаю, что нет, и все-таки я не доверю тебя никому. Для этого я приду к тебе. Сегодня же. Сейчас же. Все, кто прослушает эту запись, простите меня. Я по-другому не могу. Я ухожу».

Мужчина выключил диктофон, положил его на стол, поставил стул в центр комнаты, поднялся на него, а надоедливый галстук, распустив узел, привязал к крепко фиксированной в потолке люстре. «Что ж теперь… Что ж…» — пробормотал он, повязывая галстук вокруг шеи.

* * *

Когда я очнулась, то поняла, что сделала это зря, так как труп как был, так и лежал со мной в обнимку, и надо было срочно что-то предпринять. На всякий случай я взвизгнула, затем, поняв, что этим ничего толкового не добьюсь, встала на ноги. Я быстро поняла, что вой волка и полет ведьмы на метле были не чем иным, как игрой больного воображения (хотя насчет первого, пожалуй, предположу, что это на кого-то огрызался местный пес), но вот труп был реальный, и, как бы страшно и диковинно это ни звучало в моей голове, я должна была что-то с этим делать.

Отдышавшись, я шагнула в сторону, но, споткнувшись об одну из конечностей мертвеца, сызнова дрепнулась на него же, вдавив своим небольшим, но все же весом нож поглубже ему промеж лопаток.

— Извините, — смущенно промямлила я.

И тут мне показалось, что труп вздохнул в ответ. Меня оттуда как ветром сдуло.

Не помня себя от ужаса, я добрела-таки до почты и, заметив остатки некогда работавшего таксофона, вспомнила, что мне нужно позвонить в полицию. Хорошо что хоть мобильный был исправен. Ответивший на звонок дежурный был зол и это почему-то заставило меня чувствовать себя виноватой, словно это я убила того незнакомого мужика. К сожалению, выяснилось, что я обязана дождаться опергруппу, но к тому моменту, как разговор завершился, подъехал мой отец, и с ним я себя чувствовала увереннее. Офицеры взяли мои контактные данные, заставили что-то подписать и осчастливили новостью, что мне теперь придется явиться к следователю, которого назначат вести это дело.

Родители, как выяснилось впоследствии, в это время тоже не скучали. В самый разгар празднования маме (она у меня стоматолог) позвонил какой-то крутой бизнесмен, у которого очень некстати разболелись зубы. Все платные клиники нашего города были закрыты, а среди всех известных ему номеров только мамин (личный, который она, однако, раздает всем пациентам) отозвался трезвым голосом. Мама бросила все и полетела открывать клинику спасать больного. Пациент попался щедрый и на радостях отвалил маме двести долларов чаевых.

Когда мы с отцом вернулись, мама уже была дома, в прекрасном настроении, и демонстрировала нам торжественное заныкивание зеленых купюр под матрац. Этого от нее можно было ожидать. Видите ли, у мамы есть интересное хобби — прятанье денег. В каких местах у нас только не оборудовано сейфов! И под цветочными горшками, и под паласом, и в рамке за фотографией, внутри подушки тоже можно найти, а также в помойном ведре в специальном мешочке на завязочках. На вопрос, а зачем, собственно, такие крайности, родительница отвечает логично:

— Ты представляешь себе вора, копающегося в мусоре в поисках денег?!

Лечь удалось только в три, а вставать пришлось в семь сорок, чтобы успеть в школу. Зато там я наконец-то стала «королевой бала»: Танька всем растрепала, что я нашла труп, тем самым поместив меня в центр внимания всего класса. В каком странном мы мире живем, не правда ли? Если ты круглая отличница, никто почему-то тебя не замечает, а стоит труп найти… Ну да ладно.

Глаза я ночью сомкнуть не могла долго: стоит их закрыть, сразу встает образ трупа с ножом, торчащим из спины. Интересно, кто его все-таки убил, моего деревенского мертвеца? И как там очень вовремя оказались два человека, водитель легковушки и «КамАЗа»? Эта дорога не особо изобилует автотранспортом, тем более, как я уже отмечала, в ночное время да в праздничный день. И как убитый оказался в кустах? По-видимому, он жил в деревне. Неплохо бы у Кати спросить, может, она знает, кто это?

Повернувшись на другой бок, я начала корить себя за глупость. Какой на фиг жилец деревни? Там алкашня да старики, а никак не солидный мужчина в приличном костюме. Уж что-что, а одежду в свете луны разглядеть мне удалось. Не детально, конечно, но все же.

На следующий день вместо уроков я отправилась к следователю. Мама посчитала, что появляться в таких местах, как прокуратура и Следственный комитет (они у нас расположены в одном здании), следует не позднее десяти, потому вставать пришлось опять довольно рано. В итоге в нужное здание я вошла ровно в десять (очень удобно она расположена — в трех минутах ходьбы). Узнав, где находится кабинет следователя, которому поручили дело об убийстве в Березовке (мне назвали фамилию — Акунинский), я поднялась на второй этаж и постучала в дверь. Услышав разрешение войти, заглянула в кабинет: за столом сидел упитанный мужчина хорошо за тридцать, очевидно, невысокий, с наметившейся лысиной и холодными внимательными глазами.

Сам кабинет наводил тоску своей вопиющей обветшалостью и кричал о срочном ремонте: обои выцветшие, в некоторых местах ободранные, в шкафу с какими-то папками отсутствовала одна дверца, линолеум давно потерял свой рисунок, походя теперь на блеклую простыню. Кроме сломанного шкафа, кабинет имел следующие предметы мебели: два стола, за одним из которых и работал мужчина, три стула, на одном из которых он и сидел, да пара полок на стенах.

— Вы по какому вопросу? — резко спросили меня, одарив холодным взглядом.

Я слегка растерялась.

— Я про труп… для дачи… с ножом… свидетельских показаний.

Следователь недолго хмурился, затем изрек:

— А! Гражданка, обнаружившая труп господина банкира Крюкова. — Так вот как зовут мой труп! Крюков! — Представьтесь, пожалуйста.

— Образцова Юлия Сергеевна. — Я все еще стояла в дверях.

— Как долго вы знакомы с гражданином Крюковым? При каких обстоятельствах произошло ваше знакомство? Знаете ли вы семью убитого? Когда видели его в последний раз перед убийством? — вопросы посыпались на несчастную школьницу как из рога изобилия.

Дождешься от тебя вежливости, решила я. Закрыв за собой дверь, прошла вперед и, не спросив разрешения, плюхнулась на стул напротив Акунинского.

— А вот при каких, — начала я со второго вопроса, так как он был мне ближе других. — Я потрогала его холодную руку. Так и произошло знакомство, — решила я пошутить, чтобы слегка разрядить напряженную обстановку.

Пауза.

— Вы состояли в любовной связи? — «догадался» следователь.

Вот те раз! «Ты больной?» — чуть было не сорвалось с моих уст, но я придержала язычок.

— Я трогала его, когда он был уже труп. При жизни я его не знала, — снизошла я до пояснения.

— В котором часу вы обнаружили труп? — тут же отреагировал он. Просто непробиваемый какой-то! Говорит о трупах как… ну о вениках, что ли. Хотя в его работе по-другому нельзя.

— Было, наверно, минут двадцать первого. Я шла по Березовке…

— Минуточку, — прервал он даму. Как не стыдно! — Как это шли? Гуляли, что ли? Ночью? Одна?

— Нет! Хотя… ну, да, что-то вроде того. Вот. А потом я завалилась в кусты.

— Как это? В нетрезвом виде, что ль, гуляли?

Нет, это просто возмутительно! Как можно перебивать даму на каждом слове? Безобразие!

— Я вообще не пью! — с какой-то особенной гордостью произнесла я. Тут что-то укусило меня (я просто вспомнила, как часто я оказываюсь аутсайдером из-за своей ненависти к алкоголю), и я спросила с нескрываемой язвительностью в голосе: — А вы?

— Что?

— Вы пьющий?

О, я поспешила называть мужчину непробиваемым! Он все же обладал способностью испытывать эмоции и сейчас демонстрировал мне это красными пятнами на щеках и подрагивающими тонкими губами.

— Послушайте меня, Юлия Сергеевна! Вы находитесь в моем кабинете, я следователь, к тому же в два раза вас старше, так что будьте так любезны уважать меня, а именно: вести себя здесь прилично и отвечать на мои вопросы, все понятно? А иначе… — Пока Акунинский доставал из кармана пиджака платочек очень трогательной расцветочки — голубенький в розовенький горошек, — я решила, что последние слова оказались риторическим восклицанием, однако, вытирая вспотевшую от вырывающегося наружу гнева лысину, он тем не менее продолжил: — …Иначе придется вас привлечь за воспрепятствование осуществлению правосудия. Статья 294. Есть Интернет — ознакомьтесь. Или возьмите с полки уголовный кодекс. — Он кивнул на ту самую часть шкафа, что лишилась двери.

На этих словах я присмирела: в тюрьму как-то не хотелось. Это была еще одна моя фобия, плюсом к ведьмам и волкам.

— Нет-нет, я все поняла, простите!

— Я понимаю, для вас это большой стресс, — смягчился Акунинский и сверился с часами. — Долго же я с вами провозился. Ко мне должен человек прийти для дачи свидетельских показаний. Итак, — Борис Николаевич прочистил горло, — вы остановились на том, как завалились в кусты.

— Ах, да! — неимоверно обрадовалась я, вспоминая тот случай. — Ну вот, я, значит, пощупала его руку…

— Кого вы пощупали, простите?

— Я ж говорила, труп я пощупала.

— Зачем?!

— Как это — зачем? Чтобы проверить, что это не моя рука, конечно. Она была очень холодная, ну я и сделала вывод, что это труп.

— Вы очень умны.

— Спасибо! — Как верно заметил следователь, я находилась в стрессе, поэтому сарказм не вычислила. — Потом я заорала, следом — завыл волк и пролетела ведьма.

— Стоп! Стоп! Сто-о-п!! Какая рука? Какой волк?! Какая ведьма?!!

В общем, выгнали меня с позором, перед тем отругав и велев передать какому-то Хрякину, чтоб зашел. Кто этот Хрякин и куда конкретно его нужно послать, уточнить я не рискнула.

Сразу за кабинетом на одиноком стульчике примостился мужчина лет тридцати или чуть меньше.

— Вы — Хрякин?

Мужчина обратил ко мне свой задумчивый взор и показался мне при этом очень знакомым. Где я его могла видеть?

— Да, я.

— Пройдите к следователю.

И голос знакомый. Ну да бог с ним.

Стрелки часов показывали полдвенадцатого. Сердце радостно заколотилось — наконец-то я на свободе! Меньше всего хотелось идти домой, и я направилась к Катьке.

Дверь мне открыли с девятнадцатого звонка: подруга, конечно же, спала.

— Ну, Юлена! Едрит твое коромысло! Знаешь ли ты, во сколько я прибыла домой? В шесть! Думаешь, утра? Ага, вечера следующего, то бишь вчерашнего, дня. Пока то, пока се… Короче, спать легли поздно. Ой, башка болит! — Подруга держалась за виски и выглядела при этом весьма плачевно. Впрочем, сама виновата: я вот не пью и ощущаю себя бодрым огурцом.

— Пить надо меньше, — назидательно парировала я и прошла в комнату.

В помещении, кстати, правил бал беспорядок: покрывало на диване было застелено наполовину, как будто кто-то устал посреди процесса и бросил как было; одежда валялась тут и там, чаще на полу, а на журнальном столике остались пятна то ли от кофе, то ли от черного чая.

— Ты из дома?

— Не-а, от Бориса Николаевича! — гордо возвестила я и посветила ее в сегодняшнее приключение.

Посидели мы с ней с час, потрепались, в основном про гулянку. Оказалось, я пропустила много занятного. Моя Катька подралась с однокурсником Женькой, парнем нехрупким, спортивным, имеющим даже, по-моему, какой-то пояс по карате. Женька, кстати, лучший друг Паши Самойлова.

— Ненавижу этого придурка! — раскраснелась Екатерина, вспоминая момент ссоры. — Жалею, что ваза пролетела мимо его головы! Я ведь так тщательно целилась!

Да-да, знаем. Эти двое настолько ненавидят друг друга, что все остальные, включая и меня, считают это офигительной любовью. Короче, от Катьки я ушла в полной уверенности, что гулять нам скоро на их свадьбе. А вот я не влюблялась в своей никчемной жизни еще ни разу, и, видимо, мне уже не суждено познать все прелести этого неземного чувства.

С этими пессимистичными мыслями я и подошла опять к прокуратуре — путь от Катиного дома к моему лежит через нее, родимую. Тут я обратила внимание на фигуру, вышедшую из дверей. Это был, несомненно, тот самый Хрякин, что сидел тогда в коридоре. Выйдя из злополучного здания, он направился к потрясному черному «БМВ». Я подходила все ближе и настигла парня, когда он открывал переднюю дверцу автомобиля. Вот тут-то я и узнала его по-настоящему.

Хрякин наконец заметил меня.

— Привет! А я тебя сразу узнал. Это ведь ты ночью в той деревушке на дороге околачивалась?

— Я. Тебя я тоже сразу узнала. — Зачем я соврала? Странно, раньше за мной такого не водилось. Просто хотелось показать ему, что у меня хорошая память на лица. А какая разница, что он подумает обо мне?

Что ж, приходится констатировать, что парень мне понравился. Да и как он может не понравиться? Высокий, широкоплечий, стильно одетый и хорошо причесанный брюнет? Да, совсем некстати я сетовала на то, что никогда не влюблялась.

Так, Юлька, я — твой мозг, слушай мою команду. Наскоро прощайся и отползай восвояси. Темная он личность.

— Тебя подвезти на этот раз? — он улыбнулся, но глаза оставались грустными.

«Нет!»

— Да, если нетрудно.

«Что-о? Офонарела совсем?»

Он забежал вперед, галантно открыл передо мной дверцу, когда я села, захлопнул ее и, резво перескочив через бампер своей машины, плюхнулся на водительское сиденье.

— Куда едем? — повернулся он ко мне, и от его взгляда обожгло щеку.

Еле ворочая языком, я назвала адрес, и мы поехали.

Когда я стала костерить себя на все лады за то, что не додумалась назвать какой-нибудь более дальний адрес, Хрякин спохватился и протянул мне свою руку.

— Николай, можно просто Коля.

— Юля. — «Можно просто дура», — чуть не добавила я.

По дороге он бодро рассказывал про свою работу. Вроде в банке каком-то главенствует. Не знаю, я не слушала. Что я делала, спросите вы? Разумеется, разглядывала своего нового знакомого. Тогда ночью я жестоко ошиблась насчет приятной внешности — Николай был чертовски красив. Жгучие черные волосы, чарующие зеленые глаза, пленительные, хорошо очерченные губы… Тьфу, как пошло я выражаюсь! Прям как в непристойном бульварном романе, честное слово.

Внезапно он посмотрел на меня, и губы его расплылись в сумасводящей голливудской улыбке, обнажая ряд ослепительно-белых зубов. Я готова была свалиться в обморок, но до меня вдруг дошло, что мой сказочный принц задал мне вопрос.

— Что, прости?

— Я говорю, что же могло привести такую очаровательную девушку к следователю? Кого-то насмерть сразила твоя красота?

— Нет, и ты, однако, врунишка! — улыбнулась я.

— Даже в мыслях не было, — покачал он головой. — И все же… Это не место для такой девушки. Потому-то я и разволновался. Что-то плохое случилось?

— Ну так… Вызвали для свидетельских показаний. Я нашла труп в деревне.

Улыбка с его лица тут же пропала, уступив место печали и затаенной обиде на судьбу.

— Так это ты обнаружила Саню?

— Кого? А, Крюкова — да, я. Так ты был знаком с трупом? Ой, прости, с убитым.

Немного помолчав, он ответил:

— Да. Саня был моим лучшим другом. Мы дружили с детства. — «БМВ» плавно сворачивал в мой двор. Только сейчас я заметила, что к дому мы ехали почему-то в объезд, но спросить об этом не решилась. — Это для меня большая утрата, — произнес он с горечью в голосе.

— Я тебя понимаю. У меня тоже есть подруга детства, мы и дня друг без друга не можем прожить, — поддержала я беседу, всем сердцем жалея мужчину своей мечты.

Он остановил прямо у подъезда. У моего. Не мистика ли это? Номер подъезда я не называла.

Стоило моим ногам коснуться земли, я не удержалась и вновь на него посмотрела. Коля одарил меня своей коронной ослепительной улыбкой и подмигнул. Я почувствовала, как уголки моего рта стали приближаться к ушам, а рот, безо всякого моего на то желания, взял да и открылся.

«Не дури!» — одернула я сама себя и закрыла его.

Мы тепло попрощались, и он уехал. Уехал. А я осталась.

От одной мысли, что я его больше никогда не увижу, в горле встал ком, на глаза навернулись слезы. Тут колени подогнулись, и последнее, о чем я подумала, было: «Идиотка, хоть бы номер запомнила!» — имея в виду «БМВ».

Глава 2

Спокойно умереть мне не дала противная соседка, изловчившаяся выйти погулять со своим пуделем как раз в момент моего приседания. Перебирая всех святых и нагоняя чертей на «ментов окаянных», которые измучили бедного ребенка — то бишь меня, — доведя до голодного бессилья, несчастная старушка умудрилась дотащить меня до второго этажа, то есть не то чтобы дотащить — скорее, проводить, потому что шла я сама, но сильно на нее облокачивалась. В оправдание скажу, что мне было очень стыдно прибегать к ее помощи, но после поездки с Хрякиным мои ноги действительно ослабли.

Прибытия моего никто не заметил — родители были заняты спором. Папа перелил из трехлитровой банки остатки варенья в пол-литровую, не заметив нахождения в последней гордо прячущихся от посторонних глаз пятисот рублей, из-за чего мать ругала его уже битый час, возрождая из недр своей необъятной памяти все старые обиды.

— Ах, ты не хотел портить пятьсот рублей? — доносилось свирепое с кухни. — Может, ты и математичку на прошлой неделе не хотел угощать блинами? Вообще-то я их тебе пекла, а не этой лохудре!

— Если тебя это утешит, она сказала, что они очень вкусные…

Стоит сделать лирическое отступление, что мой папа военный в отставке. На данный момент он преподает в моей школе ОБЖ, а иногда, когда физрук уходит в долговременный запой, то и физкультуру.

— Нет, я не утешилась! А кто истратил заначку под ковром на дурацкие спиннинги и блесны? — продолжала бушевать мама. — Я, между прочим, три года на шубу копила! Зимой прикажешь в шубе из воблеров ходить вместо норки?

— Ну, Люда, не ругайся так, — слабо отбивался папа, — на шубу мы еще накопим, вот только рыбацкую лодку куплю…

Я разделась, прошла в единственную комнату нашей квартиры и залезла на диван с книжкой в руках, надеясь хоть на этот раз осилить более десяти страниц «Тихого Дона», который мне казался весьма скучным произведением, но неожиданно для себя уснула. Очевидно, сказались стрессы последних двух дней.

Разбудил меня телефонный звонок. Часы показывали половину пятого. Так, обед проспала, причем вместе с полдником. С большой досадой потянулась к телефонной трубке. Звонила Катька.

— Подруга, чей-то у тебя голос такой сонный? Не разбудила? — Да, мы имеем обыкновение непредумышленно будить друг друга. — Слышь, че случилось. Ща умрешь! Только ты за порог — звонок. Сам следователь! И как номер, пройдоха, узнал?

— Иди ты! — удивилась я новости. — И что сказал?

Зря я удивилась, должна была ужаснуться. Выяснилось, что в деревне на момент убийства находилось очень мало жителей, и, не считая Катю с бабушкой и их гостей, все они спали и ничего не слышали. Соответственно, именно у моей подруги следователь посчитал целесообразным спросить, что она слышала, видела и кто из гостей выходил из дома. Кроме меня, все остались на ночь и даже не предпринимали попыток погулять, так что назвала она только мое имя. Но не это так сильно ошарашило меня, а вот что: у подруги очень длинный язык, и этим самым языком она проболталась о парне, который пытался меня подвезти, то есть о Николае.

— Да как ты могла! — Я чувствовала, что меня предали.

— Слушай, у меня вырвалось. И потом… Это ж правда, разве нет?

Я вздохнула. Действительно.

— Ладно. Что он еще говорил?

— Спросил точное время, когда ты ушла.

— Когда я ушла?! Он что, меня подозревает?!

— Не ори, не знаю. Может, просто формальность? Он обычным тоном спросил. А вот когда я до твоего парня дошла, ну что он подвозить тебя намеревался, Лысый как начал ругаться! «Что она, — орет, — факты от меня скрывает?!» Так что готовься.

— К чему? К тюрьме? Да как к ней подготовишься?!

— Бабуля в таких случаях говорит, что нужно сушить сухари. Видимо, там они идут как валюта. Ой, или это сигареты? Не знаю, короче, выяснишь сама потом на месте.

Я разозлилась и бросила трубку. Трубка, однако, тут же перезвонила и суровым голосом следователя велела завтра явиться в то же самое время.

М-да, Катьке легко шутить. А вот мне что делать? Я не говорила подруге о новой встрече с тем самым парнем из деревни и о родившихся к нему чувствах. Я не могла его подвести. С одной стороны, он появился в деревне, когда Крюков был уже минимум час как мертв (тело было прохладным). Да и потом, он уже общался со следователем, и тот ничего подозрительного в моем новом знакомом не обнаружил, иначе его бы уже определили в СИЗО. Но что если…

Я сморщилась, так сильно мне не хотелось додумывать эту мысль.

Что если он приехал в деревню задолго до того, как я увидела его на дороге? И не сказал об этом? Но опять же, это не говорит о том, что он виновен. Он просто не хотел отвечать на кучу вопросов (и после запоминающегося общения с Акунинским, я могу это понять). Нет, я решительно не могу выдавать Николая, не переговорив с ним предварительно. А поговорить я не могу, потому что он не оставил мне номер телефона.

Господи… Что ж делать-то?

В пунктуальности мне не откажешь: ровно в десять я заходила в двери треклятого здания.

— Можно? — поинтересовалась я на пороге комнаты Акунинского, но дожидаться ответа не стала и шлепнулась на свой любимый стул.

На первый взгляд казалось, что он даже не заметил моего присутствия — настолько углубился в изучение документов. Вены на висках набухли от напряжения, и следователь время от времени их почесывал. Я молчала, чтобы не вызвать на себя еще большее раздражение, чем обычно.

— Юлия Сергеевна, — без какого-либо приветственного вступления начал он, — я не буду вас винить за дезинформацию, сам понимаю, вам было нелегко, так что давайте сразу приступим. Припомните, пожалуйста, приметы гражданина, который предложил вас подвезти.

— А? — переспросила я, чтобы потянуть время и решить, как мне поступить. Ночью я продолжала размышлять на эту тему, но так и остановилась на мысли, что сначала необходимо переговорить с Николаем. В то же время обманывать я не хотела.

— Ну перед тем, как вы обнаружили тело? Был же мужчина, который предложил вас подвезти?

— А, это, ну да, был, — кивнула я, стараясь выглядеть беспечной; голова же моя готовилась взорваться от невозможности придумать какое-то решение, которое бы устроило одновременно и сердце, и совесть.

— Вы можете его описать?

— Хм, нет, наверно, не смогу.

— Почему? — сверх меры удивился он.

— Так темно было. И не помню я уже толком.

Акунинский заметно погрустнел, и краска сразу же бросилась мне в лицо — реакция совести на ложь. Я незамедлительно дала себе обет выяснить, что произошло той ночью. Если окажется, что Николай как-то причастен, я обязательно о нем заявлю. А на данный момент вежливый Коля с его обворожительной улыбкой мне куда больше импонировал, нежели скучный, злобно оскалившийся следователь.

— Ладно, давайте сделаем так. — Он достал лист бумаги и ручку и протянул мне. — Попытайтесь что-нибудь вспомнить и по ходу записывайте сюда.

— Но… — Уж очень мне не хотелось давать хоть какие-то приметы, которые так или иначе смогут вывести к моему новому знакомому. — Вы бы лучше взялись за водителя «КамАЗа», который меня чуть не сбил. Была же причина для такой спешки! Я имею в виду, может, это он убийца?

— О чем это вы?

Я поняла, что Катька об этом не рассказала (конечно! он выбалтывает только то, что нужно скрыть!) и поведала следователю, что именно помогло мне оказаться в кустах.

Следователь озадачился, пошуршал бумагами и сделал пару звонков. Наконец, изрек:

— Вынужден тебя разочаровать. Водитель данного «КамАЗа» был пьян и свалился в канаву на окраине соседней деревни. Он жив, находится в больнице и не имеет к убийству никакого отношения. Так что мы должны вернуться к приметам второго мужчины.

— Ясно.

Я решила, что запишу самые общие приметы, по которым все равно никого не найдут. Взяла со стола ручку и принялась за дело: «Высокий, симпатичный, темноволосый, одет в темно-серый костюм…»

В этот момент дверь приоткрылась, и в щелочке показалась голова миловидной молодой женщины; приятное, но заплаканное лицо обрамляли спутанные желтые волосы. Борис Николаевич оживился.

— Да-да, Наталья Викторовна, одну минуточку подождите, я тут кое с кем… особенным разберусь. — То, как он произнес слово «особенный», могло означать только «умственно отсталый». — Почему вы меня все время задерживаете, гражданка Образцова? Вы это нарочно?

— Но я…

— Идите-ка лучше в коридор, а когда закончите, принесете мне лист с приметами и можете быть свободны. Пока.

Короче говоря, выгнали меня в коридор, как какую-то вшивую собаку, а эту Наталью пригласили в кабинет. Ладно, хочешь приметы — сам напросился! Получай, фашист, гранату!

Через двадцать минут я завершила работу и осталась собою крайне довольна. Еще через столько же кабинет освободился (я не стала их прерывать), и тут пробил мой звездный час. Молча предоставив лист, я уселась на стул, а Борис Николаевич приступил к изучению. Схватившись за сердце, он откинул бумагу и потянулся за корвалолом, имевшим место в ящике письменного стола, видать, как раз для таких случаев.

— Что… — задыхаясь, прошипел следователь. — Что это т… такое?

— Как что? Приметы. — Не удержавшись, я прыснула.

Объект моих издевательств возвел руки к потолку.

— Господи! За что ты послал мне это наказание?! — при слове «это» он, не отрывая взора от потолка, где надеялся узреть Всевышнего, ткнул в меня указательным пальцем. Затем, так и не дождавшись ответа, снова приставил правую руку к груди, с той стороны, где находится сердце, а левой взял ненавистный лист и начал декламировать: — «Высокий, симпатичный, темноволосый, одет в темно-серый костюм, рост 152 сантиметра, волосы зеленые, торчащие в разные стороны, глаза цвета спелой вишни, шрам через все лицо, абсолютно лысый, полностью обнаженный, иногда хвост». Что все это значит? Ты что, белены объелась?! — Так, он уже перешел на «ты». Вот ведь старый кобель, в два раза ж меня старше! — Объясни мне, как он может быть одновременно темноволосым, с зелеными волосами и лысым?!

— Но вы ведь, к примеру, тоже рыжевато-русый и вместе с тем лысый!

— Да? Ну спасибо! — обиделся Акунинский. — А это — одетый в костюм и полностью обнаженный? В одно время, а?

— Ну жарко ему стало, вот и разделся!

— Сто пятьдесят два сантиметра — высокий? Симпатичный со шрамом? А что это за глаза цвета вишни? Красные, что ли?

— На вкус и цвет — спора нет! — мигом сориентировалась я.

— Ладно, это все куда ни шло, но объясни-ка мне, дорогая, что значит иногда хвост?! Что-о?

— А то-о, — передразнила я, — есть такие люди, оборотни называются, у них то есть хвост, то нет. Когда полнолуние, например, в тот самый день — день убийства, — человек превращается в волка, и у него вырастает хвост. Понимаете?

Бедняжка следователь схватился за голову.

— Нет. Ничего не понимаю. Какие спелые вишни? Какие оборотни?! Ка-кой хвост?!!

Катька открыла тут же, наверное, ждала меня в прихожей.

— Ну, рассказывай, и примемся за дело. — Она действительно выглядела так, словно собиралась куда-то идти: броская одежда, черная подводка на глазах, накладные ресницы. Прическа, однако, подвела: спутанные волосы пока еще не видели ни расчесок, ни гелей для укладки. Возможно, она просто не успела за них взяться, время по ее меркам было утреннее.

— За какое еще дело? — спросила я со скептицизмом, но с ложным: на самом деле мне было интересно узнать, что же затеяла Катька.

— Искать убийцу.

— Мы?! Ты что, с ума сошла? Пусть полиция ищет.

Мы прошли на кухню. Катя включила чайник на подогрев и потянулась к верхней дверце шкафа, чтобы достать пачку чая.

— Полиция-то, возможно, найдет, — сказала она, не оглядываясь на меня, — могу предположить даже, что того, кого надо. Только нам-то, думаешь, скажут? То-то. Неужели ты не хочешь узнать, кто организовал тебе встречу с трупом?

Я задумалась, но лишь на пару секунд.

— Не хочу, конечно. Ты же меня знаешь, я человек пугливый. Но чтоб себя не обижать, скажу лучше — умный и осторожный. А искать убийцу — дело опасное. — Здесь я вздохнула. — Только вот…

— Что? — заинтересовалась подружка.

Могла ли я продолжить знакомство с Николаем, не будучи уверенной в его невиновности? Разум подсказывал гнать его в шею в случае, если он объявится. Но сердце… Оно никак не допускало мысли о том, что можно отказаться от потенциального счастья из-за какой-то параноической подозрительности, и стучало чаще каждый раз, когда мысли возвращались к Нему. Опасность опасностью, но что она представляет собой в сравнении с Любовью?

Любимова ждала ответа, но многолетнее знакомство с ней подсказывало, что меня засмеют, если я озвучу свои настоящие мотивы. А то и отругают. Мыслимо ли — влюбиться в парня, которого видела за пару минут до обнаружения трупа!

— Только вот как мы будем его искать, даже если забыть про опасность? — выкрутилась я.

Честно говоря, я предполагала, что вопрос мой поставит подругу в тупик или хотя бы в раздумья на некоторый промежуток времени, но не тут-то было: ни секунды не медля, Катя, будто ждавшая этих слов, восторженно ответила:

— А-а! У тебя подруга не дура! Я раздобыла один адресок, туда нам надобно смотаться и задать парочку вопросов.

— Что за адрес?

— Где жил покойный. Мы пойдем к его жене и что-нибудь выясним, к примеру, кто мог желать его смерти…

Я почесала бровь. Катька стала разливать кипяток по чашкам, предварительно положив в них по пакетику, но смотрела, однако, не на столешницу, а на меня. При этом ни капли не пролилось мимо. Этот фокус она проделывала уже неоднократно, и я до сих пор теряюсь в догадках, как ей это удается. Я бы уже ошпарила не только дерево, но и всех живых существ, имевших несчастье оказаться в одном со мной помещении.

— В принципе, можно, но сомневаюсь, что это принесет какие-либо существенные плоды. А как ты адресом-то разжилась?

— От уважаемого Бориса Николаевича!

— Что?! Он дал тебе адрес?! — Я не удержалась и свалилась со стула.

Любимова у меня девушка красивая, обаятельная и формами не обделенная, длинноволосая темная шатенка с голубыми глазами, но чтобы черствый Борис…

— Ага, дал! Держи карман шире! Поднимайся обратно, ничего он мне не дал.

— А как же…

— Сама взяла! Не все же ему в кабинете сидеть, он отлучился — я в документики и заглянула. Ну и сфоткала все, что посчитала нужным. Дату рождения Крюкова, место его работы, адрес по прописке.

— Ты лазила по чужим документам?! — изумлению моему не было предела. Пусть малая доля любопытства во мне все же присутствует, но я никогда, никогда не притронусь к чужим вещам, даже если это будет вопросом жизни и смерти.

— Расслабься, — беспечно отмахнулась она, — он меня не застукал. — Действительно, это ведь главное в вопросах этики! Лишь бы никто не узнал, что ты делаешь что-то, что этой самой этике не соответствует! Я покачала головой, а Катька кивнула на мою чашку. — Ты допила? Пора выдвигаться.

За несколько месяцев до этих событий

Мужчина, стоя на стуле, затянул галстук вокруг своей шеи. «Что ты медлишь? — торопил он себя. — Давай же, ты сам этого хотел. Чем раньше ты это сделаешь, тем быстрее ты будешь вместе с любимой женщиной. Так хочется ее пожалеть, погладить, утешить. Она уткнется в мое плечо и будет плакать, вспоминая, как тяжело пришлось ей в самый последний час ее жизни на Земле. А я скажу… Что я ей скажу? Надо заранее придумать ответ, а то кто знает, как будут работать у меня мозги там? — Мужчина усмехнулся сам себе. — Какие мозги? Они же являются частью тела, которое умрет. Интересно, что такое сознание? Связано ли оно только с мозгом или же с душой? Иными словами, останется ли сознание таким же после смерти? На всякий случай ответ я должен придумать сейчас. Что ж, я скажу ей: „Милая, пойми, что бы с нами ни происходило — это судьба. Сначала я корил себя за то, что отпустил тебя одну. Теперь же мне открылась истина. Все, что мы делаем, не случайно. И я никак не мог повлиять на линию судьбы. Прости, что заставил тебя ждать эти долгие два дня, хотя там, наверно, это мгновение. Я иду к тебе“. А она, вероятно, ответит: „Ты же пошел на великий грех! Себя нельзя убивать!“ — „Любимая, я верю в судьбу. Если бы я не должен был так поступить, у меня бы не получилось, верно? То есть в Книге судеб сказано, что я убью себя. Почему же ты говоришь, что это грех, если великий и всепрощающий Господь сам написал это в этой своей Книге?“ Что же ты на это возразишь? Наверно, вот что: „Милый, ты же знаешь, Люцифер нам посылает разные искушения в течение всей нашей жизни: вино, героин, жажда денег и власти, клевета, распутство, постоянные жалобы на жизнь… Суицид, как способ избавления от неприятностей и тяжб судьбы, уготовленных нам Господом, способ ухода от них в иной, лучший мир, — также искушение Дьявола. Я рада, что ты со мной, я скучала по тебе, но ты все равно не должен был так поступать“. — „Хорошо, любимая, ты права, — произнесу я тогда. — Я совершил тяжкий грех, но все это лишь для того, чтобы снова увидеть твою душу и иметь возможность быть с тобою вечно“».

Мужчина так обрадовался найденному внутри сознания облеченному в слова объяснению, так явственно представил себе, как озвучит его своей жене, когда вновь с ней встретится, и как засияет ее по-ангельски прозрачное лицо, что не смог сдержать счастливой улыбки. Он затянул потуже на шее галстук и сделал глубокий — последний! — вдох, как вдруг в этот момент послышался звук поворачиваемого в дверном замке ключа.

— Па, ты дома? — услышал он тихий голос своей дочери. Сегодняшние занятия отменили, поэтому она вернулась раньше. Бросив сумку в прихожей, она пошла в ванную. Через пару секунд до него донесся шум весело журчащей воды.

«Господи, что ж я делаю? — осенило вдруг его. — Дочурка, бедная моя! Тебе же так тяжело, а я собрался бросить тебя! Что я творю? Трухлявый осел, совсем спятил на старости лет?! Решил свою девочку полной сиротой оставить? Эгоист, форменный эгоист! Я уйду, а дочь останется, и ей будет намного тяжелее, чем теперь. Тем более когда она первая обнаружит меня висящим под потолком с некрасиво высунутым языком, мертвенно-бледным лицом и темными пятнами вокруг выпученных глаз. Какой кошмар… Я не могу этого допустить. Прости, милая, я обязательно приду к тебе, но тогда, когда наступит время. Сейчас я не могу, понимаешь? Я должен оберегать нашу дочь. Она все, что у меня осталось на этом свете, а я, в свой черед, все, что есть у нее».

Он попытался освободиться из тугого узла, но вдруг нога соскользнула, стул опрокинулся, а петля начала сдавливать беспомощную шею.

«Нет, только не это! Только не сейчас!!»

* * *

— Объект нашего посещения, то бишь вдова Крюкова, проживает на улице Вокзальной, — сказала Катя, как только мы вышли на улицу. — Я нашла на карте эту улицу. Она находится на вокзале.

— Неужели? — хихикнула я.

— Сама удивилась, — в шутку ответила спутница. — Всего три остановки. А вот и автобус.

Мы тормознули маршрутку и уселись в нее. До нужной нам точки добрались менее, чем за десять минут. В течение этого времени мы упорно спорили на тему, кто придумает нам легенду (должны же мы как-то объяснить свой непомерный интерес к трупу), огласит ее, ну и вообще начнет разговор. Сам по себе спор родил у меня другой вопрос, который я задала подруге:

— А правда, почему ты взялась за это дело? Если мы и себе не сможем объяснить, то…

Я пожала плечами, показывая, что заканчивать фразу нет смысла, а Катька посмотрела на меня с шаловливым огоньком в глазах и задала встречный вопрос:

— Ну а ты зачем?

«Она знает!» — вдруг позвучало внутри моей черепной коробки. — «Откуда?»

Я пролепетала что-то насчет того, что мой интерес вызван падением на тело банкира (короче, повторила ее собственные слова из предыдущего разговора на кухне).

— Ну а мне просто скучно. Наша остановка, идем.

Уже в лифте Катька согласилась взять всю ответственность на себя под моим веским доводом, что все-таки это она, а не я, придумала посетить Крюкову, но как только нужная дверь открылась, все эти мысли улетучились: перед нами стояла та самая миловидная, но заплаканная Наталья Викторовна, перед которой Акунинский так дико унизил меня сегодня.

Вопрос «Вам кого?» вывел меня из шока.

— Наталья Викторовна, — обратилась я ко вдове и почувствовала на себе Катькин заинтригованный взгляд: откуда, мол, она знает имя-отчество, и от этого ощутила прилив смелости. — Меня зовут Юля, это я нашла в деревне вашего мужа.

— Я узнала вас. Проходите. — Она посторонилась и пропустила нас в недра богато обставленной прихожей. — Идите за мной.

И мы пошли, но сперва, естественно, скинули обувь и пиджаки и попали затем на не менее шикарную кухню. Да, жили здесь отнюдь не бедно. Впрочем, исходя из того, что убитый был банкиром, удивляться нечему.

Пока хозяйка готовила нам чай, мы спутанно пытались объяснить причины, по которым взялись за расследование. Получалось плохо, наверно, потому, что мы сами так до конца и не поняли.

— Все равно не могу взять в голову, зачем вам это надо. Тем более, что я уже была у следователя и рассказала все, что знала.

— Но нам-то следователь не разгласит ваших показаний, — резонно заметила подруга. — А для них это обычное дело, каких тысячи. Они работают одновременно по двадцати разным убийствам и не могут уделить много времени каждому конкретному случаю. А мы можем.

— Хорошо. Задавайте свои вопросы.

— У вашего мужа были враги? — не слишком оригинально начала я.

— Враги? Нет, скорее завистники. Вы, наверно, знаете, Саша — владелец банка. Он учредил ЗАО и сам занял пост директора.

— А вы где работаете?

— Я директор магазина «Стиль». Продаем одежду и яркие аксессуары. Здесь недалеко, на Талалихинской улице, может, знаете?

— Точно! — обрадованно воскликнула Катька. — Именно там я купила цветастый платок под новое пальто. Выбор был такой богатый!

— Да, — кивнула Наталья, — аксессуарами занимаюсь лично я. Сама очень люблю носить шейные платки и шарфики. Жаль, недавно потеряла один. Очень необычной расцветки. Господи, — осекла она себя, приложив ладонь ко лбу, — о чем я говорю? Саши больше нет, а я по шарфику горюю…

Я поняла, что мы своими вопросами только огорчаем женщину и она сейчас чего доброго расплачется. Нужно было отвлечь ее от горя, хотя бы переключив на мыслительный процесс.

— Вы случайно не знаете, кто займет место директора банка?

— Конечно, знаю, — повернулась Крюкова ко мне. — Заместитель. Вообще муж распорядился, чтобы у него было два зама: Юрочкин Жора и Хрякин Николай. — Едва заслышав вторую фамилию, я почувствовала, как запылали щеки. — Коля Сашин друг детства, но Жорик мужнин единоутробный брат, потому контрольный пакет акций и, соответственно, место директора он завещал ему.

— А этот Хре… Хрякин — да? — знал, кому перейдет контрольный пакет акций в случае кончины вашего мужа? — активировалась Катя и сразу же прибавила извинения.

— Ничего. Да, он знал.

— И как реагировал на это? Наверняка очень злился по этому поводу?

Я не по-доброму глянула на подругу, но та только пожала плечами, дескать, я всего лишь задаю вопросы, не понимаю, что тебе не нравится.

— Как? Да никак. Он понял Сашу. Видите ли, муж чрезмерно уважал свою мать, хоть она и бросила их с отцом, когда Саше не было и четырех. Она вышла замуж и снова родила — это единственное, что было о ней известно. Но когда второй муж прогорел, она стала частенько прибегать к бывшему за деньгами в долг. Когда Жоре исполнилось восемнадцать, мамаша вдруг вспомнила о первом сыне — Саше тогда было уже двадцать три, и он успешно продвигался по карьерной лестнице, — и попросила пристроить ее второго сына на хорошее место. Так и произошло знакомство братьев, они стали вместе работать. Затем Саша открыл собственный банк и взял Жору вторым заместителем. Я говорила ему, что… В общем, он не мог относиться непредвзято к этой семейке, считал их близкими людьми, хотя эта так называемая мать его вовсю использовала. Мне не удалось повлиять на его выбор.

— А кому отойдет все остальное имущество и деньги по завещанию? — спросила я. — Если было завещание.

— Мне.

— Скажите, Наталья, — влезла опять подруга, — и извините за нескромный вопрос, какими были отношения между вами и мужем?

— Я вышла замуж по любви, если вы это имеете в виду.

— Ага. И все эти годы…

— Да. Мы были влюблены.

— И сколько это будет лет?

— Одиннадцать.

— Одиннадцать лет… — протянула Любимова. — Надо же! Вы невероятные! Та же страсть, те же глубина чувств и взаимопонимание, та же мистическая связь двух половинок… Вау!

Я испугалась, что она начнет аплодировать, но, слава богу, обошлось без этого. Моя подруга просто без тормозов. Я успела привыкнуть к ее выходкам, но на незнакомых людей это обычно производило неизгладимое впечатление.

Наталья, однако, оставалась спокойна, хотя перестала смотреть нам в глаза.

— Ну, не совсем все то же… За долгие годы так не бывает, — изучая свои ногти, говорила она. — Тем более когда у мужчины определенный статус… Так что… — Ее голос становился все тише, пока вдова не осеклась совсем, поняв, что сказала лишнее. Тогда она нарочито бодрым тоном предложила: — Еще чаю?

Не дожидаясь ответа, Крюкова подскочила и шагнула к широкому подоконнику, на котором нашел свой приют прозрачный электрический чайник.

— То есть, — продолжила наседать Катька, — были проблемы с девочками, так?

Я пнула ее ногой под столом, но она даже не шелохнулась.

— Какие еще девчонки? — Наташа попыталась улыбнуться, мол, что за глупость, но она была плохой актрисой. Только сейчас до меня дошло, что странное поведение подруги имело объяснение: она нащупала след.

— Ой, простите, — сказала Катя, так же глупо улыбаясь, — просто обычно так бывает. Статусные мужики, как вы сами назвали мужа, заводят любовниц. У них так положено. Но ваш супруг, стало быть, не из таких. Молодец. Его партнеры и дружки, наверно, посмеивались над его порядочностью. Но он держался и плевал на их мнение. И продолжал оставаться верным, потому что…

Катька не успела договорить.

— Именно так! — рыкнула Наташа, ставя обновленную кружку напротив Катьки с такой силой, что едва не выплеснула не нее кипяток. Затем села на свое место и, уронив голову на согнутые на столе локти, расплакалась — по-детски жалостливо и самозабвенно.

Я, сидя рядом с ней, погладила вздрагивающее плечо, покраснев от стыда.

— Простите ради Бога! Я не понимаю, что нашло на мою подругу сегодня…

Сквозь слезы она ответила:

— Нет-нет, все в порядке. Она права. Я знаю, что муж тоже любил меня, но за последний месяц отношения резко изменились. Мне кажется, что… у него… кто-то появился.

— Почему? — в один голос спросили мы.

Но она только рыдала. Нам еле удалось ее успокоить. За свое терпение вкупе с сочувствием мы были вознаграждены: нам открыли глубины личных взаимоотношений. То есть ту сферу, куда работников правоохранительных органов по возможности не допускают.

— У нас была огромная любовь. Все знакомые были против нашего брака, считая меня недостойной парой Саше, но он на всех плевал. Все было замечательно, пока не появилась эта… — хотела Крюкова как-то ругнуться, но сдержалась, — разлучница!

— Ты это точно знаешь? — спросила я, так как мы уже перешли на «ты».

— Да. Он стал редко бывать дома, иногда от него попахивало женскими духами. Но апофеоз всему наступил, когда я, собираясь постирать мужнин пиджак, обнаружила во внутреннем кармане розовый клочок бумаги. Женским почерком с красивыми закорючками там было выведено: «Ленусик» и телефон. — Наташа сбегала в спальню и вернулась с треклятой запиской в руках. — Вот, полюбуйтесь! Тут уж я не смогла стерпеть и устроила мужу разборку. Саша не смог объяснить, кто она такая, и первый раз в жизни меня ударил. Из-за синяка я не могла ходить на работу, пришлось взять больничный. Такой позор! Я много раз порывалась позвонить по этому номеру, высказать ей все, что накопилось, но не смогла.

— Можно это взять? — Катька пошевелила листик бумаги в своей руке, а я рот открыла от изумления: первый случай, когда она спрашивает, прежде чем взять чужие вещи.

— Конечно. У меня духу не хватит позвонить.

Ну да. Если у кого-то его и хватит, то только у Кати.

Мы еще немного поболтали о том о сем и обменялись телефонами. Затем с чувством выполненного долга мы с Катей начали прощаться и вышли в прихожую.

— Какая замечательная обстановка, — снова, на этот раз вслух, подивилась я роскоши богатой квартиры.

— Да… Подумать только, еще четыре дня назад мы с мужем обсуждали ремонт новой квартиры и место, где будет лестница. Еще четыре дня назад он был жив. — Губы Натальи дрогнули, и из глаз покатились крупные слезы.

— Ремонт? — воскликнули мы изумленно. Все выглядело так, будто евроремонт делали совсем недавно.

— Да, — быстро взяв себя в руки, сообщила вдова. — Мы купили квартиру прямо над нами. Вот и думали, как ее обставить и где соединить два уровня. — Так вот оно что! — И купить новую машину планировали. А я просила мужа вырваться хоть на недельку и слетать на Мальдивы. Отпраздновать. Ведь такие больше деньги могут достаться только раз в жизни. Это неожиданное везение.

— Какие деньги? — беспардонно поинтересовалась подруга. — Лотерея?

— Да нет. Мужу наследство оставили, — бесхитростно открылась Наташа. — Тетя его отца. Еще давно она вышла замуж за итальянца-миллиардера и укатила с ним в Рим. Итальянец был стар и умер через полгода после свадьбы. У него был сын, и все деньги и три виллы достались им с теткой в равных долях. А потом умерла сама тетя, и все ее имущество перешло к моему мужу, так как больше у нее никого не было.

— Наташ, а у тебя есть какие-нибудь родственники? — спросила Катя настороженно.

— Нет, я же детдомовская. — Она вздохнула, вспоминая голодное детство. — Потому-то все знакомые Саши и были против нашего брака. Вы заходите ко мне иногда. У меня больше никого нет.

Мы пообещали, что непременно зайдем.

Глава 3

Я провожала Катю до дома, и по дороге она выпытывала у меня, отчего я такая грустная. Не обиделась ли я на что?

— Может, на то, как ты вела себя с несчастной вдовой? — наконец ответила я с умеренной порцией резкости.

— Не, еще до этого…

Я вздохнула. С Любимовой не забалуешь. Она подмечает все, даже малейшее изменение настроения и тона. Пришлось признаться, что я среагировала на имя Николай Хрякин и затем объяснять почему. На мое счастье, к этому моменту мы подошли к ее подъезду, и я смогла ретироваться, не выслушивая гадостей.

Проходя насквозь парковку возле здания прокуратуры и держа курс на светофор, я не могла снова не вспомнить о Николае — это было то самое место, где мы, так сказать, нормально познакомились. Итак, он был заместителем Крюкова без каких-либо перспектив. Мог ли он, как решила Катя, всадить нож в спину друга в самом прямом смысле? Я энергично покачала головой. Нет, он явно не подходил под этот типаж. Не Отелло. Коля казался рациональным человеком, сдержанным, педантичным. А нож в спине — взрыв эмоций. Но даже отбросив в сторону способ убийства, по рациональным мотивам он опять же не мог совершить убийство, просто потому что их не было. Не он, а Георгий Юрочкин получит теперь компанию. Значит, я правильно сделала, умолчав о нем следователю.

Зная, что Николай не убийца, я могла расслабиться и предаться теперь другим мыслям — романтическим. Я представила его, с широкой улыбкой подходящего к своей роскошной черной иномарке. Вот он открывает передо мной дверцу, и я залезаю в пропахший дорогим мужским парфюмом салон. Вот он дарит мне незабываемую улыбку… А это что такое? Омерзительный сигнал автомобиля раскалывал уши на части, а мое левое бедро пронзила острая боль. Такого в моем сценарии не было!

— Ты куда прешь, идиотка? Жить надоело — бросайся с крыши! А на дорогу не лезь! — И видавшая виды «пятерка» покатила себе дальше.

Здорово! Настолько углубилась в воспоминания о встрече с принцем, что не обнаружила, как выползла на дорогу и попала под машину. Слава богу, удар вышел слабым, я даже не упала.

Прихрамывая, я добрела до своего подъезда, где и встретила провожавшую меня тогда до квартиры пожилую соседку, вышедшую на очередную прогулку с любимой собакой по кличке Чарлик. Глядя, как я, хромая и держась левой рукой за бедро, передвигаюсь в сторону дома, старуха, качая головой, начала по обыкновению бормотать:

— Ах, вы, менты! Ироды окаянные! До чего девку довели? Уже ногами избивають, чтобы заставить взять на себя всю вину! Эх!

На бедре, конечно, образовалось покраснение и скоро появится огроменный фингал. Но это я еще легко отделалась. Хорошо, что родители были на работе, не то не избежать мне лекции на тему «Дорожно-транспортные происшествия».

Пришли они только вечером, когда я уже приняла анальгин, намазала бедро одновременно йодом, зеленкой и тональным кремом и даже на всякий случай перетянула бинтом. Под длинным халатом всего этого безобразия не было видно.

Только мы с родителями уселись ужинать, как в дверь позвонили. Стараясь не хромать, я пошла к входной двери. На пороге в компании со здоровенным чемоданом стояла… Таня Грачева. Да, та самая рыжая одноклассница, которая любит петь.

Я открыла рот, но, пребывая в изумлении, ничего не сумела вымолвить. Честно говоря, даже не предполагала, чтобы Таня знала, где я живу, не то что уж ожидала ее в гости. С чемоданом. Одноклассница тоже стояла молча. Немая сцена продолжалась до тех пор, пока из комнаты не появились родители.

— Что случилось? Кто пришел? — полюбопытствовала у меня мама, но я лишь посторонилась, пропуская в квартиру незваную гостью.

— Можно я у вас денечек перекантуюсь? — обратилась к нам Танька.

— С родителями разругалась? — предположил отец.

— Да нет, мы квартиру продали. Новые жильцы велели сегодня же выселиться. А комнату еще не нашли. Родители живут у бабушки с дедушкой в однокомнатной хрущевке, там и так места мало, и я…

— Пришла жить к нам в однокомнатную хрущевку, — закончила за нее я.

Мать гневно сверкнула на меня глазищами и обратилась к Рыжей (ее официальная школьная кличка):

— Конечно, живи у нас, сколько нужно.

— А почему вы так внезапно решили продавать квартиру? — насторожилась я.

— Давайте сначала поужинаем, — предложил папа, — а потом Таня нам все расскажет.

Грачева сняла с себя розовый бархатный пиджачок, очень удачно подходивший к ее оранжевой вельветовой юбке, пристроила его на вешалку, и все вместе мы прошли в кухню.

— Ой, у вас телевизора на кухне нет? Сейчас начнется мой любимый сериал, можно я буду есть в комнате? — спросила беспардонная Рыжая.

— Да-да, конечно! Юль, иди разбери там стол и постели скатерть!

«Конечно, — возмутилась я, правда, мысленно, — чуть что, сразу Юля!»

Таня, если это не была моя галлюцинация, как-то злорадно и даже дьявольски заулыбалась, но пошла мне помогать (впрочем, только мешалась под ногами).

Любимым сериалом одноклассницы было «Сверхъестественное», так что ужин прошел под вампиров, демонов и звуки пальбы из двустволки (как оказалось, заряды соли отпугивают привидений). Не считая этого, поужинали мы вполне цивильно, как обычная семья, и я даже с удивлением для себя обнаружила, что Таня не так уж сюда и не вписывается. Чего это я на нее так поначалу наехала? Наверно, взыграла ревность.

Вслед за тем Грачева принялась рассказывать. Все в их семье было хорошо, пока Виктор Витальевич — Танин отец — не решился, поверив доходчивого содержания рекламе, отнести все-все семейные сбережения в банк. В последнее время были кое-какие проблемы с накоплениями: Танину маму уволили, а отцу понизили зарплату на заводе, в связи с этими событиями ежемесячный накопительный процент этого банка выглядел сказкой. Но на прошлой неделе два удручающих события произошли одновременно: Танин отец попал теперь уже под сокращение (заводы в нашей стране давно уже переживают не лучшие времена) и им пришло извещение о том, что банк разорился и, следовательно, всем деньгам пришел, извиняюсь, кирдык. Еще там было сказано, что если банку «Тэмпо» удастся восстановиться, то семье будут выплачены все потерянные деньги, но в это как-то верилось с трудом. Сейчас в российском законодательстве есть закон об обязательном страховании вкладов и о конкретной сумме, в пределах которой деньги возвращаются вкладчикам, но описываемые в книге события произошли несколько лет назад. Отец Тани оббегал всех юристов (на что потратил все оставшиеся сбережения), но оказалось, что договор на оказание услуг составлен так хитро, что ничего предпринять нельзя, банк полностью себя в этом смысле обезопасил. У Таниной мамы нет никакого образования, а у ее папы очень узкая специализация, поэтому найти нормальную работу им не просто. Пришлось дать объявление о продаже двухкомнатной квартиры, а взамен искать либо однокомнатную, но в отдаленном районе (этого никому не хотелось, потому что наша школа находилась в центре города и Таня не желала переводиться) или же комнату в коммуналке.

— А вы где деньги храните? — спросила Танька.

На что мама, не подумав, без лишней скромности выпалила:

— В банке.

— Вот! Это очень опасно, как видите. В каком?

— Да не в банке, а в банке. Полуторалитровой.

На Танином лице отобразился мучительный мыслительный процесс, столь ей несвойственный. Наконец на то же самое лицо явился отблеск озарения, и изумленная донельзя Татьяна громко выкрикнула:

— Что-о?! В банке?! Прямо в банке?! Ну вы даете!

— Покруче любого банка будет! — похвастала своей смекалистостью мама.

— А также под горшком, под паласом, в бачке унитаза, внутри сиденья кресла, между оконными рамами… — бурча себе под нос, так, чтобы слышал только папа, перечисляла я все сейфы, что только могла вспомнить (но далеко не все, что наличествовали на самом деле), выдавая с потрохами нашу семейную тайну. Тот, кого это касалось, услышал и, едва сдерживая смех, заговорщицки мне подмигнул.

Так как ни раскладушек, ни лишних диванов, ни кресел-кроватей в нашей квартире не наблюдалось, Таньку определили на мою софу, причем вместе со мной, потому ее пришлось разбирать. Всю ночь Рыжая тянула на себя одеяло и потихоньку сдвигала меня к самому краю лежбища, пока я совсем с него ни грохнулась.

— Уй! — Потирая ушибленную заднюю часть, я шепотом взвыла с пола: — Идиотка! Что ты наделала!

— Ты, Юлька, не кричи, — донеслось спокойное с кровати. — Ты небось полагаешь, я просто так ворочаюсь, а я вот думу думаю.

Я решила, что ослышалась.

— Чего? Какую еще думу? — шипела я словно змея, выгнанная из своей норы пресловутым мангустом, залезая под одеяло.

— Кем мне быть. Вот ты уже решила?

— Естественно, еще сто пятьдесят лет назад, когда изучала информацию по местным и московским вузам. Экономистом. А вот ты даже ни на какие курсы не ходила, учишься все хуже и хуже, и еще мыслишь, что кем-то станешь.

— Стать-то я стану. Звездой. — Ну я ведь говорила! Слышали, знаем. — А сейчас передо мной стоит задача: быть моделью, певицей или актрисой?

— Ха! — Я не смогла сдержаться и зашлась в хохоте. — Не смеши меня! Поломойкой ты будешь, вот кем!

— Что-о-о? — Танька даже подавилась, наверно, грядущей реальностью. — Я, если хочешь знать, буду тремя одновременно!

— Таня, давай ты для начала станешь Спящей Красавицей, хорошо? Ну хотя бы до утра, договорились?

Грачева вскорости уже играла эту роль, а я вот, без толку проворочавшись с боку на бок, поняла, что засыпание мне в ближайшие минуты не грозит, и целиком погрузилась в размышления о деревенском мертвеце.

Что мы имеем? И без того не бедный, банкир вдруг приобретает гигантское наследство. И вскоре получает нож в спину. Случайность? Вряд ли. Кому выгодна его смерть? Во-первых, тем, кто внесен в его завещание. На данный момент, мне известны два имени — Наталья, его жена, и Георгий, его единоутробный брат. Первая мне не кажется способной на убийство, тем более что деньгами она и так могла распоряжаться, а второго я пока не видела. Кто еще в подозреваемых? Коля? Повторюсь, он не выигрывал от смерти ровным счетом ничего, так что на данный момент с приятным облегчением на сердце я вычеркиваю его из списка. Только что он делал там? Этот вопрос так и висел все это время, мешал жить, дышать и обязан был рано или поздно всплыть. Я всенепременно спрошу его об этом, когда увижу. Если увижу…

Итак, вернемся к семье попрошаек Юрочкиных, которые весьма годятся на роль убийц. Во-первых, банк. Во-вторых, надо выяснить, не могут ли они каким-то путем получить все деньги, квартиру и прочее имущество. Скажем, оспорить завещание. Его мать тоже наследница первой очереди, наравне с женой.

С этими умозаключениями я и отбыла в царство Морфея.

Разбудил меня телефон. Звонила Катька. Едва услышав ее голос, вместо приветствия я пробубнила в трубку:

— Боже мой! Я переспала Катьку!

— Вообще-то привет. Но спать ты не дурна — двенадцатый час. Хорошо живешь, подруга!

— Хорошо?! Да если б не эта Рыжая! — Я посмотрела направо: Танька мирно похрапывала, заняв две трети дивана.

— Грачева? При чем здесь она? Ладно, давай собирайся. Через полчаса я за тобой зайду.

— Опять расследование? Кого на этот раз пытаем с пристрастием?

— На этот раз у нас похороны. — И она дала отбой, не дав мне возможности ни уточнить, ни опротестовать.

Родителей дома не было, наверно, укатили в магазин или на рыбалку, что не менее вероятно. Я оделась в черное, но сверху пришлось накинуть бежевую замшевую ветровку, потому что ничего другого у меня не было. В то же время она не белая и не красная, да и Крюков мне по сути никто. Потом вдруг пришли приятные мысли о том, кого я могу там увидеть, и мне до жути захотелось сотворить потрясающий макияж, что я и принялась выделывать, увлекаясь все более и более. Добавлю, что после бледно-розового блеска для губ, единственно украшавшего мой фейс во все прежние времена, узнать меня было непросто. В довесок к образу я распустила волосы, а то они уже отвыкли от всего, что не причислялось к разряду хвостов. Пусть он упадет!

«Стоп, — тут же одернула я себя. — Кто — он? Ты на свидание собралась или на похороны?»

Звонок раздался с опозданием на шесть с половиной минут: Катька имела привычку опаздывать ровно на это количество времени.

«Как всегда», — хихикнула я и пошла открывать.

Стоило Кате увидеть мою физиономию, как ее брови резко вспорхнули вверх, спрятались под короткую челку, да так там и остались. Короче говоря, вместо ненаглядного принца «падение» совершила лучшая подруга.

— Ты что с собой сделала?!

— Что, плохо? — Я обеспокоенно обратилась к зеркалу и принялась критически себя оглядывать. Оказывается, это крайне занимательное занятие, а я и не подозревала! — Скажи мне правду! Скажи! Плохо?! — мой голос постепенно срывался на визг, а душевное состояние приближалось к истерии. — Мне так плохо?! Я страшная, да?!

— Да нет, угомонись. Для новогодней елки в самый раз… Ладно, некогда переделывать. Идем, — она грубо схватила меня под руку и понеслась, словно ураган, вниз по лестнице.

— Подожди! — что есть силы отбивалась я. — Я ж не успела рассмотреть себя сзади!

— Хрюшкин рассмотрит, — съехидничала она, имея в виду, разумеется, Хрякина. — Быстрее, вон автобус!

Я рассказала Катьке историю появления Таньки в нашем доме, что заняло всю дорогу до кладбища, а подруга тем временем терла мое лицо влажной салфеткой, чтобы смыть с меня образ индейца, вышедшего на тропу войны.

На момент нашего появления там уже вовсю шла церемония, гроб опускали в вырытую ранее яму, некоторые среди присутствующих плакали. Народу было много, видимо, убиенный банкир был личностью известной. Сначала мы просто стояли в стороне, но найдя глазами плачущую Наташку, решили к ней подойти. Она почему-то стояла одна. Приблизившись к ней, я тут же протянула бумажные салфетки.

— Спасибо, — пробормотала вдова и стала вытирать слезы.

Подождав, когда она успокоится, Катя принялась ее бессовестно пытать:

— Скажи, ты всех здесь знаешь?

— Да, большую часть. В основном здесь сотрудники банка и компаньоны по бизнесу. Родственников у него было мало.

— А Юрочкины тоже присутствуют? Можешь показать их?

Как оказалось, Катя шла тем же путем, что и я вчера. Не зря она ими заинтересовалась.

Крюкова ткнула пальцем в группу из пяти человек, тихо стоявшую возле самой ограды.

— Вот этот высокий — Жора, рядом с ним его жена, Ангелина, — показала она на невысокую и полноватую темноволосую женщину. — Мальчики — это их сыновья. Старший Артем, ему пять, младшему Егорке четыре.

— А что это за женщина лет шестидесяти возле Георгия? — осведомилась я. — Та, что плачет?

— Моя свекровь, так называемая. Я думала, она и слезинки не проронит. Дождалась-таки, — со злостью выдала Наталья.

— Чего дождалась? — замерли мы в предчувствии разгадки преступления.

— Сашиной смерти, — вздохнула вдова. — Всю кровь из него высосала. Еще мать называется. — Тряхнув головой, словно пытаясь освободиться от какого-то неведомого нам наваждения, а может, приступа ярости, продолжила: — А вот этот, который приближается к нам, это Николай Хрякин. Помните, я о нем говорила?

Да. Не знаю, как Катька, а вот я помнила о нем постоянно и беспрерывно.

— Юля! И ты здесь? — удивленно поприветствовал меня Коля, подходя к нашей невеликих размеров группе. Все ближе и ближе…

— Да, — промямлила я и заулыбалась. Я знала, что на похоронах этого делать нельзя, тем более стоя рядом с горюющей вдовой (и мне стыдно, правда!), но один вид Николая Хрякина рождал бабочек в моем животе.

Крюкова скорее всего удивилась, но вида не подала.

Так состав нашего ополчения вырос до четырех представителей. Разговор плавно потек вокруг убитого, в основном, о том, каким он был хорошим человеком, какой они с Наташкой были замечательной парой, да как же все так жутко произошло. Потом Николай, закуривая дорогие сигареты (я никогда в жизни не курила, даже не пробовала, но мой папа заядлый курильщик, поэтому я знала цены), поведал нам подробности своего бизнеса, в чем мы были абсолютными чайниками, в смысле ничегошеньки не секли. Затем переключились на семью Юрочкиных. По всей беседе в общем и по некоторым фразам в отдельности создавалось впечатление, что Николай недолюбливает Юрочкиных так же, как и Наталья, если не больше, но бойкот относился в основном к матери Александра, а о Георгии, к моему несказанному удивлению, Колька отзывался скорее со знаком «плюс». «Благородный», — тут же пискнуло мое сердечко. Ну ведь действительно, абсолютное большинство на его месте недолюбливало бы Юрочкина только за то, что ему светит недостойное его (как этому большинству от зависти и казалось бы) место, а вот такие достойные пропадают в вечных замах. Так, и сейчас Хрякин хвалил Жорика за то, что он срочно прилетел из Штатов (куда его отправил еще живой Крюков), дабы посетить похороны, хотя один пропущенный день в подобном бизнесе может многое поломать.

— То есть на момент убийства Георгий Юрочкин был в США? — по-простецки полюбопытствовала Катька, даже не подумав о том, как это прозвучит.

Колины брови взлетели от удивления на такую бесчувственность, тем не менее он кивнул.

— Жаль, — пробормотала подруга, что звучало гораздо хуже, чем предыдущая реплика, однако никто ей не сделал замечания.

Но и на этом ее энтузиазм не иссяк. Через некоторый промежуток времени Катька, проследив за моим немигающим взглядом, который как вперился в самом начале в Николая, так и не желал от не него отлепляться, и задумав прийти мне на выручку, неожиданно, но демонстративно глянула на наручные часы и заголосила:

— Боже, ужас какой! Уже половина второго! Юлька, че ты молчишь? — и больно ткнула меня локтем в бок. Я охнула, но смолчала, ибо еще не догадалась, какая роль полагалась мне в импровизированном Катькой спектакле.

— А в чем дело? — культурно осведомилась Наталья.

— Да у нее отец очень строгий. Стоит чуть опоздать — сразу ремень в руки! Велел в два как штык быть дома.

— Так в чем проблема? — отозвался тот, кого это все грязное дело и касалось. — Время еще есть.

Я опять не нашлась что ответить, но Катька-то из другого теста:

— Транспорт — штука непостоянная.

— Зачем транспорт? У меня машина, я довезу.

Я начала было соображать, чем же его машина так провинилась, что ее нельзя причислить к семейству транспорта, но размышления мои прервала фантастическая по своей чудесности картина, вставшая перед очами: сидим мы вдвоем в салоне автомобиля, лишь только мы и никого больше на этом свете (пусть даже свет ограничивался размерами «БМВ»), так близко друг от друга, совсем рядышком. Лишь он, я и месяц на небе. Такой круглый-круглый…

Мне бы остановиться на этом и вспомнить один пикантный момент из своей жизни, тесно связанный по рукам и ногам как раз таки с этой круглой луной, да что предшествовало появлению на ней образа ведьмы на метле, но фантазии уносили меня все дальше, в мир блаженства и неги. Последней каплей стал просторный, оформленный в стиле классицизм зал, куда я перенеслась в своем воображении и где я стояла рядом с Колей, а вокруг были родственники и друзья, и загадочная тетя, страдающая лишним весом, который она пыталась спрятать под свободным ярко-синим вельветовым костюмом, праздничным и безвкусным одновременно, спросила торжественным голосом: «Согласны ли вы взять в мужья…»

Не дослушав ее (я и так уже поняла, кого именно в мужья мне предлагают), я воскликнула в голос:

— Я согласна!! — и… вернулась на грешную, скучную, депрессивную Землю.

Весь народ, который только присутствовал на кладбище, со всех его концов и пределов уставился на меня, дуру такую, в сильнейшем, но вполне оправданном недоумении. Бедный Николай, который, как оказалось, за все время моего полета на десятое небо и обратно уже забыл о своем предложении подвезти и перевел разговор на совершенно иную тему, от неожиданности аж подпрыгнул и, бросив взгляд по сторонам, дабы убедиться, что высказывание адресовано именно ему, а не кому-то другому, счел нужным уточнить:

— Э-э… На что?

— М-м… на то, чтобы ты довез меня, — не ударила я в грязь лицом перед предметом своих мечтаний. Или ударила?

— Ну да, мы как бы уже обсудили это с твоей подругой… Почему-то с ней, а не с тобой… Ну да ладно.

— Ой, я просто прослушала. Часто витаю в облаках, извини.

Катька, едва сдерживая хихиканье, покрутила пальцем у виска, а Коля пожал плечами:

— Ничего страшного.

Через пять минут Наташка пошла возлагать цветы на могилу мужа, прихватив с собой мою лучшую подругу и гвоздики Хрякина, пожелавшего остаться со мной. Стоило им отойти, он взял меня за руку (от этого жеста у меня задрожали колени, захотелось плакать от счастья, и по этим неоспоримым признакам я определила, что полностью и бесповоротно влюбилась) и повел куда-то вдаль…

— Я хотел тебя кое о чем спросить, — сообщил он, когда мы отошли уже на приличное расстояние от кладбища и направлялись, судя по всему, к не являющейся по неведомой мне причине транспортом и оставленной неподалеку машине. — О чем с тобой беседовал Акунинский?

— Акунинский?

— Да, следователь.

— Когда? В первый или во второй раз? — посмела уточнить я.

— А что, был и второй?

— Да, — Я прикидывала, стоит ли ему рассказывать о второй беседе, но, вспомнив приметы, которые я дала, решила, что не стоит: вдруг обидится? — Но мне неохота об этом говорить.

— Неохота? — вроде бы удивился он незнакомому слову и как-то сразу притих, очевидно, пытаясь припомнить, как выглядит словарь Ожегова и что там говорится об этом страшном термине. Мы сели в автомобиль, но Николай все еще размышлял, а когда я наконец придумала синоним слову «неохота» и открыла рот, чтобы об этом возвестить, Хрякин все ж таки ожил: — Видишь ли, я не из праздного любопытства спрашиваю. Я начал что-то вроде собственного независимого расследования. Понимаешь, не верю я этим ментам! Что им с того, что пришили очередного крутого дядьку с толстым кошельком? А для меня это дело чести, понимаешь? — Он толкал эту речь с таким чувством, что я поспешила закивать головой, что, мол, да, я тебя прекрасно понимаю. — Вот. Потому я и спрашиваю, мало ли, может, он тебе что-то важное сказал, чего не говорил мне.

— Бывают же такие совпадения! — сверх меры обрадовалась я и поторопилась поделиться своей радостью. — Я тоже начала собственное расследование. Хочу найти убийцу.

— Что… Ты?! Сама?!

— Ну как, не совсем сама. Я уговорила Катьку помочь мне, — каюсь, тут я немного слукавила, но так меня распирало от гордости за то, что удалось-таки проявить к себе хрякинский интерес, что я б пошла и не на то. — И мы уже кое до чего докопались. — А вот даже на что.

— Правда? И до чего же? — Словно опомнившись, Колька наконец-то завел мотор, и мы тронулись.

— Ты знаешь, например, что Наталья получит наследство, оставленное ее мужу итальянскими родственниками?

— Что? Кем? Когда?

«Ага! Он этого не знает!» — обрадовалась я и, весьма довольная собой, продолжила:

— Как когда? Я не сильна в законах, но, наверное, через полгода.

— Ты-то откуда узнала? — нежно поинтересовался он.

— У женщин свои секреты, — засмеялась я. — Может, ты еще и про любовницу не знаешь?

— Какую?

— Не какую, а чью! — продолжала, как больная, смеяться я. — Убитого Крюкова. Как это ты не знал? Вы же друзья!

— Ладно, слушай, я все это знал, просто тебя проверял. Хотел узнать, чего ты стоишь как сыщик.

Ах! Это удар ниже пояса!

— Обманщик! — Я шутя задвинула ему легонький подзатыльник. — Нехороший человек! Зачем ты так поступил со мной?

— Извини. За это я беру тебя в свою команду. Потому что ты молодец, настоящий Шерлок Холмс в юбке! Две головы лучше одной. Пойдешь?

«Ну наконец-то!» — еще сильнее развеселилась я, ведь конкретно того и добивалась.

— Пойду!

Остановив «БМВ» опять-таки возле моего подъезда, будто читая мои мысли, мой кавалер посмотрел на меня и спросил:

— Если я приглашу тебя в ресторан, ты согласишься?

— А ты пригласишь? — не веря своим ушам, уточнила я.

— Да. Уже пригласил. Ну так как?

Глядя в его глаза, полные всей той нежности, что только может содержать в себе богатая ресурсами планета, ответила:

— А почему бы и нет? Когда?

— Давай завтра. Я позвоню тебе ближе к вечеру.

Оставив ему свой номер, я вышла и на негнущихся ногах устремилась в подъезд.

Глава 4

В коридоре сразу за дверью я обнаружила ведро с речной водой, в которой плескались четыре очаровательного вида малюсенькие рыбехины, такие милашки! Из комнаты нарисовался папа.

— Тебя можно поздравить? — спросила я, имея в виду улов.

— Еще как! Четыре здоровенных окуня! Раздевайся, иди обедать, — без перехода добавил он.

Я еще раз глянула в ведро и попыталась примерить к прелестной мелюзге определение «здоровенные». Это рыбаки настолько сильно любят гиперболизировать, или окуни сами по себе настолько маленькие, что эти чудики считаются великанами? Если второе, зачем тогда их ловить? Даже похвастать нечем, я имею в виду перед непросвещенной темнотой вроде меня. Да еще и нужно ведь угробить на это целый день, а в холодное время года стоять на ветру в жуткой многослойной спецодежде и тяжелых резиновых сапогах… Нет, я этого не понимаю.

Не успела я скинуть кеды, как мама велела обуть их снова и отправляться в магазин.

— Пусть Танька идет! — взбунтовались во мне лень и некоммуникабельность: с продавцами же общаться надо, а я это не люблю и не умею.

— Совсем обнаглела, ничего по дому не делаешь, лодырь, тунеядка! — Эти «комплименты» вынудили меня обуться, но не более.

— Предлагаю консенсус. Пусть Танька общается, а я буду таскать за нее сумки.

На том и порешили.

— Пока ты неизвестно где шаталась, мы с предками ходили комнату смотреть, — поделилась со мной одноклассница, когда мы вышли из дома. У меня в руках были свернутые трубочкой пустые пакеты, у Таньки — ее розовый пиджак, который она сняла с себя по случаю теплой погоды, оставшись все в той же оранжевой юбке и красной блузке на пуговицах, которая, как и пиджак, не слишком гармонично смотрелась с низом.

— И что? — пропустила я мимо ушей «неизвестно где шаталась».

— Истинный дурдом. Клопов, тараканов, мышей и прочей мелкой живности навалом, а вот людей приличных не наблюдается: в одной комнате — два-три десятка граждан подозрительной национальности, в другой — отпетый псих. Каждодневно пытается совершить суицид, выпрыгнув из окна.

— И что же? — не на шутку перепугалась я. — Спасают?

— А чего там спасать — первый этаж, — резонно возразила Таня и первая вошла в двери мини-рынка.

— Реально дурдом, — согласилась я с поставленным ранее Грачевой вердиктом и последовала за ней.

Когда сумки стали слишком тяжелыми, я всучила Татьяне пустой пакет (осталось купить молоко и хлеб, донесет как-нибудь, не развалится) и отправилась домой.

Едва открыв дверь, я поняла: у нас гости, вернее, гость. С кухни доносился незнакомый мужской голос, который что-то возбужденно рассказывал, и это что-то, судя по искренним раскатам смеха моих родителей, было чрезвычайно смешным. Я успела разуться, когда в коридоре появилась мама, одетая в… норковую шубу.

Я, ни на секунду не веря своим глазам, прошептала:

— Что это?

— Нравится? По-моему, мне идет.

— Папа ведь опустошил всю подковровую область! Неужто в помойном ведре столько скопилось? — Послушай нас человек непросвещенный… Ну да ладно. По всей видимости, мы тоже живем в своего рода дурдоме.

— Нет! Представляешь, только вы за дверь — звонок. Думала, денег не взяли и ключи забыли. Открываю — тот самый бизнесмен, ну помнишь, когда я в праздник его зубы лечила? Так вот, говорит, не знает, как отблагодарить…

— А как же двести долларов? — вешая ветровку на плечики, напомнила я.

— Говорит, что не считает это благодарностью. В Москве, говорит, все лучшие врачи так берут. Но у нас-то область. Знаешь, скажу по секрету, — мама понизила голос до заговорщицкого шепота, — в моем кабинете твоя фотография стоит в рамке. Так он все время на этот снимок глазел. Соображаешь?

— Видать, искал надпись: «Это мы делаем с теми, кто мешает нам работать». Вот и молчал. Боялся. — Что и говорить, я не фанат своих зубов.

— Чушь не городи. Ты там очень хорошенькая. Он свататься пришел, понимаешь?

— Как в австралопитековский период. — В этот момент с кухни донеслось: «Огней так много зо-ло-тых…» — А спаивает он вас тоже за свои деньги? — рассвирепела я. Господи, ну почему меня так раздражает, когда люди тихо-мирно пьют и поют песни? В то же время, Господи, ну зачем люди вообще пьют?

— Чего-чего? Кто такие австралопитеки? Послушай, мы просто обмываем покупку. Он — во мужик! — подняла мать вверх большой палец. — А ты у меня совсем уже в девках засиделась. Любовь, что ль, ждешь? Не существует ее, любви-то, она еще в нашу с отцом твоим молодость сходила на нет. На сегодня и вовсе остался один голый расчет. А Володя, между прочим, нестарый, богатый и холостой.

— Нестарый, это сколько?

— Тридцать шесть, — пропела мама и поплыла на кухню.

Я вспомнила следователя. Он еще возмущался, что старше меня в два раза. А что бы ты сказал, Борис, узнав, что меня выдают замуж за твоего ровесника? Наверно, достал бы голубенький платочек и протер раннюю лысинку, это так на тебя похоже.

С такими грустными мыслями я вошла на кухню вслед за мамой.

За столом сидел типичный «новый русский»: маленькая бычья голова со впалыми черными глазками, волосы сбриты почти «под ноль», бычья же шея, на коей красовалась золотая цепь толщиной в три моих пальца, черная футболка, облегающая мощную, опять же бычью, грудь.

Они, что, надо мной издеваются?…

Увидев меня, мужик перестал разгорланивать песню, поднялся, тем самым достав мне прямехонько до плеча (а рост мой ни много ни мало — сто семьдесят один сантиметр), и, протянув руку, пробасил:

— Вован к вашим услугам.

Я машинально пожала его ладонь, выдав свое незамысловатое имя, о чем тотчас же пожалела: примкнув к ней губами, он ее более не отпускал, вынудив этим жестом сесть рядом с ним. Я пыталась как-то высвободиться, но не тут-то было: хватка оказалась железной, иначе как бы он выжил в своей предпринимательской деятельности?

— Юленька, не желаете ли пирожных? — предложил сладеньким тоном Вован.

Удивляясь про себя, где же мама их прятала, так как до моего ухода холодильник никаких пирожных в себе не содержал, я уж было потянулась к этим яствам, с тем чтобы заесть питательной глюкозой свое горе, но здесь мама решилась пояснить:

— Это любезный Владимир Павлович накупил, зная, что ты у нас сладкоежка, — после чего рука повисла в воздухе, а затем вернулась на колено, что было сопровождено горестным вздохом. Вторая по-прежнему была в плену у немцев.

Тем временем разговор потек в абсолютно ненужном мне направлении, то есть обо мне. Судя по этому разговору, я была «спортсменкой, комсомолкой, ну и наконец, просто красавицей».

— И хозяйка замечательная, — под конец бросила в меня гранатой мама, чем полностью и бесповоротно убила. Кто еще сегодня ругался, что я ничего по дому не делаю? Ладно, будет тебе контратака.

— Конечно, — безропотно согласилась я. — Кто ж не знает, что макароны моются, после чего обязательно сушатся; винегрет и борщ делаются без свеклы, а блины без муки; полы предварительно моют и лишь затем подметают, пока они еще мокрые.

Владимир Павлович слегка прибалдел, но мать не так просто победить: она растянула губы в милой улыбке и разъяснила:

— Она у нас еще немного путается, но у Юли есть своя тетрадь, куда она подробно записывает, что и как нужно делать.

Гостю сие заявление пришлось по вкусу, он вновь заулыбался и только крепче стиснул мою беззащитную худенькую ладошку.

«Ах так! — разозлилась я. — Получай артиллерию!»

— Милый Володя, ответьте мне на один вопрос, — при слове «милый» мама удовлетворенно закивала головой, а сам виновник военных действий даже проронил слезу райского счастья.

— Конечно, Юляша, для вас — что угодно!

— Чем вы зарабатываете себе на жизнь?

— А, ну, это… — Он чуть-чуть поерзал на стуле, затем поглазел в потолок, а не найдя там подсказок, вновь заерзал. — Мне принадлежат два ресторана, автомойка, ну и пара-тройка ликерных магазинчиков, — выдал он, когда я уже не ожидала услышать ответ.

— А-а, значит, вы криминальный элемент, да? — довольная, изрекла я. — Крышуете? Ведь порядочному человеку такой набор не осилить.

Бритый расстроенно замолк, а мать накинулась на непослушную дочь:

— Ну чего ты к человеку прицепилась? Пусть Владимир Павлович занимаются чем душе угодно. В нашем мире иначе нельзя. Или хочешь до смерти жить в бедности, как мы сейчас?

От подобного откровения папа подавился маринованным огурцом, а бритый Вован даже покраснел, что с его образом ну никак не вязалось, а потому выглядело весьма забавно и даже несколько мило.

Мама продолжала гневно взирать на меня. От ответа меня избавил звонок в дверь. По дороге в прихожую я обдумывала ее слова. Честно говоря, я никогда не думала о том, что мы якобы живем плохо. То есть, конечно, не в роскоши, но я к этому никогда и не стремилась. Не понимаю женщин, вожделеющих женить на себе богатых бизнесменов. Просто, во-первых, ты не можешь быть миллионером и оставаться хорошим человеком (особенно в России, с ее коррупцией, монополией и процветанием мошенничества), а я хочу быть женой хорошему человеку. Во-вторых, я не хочу потом всю оставшуюся жизнь опасаться, что моего богатого мужа кто-нибудь пристрелит или меня похитит ради выкупа. Или что в один ужасный момент я лишусь всего и покончу с собой, так как уже привыкла к роскоши. Короче говоря, между горьковскими ужом и соколом я выбираю первое. Впрочем, понятно, что мама хочет мне только добра, просто ее понятие добра не сходится с моим.

На пороге стояла Таня.

— Ты че так долго? — зашипела на нее я, пропуская в дом и принимая из ее рук пакет.

— В палатке хлеб закончился, пришлось топать за тридевять земель. Уф, устала.

Я сунула руку в сумку. Помимо хлеба и молока, я выудила еще и глянцевый журнал.

— Это что такое? Я не просила тебя купить «Космо»!

— Это мне! — Танька вырвала у меня из рук макулатуру в прозрачной упаковке.

Ну да, она же хочет быть звездой. Очевидно, надеется найти совет в глянце. Я так и представила себе заголовок: «32 способа стать знаменитым, не вставая с дивана».

Снимая пиджак, она прислушалась к звукам на кухне.

— У нас гости?

— Ты имеешь в виду, помимо тебя? — улыбнулась я саркастично, затем все же удовлетворила ее любопытство. — Да. Бизнесмен по имени Владимир.

— Ах, прямо как президент! — Таня восторженно приложила ладони к груди, а я закатила глаза. Пропаганда федеральных каналов рассчитана как раз на таких, как Грачева. Даже то, что случилось с ее семьей, не поменяло Таниных ультрапатриотических взглядов.

Внезапно меня посетила превосходная идея.

— Таня, иди на кухню! — Я вернула ей пакет с продуктами. — Скажи моей маме, что ты купила все, что она велела, и спроси гостя, не хочет ли он чего. Скажи ему, что ты умеешь готовить!

— Зачем?! — Одноклассница едва в обморок не грохнулась от удивления.

— Потому что он холостой! — пропела я совсем как мама недавно и подтолкнула ее в сторону двери на кухню. В последнюю секунду я заметила журнал у нее под мышкой и успела выхватить. Не нужно Вовану знать, что Таня на самом деле несерьезная и не блещет интеллектом. Подслушивая под дверью, я по-злодейски потирала ручонки: пущай гость увидит, кто тут на самом деле хозяйственный. Может, лицом Танька и не вышла, зато косы ниже попы сейчас редко встретишь, а уж огненно-рыжие волосы и подавно, глядишь, и отобьет его у меня. Хотя в свою счастливую звезду я уже давно не верила.

Потом мы уселись писать реферат. Я время от времени поглядывала на настенные часы. Когда большая стрелка приблизилась к семи (троица на кухне все еще пьянствовала), всерьез забеспокоилась. Почему он не звонит? Или Николай под словом «вечером» имел в виду «завтра вечером»?

Внезапно в комнате появилась мать и позвала меня на разборку в сортир, как в каком-то дешевом боевике.

— Бесстыжая!

— Почему это? — воспротивилась я столь нелестному отзыву о своем поведении.

— Он что, тебе совсем не нравится? Ни чуточки?

— Нет, — отрезала я.

— Но почему? Ладно, я понимаю, он для тебя не совсем подходящего возраста, но могла бы хоть позволить за собой поухаживать, твое сердце свободно и…

— Нет, не свободно! — не дала я ей договорить и пересказала вкратце о всех встречах с Николаем, намекая тем самым, что ее попытки свести меня с первым попавшимся мужиком, которого она сама едва знает, совершенно бесперспективны. В особый восторг она не пришла, но тому, что ее дочку посетила наконец первая любовь, порадовалась, и мы, помахав друг дружке белым флагом, разошлись по углам.

Тихо поужинав с одноклассницей в комнате перед телевизором (как Таня и любит), мы с ней приняли поочередно душ и легли спать. Коля в тот день так и не позвонил.

Утром я позвонила Катьке и, естественно, ее разбудила, что меня, в общем-то, давно перестало удивлять. Выяснив, как у нее дела, я полюбопытствовала, чем сегодня займемся в плане поиска убийцы. Или убийц?

— Можно сейчас сходить к Юрочкиным и допросить кого-нибудь из них, — предложила подруга. — Вчера я узнала у Натальи их адрес.

— Да? Правда? Давай! — взвизгнула я от восторга, демонстрируя всецело поглотивший меня ажиотаж.

— Чего это с тобой? — изумилась Катька, ранее не наблюдавшая в своей подруге ни капли энтузиазма в отношении этого мероприятия.

— Просто я хочу скорее завершить расследование, вот и все, — постаралась я выкрутиться, хотя пытаться сбить с толку проницательную от природы Катьку было занятием зряшным, и я это знала.

— Ха! Во-первых, завершать нам нечего, мы все только начали, а во-вторых, кому ты вкручиваешь? Что-то обязательно должно было случиться такое, прежде чем тебя могло заинтриговать расследование.

Ну я ж говорила! Придется сказать все по правде.

— Видишь ли, Катя, — я набрала в грудь побольше воздуха, — вхрякалась я.

— Ты — что, прости? Я, конечно, не лингвист, но слово такое слышу впервые.

— Вхрякалась, — повторила я. — Ну то есть влюбилась в Хрякина. И он… — Я хотела сообщить, что он тоже занимается расследованием, но подруга меня перебила.

— Этого еще не хватало! Он мне не нравится!

Н-да, в этом вся Катька. Ну скажите мне, почему он должен ей нравиться?

— Почему… — начала я произносить этот вопрос, но Любимова поняла меня превратно, снова перебив:

— Не знаю. Хитрый очень.

Скажите пожалуйста! Хитрый! А ты прям святая простота!

Мне захотелось повесить трубку, и я это сделала, лишь только сухо назначив время встречи.

Катерина опоздала на шесть с половиной минут, мы еще раз поздоровались, после чего всю дорогу до нужного дома шагали молча. Таким образом и дотопали до ультрасовременного строения в шестнадцать этажей, с подземным гаражом, огороженным со всех сторон высоким забором двором с клумбами и детской площакой и кучей вахтеров на каждом передаточном пункте. Мы остановились и разинули рты: жителям маленьких городов, коими мы и являемся, было в диковинку лицезреть такой дом, так как строить их у нас стали сравнительно недавно. По соседству стояла точно такая же шестнадцатиэтажная махина, а рядом с ней воздвигался новый дом.

— Ты уверена, что Юрочкины живут здесь? — первой прекратила я игру в молчанку, когда подружка потащила меня к одному из подъездов, над которым значилось: «квартиры 1-96».

— Да.

Мы в таком доме были впервые, потому обе несказанно удивились, услышав за своими спинами недоброжелательное: «Вы к кому?» — а обернувшись, увидев старушку в платочке за чистеньким столом с амбарной книгой в руках. Невзирая на современность строения, о компьютерах здесь пока, видимо, не слышали.

— К Юрочкиным, в тридцатую, — сообщила Катька, с точностью копируя тон.

— А Георгия Алексеевича нет, он в США, — прозвучало это так, словно тетка обвиняла его в государственной измене.

— Знаем, мы к его жене.

— Она сегодня на смене, придет только на обед, дома сейчас Ефросинья Григорьевна и дети, — осведомленность бабки поражала. Ей бы в ФСБ работать.

— Тогда мы к ним, — не сдавалась упертая Катька и взлохматила курчавый каштановый локон.

— Тридцатая на пятом этаже, — уступила старушка, но стоило нам вздохнуть полной грудью и развернуть свои торсы к лифту, как консьержка окликнула нас:

— Доченьки, а записаться?

Выдав дотошной «эфэсбэшнице» фамилии, имена, отчества, серии и номера паспортов, даты рождения, а также рост, вес и сексуальную ориентацию, мы блаженно выдохнули и, выслушав подробную инструкцию по пользованию подъемным механизмом с названием «лифт», потопали по шикарному красному ковру к нему же.

— Считаешь, им нужно наследство? — хмыкнула я, пока мы поднимались на пятый этаж.

— Иногда краеугольный камень не деньги, а амбиции, — ответила Катька с такой уверенностью, будто бы являлась признанным на весь мир психологом или же следователем со стажем. — Некоторые люди просто не могут быть замами. Они хотят больше власти и больше свободы, которую эта власть дает.

Лифт остановился, мы вышли, и Катерина надавила на кнопку звонка. Из-за двери послышалось заливистое пение соловья.

— Ктё тям? — раздался детский альт по ту сторону двери.

— Кто-нибудь из взрослых дома? — спросила Катя у ребенка, наклонившись, чтобы ему было лучше слышно.

— Мы с Еголкой и бабуфка, тока она спит. Но мы вам не отклоем, потому фто папа знает калатэ и наделёт вам зад!

— Да, — поддакнул другой, еще более высокий голосок.

Мы обменялись встревоженными взглядами: современные дети — это настоящая катастрофа.

Тут за дверью началась какая-то ребячья возня, видимо, мальчикам и минуты было жалко тратить на разговоры с тетей, вместо того чтобы весело себе играть.

Мы призадумались, как поступить. Нет, ну надо детей отваживать от незнакомцев за дверью, имея такого пса в консьержах! Они так и мать родную не пустят.

Я уж решила, что придется ее ждать, когда Катя проявила чудеса сообразительности.

— В таком случае не получите конфет, которые купит вам бабушка на пенсию, что мы принесли.

— Конфет? — заинтересовались с той стороны. — Шоколадных?

— Шоколаднее не бывает, — заверила Катька, и в следующий момент послышались скорые удаляющиеся шаги и крики: «Бабуфка! Конфеты!»

Им удалось растолкать свою бабушку очень быстро, потому что всего через десять-пятнадцать секунд тяжелая металлическая дверь распахнулась. Женщина лет шестидесяти, та самая, что мы видели на кладбище, взирала на нас с подозрением.

— Кто вы? Какие конфеты вы продаете?

— Конфеты? — Катя часто-часто заморгала, демонстрируя непонимание. — Нет, дети, видимо, меня не так поняли. Мы ассистенты частного сыщика, расследуем смерть Александра Крюкова.

— Жора не говорил мне, что нанял вас. Я мать Саши и уверяю, нечего и расследовать. Все предельно очевидно.

Мы не стали оспаривать ее предположение. Так как Георгий вернулся в США, разоблачение в ближайшее время нам не грозит. Только вот что она имеет в виду?

Катя решила прояснить этот момент:

— Подождите, вы намекаете на то, что знаете, кто убийца?

— Конечно. А вы чертовски плохие сыщики, если еще к этому не пришли.

Ее глаза сурово взирали из-под уродливых очков в толстой роговой оправе. Ее волосы, седые у корней, но покрашенные в коричневый цвет на концах, сальными патлами свисали до шеи. Внезапно мне стало интересно, кем она работала. Я помню, Наташа говорила, что Александр снабжал ее деньгами, но не всегда же? Были ли у нее профессиональные навыки? Я бы решила, что она учительница, но больно неопрятно выглядела. Я повидала многих преподавателей, и все они были более или менее ухоженными. Может, из-за того что она давно не работала? Ефросинья Григорьевна, впрочем, могла бы быть уборщицей, но для этого она выглядела как раз недостаточно неряшливой.

Эти мысли проскочила в моей голове за пару секунд, тем временем Катя попросила:

— Не могли бы вы тогда указать нам на наши ошибки, рассказав все, что вам известно?

Женщина помолчала какое-то время, затем нехотя посторонилась, позволяя нам пройти в недра просторной квартиры.

— Сюда, — указала она на двери кухни, в которой разметила нас на белом кожаном диване возле круглого стола с прозрачной стеклянной столешницей. Само помещение было метров пятнадцати и для выходцев из хрущевских пятиметровых каморок, куда только при помощи магии можно впихнуть и плиту, и холодильник, и стол с табуретками (которые нужно обязательно после использования задвигать под него, иначе можно споткнуться в потемках), казалось огромным.

— Так кто же, по-вашему, убил Александра? — спросила Катя, когда хозяйка молча устроилась напротив на высокий деревянный стул с красивой резной спинкой.

— Его жена.

Вот те раз, подумала я, порадовавшись, что бабка негостеприимно ничем нас не угостила, а то ведь так и подавиться немудрено, а Катя деловито спросила:

— У вас есть какие-то доказательства?

Меня тоже интересовал этот вопрос, так как сейчас у нас имеются два главных подозреваемых, перекидывающих вину друг на друга. А нам как быть, они подумали?

Мать убиенного надула губы, и глаза ее налились лютой ненавистью.

— Конечно, у меня есть доказательства, — сквозь зубы процедила она. — Моя первая сноха — тварь, скрывающаяся под маской доброжелательности. Да только гляньте на нее! Она раздает улыбки, она кажется такой милой и обиженной жизнью: ах, посмотрите на меня, я сирота! Но на самом деле — лицемерка, каких поискать. Поверьте, у меня есть другая сноха, мне есть с чем сравнивать. Вот возьмите Ангелину. Это хорошая жена для моего сына. Девушка бросила карьеру преуспевающей певицы, отказавшись от славы, фанатов, денег, чтобы выйти замуж за Жорика и родить ему двоих сыновей.

— Ангелина — певица? — ошалела я от такого поворота. Я видела ее на кладбище, и данное утверждение казалось смехотворным, потому что девушка не была красоткой и не обладала модельной фигурой. Она была самой обыкновенной, никакой даже, а продюсеры не кипят желанием выпускать «никаких» девушек на сцену.

— Да, была. Их группа называлась «Созвездие Венеры», может, слышали? — Я покачала головой. — То-то и оно, после ухода Лины почти сразу же группа распалась, петь же кроме нее никто не умел. Это было шесть лет назад. Попала она туда, выиграв в каком-то конкурсе, а остальных набрали то ли для красоты, то ли знали они, перед кем нужно ноги раздвинуть… Сейчас Лина работает в туристическом агентстве «Грандо тур» только потому, что оно находится рядом с домом и можно в обед видеться с детьми.

— Это все безумно интересно, — даже не скрывая сарказма, сказала Катька, выделяя слово «безумно», — но при чем здесь Наталья?

Ефросинья Григорьевна зыркнула на мою подругу недовольно.

— Деточка, ты не дала мне закончить, это не очень вежливо по отношению к старшим! — Любимова надулась и уже готова была что-то вякнуть в ответ, но хозяйка не дала ей, быстро продолжив вещать: — Женщина должна всем жертвовать ради своего мужа, понимаете? А со стороны этой ведьмы ничего подобного не было. Это Сашенька всем для нее пожертвовал, подобрал ее, сироту нищую и никому не нужную, обогрел, женился, хотя знал, что она бесплодная и никаких детей у них не будет. — Мы пораскрывали рты. — А чего вы вылупились? Вы думали, почему у них за десять лет супружества детей не было?

— Ну, может, не хотели, — высказала я предположение, которое отвечало моему собственному мировоззрению. Я никогда не хотела детей. Да, в моем возврате еще рано об этом думать, но одноклассницы давно уже подбирают имена, а я, слыша это, лишь недовольно морщусь. Если ты ненавидишь свою жизнь, то мысль о том, чтобы кто-то так же страдал, скучал и томился, не вызывает энтузиазма. Я слишком люблю своих нерожденных детей, чтобы позволить им когда-нибудь родиться. Тем не менее я никому не навязываю свою точку зрения, я просто в тот момент подумала, что чета Крюковых могла считать так же.

— Ага! Фигушки! — Бабка выставила нам под нос внушительных размеров кукиш. — Ангелина и ведьма эта одного гинеколога посещают. Она сама проговорилась, пока ждали приема. Бесплодная эта нищенка! Пригрел на груди змею.

Сказав это полным яда тоном, Юрочкина отвернулась к окну. Мы подождали пару минут. Ничего не произошло.

— И все? — возмутилась Катька. — Это все доказательства, которыми вы располагаете? Тот факт, что кто-то не может забеременеть, не делает автоматически этого человека убийцей! Боже мой! — Подруга в негодовании закачала головой, а я кивнула, соглашаясь. Действительно, в дверях нам были обещаны доказательства, а мы пока ничего стоящего не услышали.

— Ах так? А как насчет того, что Саша хотел ребенка? Чем дальше, тем сильнее. В последний раз он поговаривал даже о разводе. Надеялся успеть еще раз жениться. На здоровой девушке, которая ему родит. Это было за пару дней до его смерти! Кроме того, когда спятившая Клавка померла в своей Италии, он нанял людей, которые занимаются продажей недвижимости за границей. Эти деньги собирался положить на секретный счет в Швейцарском банке. Он не хотел, чтобы кто-то знал, сколько он получит. Он скрывал это даже от своей жены. Вот и убила она его, девоньки. Из-за денег этих и угробила моего сынка! Старуху из меня, сучка, сделала, я, как узнала, вмиг поседела вся, на семьдесят выгляжу, хотя мне шестьдесят три. — И она, расплакавшись, махнула рукой, дескать, ничего уже не исправишь.

Пока я разглядывала прозрачную столешницу и видимый через нее плиточный пол, пытаясь отогнать недобрые мысли (а что если это правда? как мы могли так легко поверить Наталье? супруги всегда первые подозреваемые в таких случаях — и на то есть причина!), Катерина продолжила спорить:

— Ну развелся бы он с ней, и что? Все равно бы она получила половину.

— Ой, ну перестань! — Пожилая дама, прекратив плакать, зло усмехнулась, показывая желтые зубы. — Саша — банкир! Он знает, как прятать деньги! Она бы никогда не узнала, сколько он реально получил.

Катька не успела придумать достойный ответ, так как входная дверь открылась, и дети с оглушительным визгом: «Мама!» понеслись в прихожую.

— Я вижу, у нас гости. — Когда Ангелина вошла в кухню, я смогла ее рассмотреть более внимательно, чем тогда на кладбище. Однако первоначальное впечатление сохранилось — ничего особенного. Хотя голос и вправду был приятным, мелодичным.

Довольная донельзя бабка принялась нас представлять:

— Это Катенька с Юлечкой, помощницы частного сыщика. Я открыла им глаза на эту убийцу Наташу…

— Мама! Идите в свою комнату, — приказала Ангелина тоном, не терпящим возражений. — А с гостями я сама поговорю.

Бабка неохотно поднялась и скрылась из вида.

— Что наговорила вам эта сумасшедшая? — обратилась к нам Ангелина, как только послышался шорох закрываемой за Ефросиньей Григорьевной двери в ее спальню.

Я, честно говоря, слегка опешила от ее отношения к свекрови, которая вообще-то довольна своей снохой. Что, черт возьми, творится в этой семье?

— Ничего особенного, — удовлетворила я ее любопытство. — Только то, что Наталья Крюкова убила своего мужа.

— Глупости. Слушайте, что я вам скажу. Только у меня очень мало времени, а еще сыновей кормить. — В этот момент оба мальчика вломились в кухню, но мать отослала их, велев прийти через две минуты, и поставила разогреваться суп. Она была строгой, но справедливой матерью. — Моя свекровь всю жизнь ненавидит Наталью. Дело в том, что, узнав о сиротстве снохи, Ефросинья Григорьевна превратила ее для себя в конкурентку по выуживанию из сына денег. Всячески унижала, оскорбляла, но Наташка не я, которая обращается к свекрови на «вы», выполняет все капризы, позволяет жить в нашей квартире и на наши деньги. Еще неизвестно, как бы она любила меня, не была б я так малодушна. Наташка дала свекрови твердый отпор, отбив охоту к унижениям, ее жизнь научила с раннего детства стоять за себя. После того Жорина мать стала говорить о Наталье гадости уже за спиной, а когда умер Саша, она совсем свихнулась, поняв, что Сашиных денег и связей ей уже не видать, и потому выдумала, будто это Наташка убила ее сына, и теперь везде и всюду твердит эту мерзость.

Я спросила:

— Ангелина, вы слышали что-нибудь о том, что Александр хотел развестись с женой? Или это тоже ложь?

Она пожала плечами.

— Не слышала. Если это сказала моя свекровь, девяносто процентов за то, что это выдумки.

Катя же вернулась к своей любимой теме:

— Ваш муж сейчас в США, да?

— Да. В Нью-Йорке.

— Ага, финансовая столица мира, — Катя удовлетворенно закивала, словно была экспертом в этой области. — А не тяжело ли разлучаться на длительный срок, жить на разных континентах? Может, ваш муж навещает вас и детей? В смысле, он же прилетел на похороны…

— Нет. Он всего шесть дней назад туда улетел, потому что Александр отправил его в командировку как раз перед смертью, и вернулся только в день похорон, а ночью уже был в самолете. А что?

— Нет, ничего… Просто хотела пообщаться с ним тоже и надеялась, что он тут бывает наездами.

Я-то понимала истинные причины этого допроса, учиненного Ангелине. Мы знали от Хрякина, что Юрочкин должен был быть в Штатах во время убийства, но что если он вернулся на один день, никому на работе не сообщив? Да, жена в таком случае будет покрывать, но тогда она соучастница, а Катя, видимо, надеялась, что она не при делах.

— Что ж, в таком случае, когда мой муж вернется, я вам сообщу. — Ее голос поменялся, став прохладным и негостеприимным. — А сейчас прощу меня извинить, мне нужно покормить детей.

Словно подслушивая, мальчики тут же влетели на кухню.

Обуваясь в прихожей, Катя зачем-то спросила:

— Ваша свекровь сказала, что вы посменно работаете. Это очередная ложь, или завтра и потом в среду вам на службу?

— Это так… — Ангелина ответила с большим недоумением, но не успела потребовать каких-то объяснений, потому что мы с Катькой быстренько растворились в подъезде.

— Как тебе эта семейка? — как только мы вышли на улицу, спросила Катька. — Все друг друга ненавидят: свекровь — Наташку, причем взаимно, Ангелина — свекровь. Повезло, что у нас пока только один труп.

— Типун тебе на язык! — в ужасе пролепетала я. Мне не хотелось опять свалиться на чье-то прохладное тело и трогать его за руки. — И все-таки не все всех ненавидят. Ангелина тепло отзывается о Наталье, а Ефросинья Григорьевна рисует Ангелину лишь с хорошей стороны. Плюс, есть еще Георгий, которого почему-то любят все, даже Коля.

Внезапно я подумала, что, будучи фаворитом, Георгий мог попросить всех покрывать себя, не вызывая подозрений. Может, он улетел все же пять дней назад, а не шесть? Сразу из деревни, совершив убийство, в аэропорт?

Подруга не дала мне поделиться этой идеей, начав говорить всякую чушь:

— Ах, да, твой Коля Хрюкин… Как я могла о нем забыть? Он ведь тоже подозреваемый.

— Нет! И кстати, он начал свое собственное расследование. Поэтому он поначалу казался подозрительным. И он не Хрюкин, а Хрякин!

— Да что ты говоришь? Он, видимо, настоящий профессионал своего дела, раз начал расследовать еще до того, как выяснилось, что есть что расследовать!

Несмотря на то, что подруга выразилась витиевато, я поняла ее намек и кинулась на защиту своего парня, словно была его адвокатом:

— Он не был в деревне, чтобы что-то расследовать. Это просто совпадение.

— Почему тогда ты не поинтересовалась у него, что он там делал? Или поинтересовалась-таки?

— Нет, я… — Я замолчала и заскрипела зубами от злости.

— Именно. Ты боишься спрашивать, потому что боишься услышать то, что тебе не понравится. Ко мне?

— Что? — Я не умела переключаться так быстро на другую тему. Это Катькин мозг всегда работал быстро и хаотически.

— Я спрашиваю: ты ко мне или домой?

— Домой.

Я не хотела снова видеть Вована (а вероятность такая присутствовала), но с Катькой я в эту минуту не хотела общаться еще сильнее.

Глава 5

Стоило переступить порог квартиры, как внутри моей дамской сумочки раздался звонок. Я долго не могла откопать телефон среди кучи бесполезных, но зачем-то носимых с собой предметов, но, слава богу, абонент был настойчив.

— Юля, это Николай, — прозвучал в трубке до потери пульса приятный голос. — Как дела?

— Превосходно! — Но дела были такими именно потому, что он позвонил. А еще потому, что никаких чужеродных ботинок в прихожей не было.

— Ну как насчет ресторана? Давай я через час подъеду. Тебе хватит времени?

— Угу. Уже бегу собираться.

Мать слышала конец разговора, так как вышла с кухни на звуки моего голоса, и теперь спросила:

— Ты идешь куда-то?

— Я разулась, это означает, что я, напротив, пришла откуда-то. — Я как раз вешала ветровку, а мама покачала головой, сложив руки на груди. Она не любит, когда я ее высмеиваю. Вздохнув, я все же ответила нормально: — Да, звонил Коля и пригласил меня на свидание.

— Тот самый парень, о котором ты говорила вчера?

— Да. — Я боком протиснулась в кухню, потому что мама так и стояла в дверях, и налила себе чай.

— А он надежный? Ты уверена в нем?

Я сначала сделала глоток, а после кивнула.

— Что ж, удачи. Тебе придется доказать это твоему отцу.

Да, мой папа не был в курсе, что мне семнадцать и что даже те, кто помладше, давно уже встречаются с парнями. В семье военного дочь, по обычаю, воспитывается в строгости.

— Я когда-нибудь все равно должна была пойти на первое свидание!

— Да, но ни один день не будет подходящим для твоего отца, и ты знаешь это.

Я даже отставила свою лишь наполовину опустевшую чашку.

— Это нечестно! Если бы вы не начали встречаться, я бы никогда не родилась! Почему вам можно, а мне нет?

Мама опустила глаза и вздохнула. Мы молчали, глядя в одну точку. Мама что-то усиленно обдумывала, а я возвращалась мысленно к посиделкам с Вованом на этой самой кухне. Если бы я согласилась встречаться с «их» парнем, они не были бы против? Или это только мамина затея и папу она в свои своднические намерения не посвящала?

— Ты права, — наконец изрекла она. — Вот что мы сделаем…

Так как папа все это время мылся, мы могли свободно обсуждать придуманный мамой план, после чего родительница повела меня к гардеробу.

— Давай оденем тебя во что-то более соответствующее приличному ресторану.

Я в ресторане раньше никогда не была (дешевые кафешки и доставка еды на дом не считаются, да?), а мама была лишь раз, да и то на собственной свадьбе, так что мы обе не совсем понимали, как в эти дни одеваются для похода в дорогие заведения, но, каким-то чудом найдя в моем шкафу скромное черное платье (я даже не знала, что кроме свитеров и джинсов там вообще что-то еще обитает), мы решили, что эта вещь вполне подойдет.

Видя, как я полезла за коробкой новеньких кроссовок, мама схватилась за сердце.

— Нет? — спросила я, невинно моргая глазками, с малой толикой надежды в голосе: а ну как я ее жест неправильно истолковала?

— Нет!

Она прошлась еще раз по моему гардеробу и нашла в самом углу пару неношенных черных туфель на небольшом и устойчивом каблуке.

— Ты уверена, что я в них выживу?! — Надежда чувствовать себя комфортно на первом свидании таяла секунда за секундой.

— Да! Хватит уже в джинсах да в брюках ходить! Хоть в ресторане, овца, не позорься! — Здесь следует уточнить, что «овца» — мамимо обожаемое слово-паразит. Хотя она не применяет его почему-то ни к кому другому, кроме своей дочери. — И волосы-то распусти. И накрути. Хоть раз в жизни на человека похожа будешь! — И она дала мне что-то железное, что я могла классифицировать не иначе как орудие Инквизиции. — Это щипцы для завивки! — Видя что-то в моих глазах, возможно, страх, пояснила мама.

И тут вода в ванной перестала литься. Я замерла на месте и бросила взгляд на часы. Мне оставалось на сборы двадцать пять минут.

— Иди на кухню, я разрулю, — положив мне в руки щипцы и косметичку, сказала мама и подтолкнула в нужном направлении. Уже из-за двери я услышала: — Серж, ты не забыл, что купил свой любимый журнал про рыбалку? Вот он!

— Ой, Люсенька, спасибо. Я и впрямь забыл. Вот и почитаю сейчас. Люблю после ванны почитать…

Есть у железобетонно-непробиваемого папы одна слабость: когда он читает любимый журнал про рыбалку, он готов согласиться на что угодно, лишь бы его не отвлекали от интересного чтива. На любой вопрос, пусть он даже адресован не ему, отец автоматически отвечает лаконичным «угу», чаще всего особо не вникая в суть самого вопроса. В общем, это нам и было нужно.

Мама нарисовалась в кухне, когда я успела, пользуясь миниатюрным зеркальцем, накрутить локоны и тронуть губы блеском: в этот раз я решила не перебарщивать с косметикой, ибо прошлый эксперимент вышел явно неудачным и рисковать я больше не хотела.

Открывая дверь кухни, мама впустила звук перелистываемых глянцевых страниц, но все равно я спросила:

— Готово?

— Да, — вздохнула она. — Лучше бы учебой занималась, овца, к экзаменам готовилась!

Я только махнула рукой и вернулась в комнату. Папа лежал на кровати со стороны тумбочки с включенным бра, уткнувшись в журнал с рыбаком на обложке. Я встала над ним, и он даже не заметил. Это был хороший знак: в любое другое время он бы обязательно потребовал объяснения, куда это я намылилась такая разодетая.

— Пап?

— Угу, — произнес он в ответ, чем меня очень порадовал.

— Меня пригласили в ресторан, — уже увереннее продолжила я.

— Угу, — снова донеслось в ответ.

— Ну тогда я пойду?

— Угу… Чего? — Домашний тиран отвлекся наконец от чтения и крикнул мне в спину: — Куда это ты собралась?

Но было поздно — уже через мгновение меня в квартире не было. Мама только и успела открыть передо мной дверь и сунуть мне в руки красный клатч, куда она предварительно переложила мой телефон и ключи. Продумали мы все просто замечательно. Если что — «папа, ты ж меня отпустил, ты что, забыл?» Мама подтвердит, мол, взял и ни с того ни с сего согласился, даже я (мама) и то удивилась. И все. С меня взятки гладки.

На условленном месте, то есть у моего подъезда, я появилась без трех минут шесть, как я уже говорила, в собранности и пунктуальности мне не откажешь. К счастью, мой кавалер оказался таким же, и ждать пришлось всего полминуты.

Черный «БМВ» притормозил рядом со мной, дверь открылась, и высунулся на свет божий его обладатель, то бишь мой принц. На нем сиял чистотой потрясающий черный в тонкую полоску костюм. Из-под пиджака выглядывали ворот темно-красной рубашки и строгий галстук. Я в этом не разбираюсь, но как-то чувствовалось, что прикид не из барахолочных.

Видя, что мы в одном цвете, одновременно друг другу улыбнулись.

— Ты уже готова? Так быстро? Извини, не думал, что… А то бы раньше подъехал.

Понятно, считает всех женщин копушами. Что ж, это исключительно их проблемы, главное, чтобы обо мне так не думал.

Принц открыл мне дверь, захлопнул, когда я удобно уселась на сиденье, залез сам, завел мотор, и мы тронулись.

— Мы ненадолго? — робко поинтересовалась я. — А то мне нужно вернуться засветло: родители будут беспокоиться, да и завтра рано вставать.

— М-да, во встречах со школьницами есть свои минусы… — усмехнулся он и уже серьезно добавил: — Хорошо, будет сделано. Но я решил свозить тебя в столицу, а то в нашем городе приличных ресторанов почти нет, сплошные забегаловки.

— А мы в пробку не встанем?

— Нет, ресторан за МКАДом, в одном тихом месте, дорога займет минут тридцать от силы. К тому же, я сам не смогу долго отдыхать: жду важного звонка сегодня.

Мне бы, дуре, порадоваться, но нежданно-негаданно, на ровном, так сказать, месте меня пребольно кольнул укол ревности.

— Какого еще звонка? От кого?

Я всегда презирала женщин, пытающихся контролировать каждый шаг своих мужчин. Я считала их жалкими и тупыми. И вот я одна из них. Памятуя о том, что это лишь первое свидание, страшно представить, как я дальше себя поведу.

— М-м… — невнятно промычал Николай, чрезвычайно моему поведению удивившись. Вопрос ему явно не понравился. Что и говорить — мне тоже, и, если я бы могла, я бы нажала на кнопку «вернуться назад». — Да так, по работе.

— Ты по воскресеньям работаешь?

— Да, пока Жорика нет, я за главного, так что мне приходится работать всегда и отовсюду. Но документы остались дома, да и потом, решать вопросы в зале ресторана некомильфо.

Чтобы я боле не доматывалась, он включил радио. Сначала я его не слушала, но потом от скуки пришлось. Как назло, диктор вместо чего-нибудь успокаивающего нервную систему зашелся в предупреждениях о маньяке-душегубе, который безраздельно властвует над Щукинским районом Московской области, насилуя и убивая девушек и женщин, возраст которых варьируется от шестнадцати до шестидесяти лет. То, что я попадаю под эту категорию, мне несильно понравилось.

Жертв было уже семь.

— Вы можете стать восьмой! — обрадовал диктор, переходя к кровавым подробностям относительно вида растерзанных жертв: выколотым глазам, отрубленным частям тела… Хрякин сморщился, точно его заставили жевать лимон без наркоза, и выключил приемник.

…С виду ресторан действительно казался роскошным, здание было отделано темным стеклом, создавая иллюзию, что брось камень — и оно разлетится на мелкие осколки, точно зеркало. Крупные буквы вывески горели неоновым светом, что в темноте, конечно, выглядело бы куда более впечатляюще.

— Ресторан «Лещенко», — прочитала я. — А почему его назвали в честь певца?

— Какого певца?

— Ну, Лев Лещенко… И с по-лей уносится печаль, из ду-ши уходит прочь тревога, — представив себя застрявшей в водосточной трубе кошкой, передразнила я певца.

Николай хохотнул.

— А, нет, Лещенко — фамилия хозяина ресторана. Теперь поняла?

— Да, поняла, что этот Лещенко самовлюбленный болванообразный тип. Назвать ресторан собственной фамилией! Несусветная глупость!

Коля пожал плечами, и мы, бросив «БМВ» на стоянке, направились ко входу. Стеклянные двери автоматически разъехались в стороны, пропуская гостей внутрь, но я не торопилась войти, так как все еще переваривала полученную информацию.

— Вот как бы ты назвал свой ресторан?

— Хм… «Пузо как у бегемота»? — немного поразмышляв, придумал он, а я рассмеялась.

В дверях нас встретил молодой человек в фирменной одежде с бейджиком (я так поняла, что это метрдотель), видимо, уставший ждать, когда мы сами войдем, окинул пару оценивающим взглядом, от которого я, кажется, вдвое убавилась в росте, и, узнав моего спутника, поприветствовал с подхалимской улыбкой:

— Добрый вечер, Николай Анатольевич. Два столика в центре свободны. Или желаете ВИП-зал?

Тот факт, что он назвал моего спутника по имени-отчеству мог означать две вещи: первая, Коля был завсегдатаем; вторая, он был знаменитостью. Я пригляделась к своему кавалеру, фокусируясь на чертах лица. Нет, никогда его раньше не видела до того памятного вечера в деревне. «Бедный Ник», — подумала я, называя своего парня на английский манер (видимо, обстановка сказалась). — «Вынужден питаться в ресторанах каждый день. Надо было сказать ему, что я умею готовить. И на этот раз не всякий бред про блины без муки и винегрет без свеклы».

Ник отказался от ВИП-зала, и я с облегчением выдохнула: если я правильно поняла, этот самый «вип» означал, что мы будем наедине в романтической обстановке. Ну уж нет, не сегодня. Мое сердце этого просто не вынесет.

Общий зал был огромный и почти целиком заполненный, только в его середине пустовали два столика, как и сказал метрдотель. Очевидно, их держали на случай появления важных персон. Приятно было осознавать, что мы эти самые персоны и есть. Затем молодой человек удалился, и на смену ему явилась симпатичная девушка-официант. Дав нам меню и сказав пару вежливых слов (глядя при этом ласково и немного жадно на моего парня), она тоже ушла.

Когда мы остались наедине, Николай, листая меню, спросил:

— Что тебе заказать?

— Не знаю… — Я не знаю, что принято заказывать, потому что не была в подобных заведениях! С усердием осла я изучала содержимое меню, но ни одного знакомого названия не встретила, сплошная белиберда. Как можно заказать блюдо, название которого даже отдаленно не вызывает у тебя ни единой искры озарения по поводу его состава? — А ты? — решила я схитрить. Это же не контрольная, в самом деле, тут не грех списать чужой ответ.

— Я буду стейк с кровью и рис. А ты, наверно, салат, я угадал? Девушки обожают салаты.

— Ага! — уже теплее. — А какой салат они обожают сильнее всего?

Николай, очевидно, не раз и не два приводил сюда девушек, но сейчас мне это было только на руку. Нужно задвинуть ревность подальше и «списать» у тех, кто был здесь до меня.

— Хм… — Колька удивился моему вопросу, но послушно изрек: — Цезарь вроде…

— Отлично! — обрадовалась я, закрывая меню. По этот салат я слышала: в дешевых кафешках его тоже подают. — Вот это я и буду.

— Хорошо. А пить что будешь?

— Воду.

— Что? — Он даже прыснул со смеху. — Я не могу заказать тебе воду.

— Почему? Они не примут такой заказ?

— Воду в качестве заказа? — Он покачал головой. — Нет. Не примут.

— Как? Здесь не подают воду?! — вытаращила я глаза. — Безобразие! А что тогда подают?

— В качестве заказа? Ну, коньяк, вино, водочку…

— Нет, с ума сошел! Не-ет, — решительно закачала я головой, — я не пью.

— Понятное дело, я тоже не пью, — хлопнул принц глазами, испугавшись, что спутница подозревает его в начальной стадии алкоголизма.

— Да нет же, я вообще не пью. Совсем.

— Совсем? — Николай в глубокой задумчивости почесал макушку, пытаясь понять, как это можно совсем не пить.

— Да, я убежденная трезвенница, понимаешь?

— О господи, — схватился он в ужасе за голову. Всякие ему, видать, попадались, но такие… — Ладно, давай так. Новый год отмечаешь?

— Конечно!

— Значит, пьешь шампанское.

— Ну да. Правда, не более одного глотка.

— Тогда я закажу тебе шампанское, идет?

Нет, ну почему он со мной как с дебилкой разговаривает? Ладно бы еще как с дурой… Я вздохнула.

— Если только совсем чуть-чуть.

Тут подоспела официантка, и Хрякин озвучил ей наш выбор. Девушка кивнула и, черкнув что-то в своем блокноте, удалилась.

Через пятнадцать минут нам принесли заказ.

— Нам дали целую бутылку! — удивлению моему не было предела.

— Угу, — невозмутимо кивнул кавалер, — что ты волнуешься, тебе не обязательно пить ее всю. — И принялся за еду.

Мне ничего другого не оставалось, как последовать его примеру.

Только я успела доесть салат, как к нашему столику вновь подошел метрдотель и каким-то приспособлением, которое держал в руке, открыл бутылку шампанского. Николай поднялся и, жестом удалив молодого человека, самолично налил мне целый бокал.

— Много! — возмутилась я, но, опомнившись, сказала: — Спасибо. — Ведь человек не со зла, он просто хотел поухаживать.

— Не за что, — отмахнулся Коля и, одарив меня фирменной улыбкой, налил себе… стакан воды. Только сейчас я заметила пластиковую бутылочку, стоящую за ведерком со льдом, в котором принесли шампанское. Видя мой ошеломленный взгляд, извиняющимся тоном пояснил: — Я же за рулем.

— Ты сказал, что воду здесь не подают! И набухал мне целый бокал алкогольного напитка!

— Я не сказал, что не подают воду, я сказал, что воду не заказывают, потому что ее приносят бесплатно. — И с наглым видом этот плут подмигнул мне. Ощущение было, словно меня обыграли в покер. Вот права была Катя, говоря, что он хитрый. Она всегда отличалась выдающейся интуицией.

Я решила, что не буду пить, пусть даже это невежливо (он заплатил за целую бутылку, и, так как сам пить не станет, выходит, это все мне), однако через пару минут мой ненаглядный, но хитрый сотрапезник протянул через стол руку по направлению к моей ладони и, настигнув ее, накрыл своей. В глазах его в то время весело плясали черти, намекая на что-то стыдное и приятное. От испуга я водила глазами в разные стороны, лишь бы избежать этих самых чертей, пока мой отчаянный взгляд не уперся в искрящийся шампанским бокал. Алкоголь вроде бы за то и уважают, что он избавляет от страхов и раскрепощает, не так ли? Короче, взяв бокал свободной рукой, я смело осушила ровно половину.

Несколько мгновений спустя я почувствовала резкие изменения в своем организме: моя голова куда-то поехала (в далекую-предалекую галактику?), ноги стали разъезжаться (несмотря на то, что я сидела, а не стояла), а щеки запылали. Да, пьянею я со скоростью света, потому и не пью, либо с точностью до наоборот: так как не пью — пьянею. Еще минуты две я безостановочно вертела головой по сторонам, все еще стараясь не натыкаться на его красноречивый взгляд, пока он не прервал поток моих размышлений, полюбопытствовав:

— Ну как твое расследование? Продвигается?

Я открыла рот, чтобы хоть на этот раз спросить: «А твое?» — но язык начал нести совершенно иное, а именно — правду. Я против воли поведала ну совершенно обо всем, о чем только знала, будучи неспособной остановиться и удивляясь про себя, зачем вообще люди пьют, ежели от этого говорят все, что только смеет на ум прийти.

Над помощницами сыщика Хрякин беззаботно посмеялся, затем выдал:

— Не там роешь, — чем меня невообразимо порадовал. — Убийцу надо искать в той среде, где крутился его бизнес, а точнее, в банковской деятельности. Лично я здесь уже кое-что откопал. Есть даже предположения, кто убийца.

— Кто? — мгновенно впала я в ажиотаж.

— Сперва послушай, сама вычислишь. В центре Москвы есть один банк под названием «Филлиат», владельцы которого по слухам планируют расширяться на юг. Наш славный город, как ты знаешь, находится на юге области. Более того, наш банк самый крупный в этом районе, если не трогать сетевые организации. Если строить здесь свой филиал, наш банк составит очень сильную конкуренцию. Так вот, по слухам, здание, в котором расположен наш банк, тоже очень приглянулось руководству «Филлиата». А также, вид на реку из директорского кабинета. Сечешь? Ты изучала экономику или менеджмент в вузе? Знаешь, как избавляются от бизнеса конкурентов?

— Нет, я учусь в школе…

— Ах, ну да, забыл. А я тебе объясню. Чтобы избавиться от конкурентов, ты не сжигаешь их офис. Ты делаешь их офис своим. А потом уже можешь распоряжаться им как твоей душе угодно. Хоть потопи этот бизнес, чтоб не мешался под ногами, не важно. Так вот, владелец «Филлиата» недавно предложил Саньку продать контрольный пакет акций за очень внушительную сумму. Он отказался, чем вызвал бурю недовольства. Следующим шагом должна была стать незаметная скупка акций. В закрытом обществе это сделать не так просто, потому что акции вначале по закону предлагаются своим, но лазейки есть. Например, первую акцию оформляют договором дарения, а потом, когда третье лицо становится полноправным членом общества, ему можно уже предлагать остальные акции. Или завышенная цена, по которой никто из «своих» брать не будет, а третье лицо покупает, но потом получает откат. Короче, главное — убедить акционеров, что скоро бизнес разорится и нужно избавляться от акций, пока есть покупатель. Только вот Саня уже был настороже и не допустил бы этих махинаций. Соответственно, пока он у руля, у «Филлиата» не было шансов. А дальше ты знаешь.

— Ты думаешь, владелец «Филлиата» убил твоего друга, чтобы потом договориться с наследником? — догадалась я.

Николай кивнул.

— Не сам, конечно. Впрочем, его алиби никто не интересовался, до меня, разумеется. Я собираюсь завтра наведаться к нему в офис и кое-что прояснить. Поедешь со мной?

Господи, за что мне такое счастье?

— Да, бесспорно!.. Ой, то есть нет. Мне же завтра в школу.

Господи, за что мне такое несчастье? Не могу же я так часто прогуливать!

— Но мне же завтра тоже на работу, Семен Семеныч! — захохотал Николай. — Однако я могу после обеда смотаться, я ж начальник, пока нет Юрочкина. До каких ты учишься?

— У-у… — протянула я в ответ на его вопрос. — По понедельникам завал. Но если на факультатив не ходить, то до половины третьего.

Стоило моему кавалеру достать из кармана пачку «Парламента», как прыткий метрдотель мигом очутился возле нашего столика, поднеся на ладони изящную резную хрустальную пепельницу. Хорошо хоть он больше не подсылает к нам эту озабоченную девушку…

— Отлично, в четыре я могу за тобой заехать, и поедем в центр. Если хочешь, конечно.

— Хочу, конечно! — по-дурацки ответила я, наплевав на уроки. Пусть Грачева делает, а я у нее спишу. Хоть раз поменяемся ролями. Она все-таки живет у нас (не считая сегодняшнего дня, она еще с утра убежала к родителям, но вроде должна вернуться), ест нашу еду, вот и пусть отрабатывает.

Извинившись, я встала из-за стола и отправилась на поиски дамской комнаты. Я выглядела так неуверенно, что давешняя официантка сама подошла, спросила вежливо, что я ищу, и подсказала дорогу. Ее снисходительная улыбка только выбесила, если честно. Она как будто всем своим видом пыталась показать, что я недостойна находиться рядом с моим кавалером. Надеюсь, у меня просто разыгралось воображение.

Через пять минут, возвращаясь в зал, я увидела Колю стоящим рядом со столиком, где сидела какая-то парочка. Женщина была уже не первой свежести, но красива, и ее фальшивая грудь не меньше четвертого размера так и норовила выскочить из глубокого декольте. Это выглядело нелепо. Почему дамочки склонны полагать, что чем больше, тем лучше? Почему они не понимают, что взгляды мужчин, которые они бросают на эту часть тела, в данном случае вызваны нейрофизиологией — когда что-то выделяется, наш глаз невольно смотрит на это. И не столь важно, большая это грудь или крупная родинка или зеленый панк вместо стандартной прически. В то же время, у мужчин разные вкусы, и что если Коля из таких, кто находит пышный бюст привлекательным?

Я снова ощутила укол ревности и, чтобы немного пошпионить, стала медленно продвигаться вперед. Столик этой пары находился на моем пути к нашему, поэтому я не боялась быть застигнутой врасплох. Я просто возвращаюсь на место, вот и все.

Они переговаривались тихо, и только в двух шагах от Колиной спины я расслышала, как он говорит:

— …Потому что надеялся увидеть тебя здесь. Так следующее воскресенье в силе?

Мужчина кивнул, Хрякин обернулся и тут увидел меня.

— Привет, — глупо сказала я и прошла мимо него к нашему столику. Он быстро распрощался, и за стол мы садились вместе.

— Увидел партнера по бизнесу и не мог проигнорировать, это было бы невежливо, — смущенно пояснил мой ухажер. — Я думал, ты там дольше будешь.

По-прежнему считает меня копушей…

— Все в порядке, я понимаю. — Я искренне улыбнулась. Коля общался только с мужчиной, и та фальшивая дамочка ему была совсем неинтересна. Это радовало.

Николай наполнил мой бокал доверху и сызнова стал жечь меня своими горячими, сияющими зелеными глазами. Что происходит? Это намек? Но не думает же он, что на первом свидании что-то случится? Он же должен понимать, что я не из таких. В то же время, если он продолжит вот так страстно на меня глазеть, я могу и сдаться…

Испугавшись собственных мыслей, я схватила бокал и выпила больше половины. Поставив его на стол, я продолжила вертеть головой, и вот тут-то я их и заметила. Несколько Катиных однокурсников, включая Пашу и Жеку. Помнится, Катька заикалась о том, что у кого-то из их группы сегодня день рождения, и по этому поводу они собирались в ресторан, даже Катьку звали. Она, ясное дело, не пошла, справедливо рассудив, что в собственном доме еще можно кидаться вазами, а в общественном месте это уже неприлично. А струсила я вот отчего: за ними не заржавеет крикнуть мне на весь зал: «О, Юлек! Познакомь с кавалером!», поставив вашу покорную слугу тем самым в неловкое положение. Я не хотела, чтобы Хрякин думал, что я дружу с идиотами. Ко всему прочему, я не могла пренебречь безответной чистой юношеской любовью Паши. Думается, ему будет не шибко приятно видеть меня в компании с мужчиной. Что же делать?

Вспомнив, что все проблемы русские решают одним способом, я отпила еще шампанского. На удивление, ко мне действительно пришло кое-какое решение.

В небольшой нише талантливый бард в компании лишь гитары и микрофона тихо пел что-то о любви. Перед ним располагалась небольшая танцплощадка, на которой свет был удачно приглушен. Короче, то, что доктор прописал.

Махом выпив целый бокал шампанского для храбрости и подивившись тому, когда это проворный Коля успел мне его подлить доверху, я аккуратно встала, максимально тихо и незаметно, чтобы Женька, Пашка и прочие меня не заметили, подошла к Хрякину, взяла того за руку и, шепнув на ухо «пойдем потанцуем», поволокла за собой на танцплощадку, чем вызвала у него шок (впрочем чувствовалось, что шок был приятным).

Мы начали медленно кружиться в танце под весьма мелодичную музыку, рука моего кавалера нежно сжимала мою правую ладонь, а другая в свой черед покоилась на талии, отчего температура моего несчастного тела повысилась градусов на пять.

— Ты такая красивая, — прошептал он на ухо, и организм мой, почти достигнув несуществующей на термометре отметки в сорок пять градусов выше нуля, стал смиренно готовиться к самовозгоранию.

«Ты такая красивая», сказал Он, мой принц. Никто еще мне ничего подобного не говорил!

— Ты мне тоже нравишься, — ляпнуло невпопад мое наивное сердечко, как всегда проигнорировав мудрые советы разума.

— Серьезно? — рассмеявшись, сказал он, прижал меня к себе еще теснее и раздулся от гордости до немыслимых размеров, разом став похожим на павлина, распустившего свой красивый цветастый хвост.

Мне стало так весело от картинки, посетивший воображение, что я захохотала. Мне почему-то стало казаться, что вот сейчас он повернется спиной, и оттуда реально покажутся сине-зеленые перья.

Мой хохот превратился в лошадиное ржание. Павлин и кобыла — вот сочетание…

От этой мысли стало еще смешнее (тем паче, что мысль была рифмованная), и я поняла, что вместо того чтобы затеряться в полумраке, я только сильнее сейчас привлекаю к себе внимание.

— Пр… пррррррр, — вымолвила я вместо «пора уходить». Язык словно зажил своей жизнью.

— А?

— Пррр! — повторила я громко, надеясь, что Хрякин знаком с языком дальневосточных куропаток. Просто ни на каком ином я почему-то не могла сейчас изъясняться.

— Юля, что с тобой? — не на шутку перепугался Николай.

— Пррр! — повторяла я этот странный звук, но уже не потому, что не могла выговорить то, что хотела, а потому, что мне нравилось, как это звучит. Просто стыдно вспомнить! Так низко я еще никогда не смела пасть. Может, мне подмешали в салат ЛСД?

— Может, нам лучше уйти? — боязливо обернувшись по сторонам, смущенно предложил возлюбленный. Удивляюсь сейчас, вспоминая тот момент, почему он меня не убил на месте?

Но тогда я еще сильнее обрадовалась тому, что принц умеет читать мои мысли (а какой женщине это не понравится?), смех от этого лишь усилился, переходя временами в икоту, но я все же сумела взять себя в руки и произнести:

— Д-да… ик!

Не медля больше ни секунды, он рывком достиг нашего столика, положил несколько купюр, взвалил меня на плечи, как распоследнюю алкоголичку, и, выдавая при встрече со знакомыми что-то вроде: «Это не со мной! Я просто помочь решил», понес к выходу, где я сумела вывернуться лицом к метрдотелю и заслуженно, как мне тогда подумалось, показать ему язык.

Глава 6

На улице капал мелкий дождик, и Николай быстро поволок меня к машине, но нескольких капель хватило, чтобы истерика меня покинула, и, сев в автомобиль, я уже не гоготала, как умалишенная пациентка палаты номер шесть, а всего лишь тихонько улыбалась себе под нос, иногда всхлипывая. Мы стали выезжать со стоянки, но не тут-то было: шлагбаум нам никто не собирался поднимать. Колька сигналил не переставая, а я силилась вспомнить, не разбила ли чего под пьяную руку, из-за чего нас не хотят выпускать — ждут полицию, пока охранник, широченный шкаф без признаков волосяных луковиц на голове, не подошел к иномарке и не постучал в окно со стороны водителя.

Николай опустил стекло, и охранник поразил мое воображение, сказав:

— Хозяин хочет видеть вашу даму в своем кабинете. Он не велел вас выпускать, пока с ней не поговорит.

— С кем? Со мной? — поразилась я до глубины души.

— Да.

— Ничего не понимаю! С какой это стати? — кинулся мой спутник в атаку. — Я не позволю!

— Колечка, не надо, со мной уже все хорошо, ик, я схожу к нему и узнаю, ик, чего ему надо.

— Ты что, с ним знакома? — Я покачала головой. — Тогда это провокация!

Я сочла за благо быстро удалиться из машины и пойти туда, куда мне велят, пока Николай реально не бросился в драку с охранником. Тот был буйволом, так что неизвестно, кто из них победит… Ничего не поделаешь, нужно идти. Сначала снова под дождь, затем через все того же метрдотеля, который еле заметно для окружающих, но сильно заметно для меня продемонстрировал мне в отместку кончик языка. Любезный охранник проводил меня до небольшой комнаты и удалился.

Письменный стол, настольная лампа, компьютер, шкаф, вертящееся кресло… Так, понятно, это кабинет. Только чей? Мебель была качественным, но интерьер в целом оставался безликим: ни картин на стенах, ни милых безделушек или фотографий на столе. Догадаться было невозможно, да и спросить не у кого.

Дверь сбоку внезапно открылась, я резко повернулась, так как сперва не заметила наличие еще одной двери, и очам моим предстал… Владимир Павлович. Тот, что не далее как вчера сидел на нашей кухне и держал в руках мою ладонь.

— Ты — Лещенко? — недоумевающе «тыкнула» ему я.

— Да, я, — подтвердил бритый.

— Значит, одно из двух твоих заведений — это ресторан с дурацким названием «Лещенко», — проявила я чудеса сообразительности.

— Почему с дурацким? — обиделся тот на свою фамилию. — Но я тебя вызвал не для обсуждения наименования моего заведения. Я видел тебя за столом с мужчиной…

Я сразу прервала его, почувствовав приступ ярости (не хватало мне Паши, так еще и перед Вованом отчитываться!):

— Так! Я понимаю, что ты, вероятно, ущемлен, но, во-первых, я не знала, что это твое заведение, а во-вторых, рабство давно отменили, так что я свободна встречаться с кем пожелаю!

— Даже если это очень плохой человек? Ты хоть знаешь, кто он?

— Что ты имеешь в виду? — не поняла я.

— В определенных кругах он известен под кличкой Хряк.

— В каких кругах? Что ты несешь?

Лещенко нахмурил лоб и выдал:

— В криминальных, ясно? Он опасный человек. Ходит под Дудкой.

— Под кем ходит? — Выражение мне так пришлось по душе, что я засмеялась: — Ха-ха-ха! — Или смешная фраза тут ни при чем, просто продолжается состояние алкогольного опьянения? Тем не менее я продолжала: — Ха-ха-ха! — Владимир терпеливо ждал, когда я успокоюсь. — Посмотри на себя, — наконец выдала я членораздельно с нотками презрения в голосе. — Если кто здесь и опасный тип, то это ты. Коле за тобой никогда не угнаться, даже если он бы и хотел, однако я не верю ни одну твоему слову про него. Ты жалок. Выдумываешь гадости о порядочном человеке из ревности, на которую ты, кстати, не имеешь ни малейшего права!

Перед тем как я развернулась и ушла, я будто бы уловила короткий всплеск боли в его глазах. Но мафиози ведь не чувствуют боли. Он не чувствуют ничего, кроме жадности и желания внушать людям страх. Так что мне, скорее всего, просто почудилось.

И опять пришлось высовываться под моросящий дождь. Слава богу, Коля предусмотрительно подогнал машину прямо к порогу, и мой дискомфорт не продолжался долго. В этот раз проблем со шлагбаумом не возникло.

Как только мы выехали на дорогу, Николай полюбопытствовал:

— Слушай, Юль, а чего ему было от тебя нужно?

Я хоть и ждала этого вопроса, но растерялась. А что прикажете ему отвечать? «Он предупреждал меня о том, что ты опасный тип». Чушь! Видимо, этот придурок и впрямь влюбился и будет теперь вставлять нам от ревности палки в колеса.

Что ж, врать я не приучена — ответим полуправдой.

— Моя мама — стоматолог, — начала я и рассказала все как есть, только вот двести долларов он как будто мне только сейчас отдал, узнав за столиком, и велел отблагодарить маму от его имени. Вполне правдоподобно. — А ты знаком с ним? — Владимир мог и врать, но факт оставался фактом: Коля — частый гость в этом ресторане. Вдруг неслучайно?

— Ну так, заочно. Через других людей.

Через других людей — бандитов? То есть у него все-таки есть такие связи!

«Перестань», — одернула я себя. — «Вовану только это и надо, чтобы ты подозревала своего парня и испортила тем самым с ним отношения. Следуя теории шести рукопожатий, Николай может быть заочно знаком с кем угодно».

И все-таки дурацкие мысли меня не покидали. Хряк? Как можно так быстро придумать несуществующее погоняло? Я знакома с парнем всего неделю, что я о нем знают? Вдруг он правда опасен?

— Черт! — напомнил о себе «источник опасности». Я аж вздрогнула.

— Что такое? — Посмотрела на дорогу: посреди нее красовалось ограждение в виде деревянного заборчика и какого-то знака на нем, что-то навроде копающего человечка.

— Ремонтные работы, — пояснил Колька, — придется в объезд.

И свернули мы, страшно сказать, в лес. Что-то где-то зашумело, а потом какой-то дурак стал сыпать гвозди на машину. Но через несколько мгновений я поняла: никаких гвоздей нет, просто грибной дождик перерос в настоящий ливень, который теперь и барабанил по крыше авто. Кругом потемнело, а высокие деревья с обеих сторон загораживали остатки дневного света, погрузив нас в почти кромешную тьму. Подпрыгивая вслед за машиной на колдобинах и ямах, я бросила взгляд на высвечивающиеся зеленые цифры «бээмвэшных» электронных часов. 8:45. Нужно попасть домой как можно скорее, а то родители станут ругаться.

«Домой? Ты серьезно думаешь, что доедешь до дома?» — принялся внутренний голос меня запугивать. — «Ты единственный человек, который видел его на месте преступления! И теперь он везет тебя в лес! Не догоняешь, да?»

— Заткнись, — шепнула я своему голосу. Он реально уже достал. Мне нужно посетить специалиста.

— Что? — переспросил Ник, который думал, что я с ним разговариваю.

— Да ничего, я просто… — Я силилась придумать какую-нибудь вменяемую фразу, чтобы выдать ее за произнесенную двумя секундами ранее, как вдруг меня осенило: что он часто с гордостью любит повторять? А то, что он теперь директор банка! Вот за что убит бедный Александр! Юрочкин в США, но как только он вернется, стопудово у нас будет новый труп. Может, уже есть? Может, тот до самолета так и не добрался? «А я стану третьей жертвой, — „утешила“ себя я. — Эх, как некстати дождь полил! Так неохота умирать в эту погоду, среди грязи, сырости и ненавистного леса!» — Я просто поинтересовалась: как твой банк называется?

— Ну я же рассказывал, — снисходительно улыбнувшись, откликнулся он.

— Извини, забыла, — нагло соврала я. Но не рассказывать же ему, насколько я глупею, едва его увижу, что слушаю, но не слышу. Так что я просто-напросто не знаю, какое название носит его банк. И опять же, посмотрев на своего водителя и сияющую на его устах улыбку, я снова чуть не прослушала ответ, но, будто сквозь туман, до меня донеслось:

— Мой банк называется «Тэмпо». То есть «ТэмпоБанк», но я люблю сокращенный вариант.

Любуясь его улыбкой, я не придала значения ответу, лишь поддакнув: «А-а, „Тэмпо“, но стоило повернуть голову чуть вправо, к окну, как по башке точно кто-то долбанул кувалдой, вправив мозги на место. Я даже за нее, за голову, схватилась. „Тэмпо“!! Тот самый банк, что будто бы разорился! А он, смотри-ка, растет, процветает и меняет своих начальников, точно перчатки».

Все встало на свои места. Тогдашний директор Крюков и два его заместителя Юрочкин и Хрякин проворачивали вместе какие-то темные делишки, связанные с разорением доверчивых вкладчиков. Потом что-то не поделили и один из замов — а может, даже оба, — убил начальника, допустим, чтобы занять его место. Или замести следы. А по теории вероятности целых пятьдесят процентов за то, что убийца сидит рядом со мной и проникновенно улыбается.

— Чудесное имя, — сказала я лишь бы что-то сказать.

— Да? Тогда вынужден тебя расстроить. Наш банк сейчас в процессе реорганизации, и вскоре, возможно, будет иметь другое название.

Ага! Вот как они это проворачивают! Другое название, другой директор, новые реквизиты, стало быть, другой банк! А почему это другой банк должен выплачивать долги за старый? Это «ТэмпоБанк» вас разорил, а не, скажем, «Так-вам-и-надо-лузеры-банк». И название какое говорящее — сокращенно от temporary, не так ли? В переводе с английского «временный».

И сейчас Николай так беззаботно поведал мне свои планы, потому что знает, что я уже ничего никому не расскажу. Почему что через небольшой промежуток времени меня уже не станет. И какую же смерть он мне приготовил?

— Нож? — с места в карьер спросила я.

— Что? — удивленно переспросил он.

— Да так, ничего…

«Совсем с ума сошла?!» — разозлился внутренний голос. — «Не подсказывай ему!»

Вспомнив один эпизод из жизни, который я понапрасну пыталась поглубже зарыть в своем подсознании, я вообще чуть не лишилась чувств. Кого я увидела перед обнаружением трупа? То-то. Его самого. Так вот, что он делал там, в то время, на той дороге и рядом с трупом?

В этот момент я по беспросветной своей дурости и задала почти самый глупый вопрос в своей жизни. Говорю «почти», потому как наиглупейший еще впереди. Итак, я спросила:

— Что ты там делал?

Стоило произнести эти слова, как проклятый автомобиль, словно разглядев в моих мыслях желание нанести вред его хозяину (ведь суд и последующее за ним заключение в тюрьме далеко не рай), хлопнул где-то внизу, после чего, проехав еще где-то полтора метра со скоростью человеческой ходьбы, по чьему-то дьявольскому замыслу остановился.

— Проклятье! — разозлился на машину Хрякин, со злостью стукнул по рулю и, словно опомнившись, повернулся ко мне. — Что ты там спросила?

Ага, конечно! Вот сейчас я прям повторю свой вопрос!

— Я говорю, что с машиной?

— Да блин, колесо, наверно, спустило. Пойду проверю. — И он вышел. И я, на свою беду, следом за ним.

Дождь продолжал шумно литься с небес темной плотной завесой, навевая какой-то мистический ужас. За секунду я вымокла до нитки, но все же решила не возвращаться в уютный салон предателя «БМВ», а последовала за подозреваемым к багажнику, где он на данный момент копался.

— Тебе что, жить надоело? — Заметив меня сквозь непроходимый поток дождя, спросил он с легким раздражением. — Зачем вышла?

— Я думала, может, тебе нужна помощь…

Шум дождя мешал нам четко слышать друг друга.

— А, вот он! — обрадовался чему-то, что нашлось в багажнике, Хрякин, и через мгновение очам моим предстал… здоровенный баллонный ключ!

В следующую секунду, находясь под влиянием сей готической атмосферы, я задала уже наиглупейший вопрос в своей тленной жизни:

— Это ведь ты его убил?

— Да, кто ж еще? — ответил он со злобой и двинулся ко мне с металлическим орудием в руках.

«Делай же что-нибудь!» — в отчаянии взывал мой мозг. И я сделала. С дикими воплями «А-а-ааа!!!» понеслась в глубь леса.

Бежала я долго. Вначале он гнался за мной с криками «Стой! Ты куда?», но, так как я не была настолько глупа, чтобы поверить и затормозить, ему пришлось вскоре сдаться (думаю, сказалось пагубное влияние на организм вредных привычек и он просто не сумел меня догнать), я же продолжила свой бег в гордом одиночестве — если не считать панику, которая и была мне спутником, присосавшись к сердцу и питаясь его быстрым биением.

Однако и мне было непросто. Ноги почему-то совершенно не желали слушаться и двигались не в том направлении, которое задавал им мозг. Наконец до меня дошло: я же пьяна! Вот почему он усиленно накачивал меня алкоголем весь вечер. Чтобы я не оказала должного сопротивления! Чтобы спокойно всадить нож в спину, как Крюкову, и бросить умирать прямо здесь — в сумраке, в лесу, в грязи.

Ну уж нет! Злость придала мне силы. Я бежала, отдыхала, опять бежала, и наконец увидела впереди дорогу. Однако, приближаясь к ней, все ж таки не удержалась и за пару метров до асфальта, поскользнувшись о склизкую грязь, шлепнулась на землю — лицом в лужу, как всегда.

Подняв голову, я выплюнула грязь и прислушалась: вроде никто за мной не гнался. Я победила? Я остаюсь жить?

В этот момент на дотоле безлюдной дороге появился свет фар. В машине люди, которые мне помогут!

Собравшись с силами, я поднялась и ринулась вперед. Темный автомобиль затормозил, когда я выбежала ему наперерез и замахала руками; дверь открылась, и только здесь я заметила значок бренда и номера. Это был хрякинскиий «БМВ», и Николай собственной персоной вышел меня ловить. Вместо того чтобы бегом возвращаться в лес, я просто села прямо на асфальт. Всё, силы меня покинули, я сдаюсь. Он может убить меня, если хочет.

— Наконец-то! — Он подбежал ко мне с таким выражением на лице, словно очень рад видеть меня живой и невредимой. Почему это? Он жаждет убить меня собственными руками, поэтому доволен, что стая голодных волков не добралась до меня первой? — Юля, ты что, упала? — Он поднял меня на ноги. — Ты цела?

Я стукнула его по рукам и отшатнулась.

— Не нужна мне твоя притворная жалость! Лучше вымазаться в грязи, чем умереть!

— О чем ты? Зачем ты в лес побежала?

— Ты сознался, что убил Крюкова! Значит, и меня убить собирался!

— Что ты несешь? Ты что, думала, что я гнался за тобой, чтобы убить?! — То ли он превосходный актер, то ли я что-то не так поняла.

Дождь закончился, и теперь мы хорошо друг друга слышали. Только когда дул ветер, капало с деревьев, но это можно было перенести, потому что вокруг как-то сразу посветлело, и страх, навеянный ливнем и мглой, улетучился.

Уже менее уверенно я произнесла:

— Я же спросила: «Это ты его убил?» И ты сказал, что да. И схватил эту страшную металлическую штуку…

— Так вот что ты спросила? Господи, что за абсурд? Мне-то из-за дождя послышалось: «Это ведь ты его купил?» Я думал, ты про автомобиль спрашиваешь и расценил твою фразу как «сам купил, вот и не возмущайся на поломки». А этой страшной металлической штукой меняют колесо. Я потому и достал, а ты взяла и побежала, да еще и орала что-то. Ну ты перед этим с шампанским переборщила, и я подумал, что… ну…

— Тронулась умом на почве пьянства, — пришла я на помощь.

— Ну да. Я понял, что не догоню тебя, вернулся к машине, завершил работу и поехал тебя искать. А тут и ты выскочила… — Ясно, бегала кругами. Я вздохнула, и он взял меня за руку. — Давай, иди в машину. — Я отрицательно покачала головой. — Что еще?

— Я испачкаю тебе сиденье, — сказав это, я заплакала. Вообще-то я редко плачу, чаще в обморок падаю, но сегодня сказалось напряжение всех минувших дней да плюс к тому самое ужасное чувство на планете — чувство собственной вины, которое, дожив до семнадцати лет, я так и не научилась переносить достойно.

Коля подошел ко мне вплотную и обнял, крепко прижав к себе. «Ну вот, — подумала я, — теперь и пиджак ему испачкала». И заплакала еще горше.

Он посмотрел мне в лицо, подняв ладонью мой подбородок, ибо был выше меня, даже когда я пребывала на каблуках, хотя я и сама немаленькая.

— Поедем, а? Уже десятый час. Мне звонить должны, да и родители твои…

— Да-да, конечно, — не дала ему договорить я, отправившись к «БМВ».

К дому, где я живу, мы подъехали уже без четверти десять. Не к чести моей будет сказано, но я снова начала плакать. По этой причине я даже не удосужилась открыть дверь, чтобы выбраться на волю.

— Солнце мое, ну что же ты опять плачешь? — проявил сочувствие мой принц.

— Не могу остановиться, — шмыгнув носом, прогнусавила я.

Получив ответ, Николай подумал о чем-то, затем полез в бардачок и достал оттуда серебристую фляжку. Протянув ее мне, велел:

— На вот, глотни.

— Что это? — испугалась я.

— Чай, — хмыкнул он. — Здорово успокаивает.

Я, повинуясь, глотнула и…

— Кх… кхэ-э!.. Что за пакость?! — откашлявшись, спросила я. Опять гад нехороший обманул! И почему он меня все время спаивает? — Что это?

— Коньяк. Ну как, уже лучше?

Я прислушалась к бастующему организму.

— Все внутри горит. Но плакать больше не хочется, — констатировала я и вылезла-таки из машины.

Он тоже вылез и подошел ко мне.

— Все еще горит?

Я кивнула, и Николай со слегка смущенным видом приблизил ко мне свое лицо и поцеловал в губы. Я не знала, как реагировать, потому что это был первый поцелуй в моей жизни (жаль только, что короткий), поэтому просто заметила вслух:

— У тебя теперь грязь на лице…

— Ничего, буду всем говорить, что моя подружка пользуется черной помадой.

— Гот, что ли? — хихикнула я.

Мы попрощались, он напомнил, что в четыре заедет, и уехал, а я стала медленно подниматься на второй этаж.

Насколько я устала, поняла, только открыв дверь с двадцать первой попытки и сев прямо на порог: идти дальше не было сил.

— Явилась! — послышалось мамино язвительное с кухни, и через несколько секунд, щелкнув выключателем, передо мной предстали… две мамы.

— У-у-у… — протянула я. — Как все запущ… Да будет свет! — не слишком внятно вышло, ну да ладно, только что со мной творится?

Матери схватились за сердце:

— Ах! — И понеслось: — Это что на тебе такое, овца? Ты почему такая грязная, как свинья? И чего расселась на пороге? — Я что-то промычала в ответ, на что мамы вторично схватились за сердце. — Ах! Сережа, иди сюда! Сережа, посмотри на нее, она ж в лоскутину пьяная!

«Только не надо Сережу!» — испугалась я и попыталась встать, но не все коту масленица: ноги вконец озверели и, не желая меня слушаться, разъезжались в противоположные стороны.

— Ты что такая грязная? Ты где валялась? — полезли с расспросами появившиеся отцы. — Ты знаешь, сколько времени? Одиннадцатый час! Немедленно объясняй!

— Че обе… обе… объе… А?

Как ни странно, отцы попались сообразительные, чего от моей везучести ну никак невозможно было ожидать, и, поняв меня, принялись толково конкретизировать заданный ими же самими вопрос:

— Объясняй, зачем напилась?!

— Да я и не пила совсем, — зажмурилась я от слепящего света коридорной лампочки, предпринимая очередную, точно не знаю какую — сбилась в счете на первой же, — но где-то пятую или шестую попытку встать на ноги. — Всего лишь один бокальчик шампусика. Вот такой, — почему-то решив, что всем четверым шибко интересно знать, какого размера имелся бокал, я оторвала ладонь от стены, держась за которую планировала подняться, и раздвинула указательный и большой пальцы, тем самым потеряв точку опоры и свалившись обратно на пол.

— Врет! — взвизгнули мамы. И как у них хором получается?

Тряхнув головой, я смогла разобраться, что родителей всего два, а не четыре, просто двоится в глазах. Но отчего?

— Коньяк! — Свершилось! Мою не уставшую, как подумалось спервоначала, а алкашную, как верно заметили матери, голову осенило догадкой. Вот что со мной творится! Коньяк смешался с двумя бокалами шампанского. А ведь еще и трезвенница. Вот и результат.

— Коньяк, — вдумчиво повторил папа. Теперь уже один, без клона. — Очень может быть. Ладно, почему пьяная, прояснили. Отвечай: почему так долго?

— Так мы это… ехали обратно, но в объезд, и вот незадача — колесо спустило, — довольно четко произнесла я. Прогресс идет!

— Врешь, овца! — гнула свое мамашка. Нет, ну почему, когда человек говорит правду, ему не верят? Некоторые вон врут без конца, и им всякие школьницы верят. Например, Колька. Не подают, не подают…

— Чего не подают? — изумленно переспросил папаня.

Вот форс-мажор. Выходит, два последних слова я сказала вслух.

— Воды… — пришлось пояснить.

— Ах, ей еще и воды принести! Овца! — Это уже мама. Хотя я могла бы и не пояснять: про ее излюбленное слово-паразит «овца» уже сочиняют легенды.

— Отвечай теперь, — продолжил допрос папаня, — почему такая грязная?

— Так ведь дождик… Грязь… А я упала… в лужу…

— Вот овца! Как всегда!

— Ты почему меня ослушалась? — вернулся отец к своим баранам. — Я ведь не разрешал!

— Нет, — опровергла я. — Нет, ты как раз разрешил. Я спросила: «Можно я пойду в ресторан?» А ты говоришь: «Угу».

— Чего?

— Да-да, — подтвердила мама. — Все точно так и было. Я еще сама удивилась…

Мне стало до коликов в животе смешно. Мамуля хоть временами и вредная, но в трудную минуту на нее можно положиться. Даже разозлившись до крайности, она все равно не забыла отведенную ей роль.

— Ха-ха-ха! — снова зашлась я в истерике, так меня это позабавило.

— Так, — скомандовал папа, — пусть она пойдет сейчас в ванную, а помоется и придет в себя — я с ней поговорю.

Я хотела поинтересоваться: «А сейчас ты что делал?» — но вместо этого выдала многозначительное:

— Ха-ха-ха! — и, взяв халат, отправилась в ванную, однако входов в нее было также два, и в первый раз допустив ошибку, я больно треснулась лбом о стену, зато во второй раз повезло больше: дверь отворилась, и я, задвинув ее на щеколду, стала скидывать с себя выпачканные одежды.

Стоя под душем и усердно работая мочалкой, я начала понемногу отрезвляться, и, только когда мой ум просветлел окончательно, поняла, как же я хочу спать. Когда вышла из ванной, глаза уже слипались так, словно на веки подвесили стопудовые гири. Смертельно хотелось лечь в кровать.

Увидев пустующую (Таньку переселили на раскладушку), теплую, такую мягкую, уютную, приятную постель, я застонала от блаженства, но, заметив сидящего возле нее на стульчике папахена, застонала уже от безысходности. Без лишних слов кротко уселась полулежа на софу и приготовилась слушать лекцию.

— Итак, доча, — начал папа, — послушай, что я тебе скажу. Тебе повезло, человек встретился… хм… неплохой, но ты не думай, что все такие и всем можно доверять. Люди бывают…

И все. Больше ничего не помню. Свет погас, голос отдалился, и я отрубилась.

За несколько месяцев до этих событий

Когда точка опоры в виде деревянного стула с мягкой обивкой рухнула на пол, мужчина начал задыхаться, чувствуя боль от сильно врезавшейся в кожу шеи полоски жесткой ткани. «Надо же, я так быстро принял это решение, не подумав о том, как же эта процедура на самом деле болезненна», — удивлялся про себя этот человек, приготовившись принять мучительную смерть. Всего за миг пронеслась перед глазами вся его жизнь. Точнее, не вся, а лучшие ее моменты. Естественно, все они были связаны с его женой.

Она училась в церковно-приходской школе. Родители отказались от ребенка и отдали его в приют, а оттуда уже, чуть повзрослев, она была направлена в эту школу. Любимая была очень верующей и хотела отдать себя Богу. Она собиралась по окончании школы уйти в монастырь, но… судьба распорядилась по-другому и свела их вместе в один прекрасный день. «Судьба?» — переспросил он сам себя, вспоминая момент знакомства с будущей женой. Да нет же, скорее, он, наоборот, вломился со своим неугасимым пожаром в сердце в ее кроткую судьбу и повернул ту в противоположную сторону, от духовного — к земному. «Я отнял тебя у Господа, — осенило его вдруг, — и он отомстил мне, забрав тебя обратно. Но почему таким чудовищным способом?! За что?!»

Он вспомнил, как в день их свадьбы застал ее плачущей возле окна.

— Что случилось, милая? Почему ты плачешь? Ты не хочешь выходить за меня замуж? — Да, он был глуп, как понял сейчас, что задал такой дурацкий вопрос. Как она могла не хотеть за него замуж? Она ведь так его любила.

— Что ты, конечно, хочу! — ответил его ангел. — Просто… Все так хорошо… Я боюсь.

— Чего?

Она резко перестала плакать, и выражение ее глаз приобрело какой-то маниакально-пугающий блеск, когда она сказала:

— Что-то страшное случится. Я знаю это.

Но, не успел он испугаться ее словам, как она снова начала плакать, а жених тут же принялся успокаивать, поэтому эти слова вскоре забылись.

Когда родилась их дочь, ему пришлось снова увидеть этот пугающее сияние в глазах своей теперь уже жены. Она не плакала, но очень странно на него смотрела. Будто прощалась.

— Почему ты такая печальная? Что стряслось?

— Не знаю, просто… Все так хорошо. Я так счастлива. И мне очень страшно, что это может закончиться.

— С чего ты взяла, что наше счастье кончится?

— Всегда кончается, — пожала она плечами. — Посмотри вокруг. Ни у кого нет такой хорошей жизни, какая дана нам. У всех проблемы, ссоры, личная жизнь не складывается, семейная — рушится, нищета, долги, а у кого деньги — на тех покушаются и берут в заложники их самых близких. У кого не настолько много денег, чтобы бандиты могли требовать выкуп, на тех валятся всяческие неприятности, ведущие за собой большие траты. Например, мою подругу повысили на работе, и у нее заболела мама. На лечение она тратит намного больше, чем составила разница в зарплате. Понимаешь?

— Нет, — честно ответил он. Какой же был дурак! Теперь-то он понимал все, о чем она тогда говорила.

— Бог ничего никогда не дает просто так. Если ты просишь материальные блага, хотя знаешь, что это грех, ты их получаешь. Но лишается их. Притом таким способом, что жалеешь о своей прибавке. А те, кто слезно просил детей, получил детей. Но таких, что через двадцать лет пожалел, что его желание сбылось. А кто просил дождаться сына из мест лишения свободы, дожидался сына. Но потом молил, чтобы его снова посадили. Потому что это был уже не тот сын. Он избивал собственную мать, воровал у нее, грозился убить. Но люди продолжают просить. А я вот ничего никогда не просила. Я хотела быть с Богом, вот и все. Но Он дал мне все, о чем только можно мечтать. У меня есть любимый человек. Ты зарабатываешь столько, что я половину даже не знаю куда тратить, потому что с детства приучена к лишениям.

— Да, но теперь у нас есть дочка, вот на нее и будем тратить! — улыбнулся он.

— В том-то и дело… Кому дают счастливый брак, тому не дают детей. Либо не дают жить в роскоши. А у нас все есть. Даже дочь, красивая и здоровая!

— Ну так хорошо же!

— Вот это и пугает… За счастье придется расплачиваться.

Ему начал надоедать уже этот разговор, потому он взял ее крепко за руку и произнес:

— Ты росла в приюте, от тебя отказалась родная мать, ты недоедала, одевалась в обноски, терпела побои от старших и более развитых физически детей. Затем ты училась с утра до вечера и пела в церковном хоре. Как ты не понимаешь, что ты заслужила это счастье? Остановимся на этом и больше не будем возвращаться к данному разговору. Хорошо?

— Да.

«Дважды ее кольнуло предчувствие. Но почему ничего не кололо меня? — рассуждал он, вися под потолком и содрогаясь в конвульсиях. — Почему я был так уверен, что буду счастлив до конца своих дней, которых отмерил себе очень много? А я ведь был прав только в одном: да, она заслужила свое счастье, а я-то нет! Я ничего хорошего в жизни не делал, кроме того, что любил свою жену и свою дочь, и в лепешку готов был ради них разбиться. Но к другим людям был ли я так же добр? Вряд ли, иначе бы не построил свой бизнес. Так вот почему она ушла первая! Вот почему мне суждено было пережить смерть самого чистого и доброго, самого любимого и любящего создания! Это плата за то счастье, что было мне даровано и что я принимал за должное. Ведь я ни разу не сказал „Слава Богу!“, хотя должен быть повторять каждый день. И вот теперь я так расклеился, что даже с достоинством не могу расплатиться за счастье, я попросту сбегаю! Опять к ней! Снова к счастью! Это не выход. Это — слабость».

Все эти мысли и воспоминания пронеслись за какие-то три-четыре секунды. Он уже не хотел умирать, но, к сожалению, умирал.

И тут в ванной закрыли кран.

Глава 7

Проснулась я резко и рано, часы показывали девять, и можно было еще… Сколько-сколько? Девять часов?! «Так, первый урок проспала, — но, посмотрев на дрыхнувшую посреди комнаты Таньку, исправилась: — То есть мы проспали».

— Вставай, соня! — крикнула я и, подойдя, ткнула квартирантку в бок.

Ну я-то понятно, была уставшая (читай: пьяная) и ужасно хотела спать, но остальные-то о чем думали? Почему нам никто не завел будильник?

— Что такое? — проснулась-таки Грачева. — Ты чего дерешься?

— Мы проспали контрольную по алгебре! — ахнула я, вспомнив расписание. — Катастрофа! Как нам влетит!

— Правда? По алгебре? Урра-а-а! — завопила Рыжая лодырница.

— Ты что, дура? — укорила ее я, в жизни не прогулявшая ни одной контрольной, ни одного диктанта, ни одного теста. Последняя неделя, конечно, не в счет. — Как мы теперь Марии Николаевне в глаза смотреть будем? — Мария Николаевна — это наша математичка и по совместительству классная руководительница.

— Скажем, что проспали, — спокойно ответила Татьяна, поднимаясь.

— Обе?!

— Ну и что? И такое бывает. И вообще, ты-то чего волнуешься, круглая отличница? — пропела она, а я, будучи вне себя от бешенства, скомандовала:

— А ну быстро собирайся! — и кинулась в нее подушкой.

Не знаю как, но мы уложились, и звонок прозвенел, когда мы уже подбегали (одетые и более-менее причесанные) к кабинету литературы. Волноваться по правде не стоило: литераторша опаздывает как минимум на двадцать минут, то бишь на пол-урока.

— А где это вы, мадамы, были на первом уроке? — стоило нам переступить порог класса, полюбопытствовала Пронина — завзятая троечница, по праву носящая титул самой красивой девочки в классе.

— Гуляли, — буркнула Танька.

— Да-а, — протянула та в ответ, — от тебя, Юль, такого никто не ожидал! Забить на контру! Так подвести весь класс! Мы по твоей милости все на «пары» накатали!

— Что же вы все у Хромова не списали? — не без ехидства поинтересовалась я.

— У Хромова? — У Лидки Прониной чуть глаза из орбит не вылезли. — Твой Хромов — курица криволапая! У него «единица» выглядит точь-в-точь как «четверка», а «три» как «восемь»! Я в прошлый раз списала у него и получила «двойку»!

Данная информация не была для меня нова, и я, слушая это, злорадно ухмылялась. Здесь в класс зашла Мария Николаевна, и Лидке пришлось заткнуться, сев на место.

— А что, Алевтина Олеговна не пришла еще? Странно, звонок-то уже был, — классная удивленно сверилась с часами, а весь класс задорно хихикнул. — Так, кого у нас не было на алгебре? Алексеева болеет, Усачев… Саш, ты здесь?

— Да, — с сожалением отозвался тот с последней парты.

Отругав того по полной программе, Мария Николаевна собралась уходить (мы с Таней облегченно выдохнули), как вдруг, что-то вспомнив, вновь обернулась и обратилась уже к нам, сидящим на первой парте:

— А вас почему не было?

— Я проспала, — мигом буркнула Грачева, поставив меня в жуткое положение. Еще подбегая к школе, я решила про себя сказать всю правду, а Танька пускай сама выкручивается. А сейчас что прикажете делать? Говорить, что спала вместе с ней? Кто в такое поверит?

— Ну хорошо, а тебя почему не было? — Этот вопрос адресовался уже конкретно мне.

— Э-э… — Я беспомощно уставилась на одноклассницу, сидящую справа. — Я…

Но Таня — не я и за словом в карман не полезет. Обняв меня крепко и улыбаясь во весь свой широкий рот, она с гордостью провозгласила:

— Мы обе проспали, потому что мы сожительствуем!

Весь класс заржал, а руководительница пришла в ступор. В принципе, нам это было только на руку: забыв сразу, о чем спрашивала, она в итоге молча развернулась и ушла. Я скинула Танькину руку со своего плеча и еле сдержалась, чтобы не отвесить ей подзатыльник. Может, в европах и америках такие заявления уже не новость, но мы пока в России, а стало быть, измываться над нами теперь будут очень долго, думаю, вплоть до выпускного.

Пятым уроком были основы безопасности жизнедеятельности, или, попросту, ОБЖ, и отец вел себя прямо-таки отвратительно.

Спервоначала он балаболил о вреде алкоголя, затем перешел к теме плохих компаний и последствий общения с ними: вытрезвители, наркологические диспансеры, тюрьма и, наконец, кладбище. А после стал предостерегать девушек от слишком шустрых парней, которым «только одно и нужно», как он выразился, путем объяснения мужской и потому недоступной женской логике психологии. Вот тут-то папахен разгулялся на славу.

— Самым распространенным способом, — вещал Сергей Степанович (в быту — отец), — к помощи которого прибегают молодые люди, пытаясь добиться от противоположного пола того, чего хотят, является алкоголь. Способ довольно верный: девушки, выпив какой-нибудь алкоголесодержащий напиток, будь то, к примеру, шампанское или коньяк, — при этих словах ОБЖшник бросил суровый взгляд на свою дочь, — становятся более раскрепощенными, перестают себя контролировать, делаются легкой добычей для манипулирования, в результате чего могут натворить глупостей.

Ясненько, не сумев втолковать мне лекцию дома, папа придумал выход: использовать школьный урок для личных воспитательных целей. Он продолжал в таком духе довольно долго; девушки задорно хихикали, а парни конспектировали, чтобы использовать папины предостережения девушкам в качестве прямого руководства к действию.

Закончил выступление Сергей Степанович примерно такой фразой:

— Пока вы молоды, вы думаете «все в порядке», «это круто», пьете алкоголь и шляетесь всю ночь непонятно где, а ваши бедные родители места себе не находят, спать не ложатся, ожидая вашего возвращения, эх…

Короче говоря, опозорил меня по полной. Почти все ребята после урока подходили ко мне с одним и тем же вопросом:

— Слышь, Образец, — Образец — это мое прозвище, которым я должна быть обязана в первую своей очередь фамилии, а во вторую — образцовым поведением, — че это с твоим предком сегодня?

На физкультуру Танька не пошла, заявив, что освобождена и вообще ей очень кушать хочется, а тут еще целых полтора часа фигни. А я в свою очередь не пошла на факультатив, причем никому ничего не заявляя. Просто не пошла и все.

Когда я вернулась домой, Грачева была на кухне за закрытой дверью. Не заходя туда, я первым делом кинулась к гардеробу и принялась гладить одежду, в которой собиралась ехать с Николаем в Москву. Утром в спешке я натянула на себя первое, что попалось под руку, и для свидания это никоим образом не годилось. Переодевшись, я решила попить чаю, зашла на кухню и получила неприятный сюрприз. Весь стол был забит невероятным количеством крошек. Сковорода, кастрюля, две тарелки и ложка с вилкой небрежно валялись в раковине.

— Ты что, все съела?

Танька скромно потупила глазки и тихо молвила:

— Все.

Я вздохнула.

— А почему посуду не помыла?

— Так у вас какое-то дешевое средство, а я только дорогим пользуюсь, чтобы кожа рук не страдала.

Ну что с ней поделаешь? Разумеется, я самолично принялась за мытье посуды, но где-то на предпоследнем приборе оглянулась на одноклассницу: Грачева, вальяжно раскинувшись на стуле, дорезала то, что осталось от последнего батона.

— Таня, ты что делаешь? — теряя терпение, спросила я.

— Как что? Бутербродик.

Полностью его, терпение, потеряв, я разразилась тирадой:

— Ну как же тебе не стыдно! Ты сидишь у нас на шее и притом считаешь, что так и нужно. Если уж ты живешь у нас, будь так любезна оставлять хоть что-то после себя в холодильнике, мыть за собой посуду и крошки вытирать! — И указала на стол, где после недавнего дорезания батона к уже покрывшим до этого ровным слоем столешницу крошкам прибавилась целая рота.

— Но я ведь в магазин ходила, — слегка пристыжено припомнила Грачева-нахлебница. — И вообще, я гостья!

— Гость — как в горле кость! — незамедлительно отпарировала я.

Татьяна на первых порах оторопела, но затем что-то обмозговала и сообщила:

— Давай я лучше мусор буду выносить.

Ведро и впрямь было полным, только эта головная боль всю жизнь безраздельно принадлежит папе, входя в короткий список его обязанностей по дому, потому у меня даже в мыслях не было переложить тяжкий крест на хрупкие грачевские плечики. А что? Будет очень неплохо, хоть какая-то помощь.

Новоиспеченный носильщик тяжкого креста вышел в прихожую и начал шумно обуваться, предварительно вынеся туда с кухни мусорный мешок.

— А ты знаешь, где у нас помойка? — озабоченно поинтересовалась я.

— Да, — донеслось с коридора.

Ну и славненько! Когда хлопнула входная дверь, я как раз начала убирать крошки со стола, думая о Таньке. В общем, она человек неплохой, понятливый, только вот немного набалована. Но у кого этого греха недостает хотя бы в маленькой степени?

Неожиданные мысли приходят всегда неожиданно, вот и меня одна такая посетила, когда уже все собранные со стола крошки перекочевали в новый мешок, и я поняла наконец, что же натворила Танька. Вернее, еще не натворила, но вот-вот обязательно натворит.

С этим я и вылетела в прихожую и, отворив дверь, крикнула в подъезд:

— Тань! Стой! — и одновременно со своим ором услыхала, как хлопнула входная дверь, поняв, что Грачева меня, увы, не слышит.

Ну что же это за наказание?!

Я вылетела из квартиры, хлопнув дверью, и побежала вниз по ступенькам, лелея в душе надежду догнать Рыжую. По дороге — как же без этого — потеряла одну тапочку, но заметила это уже через один пролет, а возвращаться тогда для меня было равносильно смерти, и об оставленной тапке пришлось забыть.

— Таня-а-а-а! Грачева! — орала я, выбегая почти босиком на грязный и покрытый после вчерашнего ливня обильными лужами асфальт и распугивая весь двор, но было поздно: Таня уже вплотную подходила к одному из баков и сделать что-либо, противоречащее ее запрограммированным действиям, было невозможно. — Сто-о-ой!! — несмотря ни на что, завизжала я так, что у самой уши заложило, и помчалась, не чувствующая собственных ног и абсолютно глухая, к помойке, где оказалась всего через пять секунд, побив собственный рекорд по забегам на близкие дистанции, однако мешок уже был скинут в бак, перемешавшись с такими же точно черными пакетами. Чтобы понять, какой из них наш, придется повозиться.

— Юля? — соизволила она меня заметить.

— Таня! — взвыла я и ткнула ее в бок. — Что ты наделала?!

— А что такое?

— Мусор! — заявила я, будто для Таньки это что-то проясняло.

— Ну?

— Там был мешочек.

— Может быть, — пожала она плечами, все еще не понимая.

— Не может быть, а был! А в нем была заначка, — чуть понизив голос, раскрыла я семейную тайну.

— Как? У вас и в мусорном ведре?! — Я кивнула. — Ну даете! Но я ж не знала, — стала она оправдываться, да я отмахнулась: даром ясновидения человек не обладает, какая тогда на нем может быть вина? Это я должна была ее предупредить.

Приподнявшись на цыпочках, заглянула в бак, но здесь случилось непредвиденное: поверх бака я углядела, как в наш двор свернул черный «БМВ» и спокойно покатил себе к моему подъезду. Кровь со страшной силой запульсировала в висках, а по спине теплыми струями покатил пот. Я оставила-таки бак в покое и, не отрывая взора от Колькиной иномарки, обратилась к Рыжей:

— Сколько времени? Быстро!

Та глянула на наручные часы.

— Без двадцати четыре. А что?

— Господи! — посмотрела я на небеса. — За что ты меня так не любишь? — Да, впервые в жизни я была не рада появлению Хрякина, наверное, просто была не в том виде и не в том месте, чтобы хотеть быть увиденной им. — Танюсь, ты мне подруга? — заканючила я, оторвавшись от облаков.

— Что нужно сделать?

Да, удивительной практичности человек.

— Ты ведь в туфлях? — Она утвердительно кивнула. — Видишь «БМВ» у нашего подъезда? Это мой любимый человек, и я…

— Черный? — удивила она меня.

— В каком смысле? Он русский.

— Нет, автомобиль черного цвета? В моделях и марках я не разбираюсь.

— А, ну да, черный. Так вот, он приехал раньше и ждет меня. А я в тапочках. Даже в одной тапочке.

Тут Грачева сразила меня наповал. Знаете, что она сделала? Молча разулась и обула мою единственную тапочку.

— Вторая? — вкрадчиво осведомилась она.

— На лестнице, между первым и вторым.

— Ясно, что с деньгами делать?

— Ничего, Танюш, я все сама сделаю. Только, — оглянулась по сторонам: парочка любопытных бабушек внимательно следила за происходящим, точно в кинозале сидела, — только когда стемнеет, чтоб никто не застукал на месте преступления. Ты сейчас со мной не иди, ладно?

Подруга (я повысила Грачеву до этого статуса незамедлительно — как известно, друг познается в беде) меня поняла и, заговорщицки подмигнув, заныкалась за мусорным баком, а я, уже более уверенная в себе — как никак в туфлях, хоть и тридцать седьмого размера, обутого на мой тридцать девятый, — прихрамывая, поковыляла навстречу своей мечте.

Мечта мне обрадовалась, но, заметив, что я хромаю, тут же расстроилась.

— Что с ногой? — спросил он, едва мы тронулись с места.

— Да вот… мозоль натерла.

Мы загрузились в машину и отправились в центр Москвы. По дороге Коля проинформировал меня, что фамилия владельца «Филлиата» Федоткин и сегодня его не должно быть на месте. Хрякин специально это выяснил заранее, потому что его присутствие могло погубить весь план, в который входило, как я поняла по легким намекам и недоговоркам, общение с некими людьми без свидетелей.

Банк «Филлиат» был расположен на одном из главных шоссе города, так что мы нашли его довольно быстро, правда постояв перед этим в пробках — а как без этого? Москва все-таки.

— Как мы будем действовать? — схватившись за ручку двери и собираясь ее открыть, спросила я.

— Мы?… Я полагаю, тебе лучше оставаться здесь.

— Что?! Почему? — Я не могла поверить, что он привез меня так далеко, чтобы просто оставить в машине.

— Во-первых, каждый шаг доставляет тебе боль, а я не хочу, чтобы тебе было больно. Во-вторых, помнишь, что мы решили относительно Федоткина? Что он может быть убийцей, — ответил Николай на поставленный им самим вопрос. — Следовательно, это может быть опасно.

— Но его же сегодня не будет!

— Зато его ставленники не дремлют. Не бойся, я быстро.

Не успела я открыть рот, дабы опротестовать его решение, как была оставлена наедине с пустым водительским креслом, а Коля, захватив черный кожаный дипломат, скрылся за широкой входной дверью банка-конкурента.

Потекли минуты томительного ожидания. Говорят, нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Насчет догонять не знаю, а вот ждать… Время тянулось до ужаса медленно, и иногда мне, не знающей чем себя занять, казалось, будто электронные часы автомобиля остановились, но потом я с изумлением обнаруживала, что смена зеленых цифр на табло хоть и редкая, но все же имеет место быть. Когда я совсем уже отчаялась придумать себе достойное занятие, в голову пришла простая, как веник, мысль: почему бы не вздремнуть? Встаю я в последнее время до безобразия рано, ко всему прочему почти ничем не подпитываю желудок, так что единственный оставшийся способ восстановления сил — это крепкий, здоровый сон. С этими раздумьями я устроилась в кресле поудобнее и… действительно заснула.

Снился мне, ничего удивительного, Колечка. Не спрашивайте в каком виде, все равно ведь не скажу, сообщу только, что выглядел он потрясающе. Мы наслаждались обществом друг друга, когда он неожиданно приблизил к моему уху чувственные губы и возбужденно зашептал почему-то с громкостью сирены:

— Кому пирожки горя-а-чие? С повидлом и с капустой!

От внезапности я так и подпрыгнула и открыла глаза. Оказалось, что кричали наяву, а не во сне, потому что перед своим носом я могла сейчас наблюдать нечто круглое, черное, завернутое в невообразимый цветастый платок, которое стояло рядом с открытым в связи с непроходимой духотой окном и снова предложило, на сей раз именно мне:

— Пирожок не желаете?

Сначала я вскрикнула от испуга, но поняла, что нечто является всего лишь головой смуглой круглолицей беззубой бабы, у которой наверняка имеются в наличии и руки с ногами, и туловище, на которых она, голова, и держится, и язык мой, обессиленный от хронических голода и недосыпания, помимо моей на то воли, взволнованно спросил:

— Почем?

— Двадцать рублей, — тут же получила я ответ.

Так как я школьница, у меня нет своих денег, хотя родители, конечно, дают мне немного на карманные расходы, но вот беда — сбережения остались в сумочке, которая в свою очередь осталась в квартире. Выбегая вслед за Танькой, я, разумеется, взять ее с собой не додумалась.

Есть хотелось ужасно, и я сделала постыдную вещь: открыла чужой бардачок в чужой машине и, мало того, стала рыться в чужих вещах! Совесть этому препятствовала как могла, но руки сами по себе делали свое грязное дело, пока им, наконец, не повезло и они не нащупали кучку мелочи в углу. Отдав бабе двадцать целковых, я принялась жевать пусть и не горячий, как было обещано, но тем не менее тепловатый обед. «Нечто», держа в руках огромную спортивную сумку, двинулось дальше по улице в направлении мини-рынка, откуда, видимо, и вышло изначально, чтобы в обеденное время выловить возле банка голодающих сотрудников.

В два счета слопав пирожок, задалась естественным вопросом: сколько же я проспала? Ответ оказался неутешительным: судя по, к несчастью, несломанным часам, каких-то двадцать пять минут. И я продолжила ждать.

Когда я осознала, что Колькино «быстро» длится уже больше часа, я разволновалась до такой степени, что готова была рисковать своей жизнью ради спасения любимого. Морщась от боли, я всунула ноющие стопы в убийственные туфли, вышла из машины и направилась к банку.

Стеклянные двери гостеприимно разъехались, и это не вызвало восторга. То есть я знала, конечно, что они работают автоматически, но почему-то в голову прокралась мысль, что чем легче вход, тем сложнее потом побег. И тем не менее, слегка хромая, я пошагала внутрь: должна же я была выяснить, что случилось с Колей.

Неуверенно застыв недалеко от входа, я обдумывала дальнейшие действия. Прямо по курсу располагался огромный вестибюль с кучей приемных окон, мириадами клиентов и парой ярких табло со светящимися номерами очередности. Жизнь бурлила, но явно кабинеты руководящих лиц там находиться не могли. Сбоку от входа я узрела лестницу и лифт, а перед ними двух охранников и турникет. Я поняла, что искать бойфренда мне необходимо именно наверху, посему осторожно приблизилась к вертушке, но приводить ее в действие никто не собирался.

— Девушка, у вас есть пропуск? — спросил охранник. Я покачала головой. — Вы к кому?

Подумав, я ответила:

— К Федоткину.

Я думала, мужчина скажет, что нужного мне человека нет на месте, но он только кивнул в сторону висящего на стене телефона.

— Позвоните секретарю, там есть номер, — пояснил он неохотно и почти на меня не глядя. Второй мужчина молчаливо стоял рядом с первым и взирал меня еще более недовольно, нежели его говорящий компаньон. — Она выпишет вам одноразовый пропуск. Он появится в базе, и мы вас пропустим.

— Спасибо.

Я хотела сделать вид, что пыталась связаться с секретарем и не дозвонилась, чтобы не выглядеть подозрительно, а потом тихо удалиться, но успела сделать только шаг в сторону телефона, как из открывшихся дверей лифта появился Николай.

Он выглядел удивленным.

— Юля? Я же просил тебя подождать в машине.

— Тебя долго не было, я волновалась.

— А как же машина?

Вот блин… Мне пришлось сознаться, что я оставила «БМВ» незапертым и без присмотра, правда, всего лишь на пару минут.

На парковку мы вернулись в молчании. Мне оставалось только гадать, вызвана ли его временная немота недовольством моим непослушанием или тем, что он сосредоточенно о чем-то думал. Когда мы загружались в автомобиль, я хотела спросить об этом, но тут мой взгляд упал на бардачок. Он остался открытым и мог теперь без затруднений демонстрировать полноправному владельцу авто творившийся в нем полный хаос. И все по моей вине: если я что-нибудь начинаю искать, то установленному в том месте порядку приходит наиокончательнейший кирдык. Так же и здесь. В поисках заветных монет я перерыла все вверх дном, один сложенные лист бумаги даже валялся под сиденьями, в общем, была в своем репертуаре.

— Коль, я должна тебе кое в чем признаться, — принялась каяться я, подбирая листок. Но моему кавалеру вроде было не до этого, он продолжал размышлять либо просто следил за дорогой и до меня, а тем более до бардака, творившегося в машине, ему, похоже, не было никакого дела, а потому мне пришлось повторить сказанную фразу дважды, чтобы он, наконец, откликнулся.

— А? Что?… В чем?

— Я тебя ограбила.

— В каком смысле? — Я показала глазами на бардачок. Колькины брови взметнулись вверх. — Зачем ты его открыла? — В его голосе послышался металл. Он был из категории людей, которые очень ревностно относятся к своим вещам. Я очень хорошо его понимала, потому что была такой же.

— Понимаешь, так голодно, а тут еще тетка, и сон оборвался, — как всегда четко, внятно и доступно излагала я свои мысли, — и в бардачке это, ну, мелочь, а руки сами по себе, с повидлом и с капустой… Короче, я сперла у тебя двадцать рублей на пирожок, или, как скажет Катька, заняла до четвертого тысячелетия.

Николай молчал, как потом выяснилось, ожидая, когда я дойду до сути проблемы, но я ведь ее уже изложила, а добавить мне было нечего, потому тоже молчала.

— …И что? — не дождавшись продолжения, спросил он.

— Как что?! Я стыбзила у тебя деньги! — Я наконец-то вернула бумажку на ее законное место и захлопнула крышку.

— А, ну да. Сколько ты сказала? Десять копеек?

— Нет же, как ты слушаешь? Двадцать рублей! На меньшее пирожок не купишь.

— Ах, действительно. Двадцать рублей — это гораздо больше, нежели десять копеек, ты не находишь? — явно издевался Хрякин, вернувшись в свое обычное расположение духа.

— Ладно, в следующий раз свистну у тебя два миллиона. Будешь знать!

— Детка, ты не найдешь два миллиона у меня в машине. А коли найдешь, сообщи — сам порадуюсь. Что же ты не сказала, что голодна? — укорил он меня. — Я бы сводил тебя в ресторан или в кафе. Хочешь?

— Нет, спасибо, я уже сыта.

— Да? — хмыкнул он. — Интересно, сколько же ты весишь, если обедаешь одним пирожком?

Я не стала отвечать: у женщин свои секреты. Потом вспомнила о цели нашего визита и спросила: — Ну что там с Федоткиным?

Николай сразу посерьезнел.

— Знаешь, я решил, не стоит нам соваться боле в это дело.

— Что, так опасно? — заохала я.

— Более, чем казалось вначале. У господина Федоткина неплохие связи в Минфине. И что-то они там мутят сообща. Я-то еще ладно, а ты вообще, ради всего святого, завязывай думать об убийстве.

— Почему это ты — ладно? Что опасно для меня, то в равной степени опасно и для тебя! — бросилась я спорить, испугавшись за нас обоих. На фиг убийцу, на фиг Сашку Крюкова и туда же все это дело. По многочисленным, но идентичным боевикам мне известно, что, когда пахнет жареным, нужно делать ноги.

— Я — другое дело, — не согласился Николай. — Саня был моим лучшим другом, и я поклялся отыскать его убийцу во что бы то ни стало.

— Вряд ли ему понравится, если ты умрешь в процессе…

Николай помолчал немного, затем вздохнул.

— Ладно, будь по-твоему. Если честно, мне приятно, что ты так за меня переживаешь. — Он самодовольно ухмыльнулся, а я мысленно настучала себе по голове: нельзя так с мужчинами. Надо притворяться, что они нам безразличны. — От расследования я не откажусь, но буду действовать теперь умней, — говорил он скорее себе, чем мне. — Я знаю, к кому можно обратиться за помощью. У меня есть друг — частный детектив, специалист по такого рода вопросам.

— Отлично! Только ты доверяешь ему? Я читала в книгах, что частные сыщики продают информацию не тому, кто их нанимает, а тому, кто платит больше.

Ник засмеялся.

— Мне кажется, кто-то слишком увлекся детективами и шпионскими романами. Нет, на нее точно можно положиться. Позвоню сегодня же и договорюсь о встрече.

— На нее? — не поверила я своим ушам. То есть как это «на нее»? За что? Почему? Что у него с ней было?

— Ну да, на нее. Кто тебе сказал, что детективами бывают исключительно мужчины?

Боже мой, баба! И он договорится с ней о встрече! Как мне это предотвратить?

— Коленька…

— Что, солнышко?

— А можно я с тобой поеду? Ну, на встречу с детективом?

Он пожал плечами.

— Можно, если хочешь. Только зачем тебе?

— Никогда еще не видала детектива живьем, — ляпнула я какую-то фигню. Но это все не важно. Важно то, что мисс Марпл Кольке по большому счету никто. Только друг, а это ничего не значит. Иначе бы он так легко не согласился взять меня с собой.

— На сколько мне договариваться?

— Все равно. До трех я учусь, а там как тебе удобнее.

— Ну тогда… В шесть, хорошо? А вот в этом доме я живу, — без перехода заявил он, когда мы подъезжали к симпатичной серокаменной девятиэтажке. — Может, зайдем?

— В другой раз. Мне к Кате нужно, — вымученно пробормотала я, печально повесив нос. Мне было интересно посмотреть, как он живет, но вдруг бы он расценил мой визит, хм, неправильно? Я девушка со строгими моральными принципами.

— К Кате, так к Кате, — совсем не расстроился Николай, чем окончательно расстроил меня. — И где наша Катерина живет?

— Дом сразу за прокуратурой.

До Катькиного жилища мы доехали без эксцессов, стали прощаться, и я вылезла из машины. Одна загвоздка: я напрочь забыла о жмущих туфлях и, как следствие из этого, кровавых мозолях, потому, лишь ступив на землю, нога тут же подвернулась, и я дрепнулась, больно ушибив коленку об асфальт. Принц ринулся меня спасать и мгновение спустя уже стоял возле своей барышни, но зазря: я, как ванька-встанька, не успев толком упасть, безотложно вскочила обратно и, когда он приблизился, уже стояла, но чуть согнувшись, так как держалась правой рукой за разбитую коленку.

— С тобой все в порядке? — с тревогой в голосе и расширенными от испуга глазами поинтересовался он.

— Да, все нормально, — изо всех сил стараясь не разреветься, ответила я.

— На каком этаже живет подруга? А то давай доведу?

Я отвергла его предложение, покачав головой. Не хотелось мне, чтобы Катька столкнулась с Колей в дверях. Вдруг чего ляпнет, с нее станется.

— Ну пока тогда, — одарив меня голливудской улыбкой, попрощался он и ну совсем неожиданно, как гром среди ясного неба, поцеловал, но не так, как вчера, мимоходом, а по-настоящему, крепко обняв, да с такой страстью, что, казалось, не будь мамаш с колясками возле подъезда и ребятни на детской площадке в паре метров от нас, то он поимел бы меня прямо на капоте своей машины. От этого поцелуя голова закружилась, ноги подкосились и захотелось летать. Я и полетела. Только не как все уважающие себя крылатые особи вертикально вверх, а в строго противоположную сторону — вниз. Иными словами, стоило ему ослабить хватку, как вышеоговоренная слабость ног дала о себе знать, и я потихоньку сползла прямо по нему снова на асфальт.

— Юля, что с тобой?! — Я хмыкнула с земли, мол, догадайся сам, но он не желал играть в угадайку, а поднял меня за плечи и возмутился: — Господи, что ж за туфли такие! Где ты их откопала?

Где-где, возле помойки! Нечего так рано приезжать. Но вслух я это не стала произносить, потому что его вины не было: мужчина всегда приходит на встречу заранее, это написано в их джентльменском кодексе, надо полагать. Голова все еще кружилась, отчего весь мир ходил ходуном, но я была бесповоротно счастлива, даже слезы наворачивались. Избрав для себя цель их скрыть, я, бросив небрежное «до завтра», оттолкнула его и проворно нырнула в Катькин подъезд.

Глава 8

Отдышавшись и вдоволь наплакавшись от внезапно свалившегося счастья, я стала подниматься на третий этаж, где жила подруга, время от времени останавливаясь и разуваясь, чтобы дать ногам отдохнуть от опостылевших туфель.

— Что ты такая… не такая? — весьма оригинально поприветствовала меня Любимова. Но я поступила еще своеобразнее и безо всяких слов первым делом сняла обувь и распласталась на полу. — Ты чего?

— О, кайф! — Это высказывание относилось равно и к долгожданной свободе ступней, и к поцелую Хрякина.

— Так, поднимайся и пойдем в комнату. И ты мне все расскажешь.

Катьку невозможно обмануть, она всегда чувствует ложь, а по одному выражению лица безошибочно определяет все мысли, бытующие в голове безмолвного собеседника. Не знаю, может, это распространяется только лишь на меня, но факт остается фактом, и придется все ей рассказать. В зале бабушка Кати глазела какой-то молодежный сериал и громко хохотала, так что для конфиденциальной беседы мы избрали Катькину спальню.

— Слушаю, — устроившись на диване, сказала подруга. Я уселась в кресло и рассказала все, о чем она еще не знала, то есть начиная со вчерашнего похода в ресторан и заканчивая последними минутами. — К твоему сведению, такие, как Федоткин, не гоняются за конкурентами по наполовину заброшенным нищим деревням с ножом в руке. Они решают такие вопросы через подъезд дома, где обитает жертва, и при помощи киллера с пистолетом не без глушителя. А то, что мы имеем, более похоже на кровную месть. Либо душераздирающую ревность.

— Это он специально, чтобы отвести от себя подозрения! Видишь, насколько он умен и опасен!

— Может быть, — пожала она плечами. — Кстати, тебя твой Хрюкин на этого Федоткина вывел?

— Хрякин, — поправила я, зная, что это не имеет под собой перспективы: Катька коверкает его фамилию не от плохой памяти, а для того, чтоб меня позлить, потому нет смысла напоминать, как она звучит на самом деле, все равно будет говорить, как ей хочется, пока не надоест. — Да, он. Мы ведь вместе с ним ведем расследование. — И зачем-то прибавила: — Он очень хороший человек.

— Конечно, хороший. По ресторанам водит, целует до обморочного состояния…

— Дура! — разозлилась я и кинулась в нее диванной подушкой. Что-то я слишком воинственна: это уже второй бросок за сегодня. — Чем он тебе не нравится? Тем, что я теперь с ним расследую, а не с тобой?

— Глупости говоришь, — совершенно спокойно ответила подруга. Следовательно, правда глупости и не в этом дело. — Просто он скрытный очень. Хитрит чего-то.

— С чего ты взяла, что он скрытный? Только потому, что мой Коля не такой весельчак и балагур, как твой Женя? — В этот раз я попала в точку. Катька, раскрыв рот от возмущения, тоже запустила в меня подушкой, правда, промазала. Тогда она стала бубнить что-то на тему своего безразличия к Женьке, но я, повышая голос, чтобы ее переорать, продолжила свою мысль: — Так это не повод подозревать его в убийстве!

Катя успокоилась, подумала над моими словами и, морщась, изрекла:

— Вообще говоря, я уже не думаю, что твой парень убийца, а то слишком как-то просто все. Я люблю неожиданные повороты.

— Спасибо.

— Не благодари меня, я все равно считаю, что он тебе не подходит.

— Это ты так считаешь, а высшие силы говорят, что Коля — моя судьба! — заявила я торжественно.

— О чем ты? — фыркнула лишенная излишнего романтизма Катерина.

— Ну а как по-другому объяснить наши случайные встречи? И то, что он угадал мой подъезд?

— Какой подъезд? — заинтересовалась Катька.

— Ну когда мы первый раз ехали, я назвала номер дома, а он остановился прямо против моего подъезда, хотя я ему не… — взрыв хохота заставил меня замолкнуть: Катька безжалостно смеялась над моими неземными чувствами.

— Дура! — выдала она, отсмеявшись. — Твой подъезд — первый!

Я захлопнула варежку. А ведь и правда! Хрякин всего-навсего остановил машину, когда подъехал к дому, он и подумать не мог, что высаживает меня аккурат возле моего подъезда. А потом запомнил, что мой подъезд первый слева, вот и все. И никакой кармой даже не пахнет.

Катька наблюдала, как грустнеет мое лицо, с выражением, с которым смотрят на забавных зверушек (спасибо хоть не хохотала больше), наконец она решила, что я достаточно пострадала, и предложила чай. Засим мы переместились на кухню.

— Ну так что насчет расследования? — задала Любимова вопрос, сидя напротив и дуя на кружку с горячим напитком.

— Давай завязывать. Я единственный ребенок в семье. Если я умру, родители будут плакать.

Катька прыснула, словно я шутила. Да нет, я серьезно.

— Согласна, с направлением Крюков — банк можно и завязать, иначе не сносить нам головы.

— А что, есть какие-то другие направления? — запамятовала я.

— Да сколько угодно! Вот, к примеру, Крюков — телефонный номер. Помнишь, что Наташка нашла у него в кармане?

Я так и подпрыгнула.

— Катька, ты гений! Я абсолютно про него забыла. Давай звонить!

— Я уже звонила сегодня утром. Ответил очень-очень доброжелательный девичий голос.

— И что?

— И ничего. Она: «Алло», — а я трубку бросила. Что я могла сказать? Не спрашивать же в лоб ее адрес и не напрашиваться же в гости.

Я немного подумала.

— Слушай, недавно вычитала в одном детективе, что нужно делать. Она тебе: «Алло», а ты ей: «Здравствуйте, вас беспокоит интернет-провайдер, вы не оплачивали счет за три последних месяца. Мы отключаем вам интернет и подаем в суд». Она: «Да вы что? Это какая-то ошибка!». Ты: «Назовите, пожалуйста, адрес, мы сверимся с базой». Все дела.

— Оба на! Улетная фенька! Звони.

— Я? — удивилась я, потому что это Катька в нашем тандеме считалась коммуникабельной, тогда как я была интровертом. Тем более мобильного у меня с собой не было, он тоже остался в сумке.

Когда я поделилась своей печалью, подруга подсунула мне свой телефон, и пришлось подчиниться. Ей даже за номером идти не пришлось — он сохранился в списке вызовов.

Трубку сначала долго не брали, а когда соизволили поднять, то вместо предполагаемого очень-очень доброжелательного «алло» я услышала грубое, неотесанное, точно с перепоя, яростное «да». Понятно теперь, почему Катька переложила на меня общение с «очень-очень…». Сначала я растерялась, но потом решила, что особой разницы между «алло» и «да» не наблюдается, поэтому стала вести диалог по разработанному сценарию.

— Здравствуйте. Вы Елена?

— И что? — по-моему излишне грубо прохрипела она.

— Вас беспокоит интернет-провайдер…

— Да пошли вы все на… — Далее последовало наименование места, куда нам надобно идти и которое я, пожалуй, не стану повторять, а сразу же за ним — частые гудки.

— Зараза! — выкрикнула я.

— Ну чего там? — шепнула довольная Катька — причем настолько довольная, что это вызвало во мне ощутимую порцию сомнения: а точно ли она не знает, «чего там»?

— У тебя было то же самое, да? — спросила я сурово. — Она обматерила тебя и бросила трубку!

Катька слегка покраснела. Слава богу, хоть немного совести присутствует в этой душе.

— Да, но я понадеялась, что тебе больше повезет. Может, мне ответила ее домработница или подруга?

— По мобильному-то? Да и имя совпало! Нет, это была она, я чувствую. Как Александр, у которого такая милая жена, мог завести себе… это?

— Это? — хмыкнула Катька и уже серьезно принялась делиться мудростью: — А это как раз таки понятно. Мужчины — они такие. Им всегда хочется чего-то нового, необычного, отличающегося. Чем более отличается, тем лучше. Поэтому, если жена у них святая, они будут любую проститутку носить на руках.

— Мило… — Я сморщилась, переваривая нарисованную подругой картину мира. Не хотелось мне в это верить. Я надеюсь, что хоть где-то существует справедливость, а то, что мы имеем сейчас — это, напортив, исключение. — Что если она так реагирует, потому что переживает из-за его смерти? Каждый переносит боль по-разному.

— Ага, — Катерина криво ухмыльнулась, — продолжай искать хорошее в каждом. — Она глянула на настенные часы и предложила: — Может, поужинаешь с нами? Все готово, только разогреть.

Катина бабушка, словно услышав, тут же появилась на кухне.

— Хэлло, Джулия! Хау а ю? — Марго любительница разговаривать на английском, особенно после того как посмотрит очередной американский сериал. И да, она разрешает всем обращаться к себе только по имени, никаких тебе «ба», «Маргарита Леонидовна» или «тетя Рита». Впрочем, для своих шестидесяти с гаком лет она выглядит ошеломительно, а фигура вообще как у подростка.

— Отлично, — улыбнулась я. Впервые на этот вопрос я ответила то, что реально чувствовала. Обычно мы говорим, что все хорошо/в норме/в порядке/прекрасно (нужное подчеркнуть) всего лишь из вежливости. И вот и у меня никогда дела не были «отлично» до сего момента. Коля полностью изменил мою жизнь, и ему на это потребовалось всего два поцелуя.

— Марго, я предлагаю Юльке с нами трапезничать.

— Йес, оф кос! — Марго даже руки приложила к груди от счастья. Любовь к большим и шумным компаниям моя подруга унаследовала как раз от нее.

— Ой, нет, — подскочила я, обернувшись и посмотрев на те же часы. — Надо домой бежать.

Я вышла в прихожую и начала обуваться, с трудом втискивая свои под стать росту немалые ступни в Танькины мини-туфли.

— Ты как? Дойдешь в этой обувке? — проявила Катя жалость вкупе со состраданием к своей несчастной подруге.

— А ты согласишься нести меня до дома? — съязвила я.

— Ха!

— Ну раз «ха», стало быть, выбора нет. А раз выбора нет, стало быть, дойду, — расфилософствовалась я, хватаясь за ручку двери.

— Хочешь дам свои? — милостиво предложила Любимова. — Только они у меня все на девятисантиметровой шпильке, так что…

— Не надо мне твоих шпилек, и так жизнь не сахар. Пока.

Дорога до дома была болезненной, но я старалась не думать о ноющих мозолях и по возможности переключала свои мысли на Николая, хотя особого труда это не составляло: губы мои вновь и вновь чувствовали его волнующий до глубины сердца поцелуй, что придавало моему многострадальному телу ощущение легкости, невесомости, а душе — состояние покоя и блаженства. Всю эту идиллию портили лишь вышеоговоренные больные пальцы на сжатых ступнях, но и это можно было перетерпеть, с чем я и дошла до дома.

Родители были на кухне, мама жарила котлеты, а папа курил, вслух размышляя о том, сколько запчастей для нашего «Жигуленка» ему необходимо купить и в какую сумму это встанет. Я, право дело, испугалась, что им вздумается залезть в «мусорный» сейф, благополучно спущенный Грачевой в помойный бак, и обнаружить его отсутствие, но обошлось: они полностью переключились на меня, а конкретнее — на мои мозги, кои считали необходимым делом промыть.

— Ты почему не предупредила, что уедешь? Ты соображаешь, что делаешь? Как тебе не стыдно? — накинулись они на свою дочь, представив себя коршунами, слетевшимися на падаль.

— Я Таньке сказала, — пыталась я оправдать себя, однако и сама понимала, что этот поступок был не самым лучшим.

— Таньке она сказала! Ты должна была отцу сказать! Прежде всего!

— Тебя не было дома…

— Почему телефон оставила?

— Я забыла сумку, а он находился в ней.

— Ты лучше голову в следующий раз забудь! — искренне посоветовал отец, а мама шлепнула передо мной тарелку с ужином с такой ненавистью, словно это была не еда, а папина любовница, которую она сбрасывала с моста.

Ладно, будем считать, что я получила по заслугам, хотя это еще спорный вопрос, я же не ночью вернулась, в самом деле… Неужели у всех родители такие?

Что и говорить, расправилась я с ужином быстрее всех, лишь бы поскорее слинять с кухни.

В комнате Танька сидела на моей софе и зубрила конспект по истории.

— Юлечка, — оторвавшись, обратилась она ко мне, — я чего-то целый день с заданием по алгебре разобраться не могу. Ты ведь щелкаешь эти исследования функций, как орешки, а я ну ни в зуб ногой… Помоги, а? — взмолилась она. — А я ведь тебе и одежонку приготовила, — понизив голос так, чтобы родители не могли ее услышать, продолжила вымогательница.

— Какую еще одежонку?

— Ну как же, ты же собралась ночью… туда? — подобрала она наконец слово, означающее теперешнее местопребывание наших денежек, подлежащих непосредственному выуживанию лично мною. Я коротко кивнула. — Так вот. Я решила подготовить тебя к экспедиции, так сказать. Подобрала тебе старых, грязных, ненужных и по возможности рваных вещей.

— Зачем?! — искренне удивилась я.

— Как зачем? — впала в раздражение Танька и, тряхнув для порядка рыжей косой, стала втолковывать мне зачем. Причем таким тоном, каким поучают маленьких детей, объясняя, почему им следует слушаться старших. — На помойке, особенно в ночное время, обитают бомжи. Чтобы тебя не обличили, ты должна сойти за своего, ну то есть ничем от них не отличаться. Поняла теперь?

— Ой, Танюш, я как-то не подумала над этим.

— Я так и знала! — подняла она вверх указательный палец.

Пользуясь тем, что родители еще находились на кухне, я оделась и подошла к зеркалу.

— Что-то не то, — покачала Татьяна головой, затем приблизилась ко мне и принюхалась. — Точно! Запах!

— Так, это неправда! Я мылась вчера!

— Именно! — довольная, кивнула она и зачем-то побежала в ванную.

Вернулась Таня оттуда с дихлофосом и щедро меня им обрызгала, затыкая собственный нос. О моем, кстати сказать, никто не позаботился. Сама я тоже не могла, так как по приказу гостьи расставила руки в стороны, чтобы, по ее словам, спрей распределился равномерно.

— Вот и все! Теперь родная мать тебя не узнает!

То ли я в тот вечер чрезвычайно устала, то ли Таня была невероятно убедительна, но так или иначе, садясь за письменный стол, я искренне считала Грачеву как минимум непризнанным гением и гадала, что бы без нее я, такая глупая и не приспособленная к делам житейским, делала. Решив задачки (решала я, Танька списывала), разобрала софу, легла и принялась ждать, когда уснут родители. Это произошло в половине двенадцатого, и я тихонечко принялась собираться в путь.

Да, вещи Танюшка подобрала что надо. И где она только их откопала? Дырявые кеды — ровесники моей покойной прабабушки; джинсы пятьдесят четвертого размера, то есть когда-то они были пятидесятого и принадлежали папе, но после длительной носки и неоднократной стирки растянулись на два размера; папина старая байковая рубашка в клеточку, в которой он сейчас благополучно моет машину. Довершала прикид мамина бывшая безрукавка, связанная вскоре после их свадьбы, которая вот уже два месяца неплохо заменяет нам половую тряпку.

Прихватив с собой фонарик, вышла из дома. На улице было не сказать чтобы страшно, но как-то мрачновато. Перебегая от дерева к дереву, за коими я пряталась, дабы не быть замеченной припозднившимися прохожими, и чувствуя себя не меньше чем советским разведчиком в тылу врага в годы Великой Отечественной, я подкралась к заветному баку и заглянула внутрь, посветив себе фонариком. Борясь с врожденной брезгливостью, я стала развязывать одинаковые черные мешки и проверять содержимое, чтобы найти наш. И вдруг откуда ни возьмись ко мне подлетело что-то черное, большое и, разинув клыкастую пасть, громко гавкнуло. Я ойкнула, поняв, что находится рядом со мной, а злобная собака к тому же еще и зарычала, что поспособствовало моему наискорейшему перекочеванию непосредственно в тот самый бак, где я так непродолжительно и копалась.

В детстве меня покусал ротвейлер, отчего я стала испытывать ко всем собакам стойкую неприязнь, причем они почему-то отвечают мне взаимностью (за исключением соседкиного пуделя Чарлика).

Собака еще раз рыкнула и убежала, а я попыталась подняться, так как стояла на четвереньках с целью пропадания из поля зрения своего мучителя, лишь бы он потерял ко мне интерес, а как говорится, с глаз долой — из сердца вон, но не тут-то было: поскользнувшись на чем-то гладком, я вновь оказалась среди мусора, притом лицо мое угодило в какие-то вьющиеся и пачкающиеся предметы. Позже, взяв один из них в руки и направив туда луч света, смогла идентифицировать их как картофельные очистки. В этот момент совершенно неожиданно на меня навалилось нечто тяжелое. Охнув, я услышала над самым ухом довольно высокий мужской голос:

— Извините, коллега. — И бомж перекочевал в соседний бак.

Меня покоробило. «Коллега»? За кого он меня принимает?

— Я, между прочим, здесь деньги ищу! — важно вскинув голову, принялась я разъяснять причину своего пребывания в столь неинтеллигентном месте.

— У-у… Это ты, леди, загнула. Такого тут отродясь не бывало. — Подумав, добавил: — Особенно в твоем баке.

В моем?! Ну это уж чересчур! Короче, я обиделась и перестала с ним разговаривать. Еще немного порывшись, я нашла-таки наш мусорный мешок. Танька утром выкинула закончившуюся тетрадь по физике с милой мордашкой Энрике Иглесиаса на обложке (в те годы был еще довольно популярен), вот по ней-то я и определила. Однако, едва приступив к обследованию данного мешка, я услышала где-то метрах в десяти от бака громкую ругань, спонтанно переходящую в настоящую баталию.

— Что это? — сказала я сама себе, но неожиданно услышала ответ из соседствующего бака.

— Опять Калач с Гривеном драку устроили, а нам отвечать…

— Почему нам? — забыла я про свою обиду и вступила в беседу.

— Так загребут-то всех…

— Куда? — поинтересовалась я, но тут же обо всем забыла и, что он там ответил, тоже не слышала, ибо спасительный луч фонаря в таинственной и чужеродной темноте мусорного бака высветил наконец то, что я так долго, как мне уже казалось, и старательно искала — желанный денежный мешочек! — Ура, — пискнула я сама себе под нос и тут же сцапала найденное, но рано радовалась. По улице разнесся оглушительный вой сирены. — Ой, мама! — когда машины с мигалками свернули в наш двор и замерли где-то неподалеку от помойки, выдала я.

— Я же говорил, — удовлетворенно похвастал бомж и неожиданно резко крикнул: — Бежим!! — И он действительно куда-то побежал, чего не скажешь обо мне. Меня охватила реальная паника, но люди обычно, подвергшись этому состоянию, начинают разводить мышиную возню, а то и развивать полезную деятельность, а я вот, наоборот (все у меня вечно наоборот), вошла в ступор, который продолжался до тех пор, пока один из ментов не двинулся по направлению к бакам со словами «а сейчас мы посмотрим, кто у нас здесь». Здесь, понятное дело, сидела я, и после осознания этого в мозгах у меня что-то переклинило, и, в два счета выпрыгнув из своего временного пристанища, я побежала зачем-то не к дому, а в обратном направлении.

— Держи ее! — выкрикнул один из офицеров, но догонять меня им не пришлось, потому как в «обратном направлении» как раз красовались, ни чуточки не прячась, патрульные машины, и им, полицейским, лишь оставалось распахнуть автомобильные двери, куда я со всего размаха и влетела.

Заперев меня в машине, служители порядка отправились отлавливать еще кого-то — это я поняла по услышанным фразам типа «где он» и «от нас не уйдет».

Машин всего было две, и в первой уже сидели пойманные Калач и Гривен. Я запланировала показать им кулак, ежели они обернутся. Но они этого не сделали — слишком увлечены были потиранием ушибленных мест.

Через непродолжительный период времени одиночество мое прервалось появлением ментов, сковавших наручниками мужика, которого посадили на заднее сиденье рядом со мной. Расфасовавшись по машинам, мы все тронулись в путь.

«Боже мой, куда меня увозят? — лихорадочно билось у меня в голове. — Надо этому как-то помешать».

— Послушайте, — зажав нос от вони, идущей от соседа, и от этого слегка гнусавя, обратилась я к ментовской добропорядочности, впрочем, сомневаясь в наличии таковой. — Зачем вы запихнули меня в машину? Меня родители дома ждут, волноваться будут.

— Слышь, Михалыч, — оглянувшись на меня, сказал один полицейский тому, что был за рулем, — ты точно все баки проверил?

— Точняк! Больше нет никого.

Первый снова повернулся ко мне.

— Что ж ты врешь, собака? По мозгам захотелось? В твоем так называемом доме, кроме тебя, рвань несчастная, никто больше не бомжевал!

— Да нет же, вы неправильно поняли, — старательно глотая обиду, вызванную не слишком приятным ко мне обращением, стала я разъяснять: — Мои родители дома, в квартире. Я ушла, их не предупредив. Проснутся, увидят, что меня нет, и испугаются, понимаете?

— Нет, ты, Михалыч, вслушайся, что она говорит! — заржал он. — Дура, какие у бомжей могут быть квартиры? — Он повернулся ко мне, протянул руку и стал стучать пальцем мне по лбу, будто пытаясь вбить в мой мозг прописные истины. — Иначе бы их не называли «без определенного места жительства», дубина!

Я ударила его по руке, чтобы он отцепился от моей головы, а водитель, заметив это, зашелся в предупреждениях: — Не трогай их, они заразные. Бомжи как-никак.

Я потеряла всю свою аристократическую сдержанность и завопила на весь город:

— Я не бомж!!

— А-ха-ха! Не бомж она! Ты хоть рожу свою в зеркале видела? А шмотье? И не ори здесь.

Вот на это я уже обиделась смертельно. Рожа моя, видите ли, ему не понравилась. Никому не позволю обсуждать мое лицо! Надувшись, я не стала ничего отвечать и решила, что лучше буду наслаждаться тишиной.

Но тишины не случилось. Стоило работнику правоохранительных органов отсмеяться, как вмешался сидевший справа от меня бомж. Оказалось, что он — тот самый мужик, балаболивший со мной из соседнего бака, а до этого по недоразумению навалившийся на меня же. Значит, не сумел он удрать от стражей порядка.

— Ну ребятки-и, отпусти-ите! — канючил знакомый мне голос. — Зачем вам лишняя морока? Мы ведь, между прочим, с драчунами этими не тусовались!

— Заткнись! — рявкнули оба, а я с благодарностью уставилась на бомжа. Ведь как оказалось: я просила только лишь за себя любимую, а он вона как — за обоих. Неплохой, стало быть, мужик, да и воняет от него не так уж противно.

Привезли нас в отделение. В сопровождении четверых полицейских мы — два алканавта, бомж и я — стали плутать по темным коридорчикам с давно облупившейся краской на стенах. Здание было ровесником Наполеона и полтора века нуждалось в ремонте. Нас втолкнули в кабинет, где за столом сидел представительный мужчина лет сорока пяти. Увидев наш конвой, мужчина им кивнул, а тот мент, что обозвал меня собакой, рванью и бомжом, принялся докладывать:

— Вот. Привели, товарищ подполковник. Эти двое дебоширили, — он указал на заплывшие фингалами и опухшие от неоднократных попоек физиономии мужиков. — Не раз уж жалобы поступали. Жители позвонили по 02. А эти рядом находились, поблизости. Документов при себе не имеют.

— Так! — рявкнул подполковник сердитым голосом, будто и без того не было ясно, кто здесь главный, и начал командовать, решая тем самым наши судьбы. — Первых в токсикологию, а этих в камеру до выяснения личности.

Услышав слово «камера» я остолбенела. Меня собираются посадить в «обезьянник»! К бомжам, алкашам и, может, даже настоящим преступникам! В голову полезли ненужные воспоминания о том, что, по рассказам папы, творится в женской тюрьме. Да я и без него это знала по книге Сидни Шелдона: «Если наступит завтра». Но книга — книгой, лекция — лекцией, а ведь со мной это все взаправду происходит. Вот на руках моих защелкиваются наручники, и ведут нас с бездомным другом, жутко сказать, по камерам.

— Тебя как звать-то? — по дороге проявил интерес «коллега», идя со мной нога в ногу и временами оглядываясь на конвоиров.

— Юля.

— А я Васька. Кстати, мне всего двадцать пять. А выгляжу, наверно, на полтинник.

— Да ну что ты! — тактично отозвалась я, хотя Василий не был так уж далек от истины, лет на пятнадцать, не больше.

— Да что я, не знаю!.. А тебе сколько?

— Семнадцать, — вздохнула я.

— У-у, вообще молоденькая. Не место тебе здесь… Ты бы сказала, что несовершеннолетняя! — Я лишь неопределенно повела плечом (хотела сперва отмахнуться, но, увы, как говорится, руки заняты). Думается, вместо того чтобы связаться с родителями, меня бы перенаправили в сиротский приют. — Хочешь, поведаю тебе свою историю? Жил я, значит…

— Заткнись! — гавкнул один из сопровождающих. — Достал уже своей историей! — По этой реплике я сделала вывод, что Вася тут завсегдатай. — Еще слово, и я пущу в ход своего дружка! — И он похлопал резиновую дубинку, висящую сбоку. Что и говорить, далее мы шли молча.

Нас привели к дежурному, тот спросил об астме и язве, которых у нас, к сожалению, не было (вдруг больных людей отпускают на свободу?), а также велел отдать ему шнурки и все металлические предметы. Последних у меня не водилось, а шнурки из кедов пришлось вытаскивать. Вот бред! Неужели это все со мной происходит?!

— Я имею право сделать один телефонный звонок! — вспомнила я, мысленно благодаря все книги и фильмы, с которыми успела ознакомиться за свою короткую жизнь.

— Телефон не работает, — грубо ответил дежурный и, как мне показалось, наврал.

…Меня втолкнули в холодную, сырую камеру и заперли дверь-решетку на засов. Кроме меня там находились еще три женщины, и я сперва порадовалась, что камера не смешанная, но лишь одного брошенного взгляда на соседок хватило, чтобы едва зародившийся оптимизм рухнул в пропасть. В таких местах что мужики что бабы — приятного мало, одним словом, крипота. Рассматривать, чтобы дать потом подробное описание, я поостереглась — так и прилететь может, за рассматривание-то. Впрочем, я успела заметить, что одна из задержанных спала, хоть и в такой, как мне казалось, неудобной позе, а две другие с интересом поглядывали на меня.

Чтобы избежать их взоров, я стала водить глазами по пустым стенам. Кроме грязных лавок, здесь не было ничего, даже туалета (впрочем, это хорошо, делать это при них и возле решетки, через которую виден коридор, — тот еще был бы экстрим). Увидев дохлого таракана в углу, я сморщилась.

Одна из сокамерниц, оценив выражением моего лица, прямо-таки взбесилась. Поднявшись, она сплюнула на пол, сунула руки в карманы штанов, и заговорила, пялясь на меня чуть ли не с ненавистью:

— Смотрите, сучки, кажись, гостья к нам. Слышь, крошка, за что тебя?

— Ни за что, — ответила я правду.

Они расхохотались.

— Мы все тут ни за хрен сидим. Поди, скажи это этим козлам. — Она опять сплюнула.

— Я пыталась, — ответила я спокойно.

— Да что ты! — Она вразвалочку направилась ко мне. Впрочем, камера была небольшой, и скоро ей пришлось затормозить. — Что у тебя с лицом, крошка? — Ну вот опять. Очередное примитивное животное недовольно моим лицом. — Не нравится тебе здесь? Будешь плакать и звать папочку? — Она еще несла какую-то чушь, подобную этой, придираясь ко мне и обзывая всячески, пока ее глаза не опустились ниже. — О, гляди-ка, какие у нас шмотки! Как раз мой размерчик! — Не стоит озвучивать, каким матом я тогда крыла Таньку, вручившую мне вещички, размер которых колебался от сорок восьмого до пятьдесят четвертого. Глядишь, дала бы она мне мой сорок два — сорок четыре, все бы обошлось. Но то, что мерзкая сокамерница сказала дальше, прервало поток моих отнюдь не цензурных мыслей, ибо это было настолько ужасно, что… В общем, она заявила: — Давай меняться! — и в подтверждение собственноязычно сказанной фразы стала рьяно скидывать с себя обноски.

Весь ужас состоял не в том, конечно, что она передо мной раздевается, а в том, что обмен шмотьем предполагает не только раздевание, но и надевание. Моих вещей. Иными словами, мне, порядочной и стеснительной девушке, также предстоит раздеться. А потом, если я не захочу расхаживать голышом в сей юдоли зла, мне придется напялить на себя ту дрянь, что она с себя снимает. Короче, мне оставалось лишь одно.

Я подскочила к решетке, схватилась обеими руками за прутья и, неистово дергая их во всевозможные стороны, во весь голос надрывисто завопила:

— Помогите-е-е-е!!!

За несколько месяцев до этих событий

Он остро ощущал пульсирующий застой крови, не могущей продолжить свой естественный путь из-за перекрытия потока грубой тканью, сдавившей шею и вызывающей теперь удушение. «Смерть от удушья — как часто слышал я эту фразу, особо не вдаваясь в ее смысл? Теперь-то я понял, что это значит. Это не просто набор слов, это пытка, означающая грань между миром этим и другим. А есть ли он, другой мир?» Внезапная страшная мысль, пронзившая его умирающее сознание, придала сил для борьбы. Мужчина, вспомнив, что он когда-то в молодости усиленно занимался спортом, с трудом перекинул одну из рук с затянувшегося узла на шее чуть выше, потом то же самое проделал со второй рукой и из последних сил попытался подтянулся, а крепкая люстра угрожающе заколебалась под потолком. Со второй попытки ему это удалось, тогда, откашлявшись, он хрипло крикнул:

— Помоги!

Дочь в эту секунду, выйдя из ванной, как раз проходила мимо его комнаты и услышала зов о помощи. Открыв дверь, она испуганно вскрикнула:

— Папа, что ты делаешь?!

Но надо отдать ей должное: отложив разборки до лучших времен, она мгновенно очутилась в центре комнаты и подняла упавший стул, чтобы отец смог снова на него встать, затем, поднявшись на тот же стул сама, принялась яростно распутывать смертоносный узел галстука, ломая ногти и сдирая кожу пальцев в кровь.

Уже через минуту отец с дочерью сидели на полу, обнявшись, и гладили друг друга по голове, говоря о матери. Мужчина жадно вдыхал воздух, ценность которого осознал лишь теперь, и временами покашливал, прикладывая ладони к шее и потирая ее.

— Ничего, доча, все образуется, — в заключение беседы вымолвил уставший от борьбы с галстуком да и вообще от жизни, но стоявший на пороге открытия второго дыхания, о чем сам пока не подозревал, отец. — Я выбрал неправильный путь сначала. Но теперь-то я понял, что должен делать. Теперь я сделаю все, что положено. И все встанет на свои места. Я увидел цель.

— Отпустить? — предположила дочь понятую своим отцом цель. Ту, которую она видела сама для себя.

— Нет, доча. — Мужчина поцеловал молодую девушку в макушку. — Не отпустить. А отомстить.

Глава 9

Мне несказанно повезло. В тот момент, когда я так неистово орала, по коридору в нашу сторону двигалась толпа мужчин во главе с… Акунинским. Что он там делал, я не знаю, но, заслышав мой крик, он первым бросился на помощь. Подлетел, взглянул на меня, спросил, что случилось, и только потом соизволил узнать.

— Это… Это вы?

— Да, я! — не без гордости воскликнула я.

— Юлия Сергеевна?

— Она самая!

— Что вы здесь делаете? Что у вас с лицом?

Да что ж это такое?!

— Знаете, вы тоже не красавец! — оскорбилась я, все еще продолжая по инерции тянуть туда-сюда прутья решетки.

— Да нет, оно у вас черное!

— Что?

Наконец меня осенило. Вот почему меня спутали с бомжом! Я же еще в баке приложилась физиономией к картофельным очисткам, а они, как правило, всегда грязные, перепачканные землей. Да и мало ли всякой черной дряни может оказаться в мусоре! Теперь все ясно. Нет, ну хорош мент! Нельзя было сразу сказать, дескать, у вас, девушка, что-то на лице. А то сразу «ты рожу свою, бомжиха, видала» или как там он выразился…

— Я испачкалась картофельной кожурой, когда еще на помойке была, — пояснила я, кляня про себя свою невезучесть самыми черными словечками.

— Помилуйте, какая помойка?

— Ну где я деньги искала!

— Какие деньги?! Какая помойка?!

Нет, просто удивительной непонятливости человек! И вообще, о чем мы говорим, когда я все еще в заточении!

— Выпускай же меня! — не выдержала я. Да, странные у нас со следователем отношения. Когда он мне «выкает», у меня с уст само собой срывается «ты», и наоборот.

— Да вы сами оставьте сперва решетку в покое! Что вы ее без конца потрошите? Если бы ее так просто было сломать, тут бы никто не сидел!

— Да на здоровье! — подчинилась я.

В чиновничьих рядах возникла суматоха, и через несколько минут я оказалась на относительной свободе, в смысле что за пределами камеры, но все еще в пределах отделения. Господин следователь привел меня в какой-то кабинет и принялся названивать моим родителям.

— Борис Николаевич, а что вы делаете в отделении да еще и в столь поздний час? — пристала я от нечего делать.

— Тот же вопрос я тебе могу задать, — отпарировал он, вслушиваясь в длинные гудки по ту сторону провода.

— А все же?

— Ты думаешь, что если я следователь, то только и делаю, что сижу в кабинете? Нет, Юля, в жизни все похуже, нежели в твоих книжках. Алле, Сергей Степанович? Следователь Акунинский… А? Какие книжки? Да нет, я не вам. Здесь дочь ваша… Да нет же, не у вас здесь, а у меня здесь. Мы сейчас в отделении находимся. Да и где ей еще быть такой?… Нет, не шучу. Забирайте скорее, а то она и тут всем нервы вымотала, мы вам еще приплатим… — Последовала пауза, в течение которой мой отец что-то объяснял. — Ах, вот оно что. — И следователь повесил трубку.

— Что? Они не хотят меня забирать? Даже… даже за деньги? — Я почувствовала, что сейчас расплачусь.

— Слава богу, нет, хотят. Я бы на их месте не хотел… Просто у вас сломалась машина, и придется твоему папе искать, у кого бы машину позаимствовать. Или такси вызывать будут. До тех пор тут посидишь, ничего с тобой не сделается. Ну что, времени у нас навалом, поэтому я внимательно тебя слушаю.

— А я ничего не говорю!

— А я жду, когда ты, голубушка, расскажешь, как докатилась до жизни такой, что ночью на помойке деньги ищешь.

Делать нечего, стала рассказывать, для начала задав вопрос а-ля Таня Грачева:

— Вот вы где деньги храните?

— Не понимаю, при чем здесь я? — засмущался Акунинский, но все же ответил: — В серванте. Но какое это имеет значение?

— Самое прямое, — заверила я. — Вот у вас — в серванте, а у нас — в мусорном пакете, в специальном мешочке. Поняли теперь? — Далее последовало повествование про Таньку и вынос мусора, а как следствие — про ночной поход по бакам.

Он прыснул в ответ на рассказ и покрутил пальцем у виска, впрочем чувствовалось, что обидеть не хотел, ну я и не обиделась. Я только не могла понять, к чему этот жест относился — ко мне за мое ночное приключение, или ко всей моей семье за привычку прятать деньги в мусоре. Поразмыслить над этим мне не удалось, потому что внезапно меня посетил образ бомжа Васьки, который так яростно умолял отпустить нас. И что же вышло? Я, значит, сижу здесь и жду, когда за мной приедут и увезут домой, а бедный Василий там, за решеткой, на нарах… Быть может, его тоже сейчас раздевают, как пытались сделать со мной, и никто ему не поможет. Или уже раздели?

— Борис Николаевич.

— Да.

— У меня к вам одна просьба.

— Эх, скоро я твоими просьбами дом выстрою, — заговорил он загадками. И при чем тут дом? — Ну говори.

— Тогда на помойке со мной один парень был.

— Что, помогал деньги искать?

— Да нет, он там был сам по себе. — Я набрала в грудь побольше воздуха и вымолвила: — Бомж он.

Борис Николаевич схватился за сердце:

— Так, еще бомжей мне не хватало. За каким кляпом он тебе сдался?

— Приведите его, пожалуйста, сюда!

— Зачем? Он же бомж! Его все равно дома никто не ждет, потому что у него нет дома. Здесь ему лучше. Крыша над головой и прочее.

— Да, я знаю, но… — На улице его никто против воли не разденет! Но как я об этом скажу? — Борис Николаевич, вы, наверно, меня не поймете, но он… он, наверно, голый! — Я рассчитывала разглядеть в его суровых глазах намек на сочувствие к оголенному, но в них заплескался… испуг! Почему? — Только отцу не говорите! — поспешно добавила я. Он ведь у меня такой! Услышит про особь мужского пола и устроит допрос в гестапо!

— Да уж, конечно, ТАКОЕ скажешь… Хм, я понимаю, Юля, тебе семнадцать лет, это естественно, что у тебя возникает, хм, некий интерес, но… Просить меня привести к тебе обнаженного бомжа, дабы удовлетворить твое любопытство, — это, по-моему, слишком! Попроси мать купить тебе какие-нибудь там журналы, не знаю…

Смысл сказанного доходил до меня очень медленно, как до тираннозавра, но когда дошел…

— Спятил!! — вскочила я с кресла. — Ты че, совсем?! Мне не нужен голый мужик! Я прошу тебя его выпустить, пока с ним еще не сделали какую-нибудь гадость!

— А, вон оно что… — Бориска покраснел всей своей лысиной, которая, на мой взгляд, с каждым днем завоевывала все большие территории на площади его головы. — Так, — сказал он, выдержав пятиминутную паузу, в течение которой, надо полагать, переваривал всю несуразность случившегося. — Мало того, что я ее вытащил, она еще настаивает на освобождении какого-то предположительно голого бомжа! Дела-а…

— Бомжи тоже люди! — проснулась во мне ярая противница всяческих дискриминаций. Потом она во мне слегка попритихла и решила брать Акунинского жалостью: — Он такой хороший человек!

Он прыснул со смеху.

— Боже, она введет меня в могилу! Даже в таком месте успела с кем-то подружиться! Ладно, сейчас все устрою, — махнул он рукой и снова пододвинул к себе телефон.

Через пятнадцать минут взору моему предстал блаженно улыбающийся Василий. Одетый.

— Это и есть твой протеже? — проявил следователь любопытство и не побрезговал оглядеть новоосвобожденного. — Н-да, — протянул в итоге, чем оскорбил мой вкус. — Имя-то есть у вас?

— А как же? Василий Петрович Бардо меня звать, — ответил мой недавний «коллега».

— Так вот, Василий Петрович. Запомни лицо этой дамы, благодаря ей ты на свободе и… — он, видимо, хотел добавить «необнаженный», но передумал, — неважно. Ступай.

Бомж Васька ничего не понял, но все же послушно уставился на мою перепачканную картофельными очистками и еще бог знает чем физиономию, стараясь запечатлеть навеки в памяти, а я не жаждала, чтобы меня запомнили таким чудо-юдо, и добавила к вышеозначенному образу милую улыбку до самых ушей, однако та мало что могла исправить.

Бардо ушел, а отца ждали еще минут двадцать и не знали, чем себя на этот промежуток времени занять. Разумеется, я пыталась клещами вытянуть из друга следователя хоть полслова о расследовании, но он настолько был верен тайне следствия либо я настолько была менее обаятельна, чем, допустим, та же Катька (да еще и с картошкой на лице), что у меня ничего не вышло. В конце концов папа застал нас с Акунинским за разгадыванием скандворда, причем у обоих сильно слипались глаза, заклиная на долгий, крепкий сон, так что читали задания мы вслух и с десятой попытки.

— Так зо-вут Бор-дов-ских. Раз-два… четыре буквы. — Бились мы над очередной головоломкой, предназначенной, судя по всему, вундеркиндам, а никак не уставшим рядовой школьнице и типичному следователю.

Тут-то и заявился папаня и, будучи вне себя от ярости, крикнул мне:

— Юлия!

— А! Точно, Юлия! — обрадовались мы и перешли к следующей непосильной задаче: попытаться распределить вышеназванные буквы по клеточкам.

— Я ведь предупреждал, до чего может довести твой «бокал шампусика»! — передразнил он. — Помнишь, что я говорил про женскую колонию?!

— Пап, я ведь попала сюда не из-за алкоголя, а из-за денег!

— Что? При чем здесь деньги?

— Из-за денег, из-за денег, — поддакнул Борис. — Я сам сначала не верил!

Я снова рассказала ту самую историю: помойное ведро, Танька, слетевшая тапочка, ночной поход, патруль…

Ну все, теперь можно ехать домой, только где…

— А-а-а-а! — завизжала я так, что сбежалось все отделение.

— Что ты орешь? — набросился на меня Николаич. Да, досталось ему от меня сегодня.

— Деньги!! Я оставила свой трофей в патрульной машине!

Не буду вас больше мучить, мешочек нам вернули (к счастью, его внешний вид никак не намекал на содержание, иначе плакали бы наши сбережения), но с идиотской ухмылкой и взяв обещание, что деньги мы больше в помойном ведре хранить не будем. Ага, попробуйте объяснить это маме!

Мы вышли на улицу. С удивлением обнаружила, что папа подвел меня к совершенно неизвестному и относительно новому «Лендкруизеру», да еще и пытается проникнуть в его внутренности.

— Папа, что ты делаешь?! Это же чужая машина!

— Я знаю, — невозмутимо ответил родитель и уселся за руль. Почему-то дверца была не заперта, а ключ торчал в замке зажигания.

— О боже! — прозрела я. — Хозяин, наверно, сейчас вернется! Не зря он ключи оставил!

— Конечно. Поэтому давай залезай быстрее!

Но я не могла участвовать в угоне, потому все еще стояла на улице. Хотя стрелки указывали на четыре утра и долго так стоять я бы не смогла. Срочно требовались постель плюс сон.

— Папа! То, что твою дочь забрали в полицию, а тебе не на чем ее привезти домой — не повод угонять чужую машину! — глотая слезы разочарования своим родителем, предприняла я очередную попытку его вразумить. — Сейчас вернется владелец!

— Уже вернулся, — раздалось за спиной.

Я обернулась, и все встало на свои места.

— Ну ты, доча, даешь! Наш «Жигуленок» ведь сломался. Ну я и позвонил Вовке! Это первое, что пришло мне в голову. — Думаю, не стоит уточнять, что за Вовка стоял сейчас передо мной. Впрочем, для кого Вовка, а для кого и Владимир Павлович. — Он разрешил мне обратный путь посидеть за рулем. И как это ты могла нафантазировать такое? Угон! А все знаешь почему?

— Знаю, — понуро склонив голову, обреченно ответила я. — Потому что я дура.

— Ну вот и правильно, молодец. Садись, наконец, в машину.

— Овца! Овца! Овца-а-а!! Овца!! — иногда мама поражает разнообразием своего лексикона, в особенности ругательного. — Зачем ты ушла ночью из дома?

— Вот! — вместо ответа я протянула ей излюбленный салатовый сейф. Будучи фаворитом, он вернул маме прекрасное расположение духа, она чмокнула меня в щеку и, назвав своей умницей, разрешила не ходить в школу. А я и не собиралась: за час сорок пять минут не выспишься.

Владимиру Павловичу предлагали чаю, но он тактично отказался и, поглядев на меня как будто бы с тоской, отправился восвояси, а я пошла принимать душ, после чего благополучно транспортировалась до долгожданной постели и заснула без задних ног.

Продрыхла я до часу дня. Когда пришла Танька, я взяла у нее конспекты и принялась старательно переписывать, а она тем временем рассказывала про однокомнатную квартиру, которую они только что смотрели и в которую, возможно, скоро въедут. Я же не забывала при этом поглядывать на часы и обдумывать гардероб, ведь совсем скоро я предстану перед Ним.

…К кафе под названием «Гвоздика» мы подъехали в пять минут седьмого.

— Сядешь за третий слева столик, — инструктировал меня в машине Хрякин, одетый в неброский дорогой свитер бежевого цвета, который шел ему необычайно, заставляя черные волосы сиять. — Подойдет молодая женщина в сиреневом платье, блондинка. Отдашь ей эту папку. — Он протянул мне красную папку, похожую на те, в каких вручают грамоты. — Вопросы есть?

Да. Ты меня любишь?

— Есть. Почему ты сам не можешь ее отдать?

— Видишь ли, это кафе — любимое местообитание сотрудников моего банка. Неохота им глаза мозолить.

— Почему же ты не назначил ей встречу в другом месте? — сегодня я была очень подозрительной. Причина этого, скорее всего, крылась в том, что мне пришлось два часа расшифровывать Танькин дурацкий почерк, что и превратило меня в ворчунью.

— Юль, ну она же делает нам одолжение! — пристыдил он меня, словно шкодливого кота, засунувшего нос в банку варенья и не увидевшего в этом ничего зазорного. — Ей удобнее было встретиться здесь, а я не стал наглеть и гнуть свою линию.

— Ясно. А что мне нужно говорить?

— Ничего. Просто молча отдашь папку.

Я раскрыла рот, чтобы выплеснуть наружу еще кучу-малу вопросов, скопившихся в моей голове, но кавалер понял меня по-своему и поцеловал. Вопросы как ветром сдуло.

— Ну тогда я пошла? — Открыла дверь, собираясь выбраться наружу, чтобы для начала глотнуть свежего воздуха после такого умопомрачительного поцелуя, а после выполнить поручение, но Николай меня остановил.

— Подожди. Я буду ждать тебя у магазина.

— Зачем? — искренне удивилась я.

— Все по той же причине, — вздохнул он. — В целях конспирации.

— А магазин-то который?

— Тот, что через дорогу. — Потом внезапно добавил: — Солнышко, что бы я без тебя делал! Ну все, действуй!

Я хмыкнула, приставила подобно солдату ладонь к воображаемому козырьку:

— Слушаюсь! — и выбралась из «БМВ».

Кафе самообслуживания представляло собой небольшое, скромное помещение метров тридцати с двумя рядами столиков и прилавком, где восседала крупная бабища зачем-то в белом колпаке, а также ряд очаровательных круглых зеленых столиков с зонтами на улице с парадной стороны. Вот за одним из этих зеленых столиков и должна была состояться наша встреча. Мой опыт посещений кафе сводился к минимуму, но даже я знала: сидеть вот так безо всего неприлично, а может, даже нельзя, необходимо что-нибудь заказать. Двух сотен рублей, оставшихся в моем кошельке, почти впритык хватило на стакан сока и булку с маком. Родители сами не дают мне денег, а я, разумеется, забыла попросить.

Вдруг мне пришла в голову мысль, что детективщица могла прийти раньше (все же договаривались на шесть) и успела уже, не дождавшись, уйти.

— Простите, — обратилась я к бабе в колпаке. Для этого пришлось повторно занимать очередь. — Вы случайно не видели здесь женщину в сиреневом?

— Много здесь народу шляется, — не очень вежливо пробасила она в ответ. — Что ж я всех запоминать должна?

— Извините, — только и оставалось пискнуть мне, после чего, выйдя из помещения, я заняла выжидательную позицию за третьим столиком.

С целью избавления от скуки принялась вливать в себя сок, но где-то на дне стаканчика поняла, что зря: захотелось в уборную. Промучившись десять минут, решилась-таки на отчаянный шаг. Вернулась в одноэтажное здание и, подойдя снова к любительнице белых колпаков, шепнула ей:

— Простите, где здесь дамская комната?

Баба зависла на мгновение, видимо, пытаясь определить, что кроется под эвфемизмом «дамская комната», ибо не была настолько воспитанной и утонченной, как я, затем выдала весьма грубое неопределенное «там» со взмахом руки, которая тоже не указывала ни на что конкретное. В итоге я решила искать спасение сама и, прогулявшись чуть вдоль стены, толкнула внезапно обнаружившуюся дверь с надписью: «Не входи, а то убьет». Мне открылся коридорчик подсобного помещения, в конце которого красовалась крупная надпись «Туалет для своих» на двери.

Прихваченная с собой красная папка ужасно мешала, все время так и норовя выскочить и, когда я уже собиралась временно определить ее на пол, взяла и упала сама. От удара о выложенный кафелем пол она приоткрылась, и оттуда вылетели зеленые бумажки, по вкусу и запаху напоминавшие… настоящие американские доллары.

Сначала я тупо уставилась на баксы, потом, справив свои дела, решительно открыла папку и, аккуратненько собрав выпавшие деньги, сунула их обратно. Помимо долларов, в ней еще находились какие-то листы с едва читаемым текстом (видимо, картридж принтера нуждался в замене). Подумав над тем, что обязательно спрошу у Кольки, зачем платить детективу, если она его друг, я направилась к выходу из подсобки.

Симпатичная блондинка с нагловатым выражением лица лет двадцати пяти от роду и, как и было обещано, в платье сиреневого цвета уже сидела за третьим слева столиком, с аппетитом поглощая мою оставленную без присмотра булку и запивая ее моим же недопитым соком. Сама, конечно, виновата: не стоит оставлять свои вещи на улице, но не пойдешь же в туалет с булкой и пластиковым стаканом! Одна папка чего стоила! Впрочем, с ее стороны так поступать — ну очень некрасиво! И даже как-то неадекватно. Вы бы стали употреблять вовнутрь неизвестно кем оставленный напиток и булку, пусть и с маком (не знаю, как другие, а я просто помешана на продуктах, напичканных этим наркотиком)? Вот и я о том же. Однако она могла посчитать, что это Колькино, а я ведь не знаю, какие у них отношения. Возможно, что Колино — то и ее тоже?

Я сморщилась от этой мысли и, постояв еще секунд десять в нерешительности, посчитала за благо не заговаривать об этом инциденте — ни с ней, ни с Колей. Я буду выше этого.

Подойдя к даме, я нашла в себе силы приветливо улыбнуться и обратилась к ней настолько любезно, настолько могла:

— Здравствуйте. Николай Хрякин просил меня передать вам одну вещь. — Блондинка сняла солнцезащитные очки и без видимого интереса взглянула на меня своими почти прозрачными глазами. Похоже на то, что она натуральная блондинка, только у них бывают такие светло-светло-голубые, почти бесцветные, глаза. Я протянула ей папку. — Вот это.

Цепкими пальцами она ловко выхватила у меня из рук «одну вещь», заглянула внутрь — я в это время садилась за стол, — кивнула сама себе, поднялась и… ушла. В недоумении я вытаращилась на удалявшуюся фигуру девушки, не в силах что-либо понять. Дело в том, что я ожидала чего угодно: от разговоров на профессиональную тему и призыва к сотрудничеству до вероятного удивленно-восклицательного вопроса: «Какой еще Хрякин?!» Вероятного, естественно, в том случае, если женщина эта — чужая, ну в смысле не та, что мне нужна. Но так просто взять, встать да и уйти? А вдруг это действительно другая баба и, вместо того чтобы поинтересоваться, чего от нее хотят, она решила сперва заглянуть в то, что ей дают. А там… Боже мой!

От неприятных мыслей у меня засосало под ложечкой. Если это никакой не детектив, а просто алчная девица, увидавшая деньги и впоследствии удалившаяся, то сейчас придет Колькин специалист, а мне нечего ей предъявить! Господи, только не это! Ну, что называется, попала!

Я выбежала с территории кафе и понеслась к тому дому, за углом которого скрылась неизвестная в сиреневом. Обежала дом со всех сторон, но ее и след простыл. Зато во время моей, казалось бы, безрезультатной пробежки позволил обнаружить себя магазин, над которым громадными буквами значилось: «Продукты». По этим самым буквам я его и заприметила и скрепя сердце направилась ко входу.

Постояв перед ним минут десять, стала ходить взад-вперед, но и это мне быстро надоело, засим я начала наворачивать неторопливые круги вокруг дома. А Николая все не было. Затем, вдоволь находившись и выбившись от этого (а может быть не от хождения, а по причине нервотрепки) из сил, я просто села на одну из ступенек перед входом в магазин и приготовилась к продолжению долгого и томительного ожидания.

Продолжение далось мне нелегко, я даже прислонилась головой к стене и прикрыла глаза, что позволило на некоторое время отвлечься от реальности.

Впоследствии реальность все же напомнила о себе с помощью неосторожного мальчика, который, оступившись, свалился мне на колени и шмякнул длиннющим багетом по макушке. Багет сломался, мальчик заплакал и побежал домой, обозвав меня букой, а сама «бука» наконец пришла в себя и вспомнила свое местонахождение и его причину, продолжив тем самым ждать мужчину своей мечты.

Я боялась смотреть на часы, но, взяв себя в руки и пересилив этот страх, испугалась еще пуще, ибо стрелки показывали половину девятого. Откуда столько натикало? Где Коля? Окончательно придя в себя, начала размышлять.

Что с ним случилось, ведь он говорил, что будет ждать возле магазина? Означает ли это, что, нацелив меня на кафе, он должен был сразу же подъехать к магазину? Или, может, ему нужно было куда-то отъехать, но Колька полагал, что успеет прибыть сюда раньше меня? Из обоих вариантов следует, что либо с ним что-то случилось (об этом меньше всего хотелось думать, но в ситуациях, подобных этой, дурные мысли первым делом лезут в голову), либо он меня не дождался, что, вообще-то, маловероятно, ведь пришла я сюда примерно без двадцати семь. Даже если дела заняли больше времени, чем он планировал, и у него не было возможности меня предупредить (телефон я оставила дома заряжаться), все равно к этому часу он бы уже освободился…

Еще немного пораскинув мозгами и взглянув на вещи реально, придумала более объективный третий вариант: ни у какого магазина он меня не ждал и даже не собирался, иными словами, как это ни прискорбно, Хрякин (сволочь!) меня бросил. Высадил у кафе, и, поняв, что деньги с бумагами во что бы то ни стало, принимая в учет мою природную ответственность, дойдут до адресата, смылся домой. Насовсем. А я вот, дура эдакая, сижу здесь на пыльной ступеньке, пинаемая проходящими мимо покупателями и получающая время от времени батонами по балде, гадаю про всяческие там варианты, могущие случиться с разнесчастным Коленькой, и не знаю, как добираться до дома. Лишь приблизительно.

Мне так четко представился Хрякин в домашней одежде — наверно, это теплый махровый халат обязательно темно-зеленого цвета, под глаза, — вальяжно раскинувшийся на диване перед плазмой с пакетом попкорна в руке, что безумно захотелось плакать.

Что теперь делать? Местность вроде как знакомая и всего в восьми минутах езды от моего жилища, но дома все такие одинаковые… Семья и друзья вечно глумятся надо мной по причине моего абсолютного незнания собственного города, где я родилась и откуда ни разу в жизни не выезжала.

— О том, что случилось с Николаем, можно будет узнать, только дождавшись его звонка, — сказала я сама себе. — А для этого нужно быть дома. Вот об этом сейчас и надобно думать!

Я решительно поднялась. Прохожие, слышавшие мой интереснейший монолог, неодобрительно поглядывали в мою сторону, мол, вор должен сидеть в тюрьме, а псих — в лечебнице, но мне было глубоко наплевать на их укоризненные, а подчас и пугливые, взоры. Мелочи, что осталась от похода в кафе, на автобус решительно не хватало (да я и толком не знала, в какую сторону ехать), и я стала отважно плутать по улочкам и дворам, ища средь них хоть мало-мальски знакомые. Отец любит поговаривать, что в каждом человеке заложен его внутренний компас и потеряться в незнакомой местности или даже в лесу невозможно — надо только уметь им пользоваться. Таковой у меня обнаружился, и по этой либо по другой причине я наткнулась-таки на магазин, где была как-то раз с Катькой, и затем уже без труда отыскала путь домой.

— Ты где шлялась? — вопрошал с порога папа. — Почему так долго? Почему не предупредила?

— Но я сказала маме! — отбивалась я.

— Что значит — маме? Ты мне должна была сказать! Мне! Я глава этой семьи!

Тут и мама появилась в коридоре.

Я попыталась вызвать к себе жалость:

— Между прочим, я пятьдесят пять минут плутала по городу, ища свой дом! И нашла ведь!

— Откуда шла-то? — проявили искренний интерес родители, старательно пряча ухмылку.

— От кафе «Гвоздика» на Московской улице.

— От Московской улицы? Пятьдесят пять минут?! — загоготали те. — Наверно, через Магадан шла! Ха-ха-ха!

Ну как им не стыдно? Зачем они так со мной?

Надувшись, я зашла в комнату и первым делом проверила телефон. Никаких неотвеченных вызовов! Горестно вздохнув, расположилась на софе, наслаждаясь временным покоем (Танька сегодня будет ночевать с родителями у дедушки с бабушкой). Через несколько минут папа, накурившись, вошел в комнату и сел рядом со мной на стул, видимо, чтобы прочитать очередную лекцию о том, что «пока дети шляются непонятно где, их бедные родители места себе не находят», бла-бла, я столько раз слышала это, что могла сама ему лекцию прочитать, и чтобы всего этого в очередной раз не слушать, я перешла в контратаку и начала говорить первой:

— Пап, расскажи мне про дружбу.

Отец слегка оторопел.

— Чего?

— Ну вот, к примеру, Владимир Павлович. Он помог привезти твою дочь домой. И даже дал тебе порулить. Ты платил ему деньги?

— За что?

— За это! Он тратил свое личное время. А время, как говорится, — деньги.

— Понимаешь, доча, на то они и друзья, чтобы задаром выручать. Сегодня меня друг выручил — а завтра, глядишь, я его выручу.

— Означает ли это, что друзья умышленно приходят на помощь, дабы впоследствии как-то тебя использовать? То есть платой за помощь является негласное обещание стопроцентно помочь ему, когда потребуется?

— Бог с тобой, Юля, никто никого не собирается использовать. На то она и дружба, что если я чем-нибудь смогу помощь другу, то, естественно, помогу, но не потому, что обязан. Просто потому, что он мой друг.

— То есть со стороны друга помощь должна исходить совершенно бескорыстно, я правильно тебя поняла?

— Безусловно.

— Тогда как объяснить тот факт, что, когда дядя Толя приходил чинить нам щиток, ты ему заплатил?

— Тут другое. Дядя Толя электрик по профессии, и он приходил к нам в свое рабочее время, то есть это расценивается как платный вызов.

— Но он ведь твой друг!

— Ну, он может сделать скидку. Но какую и делать ли ее вообще — решать ему самому. Друг не обязан лишаться зарплаты, он обязан лишь оказывать посильную помощь, понимаешь?

— Да.

Конечно, понимаю, ясно, как пень. Значит, те деньги, что были в папке, — плата детективу за ее работу. Иначе зачем ей расследовать дело неизвестно кого? Может, и известно кого, но, ежели ей самой это было больно нужно, она бы и без Кольки за него взялась. И ничего в этом странного нет. Чему я удивлялась?

— Хорошо, что хоть ты что-то поняла, а то я сам, наоборот, лишь запутался. Чего сказал — сам не понял. Ну ладно, крошка, спокойной ночи.

Глава 10

После занятий я первым делом направилась к Катьке: мы не общались уже полтора дня, а мне нужно было многое ей рассказать. Она была счастлива меня видеть, потому что, как оказалось, ей тоже не терпелось поделиться со мной некими сплетнями. Попивая зеленый чай, мы обсуждали Женьку. Ходили слухи, что он завел себе любовницу намного старше себя. Катерина была подавлена этим, однако не в ее натуре обнажать свои слабости, поэтому весь день она скрывала переживания за широкой улыбкой и колкостями.

— Она, наверно, страшненькая, толстая и… и…

— И в очках минус десять, — присоединилась я к игре.

— Да! И… И…

— Старуха! — помогла я подруге.

— Да! Старая, как Мадонна. Или Деми Мур. Только…

— Страшненькая, — напомнила я.

— Да! И… И… — силилась она еще что-то придумать, но, когда душа в глубоком сыром колодце, фантазия работает не очень.

— Ходит с клюкой!

— Да! — Катька зааплодировала и даже потянулась через стол, дабы чмокнуть меня на радостях в щеку.

Наконец мы могли перейти уже к моим проблемам. Я рассказала Катьке про кафе и детектива. А еще про то, что у магазина меня, к несчастью, никто не ждал. К великому удивлению, Любимова стала оправдывать моего ненаглядного, что придало мне сил для надежды и веры, которых я почти уже лишилась.

— Может, ты перепутала чего? Или он не так понял? Всякое бывает. Помнишь, как мы договорились встретиться у памятника, и я ждала тебя у Ленина, а ты меня — у Пушкина?

Да, было дело. И все-таки вопрос «Где Коля?» остался без ответа. Вчера перед сном я попыталась до него дозвониться, но телефон был отключен. Других попыток я не предпринимала. Могла, конечно, однако гордость присутствует даже в моей натуре: это я выполняла его просьбу, это я его ждала на условленном месте, значит, звонить со словами благодарности и извинения должен как-никак он.

Чтобы меня (или себя) как-то отвлечь от дурных мыслей о Коле (Жене), Катька включила телевизор. И снова мы попали на новости (такое ощущение, что больше по телику вообще уже ничего не показывают), где нас пугали маньяком. Было обнаружено новое тело. В интересах следствия детали не разглашались, но было заявлено, что это работа того же монстра, на чьем счету и без того числилось как минимум восемь тел. Впрочем, новым труп был только для следствия, так как пролежал в земле больше недели, и ведущий новостей вслух задался вопросом, не остановился ли маньяк.

— Ага, прям сам по себе он остановится, держи карман шире, — Катька возмущенно покачала головой, удивляясь чужой наивности, и выключила телевизор.

— Может, кто-то убил его, — предположила я.

Подруга ответила ядовито, как и всегда:

— Конечно, будь позитивной! Чем хуже человек, тем сильнее он хватается за жизнь, так что остановить такого монстра будет ой как непросто. — В следующую секунду Любимова хлопнула себя по лбу, точно вспомнив что-то. — Я ж к Наталье ходила! Выдался свободный денек, и мы ей обещали, так что…

Странно было видеть Катино смущение, как будто я ей запрещала дружить с кем-то, кроме меня. На всякий случай я одобрительно кивнула.

— И как она?

— Более-менее, учитывая… Ну вот. Я взяла у нее фотографию Крюкова.

— Зачем? — Я совершенно не считала Крюкова красавчиком. Впрочем, я его видела уже трупом, что по обыкновению не отдает должное чьей-либо внешности.

— В фильмах сыщики всегда берут фото! Вдруг пригодится? Показать каким-нибудь свидетелям, или еще кому…

— Если бы у его убийства и были свидетели, — вздохнула я, — полицейские бы их уже нашли.

— Что если нам больше повезет? — подмигнула Катька, которая не далее как минуту назад высмеивала чужую наивность.

Я лишь отмахнулась, зная, что подругу не переспоришь, и вернулась к вдове.

— Что еще она тебе сказала? Может, у нее появились какие-то догадки?

— Типа того, — загадочно молвила подруга и, как назло, замолчала.

— Ну! — Заинтригованная, я даже отставила чашку и подалась вперед. — Говори же.

— Мне кажется, Наташа подозревает Ангелину. Говорила, что та ее избегает. Не отвечает на звонки. А вчера даже перешла дорогу, лишь бы не столкнуться с ней. Наталья уверена, что Ангелина ее видела и специально ушла. Говорит, та выглядела дерганной, будто сильно нервничала.

— Она думает, это из-за чувства вины?

— Возможно. Только мотив пока не вырисовывается. Вот я и подумала, почему бы нам не наведаться в «Грандо Тур»? Сегодня не Ангелинина смена. Помнишь, я специально ее спрашивала? Я еще тогда подумывала об этом.

— Что мы можем узнать интересного от ее коллег? Возможно, они не так близко общаются, как хотелось бы нам, — разумно заметила я.

— Попытка не пытка.

Туристическое агентство занимало всего две комнаты и располагалось в подвале самого обычного многоквартирного дома. Оформление было позитивным: плакаты с пляжами на всех станах, магнитики и прочие сувениры из разных стран, яркие цвета в интерьере — но как-то чувствовалось, что дела идут у фирмы ни шатко ни валко.

В первой комнате, куда мы попали сразу с улицы, сидела молодая девушка, которая, по ее собственным словам, работала всего пару дней, и ничем, соответственно, не могла быть нам полезла, поэтому она же перенаправила двух любопытных сыщиц-дилетанток в следующую комнату с табличкой «Юрочкина А.В., Кравчук В.В. Главные менеджеры» на двери с сопутствующими словами: «Вера Васильевна, возможно, сможет вам помочь».

Верой оказалась щупленькая светловолосая женщина лет тридцати пяти — тридцати восьми со стильной короткой стрижкой под мальчика и, как затем выяснилось, склонной к сплетням, что, в общем-то, было нам только на руку.

— Вы наши клиенты? — сразу заговорила она, оторвавшись от экрана монитора. — Ольга вас проконсультирует. — И она указала на стол первой девушки, видимый через проем двери.

— Вообще-то, — Катя закрыла дверь, прошла вперед и заняла серый вертящийся стул прямо напротив Вериного стола, — мы хотели пообщаться именно с вами.

— Чем могу помочь? — Было видно, что менеджер агентства заинтригована. Она взяла ручку со стола и стала вертеть ее в руках, не отрывая глаз от Катьки.

— Вы знаете, где ранее работала Ангелина Юрочкина? — начала Любимова.

— Она сидела дома с детьми… Да вы садитесь, — заметила она меня, все еще стоящую в нерешительности посредине комнаты. После того как я заняла стул по соседству с Катькой, женщина продолжила: — А до этого вроде была солисткой какой-то молодежной девичьей группы. А что?

— Именно! — щелкнув в воздухе пальцами, неизвестно чему обрадовалась Катя и принялась выдумывать уверенным голосом: — Мы представляем звукозаписывающую студию «Прайс». На днях нам попался один старый альбом группы «Созвездие Венеры», и мы остались очень довольны тембром и частотами голоса главной солистки, — ну полную чушь выдавала подружка. Откуда она нахваталась этой дребедени про частоту голоса? Однако Вера слушала нас, затаив дыхание. — Начальство изъявило желание записать с ней сольный проект и велело нам в срочном порядке обговорить с Юрочкиной это предложение.

— Это чудесно, я очень рада за нее. — Было видно, что Вера никак не могла вообразить, почему мы пришли к ней, а не Ангелине, и это ее убивало. Женщина была любопытна.

— Да, но продюсер настоял, чтобы перед собеседованием с ней мы выяснили, нет ли у девушки проблем, скажем, с дисциплиной или наркотиками…

Верино лицо просветлело: она поняла, чего от нее хотят, и это понимание доставило ей такое удовольствие, как если бы эпизод ее любимого сериала закончился на самом интересном месте, но телеканал смилостивился и тут же показал следующую серию.

— Что вы, какие наркотики, она же мать! — Мы с Катей переглянулись. Наивен был не ведущий новостей, а эта женщина, если считала, что один факт рождения детей превращает мать в святую. Заметив наши лица, она поспешила добавить: Ну я, конечно, не знаю ее хорошо, работаем посменно и видимся только на мероприятиях. Но при мне она всегда вела себя образцово. Вот что, — Вера полезла в свой телефон, — запишите ее номер, у меня есть и мобильный, и домашний. Она даст вам контакты своих друзей, и у них вы всё сможете узнать.

Катька беспомощно воззрилась на свою компаньонку. Я понимала ее печаль: сейчас Кравчук продиктует «представителям звукозаписывающей студии» номер Юрочкиной, который нам абсолютно без надобности. Но после этого нам придется уйти несолоно хлебавши.

Бразды правления в свои руки взяла я.

— Линда, думаю, нам не стоит звонить Юрочкиной.

Катьку аж передернуло: она терпеть не может имя Линда. Но я не могла назвать ее Катей. Болтливая Вера всенепременно расскажет о нас Ангелине при первой же возможности. Не связать таинственных Юлю и Катю, пришедших задавать вопросы на ее работу, с девушками, носящими те же имена, пришедшими задавать вопросы к ней домой, не сможет только умственно отсталый человек, коим Ангелина отнюдь не была. — Видите ли, — продолжила я, — Друзья Ангелины не расскажут нам правду, они поведают только то, что поможет ее карьере.

— Не говоря уже о том, — подхватила Катька, — что просить контакты друзей у самой Ангелины, согласитесь, неуместно. Так что Майя совершенно права, — отомстила «Линда». Мне вот не нравится имя Майя, и все тут.

— Я поняла, что от меня требуется. Вы хотите, чтобы я рассказала про Ангелину?

— Да, Майя именно это и имела в виду.

Зачем она все время повторяет это имя?! Ладно, Катя, это война.

— Да, Линда, именно это, Линда, я и хотела сказать. Поэтому, Вера, мы с Линдой и обратились к вам, Вера. Вы, Линда, очень нужны нам с Ангелиной. То есть с Верой. Ой, простите, наоборот, вы, Вера, нужны нам с Майей. Тьфу ты, Господи, с Линдой! — выкрикнула я и стукнула по столу. Ненавижу заговариваться.

— Но что я могу рассказать? Как я говорила, мы не слишком тесно общаемся.

— Скажите, — снова вступила Катька (то есть Линда), — как часто Ангелина нарушала график работы?

— Да не нарушала она никогда. И не опаздывала. Пару раз просила ее подменить, и все. Но предварительно всегда звонила и всегда задолго до смены, кроме разве что последнего раза.

— Расскажите, пожалуйста, о последнем разе, — заинтересовались мы. То есть мы с Линдой.

— Это было где-то три недели назад. Она прямо с утра пришла ко мне домой (я телефон на ночь отключаю и еще не успела включить), а на пороге маячил какой-то мужчина. Ну и говорит, дескать, извини, но нам срочно нужно в столицу, в ювелирный магазин. А на следующий день он на некоторое время закрывался на реорганизацию в связи со сменой владельца. А я спрашиваю, мало ли, что ль, магазинов ювелирных в нашем городе? А она мне, дескать, только туда привозят золотишко прямо из Эмиратов и какой-то конкретной пробы или сплава, я в этом не разбираюсь…

— Что за мужчина? Муж?

— Нет. Это точно был не муж.

— Почему вы так думаете? — усомнились мы. Ведь с кем еще Ангелина может куда-то ехать, кроме Юрочкина, из-за которого она бросила сногсшибательную звездную карьеру?

— Она недавно на работу фотографии приносила из Испании. Муж у нее высокий, худой. А этот был такой… крепенький. Я еще тогда заинтересовалась, что это за мужик, раз не муж. Может, брат? Но постеснялась спросить.

Катька зачем-то полезла в сумку, а я попыталась уточнить:

— Не вспомните, что за ювелирный в Москве? Может, они станцию метро называли?

— Я потом поняла, что это «Даймонд» на Каширке. В рекламе по телевизору пару дней назад сказали, что он вновь открылся, и теперь, поди, цены там кусаются еще сильнее.

Катька тем временем уже что-то нашла и протянула Вере.

— Он?

Женщина достала из кожаного футлярчика очки и, нацепив их на нос, взяла в руки фотографию Александра, заимствованную Катей у вдовы. Затем подняла на нас глаза поверх очков и, ни секунды не колеблясь, твердым, как скала, голосом произнесла:

— Да, точно. Он.

До «Даймонда» мы добирались почти два часа. Магазин встретил нас сверкающими камнями, претенциозным интерьером, ошеломляющими ценами, малочисленными покупателями (думается, вследствие предыдущего пункта) и шикарным сервисом, одним из представителей которого являлся молодой человек лет двадцати с простоватой внешностью и бейджиком «Антон», чьи глаза жадно перебегали с одной представительницы противоположного пола не старше тридцати на другую, не зная, на чьей фигуре остановить свой взор. Я хотела сказать, не знал, пока не увидал Катерину, которая сегодня в своей новой мини выглядела гиперпотрясно. Та быстро врубилась в ситуацию и смело ринулась в атаку, не забывая при этом усиленно покачивать бедрами и томно вздыхать. Таким вот образом она и подкатила к этому продавцу, который ну прямо обомлел.

— Ах, не могли бы вы мне помочь? — спросила она с видом невинной овечки и принялась теребить верх и без того расстегнутой донельзя блузки, изображая пожар внутри. — Что-то сегодня так жарко…

— Безусловно! — ответил Антон махом на обе реплики и, ненароком заглядывая за трепыхаемый Катей ворот блузы, зачем-то прибавил: — Для вас я сделаю что угодно!

— У меня есть одна проблема.

— Я весь внимание!

— Я живу с дядей и тетей. Семья наша очень обеспеченная. — Любитель дамского пола покосился на Катькин барахолочный прикид общей суммой в пару тысяч рублей, включая чулки и туфли. В глубине его глаз заплескалось недоверие. — Но в последнее время дядя стал к нам очень суров. Совсем не дает денег, говорит, их надо копить. Зачем, когда их и без того много? Нам теперь даже на нормальную одежду не хватает. — Недоверие сменилось жалостью и немного ужасом: как можно не одевать такую девушку? — Мы не верили, что он их копит, это просто отговорки. Соседка утверждает, что у дяди завелась любовница, которая и тянет из него все деньги. — Молодой человек закивал: да-да, такое бывает. — В подтверждение этому я случайно обнаружила в дядиных документах чек вашего магазина на довольно большую сумму. Может быть, вы вспомните, что и кому покупал дядя? Это было три недели назад, — завершила свой очередной любовный роман подруга и полезла в сумочку стоимостью четыреста пятьдесят рублей (полтинник ей сбавили «за красивые глаза», как сказал продавец-мужчина).

— Сделаю все, что в моих силах! — заверил Антон. — У вас сохранился чек?

— К сожалению, нет, — с болью за все отечество ответила подруга. — Но у меня есть его фотокарточка. Вот, взгляните.

— Это ваш дядя? Молодой такой, даже не знаю… Хотя нет… Ну конечно! Вспомнил! — Кажется, он обрадовался еще пуще нашего. — С ним была женщина, молодая. Ой, простите, — осекся продавец.

— Ничего, я догадывалась. Как она выглядела?

— Вам повезло, я хорошо запоминаю женщин. — Ой, да неужели? — Она была темноволосая, невысокая, вам по плечо будет, — обратил он на меня внимание. Я уж думала, что прозрачная. — Кстати, а вы подруга? — Вот те раз! Оказывается, я тоже очень ничего! — Или сестра?

— Тетя.

Это заявление его ненадолго деморализовало. Затем он продолжил описание «моей соперницы»:

— Она полная была. Я вообще предпочитаю худеньких. Впрочем, кому, может, и нравится!

— Что они купили? — напомнила о себе Катя и на всякий случай наклонилась якобы поправить застежку на туфлях.

— Потому я их и запомнил! Дело в том, что мы уже долгое время не можем продать одну вещицу — очень вычурное ожерелье из сапфиров. На вид — так себе, а цена — закачаешься! Сейчас я вам покажу. — Он подскочил к центральной витрине и ткнул пальцем в реально отвратительную вещь, в ней только на панель. — Правда ужас? А ваш дядя надумал купить. Многие состоятельные мужчины не разбираются в изысканности ювелирных изделий и готовы купить то, что первым бросается в глаза. Я уж понадеялся сбагрить наконец это сапфирное безобразие и получить законную премию, но увы! Дама оказалась утонченной и, обозвав выбранное мужчиной ожерелье полнейшей безвкусицей, отвела его к боковой витрине, заявив, что углядела кое-что получше. Вот так!

— И что они в итоге купили?

— Золотой браслет с россыпью изумрудов, в сумме шесть карат. — Мы присвистнули. Впрочем, чему удивляться? Убитый был банкиром. — Да, это действительно была симпатичная вещица.

— Вы ничего не можете еще припомнить? Вероятно, он как-то называл свою спутницу? — пора было расставить все точки над «i».

— Называл, конечно. Но разве я сейчас вспомню?

Тут Катерина решилась на отчаянный шаг. Сказав мужчине: «Всего доброго», — она направилась к выходу и при этом так вильнула задом, что случайно попавшийся на пути ее бедра старик, непонятно каким ветром пригнанный в столь дорогой магазин, улетел на несколько метров в сторону, приложившись физиономией к витрине, той самой, за которой надолго прижилось сапфировое ожерелье.

На продавца было жалко смотреть. Когда Катька дошла до дверей, которые добродушно перед ней разъехались в стороны, выпуская на этаж, Антон, не желая терять женщину своей мечты, подпрыгнул и выдал:

— Я вспомнил! Вспомнил, как он назвал ее! В тот момент, когда она позвала его к боковой витрине!

Подруга в один прыжок очутилась рядом с нами.

— Имя! Назови мне имя! — вопрошала она, будто бы являлась покоренным Миледи фанатиком из «Трех мушкетеров».

— Антон. А вас как зовут, прекрасная мадемуазель?

— Линда, — приняла игру Любимова. — Меня зовут Линда. А как зовут любовницу дяди?

— Нет, ее звали точно не Линда. — «И не Антон», — думала я, что он добавит, но ошиблась. — Вы поужинаете со мной?

— Что? А, ну да, разумеется! Так как ее звали?

— Ее имя тоже редкое. Ее зовут… А когда?

— Что это за имя? — изумилась Катя, ожидая услышать «Ангелина». А тут нагло подсовывают какую-то «Акогда».

— Нет, когда вы со мной поужинаете?

— Ах, это. Да прям сегодня! Вы до которого часа работаете?

— До восьми! — обрадовано воскликнул Антон.

— Вот тогда и поужинаем. Я приду в восемь. Так как ее имя?

— Точно на «а». Вроде Анжелика.

— Может, Ангелина? — хором переспросили мы. Хотя это противоречило нашей легенде: откуда нам знать, что не Анжелика, а именно Ангелина? Но продавец не заметил нашей оплошности.

— И вправду! Сто пудов! Он еще говорит ей: «Где, Ангелин, покажи», — когда она потащила его к боковой витрине.

Подруги издали победный клич, из-за чего все посетители разбежались кто куда, затем кинулись друг дружке в объятья и расцеловались, после чего, довольные и гордые собой, отправились на выход. Все встало на свои места, а именно: любовницей Крюкова была жена его единоутробного брата Ангелина. А Ленусик с телефоном из кармана пиджака, выходит, относится к чему-то иному. Возможно, у Крюкова их было будь здоров, этих любовниц.

— Линда! — окликнул Катю продавец. — Вы правда придете?

— Естественно! — последовал ответ, сопровождающийся воздушным поцелуем.

На улице, когда мы уже подходили к метро, мне вдруг вспомнилось лицо продавца Антона, такое грустное, жалостливое и верящее, когда он умолял мою подругу с ним поужинать.

— Кать, ты на самом деле собралась с ним поужинать?

Она тут же остановилась как вкопанная и посмотрела на меня точно на завсегдатая психбольницы:

— Ты что, совсем ку-ку?

Вымотанные давкой в общественном транспорте и бесконечными опросами свидетелей, мы настолько устали, что единственное, о чем мечтали — разместить наши бренные тела с комфортом и не шевелиться несколько часов, однако, как только мы вышли из метро, Кате позвонила Ангелина. Она сообщила, что Георгий вернулся в Россию и в данный момент находится дома, а утром он отправился на работу и пробудет там до позднего вечера, так что, если мы все еще хотим с ним побеседовать, мы должны это сделать сегодня. Она добавила, что муж сильно устал от длительного перелета, и наш разговор должен быть краток и только по существу.

— Это наш шанс выяснить, реально ли он в тот злополучный вечер был за границей, — сказала Катерина, когда мы шли на остановку автобуса. Ее глаза сияли и в целом она больше не выглядела уставшей. Любопытство в ее организме всегда играло роль лучшего катализатора.

— Теперь у него вырисовывается аж двойной мотив, — кивнула я, соглашаясь. — Карьерные амбиции и ревность, так как его жена крутила любовь с его братом, по совместительству его начальником. Но как мы это проверим?

— Нужно заглянуть в его паспорт. Я отвлеку его разговором и легким флиртом, пока ты будешь рыться в его вещах.

— Не могу я рыться ни в чьих вещах. Ты же знаешь, я не такой человек.

Подошел автобус, шедший в наш город, и мы полезли внутрь вместе с кучей других людей. Хорошо, что это была конечная, так что можно было проделать дальний путь сидя. Проходя в заднюю часть автобуса и оборачиваясь на меня, Катя сказала:

— Тогда это ты станешь усыплять бдительность Юрочкина, пока я пройдусь по его вещам.

Когда она наконец выбрала сидения, которые ее устроили, я, занимая место рядом с ней, прошептала:

— Но я не смогу с ним флиртовать. Ты же знаешь, я социофоб. Я неловко ощущаю себя в присутствии посторонних людей, я не смогу раскрепоститься.

— Боже, Юлёк, это уже смешно! Ты хочешь, чтобы я одновременно флиртовала с ним и искала его паспорт? Я фигею с тебя, — она досадливо покачала головой. Я в точности повторила ее движения, потому что не понимала, в чем была не права. Почему я должна стыдиться того, что я порядочный человек?

Сегодня был будний день, в эти вечерние часы десятки тысяч людей одновременно с нами пытались вернуться в наш город, в результате чего пробка была катастрофической. Из-за этого мы добрались до дома Юрочкиных сильно позже, чем рассчитывали, и застали Георгия выходящим из подъезда и шагающим в сторону припаркованной неподалеку машины. Наше счастье, что она не стояла в подземном гараже, иначе бы мы его упустили.

— Георгий! — покликала его Катька.

— Это вы, — остановившись, сказал он довольно дружелюбно, что добавило нам уверенности. Я успела подумать, что он нас пошлет. — Я решил, что вы уже не придете, и собрался съездить по делам.

— Простите, что заставили вас ждать, — сердечно молвила подруга, — мы попали в жуткую пробку на въезде в город. Вы не займем у вас много времени, обещаю.

— Хорошо, — кивнул Юрочкин, а я стала изучать его лицо. Странно, он носил очки, а на кладбище я этого не заметила. Наверно, из-за дистанции, которая разделяла нас тогда или из-за того что оправа была очень тонкая, а сами очки узкие. Несмотря на то, что его волосы были скорее коричневыми, нежели рыжими (почти как Катины, только она их красила, поэтому ее цвет выглядел ярче), он все же имел веснушки на носу и скулах. Георгий казался старше, чем был, учитывая рассказ Натальи, однако, это могло быть связано с моральным истощением и горем от потери брата.

— Блин, — выдохнула Катька. Как я уже говорила, она никогда заранее не посвящает меня в свои планы и игры, поэтому я просто молча стояла рядом, пока она продолжала стенать: — Сегодня так душно на улице, я, похоже, сейчас потеряю сознание… — Она снова потрясла верх блузки, случайно или специально демонстрируя бюстгальтер. — Простите, не могли бы вы нас подвезти, когда мы закончим? Я больше не вынесу переполненный общественный транспорт и палящее солнце…

К слову, сегодня было не так уж жарко, как-никак середина мая, и лето еще не властвовало над регионом. Тем не менее моей очаровательной подруге удалось уговорить несчастного Юрочкина, на секундочку, исполняющего обязанности директора крупного банка, пустить ее посидеть в его машине с включенным кондиционером, пока мы с ним пообщаемся на улице, а после довезти нас домой (точнее, высадить на перекрестке, откуда до дома рукой подать).

Вернемся к моменту, когда мы остались с Георгием наедине. Я онемела на пару секунд, потому что, как уже неоднократно говорила, была нелюдимой, но затем сумела собраться с духом и спросила его, не знал ли он, кто мог желать его брату зла.

— Как я уже сказал полицейским, он был в хороших отношениях со всеми, кого знал. Не считая бизнеса, недоброжелателей у него не было.

— А что по поводу бизнеса?

Георгий тяжело вздохнул.

— Ходили слухи, что некто Федоткин, владелец двух банков в Москве, положил глаз на наш бизнес, но я не вижу, как смерть Саши ему в этом бы помогла. — Он вздохнул еще раз. — Девочки, я понимаю, что вы делаете это из добрых побуждений, но все эти разговоры довольно болезненны для меня, и, сказать по правде, я не понимаю, чем вы можете помочь.

— А я и сама не понимаю, — ответила я смущенно, чем его вроде бы удивила, и с этим мы загрузились в джип.

Позже, идя от перекрестка в сторону дома, Катька сообщила с грустью: — Я проверила его загранпаспорт, он лежал в бардачке. Ангелина не врала, в ночь убийства Георгий был в Нью-Йорке, он возвращался всего раз на похороны. Жаль. Мы потеряли такого хорошего подозреваемого.

А я подумала, что это как раз не жаль. Георгий мне понравился. Еще я думала о том, насколько мы разные, и, если бы это Катьке захотелось пирога, она бы не испытывала стыд, воруя несколько монет из чужого бардачка.

Следующий день принес два сюрприза: приятный и не очень. С какого, как говорится, начать? Короче, хороший — это то, что температура не по-майски поднялась до отметки в двадцать восемь градусов (вот где бы Катьке стенать). Плохой — по этому поводу устроили субботник вместо двух последних уроков. Посреди недели. Субботник. Ну и логика у директора!

В общем, под лучами испепеляющего солнца классы разбрелись по участкам, оговоренным ранее, и принялись работать мусорщиками. Но мне-то не в новинку копаться на помойке! Участок, надо заметить, нам достался аховый, и всю дорогу ругающая на чем свет стоит школу и ее директора Танька, увидев его, участок, протяжно завыла. Живущие в этом дворе люди были настолько ленивы, что свой мусор вываливали прямо из окон во двор, который смело можно было назвать самой настоящей свалкой, а сам двор состоял из пяти полуразвалившихся трехэтажных домиков, которые так и напрашивались на снос.

Поругавшись для приличия минут пятнадцать и выслушав оправдательные речи Марии Николаевны, мы приступили к работе. У каждого в руках были большие мусорные мешки, в которые мы собирали окурки, фантики, банки из-под пива, а иногда даже шприцы или другие непотребные вещи: оказалось, что эта свалка также выполняла роль места для свиданий! Невероятно! Я в очередной раз задумалась над дурацкими традициями и хаосом, поглотившим нашу страну. Порядочные, ведущие здоровый образ жизни, зачастую целомудренные дети должны трогать то, что осталось от их полных противоположностей, да еще и приносить из дома собственные мешки и перчатки для этого, потому что, если не будет перчаток, учитель заставит собирать это голыми руками (во всяком случае, они всегда этим угрожают)! И это при наличии официальных дворников на зарплате…

Где-то через час изнуряющей каторги я выбилась из сил, Танька устала еще больше и прямо на глазах сдувалась, словно воздушный шарик, мало-помалу выпускающий через неплотно завязанный узел наполнявший его гелий. И в тот момент, когда газа оставалось менее трети, она шепнула мне:

— Знаешь, где бабка с дедом живут? — Я не знала. Посему покачала головой. — Через дорогу отсюда. Ах, если бы ты знала, как я устала! — громко воскликнула она, умоляюще заглядывая мне в глаза. Во всем, что касалось Грачевой, я была далеко не дурой и сразу сообразила, чего от меня требуется.

— Ладно уж, беги. Отдохнешь. Я тебя прикрою.

Татьяна аж подпрыгнула от радости.

— Образец, ты человек!

На этом мы разделились: Рыжая сделала вид, что идет по следам бросавшего на каждом шагу то обертку от жвачки, то пачку от сигарет, время от времени нагибаясь, чтобы все это собрать (но на самом-то деле она шла к дороге), а я направилась в совершенно противоположную сторону, помышляя примкнуть к Димке Хромову: вдвоем-то веселее.

— О, Юлька, гляди, че они, гады, повыбрасывали! — заметил меня Димка, единственный в классе, кто всегда обращался ко мне исключительно по имени. — Это ж почти новехонькая звушка! — «Звушкой», надо полагать, Дима кличет компьютерную звуковую карту. Он поднял ее и с интересом повертел в руках. — Зырь сюда, тут еще «клава» валяется, правда вконец раздолбанная, но пару винтиков можно себе вывернуть!

Я лишь лениво кивала: не питаю любви к электронике. Внезапно мой взгляд выхватил из кучи компьютерного хлама, валявшегося вперемежку с корягами и ветвями деревьев, симпатичную розовую тапочку с меховым помпончиком. Дивясь про себя, сунула ее в свой большой черный пакет. Тапочка была совершенно новая! Какой дурак выкинул ее из окна, да еще и в единственном экземпляре? Впрочем, через два шага стало ясно, что предположение об обеспаренности этой домашней обуви было неверным, ибо рядом с выброшенным старым холодильником под придавленными им корягами и ветками что-то розовело. Подойдя ближе и пригнувшись, смогла констатировать, что этим розовым была сестра-близнец предыдущей тапочки. Однако из-за бытового прибора сдвинуть коряги, чтобы достать тапочку, не представлялось возможным.

— Дим, помоги мне оттащить холодильник.

— Да ну! Зачем тебе это надо?

Шутка ли — я сама не знала зачем.

— Мы же должны мусор собирать!

— Ага, ты его в пакет положишь? Или так, под мышками носить будешь? — прикалывался он.

— Под ним есть мусор!

Короче говоря, я его уговорила, мы обступили холодильник с двух сторон и поднатужились. Не получилось.

— Довольна? Ничего не выйдет, он слишком тяжелый.

— Я так просто не сдамся! — выдала я, Димка покрутил пальцем у виска, а я отправилась искать Марию Николаевну и просить у нее помощи. Та дала нам в подмогу двоих ребят, и втроем с Хромовым они ловко справились с холодильником и, немного жмурясь то ли от солнца, то ли от усилия, поволокли его в сторону. Я восторжествовала: путь к заветной розовой тапке был открыт! Они должны воссоединиться! С этой мыслью я сделала шаг вперед и наклонилась за ней. Теперь ветки, перекрывавшие доступ к цели, можно было легко отодвинуть. Но вместо этого я пронзительно заорала: вышеописанная тапочка, оказывается, присутствовала не сама по себе, в отличие от первой, а на ноге. Нога эта принадлежала туловищу, которое, в свою очередь, принадлежало той самой девице в сиреневом из кафе. Тело было заброшено бесчисленными ветками и фантиками, точно оно тоже относилось к разряду помоечных вещей, выбрасываемых из окна по причине безнадобности, но даже сквозь сучья можно было разглядеть, что на сей раз детектив была не в сиреневом платье, а в бордовом пеньюаре. Руки были неестественно вывернуты, голова покоилась на какой-то железяке лицом вверх. От длинного тонкого носа к подбородку вела полоска запекшейся крови, широко распахнутые красивые прозрачные глаза смотрели невидящим взором куда-то в небеса. Без сомнений, женщина была мертва.

И тут почва медленно, но верно поплыла у меня из-под ног…

Глава 11

Из обморока меня вывел один из оперов, до приезда которых я, бедная, несчастная и никому не нужная, так и валялась на земле, в груде хлама. Причина кроилась в том, что в суматохе обо мне попросту забыли. А в чувство он меня привел одним недовольным замечанием:

— Что ж вы наврали? По телефону сказали — один труп, а на деле-то их два!

Я резво вскочила на ноги: мне совсем не улыбалось быть утрамбованной в черный пластиковый мешок и позже быть вскрытой в морге. Чтобы убедить стража порядка в своей полной живости-здоровости, нужно было попасться ему на глаза, но полицейский уже успел отвернуться от меня к другому трупу (ой, то есть к единственному трупу, конечно), поэтому пришлось подходить сзади и трогать его за плечо. Сделала я это бесшумно, так как сама еще пребывала в шоке и кричать не могла. Машинально обернувшись на постукивание и вдруг увидев перед собой «второй труп», он резко дернулся в противоположную сторону и со словами «чур меня» принялся самозабвенно креститься, но, нарвавшись на здоровый ребяческий смех, понял, что произошло. Почему-то он обиделся и погрозил мне пальцем. — Эх… Нехорошо!

Мы долго не могли разойтись по домам. Вначале полиция брала у нас показания, затем приехал фургон с местного телеканала, что сильно разозлило полицейских, и они принялись выпытывать у нас, кто им сообщил, а самих журналистов стали прогонять. Представители СМИ, в свою очередь, пытались взять интервью у нашей классной руководительницы и некоторых одноклассников. Предвосхищая их интерес к моей персоне (я была уверена, что кто-то непременно укажет на меня, как человека, нашедшего уже два трупа), я решила по-английски удалиться, повторив Танькин путь почти след в след.

По дороге домой позвонила взволнованная мама.

— Ты чего так долго?

— У нас субботник был вместо двух последних уроков.

— Значит, ты должна была вернуться еще раньше! — Мама все еще помнила, что представляли собой субботники, несмотря на то, что давно уже не работала в госучреждениях и тем более не училась. — Что-нибудь случилось?

— Ну как сказать… Я труп нашла. Опять.

— А-а, труп… — протянула мама. — Я уж думала, что-то серьезное стряслось!

Вот так. Получается, трупы в нашей семье перестали считаться достопримечательностью.

Через некоторый период времени я вновь сидела перед Акунинским в его кабинете, по которому, признаться честно, успела соскучиться. Оказалось, интерес местных СМИ к происшествию вызвал переполох среди высоких чинов, и моего ненаглядного следователя скоренько прикрепили к делу. А уж он-то быстро выведал, кто обнаружил тело.

— Образцова, опять труп! Как не стыдно? — выразил он свое отношение. Да, в человеке явно присутствует редкостное чувство юмора. Он так говорит, как будто я специально их ищу.

— Борис Николаевич, а разве она не выпала из окна? Ее что, убили?

— Откуда знаешь, что убили? — прищурил один глаз следователь.

— Иначе бы я тут не сидела, — проявила я чудеса логики.

— Верно. Преступник обставил все так, точно она выпала из окна и ударилась затылком о металлический предмет, которых на участке, точно собак, что и повлекло за собой смерть. Но так могло показаться лишь на первый взгляд. В ходе выполнения экспертизы выяснилось следующее: ее ударили сзади каким-то тяжелым тупым предметом, затем, уже мертвую, скинули вниз. А потом преступник или его сообщники, или кто-то еще, забросали тело ветками и придавили холодильником, чтобы скрыть, — это установили эксперты. Вот такие пироги.

— Пироги? — Мне сразу захотелось есть.

— Да. Ну рассказывайте, Юлия Сергеевна, при каких обстоятельствах вы обнаружили очередной, — он сделал особое ударение на слове «очередной», словно их было не два, а все восемьдесят, — труп.

Я решила не обращать на его колкости внимания.

— Ну иду я, значит, себе, никого не трогаю, фантики собираю и вдруг натыкаюсь на тапочку.

— Какую, позвольте, тапочку? — по обыкновению перебил он даму.

— Обычная розовая тапочка с пушистым помпоном. А тут еще эта громадина! Сколько мы с ним натерпелись! Но вторая же тоже нужна!

— Погоди, что за громадина? С кем натерпелись? Ты о чем? Какая вторая?!

Почему это так часто происходит? Это во мне дело или в том, что следователь медленно думает и не очень внимательно слушает? Вздохнув, я осознала, что все-таки во мне, и рассказала историю еще раз, старясь теперь звучать вразумительно, логично и последовательно. Так как Акунинский кивал и слушал не перебивая, я заключила, что справилась с задачей, но подтвердить вслух он это не успел: зазвонил старенький телефонный аппарат, заваленный кучей бумаг, из-за чего его даже вначале не было видно. Борис поговорил всего минуту, записав что-то на листочке. Как оказалось, установили личность убитой. И сейчас он задал вполне прогнозируемый вопрос:

— Ты знала Колесникову Елену Олеговну?

— Кого? — искренне не поняла я сначала.

— Ту женщину, труп которой ты обнаружила. Разумеется, ты и никто другой. Почему все время ты?

— Так на какой вопрос мне отвечать? — строго спросила я.

Он вздохнул.

— На первый.

Ну вот, приехали. И что прикажете делать? Если сознаться, что я ее однажды уже видела, нужно будет рассказать, где и при каких обстоятельствах. Это означает одно — подставить Колю. Он даже сотрудников банка боится. А если информация о частном расследовании дойдет до Федоткина?

Внезапно меня посетила мысль, от которой я похолодела градусов на двадцать. В последний раз я видела Николая перед встречей с этой Колесниковой. Теперь она мертва. А Хрякин не явился на стрелку к магазину. Господи, что с ним? Что с ним случилось? Боже, сделай так, чтобы он был жив!

— Юля, что случилось? Ты вся побледнела! — перепугался за меня Борис Николаевич. — Тебе плохо?

Да, плохо. Так плохо, как ты даже не можешь себе представить. Именно плохо, если так можно назвать тот непостижимый, неописуемый ужас, что охватил меня в ту минуту. Страх за жизнь любимого человека. Но тебе я об этом не скажу, все равно не поймешь.

— Нет, — еле слышно прошептала я. — Со мной все в порядке.

— Ты знала покойную? — еще раз задал он свой тупиковый вопрос.

— Нет, — опять-таки произнесла я.

— Может, просто видела когда-нибудь? Ее лицо ни о чем тебе не сказало?

— Нет, — повторила я и почувствовала, как запылали щеки. Да, не умеешь достоверно врать — не берись.

— Ладно, вспомнишь чего важного — доложишь. Иди. А то какие-то тапочки, громадины…

Своим горем я могла поделиться только с одним человеком, туда я и держала путь. Перед тем как зайти в подъезд, попробовала дозвониться до Хрякина еще раз. Безрезультатно.

— Ты че такая бледная? Полотном в кинематограф заделалась? — поразилась Катя цвету моего лица, но мне было не до шуток. Выпив чашку горячего чая и не забыв поклацать об нее зубами ввиду напавшего на меня озноба, я принялась делиться своей бедой.

— Ага… Стало быть, вы наняли детектива, и ее тут же убрали. Интересно, — вдарилась в размышления Катерина. — Чего ж ты своему Хрюшкину не позвонишь?

— Ты думаешь, я не пыталась?!

— Ладно, не рыдай, найдется он. Живет он хоть где, знаешь?

— Знаю! — обрадовалась я.

Катя сделала последний глоток и отставила кружку.

— Ну так пошли! Какой адрес?

— Адрес? Адреса я не знаю. Он показывал мне свой дом, когда мимо проезжали. — Я вытерла рукавом слезы.

— Ладно. Куча квартир, но если пойдем прямо сейчас и будем звонить в каждую дверь, — Катька сверилась с часами, — найдем его до заката. Где этот дом находится?

Моя счастливая улыбка погасла.

— Не знаю! — Я завыла в голос, точно героиня кинофильма «Москва слезам не верит», потерявшая своего Гошу. Он же Гога, он же Гора, он же Жора…

— Что?! Как это?

— Ты же в курсе, как плохо я знаю свой город!

— Силы небесные! Ты не шутишь часом? — Я не шутила. Через несколько минут, в течение которых Катя изучала плитку над раковиной, а я грызла ногти, она повернулась ко мне и спросила: — Ты знаешь, где он работает?

— Знаю! — Я так и подпрыгнула от радости. — Банк «Тэмпо»!

— Это который Грачевых разорил? Понятненько. Где ему еще такому хитрому работать? — Я возмущенно сцепила кулаки, готовясь бороться за честь возлюбленного, но Катька лишь махнула на меня рукой. — Ладно, чего с дурами спорить. Где он есть-то, этот банк? На какой улице, знаешь?

— Нет, конечно. Откуда? То есть я могу у Таньки спросить, но как я ей объясню свой интерес?

— Так и скажешь, что встречаешься с парнем, который замешан в разорении ее семьи! — Я молчала. — Нет? — Я покачала головой. — Ясно. Что ты вообще думаешь об этой ситуации? — взялась Катя за роль Фрейда. Или Юнга. Я выразительно закатила к потолку глаза, показывая тем самым, что ничего хорошего об этом не думаю. — Да уж. Начинаю за тебя беспокоиться. Здесь явно прорисовывается цепочка: Хренов — Образцова — Колесникова. Два крайних звена сняли. Остается только… кто?

— Боже мой!! — Я вскочила со стула, едва его не опрокинув.

— Вот я и об этом!

— Только я-то не об этом! Это восклицание — не испуг за собственную шкуру, а крайняя степень недоумения! Я и без того за него волнуюсь, а ты так говоришь «сняли звено», будто бы… будто бы… — я долго не могла произнести это слово, наконец: — Его убили! А ты так рассуждаешь, слово это ерунда!

— Уж извини, для меня Хрюкин — ерунда, а вот ты — нет. Этот Федоткин не знает, что конкретно тебе успел растрепать твой бойфренд, и может перестраховаться. Советую посторонних в дом не пускать и по темным переулкам не бродить.

— Не смей мне ничего советовать!

С этими грубыми словами я упорхнула из квартиры. Задним умом я понимала, что поворачиваться спиной к единственному человеку, которому могла доверять, было не лучшей затеей. Но ничего, как-нибудь выкарабкаюсь. А вот выкарабкался ли Коля?

Уже сворачивая в свой двор, я была сражена отличной идеей. Я достала телефон и набрала Наталью. Это единственный человек, который мог мне дать Колин адрес или хотя бы просто сообщить, в порядке ли он.

— Але, — весьма грустно отозвались динамики.

— Наташ, это Юля.

— Юля? Привет. У меня недавно Катя была.

— Да, я знаю. Слушай, у меня проблемка… э-э… м-м… Ты случайно не знаешь, где Коля Хрякин? Видишь ли, мы должны были встретиться на днях, но он не пришел.

— А что у вас за встреча?

Вопрос мне не понравился.

— Встреча? Деловая. Я подумываю воспользоваться услугами его банка. То есть кода стану совершеннолетней… А он пропал. И телефон отключен. Я решила, с ним что-то ужасное случилось… Вот.

Я не приготовилась к разговору заранее, поэтому изъяснялась немножко глупо. Но кого любовь делает умнее? Стучась в наш дом, она радует; попав туда, отупляет; покинув дом, чуть повышает иммунитет к боли и добавляет каплю мудрости в его общий интерьер. Самые сильные умы человечества, попадаясь на крючок Любви, теряли все: разум, честь, гордость и достоинство, друзей, семью и состояние… А тут я — не слишком умудренная опытом этой циничной жизни наивная школьница простой среднеобразовательной школы. Уж кому-кому, а мне вступать в открытый бой с самой Любовью — только кур смешить. И сколько их должно пройти через мой дом, чтобы я могла похвастать опытом своей души? Явно не одна.

— Ничего он не попал, — удивилась Наташка. — Телефон отключен, говоришь? Это странно, потому что мы виделись утром в банке. Он был в порядке.

Я встала как вкопанная. Вот такие пироги, как сказал бы Акунинский. Выходит, третий вариант с попкорном и плазмой был верным. Он просто меня бросил. За что?

Крюкова дала мне адрес и телефон банка, я, сделав вид, что записала, распрощалась с ней и повесила трубку. Я была в гневе.

Через пятнадцать яростных шагов по направлению к дому я остыла-таки и начала мыслить как буддийский монах. Главное, он здоров, с ним ничего не случилось. Лучше пусть обманет меня еще тысячу раз, но будет жить долго и счастливо.

Около девяти вечера этого же дня раздался звонок. Посмотрев на дисплей, я взяла трубку.

— Юлечка, — радостно произнес долгожданный голос и заговорил так быстро, что я не успела вставить ни одного матерного словечка (потом порадовалась, кстати): — ну наконец-то! Ты представляешь, у меня вытащили в магазине телефон! Я только-только вернулся из сервис-центра, был сильно занят на работе и не мог пойти туда сразу, мне восстановили SIM-карту. Хорошо, что я дублирую все номера в записную книжку, а то бы твой был для меня навсегда потерян. Однако почерк у меня отвратительный, и в итоге я потревожил пять невинных граждан, пока не разобрался, что это за цифра в конце…

У меня пересохло во рту. Он не бросил меня! Но что же тогда? Не дождался? Наоборот, не успел?

— Я после «Гвоздики» ждала тебя два часа. Почему ты не явился? Это некрасиво, — позволила я себе все же сделать ему замечание.

— Это я не явился? — окрысился он. — Юля, это ты не стала меня ждать! Мы же договаривались!

— Я ждала! У магазина, как ты и сказал. — Что же это творится? Может, я очутилась в параллельном мире на пару часов?

— У какого магазина ты ждала? — уже спокойнее спросил он, поняв, что за мной также нет вины, и это просто какое-то недоразумение.

— Магазин «Продукты». Тот, что через дорогу.

— Господи, Юля, какие продукты? Магазин через дорогу — это «АШАН». А твои «Продукты» — это так, ларек. Я ждал тебя там дольше часа. Даже внутрь зашел, думал, ты там. Тут-то у меня телефон и вытащили, гады. Я все больше по сторонам смотрел, тебя выискивая, а надо было за вещами следить.

— «АШАН» — это гипермаркет, а не магазин!

— А какая разница? Ладно, прости, это я виноват. Надо было уточнить, что за магазин. Но мне на ум не могло прийти, что огромный «АШАН» можно спутать с чем-то еще!

От этих слов у меня словно камень с души свалился. Вот те раз! Ни первое, ни второе и ни третье. Он всего-навсего ждал меня у другого магазина. Цирк настоящий! А я-то себе напридумывала: халат, попкорн, кино…

— Где ты была весь день?

«Ага, уже право собственности предъявляет!.. Ура!» — счастливо подумала я.

— Ой, Колечка, тут такое случилось! Представляешь я труп нашла на свалке! Той самой специалистки по расследованиям, которой я папку отдала.

— Что-о?! Ты обалдела, какой еще труп?!

— Мертвый, — вздохнула я. — А ты не знал, что ее убили? Прости, мне жаль, она же вроде твой друг…

— Выходит, она мертва? Ты ничего не путаешь, ты ведь видела ее всего раз?

— Нет, — отвергла я эту возможность. — У меня хорошая память на лица.

— Господи, ужас какой… — Я отчетливо представила, как Николай беспомощно проводит ладонью по лицу, пытаясь стереть это событие, точно дурной сон. Сразу захотелось его пожалеть.

— Колечка, не переживай, все наладится! Вы так хорошо дружили?

— Да не то чтобы… Просто знакомая… Но дело-то в том, что мы, оказывается, вышли на верный, но опасный путь. Видишь, я был прав, когда запретил тебе расследовать. А ты еще слушаться не хотела!

Мне так понравилось это «мы», что я решила сознаться:

— Видишь ли, мы с Катей продолжили расследование…

— Что?! — Николай звучал не столько разозленным, сколько обиженным. Как будто я ему изменила. — Ты же обещала!

— Да, но мы выяснили одну интересную вещь насчет любовницы Александра!

— Ты сведешь меня с ума, честное слово! Юля, мы же договаривались! Мне что, перестать тебе верить? — «Нет-нет, только не это!» — забилось у меня в голове. — Это же опасно! — продолжал тем временем гневаться принц. — Вдруг с тобой что-нибудь случится? Как я буду с этим жить? — «Как я буду жить, если с тобой что-нибудь случится?» Вот это да! Я ему небезразлична! — Знаешь, что сделаем? Пообещай мне прямо сейчас, нет, поклянись, что бросишь это занятие! Или я… я… убью твою Катю! Уверен, что это она зачинщица!

— Не надо, только не Катю!

— Тогда обещай! — приказал он. Что ж, имеет право.

— Обещаю, — выдавила из себя я.

— Почему таким грустным тоном? Слушай, у меня тут дела возникли в районе Щукинска. Я должен уехать на выходные. — Уехать? Почему? Зачем? Только не это! — Нет, ну как же я тебя одну оставлю? Таких дел натворишь… Вот что. Поедем-ка вместе.

— Я? С тобой? — в такую удачу верилось с трудом. Неужели фортуне надоело выставлять мне свой, извините, зад и она повернулась лицом?

— Ну да. Ты как на выходные, свободна? Там озера, леса, места красивые, поверь мне. Я знаю коттедж, где комнаты сдают приезжим.

— Даже не знаю. Мне хочется, но отпустят ли родители? — В тот момент это беспокоило меня больше всего. Экзамены, расследование — все ушло на второй план.

— Отпустят. Ну так как? Давай мы завтра прибудем к твоему подъезду в пять, пойдет?

— Мы? — Все, это конец. Жена. А я так, в роли Вань-принеси-подай. Буду накрывать им на стол и стелить постель.

— Мы, — ничуть не смущаясь, подтвердил мои догадки Хрякин. — Я и «БМВ».

Я засмеялась, и мы простились.

Подходить сейчас к родителям было несподручно: у нас в гостях сидел бритый Палыч. Но в итоге я плюнула на него и прошла на кухню.

— Добрый вечер, Юлечка! — пропел Вован и почесал лысый затылок. Вернувшись от Катьки и услышав с кухни знакомый бас, я посчитала за благо не показываться ему на глаза и сидела все это время в комнате. — Как поживаешь? Не собираешься на выходные в «обезьянник» на тусовку? — Папа залился раскатом хохота, оценив юмор гостя, а я обиделась. — Или следующей целью посещения намечается вытрезвитель?

— Не угадали. На выходные я отбываю на озеро с молодым человеком. — Папа тут же перестал гоготать. Так вам всем, получите! — Кстати, вы его неплохо знаете.

— Ты все-таки с ним встречаешься? — Бритый даже не попытался скрыть своего разочарования, приправленного для остроты обидой.

— О-о, каждую ночь! — восхищенно закатив к потолку серые глазки, таящие в своей глубине неописуемые воспоминания, обрадовала его я. — Ах, какой мужчина!

Лещенко чуть не заплакал.

— Я тебе щас дам каждую ночь! — злобно пригрозил отец и выставил вперед внушительный кулак.

Мать испугалась назревающего конфликта и, поднявшись, тихо вывела меня в коридор.

— Ты должна кое-что для меня сделать! — предупредила я ее упреки (она успела открыть рот, по всей видимости, чтобы отчитать свою дочь) своей просьбой.

— Что? — заинтересованно хлопнула она глазами.

— Уговорить папу отпустить меня в Щукинск на озеро.

— Почему я должна это делать?

Отличный вопрос! Шах и мат.

Подумав пару секунд, я заговорила:

— Потому что я уеду в любом случае. Ты меня знаешь, упрямства мне не занимать. Но папа мой еще более упертый, чем я. Видимо, я у него это унаследовала. Так что скандал разразится тот еще. Я могу оказаться на улице с фингалом под глазом. А некоторая посуда может оказаться разбита в процессе. О папину голову.

Мама приложила руки к груди и начала что-то тихо бормотать, возможно, молитву. Я переоценивала возможные последствия потенциального конфликта, но правда была в том, что я действительно очень упряма и, если надо будет, я и в окно вылезу. А живем мы на втором этаже. Родительница хорошо это знала, поэтому в итоге согласилась помочь.

Авторитетный папа может послушаться лишь одного человека на планете — свою жену. Если она всерьез возьмется за спецзадание, то уик-энд, поведенный с мужчиной моей мечты, мне обеспечен.

Занятий в школе не было, только репетиция «Последнего звонка», и домой я вернулась в половине одиннадцатого, однако Любимова уже сидела на моей кухне, и они вместе с мамой пили чай.

— Ну ты даешь! Во сколько же проснулась? — подколола я подругу, присоединяясь к чаевничеству. — В десять?

— Без десяти. По будильнику, разумеется. Оделась, подкрасилась и вперед — к тебе, охранять! Даже завтракать тут пришлось. А то вокруг тебя количество трупов растет буквально по часам.

— Я рада, что у меня теперь есть бесплатный телохранитель. Или…? — приподняла я бровь. Кстати, я действительно была рада, но тому, что Катерина сделала первый шаг к примирению.

— Для своих бесплатно. Только завтраки! — Катька шумно отхлебнула горячий чай. — До меня дошли слухи, что прекрасный принц вернулся?

Они с мамой весело хмыкнули. Это значит что, коалиция? Против меня, да? Короче, чтобы сравнять число противников, я отправила маму в магазин за конфетами. Когда за ней закрылась дверь, начала выбалтывать подруге все подробности моей недавнишней беседы с Хрякиным.

— Значит, где, говоришь, он ждал? У «АШАНа»? Там неподалеку действительно имеется «АШАН», но чуть дальше по улице и немного во дворе, и если он действительно ждал тебя там, то никак не мог увидеть у продуктового. Может статься, что он и не врет.

— Конечно, не врет! — уверенно заявила я. — Как считаешь, в чем мне ехать?

— Ну уж не в джинсах и свитере! Надень что-нибудь приличное, скажем, вечернее платье! — Катя, разумеется, шутила, но я, будучи влюбленной балдой, не поняла юмора и в порыве энтузиазма одним прыжком достигла гардероба в комнате, раскрыла несчастный и принялась ожесточенно потрошить.

— Вечернее, вечернее… — как заклинание повторяла я, но так и не сумела найти того, что можно было бы классифицировать как вечерний туалет.

В общем, когда пришла мама, мы вовсю углубились в доскональное изучение моих тряпок, и тема конфет к чаю, став разом неактуальной, более не поднималась.

Внезапно зазвонил телефон. Не выпуская из рук любимые экземпляры одежды, которыми до этого трясла перед Катькиным носом, отстаивая их право быть надетыми в знаменательный час отбытия (а подруга усиленно протежировала незнамо откуда взявшиеся в моем вроде как гардеробе короткую юбку и ярко-красную кофточку на молнии), я ответила абоненту, которым оказалась чем-то ужасно напуганная и встревоженная Наталья.

— Юля, ты? Юля…

— Да. Что стряслось?

— Юля… меня убьют! — Я раскрыла рот, Катька приблизилась и принялась вслушиваться. — Пожалуйста, ты можешь приехать? — донеслось до наших ушей крайне взволнованное.

— Что с ней? — спросила меня шепотом Катя, но я помахала пальцем у лица, показывая этим, что и так плохо слышно, не мешай.

— Наташ, с чего ты взяла, что тебя хотят убить? Тебе угрожали?

— Да. Я… я не могу говорить. — Она расплакалась. — Пожалуйста, приезжай!

В барабанную перепонку ударили омерзительные короткие гудки: Наталья зачем-то повесила трубку.

— Наташ! Наташ! — напрасно кричала я им, но они не желали издавать ничего, кроме коротких бесконечных «У, у, у, у».

— Едем! — подтолкнула меня к действиям Катерина, мы схватили сумочки и пулей вылетели из дома.

Подбежав к остановке, стали нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, мысленно подгоняя автобус. Но он не жаждал нас слушать.

— Давай пешком, — предложила подружка. — Когда еще будет этот автобус! А бегом через парк — минут десять.

— Давай, — согласилась я, хотя знала, что подруга была не из спортивных и это невозможно для нее бежать целых десять минут без остановки. На такие вещи нужна подготовка. Впрочем, я сама уже давно забросила и бег, и зарядку, спорт для меня существует только на уроках физкультуры.

Мы начали бодро, но, когда свернули в парк, Катерина уже задыхалась, а меня посетило странное предчувствие. Странное — потому что раньше я вообще таких вещей не испытывала. Может, это был страх? Но почему на ровном месте? Впрочем, в рабочие часы парк был почти пуст. Только две девушки с одной коляской на двоих плавно двигались в направлении выхода.

Мы остановились, и, пока Любимова пыталась отдышаться, я внимательно и чуть даже испуганно озиралась по сторонам. Затем я все же подумала, что среди бела дня ничего ужасного с нами случиться не может, а вот с Наташей — очень даже может, и поэтому надо торопиться.

— Тебя еще не посетило второе дыхание? — спросила я подругу.

Та кивнула, но неуверенно. Так или иначе, я продолжила бег, и ей пришлось последовать за мной. Мы приближались ко второму выходу из парка, когда увидели ржавую, потрепанную «семерку» с тонированными стеклами и заляпанными грязью номерами, притормаживающую возле калитки. Этот вход был дополнительным, и мало кто им пользовался, так как он вел в тихий переулок, и тем не менее мы вовсе не насторожились, решив, что это какая-то парочка выбрала неудачное место для свидания. Поэтому я испытала настоящий шок, когда «семерка» при нашем приближении высыпала наружу двух парней, которые, не медля ни секунды, подбежали к нам с Катей и, зажав обеим рты своими потными ладонями, поволокли в свой автомобиль. Катька сопротивлялась как могла, пуская в ход и когти, и шпильки — самое эффективное оружие любой женщины, — за что и получила локтем под ребра. Я же была менее бойкой и позволила запихнуть себя в машину, следом — завязать глаза, однако активировала весь набор органов чувств (исключая по понятным причинам зрение) и внимание. Это дало некоторые плоды, в смысле я разжилась кое-какой информацией: похитителей всего трое. Один был за рулем и раздавал указания (он был лидером шайки), двое сидели сзади, поставив нас на четвереньки к себе в ноги. Один из них сильно картавил, второй слегка шепелявил, будто прикусил себе кончик языка.

Катьке процесс завязывания глаз и сажания между сиденьями на четвереньки по душе не пришелся, и она принялась громко возмущаться:

— Че ты стряпаешь с моими глазами, уродец? У меня ж тушь размажется!

Но мужчины не прониклись чисто женскими проблемами красоты.

— Саткнифь! — рявкнул тот, что шепелявил. Катька не поняла, что он имел в виду «заткнись» и продолжила общение:

— Как вы с дамами обращаетесь, свиньи паршивые?! Я вас в тюрьму засажу, у меня все прокуроры и судьи в друзьях ходят! — Послышался смачный шлепок. — Ой!

Похоже, он отвесил моей подруге оплеуху. Вот гад!

— Ах, ты, лошадь полковая! С бабой дерешься, хрен безусый! — никак не могла угомониться Любимова, привыкшая, чтобы мужчины с трепетом в сердце ловили каждое сказанное ею слово. — Да по тебе Кащенко плачет, психопат шизонутый! Я ж тебе…

В эту секунду Катька непредвиденно замолчала. Я очень удивилась, а потом испугалась: вдруг ее бесшумно умертвили? Но осязательным путем установила, что подругу заткнули элементарным кляпом.

— Отклоешь лот, получишь такой же, — пообещал картавый и заржал.

Ослушаться я не рискнула.

Глава 12

Ехали мы долго. Точно не могу сказать сколько, может, час, может, два: ввиду неудобного сидения и опасения за свое здоровье и жизнь время могло тянуться гораздо медленнее, нежели при других обстоятельствах. Во время поездки они почти не разговорили, только в конце картавый спросил удивленно:

— Почему сюда?

— Не могу к себе, родня понаехала, — ответил водитель.

— Лодня? Ну, удачи объяснить это ему… — Картавый и шепелявый одновременно хмыкнули.

— Скажу: «За что боролись, на то и напоролись».

Когда наконец остановились, над самым ухом я услышала шепелявое: «Сиди и сди!», а по доносящимся звукам определила, что они схватили мою лучшую и почти что единственную подругу и куда-то, сволочи, потащили! Но предупреждение было напрасным: во-первых, от такой очень «удобной» езды у меня занемели все конечности и сбежать я попросту не смогла бы; во-вторых, я слышала, как вылезали двое, те, что сидели рядом с нами, а чтобы куда-то удалился третий — этого не было. Потому я решила слушаться, то есть сидеть и ждать.

Время шло, они не возвращались, и я, устав просто ждать, надумала собрать побольше информации.

— А вас посадят, — ни с того ни с сего заявила я, не зная точно, есть ли кто в машине, но предполагая, что, ежели кто и есть, то своей новостью я рушу его надежды о моей немоте.

— А вот и нет, — порадовал своим присутствием тот, что говорил нормально. — Доказать ничего не сможете.

Опять-таки не сможем, потому что не знаем их в лицо или по той причине, что они собираются в итоге от нас избавиться? Поди разберись. Наверно, все же первое.

— Да ты знаешь, кто я такая? — решила я теперь использовать Катькин любимый прием — наезд, забыв, что она была за это наказана. — Я прокурор городского округа! Я тебя лично определю!

Нормальный даже поперхнулся от такого нелепого высказывания, но ничего не успел ответить, потому как вернулись те двое. Честно говоря, они мне меньше импонировали. Вспомнить хотя бы, как невежливо они схватили нас на улице, как обращались с Катькой! Уж лучше бы меня водитель тащил куда-то там, где на данный момент пребывает подруга.

— Че так долго? — спросил он недовольно. Ему не понравилось, что я оказалась так же болтлива, как и он сам.

— Да блыкалась, залаза! Еле доволокли! — Это был картавый, а шепелявый сказал мне:

— Фылесай! Сефелись!

Но не тут-то было: ни ноги, ни руки совсем не собирались меня слушаться, пришлось им самим приступить к выуживанию жертвы из автомобиля. Мне так не понравилась присутствующая при этом мероприятии грубость, что я высказалась:

— Не умеешь вытаскивать — передай это дело шоферу!

— Пресвятые коровы! — отозвался на это предложение водитель, но я не сообразила, как это расценивать: то ли удивился, то ли был польщен, то ли и то и другое.

Те двое поржали и назло стали обращаться со мной еще грубее: волокли ногами вперед, как какого-то покойника, при этом голову мою держать никто не удосужился, она, несчастная, скакала то по каменным плитам, то по ступенькам, то по паркетному полу, так и норовя навсегда отделиться от туловища. Наконец мое тело было помещено на стул, привязано к нему веревкой и оставлено в относительном покое.

Что-то замычало рядом.

— Пресвятые коровы? — с ужасом спросила я.

— М-м! — ответили коровы.

И тут до меня дошло:

— Кать, это ты?

— М-м!

— Ты как?

— М-м!

— Я так же. — Интереснейший диалог. — Как думаешь, где мы?

— М-м, м-м!

— Ты тоже считаешь, что в каком-то подвале?

— М-м!.. — промычала Катька и неожиданно добавила: — Ненавижу подвалы!

— А где кляп?!

— Выплюнула.

В следующую секунду кто-то вошел в помещение, и до нас донесся щелчок выключателя. Сначала я решила, что выключатель был сломан, ибо все еще оставалась в темноте, но вскоре до меня дошло, что повязку-то с моих глаз они не сняли.

Не успела я об этом подумать, как кто-то стянул ткань с моего лица. Но я по-прежнему ничего не видела! Когда яркий свет фонаря направили мне в лицо, меня осенило, что при помощи выключателя свет, наоборот, погасили — чтобы мы не могли видеть их лиц. Но мы и не пытались, а вместо этого повернулись друг к другу лбами — настолько неприятным был луч света после длительной темноты.

— Эй, смотлите на нас, когда мы говолим с вами!

Мы нехотя повернули головы. Я могла различить трех человек напротив, но лиц не видела, и так как третий оставался молчаливым всю беседу, не могла поклясться, что это был шофер.

— Вы не говорили с нами до этого, так что… — Катька пожала плечами, стараясь выглядеть смелой.

— Слышь ты! Тепель говолим! — В голосе картавого послышались нотки обиды.

— Сто вы накопали по убийству? — спросил шепелявый.

— Вы какое-то конкретное имеете в виду или мне угадывать?

— Убийство Крюкова! Есё одно самечание не по фуфеству, схлопочешь!

— Дорогой следователь, а не должны ли вы вызывать меня повесткой?

Кто-то из них — я не могла видеть кто — ударил ее по лицу! Затем, пока Катька материлась, они сказали, что будут бить ее за каждое мое молчание в ответ на их вопросы. Пришлось все им рассказать, начиная с того злополучного вечера, когда я нашла свой первый труп. Больше они ни меня, ни Катьку не били, но пригрозили, что, если мы продолжим расследование, будут трогать нас уже не голыми руками — и лезвия ножей появились в трагической близости от наших лиц.

Когда они оставили нас в темноте, подруга, все еще связанная, начала прыгать на стуле.

— Что ты делаешь? — поразилась я ее поведению. — Не время для упражнений!

— Я пытаюсь вытащить нас отсюда, дурочка!

Мое сердце похолодело.

— Ты думаешь, нас убьют? Но зачем им угрожать нам и велеть прекращать расследование…

— Мне плевать, что эти говнюки говорят! — Она еще раз подпрыгнула и повалилась на пол вместе со стулом. — О! Я нащупала гвоздь!

— Кать, слышишь, ничего не делай! Ты их только разозлишь!

Но моя подруга была не из тех, кто тихо ждет милостей от судьбы. Она всегда брала свою (и мою тоже, в данных обстоятельствах) судьбу в свои руки. Я не была уверена, хорошо ли она поступала, ведь она ставила под угрозу не только свою жизнь, но и мою. Тем не менее я понимала, что спорить с ней бесполезно, потому далее отмалчивалась.

Катька долго резала веревку гвоздем, наконец у нее это получилось, она быстро вскочила на ноги и бросилась к двери. Та оказалась заперта. Тогда Любимова нащупала выключатель и зажгла свет.

Я огляделась. Это действительно было подвальное помещение. Окна под самым потолком были маленькими, узкими и прикрытыми черными мусорными пакетами, очевидно, чтобы мы не могли увидеть, что снаружи. Вдоль одной из стен стройным рядом расположились высокие, наполненные чем-то мешки, в углу стоял допотопный проигрыватель на деревянных ножках, под ним валялась куча веревок — видимо, их и использовали, чтобы нас связать. У противоположной стены восседали старый, ободранный диван и несколько стульев.

— Погляди, я не размазала тушь? — задала давно интересующий ее вопрос Любимова, наклоняясь ко мне, все еще сидящей на стуле. Похоже, она ради своей туши и старалась! Это прям какая-то навязчивая идея!

— Отвали со своей тушью!

— Фи, как грубо! — возмутилась Катька и наконец меня развязала. Затем заглянула под диван. Там обнаружился ящик со старенькими инструментами. — Ерунда, ерунда… — говорила она, перебирая их и выбрасывая прямо на пол. — О, а вот это сойдет, — порадовалась подруга походному топорику, немного ржавому.

Я лишь покачала головой, когда Катерина решительно направилась к деревянной двери, ограждающей это помещение от остальной части подвала. Почему-то меня всегда начинало подташнивать, когда я видела топоры (то ли фильм «Пятница, 13-е» оказал такое воздействие, то ли странное предчувствие управляло моей душой), и я отвернулась, в то время как Катя нанесла свой первый удар. Дверь выглядела хлипкой, и ей хватило бы всего ударов пять, но на втором наше царствование завершилось: дверь открылась сама по себе.

Все еще смотря в угол, я услышала звук брызганья, как будто из пульверизатора, и короткий крик. Я обернулась, но тут же какая-то ткань закрыла мне лицо и запах хлороформа ударил в нос. Уходящим сознанием я уловила слова:

— Пойдете к ментам — вы трупы.

Мы очнулись на соседних лавочках в том же парке. Все тело болело, а голова ходила кругом.

Трогая ее, голову, я поинтересовалась у подруги:

— Нам все это приснилось?

— Ни хрена! — злобно отозвалась она, раскашлялась, и только потом я заметила ее глаза. Они были красными. Оказалось, эти мерзавцы брызнули в Катьку перечным газом, чтобы она не успела разглядеть их лица.

— Что будем делать? — спросила я, медленно поднимаясь и держась за поясницу. Не знаю, в какой позе меня везли обратно, но поясницу ломило сильнее всего. — Они пообещали, что убьют нас, если обратимся в полицию и если продолжим расследование.

— О чем ты? — удивилась Катька и, достав из кармана салфетку, стала тереть глаза. — Я, может, и не пойду в полицию, но не потому что боюсь их, а потому что не вижу в этом смысла. Мы даже фотороботы составить не сможем. Но от расследования я не откажусь! Теперь-то ясно, что мы на верном пути! Иначе бы никто не заметил нашу деятельность!

— Катя, послушай меня! — Я схватила ее за плечи. — В следующий раз, когда кто-то заметит нашу деятельность, мы покойники!

Мы продолжили спорить, но в середине диспута я додумалась посмотреть на часы.

— Ничего себе! Ник уже, наверно, ждет меня! А мне еще добежать нужно до дома и вещи забрать!

Катька открыла рот, взирая на меня в ужасе, затем воскликнула:

— Серьезно?! После всего, что было, ты все равно намерена ехать?!

— Именно из-за того, что было, я намерена ехать! Там они меня не достанут, не похитят и не будут пытать!

С этими словами я взяла свою сумочку, которую бережно положили на ту же лавку, и ушла, а Катя смотрела на меня, как будто в нашем дуэте это я была сумасшедшей.

Когда я подползла, еле ворочая ногами, к подъезду, Коля уже ждал меня.

— Ты откуда… такая? — Вышел он мне навстречу.

— Сейчас расскажу, подожди только, зайду за вещами.

Дома налетели разгневанные родители.

— Где ты была? Почему в таком виде? Опять труп?

— Да нет, на сей раз похищение…

— Да? И кого вы с Катей похитили?

— Нас похитили! Ну ладно, некогда рассказывать, мне на озеро пора. Мам, ты собрала мне вещи?

— Собрала! — немедля среагировала мать и выставила в коридор увесистый пакет.

— Секундочку! — воспротивился отец. — Люсь, ты говорила, что это награда за положительные оценки и хорошее поведение, а я ничего пока хорошего не вижу. Не поедешь никуда! Мое последнее слово!

— Папа… — замялась я.

— Что?

— Дело в том, что он меня уже ждет на улице.

— Да? Ну лады тогда, — мгновенно сменил он гнев на милость. Будучи военным, папа был очень пунктуальным и ненавидел, когда кто-то кого-то заставлял ждать. — Езжай, дочка. Я тебя благословляю. — Поцеловав в лоб, принялся за наставления: — Береги себя. Не делай глупостей! Мужики — козлы, им одно надо! И никаких «шампусиков», поняла?

— Да, папа, — смиренно произнесла я. Сейчас нужно быть послушной дочкой, а то передумает!

— Ну все тогда. — И кивнул матери, мол, можно уже.

Та, ловко переняв эстафету, кинулась ко мне на шею и с воплями «На кого же ты нас покидаешь…» зацеловала всю. Я безуспешно пыталась отстраниться. Дело в том, что ранее я не покидала своих родителей дольше, чем на день. Надо изменять свои привычки, вон какие они стали любящие и покладистые.

— Ма, он же ждет!

— Ах, конечно-конечно…

Когда я спустилась, Николай как раз закуривал возле машины.

— Ай-яй-яй, вредная привычка! — покачала я головой. Раз уж мы дошли до такой стадии, что отдыхаем вместе, имею право сказать свое фи.

— Бросаю, — улыбнулся он, потушил сигарету и оглядел мой небольшой пакет. — И все? — изумился он. — А я собирался помочь с транспортировкой багажа.

Я кивнула на дамскую сумочку размером в два спичечных коробка, висевшую на плече.

— Еще сумка!

— Ну это полностью меняет дело! — пошутил он. — Честно говоря, я рассчитывал как минимум на три здоровенных чемодана. Вы женщины такие! На два дня шмоток берете, как на полгода — на все случаи жизни.

— Да я вообще аскет! — не преминула похвастать я.

— Можешь спать на сырой земле, пристроив под голову камень как Диоген? — хихикнул он.

— А то!

Хрякин уже завел мотор, но тут в стекло с моей стороны кто-то постучался. Я вздрогнула и, обернувшись (до этого неприлично, но привычно разглядывала прекрасное лицо своего кавалера), заметила бомжа Василия с редкой фамилией Бардо. Опустив стекло, поздоровалась.

— Привет, — ответил Василий и заулыбался. — Я хотел поблагодарить тебя.

— Да не стоит.

Тут я наткнулась на недовольно-недоуменный взгляд Хрякина: с кем ты общаешься? В ответ на его взор неопределенно махнула рукой. Пусть считает, что я ночами подкармливаю бомжей, предварительно светя им свечой в окошко. Незачем ему знать про помойный бак и камеру.

— Юль, если не секрет, почему нас выпустили из камеры? И что ты все-таки делала в помойном баке?

Ну вот, приехали. У моего бойфренда от этих слов вытянулось лицо и самопроизвольно отвисла челюсть.

— Да вот… случайно забрела…

— Внутрь помойного бака?! — воскликнул Хрякин.

Ну и что теперь?

— Э-э… Ну…

— Ты пьяна была хотя бы? — подсказал Ник.

— Да!

— Нет! — синхронно со мной ответил бомж, одновременно выгораживая меня и топя. — Юля не пьет! Она чистейший человек из всех, что я встречал!

Ну и что прикажете делать? Алкогольное опьянение было бы лучшим объяснением, чем поиск денег. Я не хотела рассказывать Коле всю историю, потому что не желала, чтобы он думал, что моя семья сбежала из психушки. В идеале он должен познакомиться с ними на нашей свадьбе, когда уже поздно для побега.

Бомж тем временем решил продолжить беседу, решительно наплевав на то, что нам, вообще-то, давно пора уезжать. С его уст слетело излюбленное:

— Хочешь, поведаю тебе свою историю? Мне всего двадцать пять лет. А выгляжу на сколько? То-то же. В этом виноваты сволочи банкиры!

Этого Хрякин выдержать уже не мог. Выйдя из машины, преодолев пренебрежение, подошел к Бардо и, брезгливо сморщившись, постучал указательным пальцем по Васькиной панамке. От неожиданности бомж подпрыгнул и стал поправлять съехавшую набок розовую в белый цветочек панаму с веселыми рюшечками. У меня такая в детстве была, годика в два-три. Хотя, может, это она и есть? Вроде мы совсем недавно с мамой собирали мои старые детские вещи, чтобы выбросить за ненадобностью.

— А?…

— Гражданин, в чем дело? — возмутился мой защитник. — Вы, пожалуй, обознались. Эта изысканная дама никогда не бывала в подобных местах. Так что идите себе…

Живя на улице, Вася научился чувствовать опасность, и спокойный, почти вежливый тон не мог сбить его с толку. Через секунду его рядом не было. Коля вернулся в салон, завел мотор, и мы наконец тронулись.

«Изысканная, — трепетала я. — Он сказал, я изысканная!»

Интересно, что творится у него в душе?

— Черт-те что творится! — рыкнул он в ответ на мои мысли. Неужели я опять сказала вслух? Катастрофа!

— П…почему ч…черт… те что? — слегка заикаясь, взволнованно спросила я.

— Потому что жизнь такая! Черт знает что, а не жизнь. Какие-то отморозки у Наташки требуют миллион «зеленых» якобы за то, что Саня когда-то занимал у них пятьсот штук, а вернуть не успел, и теперь набежали проценты. В противном случае грозятся убить. Запугали девчонку, козлы. — Я ощутила стыд. Вот почему она мне звонила! А я даже не вспомнила о ней с момента похищения. Впрочем, в свое оправдание могу сказать, что мы с Катькой тоже наткнулись на «отморозков». — У тебя-то что стряслось? — спросил он, то ли вспомнив, что я обещала что-то рассказать, то ли из-за того что я продолжала разминать спину. Я кратко пересказала, не вдаваясь в подробности и с удовлетворением отмечая, как цвет лица Николая меняется с ракетной скоростью с нормального до зеленоватого в красную крапинку. Переживает за меня! — Блин, вот… Я же говорил тебе!! — рявкнул он так, что я оглохла на левое ухо. Ура! Он на меня уже рявкает!

— Но я ведь бросила расследование!

— Видно, забыла ИМ об этом сказать!

— Ну ладно, не сердись! Все же обошлось! — пристыженно оправдывалась я. — Как ты думаешь, нам нужно с Катей написать заявление в полицию? Они пригрозились убить, если мы это сделаем.

Коля вздохнул.

— Думаю, следует послушаться. Не стоит их злить еще сильнее. Но лучше больше не мелькать. Я и Наташке это же сказал. Велел ей отключить телефон и не подходить к двери. Подумают, что уехала, и забудут. Найдут новую жертву.

— Ты такой умный, — сказала я с восторгом.

— Спасибо, — улыбнулся он от удовольствия. — Честно говоря, не думаю, что все серьезно. Мало ли уродов на свете? Нечем заняться, вот и пугают. Но бедная девочка на себя не была похожа.

— Ты давно у нее был? А то, может, на всякий случай заедем? — спросила я, думая совершенно об ином. Девочка! Какая она тебе девочка? Наташка небось старше тебя! Это меня ты должен девочкой называть!

— Да я только что от нее.

— Коль, а сколько тебе лет? — додумалась я спросить человека, за которого практически уже собралась замуж. Впрочем, назови он сейчас трехзначное число, я бы не передумала.

— Двадцать восемь.

— А Наташе?

— Тридцать. По-моему.

«Что и требовалось доказать», — подумала я тогда. Да, семнадцатилетним тридцатилетние кажутся жутко старыми. Стыдно вспоминать.

На этом разговор закончился, и Хрякин включил радио.

В начале восьмого в животе неприятно заурчало. Конечно, ничего толком не есть целый день!

— Коль, ты что-нибудь взял с собой поесть?

— Нет. А ты проголодалась? Давай заедем в кафе, поужинаем. А вот и оно.

Придорожное кафе было неплохим и наверно поэтому забитым до отказа. Кое-как приютившись за одним маленьким столиком, которого пятнадцать минут пришлось ждать, мы скромно, без шика поужинали, что заняло еще пятнадцать минут, и вернулись в машину сытыми и довольными. А Хрякин даже хлебнул безалкогольного пива, от которого по неведомой мне причине разом подобрел.

Заведя мотор, Николай снова врубил радио.

— Новая жертва Щукинского маньяка! — донеслось из динамиков. — Их уже девять! Последняя жертва была найдена сегодня утром в поселке Морозово Щукинского района.

— А мы куда едем?

— В Круглово.

— Слава богу, что не в Морозово!

Николай криво ухмыльнулся и произнес: — Ты же понимаешь, что маньяк не настолько тупой, чтобы оставаться в том же поселке после совершения убийства? Скорее всего, он уже в другом месте, возможно, в Круглово…

— Эй! — Я разозлилась за то, что он меня пугает, и стукнула его свернутым в рулон журналом, который нашла под сиденьем.

Он засмеялся.

— На след маньяка, — продолжал между тем диктор, — безжалостно насилующего и убивающего женщин, пока выйти не удалось. Единственная известная примета — маньяк является левшой. Будьте начеку! Вы можете стать десятой жертвой!

— Коль, выключи, пожалуйста, радио, — попросила я. — Не могу я слушать про все эти искореженные маньяком трупы. Прямо не по себе делается! Не дай боже когда-нибудь попасть в подобную ситуацию, лучше уж сразу под поезд!

— Каренина моя ненаглядная! — посмеялся он. — Я готов выполнить любую твою просьбу, кроме этой. Видишь ли, ничего не могу делать в полной тишине. Мне обязательно нужен фон. Домой прихожу — сразу телик врубаю.

И как прикажете обходиться, когда мы поженимся? Я как раз таки не перевариваю фон. Телевизор у меня работают лишь в том случае, когда я его смотрю.

— Давай тогда пообщаемся, чтобы тишину нарушить, — предложила я компромисс.

— Ладно, уговорила. — Он нажал на кнопку, и радио заглохло. — О чем говорить будем?

— О тебе, — не придумала я ничего лучше.

— Обо мне неинтересно, — отмахнулся Коля.

— Давай тогда о работе. Как обстоят дела в банке? — Это был не праздный вопрос. Ожидая ответа, я лихорадочно думала, стоит рассказывать ему о банкротстве Грачевых или нет. Но что-то мне подсказывало, что он не ведает о том, куда подевались их деньги и никоим образом в этой махинации не замешан. И это что-то являлось сердцем. А разум твердил обратное: «Как можно, будучи замдиректора банка, не знать, какие дела в нем творятся?»

— В «Тэмпо» все в порядке. — В порядке? Он ведь вроде как разорен? Нет, Коля точно не в курсе, хотя… С другой стороны, вертелся бы он в центре банковских махинаций, счел бы нужным сообщить об этом мне? То-то. — Вернется из Штатов законный владелец, подпишет нужные бумаги, и он станет «РиалитиБанк».

Я чуть было не ляпнула: «Он что, опять улетел?» А то пришлось бы сознаваться, что мы и с Юрочкиным успели побеседовать. Вместо этого я спросила:

— А когда он вернется?

— Ну… через пару недель, — прикинув что-то в уме, ответил мне Николай.

Я замолчала в глубоком раздумье относительно степени откровенности моего мужчины, но как только его рука потянулась к приемнику, вновь заговорила.

— Ты считаешь, что твою знакомую убили люди Федоткина? В таком случае и тебе может угрожать опасность.

— Я думаю, они поняли, что я приезжал в банк по надуманному предлогу, и стали следить за мной. Засекли передачу документов, связанных с Федоткиным, которые я долго и кропотливо собирал, от меня через тебя к ней. Думаю, на данный момент все бумаги уже у них. Но при этом раскладе они снова на коне, стало быть, мне ничто не угрожает: у меня больше на них ничего нет.

Это меня немного успокоило.

— А что это были за бумаги? — проявила я здоровое бабье любопытство, но нарвалась на раздражение.

— Юль, я же ясно велел не соваться больше в это дело! — рассержено бормотал он. — Видишь, до чего это довело? Два человека уже поплатились за это своими жизнями, причем один из них — человек совершенно непричастный ко всему.

Ни с того ни с сего я спросила:

— Коль, а как ее звали? — Просто мне казалось странным, что свою знакомую он ни разу не назвал по имени.

— А? Что? — напряженно переспросил он. Слишком напряженно.

— Как ее звали, ту девицу?

— Какую девицу?

Хрякин был далеко не тупица. И все же я терпеливо повторила вопрос (упертости мне не занимать):

— Твоего специалиста по расследованиям. Которой я отдала в кафе папку. Женщина в сиреневом платье, та самая, чей труп я обнаружила на субботнике. Как ее имя?

— А, эту. А почему ты спрашиваешь?

— А почему ты отвечаешь вопросом на вопрос? — раздраженно воскликнула я. — Неужели так сложно сказать два слова?

— Да зачем тебе? — не сдавался Хрякин. — Просто не вижу в этом смысла, ее все равно уже нет в живых.

— Ну мне интересно знать.

— Зачем? — Опять это «зачем»!

— Ответишь — скажу. Ну?

— Э-э… Ну… Хм… Кхе-кхе… — стартовала полным ходом игра междометий.

— Ты что же, не знаешь имени своей знакомой?

— Видишь ли, она не то что моя знакомая, скорее знакомая друга одного моего знакомого… — и прочее в таком же духе.

Может, я и была дурой, но только лишь на три четверти. Последняя же четверть отличалась умением логично мыслить.

— И все же? Когда она звонила тебе, должна была как-то представиться?

— Вообще, это я ей звонил.

Вот попался-то!

— Тогда тем более! Как ты к ней обратился? Ты что за пару дней успел забыть?

— Почему же это? Я помню, но не понимаю, зачем это тебе. Ее звали…

Двухсекундная пауза. Мне хватило.

— Можешь не утруждать себя выдумыванием, — довольно резко сказала я. — Ее звали Колесникова Елена Олеговна.

Я уж было начала корить себя за излишнюю грубость и засомневалась в своей правоте — если у меня отменная память на имена, это далеко не значит, что у всех такая, — но тут глянула налево: лицо сидевшего за рулем Хрякина настолько побледнело, что сравнялось цветом с отбеленной химическим средством скатертью, а пальцы принялись отбивать по кожаному чехлу руля такую чечетку, что мне сразу подумалось: «Что-то здесь не так».

Указатель «Круглово» мы проехали лишь в половине одиннадцатого. Сердце мое до того момента учащенно билось в груди: человек, о котором я не знала ничего, кроме того, что его люблю, стремительно увозил меня куда-то в неизвестность. Я решилась-таки прекратить игру в молчанку, царившую все это время в салоне «БМВ», спросив:

— Круглово — это поселок? Или деревня?

— Что-то вроде коттеджного поселка. Хотя раньше это была деревня и некоторые дома остались с тех пор, — вполне дружелюбно отозвался Николай, вернув цвет лица в исходное положение.

— Ты знаешь дом, где сдают помещение?

— Да. Потерпи чуть-чуть, осталось пять минут.

«…И затем я тебя убью».

«Да ну, прекрати», — одернула я свой внутренний голос. — «Привезти так далеко, только чтобы убить? Глупо».

«БМВ» затормозил и посигналил. Ворота открылись, впуская нас во двор немалого трехэтажного особняка.

Хозяйка встретила нас радушно, гостеприимно зазвала в столовую и принудила пить чай.

— Анна Михайловна, — представилась она. На вид ей было лет пятьдесят пять. Короткая шапка рыжих крашеных волос обрамляла круглое располагающе-добродушное лицо с минимумом морщин, а фигура была довольно полной.

— Николай.

— Юля.

— В доме три этажа, — открывая коробку зефира в шоколаде, стала рассказывать женщина. — На первом столовая, кухня, гостиная, ванная. Уж простите, но сауны и джакузи нет. Муж хотел установить, но не успел, помер. Теперь вот вынуждена сдавать, чтобы одной как-то прокормиться. Второй этаж отводится приезжим. Там пять комнат, в каждой имеется по душевой кабинке и туалету, но все они уже заняты. — Не знаю зачем, но она начала перечислять всех жильцов, словно оправдывая отсутствие свободных комнат тем, какие они все интересные. — В одной живет молодой художник. Все утро гуляет на берегу озера, тут недалеко — минут десять-пятнадцать ходьбы, — потом запирается в комнате и пишет картины. Изображает все, что видел утром. Спускается только к ужину. Хотя, между нами говоря, платит за трехразовое питание, но у творческих людей, как известно, имеются причуды.

— А есть уже законченные работы? — старалась я поддержать беседу.

— Целых две, — не скрывая иронии, поведала она, а я удивилась: сколько же времени он здесь живет, что написал уже две картины? Как мне известно, художники над творениями бьются долго. Или же его картины настолько миниатюрные? — Произведения искусства называются «Сосна у озера» и «Дуб у озера».

— Оригинально, — улыбнулась я.

— Да. И скажу вам откровенно, — продолжала сплетничать Анна Михайловна, — художник он неважный. А так задавался сначала! Фамилию, говорит, называть не буду, слишком я известен, чтобы привлекать к себе внимание. Я, говорит, за вдохновением приехал, а не чтобы автографы раздавать. Зовите меня просто Диего. Что это за имя такое?

— Подумаешь, Диего, — подал голос мой кавалер. — Назвался бы уж лучше Санчо Панса или Луисом Альберто, на худой конец.

Дамы его юмор оценили и звонко рассмеялись.

— Вторую комнату заселил Вадим Дмитриевич Девочкин. Приехал он только вчера, а всех уже успел завоевать своим обаянием и остроумием. Очень веселый, жизнерадостный человек. Как сядет за стол, расскажет какую-нибудь смешную историю, так все полдня хохочут. Женщины все его любят!

— Н-да? — нахмурился Хрякин, сразу почуяв в незнакомом пока жильце соперника.

Хозяйка продолжила заочно знакомить нас с приезжими. Остальную территорию — три комнаты — занимают две семьи. Одна семья, Куприны, состоит из молодой супружеской пары — Дины и Лени — и их полугодовалой дочки. Хлопот от них много: девочка по ночам все время плачет, будит остальных жильцов, а сами супруги не прочь прилюдно поругаться. Впрочем, считается, что это от сильных чувств, да и люди они в душе хорошие. Вторая семья, Петровы, вообще народ замечательный во всех отношениях. В одной комнате живут муж с женой, в другой — их шестнадцатилетний сын. Третий этаж принадлежит хозяйке, она никого туда не пускает.

— То есть, я понял, у вас все занято? Мест свободных нет? — раздражительность открыто сквозила в голосе моего парня, как будто он силился понять, с какой стати нас заставили слушать сорокаминутную историю о гостях без малейшей возможности стать одними из них.

Женщина, разливавшая в это время нам по второй чашке чая, посмотрела на Колю и хитро ему подмигнула.

— Есть у меня еще одна построечка, ну типа сараюшки. Там очень уютно, особенно для влюбленной пары. Ну зачем вам по ночам слушать ругань и плачь ребенка? Туалет, правда, во дворе и деревенский, а ванну придется принимать здесь, на первом этаже. Но, учитывая неудобства, я недорого возьму. Вы, кстати, к нам надолго?

Я покосилась на сидевшего рядом Николая, ожидая от него определенных действий. Вид у него был очень довольный, либо все еще находился под влиянием безалкогольного пива, либо его, в отличие от меня, устроили условия проживания в одном помещении, где, судя по примененному к нам определению «влюбленная пара», всего одна постель.

— На два дня. Видите ли, мне доверили опекать малолетку, которая к понедельнику должна быть доставлена домой.

Мне ничего не осталось, как заесть свое горе зефиром. Это надо так опозорить перед посторонним человеком! Малолетка! Я тебе напомню это слово на ночь глядя.

— А вы к нам из каких мест? — проявила любопытство Анна Михайловна.

Мы назвали город.

— У меня здесь друга дача, вернее, его отца. Не знаете, он приезжал? Максим Заревич.

— Заревич… Заревич… — попробовала она на вкус фамилию. — Нет, не слыхала. Знаете, в последнее время тут столько понастроили дач, что не упомнишь всех новых жителей.

И тут Хрякин повернулся ко мне и выдал:

— Ты уроки-то все сделала?

Одним словом, зефир закончился быстро.

Без четверти двенадцать хозяйка спохватилась и побежала наверх за свежим постельным бельем. Я принялась обдумывать, как бы поласковее донести до Хрякина мысль, которая сейчас более всего меня беспокоила, пользуясь отсутствием посторонних, но вот где-то наверху послышался громкий плач младенца, и только я открыла рот, поворачиваясь к спутнику, как в столовой появилась девушка лет двадцати или чуть больше.

— Здравствуйте.

Мы дружно ответили, а она налила себе из графина воды и выпила таблетку. Как я поняла, это было снотворное.

Тут вернулась Анна Михайловна с комплектом постельного белья в руках.

— Вы уже познакомились с Диной? — Все трое, включая саму Дину, кивнули. — Что, не спится тебе?

— Разве с этим чудом уснешь? А Куприн, сволочь, ничего не хочет делать! Как будто я без его помощи ребенка зачала!

Колька нетактично усмехнулся.

— Все вы женщины такие! Чуть что — сразу мужик виноват! А кто в загс просил его тащить? А кто детей ему навязал? — вот что он сказал, представьте себе. Совсем умом тронулся! — Есть чудесная поговорка: любишь кататься, люби… — Мощнейший толчок под столом заставил его замолкнуть. Сперва он покосился на потолок и за окно, решив, что в этом районе сильно развита сейсмическая активность, но потом до него дошло, что дело не в землетрясении — это я своим костылем врезала по его лодыжке. За это он шутливо погрозил мне пальцем, точно четырехгодовалому ребенку. Может, это побочное действие безалкогольного пива?

Во дворе призывно горели симпатичные фонарики, освещая выложенную квадратными плитками дорожку до двух маленьких рядом стоящих деревянных помещений. Первым из них была наша «уютная» сараюшка, вторым, соответственно, деревенский сортир. Хозяйка, отперев ключом дверь первой постройки, вошла, мы — следом. Видя, как она застилает огромную, практически трехспальную, кровать, занявшую ровно половину всего пространства, я выразительно посмотрела на Николая, но тот опять-таки моего однозначного взгляда не понял, либо не видел, либо не желал ни видеть, ни понимать. «Отец меня убьет», — решила я и погрустнела. Только когда Анна Михайловна, выполнив долг, оставила «влюбленную пару» наедине, Колька соблаговолил обратить внимание на мою печаль и, к моему великому облегчению, отнесся к ней с пониманием: взял подушку, один из матрацев и плед и с тяжким вздохом устроился на полу.

Глава 13

Среди ночи мне очень захотелось в туалет. Протерпев примерно час, ворочаясь беспокойно с боку на бок, я все же поднялась с постели и склонилась над неподвижно лежащим Хрякиным. Тот, бесспорно, спал. Везет, подумала я и не стала его будить. Анна Михайловна показывала сортир во дворе, сама справлюсь.

Накинув поверх ночной сорочки теплый махровый халат, предусмотрительно запихнутый заботливой мамой в мой багаж, и обув кроссовки, я мужественно вышла на улицу.

На дворе стояла темень — хоть глаз выколи. Фонари по какой-то причине не горели, возможно, хозяйка экономила батарейки. Было холодно и жутко. Кое-как, на ощупь я дотопала до чего-то, уткнувшись носом в прохладную стену из дерева. Судя по доносившемуся оттуда амбре, это явно был искомый туалет, однако он оказался вне зоны досягаемости по причине висевшего амбарного замка на двери оного.

— О как, — буркнула я себе под нос и последовала в другом направлении — к особняку.

Через пять минут, натыкаясь на различные предметы, а один раз едва не упав лицом в мягкий газон, я открыла для себя две вещи: первая — все три двери, ведущие в дом (парадный вход, черный и дверь в гараж) были заперты; вторая — ворота почему-то не заперты и даже слегка приоткрыты. Сделав к ним два шага, обернулась на дом: какой-то шорох послышался со второго этажа. В одном из окон горел слабый ночник, а шторы были не задернуты. «Мало ли что», — пронеслось у меня в голове, и только я хотела отвернуться, как в этом самом окне показался силуэт человека… с топором в руке. Вздрогнув всем телом, я начала, точно завороженный удавом кролик, приближаться к источнику опасности — к дому, но так же внезапно, как и появился, силуэт исчез. «С ума схожу», — решила я и подошла к воротам.

Там все оказалось еще запущеннее: ни одной живой души, ни единого огонька или лучика света, а ближайший фонарный столб расположился где-то очень далеко. Протяжно завыл ветер, будто силился спародировать собаку Баскервилей на болотах, что удалось ему довольно похоже. Однако ноги сами понесли свою хозяйку все дальше за пределы участка. В неизвестность. Во тьму.

Вокруг многочисленными рядами теснились двух-, трех- и даже четырехэтажные особняки. Никаких обширных кустов поблизости не наблюдалось, но где-то же должен быть лес! С этой мыслью я потопала по дороге в направлении озера и сильно пожалела о том, что не догадалась захватить с собой компас и фонарик: этак недолго заблудиться.

С каждым шагом становилось все холоднее, я отчаянно куталась в махровый халат, тщась согреться. Где-то в глубине сознания теплилась мысль о том, что, может, все-таки лучше вернуться? Но нет, тело упорно двигалось вперед, рекордно сопротивляясь всяческим натискам разума. Зачем я туда иду? Что ждет меня там?…

А там меня ждало красивейшее озеро, на глянцевой, ровной поверхности которого многочисленными желтоватыми бликами отражалась взошедшая луна, напоминая полотна Куинджи. Поблизости возвышался редеющий лес, опоясывая озеро почти по всему периметру.

— Ага! — обрадовалась я, еще издалека пронаблюдав сию мечту пейзажиста, и побежала в ту сторону.

Забыв о цели своей прогулки, я невольно залюбовалась видом и даже задрала котелок кверху, чтоб поглазеть на великолепное звездное небо, как вдруг со стороны озера что-то зашуршало. Посмотрев на источник шума, я так и села прямо в траву. От водной глади в сторону леса удалялся некто, чей силуэт очень удачно высветила луна. На нем был темный плащ, резиновые сапоги. Голову покрывал обширный капюшон, а в руках было… ружье.

«Он что, поохотиться вздумал в час ночи? Откуда в моем городе подобные типы? — спросила я сама себя и тут же вспомнила, где нахожусь. — Ну и дура! Я ж в Щукинском районе!» Внезапная догадка, ужасная, как смерть, и острая, как нож, болью страха пронзила мое сознание. Щукинский маньяк!

Перед глазами с поразительной быстротой зачередовались изображения зверски искореженных трупов девушек и женщин в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет, которые так красочно и подробно вырисовывал телевизор и описывал диктор по радио.

Повинуясь мгновенному порыву, я поднялась и осторожно, на цыпочках направилась в противоположную от маньяка сторону, но уже на восьмом шаге сознание выкинуло иную картину: родственники и друзья погибших женщин, скорбящие, плачущие, мечтающие отомстить. Но как они отомстят? А если урода никогда не поймают? А также будущие жертвы. Что сделают со мной, коли прознают, что я была так близка к тому, чтобы выследить убийцу-насильника и тем самым помешать его маньячной деятельности, но ничего для этого не сделала? А как же справедливость, которая обязана восторжествовать? Ей просто-напросто нужен какой-то толчок. Короче, можете считать меня душевнобольной олигофренкой в стадии дебильности, но, обуреваемая столь тяжкими для темного времени суток мыслями, я потопала вслед за Плащом.

Еще десять минут размышлений, сопутствующих движению к дому, и я бы потеряла его из вида, так как лютый маньяк, весьма довольный собой, уже сворачивал с берега озера на углубляющуюся все дальше в лес тропинку. Как будто под гипнозом я следовала за ним, позабыв о страхе, холоде и обо всем на свете. Метров через пятьдесят Плащ неожиданно свернул куда-то вбок, зашелестела трава. Я прекратила тупую слежку и резко затормозила. Через мгновение шелест прекратился. Набравшись храбрости, я сделала несколько шагов вперед. Затем еще и еще и остановилась в том месте, откуда он свернул. Убедившись, что отсюда все равно ничего не разглядеть, шагнула очень осторожно между теми же деревьями, где прошел он. Хватило секунды, чтобы мельком взглянуть на незнамо каким образом втесненную в узкое пространство среди ровных стволов маленькую походную палатку и выбраться обратно на тропинку. Вот, значит, где живет извращенец! Хорошенько обмозговав ситуацию, я решила, что одна с ним не справлюсь, а вот отметить координаты его нынешнего местообитания для правоохранительных органов было бы очень неплохо. С этим я, внимательно оглядев свою ночную рубашку, выудила из нее одну из двух синих атласных ленточек, втиснутых туда для красоты между рюшей, обрамлявших края сорочки. После этого завязала ее бантиком на стволе того дерева, за которым нужно сворачивать с тропинки в глубь леса. Вернувшись к озеру, я подумала еще раз и на всякий случай привязала вторую, последнюю, ленточку к стволу перед поворотом, чтобы знать, на какую именно тропу нужно сворачивать. Затем, посчитав свою миссию завершенной, уже не чувствуя пальцев рук и ног от мерзлоты, возвратилась той же дорогой в сарай.

Утром меня разбудил Коля.

— Юль, вставай! — потрясывая несчастную за плечо, заорал он мне на ухо.

— Зачем? — открыв один глаз и зевая во весь рот, заныла я.

— Ну как это зачем? За завтраком! Уже половина одиннадцатого, я есть хочу!

— А встреча? — открыв второй глаз и захлопнув первый, напомнила я, лишь бы отослать его куда-нибудь еще часа на полтора и спокойно доглядеть сон. — Твой, этот… Макс? Ты нашел его?

— Нет. Но встреча состоялась и без него! — пыша радостью, возвестил он. — Все прошло отлично!

— Боже, какого рода встречи проходят утром воскресенья?

— Деловые и с очень важными людьми. Вставай, соня! — Он потянул за конец одеяла, в результате оно свалилось на пол, а мне стало некомфортно. Подлый!

В столовую мы вошли почти одновременно с Петровыми. Семья состояла из трех человек: тети Полины, сорокачетырехлетней женщины, добродушной, вежливой, с чувством юмора и с длинной, почти до пояса, густой русой косой; дяди Миши, усатого мужчины лет пятидесяти, и их сына Юрки. Все они мне понравились.

Про Вадима Дмитриевича и говорить нечего — известный клоун и балагур. Увидел меня — и сразу обомлел. Поцеловал протянутую ему для пожатия руку, усадил рядом с собой и искал ради меня самые зажаристые, а стало быть, самые вкусные, блины. Нужно ли говорить, что я превратилась в любимый объект его дружеских насмешек? Николай видел все эти ухаживания, несколько раз краснел, становясь похожим на вареного рака, но упорно, по-партизански молчал.

В целом завтрак прошел бесподобно: все шутили, болтали и смеялись, только Хрякин своей угрюмой рожей немного подпортил идиллию, да и Куприны отчего-то не желали спускаться.

Когда все собрались расходиться, в столовую явился художник Диего, имеющий в своей внешности такие нетривиальныеющий в своей внешности такие неловую явился художник Диего, имеющий в своей внешности такие нетривиальные атрибуты, как длинные, чуть ниже плеч, наверняка крашеные иссиня-черные волосы, пирсинг в губе, языке и в носу и самую натуральную юбку поверх спортивных брюк. Он решил порадовать нас своей новой мини- (как я и предполагала вначале) картиной, которую сотворил за одно это утро. Сперва он держал ватман изображением к себе, после, заполучив всеобщее внимание, ради театрального эффекта одним резким движением развернул к нам.

Как только я увидела его работу, в первое мгновение поразилась странному стилю: художник пользовался детским набором фломастеров, а иногда и обычным карандашом, и в итоге она выглядела как незаконченная детская раскраска. И только когда я добралась до содержания, мне стало не по себе. Настолько не по себе, что чуть не схлопотала инфаркт. Левую часть картины занимало озеро и радостно светившее над ним утреннее солнышко, а правую… Правую украшала сосна, на которой бантиком была завязана синяя ленточка. Ленточка от моей ночнушки!

— Работе я дал имя «Дерево с ленточкой у озера», — похвастал Диего.

— Чувствую, завтра вы принесете нам картину под названием «Дерево без ленточки у озера», — подколол художника Вадим Дмитриевич, и все засмеялись. Все, кроме меня.

Через час мы с Николаем надумали пойти на озеро. Я посчитала его предложение знаком и согласилась с чувством облегчения на душе. Просыпаясь утром, я решила, что ночное приключение было всего лишь мрачноватым сном, кошмаром даже. Но картина Диего расставила все по местам. Однако в доме я разговаривать на эту тему не хотела. Коля — мужчина, он придумает, что делать в этой ситуации. Только для начала я хотела проверить, остались ли еще на деревьях мои ленточки. Однако Петровы увязались за нами, спутав мне все карты, и ничего другого не оставалось, как идти вместе с ними.

Погода была что ни на есть летняя, я осмелилась надеть бриджи и футболку с милым енотом на груди. В конечной точке нашего маршрута, то бишь на берегу, Хрякин предложил мне покататься на лодке и, получив радостное согласие, сунул мальчугану, что был с лодкой, купюру за временную аренду посудины, после чего помог мне взобраться на борт. И мы поплыли… А Петровы, кстати сказать, остались на берегу. Затем уже обнаружилось, что это не только я хотела поговорить с Колей, но и Коля хотел потолковать со мной, для этих целей и предложил покататься на лодке — чтобы общаться без свидетелей. Я же видела в этом прекрасную возможность с удобной точки проверить, висит ли еще моя ленточка возле первой тропы. Вначале я была озабочена высматриванием синего пятна среди коричнево-зеленого пейзажа, поэтому только через несколько минут заметила, насколько хмурым был мой ухажер. С каждым новым взмахом весла он грустнел все больше, тем самым заставив задуматься его спутницу, уж не утопить ли он ее собрался. Я даже с испугом стала высматриваться сквозь полупрозрачную воду, ища глазами весьма отдаленное от поверхности воды песчаное дно водоема. Да, долго тонуть придется.

Поработав веслами примерно с треть часа, Хрякин неожиданно остановился. Таким вот образом мы застряли аккурат в середине немелкого озера.

«Точно подметил, Иуда, где поглубже будет», — пришло мне на ум.

— Что с тобой происходит? — взволнованно спросила я и взглянула в его бледное лицо.

Колька на миг поднял на меня глаза, но сию же минуту опустил их, словно они внезапно налились свинцовой тяжестью, и промямлил:

— Я трус, я негодяй, я полное ничтожество…

Боже, не хватало только раскольниковских мыслей в голове Хрякина! Дескать, вошь я или человек; слабохарактерная тряпка или ж крутяга киллер? Припоминаю, как подобные мысли закончились для ничего не подозревавших о том бедных старушек. Впрочем, первая, будучи скупщицей, не подходит под определение «бедная», но разве заслужила она этим смерть? А вторую было жалко до слез.

— Что ты! Ты не такой! — взялась горячо разубеждать его я, а то еще треснет с горя веслом по моей бренной головушке. И поминай как звали! — Ты не вошь!

— Что? Я разве сказал «вошь»?

— То есть ты не ничтожество. Ты хороший! Самый замечательный! Умный, добрый…

— Нет, — вторил сам себе Хрякин, — я полное ничтожество. Я дерьмо!

— Но почему?

— Я тебя обманул… Обманывал все время!

— Тише, не кричи. Когда ты меня обманул? — спросила я спокойно, решив, что речь идет о каком-то незначительном моменте. Как я ошибалась!

— Ну тогда… Помнишь, ты спросила, как ее зовут, эту Колесникову. Я мало того что не знал ее имени, до того как ты сама назвала, так я ко всему прочему вообще не знаю, кто она такая!

— Как это не знаешь? — не поняла я. — Она же твоя знакомая. Детектив.

— Да какой она, в задницу, детектив?!

— Частный, наверно, — моргнула я глазами.

Сосед по лодке оторвал наконец свой взор от деревянного днища, посмотрел мне в глаза и, глубоко вздохнув, изрек:

— Эта Колесникова была обыкновенной шантажисткой.

— Кем?! — подпрыгнула я от неожиданности, да так, что судно наше перевернулось, и оба мы оказались в воде.

Через пять минут, когда удалось залезть обратно в лодку, Николай стал рассказывать, почему же он такой подлец. Для этого нужно вернуться в день убийства Крюкова. Девятого числа Александр ждал факса от одной крупной компании, с которой собирался совершить взаимовыгодную сделку. Да, был праздничный день, но начальники обеих компаний договорились выйти поработать, чтобы к началу рабочей недели успеть согласовать все условия будущего сотрудничества. Видя, как шеф собирается уезжать, Николай напомнил о еще не полученном факсе, на что друг ответил:

— Не могу ждать, на свидание опаздываю. К тому же вряд ли они что-то пришлют, уверен, они уже дома бухают.

Коля, услышав слово «свидание», вытаращил глаза:

— А как же Наташа?

На что Крюков хитро прищурил глаза и поведал:

— Есть у меня одна девушка. Ну просто конфетка! — В этом месте Санек, как полагается, со смаком причмокнул, после чего продолжил: — Я гендиректор, нам положено. И не смотри на меня так. Вот проживешь с одной и той же бабой десятилетие, тогда и поговорим! Ладно, я сейчас дую в Березовку, помнишь, где это? Мы еще там день рожденья отмечали, когда в загородном доме шел ремонт? — Хрякин кивнул, а Крюков накинул пиджак. — Вот. Если что очень срочное, найдешь меня там. Телефон я, скорее всего, отключу.

И он уехал. Николай домой не торопился, его там никто не ждал, потому остался в офисе допоздна, даже надумал там ночевать. Как вдруг…

— Приходит этот чертов факс. Почти ночью! Притом им срочно нужен был ответ, согласны мы на их условия или нет. Но тогда они уже обратятся в другой банк.

— «Филлиат»?

— Какая догадливая. Именно. Этого я допустить никак не мог! Мне бы Саня башку оторвал. Хотя, зная, что с ним случилось впоследствии, не оторвал бы. Но я не мог наобум согласиться, ведь генеральный директор Саня, а не я.

— И ты поехал в Березовку…

— Да.

— Во сколько это было? — нахмурилась я, пытаясь вспомнить расположение стрелок на часах в тот момент, когда я выплыла на дорогу и наткнулась на черный «БМВ».

— Без чего-то одиннадцать.

— Ага. — Я задумалась. Вроде на дороге я оказалась намного позже. — Не помнишь случайно, не называл следователь точное время убийства?

— По-моему, около половины одиннадцатого.

Этому событию я порадовалась от души:

— Ага! Значит ты не мог его убить! Даже если б очень постарался!

— Я?! — Глаза у Хрякина чуть из орбит не вылезли. — Ты что, сдурела?! Зачем мне убивать своего друга?

— Вижу, что незачем. Что дальше было?

— Подъехал к дому этому, посигналил. Никто не вышел. Тогда я вылез из машины, подошел к дому и постучал. Опять ничего. Я решил, что это неверный дом, но точно помнил, что на окраине, в итоге решил прогуляться до соседнего. Вскоре услышал шорох дальше по дороге, пошел туда, но не успел и десяти шагов сделать, как споткнулся о что-то тяжелое. Нагнулся, а это… это… — На слове «это» Николай запнулся, загрустил, плотно сведя вместе брови, потом и вовсе прикрыл ладонями лицо, устало опустив плечи. Мне стало его ужасно жалко, и, чтоб хоть как-то поддержать, я по-отечески постучала ему рукой по колену, мол, крепись сынок, что было — того уж не воротишь, или что-нибудь в этом духе. — А в спине у него нож, — слегка приободрившись от моего постукивания, продолжил понурый Коля. — Что было дальше, помню смутно. Вроде перевернул его зачем-то. Наверно, чтобы убедиться, что это именно Санек. Мне отчетливо запомнилось лишь выражение его лица. Тогда полнолуние было. — И взглянул на меня, будто ища подтверждения своих слов. Я коротко кивнула, дескать, помню-помню этот блюдцеобразный ужастик посреди черного, практически беззвездного неба. — Кажется, я снова перевернул его на живот и поскорее уехал оттуда.

— Почему же не вызвал полицию?

— Говорю же, у меня было какое-то помутнение. Я не соображал, что делал. Представь, какого это: я разговаривал с человеком и через каких-то несчастных три часа вот этими самыми руками прикасался к его трупу. — Хрякин поднес к лицу ладони и принялся разглядывать их, точно какой-нибудь диковинный экспонат в музее, который видишь впервые.

— Ну и что? Вот я, к примеру, тоже его щупала, однако это не помешало мне вызвать полицию, — не упустила я возможности лишний раз предстать перед предметом своего обожания в лучшем свете.

На это приглянувшийся моему ранее не любившему сердцу мужчина ответил:

— А вот что. Посмотрю я на тебя, когда найдешь труп своей ненаглядной подруги в какой-нибудь канаве с топором в котелке.

— Что-о? — разозлилась я. — Типун тебе на язык, придурок!

— Сама такая, — обиделся он.

Тут уж нервы мои не выдержали. В сердцах воскликнув:

— Пошел бы ты на фиг! — я вскочила снова, лодка опять перевернулась, и мы во второй раз оказались поглощенными водой.

В целом май был жарким, но озеро, разумеется, не прогрелось настолько, чтобы даже моржеобразным туристам было приятно там купаться, поэтому двойное бултыхание могло оказаться роковым, в смысле привести к воспалению легких. Залезая в наш транспорт в насквозь промокших бриджах и футболке, я отчетливо это понимала и дала себе зарок впредь держать свои ошалевшие нервы в узде. А вот на Хрякина двойное купание никакого маломальского впечатлении не произвело. Он так глубоко ушел в свои мысли и переживания, что и при падении в воду, и при влезании в лодку не проронил ни междометия. Однако мои «ай», «ух», «е-мое» и «да что ж такое творится на этом дурацком свете» звонко разлетались по всей округе, привлекая внимание мирно отдыхавшего поблизости народа.

Помолчав с минуту для установления в окрестностях должного порядка и удостоверившись в пропаже интереса нации к нашим персонам, мы возобновили дискуссию.

— Уже приехав домой, — говорил Николай, — я заметил пропажу.

— Какую? — оживилась я.

— Портмоне. Я выронил его, когда осматривал… ну, труп. Сашин. — Он немного помолчал. Я тоже не раскрыла рта, хотя все же не терпелось узнать, что же было дальше. — А на следующий день поздно вечером раздался звонок. Неизвестная женщина заявила, будто имеет веское доказательство моей причастности к убийству Сани.

— А как она узнала телефон?

— Там визитная карточка была.

— Ладно. Но почему же ты не вернулся за ним? Говоришь ведь, что заметил пропажу раньше.

— Я вернулся!

— И что же?

— И встретил тебя.

— То-то я удивилась, что автомобиль так медленно едет.

— Да, было темно, а мне нужно было найти то место, где… То самое место. Вдруг вижу: какая-то девчонка на дорогу вышла, ну совершенно некстати. Сначала я понадеялся, что за тобой должны приехать. Тогда ясно: жду, когда уедешь, до тех пор не высовываюсь. Но ты так шла, будто гулять надумала. Я стал размышлять: во-первых, глупо стоять и ждать, когда отойдешь на приличное расстояние, ведь этим я могу привлечь твое внимание и запомниться; во-вторых, раз ты гуляешь в одну сторону, что тебе мешает развернуться и пойти гулять обратно, где я уже буду рыться в ближайших кустах, а это, согласись, уже лидер списка подозрительных типов. Тогда я придумал подвезти тебя, а потом вернуться, ведь если я найду бумажник — меня никто ни в чем не заподозрит. Но ты отказалась. Короче, сел я в «БМВ» и покатил домой, лелея в душе надежду, что посеял кошелек в каком-то другом месте.

— Хорошо. А что она еще сказала? — спросила я и смачно чихнула.

— Обрадовала, что у меня есть целых три дня для того, чтобы снять со счета пять тыщ «зеленых» и обменять на портмоне, — ответил он и заботливо поинтересовался: — Тебе не холодно? А то можем…

— Нет-нет! — перебила я, закачав головой. — Все нормально. — И чихнула опять. По всей видимости, купание добралось-таки до моего здоровья. — Не понимаю, неужели какой-то там бумажник представляет собой аж килограммовую улику против тебя? Может, она купила портмоне в ближайшем киоске и засунула туда заблаговременно приобретенную от тебя визитку?

Николай… засмеялся.

— Эх, Юля, Юля… — качал он головой из стороны в сторону, показывая этим пределы моей глупости. — Вероятно, ты и покупаешь себе кошельки в киоске или на рынке, а мое портмоне сшито на заказ в Италии, на нем выгравировано мое полное имя. Подарок от Санька. Каждая собака в банке могла подтвердить следователю, что это именно мое портмоне.

Я тогда была наивной дурочкой, верящей в справедливость, потому выдала:

— Ты мог бы сам пойти к следователю и рассказать ему все, как было! Сперва тебе, возможно, и не поверили бы, но потом они во всем бы разобрались!

— Угу, когда б я сгнил уже в тюрьме, — отнюдь не оптимистично хмыкнул Николай. — Да и не стали бы разбираться! Кому нужно?

— Ну не знаю… — Несмотря ни на что, мне было почему-то его отчаянно жаль, пусть он и притворщик. Да, Катька снова оказалась права, называя его хитрецом, но ведь это был мой хитрец, к тому же я не знала, как сама бы поступила на его месте. — И ты решил отдать деньги.

— Да, конечно. Ты отдала ей папку с долларами, для отвода глаз я туда положил пару ненужных документов, но в почтовом ящике портмоне не обнаружилось, хотя договаривались мы об обратном. Вечером опять звонок. Ей оказалось мало, и я должен был собрать уже десять штук баксов. Сроку дала два дня.

— Знаешь, так, наверно, говорить нельзя, и все же хорошо, что она мертва. Иначе тебе пришлось бы платить всю оставшуюся жизнь.

— Э, нет! Платить я больше не собирался! За рассеянность статьи нет, а вот за шантаж — очень даже! Придумал бы что-нибудь насчет записи телефонных звонков и снимков, на которых она получает деньги. За это она должна назвать мне настоящего убийцу. Она ведь была поблизости, когда я обронил кошелек. Я уверен, она знала побольше нашего. Потому ее и грохнули.

— Но а какой ей смысл шантажировать тебя, а не настоящего убийцу?

— А кто тебе сказал, что она шантажировала одного меня? Запросто могла тянуть бабки из обоих.

Тут меня осенило:

— Тогда ее убил тот…

— …Кто убил Санька, — закончили мы хором (только я произнесла «Крюкова» вместо «Санька», мне так привычнее).

Мы еще немного помолчали, каждый о своем. Я с интересом изучала водную гладь, когда Коля опять заговорил.

— Эх, вот бы получить кошелек обратно! Так как ее тело найдено на земле, я не думаю, что полицейские хорошо обыскали ее жилище. Они решили, что это обыкновенная бытовуха. Мне нужно вернуть портмоне, пока кто-нибудь не догадался, что это нечто большее и не стал копать.

— А с тобой разве еще не связывались? Ты же был в списке ее последних контактов.

— Нет, она звонила мне из телефона-автомата, я даже ее номера не знаю. Потому и торопился из ресторана, это она должна была звонить мне, и перезвонить я бы не смог, а при всех говорить не станешь. Но это хорошо, никто меня с ней не свяжет.

Я кое-что вспомнила.

— На следующий день мы с тобой договаривались о походе в кафе, так? Но ведь ты уже знал о предстоящей встрече! И время, и место!

— Ой, я гад! — сел тот на любимого конька. — Свинья!

Да, богатый словарный запас. Есть у кого маме с ее неизменной «овцой» поучиться! Но я решила не останавливаться на достигнутом.

— «На сколько мне договариваться?» — пытаясь перекричать его вопли, стала едко передразнивать я. — «Ну, к примеру, в шесть, хорошо? Тебе удобно?» Лицемер! «Ой, Юля, ну она же делает нам одолжение!» А сам боялся спорить с шантажисткой по поводу места встречи!

Николай прикрыл ладонью лицо — жест, который, видимо, должен был означать раскаяние.

— Ой, я сволочь! Мерзавец!.. Но теперь единственное, — убрав руку с лица, продолжил он нормальным тоном, — что меня волнует — это портмоне. Поэтому я так запаниковал, когда ты сказала, что шантажистка мертва. Я сразу понял, что будет расследование, и с тех пор так и сижу на пороховой бочке, ожидая, когда ко мне придут! Ведь у нее лежит улика, указывающая на меня!

Я вспомнила, каким несчастным он звучал по телефону, когда я сообщила ему о трупе «частного сыщика». Тогда я думала, это боль утраты, и жалела его всей душой, а теперь узнала, что причина такой реакции кроилась в ином. Покачав головой, я спросила: — А как ты собираешься искать? Ты знаешь, где она живет?

— Это легко выяснить. Ты нашла ее тело в маленьком дворе, это два-три дома, но если ты точно помнишь место, где она лежала, то можно будет определить с точностью до подъезда. А дальше дело техники — нужная дверь должна быть опечатана. Но и без этого можно обойтись — недаром существуют бабушки у подъезда. Вот они-то точно знают, кого конкретно убили и в какой квартире она жила. Если ты войдешь к ним в доверие, они все тебе расскажут.

— Подожди… Я? — удивленно хлопнула я глазами.

— Извини, я сам это делаю. Плохо то, что сам сходить и как следует пошарить в ее квартире я уже не могу. Боюсь примелькаться и вызвать подозрения. Представь, что я побеседовал со старушками и тут же меня застают выходящим из квартиры убитой! Нужен безукоризненно чистый человек, нейтральный, чтобы его не могли связать ни с одним убийством.

— Ты имеешь в виду меня?

— Ой, у меня бы не хватило наглости попросить, но раз ты настолько добра, что сама предложила… Твоя отзывчивость не знает границ! — Посмотрев мне в глаза с интригующей смесью любви, страдания, страха и стыда, он с чувством выдал: — Спасибо!

Мне хватило десяти секунд, чтобы понять всю эту схему.

— Боже мой! Ты признался сегодня, только чтобы я согласилась помочь тебя найти портмоне! А не потому что тебя совесть замучила!

— Ой, козел!! — во всю глотку заорал он. — Ка-кой я козе-о-л!!

— Сволочь, сволочь! — поддакивала я, кивая головой.

Внезапно я ощутила, как по щекам моим хлынули крупные, едкие слезы. Надо быть такой тупоголовой кретинкой! Удивительное дело: ни один человек на планете еще не заставлял меня плакать столько, сколько всего за полторы недели умудрился заставить Хрякин, и в то же время с этим человеком мне… хм, лучше, да, именно лучше, чем с другими.

«Лучший» заметил у меня слезы, молча опустился на колени, положил голову мне на бедра и тихо-тихо попросил:

— Прости меня, Юля. Если можешь, прости.

Зря он такое сказал. Сентиментальности мне не занимать, поэтому я разревелась еще сильнее, а Николай, по-прежнему держа голову у меня на ногах, нежно их поглаживал.

Вернуться в реальность нам помогло одно событие: я повернулась лицом к берегу и увидела… Петровых. Они внимательнейшим образом зырили. Не смотрели, а именно зырили. И зырили, разумеется, на нас.

— Коль…

Он отпрянул от моих ног.

— Что? — Я кивнула в сторону с интересом наблюдавших за происходящим Петровых. — Идтит их некуда! Они что, все видели и слышали?

Я пожала плечами:

— Не знаю. Но давай постараемся вести себя так, чтобы более не привлекать их внимание.

Хрякин вспомнил о веслах и решил прибегнуть к их помощи с целью скорейшего сокрытия из поля зрения новых соседей. Отплыв подальше, к берегу со стороны леса, где не было пляжа и, соответственно, отсутствовали отдыхающие, мы продолжили секретную беседу.

— И ты полагаешь, что для меня светиться возле ее квартиры не так опасно, как для тебя? Между прочим, меня с ней рядом видели, а тебя нет!

— Ну во-первых, женщине легче замаскироваться, согласись. Во-вторых, если что, ты всегда сможешь выкрутиться, мол, ошиблась адресом. К девочке твоей внешности доверия больше. В-третьих, у вас логика одинаковая. Если одна баба что-то спрятала, то найти это сможет только другая баба.

— А что с дверью? Она, наверно, заперта на ключ.

— Не беспокойся, об этом я позабочусь. — О чем это он? Может быть, меня схватят с поличным, как только я переступлю порог дома Колесниковой? Вот Хрякину-то счастье — если посадят меня, его, стало быть, уже не посадят. Но я почти сразу отмахнулась от этих мыслей: глупость, Колю сейчас никто не подозревает, ему нет никакой нужды меня подставлять. — Значит… значит, ты пойдешь туда? — осторожно, словно боясь спугнуть удачу, спросил он и с детским трепетом заглянул мне в глаза, пытаясь отыскать в них еще не произнесенный ответ.

— Посмотрим, — сурово ответила я. — Смотря как вести себя будешь.

— Я боюсь. Я ведь никого не убивал. Ты мне веришь?

Я посмотрела в его печальные зеленые глаза и призналась, что верю.

Глава 14

Вернулись мы только к обеду. Когда вошли в дом, гостеприимная Анна Михайловна уже накрывала на стол. Угощаться предлагалось жареной картошкой, аппетитно посыпанной радующей глаз петрушкой, а также куриными отбивными и салатом. Затем подали чай с конфетами, но самое вкусное в меня, к сожалению, не влезло. Эх, если бы раньше знать, что дадут конфет… Уж я б тогда не стала занимать драгоценное место в желудке дурацкими овощами!

В этот раз Куприн присутствовал, но один, без жены. За время поглощения пищи он не произнес ни слова, действуя по правилу детского лагеря: когда я ем, то глух и нем. Видимо, в молодой семье опять раскол. Что за радость все время ссориться? А если это не приносит радости, зачем вообще вступать в такие отношения? Чтобы показать другим, что, мол, смотрите, все со мной в порядке, я замужем (женат), есть дети… И тысячи людей продолжают жертвовать собственным счастьем и комфортом в угоду жадному, злорадствующему общественному мнению… Я только качала голой, в очередной раз философствуя на тему чужой глупости и невозможности дать на время поносить свой мозг.

Зато остальные были как всегда милы и веселы, особенно хозяйка. Я решила воспользоваться этим во имя должной когда-либо восторжествовать справедливости:

— Анна Михайловна.

— Аюшки! — радостно откликнулась та, разливая по кружкам чай.

— Мне интересно, а у вас в поселке какие-нибудь органы правоохранительные имеются?

— А как же, Юленька? Участковый есть, только он в другом конце поселка живет. Спивается помаленьку. А чем еще у нас заняться? Здесь тишь да благодать, сроду никаких преступлений не бывало. Тьфу-тьфу, — суеверно сплюнула она. — А то от новых застроившихся не знаешь, чего ожидать. А пока все чин чином. А зачем тебе, Юлечка?

— Видимо, любезнейшая Юлия собралась писать заявление на меня за беспрестанные домогательства, — не удержался от возможности поприкалываться над вашей покорной слугой неугомонный Вадим Дмитриевич.

— Да вы телепат! — не осталась я в долгу. Эта шуточка пришлась как нельзя кстати, помогла мне избежать объяснений.

Значит, участковый есть. Что ж, нужно как-нибудь к нему выбраться, сообщить о маньяке. Заодно помогу ему избавиться от скуки (участковому, а не маньяку, у последнего и так не жизнь, а сплошное развлеченье) и, как следствие, алкогольной зависимости. Ему в итоге дадут капитана, ну или кого там, а мне — всеобщее признание, народную славу. Обо мне газеты будут трубить! Обо мне напишут в книгах и снимут фильм! Но смогу ли я справиться с таким напором внимания к своей персоне, будучи интровертом?

Громкий детский плач на втором этаже вывел меня из больных честолюбивых размышлений. Прошло немного времени, но он так и не смолк.

— Ну где там Динка? — недоумевал Леонид. — Оглохла, что ли? Ксюшка надрывается!.. Это все вы! Где вы ее спрятали? — Эта непонятная фраза адресовалась Анне Михайловне, у которой полезли на лоб глаза.

— Кого я спрятала? Вы о чем, Леонид?

— Не притворяйтесь! Мы ночью поругались, и она пошла к вам за утешением, в жилетку поплакаться. Так мне и сказала, что к вам пошла, — немного сбавив обороты, продолжил он, видя удивление на лице собеседницы. — Чтобы вы ей отдельную комнату выделили. Я и к завтраку специально не спустился, чтобы не нарваться на нее. Видеть не могу! — И добавил испуганно: — А что, она к вам не приходила?

Ксения наверху неожиданно замолкла. Мы тоже.

— Нет. Я не видела ее со вчерашнего вечера, когда Юлечка с Николаем приехали. — Мы кивнули. — Она выпила снотворное и поднялась наверх. Все.

Возникла напряженная пауза. Куда могла подеваться Дина?

— Вот зараза! Смылась, — высказал предположение ее муж, но как-то неуверенно. Было видно, что, несмотря на изреченные фразы, он о ней волнуется. — Но бросить ребенка! Со мной?! Я совершенно не умею с ними обращаться.

В этот момент большинство вспомнило, что именно на это Дина и сетовала. Вполне вероятно, что она решила проучить мужа, оставив ненадолго наедине с дочерью. Я бы так, например, не сделала, да и множество других женщин, но чужая душа — потемки.

Засим с выводами и последующими радикальными действиями решили подождать до завтра. Доев обед, присутствующие начали собираться на рыбалку. Я поняла, что судьба дает мне отличный шанс посетить участкового и сокрыть это за семью печатями, и наотрез отказалась. Забегая вперед, скажу, что осознала, насколько глупым и опасным для жизни было скрывать такое. Возможно, расскажи я все — дальнейших страшных событий бы не произошло. И тем не менее мне не хотелось пугать своих знакомых. Разумеется, не обошлось без того, что меня стали уговаривать, Колька порывался поймать для меня самую большую рыбу, но только если я пойду с ними, а Вадим Дмитриевич вообще умолял, встав на колени, и клятвенно заверил, что без меня никуда не уйдет, но я оставалась непреклонным ослом, коим бывала сравнительно часто, вскоре на меня плюнули и ушли. Обрадовавшись, я выждала ради конспирации десять минут и тоже покинула участок, не забыв запереть ворота (хозяйка держала запасные ключи на гвоздике возле входной двери).

Не без помощи местных жителей я отыскала-таки жилище участкового, представляющее собой задрипанный железный сарай с давно не мытыми окнами и деревянной пристройкой-террасой, глядя на который поняла, отчего он пьет. Видимо, местный служитель порядка не был знаком со словами «взятка» и «коррупция». На этом мое везенье закончилось: дверь мне открыли. Соседи сказали, что участковый еще позавчера вышел из очередного запоя, поэтому дверь может не открывать только по причине отсутствия дома. К счастью, у меня хватило ума, предусматривая такой исход, захватить блокнот и ручку из дома. Накарябав на скорую руку записку, которая звучала так: «Есть информация о местонахождении маньяка-насильника. Коттедж 42, спросить Юлю», я свернула записку трубочкой и сунула в щель между дверью и косяком.

Я проходила мимо особняка, держа курс на нашу с Колей скромную обитель и думая о том, что предпочесть: новый детектив или учебник по биологии — и все более склоняясь в своем выборе в пользу первого, когда до моих ушей из внутренностей трехэтажного дома донесся детский плач. Бедная Ксюша! Совсем забросили ребенка. Надо бы проверить, что с ней, но существует маленькая проблема: понятия не имею, как обращаться с младенцами! Последний раз общалась с представителями этой «расы», когда сама была такой же.

Но делать нечего, я вошла в дом. Почувствовав странный, непонятно откуда взявшийся легкий укол предчувствия, стала подниматься по деревянной лестнице, держась за резные перила и любуясь красивыми картинами и ярко разрисованными панцирями черепах, которые украшали стены там и тут.

На втором этаже передо мной предстал коридор и шесть одинаковых дверей, по три с каждой стороны. Которая из них мне нужна? В этот же момент, словно услышав мои мысли, Ксения снова заревела. Однако со звукоориентацией у меня было ой как плохо и даже на таком минимальном расстоянии я сумела ошибиться, но вторая попытка увенчалась-таки успехом: посреди комнаты имелась детская кроватка с плачущим чадом внутри. Мне повезло, задача решалась элементарно: ребенок требовал смены подгузника. Таковые быстро себя обнаружили в тумбе возле кроватки и порадовали Юлю Образцову подробнейшей инструкцией. Мы трое — я, Ксения и памперс — остались друг другом довольны, с чем я и удалилась из комнаты.

Стоило приблизиться к лестнице — дурное предчувствие снова дало о себе знать покалыванием в сердце. Почему-то ужасно не хотелось спускаться. При всем при том я была убежденной фаталисткой, считавшей, чему быть — того не миновать, потому старательно душила в себе эти недобрые знаки, спускаясь по ступенькам.

«Видишь, все обошлось! — обрадованно сказала я сама себе, преодолев пугающий спуск. — А ты боялась!»

Подойдя к входной двери, я дернула за ручку, собираясь выйти на улицу. Однако выход был прегражден: на пороге стоял Девочкин Вадим Дмитриевич, и выглядел он так, что я сперва от испуга пискнула: волосы спутанные и будто два года не мытые, глаза выпучены и яростно сверкают, рот перекошен, приоткрыт, и оттуда тоненькой струйкой течет по подбородку розоватая слюна, капая на ворот бежевой, заляпанной неизвестного происхождения буроватыми пятнами тенниски.

— Юлечка-а, — прошипел он, выставляя на показ свои зубы, на которых тоже было что-то красное.

Правая рука Вадима Дмитриевича безвольно болталась вдоль тела, только пальцы ритмично сжимались и разжимались, левая же спряталась за спиной. Интересно, что у него там? Для меня что-нибудь?

— А-а-а, — совсем тихо прошелестел он, подобно осине на легком ветру, и высунул язык. Тут уж я поняла происхождение пятен на тенниске и зубах: Вадим Дмитриевич зачем-то порезал себе язык. Может, облизывал саблю? Теперь кровь обильно с него капала, смешиваясь со слюной и добавляя рисунок на одежду. Что с ним происходит? Ему плохо?

— Вам плохо? — тревожно осведомилась я. Он отчетливо покачал головой и улыбнулся. — А, это вы так шутите?

Вместо ответа он достал левую руку из-за спины. Оказалось, что прятал там Девочкин… топор. И, судя по тому, с какой серьезностью он поднял это орудие над головой, я поняла, что Вадим Дмитриевич, к сожалению, вовсе не думал шутить.

…Не знала, что умею так орать. Если останусь жива, придется выложить кругленькую сумму на лечение оглохших соседей. Издав боевой клич, что есть мочи понеслась в глубь коттеджа, сметая все на своем пути. Маньяк Девочкин погнался следом. Что ему нужно от меня? Что за дурацкие шуточки?

Первым делом я, конечно, понеслась к черному ходу, который располагался сразу за общей гостиной. Захлопнув дверь в гостиную и подперев ее стулом, я обратилась к двери запасного выхода. Повернула ключ, потянула ручку — дверь не поддалась. Черт, здесь же два замка! Вытащив связку, я попыталась подобрать нужный ключ, но руки тряслись, и потому связка, как в каждом фильме ужасов, выскользнув из пальцев, звонко упала на пол. Я тут же обернулась: Девочкин, без особых усилий отворивший дверь — стул с грохотом отлетел в сторону, — с поднятым топором быстрым шагом приближался ко мне. Я бросила быстрый взгляд на валявшиеся на полу ключи. Не успею! Оставалось лишь бежать к лестнице, что я и сделала, повторив свой знаменитый крик.

За спиной раздавались громкое сопение и скорые шаги. Он был все ближе…

У подножия лестницы я оступилась и тюкнулась носом о ступеньку. В это же мгновение что-то просвистело у меня над головой, и лезвие топора пронзило зеленовато-голубой панцирь. А я все ругала свое невезение! Если бы я не упала так вовремя, голова моя, подобно теннисному мячу, отделившись от туловища, отрикошетила бы от стены и поскакала себе вниз по ступенькам и далее по полу.

Промазав, Вадим Дмитриевич замахнулся вновь, но я успела отскочить. Вспомнив, что где-то наверху должен в своей комнате творить художник, я газелью ринулась вверх по ступенькам. Вот кто меня спасет!

— Диего-о-о!

— Сюда-а-а, — позвало сзади чудовище и совершенно неожиданно схватило меня за ногу и потянуло на себя, в результате чего я распласталась посредине лестницы. — Моя-а-а!

От этой жуткой интонации Джека-Потрошителя мой разум сковало ледяным страхом. Я почти физически ощущала его, то, как он крадется вниз по телу, этот страх, опоясывая все большие территории. Черт бы побрал диктора! Накаркал-таки! «Вы станете десятой, вы станете десятой…»

Девочкин, вернее то жестокое и ненормальное существо, которым он стал, тянул меня на себя, замахиваясь пошире топором. Я перевернулась на спину и со всей силы заехала Вадиму пяткой в глаз. Тот на время нейтрализовался, что позволило мне встать на ноги и вбежать на второй этаж.

— Диего! Спаси, за мной… Нет, не так, — вслух исправилась я, решив, что художнику так же сильно важен гоняющийся за мной маньяк, как и голодающие дети Африки. — Пожар!! Пожа-ар!! — что есть мочи завопила я.

Диего так и не отозвался, а вот Девочкин — очень даже. Поднялся, сплюнул кровью, отряхнулся, поднял выпавший из рук топор и начал медленно подниматься. Глаза лихорадочно блестели, губы беспрестанно выдавали:

— Юля-а… моя-а… Юля-а… — и так без конца. От этого невменяемого шепота душа уходила в пятки.

— Диего, открой! Я знаю, что ты здесь! — перешла я на визг, от которого у самой уши заложило, и обратилась к психу с топором: — Послушай, что тебе от меня надо? — Он спокойно поднимался себе по лестнице, мирно так покачивая топориком. — Если ты маньяк, то так и скажи. Нечего мозги пудрить: «Юля… моя…» Стоп, а кто же тогда тот тип в плаще? — Ему оставалось несколько ступенек. Ему или мне? — Ах, я поняла! Ты и есть тот самый Плащ!

Внезапно Вадим Дмитриевич сорвался с места и резко на меня побежал, как бык на красный платок.

— А-а-а-а! — выдала я и побежала вперед по коридору, думая приткнуться в первую попавшуюся комнату и забаррикадироваться там до прихода подмоги, и в целях выполнения этого спасательного плана толкала каждую дверь. Незапертыми оказались только две — те самые, что я уже открывала сегодня. Чтобы не подвергать ребенка опасности, я, конечно же, решила укрыться в другой комнате. Влетев в нее, тут же задвинула шпингалет. Подошла к комоду и, опершись об него ладонями, уставилась в зеркало. Боже, на кого я похожа? Волосы дыбом, заколку где-то посеяла, взгляд безумный, зубы сверкают.

Услышав за дверью шорох, я слегка посторонилась, чтобы иметь возможность наблюдать вход в зеркальном отражении, не теряя при этом из виду свое измученное лицо. С каждым новым шевелением ручки оно все сильнее белело, а глаза выражали все больше животного ужаса. Неожиданно все стихло. Я недоверчиво обернуласьм, как до известности и призвания его талантов народом. Не мог же он взять и уйти… Или мог?… Тут в дверь с той стороны с жутким грохотом вонзился топор — в то место, на котором держался шпингалет.

Ответив на этот поступок криком, я могла лицезреть, как лезвие топора осторожно вынули из дерева, и через секунду от мощного удара она хрустнула и приоткрылась. В дверном проеме возникла грустная маньячная физиономия: запыхался, бедный.

— А, — устало и безысходно сказала ему я. До сих пор гадаю, что означало это «а», наверно, укороченный вариант от длинного восклицающего «А-а-а!», просто не было ни сил, ни желания его произносить.

— Вот тебе и «а», — вдруг совершенно нормальным человеческим голосом изрек Девочкин. На секунду я понадеялась, что эго психа в его расщепленном сознании ослабло и уступило место эго доброго, заботливого человека, но нет: маньяк сверкнул глазами, полными жажды убивать, и снова замахнулся топором.

Я перестала всячески реагировать на происходящее, просто спокойно стояла и смотрела, как он не спеша, шаг за шагом приближается ко мне, как будто видя нас с экрана телевизора и не веря, что десятая, или какая там по счету, жертва в реальности — я и что это мое расчлененное с выколотыми глазами тело будет транслироваться по всем телеканалам, каждым кадром вводя в долгий ступор моих родных и близких.

Внезапно он опустил топор, переложил его в другую руку, а освободившейся левой (по всей видимости, он левша, и сейчас я вспоминаю, что ложку он действительно всегда держал левой рукой, но чем бы мне помогло это наблюдение? я бы все равно не стала его подозревать) схватился за мою майку и дернул так, что бедняжка разорвалась от и до.

— Это была моя любимая! — разозлилась я и из чувства мести попыталась попасть ему ногой в известное место, да промазала.

От этой выходки маньяк рассвирепел, схватил меня за волосы и, немного потаскав из стороны в сторону, как делает акула, пытаясь урвать себе кусок человечинки, пребольно припечатал лицом о то самое зеркало, чуть не сломав мне нос. Я отчаянно взвыла, тут-то и появился Он. Мой спаситель, мой принц, мой хитрый Хрякин.

Услышав еще полминуты назад, как он внизу зовет меня, я лелеяла в душе надежду, что он спасет свою девушку, посадит на белого коня и увезет в волшебную страну, где мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день. И вот он здесь. Стоит возле разломанной двери и рассеянно бормочет:

— Что за черт…

Наконец Вадим выпустил мои взлохмаченные волосы и повернулся к Николаю. Увидев топор, Хрякин машинально отпрянул, но уже через две секунды храбро ринулся в бой. Они сцепились, как снежные барсы, но поскользнулись о гладкий паркет и теперь уже, не удержав равновесия, дрались на полу. Я судорожно прикрывалась ошметками майки и продолжала отрицать для себя реальность происходящего, время от времени вскрикивая, когда Колина рука, схватившая деревянное основание топора, казалось, ослабевала, тогда и без того малое расстояние от лезвия до его правильного, красивого лица неумолимо сокращалось. Но силы были равные, поэтому уже через мгновение Хрякин оказывался наверху, и в таких случаях я боялась только того, как бы он ненароком не прибил душегуба и не загремел за эту мразь в тюрьму. До сих пор не понимаю, почему не попыталась помочь: то ли по вине шока, то ли боялась, что могу все испортить.

Пришла я в себя, лишь услышав с первого этажа громкий голос:

— Эй, хозяева! Есть кто-нибудь дома?

Битва на равных продолжалась уже энное количество времени, потому я нашла безвредным для Коли мое покидание комнаты и вышла навстречу неизвестному гостю с целью привлечения последнего к военным действиям на нашей, естественно, стороне.

С незнакомцем мы встретились на лестнице.

— Почему все ворота и двери пораскрывали? — забыв поздороваться, сразу начал он возмущаться. — Преступников не боитесь?

— Нам уже ни один преступник не страшен. А вы кто?

— Участковый.

Только тогда я заметила, что он в форме. Вот повезло так повезло!

— Скорей же! Остановите его! — набросилась я на новоприбывшего. — Спасите его! Арестуйте! Освободите! Посадите! — в нетерпении подпрыгивала я, дергая молодого человека за рукав, и насильно тащила за собой.

— Подождите, подождите, — отчаянно сопротивлялся участковый хлипкой наружности и лет этак двадцати трех от роду. Юный возраст не мешал ему иметь неровный цвет лица и мешки под глазами — последствия пагубных привычек. — Я ничего не пойму! Арестовать или освободить? И кого? И вообще я сюда не за тем пришел. Мне нужна некая Юлия.

— Я! Я Юлия! — заорала я.

— Так вы и вправду ведаете, где маньяк обитает? — от удивления заговорил он по-сказочному.

— Знаю! Он там, куда я вас веду! Вторая дверь слева.

Участковый перешел на бег. Я еле за ним поспевала.

Ворвавшись туда, он вынул из кобуры табельный пистолет и произвел предупредительный выстрел вверх. Как по команде, оба разом вскочили, топор остался на полу.

— А что, их два? — изумился мужчина. — Два маньяка?

— Да нет же, один.

— Который из них маньяк? И кто тогда другой?

Все трое в ожидании уставились на меня. Я решила сперва ответить на последний вопрос, потому потянула указательный палец к Николаю. Пусть участковый похвалит его за отвагу, торжественно пожмет руку и вручит какую-нибудь грамоту. Или орден. «За заслуги перед Отечеством», к примеру.

— Вот он… — и хотела договорить «меня спас», но не успела, так как мужик с пистолетом оказался, несмотря на хлипкую конструкцию, сверхмерно ловким и неожиданно для всех: и для меня, и для удивившегося указанному на него пальцу Николая, и для маньяка — произвел мощнейший апперкот в челюсть предпоследнему со словами:

— Чтоб он отсох у тебя, гнида! — Сбрендил, одним словом.

Хрякин без сознания свалился на пол.

— Да не он!! — в бешенстве воскликнула я. — А он!!

Участковый проследил за моим пальцем:

— Ах, и этот тоже! Ну гниды…

Но Девочкин оказался проворнее, к тому же у него был запас времени мобилизовать силы, и, растолкав нас по углам, маньяк убежал прочь.

— А ну стой! — озверел полицейский и, поднявшись, погнался за ним.

Я наклонилась к стонущему на полу Николаю.

— Колечка, миленький, тебе больно? Миленький, бедненький…

Из последних сил мой герой приподнял голову и, сфокусировав на мне зрение, с большим трудом произнес:

— За что-о?… — И снова лишился чувств.

Прибежавшие через некоторое время домашние вкупе с участковым застали нас все в том же месте и почти в тех же позах: я оплакивала Николая, обнимая трюмо с разбитым моим же фейсом зеркалом, а сам Коля лежал на полу без сознания, обнимая топор. Оказалось, что участковый, которого звали Данилой, встретился по дороге с незадачливыми рыболовами, которые, недоумевая, куда подевались двое их представителей, решили за ними вернуться. Он поведал им о нападении, и теперь все большим скопом кинулись меня утешать, а Хрякина — приводить в чувство.

— Где он? — очнувшись и вскочив на ноги, резко спросил Коля и, изобразив решительную мину на лице, собрался гнаться за маньяком, но Даниил остановил его:

— Ушел.

— Ничего, от нас не уйдет! — заявил первый и ополчился на меня: — Ты чего на меня указала?

— Да я хотела сказать, что ты меня спасал, а Данила истолковал неправильно. Прости меня, Коля!

— Прости меня, Коля! — вторил мне участковый.

— Да ничего, прощаю. Обоих, — смилостивился раненый боец и потер ушибленное место.

Тетя Поля полезла в шкаф за одеждой (это оказалась их комната), дабы скрыть мой позор, а сама позорница обратилась к Анне Михайловне:

— А которую из комнат снимал Девочкин? — Анна Михайловна объяснила, какую. — Все сходится, — вспомнив некоторый момент, выдала я. — Именно в его комнате этой ночью я видела силуэт человека с топором.

Все ахнули.

— Почему ты мне не сказала? — набросился на меня вторично Николай. Я надевала протянутую мне тетей Полиной кофту пятидесятого размера. Не впервой.

— Я решила, что мне показалось.

Мы зашли в комнату Вадима Дмитриевича и потянули носами.

— Чем здесь пахнет?

Посреди помещения стояла большая спортивная сумка. Какой бес дернул Куприна к ней наклониться и расстегнуть…

Его вырвало прямо на истерзанные куски плоти, которые ранее имели целый и приятный глазу вид его жены, остальные вскрикнули, а Хрякин поспешно прижал мое лицо к своей необъятной грудной клетке, стремясь оградить от этого триллера. Участковый пошел вызывать подкрепление и труповозку.

Последующие три-четыре часа мы провели словно в кошмарном сне и одновременно в полукоме. Но я уже пережила свой фильм ужасов, поэтому бесконечные допросы никак не могли на меня повлиять. Полицейские и следователь навестили художника, который, к слову сказать, все это время находился в своей комнате и ни разу не вышел. Мы с Николаем и Анна Михайловна, как хозяйка дома, присутствовали при беседе. Он долго нам не открывал, а открыв, заявил первым делом, что не любит, когда его отрывают от работы, и только после этого осведомился, не случилось ли чего. На вопрос, не слышал ли он что-нибудь необычное сегодня, криков, выстрелов или грохота, Диего отрицательно покачал головой, обратив наше внимание на то, что, похоже, молодой человек сидит на какой-то наркоте, тем самым выпадая на некоторый период времени из суровой реальности. Только это могло объяснить его странное поведение.

Наконец все уехали, оставив гостей в покое. Стоит ли говорить, что ужинать никто не стал?

У меня от всего этого извилины намотались на уши. Как такое могло случиться, что такой веселый, милый и коммуникабельный человек оказался жестоким полоумным маньяком-насильником и расчленителем? Нет ответа. Была ли маска балагура и обожателя прекрасного пола его единственной маской? Или это была не маска, просто больной человек, на которого иногда находило что-то вроде эпилептического припадка? Нет ответа.

Стоило переступить порог домика, как меня начало трясти — последствия пережитого стресса. К чести полицейских, перед уходом они предлагали вызвать «Скорую», но я отказались, сославшись на то, что чувствую себя нормально. А вот теперь было ненормально. Меня то знобило от холода, то бросало в жар, то я не могла говорить, то снова знобило — и так по кругу. А бедный Хрякин не знал, что со мной делать. Посадив на кровать, усердно наглаживал по макушке, приговаривая:

— Ну-ну, все закончилось, все позади, все будет хорошо…

Но бесполезно: это меня только больше расстраивало, напоминая тот кошмар, который мне пришлось пережить. Додумавшись до этого, Николай с целью отвлечения от произошедших событий принялся меня целовать. Сначала осторожно, боясь напугать, но затем его поцелуи стали горячее, я на них ответила, и пошло-поехало…

Глава 15

— Ты что делаешь? — проснувшись, спросил меня в половине десятого Николай, застав возлюбленную за чтением. Сама возлюбленная проснулась куда раньше и успела натянуть на себя позабытую вчера ночную рубашку, так как стеснялась предстать голышом.

— Изучаю эволюцию биогеоценозов.

— Эволюция, эволюция… Биология, что ли? — проявил чудеса смекалистости Колька, вспомнив давно ушедшие времена и, как мне показалось, об их уходе жалея. Ну ничего себе, я-то уверена, что никогда по этой тюрьме под названием «школа» не заскучаю.

— Угу, — подтвердила я его догадку. — К экзамену готовлюсь.

— Я тоже в школе сдавал биологию. Кажется… — Он перевернулся на спину. — А когда экзамен сдаешь?

— В середине июня. — Я перелистнула страницу, переходя к следующему параграфу.

— Так нескоро! Всегда заранее учишь? — изумился возлюбленный, поворачиваясь снова на бок, чтобы лучше меня видеть.

— Да. — Я захлопнула книгу. Похоже, выучить сегодня что-нибудь мне так и не удастся.

Я встала и потопала к сумке, чтобы убрать учебник до лучших времен. Когда мне готовиться к экзаменам? Наверно, вместо долгожданной золотой медали — а иначе за что страдать? только за медаль — меня отчислят из сего заведения с позором.

— Хорошая ночнушка, — похвалил мое одеяние Хрякин, разом направив мои мысли в иное русло. Я стала себя разглядывать. Он что, издевается?! Да рубашка на черта похожа, да и ленточки куда-то посеялись… Боже!

— Ленточки, ленточки-и-и! — запрыгала я.

Но мой парень истолковал это восклицание по-своему и вдумчиво произнес:

— Да, с ленточками было бы лучше. Но так тоже ничего.

— Да нет же. Ленточки! Я знаю, где сейчас маньяк!

Николай спрыгнул с кровати.

— Что?! — Пришлось рассказать ему про ночной поход и про то, откуда взялся в доме участковый. — Нужно сходить к Даниле, — авторитетно заявил Хрякин, выслушав меня от начала до конца и ни разу не перебив. Акунинскому следовало бы поучиться!

— Нет времени! Нужно бежать туда!

— Но мы даже без оружия. А он псих. А тебе, кстати, после того что произошло, лучше вообще оставаться здесь. Я один схожу.

— Нет, идем вместе!

— Вот упрямая…

Мы навестили участкового, но, к сожалению, он уже вернулся к своим дурным привычкам — наверно, начальство настучало по мозгам за то, что упустил маньяка, или сам чувствовал себя виноватым. Он оказался настолько пьян, но с ним не то идти на поимку особо опасного преступника нельзя — невозможно было даже разговаривать. Даниил нас вроде бы и не узнал. Мы пытались донести до него мысль, что нужно вызвать подкрепление, но все было тщетно. Приняв нас за демонов, он начал кидаться чашками. Пришлось ретироваться.

Когда мы вернулись к коттеджу, Коля попросил меня подождать пару минут возле ворот, в течение которых, как выяснилось, ходил к машине, и в итоге предстал передо мной с до боли знакомым баллонным ключом в руке.

…Обе ленты оказались на месте, и мы без труда обнаружили самодельное пристанище маньяка. Грязная и зашитая в некоторых местах на скорую руку палатка уже довольно сильно покосилась. Приблизившись к развалюхе, я расстегнула молнию. На полусгнившем тряпье, составлявшем подобие пола этой «хижины в лесу», лицом вниз лежал мужчина с простреленной головой. Я тут же отвернулась, зажав рот руками, чтобы не закричать.

— Кто это? — тихо спросил спутник, прижав ко лбу холодный баллонный ключ.

— Девочкин.

— С чего ты взяла?

— Бежевая футболка. Вчера на нем точно такая же была. Я хорошо ее запомнила.

И все-таки неверующий Фома Хрякин перевернул убитого (мы уже знаем, что он любит поступать так с телами). Все сомнения отпали, перед нами был труп загубившего десять (как минимум!) жизней маньяка-насильника Вадима Дмитриевича Девочкина.

Девочкин. Эта фамилия навсегда врежется мне в память, порождая следующие ассоциации: страх, ужас, насилие, смерть, расчлененные тела, топор… Топор? Вот оно. Неужели все это время я боялась топоров, потому что знала, что на меня будет совершено нападение?…

Я почувствовала, что схожу с ума.

— Господи, эти трупы меня преследуют! Ну сколько можно?! Крюков, Колесникова, Дина, теперь еще этот… — Я пнула тело ногой.

— Интересно, кто его убил? — вдарился в гадания на кофейной гуще Коля.

— Ясно же как день! — Как я уже говорила, в мозгах у меня что-то переклинило, поэтому уверенным голосом изрекла: — Его убил Крюков! За то… за то, что тот его убил!

— Чего?! — Хрякин пребывал в здравом уме, посему, в отличие от меня, нашел вышеозвученное предположение лишенным всяческой логики.

— Это я его убил, — хриплым, низким голосом произнес кто-то у нас за спиной.

От неожиданности мы вскрикнули и резко обернулись. Одного взгляда на говорившего мне хватило, чтобы от всей души пожелать себе провалиться сквозь землю. С тем я, облокотившись на дерево, стала не спеша спускаться вниз по стволу. А все потому, что перед нами предстал… Вадим Девочкин, облаченный в темно-серый плащ с обширным капюшоном, закрывавшем лицо почти до подбородка, и вооруженный ружьем, тот, которого я выследила позавчера ночью, и тот, который сейчас признался в убийстве самого себя. Любопытно, его за это посадят? Или решат, что он имел полное право распоряжаться своей жизнью по собственному усмотрению?

— Девочкин, Девочкин… — бурчала я себе под нос, достигая сырой от утренней росы почвы, но трепетала я не от страха (что нам сделает маньяк, коли он уже умер?), а скорее от непостижимости происходящего (как такое вообще может быть?).

Хрякин стоял молча. Да оно и понятно: тяжело говорить с открытым ртом.

— Успокойтесь, мадам. Исчадие ада Девочкин мертв.

— Но… Но… — поняв, что ничего не смогу вымолвить, просто ткнула в Плаща пальцем.

— Кто вы на хрен такой?! — перевел ему Хрякин.

Неизвестный снял капюшон. Ничего общего с маньяком. Н-да, воображение может сыграть злую шутку. Почему я была так уверена, что человек в плаще и маньяк-насильник одно лицо?

— Я — каратель! — высокопарно представился мужчина лет сорока пяти типичной славянской внешности.

— Но почему?

— Одной из первых жертв была моя жена. Ей было всего тридцать восемь. Молодая, жизнерадостная, красивая женщина. Мы так любили друг друга! И вот ее не стало. Ушла на день рождения к подруге и не вернулась. Я нашел ее в парке. Вы бы видели то, что от нее осталось… — губы мужчины затряслись, по щеке пробежала одинокая слеза. — Сначала я хотел покончить с собой, но дочь придала мне сил для борьбы. Я нашел свое предназначение — уберечь других людей от этого выродка, стерев его с лица земли. Ведь от полиции никакого толка. — Так как я все еще безмолвно открывала и закрывала рот, словно аквариумная рыбка, Каратель понял, что у меня накопились вопросы, и вручил мне старомодный диктофон с кассетой внутри, сказав, что, если меня интересует его история, все ответы я найду на ней. Или я могу ее просто выбросить, так как ему эта запись больше не нужна.

— Как вы его нашли? — полюбопытствовал Хрякин, оглянувшись на труп.

— Его нашел рок. Видимо, от кого-то эта мразь пряталась, и приглянулась ему моя ночлежка. Искал эту гниду, искал, а он взял и сам ко мне пришел. Ирония судьбы… Ну вы идите, а мне еще тут нужно поработать.

С этими словами мужчина легонько раздвинул нас и протиснулся к телу, достав откуда-то пилу и отбойный молоток, а ружье отбросив подальше.

— Э-э… Ну мы пошли? — видя такое дело, испуганно молвил Хрякин, и, взявшись за руки, мы торопливо ретировались.

Пообедав, стали готовиться к отъезду. Диего уехал раньше. Перед этим он вошел в гостиную и торжественно попрощался.

— Спасибо вам всем, — говорил он, — мне хорошо здесь жилось. Я обязательно приглашу вас на выставку моих работ, — он горделиво пригладил прядь длинных иссиня-черных волос, — ведь в этом доме родилось целых четыре великих картины!

— Четыре? — изумились все (кроме Куприна, уехавшего еще вчера вместе с труповозкой), в уме быстро пересчитав «Сосну у озера», «Дуб у озера» и «Дерево с ленточкой у озера». И так и эдак, вопреки всяческим стараниям и различным математическим комбинациям и преобразованиям, выходило три. Причем не только у меня. Что же, все повально разучились считать?

— Как, вы еще не видели «Пень у озера»?! Хотя я закончил работу где-то в полночь, а с утра… Нет, почему вы смеетесь?

Мы не просто смеялись, мы хохотали до икоты, чуть ли не катались по полу, как смайлик «ROLF». Скорее всего, в этой истерии был виноват сильный стресс предыдущего дня. Диего махнул рукой и уехал, так и не показав нам своей последней работы и, наверное, обидевшись. Очевидно, приглашение на его выставку, если та когда-либо состоится, мы все же не получим.

Покинуть поселок нам удалось только ближе к пяти: хозяйка коттеджа и Петровы просто не хотели нас отпускать, до того мы породнились в эту страшную ночь.

— И не забудьте позвать на вашу свадьбу! — попросила тетя Поля. Я покраснела и выразительно посмотрела на потенциального мужа — он и усом не повел, то есть щетиной (бритву взять, растяпа, забыл).

Всю дорогу я еле сдерживалась от вопросов типа: «А какие приглашения будем рассылать — с голубями или с сердечками?», «А какой будет торт — трехэтажный или двухэтажный, с фигурками влюбленных или без?», «Будем отмечать в Москве или в нашем скромном городе?» и… «Как зовут твою маму?».

Пробки были жуткие, и порог своей квартиры я переступила ровно в десять. Родители уже лежали в кровати, но, услышав, как хлопнула дверь, мать вскочила, подбежала ко мне и обняла.

— Как ты? Все нормально? Как отдохнула? Как кушала? Не заболела? — вопросы посыпались как из рога изобилия. И, заметьте, ни одной «овцы»!

— Успокойся, мам, все просто отлично. — Я прошла в комнату. — Ели много и вкусно, катались на лодке, рыбачили.

— Никто не обижал? — грозно спросил отчего-то сердитый отец и тут же захрапел, не дожидаясь ответа. Будить его и рассказывать про маньяка мне не сильно хотелось, потому я пошла в ванную принимать душ с дороги. А выйдя, обнаружила родителей, о чем-то тихо перешептывавшихся на кухне за плотно прикрытой дверью.

— Вы чего не спите? — изумилась я, заглядывая внутрь. Что это, совещание «Тройственного союза» против «Антанты»? А как же храп?

— Юль, — позвал отец, — поди сюда. Потолковать нужно. — Я покорно прошла в кухню и села на табурет, приготовившись к длительному «саммиту». — Ты ведь с этим парнем ездила, как его, Николаем? — Я кивнула, пусть запомнит имя будущего зятя. — А где он?

— Уехал, — моргнула я глазами. Что за дурацкий вопрос? Не за вешалками же в прихожей он заныкался!

— Что, просто высадил у дома и уехал? А почему он не поднялся и с нами не поздоровался? Сдается мне, это потому, что у него не слишком серьезные намерения. Тебе не кажется?

— Нет, не кажется! Что происходит? — Я почувствовала, что начинаю раздражаться. Почему, когда ты только находишь в чем-то счастье, приходят родители и говорят, что этого делать нельзя? «Не слушай так громко музыку!», «Не ешь так много мороженого!», «Не смотри этот сериал!» и, наконец, «Не встречайся с этим парнем!»…

— Понимаешь, доча, сегодня у нас был Володька… Владимир Павлович, как ты его называешь. И он поинтересовался, где ты. Когда узнал, что ты и в самом деле уехала с этим типом, то кое-что нам о нем поведал. Плохие вещи…

— Дай угадаю: что он бандит? — Я эмоционально всплеснула руками, что не было на меня похоже. Они меня так до припадка доведут когда-нибудь. — Это мы уже слышали. Он сочинит что угодно в надежде избавиться от конкурента и занять его место! Это не Колька мафиози, а сам Владимир Павлович! Как это можно не понимать?! — Я вздохнула, чувствуя, что полностью выбилась из сил. После долгой дороги я не могу считаться полноправным бойцом, и они не имеют права вовлекать меня в такие серьезные дебаты. — Ладно, я иду спать, а то завтра в школу.

— Иди, иди, — одобрила мать. — Спокойной ночи.

— Нет, стой! — приказал папаня.

Я села обратно и в недоумении на него уставилась.

— Ну что еще?

— Ты что, не слышала? Твой Николай — темная личность! И встречаться ты с ним больше не будешь! Все поняла?!

— Нет! — Этого я допустить никак не могла, хотя и предрекала. — Нет, буду! Я не могу с ним не встречаться!

— Это почему же? Или… — Лицо папы преобразовалось в спелый помидор. — …У тебя с ним что-то было?!! — так рявкнул он, что стаканы на столе зазвенели, окна потрескались, а соседи снизу усердно застучали швабрами по потолку.

— Нет-нет!! — молниеносно слицемерила я и так закачала головой, что та едва не отвинтилась от туловища. — Ты что? Как ты мог подумать?

Было ужасно стыдно, но лучше жить с позором в сердце, чем вообще не жить.

— В таком случае разговор окончен! — Стук кулаком по столу означал конец полемики. Что-то вроде решающего гонга.

И я пошла в кровать, ощущая, как стыд резко сдает позиции другому не менее сильному чувству — ярости. Ах ты, бритая скотина! Сам ведь форменный бандит, и рожа протокольная, так нет, будет приходить к моим доверчивым родителям и вешать лапшу на уши! Ненавижу! Ничего, ты мне за это ответишь!

Эх, жалко Танька переехала с родителями в новую квартиру. Так хотелось кому-нибудь шепотом пожаловаться на жизнь! В итоге я просто уткнулась лицом в подушку и тихо заплакала.

В школу я не пошла — были другие, более важные, дела. Поднявшись в десять, начала обдумывать свой гардероб. Что надевают грабители, вламывающиеся в квартиры? Детективы учат: только черное. Достав брюки и водолазку этого наилучшего для данной ситуации цвета, стала раздумывать над остальным. Обувь должна быть удобной. М-м… кроссовки? Но они же белые! Ладно, фиг с ними, пусть будут белые. А еще нужны перчатки, чтобы не оставить отпечатков. Сегодня обещали жаркую погоду, и мои кожаные не подойдут — вызовут подозрения. Я задумчиво почесала макушку. Одноразовые полиэтиленовые перчатки! Хорошо, что мама красит волосы.

Одевшись подобным образом и сунув в черную сумку перчатки, я для пущей маскировки убрала волосы под такого же цвета бейсболку и пошла обуваться. Колька прислал мне смс с адресом, еще когда я спала, и, запомнив его, я ушла, оставив телефон в квартире. Я знала, что полиция сможет потом установить локацию моего мобильного.

Найдя нужный дом, я с некоторой опаской вошла в последний, он же третий, подъезд. Средняя дверь на верхнем этаже действительно была опечатана. Чувствуя себя самой что ни на есть отпетой преступницей, я аккуратненько отодрала ногтем белую бумажку с печатями и подписями и, воровато оглянувшись по сторонам, беззастенчиво вторглась в чужую частную собственность, подивившись про себя, как же Хрякин так сделал, что дверь была оставлена незапертой.

Надев перчатки, принялась за работу. Первым делом обследовала все тумбочки, гардеробы и шкафы. Ничего. Это заняло час, поэтому я изрядно выдохлась и, решив немного отдохнуть, присела на кровать. Где-то через минуту резко зазвонил телефон. Я так и подскочила. Не знала, что сей неприятный район телефонизирован. Только где же кричащий аппарат?

Он обнаружился на кухне, на полу под табуреткой — самое подходящее место! Конечно, снимать трубку в квартире, куда проникаешь вполне криминальным способом, довольно глупо, но я подумала, что это, может, какой-нибудь дальний родственник или давнишняя подруга, которым еще не потрудились сообщить страшное известие, и ответила:

— Алло.

— Вас беспокоит капитан полиции Любимова! — гаркнула мембрана Катиным голосом. Ну дела!

— Катя?!

Долгая пауза.

— Юль, ты, что ли?

— Ну разумеется, я! Привет, Катька! Давно не виделись. Как дела? А я вот вчера с озера приехала… — кинулась я делиться последними новостями со своей закадычной подружкой, но та невоспитанно перебила:

— Господи, Юлёк, где ты?

— Как где? — искренне удивилась я. Торможение продолжается. — На квартире у убитой Колесниковой. Ну той, что я на субботнике нашла.

— Да быть этого не может!

— Почему? Подожди, а куда ты звонишь? Я ж не по мобильному говорю! — наконец дошло до меня. — Как ты узнала номер?

— Я звоню по номеру, который был найден Наташей в кармане пиджака Крюкова. Сечешь теперь?

— Какая я тупая! — осенило меня. — Девица в сиреневом в кафе, валявшаяся впоследствии мертвая под холодильником, и таинственный Ленусик, предположительно любовница Крюкова, одно лицо! То самое лицо, кому я звонила от тебя, кому передала в кафе папку, в чьей квартире я сейчас нахожусь и куда ты сейчас позвонила!

— Слава богу, все еще не так запущено… — Это она про меня? А сама-то! Капитан полиции, блин! — Но как ты тут очутилась?

— Кать, мне некогда, потом расскажу! Только ответь, куда бы ты в своей квартире положила то, что надобно ото всех скрыть?

— Хм… Под ковер или матрац. А что?

— Спасибо. Отбой.

Вряд ли на планете есть нормальный, здравомыслящий человек, который засунет отнюдь не плоское портмоне под ковер, а тем более под потрепанный тонкий палас, что имел место быть в комнате Колесниковой, поэтому я не медля сунула руку под матрац единственного лежбища. Сначала я ничего не нащупала, но сдаться так просто не могла и, скинув на пол облезлое покрывало, перевернула матрац. Рассматривая сантиметр за сантиметром, я обнаружила выделяющийся квадрат. Взяв ножницы, сделала там надрез. Оказалось, что это и был тайник! Находчивая Елена вырезала кусок матраца, как будто это был подгнивший фрукт, и закрыла эту часть заплаткой из обычной ткани такого же белого цвета. Ее счастье, что матрац был беспружинным, иначе бы трюк не удался.

Найдя в хитром тайнике не один, а целых два предмета, я необычайно обрадовалась и вытащила на свет божий первый. Им оказался длинный плоский футляр, обитый черным бархатом, содержащий внутри приятный глазу золотой браслет с несколькими симпатичными зелеными камушками и чек магазина «Даймонд» с недосягаемой для простого рабочего класса ценой.

Значит, браслет, который Крюков покупал Юрочкиной, каким-то загадочным образом попал ко второй его любовнице и по совместительству шантажистке Хрякина. Понятно на данный момент, как она оказалась в Березовке, — у Крюкова было с ней свидание. А вдруг это она и убила его? Тогда получается, что Ангелина отомстила за своего любовника и убила убившую его любовницу? А зачем она отдала ей свой браслет? Неужто та и ее шантажировала, и так Ангелина расплатилась? Но почему после убийства не забрала? Не нашла?

Второй вещью, спрятанной в самобытный тайник, оказался перемотанный скотчем непрозрачный пакет, в котором в свой черед хранилось еще два предмета: мягкий и твердый. Я порвала пакет ногтями. Твердым предметом было, как я и предполагала, Колино портмоне. Мягким — пестрый шифоновый шарфик. Я развернула его. На оригинальном рисунке, выполненном оранжевыми, малиновыми и фиолетовыми абстрактными фигурами, кое-где обнаружились темно-красные пятнышки, явно в этот рисунок не вписывающиеся. Что это такое? Кровь? И что мне с этим делать? Ведь если его сунули в один пакет с Колиным портмоне, значит, это имеет какое-то отношение к убийству, или нет?

Так ничего путного и не придумав, я сунула шарф и портмоне в свою сумку. Ну все, дело сделано, можно выметаться отсюда.

До своей самой близкой подруги добежала в считанные минуты. Не знаю почему, но мне казалось, что, если чуть замедлю шаг, ко мне подбегут представители властей, закуют в наручники и спровадят в СИЗО.

— Что у тебя с руками? — удивленно спросила Катька, бросая мне под ноги тапки.

Я посмотрела на свои ладони. Во дура! Забыла снять перчатки. И что, я так всю дорогу шла?

Стягивая их, начала с чувством оправдываться:

— Со мной столько всего произошло! Это извиняет мою рассеянность.

Следующие два с половиной часа я самозабвенно рассказывала Катерине о произошедших со мной за последние дни событиях, в самых мельчайших подробностях, упустив лишь по естественным причинам ночь, про которые говорят «незабываемая», и нападение маньяка — не хотелось это снова пережить, пусть даже на словах.

Попивая чай, мы делились мыслями по поводу обоих убийств.

— Значит, так, — сказала Катька. — Крюкова убили в половине одиннадцатого, а за пару часов до этого он уехал из банка, сообщив напоследок Николаю, что у него свидание. Кого он имел в виду? Лену или Ангелину?

— Елену, наверно, — пожала я плечами неуверенно, затем все же решила доказать свою точку зрения: — Во-первых, она была там во время убийства. Во-вторых, говоря о любовнице, Крюков сказал что-то вроде «у меня такая девушка, ты б ее видел, конфетка», что предполагает, что Коля с ней не был знаком, а Ангелину он знает.

— Хорошая логика, — похвалила меня Катерина. — Будем считать доказанным, что это была Елена. Но мы не можем исключить ее из списка подозреваемых только потому, что она и сама отбросила коньки. — Я кивнула, соглашаясь. — Она могла убить его из ревности или по какой-либо иной причине. А также, мы обязаны учитывать, что оба убийства могут быть вообще не связаны. Так что продолжим думать вот над чем: если Елена убила Крюкова, то кто тогда убил ее?

И мы продолжили. Убийцей должен оказаться человек с наибольшим мотивом. А мы знаем как раз одного такого, которому очень выгодно видеть ее мертвой, — Николая Хрякина.

— Что?! — вскочила я, жутко обозлившись на Катьку, хотя, в общем-то, до этого додумались мы вместе. — Ты, верно, чокнулась! Он не мог этого сделать!

— Но почему? Ему она больше всех мешала!

— Откуда тебе знать? У нее могло быть полно врагов — зная эту леди, я не удивлюсь. Я думаю, в то время как одна половина города спала с ней, вторая мечтала придушить. И потом, твоя версия, что убийства не связаны, вообще гроша ломаного не стоит. Подумай сама, какое совпадение: умирает Крюков и через девять дней вслед за ним отправляется его любовница. Связь должна быть! Вдруг она шантажировала и настоящего убийцу? Или кого-то еще, кому быстро надоело платить. Я ведь нашла в ее тайнике еще и шарф, который явно не принадлежит Хрякину.

Я достала из сумочки скомканный шарф и передала Катьке. Та его развернула и с интересом стала рассматривать.

— Боже, это кровь? — брезгливо сморщившись, она вернула мне находку. — Плохо, что мы оставили свою ДНК. Так недолго и самим в подозреваемых превратиться.

— Блин! — дошло до меня то, что она говорит. — В квартире я трогала его через перчатки. А тут ты меня заставила!

Попытка оправдаться вышла неудачной и, качая головой в досаде на саму себя, я сунула улику обратно в сумку, беря ее уже через салфетку.

В следующую секунду туристическая передача, которую мы попутно и крайне невнимательно смотрели, сменилась выпуском новостей. От того, что я услышала, мои глаза выпучились, а рот приоткрылся.

— Специальный выпуск новостей из поселка Круглово Щукинского района Московской области, где развернулся настоящий триллер с продолжением. Напоминаем, что в эту субботу была найдена очередная жертва маньяка — Куприна Дина Олеговна, двадцати трех лет, которая снимала комнату у местной жительницы вместе с мужем и дочкой. А сегодня утром был обнаружен труп другого жильца этого же дома — Девочкина Вадима Дмитриевича. Впрочем, от трупа осталась только голова с выколотыми глазами, отрезанными ушами и выжженной на щеке надписью «Гори в аду». Если возле телеэкранов есть дети, просим увести их подальше… — Телевизор продемонстрировал голову Девочкина, слава богу что размытую. — Остальные части тела не найдены. О причинах такой жестокости поведала та самая жительница, что сдавала обоим комнаты. — На экране появилось бледное лицо Анны Михайловны на фоне ее коттеджа. Дрожащие губы безмолвно двигались, объясняя что-то корреспонденту. Голос диктора продолжал: — По ее заявлению, убитым был не кто иной, как печально знаменитый «Щукинский маньяк». Следствие прорабатывает версию мести. А сейчас почтим память всех жертв маньяка минутой молчания… — далее под грустную музыку пошли фотографии и список имен.

— Они сказали «Круглово»? — спросила Катя, выключая телевизор. — Не то ли это место, куда вы ездили отдыхать?

— Ну… да.

— Какой ужас. Прикинь, если бы ты попала в руки этого ублюдочного садиста! Жесть…

Меня всю передернуло от вызванных ее словами воспоминаний.

— Давай не будем об этом говорить… Вернемся лучше к расследованию. Или не вернемся… А то опять похитят. А я и так уже… — Я чуть не добавила «столько пережила».

— Что — и так уже? — Я лишь отмахнулась. — Пока тебя не было, у меня, кстати, из головы не уходили эти гады. Я все думала, с какой целью нас похитили и кто они. И те ли это ребятки, что требуют деньги с Наташи?

— Слушай, — придумала я, — вдруг это они и убили банкира?

— Оспорю. Зачем кредиторам убивать дебитора? Кто им деньги вернет?

— Во-первых, чтобы другим неповадно было. Во-вторых, деньги может вернуть его жена. Вот они на нее и набросились.

— Быстрее от безысходности, — не сдавала позиций подруга. — Что им еще оставалось делать? Махнуть на денежки рукой?

— Ну не знаю. Мне кажется это вполне логичным. Ладно, — снова отмахнулась я, чтобы не ссориться. — Что еще ты надумала, пока меня не было?

Откусывая от бутерброда, подруга усиленно закивала, мол, да-да, кое-что есть. Прожевав и запив чаем, сообщила:

— Завещание Крюкова! Мы должны заглянуть в него.

— Зачем?

— Затем, что о его содержимом можно наврать. Я хочу знать наверняка.

— Ну и как ты узнаешь?

У Любимовой загорелись глаза. Ой, не к добру…

— Мы можем украсть его!

Ну вот, я же говорила. Когда у нее так горят глаза — жди беды.

— Ты в своем уме? Откуда украсть? Как?

Но у нее и на это был ответ. Подготовилась, зараза.

— Слушай. Мы пойдем к Наташе, и, пока ты будешь ее отвлекать разговорами или совместным просмотром семейных фотографий (я знаю, вдовы любят это делать), я выйду из комнаты якобы в уборную, а сама обыщу квартиру!

В качестве ответа я лишь покрутила пальцем у виска. Мне казалось, что для одного человека я уже сделала предостаточно, чтобы быть помещенной в места не столь отдаленные довольно надолго.

Глава 16

Коля позвонил, когда я обедала на кухне. Так как телефон оставался в комнате, мама принесла его мне, не преминув глянуть на дисплей. Отец с работы еще не вернулся, поэтому она спокойно сказала:

— Твой Николай звонит, — правда, прибавила: — порви с ним прямо сейчас!

— Конечно! — радостно воскликнула я и понеслась в ванну с телефоном, старательно дожевывая не вовремя откусанный кусок хлеба. Закрыв дверь, я открыла кран, чтобы прибавить нашему разговору приватности (мои родители такие — они вполне могут подслушивать), и ответила на звонок.

— Здравствуй, солнышко! — нежным голосом поприветствовал меня мой принц. Боже, для того, чтобы услышать эту фразу еще раз, я готова убить президента. Любой страны. — Ну рассказывай. Как сходила? Нашла?

— А то!

— Серьезно? — Он был поражен. — Ничего себе! Как же мне повезло с тобой!

— Нет, это мне повезло с тобой! — улыбнулась я.

— Извини, не могу сейчас долго разговаривать, дел невпроворот. Хотел тебя попросить вот о чем. Не могла бы ты мне завтра после учебы занести портмоне? Если не трудно?

— О чем разговор!

— Отлично! Ну ладно, завтра тогда все расскажешь. Скину тебе адрес.

Папе мы, естественно, о звонке Коли ничего не сказали. Из-за этого спать я легла с тяжелым сердцем: когда-то это все должно закончиться. Или пусть родители смирятся с моим выбором, или я уйду из дома. К нему. Насовсем.

После школы я потопала на остановку и села в автобус, который через десять минут выгрузил меня прямо напротив серокаменной девятиэтажки, где ждал меня возлюбленный. Поднявшись на чисто убранном лифте на четвертый этаж, я нажала на кнопку звонка, и дверь тут же распахнулась, как бы говоря: «Тебя здесь давно и очень сильно ждут».

Николай в голубых потертых джинсах и белой расстегнутой до середины груди рубашке навыпуск выглядел потрясающе, словно сошел с обложки глянцевого журнала, какого-нибудь «Все звезды» или «Мужчины для вас» (я их не читаю, поэтому не знаю названий).

— Не пошел сегодня на работу. Что там делать? — улыбнулся он, пропуская меня внутрь холостяцкой берлоги.

— Правильно сделал, — одобрила я. Сама стала частенько забивать на учебу.

Николай гостеприимно поводил меня по комнатам, которых всего я насчитала три, кичась дорогими картинами (это он так сказал, а я не была экспертом в этом области, поэтому пришлось принимать на веру) и недавно приобретенными ноутбуком и игровой приставкой. Затем мы пошли пить чай с предусмотрительно купленным Колей тортом — «Птичьим молоком», который я просто обожаю.

Беседу мы начали с обсуждения судьбы трупа Девочкина, и тут выяснилось, что Наташа, тоже видевшая выпуск, узнала одну из жертв, показанных по телевизору — ею оказалась как раз жена Карателя, с которой они содержались в одном приюте и, несмотря на разницу в возрасте, дружили. Старшая подруга постоянно защищала будущую Крюкову от побоев других детей и делилась с ней едой. После того как они разъехались по разным городам, общались редко, и Наталья не узнала до сих пор, что подругу убили.

Обсудив, как причудливо иногда переплетаются судьбы людей, мы вернулись к главной теме:

— И как тебе это удалось? — полюбопытствовал Николай, имея в виду портмоне, и положил еще один кусок торта на мою тарелку.

— Плевое дело! — Я сходила в прихожую за сумочкой, извлекла необходимую вещь и тоже положила ему на пустую тарелку. — Приятного аппетита!

Хрякин неистово закачал головой и безумным голосом произнес:

— Вот это да! Не верю своим глазам!

Пока я выкладывала краткую версию истории поиска бумажника, Николай молчал, внимательно слушал, а когда я дошла до места, где шла по улице в полиэтиленовых перчатках, принялся высмеивать:

— Ты «Касла», что ль, насмотрелась? Или «Следа»?

— Первое, — кивнула я с ухмылкой. — Люблю качественный продукт. Нашим пока далеко.

Уже серьезно он сказал:

— Не думаю, что они бы стали заново снимать отпечатки в этой квартире, если вообще это делали, но подстраховаться никогда не будет лишним. — Его взгляд упал на мою тарелку, которая опять опустела. — Ты что, все скушала? — удивленно молвил он и положил мне последний кусок из коробки. — Ну ничего, я тебе еще куплю. Еще десять таких! Господи, да я куплю тебе весь мир, солнце мое!

— Да ладно уж, что я буду с ним делать, с миром-то? А вот от десятка тортов не откажусь! — честно призналась я. Уж что-что, а сладости я люблю.

— Ты заслуживаешь больше, чем десять дурацких тортов.

— Хм… Двадцать?

Он засмеялся. Мы немного помолчали, затем Коля вспомнил:

— А что там еще за вещь была, говоришь?

— В тайнике? Там был шейный платок. И золотой браслет. Про последний предмет мы с Катькой кое-что выяснили: его покупал твой друг вместе с Ангелиной незадолго до смерти. Пока непонятно, как он очутился в тайнике Колесниковой. А вот с платком сплошные загадки. На нем пятна крови!

— Что? — дернулся Николай и решительно отставил чашку. — Ты уверена?

— Ну да.

— А где он сейчас?

— У меня дома, — изумленно молвила я, мол, где еще находиться улике.

— Юля, — схватился мужчина моей мечты за красивую голову. В смысле, за свою, а не за мою. — Сокрытие таких важных улик может помешать поимке преступника. По твоей милости убийца разгуливает на свободе!

— Да что я сделаю-то? — пожала я плечами.

— Отнеси своему следователю. Вы же почти друзья теперь. Сколько раз ты у него уже была?

— Да много, — махнула я рукой, — но дело не в этом. Как я объясню, где взяла платок? Я же незаконно проникла в квартиру!

Хрякин замолчал, задумавшись.

— Хорошо, давай так, — придумал он что-то. — Ты же во время субботника наткнулась на труп? — Я кивнула. — Ну и скажи, что шарф нашла именно там. Вместе с тапочкой первой сунула в пакет для мусора.

— А почему сразу не отдала, когда приехала следственная группа?

Николай еще раз подумал, затем ответил:

— Скажешь, вспомнила о нем, когда они уже уехали. Взяла с собой, когда пошла к следователю, но отдать забыла. — Видя, как я сморщилась, он заговорил быстрее: — Юля, это можно оправдать! Все твои однокурсники собирали окурки и фантики, а ты собрала труп! Ну, то есть… ты поняла, что я имел в виду. Это был настоящий шок. Поэтому не бойся, что будешь выглядеть глупо.

— О! — придумала я. — Скажу, что поменяла сумку. Все эти дни ходила с новой, а потом поняла, что к моему сегодняшнему туалету подходит предыдущая. Та, в которую я якобы до этого платок положила, дабы следователю предъявить. И вот, заглянула в нее, а там… Короче, я подхватилась и понеслась к Борису Николаевичу с находкой. Это объясняет, почему я столько дней не натыкалась на улику в собственной сумочке. Правдоподобно?

— Не знаю, я ничего не понимаю в ваших женских штучках. Но тем лучше, значит, он тоже не поймет. Короче, договорились.

Я снова кивнула, посмотрела на часы и нерешительно поднялась.

— Наверно, я пойду. Родители заметят, что меня долго нет, и станут гадать, куда я запропастилась.

— Пусть гадают. Ты ведь еще не успела полежать на моей новой кровати с очень удобным матрацем. Она в спальне, пойдем провожу.

Возле остановки я неожиданно встретилась с Танькой. Она направлялась к нам, держа в руках огромный… чемодан. Как, опять?

— Ты чего? — удивилась я.

— Да вот, решили сперва ремонт сделать. Дед с бабкой денег дали на обои и материалы. Родичи будут делать и жить там одновременно, а у меня астма. Поэтому я снова к вам. Не возражаешь?

— Да нет, что ты, — обрадовалась я, вспомнив, как сильно вчера мнеутко обозлясь на Катьку, хотя, в общем-тона больше всех мешала, а именно — Хрякин. ила, толи кто-то третий, а возможно она вм ее не хватало. Удивительное дело, сказали бы мне раньше, что я буду тосковать по Рыжей… Я бы ни за что в это не поверила!

Подходя к дому, мы с ажиотажем обсуждали дальнейшую Танькину жизнь, обдумывали, как обставить ее комнату в новой квартире, как неожиданно из кустов появился бомж Васька и двинулся мне навстречу.

— Привет, — поздоровалась я.

— Здравствуй, Юля! — расплылся он в улыбке.

Брови Грачевой недоуменно приподнялись, а пальцы самопроизвольно потянулись к носу, чтобы его заткнуть.

— Как дела? — проявила я вежливость.

Он пожал плечами.

— Ну, так. Помаленьку. Вот какую вещичку вчера нашел, — кивнув на поношенные, кое-где стертые до дыр джинсы, похвастал Бардо.

— Здорово, — оценила я, впрочем, немного лукавя.

— Как съездила? — полюбопытствовал внимательный Василий.

— Замечательно. Погода была отличная.

Оба разом кивнули.

— Эх, — вздохнул несчастный, совсем никому не нужный бомж, — как бы мне тоже хотелось поехать куда-нибудь отдохнуть. Море, солнце, пальмы… И раньше я так мог, а теперь вот… А все сволочи банкиры!

— Банкиры? — тут же взбодрилась Грачева, мгновенно почуяв в незнакомце родственную душу. — Нас тоже банк разорил! «Тэмпо»! Нам пришлось продать квартиру, в которой прошло все мое детство!

Тут выяснилось, что Васю ограбил тоже «Тэмпо», только тогда он имел другое название. Директором, однако, значился все тот же Александр Крюков. Васе пришлось провести собственное расследование и даже подружиться с местной шпаной, чтобы достать необходимые сведения. Так он и узнал, что дело Крюкова живет и здравствует под новым именем. Он много раз пытался привлечь внимание полиции, но его лишь высмеивали, так как на том этапе он уже выглядел как сейчас (я, помнится, один раз стала свидетелем сего пренебрежения). Выговорившись наконец, бомж махнул рукой и неспешно направился в сторону детской площадки, в состав которой входили обшарпанные, требующие срочной покраски качели и сконструированная на скорую руку изобретательными подростками тарзанка, а мы с Танькой рассеянно глядели ему вслед.

— С этим «ТэмпоБанком» явно что-то не так, — пробормотала она уже на лестнице. — Мне кажется, они снова переименуются и продолжат дурачить людей.

Я не стала ничего отвечать, лишь опустила голову и покраснела. Я чувствовала себя ужасно.

Вернувшись домой, мы сели готовиться к экзамену по геометрии, но не прошло и пятнадцати минут, как позвонила Катя.

— Дуй ко мне. Есть дело. — Что ж, доходчиво и лаконично.

На улице все еще было тепло и солнечно, что немного подняло мне настроение. Если верить метеопрогнозам, которым, впрочем, веры нет, в конце недели похолодает, но сейчас солнышко весело жонглировало лучами на девственно-чистом, безоблачном небе, легкий весенний ветерок ласково забирался под короткую шелковую кофточку и приятно щекотал кожу. На душе опять было радостно и светло, я шла и вспоминала встречу с Николаем, и ничто, казалось, не предвещало беду. Однако, вопреки всем интуитивным отмалчиваниям, когда я поднималась к Катьке на третий этаж, моя босоножка приказала жить. Подошва с маленьким устойчивым каблучком полностью отделилась от остальной части обуви, идти в ней дальше было решительно невозможно.

Собрав куски «умершей» босоножки, я преодолела последний фрагмент пути до Катиной квартиры прыжками на правой ноге. Ужасно, но факт: возвращаться домой положительно не в чем.

Открывшую дверь Катерину мой вид привел в изумление:

— Вау! — сказала она. — Ты так всю дорогу шла в одной туфле? Новая мода? А я ведь себя считаю стильной, хотя ничего об этом не слышала! — Я продемонстрировала ей остатки былой роскоши, зажатые в правой ладони, объяснив, что так я шла всего десять последний секунд. — Почему тебе так не везет с обувью?

— Мне не везет во всем! — проворчала я, ловко перепрыгивая через порог. — И вместо издевательств, подыскала бы лучше что-нибудь, в чем я смогу вернуться домой, а то придется у тебя поселиться. Ну или Таньку вызывать сюда с обувью, но она ленивая и вряд ли пойдет.

— Хорошо, я щедрый человек, обуви у меня предостаточно, так что могу одолжить, но учти: они все на гигантских шпильках. — Я закатила глаза: помню-помню про шпильки. Только я их ненавижу. Чувствую себя на них как на льду на ходулях. Видя, как я, скинув единственную босоножку, лезу за тапками, подруга поспешила меня остановить: — Вообще-то, я звала тебя на дело, и чем раньше мы выдвинемся туда, тем лучше.

— Куда — туда?

Обыскивая собственные обувные полки, Катька принялась рассказывать:

— Звонила с утра следователю, выяснила имя человека, опознавшего Колесникову. Конечно, Борис не хотел говорить, но ты ж меня знаешь, я из души три души вытяну. Я к нему и так подходила, и эдак, и вот на четвертый заход он проговорился. Так вот, опознавшим труп оказался некий Михаил Иванович Козенко. Он же является ее соседом по лестничной площадке. Туда-то нам и надо. Зайдем, побеседуем. Авось чего интересненькое вспомнит, о чем ментам не доложил. В третьей квартире на площадке давно никто не живет, так что этот товарищ — наш единственный след. — Катя наконец остановила свой выбор на темно-синих босоножках с кокетливым бантиком, которые удачно вписывались в гамму моего сегодняшнего туалета, и кинула мне их под ноги. — Кстати, Бориска, почуяв неладное, предупредил: не смейте, мол, вы еще к нему ходить, мужик с приветом.

— Буйный?

— Возможно, — пожала подружка плечами, как будто это какая-то ерунда, которая ее совершенно не пугает. Я не хотела сознаваться, что это пугает меня, чтобы не прослыть трусихой, и кивнула:

— Идем.

Квартира Козенко была расположена справа от апартаментов Колесниковой. Мы позвонили один раз. На долю секунды в глазке мелькнула тень, грозный старческий голос поинтересовался:

— Вы чьих будете?

— Что значит — чьих? — не поняла я вопроса, начиная ощущать себя ограбленным Шпаком и ожидая ответной реплики, смысл которой сведется к интересному слову «холоп», а Любимова ткнула подругу в бок, дескать, не мешайся, когда профессионал работает, и, натянув на лицо одну из своих самых обаятельных улыбок, проблеяла:

— Здравствуйте. Мы из соцзащиты. — Катя знала, что у пожилых людей коронная фраза «мы из собеса», которым ранее и именовалась соцзащита, вызывает приступ неограниченного доверия и расположения к пришедшим. Но не в этот раз.

— Убирайтесь прочь, Люди Подземелья! — последовал ответ.

— Ну дела, — пробурчала я себе под нос. — Кто-то говорил про мужчину с приветом? По-моему, это уже приветище.

— Тсс! — шикнула на меня Катерина.

Подумав минут пять, она попробовала вновь, на этот раз в совершенно ином стиле.

— Ты, козел вонючий! — заорала она яростно и стукнула кулаком в дверь. — Ты мне весь потолок залил, чудозвон безбашенный! Кто за евроремонт платить будет?

«Чудозвон? — хмыкнула про себя я. — А уж не путает ли она букву?»

— Я залил?! — неимоверно удивились по ту сторону двери. — Я не мог залить — я не моюсь.

Очередной ответ поставил нас в тупик.

— Вообще? — переспросила я.

— Вообще.

— Совсем-совсем? — поддержала Катя.

— Совсем-совсем, — заверил старик.

— Но почему? — Мы растерялись.

— Секта запрещает, — по-прежнему не открывая двери, ответил невидимый нами собеседник. — Мы — Люди Света! Вода смывает свет!

— Во псих, — шепнула подружка и забарабанила всеми четырьмя конечностями по двери, словно по боксерской груше. — Открыва-ай!!

Наконец окрашенная белым цветом хлипкая прямоугольная деревяшка распахнулась. Голос из вопиющей темноты поинтересовался:

— Чего надо?

— Вы Козенко? — неожиданно оробела Катерина.

— Откуда вам это известно?

— Следователь сказал, — ляпнула я.

— Хм… Казенный дом? Люди Подземелья? Убирайтесь! Свет не может общаться с Тьмой!

— А что, подземелье и тьма — это одно и то же? — искренне заинтересовались мы.

Невозмутимый старческий голос, крякавший в районе моего пупка, гордо ответил:

— Подземелье есть тьма, ибо там нет света! — Железная логика у мужика, даже возразить нечем.

Любимова с укором воззрилась на меня, мол, не с того начала, подруга. Я угрюмо пожала плечами: откуда я могла знать, что чудак так среагирует на невинное слово «следователь»?

— На самом-то деле мы есть Люди Света, ибо имеем желание задать вам пару вопросов, — перешла на сленг сектанта сообразительная Катька.

— Врете. Вы встречались с Людьми Подземелья, следовательно, вы из «темных».

— На самом деле не встречались, ибо Дети Света не есть друзья Детям Тьмы! — со знанием дела сообщила чокнутому старикашке Катя и заговорила инверсиями: — Просто Свет проверить послал нас, насколько члены секты верны ему. Первый экзамен выдержали вы. Э-э, нам можно войти?

— Ура! — незнамо чему обрадовалось старое чудо, правда потом пояснило: — Наконец-то Свет признал меня истинным сыном его! Заходите, заходите…

— Не могли бы вы включить свет? — попросила Катя, потому что мы по-прежнему не видели ни старика, ни интерьер.

— Что вы?! — так испугался непутевый сосед Елены, что голос его, едва не сорвавшись, задрожал, и во мне даже проснулась жалость. — Людям истинного света пользоваться искусственным строго запрещено. Говорите, будто вас послал сам Свет, и не знаете, что Люди Подземелья, заметив зажженную электрическую лампочку, мигом заберут включившего ее в Царствие свое.

Бедный, надо так бояться детей тьмы. Неужель они и впрямь такие страшные?

Подружка щелкнула в воздухе пальцами и радостно произнесла:

— А мы знали, мы просто вас проверяли! Только вот что, Михаил Иванович. Понимаете, для успешного прохождения вами второго экзамена мне нужно достать блокнот и зачитать вам вопросы Света, а как это сделать в темноте — ума не приложу.

— Не поймали, не поймали! — запрыгал он по полу. Хоть и было плохо видно, но седая шевелюра старикашки, как я уже говорила, где-то в районе моего пояса, светясь ярким белым пятном, словно намазанная фосфорной смесью, быстро сменяла положение — то чуть выше, то чуть ниже, — то есть невысокого старика пружинило от пола, как мячик. — Людям Света нельзя пользоваться бумагой и ручкой — это Дети Тьмы.

— То есть подземелья? — уточнила я.

— Нет, Дети Подземелья — это Люди Тьмы, а детища Людей Тьмы — это Дети Тьмы.

— А! Ну теперь-то я поняла! — Это, конечно, сарказм.

— Ну что, прошел я второй экзамен?

— Да, — как-то неуверенно ответила ему Катька, видимо, как и я, вместо того, чтобы что-то понять, запуталась еще больше. — А сейчас для третьего экзамена время настало. Вам необходимо на несколько вопросов ответить. Первый: зачем вы ходили в подземелье к следователю? Это ведь запрещено!

— Только вы не думайте, что я нарушил правила! — опять устрашился Козенко. — Я был разведчиком в царстве «темных». Чтобы раздобыть информацию для Света.

— О чем спрашивали «темные»?

— О Ленке Колесниковой, которую они забрали в свое подземелье. Думали, я поведусь на их удочку и расскажу, что видел, как ее забирали. А меня потом как ненужного свидетеля — да в подземелье. — А не дурак он, пусть и псих! Внутри своих собственных религиозных воззрений Михаил Иванович имел железную, неоспоримую логику. — Нет уж, дудки. Сказал, что ничего не видел.

— А на самом деле? — нащупала Катька нужную тему. — Видели, как ее забирали люди тьмы?

— Да, два раза, — понизил он голос до трагического шепота. — В первый раз мужчина, во второй — женщина.

— Как они выглядели?

— Мужчина высокий. Очень. Больше ничего не припоминаю.

Да, очень выразительная примета. Для тебя, коротышка, и метр шестьдесят пять покажется гигантом.

— Ну а женщина? — спросила я.

— Хм… Стройная, темноволосая, пониже вас.

— Стройная, темноволосая, пониже ее — это я! — взбесилась Катька, которая долго никогда не могла оставаться спокойной. Наверно, ей показалось, что нас водят за нос.

— Нет, не вы. У нее были короткие волосы. И черные, не рыжеватые.

Катерина смертельно обиделась за цвет своих волос, который на коробочке значился как «сияющий махагон» и которым она очень гордилась, и отпарировала: — Вообще-то мои волосы не рыжие, и, если бы вы потрудились включить долбанный свет, вы бы это заметили!

Я задержала дыхание, ожидая, что Козенко сейчас нас раскусит (и все по вине Катькиного взрывного темперамента!), но он только сказал:

— Я изучил вас через глазок, перед тем как пустить. Так что я уверен в своих словах.

— Может, вы ошибаетесь. Может, это было давно, и вы забыли. Может, волосы были не такие уж короткие и не такие уж черные? — Я поняла, что Катерина намекала на конкретного человека — Ангелину Юрочкину. — И, кстати, когда это было?

— Что? — Старик, видимо, уже потерял нить беседы.

— Ну когда они приходили, эти мужчина и женщина?

— Не знаю.

— Как это? Неделю назад? Раньше, позже? Какого числа? Во сколько?

— Да не знаю я! — разозлился старик. — Календарь и часы — детища Людей Тьмы.

«Как по нему Кащенко плачет!» — подумалось мне. — «Ой как плачет!»

Катька едва не выругалась, а сдержавшись, решила зайти с другого бока:

— А как вы с ними столкнулись? На площадку выходили?

— Да нет же, никуда я не выхожу, — раздраженно изрек Михал Иваныч. — Я в глазок наблюдаю. Надо быть готовым к приходу посланников подземелья!

— И как часто вы смотрите через Священный Глазок? Может, у вас есть расписание, специальный ритуал? Перед сном? После завтрака? — смекалистая подруга не оставляла попыток докопаться до истины.

— Так как мне нечем больше заняться, я постоянно на своем посту возле глазка!

— Ой, проведите интернет в квартиру! — от души посоветовала разъяренная Катька.

— Кого провести? И почему вы назвали мой глазок священным? Он обычный.

— Пускай обычный. Но даже через обычный можно хорошо разглядеть лица. Вам это удалось?

— У Людей Тьмы нет лиц, ибо лица присущи лишь Детям Света!

«Ой как пла-ачет!»

— Интересно получается: пол у Детей Подземелья есть, а лиц — нема. Ладно, идем, Юль. — Мы развернулись.

— Стойте, — испуганно прошептал Козенко. — Так меня зачислят в Детей Света?

— Ага, — буркнула я, выходя, а Катька притормозила на пороге и мстительно произнесла:

— Знаешь что? Я надеюсь, что Люди Подземелья очень скоро придут за тобой, старый извращенец!

— Что-о?! — Тон мужика стал агрессивным, и мы вынуждены были бегом покинуть подъезд.

Привыкнув к дневному свету и перестав жмуриться, Катя обратилась ко мне с интересной идеей:

— Может, он ее и кончил? А теперь умело под шизика косит. Третьих лиц выдумывает. Прикольни, как в этом случае он сейчас над нами потешается?

Глава 17

Дома меня поджидал приятный сюрприз: Танька подметала полы. Сперва эта картина повергла меня в неописуемый ужас.

— Ты что?! — завопила я. — Ковер испортишь!

Но когда Грачева, надувшись, пояснила, что умеет это делать достаточно неплохо, просто-напросто ленится иногда, я успокоилась и порадовалась.

— Слушай, Юль, ты мне подруга? — Вспомнив тапочки и помойку, я мгновенно закивала, точно китайский болванчик. — Сходи ты к своему следователю, расскажи ему про «Тэмпо». Ну пожалуйста! Ведь это несправедливо!

— Как мой следователь решит твою проблему? Он не занимается экономическими преступлениями. Его конек — убийства.

— Зря ты меня дурочкой считаешь и не от мира сего. Я слышала, что труп, который ты нашла в деревне, — это директор того самого банка! Значит, твоего следователя вполне заинтересует информация по «Тэмпо»!

Я вздохнула. Крыть было нечем, мой оппонент хорошо подготовился к разговору.

— Ладно. Только поем сначала.

Акунинский встретил меня уставшим видом и синяками под глазами. Заработался, бедный.

— А, Образцова, — совсем он мне не обрадовался, впрочем, правильно сделал. — Что, есть новости под конец рабочего дня?

— Ага. Насчет убитой Колесниковой.

— Ну выкладывай.

Я и выложила. Аккуратненько, двумя пальцами, трогая лишь за самый край — тот край, где не было пятен крови, разумеется.

— Что это? — Я передала всю историю с мусором и сумочками, точь-в-точь как мы сочинили сегодня с Хрякиным. — А с чего ты взяла, что платок, валявшийся в горе мусора, принадлежал покойной? Никак не пойму!

Вот те раз. Я тоже не пойму. А утром ведь казалось, что все так складно…

— Вы опять меня плохо слушали! — накинулась я на ни в чем не повинного следователя. — Этот великолепный шифоновый шарфик был зажат у трупа в руках! Наверняка она схватилась за него, как за спасительную соломинку, когда ее бездушно выталкивали из окна, из чего следует вывод, что шарф принадлежит преступнику. Я, конечно, не следователь, — скромно развела я руками, — и не имею права выражать свое мнение, так что судить вам…

— Подожди-подожди! — заголосил Бориска. — Та-а-ак… Ты сказала, что сунула сей атрибут в мешок для мусора, найдя возле холодильника, в том же месте, где была первая тапочка.

— Не совсем. Сначала была первая тапочка, потом вторая, прижатая холодильником. А с другой стороны из-под холодильника торчал шарф. Пока я ждала, когда явятся ребята и сдвинут его, я шарфик этот подобрала, ну то есть выдернула его из-под металлической громадины. И сунула в пакет. А потом уже, прикинув то место, я и заключила, что он был у нее в руках. Потому и переложила в сумочку, но отдать забыла.

— Допустим, — с подозрением в уголках маленьких глаз строго изрек Акунинский. — Но, видишь ли, женщину сперва убили, а затем уже сбросили. Почему тогда преступник, которому, по-твоему, принадлежит шарф, не забрал его, а так и скинул вниз вместе с убитой?

Ой, засыпалась…

— Откуда же мне знать? — пожала я плечами. — Может, он и не имеет отношения к убийце. Мое дело — отдать, ваше дело — проверить.

— Ну и как я его теперь к делу пришью? — возмутился следователь. — Он изъят не по правилам!

— Главное — проверить. Если вдруг окажется, что на нем кровь Коленсиковой или какого-то подозреваемого, если он есть на примете, можно будет задним числом…

Он перебил:

— На темное дело меня толкаешь! «Задним числом, задним числом…» Ну хорошо, — вздохнул он, сдавшись, и упаковал шарф в прозрачный пакет с зип-локом. — Это все?

Я покачала головой сперва утвердительно, затем, вспомнив о Грачевой, отрицательно.

— Ты уж определись. Эх, как опостылела эта работа! — вдруг поделился он наболевшим.

— Увольтесь, — предложила я разумный на свой взгляд выход.

— Да. А семью кто кормить будет? — Ой. Почему-то мне никогда не приходила в голову мысль о том, что у следователя есть семья. — Я всегда хотел отправлять плохих парней за решетку. Но никто не предупредил меня, что куча, извиняюсь, дерьма идет в одном флаконе с работой мечты. Но что поделаешь? Тебе легко говорить «увольтесь», ты не работала еще. А вот меня куда возьмут? Охранником в магазин? Сторожем на задрипанный склад? — Он покачал говолой и слегка покраснел, поняв, что слишком сильно открылся почти незнакомому человеку. — Извини, ты хотела что-то рассказать, а я перебил. Слушаю.

Рассказывать, честно говоря, расхотелось. Я ведь совсем об этом не думала! Что будет с Колей, если его банк прикроют? Я не знала, связан ли он с мошенническими схемами, но даже если его не накажут, куда он пойдет работать? На высокую должность его взял лучший друг, а без него Коля будет помогать бабушкам в отделении «Сбербанка» через банкомат отплачивать услуги ЖКХ. Конечно, и так можно покормиться, только простит ли он меня за длинный язык? Он привык к роскоши, к большому достатку. Почему одноклассница, с которой я перестану общаться сразу по завершении школы, и какой-то бомж должны значить для меня больше, чем мой парень? Знаю, это эгоистично и в моих приоритетах должны быть справедливость и этика, а не любовь, но я ничего не могла с собой поделать. Я любила Колю и не желала ему неприятностей. Тем более от моих рук.

— Юля, что с тобой? Третий раз спрашиваю, а ты молчишь. О чем задумалась?

— Я вспоминаю, — буркнул мой язык.

— Что?

— Э… Приметы.

— Какие еще приметы?

— Приметы важного свидетеля! Он присутствовал во время убийства! — Ну понеслась… О чем я вообще говорю? Но отступать было поздно.

— Кто присутствовал? А, тот, что предлагал подвезти? Ну какие еще приметы добавишь к высокому, 152 см, красивому со шрамом через все лицо, темноволосому с зелеными волосами и лысому. И что-то там еще интересное такое было…

— Хвост, — подсказала я и скромненько кашлянула. — Иногда.

— А! Ну-ну! — развеселился следователь. Хоть настроение человеку подняла, и то слава богу. — Так что ты там еще вспомнила интересненького?

Изобразив мимикой приступ небывалой грусти, ответила:

— Ничего! То есть я вроде что-то вспомнила, но как шарф нашла в сумке — сразу все забыла. Так обидно, вы себе не представляете!

— А мне-то как обидно! — явно издевался он. — Я только вознамерился добавить в копилку новую примету!

— В копилку? — не поняла я.

— Ну да. Мы собираем за весь год самые смешные показания, а потом в День смеха устраиваем концерт и зачитываем их со сцены. Победитель получает приз. В новом году им, безусловно, стану я!

— Удачи! — пожелала я, слегка обидевшись, и покинула кабинет.

Родители уехали по делам, так что я их не застала. Грачева на кухне жарила котлеты… Что делала???

— Тань, что стряслось? — вбежала я на кухню. — Ты что, влюбилась?

Она покраснела.

— Слегка. Живет этажом ниже. Такой лапочка! — края ее губ растянулись аж до ушей. Вот почему она все время у нас околачивается! А я-то поверила в астму!

— И ты готовишь, чтобы выбросить его из головы, да?

— Совсем наоборот. Он почует запах котлет и поймет, что я прекрасная хозяйка! Я даже кухонное окно открыла и направила вниз вентилятор, чтобы запах быстрее до него дошел!

Единственная мысль, что утешает, когда считаешь себя полной дурой, — это то, что есть кто-то еще дурее. Впрочем, влюбленность — это неплохо. Ох, что-то я по своему уже соскучилась. И это за несколько часов! Интересно, позвонит сегодня?

— Звонил уже.

Да когда я прекращу говорить вслух?!

— Вот уж не знаю.

— Ты о чем? Кто звонил?

— Твой принц. — Она иронически хмыкнула. — Час назад. Телефон опять дома оставила, растяпа. Трубку твой отец взял. И понес!

— Кто понес? Кого понес? Куда понес? Зачем понес?

— Ну, мягко выражаясь, попросил больше сюда не звонить и забыть о твоем существовании. Иначе он порубит твоего хахаля на куски топором, зажарит и съест. Прикинь, так и сказал. Хочешь котлетку?

Я попыталась сесть, однако шлепнулась мимо табуретки. Как он мог? Как мог?

Слезы потекли обильным ручьем, залив впоследствии соседей снизу. В их числе был Танькин возлюбленный.

Как он мог?! Как мог?!

— Эй, ну ладно тебе! — присела Танька на корточки рядом со мной. — Что, так сильно любишь? — Я кивнула, утираясь рукавом красивой шелковой кофточки. Как мог?! — Ну прям как Ромео с Джульеттой! Даже не знаю, как тебе… Может, вы выпьете яда? — Я хотела обозвать ее овцой, но меня прервал звонок в дверь. — Пойду открою, а ты сходи умойся.

Я послушно зашла в ванную. Холодная вода постепенно привела меня в чувство. Господи, ну почему так? Впервые посетило такое большое чувство — и на тебе. Бандит он, видите ли. Да кто смолол такую чушь?

Как это кто? А то не знаешь кто! Володя Лещенко. Вот кто отнял у меня любовь. Вот кто сломал мне жизнь. Вот кто.

Татьяна ужом просочилась в слегка приоткрытую дверь и, находясь под огромным впечатлением, горячо зашептала:

— К тебе тот крутой мужик пришел. По-моему, достойная замена! — Она подмигнула. Поняв, кого она имеет в виду, я скривилась, точно проглотила разом пол-литра рыбьего жира. Воистину, вспомнишь бритого — вот и оно. — Было б неплохо выйти за такого замуж и купаться в роскоши! Иди, скажи ему!

Сказать ему? Прекрасная идея!

— Юлия Сергеевна, лапушка, здравствуйте! — хищно осклабилось бритоголовое быкоподобное существо, выставив напоказ все семь своих золотых зубов. — Очень рад вас видеть.

— Чего не скажешь обо мне, — буркнула я себе под нос и, улыбнувшись так широко, как позволяли губы, мило проворковала: — Мне нужно серьезно с вами, уважаемый, потолковать.

— Всегда готов, — ответил он вежливо, но зримо напрягся. Я давно заметила, что мужчины хуже различают оттенки речи, мимику, настроение, оттого им всегда тяжелее, чем женщинам, читать между строк. Вован был исключением.

Я дала знак Таньке и, после того как она исчезла, продолжила:

— Я смотрю, любите же вы людям жизнь портить, достопочтенный Владимир Павлович. Хлебом с водкой вас не корми, дай кому-нибудь тухлую свинью подбросить. Хотя нет, до водки вы очень даже охочи.

— Я не понимаю…

— Не перебивайте, глубокоуважаемый. Разъясните, дорогой, кто просил вас соваться в нашу жизнь и все переворачивать вверх тормашками?

— Но я не…

— Вы здесь никому не нужны, — сурово-ледяным голосом проговорила я. — Вы лишний. И я буду вам очень, ну просто очень признательна, если вы раз и навсегда покинете наш дом и забудете навек сюда дорогу.

Он глубоко вздохнул и, напустив в глаза побольше грусти, заговорил открыто:

— Юля, ты считаешь, я не понимаю, что творится? Я ведь не слепой. Ты еще ребенок, к тому же неискушенный… Юля, я бы плюнул на все и впрямь не вмешивался, как ты верно заметила, я не привык считаться с другими людьми, иначе бы мой бизнес не процветал, если бы ты не… ты не… была мне так дорога. Забавно, самому тридцать шесть, а… — он стыдливо опустил глаза, — влюбился как мальчишка. Я знаю твоего Хрякина, он тебе не пара.

— А ты пара?! — взъерепенилась я, забросив великосветский тон, и истерически хохотнула. Можете считать меня стервой. В ту минуту я ею была. — Так, с меня довольно. Катись отсюда со своей любовью. Вернула б тебе подаренную маме шубу, да она так давно о ней мечтала… Притворимся, будто я швырнула ее тебе в лицо. Прощайте, Владимир Павлович.

— Что ж, если ты этого хочешь… — Клянусь, в глубине его глаз я заприметила слезы. — Мне жаль, что так вышло. Я никогда не желал тебя обидеть.

Дверь закрылась. Он ушел. Навсегда.

— За что ты его так? — набросилась на меня Танька, которая, оказывается, не преминула подслушать разговор.

— Чем несправедливее наша ненависть, тем она упорнее, — загадочно ответствовала я и прошла в комнату.

Честно говоря, захлопывая за ним дверь, я думала, что наступит облегчение от потери ненужного груза и умиротворение от справедливого отмщения. Ни первое, ни второе почему-то не наступило.

Репетиция «Последнего звонка» прошла удачно: все наконец-то выучили песни и отведенные каждому школьнику, теперь уже бывшему, стихотворения. Лично мне достался стих на английском, который буду завтра читать для учительницы иностранного языка, так как она сообщила классной руководительнице, что я лучшая по ее предмету.

— Ты порвала с ним? — отловил меня в перерыве папаня. — Мать сказала, он звонил.

Вот притворщик! «Это ты с ним порвал!» — хотелось мне ответить. Как он мог?

— Да.

Почему я не могу врать, если врут мне?

Отец нахмурился. Раз он наговорил Кольке гадостей, стало быть, понял, что у меня на то не хватило духу. И сейчас он понял, что я вру, но не понял, что я знаю, что он врет. И ничего не сказал. Я тоже больше ничего не сказала.

Дома, чтобы отвлечь себя, я стала размышлять над убийством Колесниковой. Новые факты поражали своей непонятностью и никак не желали укладываться в уже привычную картину с заглавием «Убийца Федоткин». Кто приходил к шантажистке перед ее смертью? Люди, с которых она тянула деньги? Один из них должен быть убийцей. Женщина, по словам Козенко, приходила после мужчины, но это не значит, что убийца она. Возможно, труп уже лежал под окнами, никем пока не замеченный.

Мой глаз выхватил календарь на стене, и я хмыкнула. Как можно быть уверенным в том, что эти двое реально приходили прямо накануне смерти Колесниковой, если у свидетеля нет ни календаря, ни телефона, ни телевизора. Он вообще сумасшедший! Он живет в своем выдуманном мире! А что, если старик видел всего-то полицейских, сновавших туда-сюда после обнаружения трупа? Или, может быть, ему эти мужчина с женщиной приснились? Эх, жаль, но время было потрачено впустую. Нам вообще не следовало к нему идти.

А кому-то следовало уже мне позвонить…

На «Последний звонок» Любимова, естественно, притащилась. А также родители, хотя папе и так положено быть там, ведь он преподаватель. Я была на удивление спокойна, даже флегматична, что воля, что неволя — все равно. Видимо, ресурсы нервной системы исчерпались, и энергии реагировать на что-то уже не осталось. Единственное, что слегка затронуло мое сознание, — это мысль о том, что в зале не хватает того, кого бы я больше всех желала здесь увидеть. Но с какой стати ему тут присутствовать?

— Ты как? — отозвав меня в сторонку по окончании пытки под названием выступление на публике, проявила лучшая подруга волнение. — Живая?

— Наполовину, — вяло отозвалась я. — Он мне больше не звонил. Я ждала вчера весь день, что он позовет к себе, я бы все бросила, родителей бы бросила, я бы прилетела… Но он не звонил.

— Она целыми днями ничего не ест! — незаметно подкралась Танюха и давай на меня стучать. — Из-за какого-то раздолбая! А представительного мужика выставила вон! Всё, чтобы отомстить родителям: они дали от ворот поворот ее хахалю, и она так же поступила с их протеже!

— Таня, ты все не так поняла!

— Что, правда ничего не ешь? — сочувственно спросила Катя.

Я опустила глаза.

— Бойкот. Голодовка.

Любимова с грустью вздохнула, полезла в сумочку, достала оттуда конфету и, убедившись, что мои родители не смотрят, сунула ее мне в рот против моей воли. Ошарашенная, я даже не спросила, откуда у нее в сумочке еда. Наверно, она считала, что «Последний звонок» растянется на несколько часов и она успеет проголодаться.

Дома мать пристала с ненужными расспросами:

— Что с тобой происходит? Это из-за этого Николая? Да плюнь, знаешь, сколько их у тебя еще будет? Целый ворох. Видишь, он даже не звонит, значит, так ты ему нужна. Садись обедать.

Я проигнорировала ее приглашение к трапезе и по обычаю уселась на софу, молча глядя на свои колени. Когда-то он на них лежал…

— Ты будешь есть, овца, или нет?! Я ведь нагрела!

Мне трудно понять, что чувствует мать, когда единственная дочь не ест, не пьет, целыми днями не разговаривает, ходит как сомнамбула и ничего не объясняет, наверное, это тяжело. Но как я скажу ей, что меня предали? Ведь предал меня не кто другой, как они сами.

А Хрякин хорош! Надо настолько бояться моего родителя и его топора, чтобы при одном недобром замечании тут же скрыться из виду! Или дело не в этом? Он же не подросток, в самом деле…

Внезапно это стало очень важно для меня — просто знать. Знать, что у него в голове. Да, придется проглотить свою гордость, чтобы задать этот вопрос, но что с того? Я лучше буду жалкой, но умиротворенной (не знаю, с чего я взяла, что уверенность в том, что Коля окончательно меня бросил, принесет в мое сердце мир).

Встав с кровати, я приложила телефон к уху и, отмечая периферическим зрением, что родители наблюдают за мной с кухни, сказала в трубку:

— Да, Кать… Я не знаю, мне неохота… Ну хорошо, — сделала я вид, что сдалась.

Убирая мобильный в сумку, я крикнула в сторону кухни:

— Я к Кате, — и пошла в коридор обуваться.

— Хорошо, — одобрила мать, выходя ко мне. — Надолго?

Я не ответила.

Сидя на лавочке возле подъезда, словно какая-нибудь бабка, жаждущая сплетен, я набрала Ника. Он не ответил, но я была настойчива и звонила с небольшими перерывами до тех пор, пока не он наконец не снял трубку.

Его голос звучал немного испуганно:

— Да.

— Коля…

— Юль, это ты, — выдохнул он с облегчением. — Я решил, что это снова твой отец.

Против воли я прыснула.

— Не, это я. Я вот почему звоню… — Вынужденная пауза. Он меня не торопил. — Хотела спросить: почему ты не звонил?

— У меня создалось впечатление, что телефон отобрал твой отец, и я ждал, когда ты сама со мной свяжешься.

— Правда? То есть ты не бросил меня? Черт, — тут же добавила я, — выражаюсь как отчаявшаяся, лишенная гордости баба, которых я всегда презирала.

Он хихикнул:

— Немного похоже, совсем чуть-чуть. И нет, не бросил. Напротив, думал, что это ты предпочла своих родителей мне.

— Никогда! — Я ощутила теплоту, врывающуюся в мое замершее сердце и топящую лед. А то я ведь уже почти забыла, что такое быть живой. — Ты на работе или дома? Могу я приехать?

Он помолчал перед ответом.

— Вообще-то я в загородном доме. И, говоря по правде, не очень хорошо себя чувствую. Приболел. — Он закашлял в трубку.

— Это ничего. — Зная, что мой парень простудился, я любила его еще сильнее. Наверно, пресловутый материнский инстинкт, которого, я думала, я лишена. Так и хотелось примерить на себя роль медсестры или сиделки. — Я приеду и накормлю тебя куриным бульоном. Бабушка меня так всегда лечила, пока была жива… Где у тебя дом? В Березовке? — пошутила я.

— Нет, — хмыкнул Николай. — В деревне Рыбное. Но не думаю, что тебе стоит приезжать. Не дай бог заразишься. Давай лучше на следующей неделе пересечемся.

— Видишь ли, — вздохнула я, — у меня может не быть следующей недели. В смысле я не знаю, где буду. Родители… Я… — Я почувствовала, что сейчас разрыдаюсь, поэтому сменила тему, заговорив быстро: — Скажи точный адрес, я вызову такси.

— Когда доберешься, звякни, у нас тут немудрено заблудиться, и номер дома ни о чем не скажет. Но лучше тебе все-таки наладить отношения с родителями. Тебе самой станет легче.

Он повесил трубку, а я стала вспоминать номер местной службы такси. Мне надо было послушаться его, но родители в ту минуту находились на самом дне списка людей, к которым я испытывала теплые чувства. Самым важным для меня было стать наконец счастливой, и единственную возможность этого я находила в отношениях с Хрякиным.

Мне сказали ждать десять минут, и их я потратила на изучение кошелька. М-да, негусто. Надеюсь, Коля заплатит, когда мы приедем.

Через обещанное количество минут во двор плавно въехала серебристая «Дэу Нексия» и возле моей лавочки остановилась, как бы приглашая залезть внутрь. Я решила, что приглашают именно меня, и поднялась.

— Куда едем? — спросил водитель, молодой человек лет двадцати пяти, когда я, пристроившись на заднем сидении, захлопнула дверь.

— Деревня Рыбное.

— Только этого еще не хватало, — вздохнул шофер и тронулся с места.

— В смысле? — не поняла я. — Туда далеко ехать?

— Зависит от пробок.

Видимо, чтобы представить себе, что он едет один, и не работает, а просто катается для души, водитель врубил на полную громкость радио.

«Дурной знак», — подумала я, хмурясь.

Глава 18

Я звонила Коле несколько раз, он не поднимал трубку. Водитель начал злиться (хотя он и до этого был раздраженный, чему тут удивляться), так как не мог ни заказы новые взять, ни денег получить. Наконец, когда он собрался звонить диспетчеру и жаловаться на меня, я услышала в трубке Колин голос. Мой парень весьма удивился, что я все-таки приехала, видимо, считал меня трусихой, неспособной на безбашенные поступки, или просто не понимал степень моего недовольства родителями. Так или иначе, он объяснил водителю, как проехать к дому (я передала тому трубку) и заплатил приличные чаевые, чтобы его утихомирить.

Дачка Колькина оказалась очень даже премиленькой, двухэтажной, из красного кирпича. Повсюду газон и клумбы с цветами, никаких редисок-картошек. Конечно, до коттеджа Анны Михайловны далеко, но тем не менее я бы не отказалась здесь жить. Что, в сущности, и собираюсь делать.

Только когда мы оказались сокрыты от сурового мира за тяжелой металлической дверью, я позволила себе броситься своему мужчине в объятия и поплакать у него на плече.

— Колечка! — шмыгая носом, сказала я, обнимая его за талию. — Я ушла из дома. Навсегда.

— Серьезно? — хмыкнул он, словно я произнесла что-то забавное.

— Да, серьезно! — Я отстранилась и посмотрела ему в лицо. — Это не шутки!

— Тогда где твой чемодан? — спросил он недоверчиво, кидая мне под ноги тапки.

— Я не могла его собрать. Я сказала им, что иду к Кате.

— То есть твои родители даже не знают, что ты сбежала?! — Ник выглядел напуганным. — Да ты безрассуднее, чем я думал…

— Ну, я не была такой, пока не повстречала тебя, — ответила я, флиртуя, и поцеловала его в щеку, а затем в шею.

Он заулыбался.

— То есть это мое дурное влияние?

— Прозвучало так, будто ты этим хвастаешься.

— Так я реально хвастаюсь.

Смеясь, мы прошли по коридору через огромную кухню в гостиную. Так как, несмотря на шуточки, меня не покидало чувство, что Коля не насколько сильно радовался моему переезду, как мне того хотелось, я решила убедить его в том, что все лучше, чем кажется.

— Не бойся, я много не ем! — утешала я своего принца. — Ползернышка на завтрак, зернышко на обед. А на ужин вообще могу забить!

— Да брось ты. Ерунда. Что ж я свою даму не в состоянии прокормить?

«Это пока еще не раскрылась тайна вашего банка. Потом, может, мне тебя кормить придется. На стипендию. Да и то лишь после того, как поступлю в вуз», — подумала я и начала осматриваться, а то, поглощенная беседой с возлюбленным, даже не успела оценить интерьер.

Итак, гостиная была выдержана в стиле Средних веков. Напротив дивана, куда меня бережно усадили, уютно потрескивал камин, на полу примостилась огромная шкура бурого медведя, на стенах висели мечи и щиты, а из угла на нас воинственно взирали доспехи — и это не фигура речи, мне действительно пару раз показалось, словно живые глаза следили из щелочки в шлеме. Одним словом, фантастика! Я как будто переместилась во времени и была дочерью короля Артура, за чьи руку и сердце отважно боролся в турнире рыцарь Хрякин и одержал победу. Теперь я принадлежала только ему.

Колька налил нам шампанского и подал мне бокал. Я не стала противиться и выпила глоток, тем более что к этому неприятному на вкус напитку прилагались шоколадные конфеты, на которые я и стала усердно налегать, используя в качестве закуски.

— Что нового у тебя произошло, помимо эмансипации? — проявил интерес любимый, ухмыльнувшись над собственной шуткой.

— Сегодня был «Последний звонок». А позавчера навещала следователя.

— Да? Что-то, я смотрю, ты часто к нему ходишь. Что вас связывает? Начинаю тебя к нему ревновать!

— Глупости! — От мысли, что Хрякин меня практически беспочвенно ревнует, по телу разлилось приятное тепло. Это тепло, наверное, и называется счастьем. — Я хожу к нему по делу.

— Способствуешь продвижению следствия?

— В тот день, скорее, способствовала, — кивнула я. — Передала тот злополучный окровавленный шарф для экспертизы. А обычно, наоборот, всячески препятствую. Выдумываю идиотские приметы и вру напропалую.

— Но зачем? — Улыбка непонимания. Что ж, пора поговорить начистоту.

— Ты не понимаешь? Может, ты не понимаешь также, почему твой «Тэмпо» разоряет направо и налево доверчивых вкладчиков, отнимая у них последнее? У одного тыщонку баксов, у другого… Из этого и складывается капитал, верно?

Хрякин с минуту молча разглядывал мое лицо, наверно, пытаясь вспомнить Карла Маркса и его известное произведение, затем весело произнес:

— Так, Образцовой больше не наливать. — И отнял у меня бокал. — Кто сказал тебе такую чушь?

— Грачева, одноклассница. Василий, бомж. Тот самый, что стучал в окошко перед отъездом.

— Хорошо. Пункт первый: Грачева. Почему ты так уверена, что она вкладывала средства именно в наш банк? И имеет ли она право заключать сделки, ведь, если она твоя одноклассница, ей, скорее всего, меньше восемнадцати?

— Я же не дура. Она сказала: «ТэмпоБанк». И ха-ха, ты, конечно, шутник, но и сам понял, что, говоря про одноклассницу, я подразумевала ее семью.

— Этого не может быть. Почему они не обратились в банк? Возможно, им прислали извещение по ошибке. Или это была чья-то плохая шутка. Почему не обратились в суд, в конце концов?

Я растерялась. Действительно, почему?

— Не знаю, — пожала я плечами.

— Отлично, пункт второй и заключительный: бомж. Во имя всех енотов, что мог бомж вложить в банк?

— Ну, до этого он же не был бомжом!

— Хочешь сказать, он квартиру свою в банк вложил?! Меньше слушай всяких бомжей, они тебе и не такого наговорят. Стыдно признаться, что он алкоголик и квартиру свою пропил, вместе со всем имуществом. Вот тебе и правда.

Оказалось, что я все-таки дура. Все так элементарно разрешилось. Чего ж я раньше молчала? Чего боялась, того, что это окажется правдой? Но не лучше ли прояснить все сразу, чем потом терзать себя, как выяснилось, нелепыми и почти беспочвенными подозрениями?

— Ой. Прости, Коль, я как-то не подумала.

— Да, однако ты подумала о том, что я вор. — Николай обиженно засопел и отвернулся.

— Нет! Извини, я думала, что ты просто был не в курсе. Давай менять тему!

Я вернула себе бокал и принялась заглатывать содержимое. Надо же запить свое горе! Вследствие чего закашлялась.

— Э-э! Дай сюда, тебе вредно пить. Сразу начинаешь полную фигню нести.

Что поделать, он прав. Одно «пррр» в ресторане чего стоит. Я отдала бокал и вплотную занялась коробкой конфет.

— Хочешь, давай поужинаем. Я купил пиццу, стоит лишь только разогреть в микроволновке, и ужин готов.

— Не, я уж лучше конфетами поужинаю.

— Господи, — подивился Хрякин, — сколько в одного человека, массой в пятьдесят килограммов, может вместиться конфет?

— Ой, много… Даже не считай!

Колька посмеялся, и я сочла наше примирение завершенным.

Через энное количество времени, после того как он показал мне фотографии из Австрии, где провел новогодние каникулы, я решила покаяться, пользуясь его хорошим расположением духа:

— Знаешь, Коль, мы продолжили расследование…

— Что?! — Принц подпрыгнул и опрокинул на себя слегка початую бутылку. Я кинулась за салфетками и помогла ему вытереть джинсы. — Ты что, с ума сошла? Вы когда-нибудь угомонитесь со своей Катькой?

— Угомонимся! Когда найдем убийцу.

— Боже мой! — Коля обхватил голову руками.

— И мне нужна твоя помощь. В расследовании появилось несколько новых и необъяснимых вещей, которые запутали нас по самое некуда.

— Так вам и надо!

— Ну Коль! Ну зайчик! Ну солнышко! Помоги! — заканючила я.

— Ладно уж! — наконец изволил он согласиться и устроился поудобнее: нога на ногу, руки раскинулись по изголовью. Этой позой он занял добрую половину дивана, будто пытался доминировать в собственном доме. — Ну! — Я принялась излагать, не упуская ни малейшей детали. — А старик этот хоть наполовину вменяем? Ему можно верить?

Я всерьез задумалась.

— Нет.

— Вот утопия! — разозлился возлюбленный. — Чего же ты от меня хочешь?

— Давай пофантазируем, что он и впрямь вменяем и кого-то видел. Кто это мог быть?

— Пофантазируем? Фантазировать я люблю, вот только на другую тему. — И хитро мне подмигнул.

— Успеется. — Я также подмигнула. Должен же человек знать, за что страдает!

— Ну ладно. Тогда мужчина — курьер, а женщина — почтальон.

Нет, он издевается надо мной!

— Спасибо, что хоть попытался! Теперь слушай мою версию. Мужчиной был кто-то из троицы похитителей. Я их немного запомнила, двое тех, что сажали нас в машину, были высокого роста. Вполне возможно, что они ходят под Федоткиным. Как тебе?

— Богатая фантазия, — одобрил Николай, кивнув головой. — Только направляешь ты ее в иное русло.

— Всему свое время, — подмигнула я. Пусть ему лучше думается.

— Позволь раскритиковать. Федоткин не та птица, чтобы убивать подобным образом.

— Но не сам же Федоткин это сделал! Он послал своих людей.

— Это не стиль его людей. Это более похоже, как если бы чокнутый сосед старикашка попросил сделать музыку потише, а шантажистка, вместо того чтобы сделать потише, послала подальше, вот он и тюкнул с горя ее клюшкой по балде и от имени Света выбросил в окошко. Так сказать, принес в жертву братьям тьмы, или как там у него…

Это мне показалось разумным, но тем не менее я стояла на своем.

— Они специально так подстроили, чтобы это казалось банальной бытовухой. Как и с твоим другом Крюковым.

— Ладно, но зачем им убивать ее?

— Как это зачем? Они прознали про то, что она была на месте убийства, и решили избавиться от ненужного свидетеля. Она ведь и была той самой любовницей, с кем Крюков встречался в тот день. Федоткин мог запросто о ее существовании прознать и перестраховался.

— Глупости говоришь. Не такой он дурак порешать всех направо и налево. Если бы он так любил страховку, он бы и меня, и тебя давно б отправил на небеса. Мы ж тоже там были.

Я разом похолодела, а сердце екнуло где-то в груди.

— Давай не будем об этом! Не желаешь эту версию, получай другую. У Колесниковой был сообщник, и это именно он заставил Елену познакомиться с твоим другом поближе. Затем они заманили его в деревню и прикончили. Этот сообщник имел какие-то свои мотивы, скорее всего, месть. А потом неведомый нам персонаж решил разделаться с компаньонкой, потому как они что-то не поделили или, допустим, у нее проснулась совесть и она решила отправиться в полицию с чистосердечным признанием. Вот его-то и видел сосед.

— Это уже ближе к теме, — согласился со мной принц. — Только что это была за женщина, которая приходила после?

— А женщиной была, как ни прискорбно это признавать, Ангелина. Неясно пока, зачем она туда ходила.

— Что? Юрочкина? Брось, это уж ни в одни ворота не лезет! Подумай сама, зачем ей ходить к этой бабе? Только затем, что она единственная темноволосая женщина, которую ты знаешь? Вон Катька твоя тоже далеко не блондинка, ее же ты не подозреваешь!

— Не трогай Катю!

— Ага, и именно это принято называть двойными стандартами…

— Слушай, я догадалась! Браслет! Вот зачем она была у Колесниковой! Ведь он предназначался ей, а не шантажистке, а та, видимо, просто сперла его, увела из-под носа! Ангелина требовала вернуть браслет, но Елена не желала расставаться с награбленным, и тогда терпение Юрочкиной иссякло, она схватилась, положим, за утюг и…

— Ха-ха-ха! — загоготал возлюбленный. — Ну и сочинительница, пиши детективы!

— Она же и твоего друга убила! Узнала, что они встречаются, и убила обоих!

— Ага, конечно!

— Прекрати смеяться! — обиделась я и неловко взмахнула рукой, попав по бутылке, в результате чего она сызнова опрокинулась и излила порцию алкогольного содержимого опять-таки на Колины джинсы. — Ой!

Я схватилась за салфетки, чтобы вторично вытереть любимому портки, но он обозвал меня безрукой и ударил диванной подушкой. Ну что ж, этот вид оружия был мне знаком, и мы приступили к подушечному поединку. Через некоторое время, выбившись из сил и приглаживая разлохмаченные от попаданий по голове волосы, отправились ужинать.

Уже на кухне, поглощая кусок на удивление вкусной покупной пиццы с анчоусами, я спросила:

— Коль, ты случаем не знаешь, что было в завещании твоего друга? — и тут же подумала, что Катька осталась бы довольна: это все-таки была ее версия, что все дело в завещании. Только план был дурацкий — обыск. Я пошла другим путем.

— Знаю. А что?

— А в нем было что-то интересное?

— Ничего там интересного, — нахмурился Николай. — И хватит размышлять об убийствах. Пришла пора подумать о чем-нибудь приятном.

Он подхватил меня на руки, и я успела подумать, что на этот раз дурное предчувствие совсем себя не оправдало. Ну и отлично!

Проснулась я от шума. Оказалось, что уже утро и Колька куда-то собирается. «Как слон в посудной лавке», — незло подумала я и хихикнула.

— Ты чего не спишь?

— Решила, что началось землетрясение, — подколола его я.

— А, это я случайно стул уронил. — Он был в костюме и брюках. Стоя возле зеркала, завязывал галстук.

— Ты далеко?

— По делу. Буду через пару часов. Спи.

Я серьезно задумалась о нашей дельнейшей семейной жизни. Он будет будить меня громыханием стульев, а я… то есть нет, я буду вставать раньше и, пока он умывается, готовить ему завтрак. Да, вот так. И не только завтрак.

— А что ты любишь кушать?

— Смотря что ты имеешь в виду. — Так как завтрак был позади, я спросила про основные блюда. — Картошку. Пюре, — хорошенько подумав, ответил он. — С рыбой. Так мама готовила. — В эту секунду на улице посигналили. Николай накинул пиджак, подошел к постели и чмокнул меня в щеку. — Все, за мной приехали, скоро вернусь.

Понежившись немного в постели, я решительно поднялась с намерением приготовить любимому картофельное пюре, помня о прописной истине, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Правда, сначала приняла душ и почистила зубы. Одевшись, спустилась на первый этаж и, пройдя на кухню, принялась лазить по полкам в поисках того, что поможет мне приготовить это блюдо. Рыбное филе обнаружилось в морозилке, и я, бросив его в раковину размораживаться, приступила к поиску следующих ингредиентов. Соль, молоко, масло тоже с легкостью нашлись, как и необходимая посуда. Все, что мне оставалось, это базовый ингредиент — картофель, который почему-то решил поиграть с гостьей в прятки.

Я прошлась еще раз по всем полкам, заглянула под стол и за все распахивающиеся дверцы. И даже влезла повторно в холодильник. Картошки нигде не было! Может, Коля ее просто не купил? В квартире есть, а здесь, на даче, нет. Бывает и такое…

На всякий случай я пошла брать штурмом все комнаты двухэтажного особняка. Да Хрякин ни в жизнь меня в жены не возьмет, ежели я не смогу ему приготовить всего-то навсего пюре! В итоге я шарила по шкафам и столам каждого помещения по очереди, пока вдруг в кабинете второго этажа с какой-то полки не свалила альбом с фотографиями. Вот действительно безрукая! Хотя тот, что лежал под ним, оказался мне знаком — именно в нем были австрийские фотографии, которые вчера в гостиную приносил Коля. Многие уже смотрят фото исключительно на компьютерах, но Хрякин был старой закалки, и альбомов насчиталось аж шесть. Очевидно, возвращая альбом на полку, Коля немного сдвинул тот, что был сверху, вот почему от одного неловкого движения он сейчас свалился.

От удара о пол оттуда вылетел снимок — то ли не был вставлен в ячейку, то ли был плохо закреплен. Я подняла его, уже хотела сунуть внутрь, как тут словно молния поразила мой мозг. На фотокарточке было три человека — Николай, Наталья и Крюков в центре. Не знаю, почему я бросила взгляд на Наташино облачение — это что-то на уровне женской природы. Любой мужчина, посмотрев на лица, сунул бы фотокарточку обратно в альбом. А я, к несчастью, обратила на это внимание: была осень, так как фоном служили деревья, окутанные желто-багряной листвой, на молодой женщине бежевое пальто, а вокруг шеи… шифоновый шарфик фиолетово-малиново-оранжевой раскраски. Тот самый, что нашелся мной в квартире Колесниковой с пятнами крови. Что это значит?

Заинтригованная, я отправилась вниз, на первый этаж, все еще держа снимок в руках. Внезапно меня посетило воспоминание: мы сидим на кухне в квартире Крюковых, Наташа говорит, что на днях потеряла любимый шарфик, а Катька хвалит ее магазин за яркие аксессуары. Так где она могла потерять этот шарф? Да еще и так, чтобы на нем появились пятна крови?

Думая подобным образом, я передвигалась по дому, продолжая исследовать его на предмет клубней картофеля. Покопалась в прихожей в недрах обувной тумбочки. Естественно, ничего не нашла.

Пока руки искали, голова продолжала работать. А вдруг Крюкова… убила Крюкова? Единственным наследником громадной суммы денег, оставленной Александру от покойной тетушки его отца, является вдова. Итак, Наталья, воспитанная в детдоме, знавшая не понаслышке, что такое голод и нищета, удачно выходит замуж. Но вот она узнает, что ненаглядный муж изменяет. А вдруг он решит развестись? Тем более что детей у них нет и никогда не будет. Куда податься сироте Наташе? Снова голодать?

Так вот, зная, что он ей изменяет, она едет в Березовку, чтобы застать мужа с любовницей. Возможно, она хотела просто убедиться или расцарапать лицо, но… Стоп. У нее был при себе нож! И, скорее всего, на руках были надеты перчатки, иначе бы ее уже задержали. Значит, это преднамеренное убийство. И об алиби она должна была позаботиться, иначе бы Акунинский уже определил, кто убийца. Следовательно, подготовилась. И вот муж выходит к ней из дома поговорить, она уводит его в сторону, он на секунду поворачивается спиной, и — бац! — она всаживает ему в спину нож. Есть в этом что-то метафорическое, мол, ты вонзил мне нож в спину, нарушая священные узы брака, ну вот тебе и ответ. И единственное, что помешало нам с Катей додуматься до этого сразу — это симпатия к ней. Мы были субъективны.

Я замерла посреди террасы, не понимая, как здесь оказалась. Ах, ну да. Искала картошку. Но тут ее нет.

Возвращаясь на кухню, я продолжала размышлять.

Возможно, наклоняясь над телом покойного мужа, чтобы проверить, что он реально покойный, она зацепилась шарфиком, положим, за куст (я помню, их там рядом множество). Любовница Александра окликнула его с дороги, или еще кто-то ее спугнул, в общем, ей пришлось срочно ретироваться, оставляя улику. Может быть, как и Хрякин, она потом вспомнила, вернулась, но наша неугомонная шантажистка уже подсуетилась — шарф пропал. А дальше по проверенной схеме — звонок с требованием денег. Наталье пришлось избавляться от нее. Тут я на нее не серчаю. Что это за человек такой, в очередной раз подивилась я чужому цинизму. Найдя любовника убитым, вместо полиции звонит предполагаемым убийцам. Очевидно, она даже не знала, кто из них настоящий киллер. Ей было плевать. Ну и поделом.

«А что, она единственный человек, скрывающий улики от следствия?» — активизировался внутренний голос, намекая на свою обладательницу.

— Заткнись! — возмутилась я вслух. — Это не одно и то же!

Ведь и правда не одно. Я знала, что Коля невиновен, потому вернула ему портмоне. А Колесниковой было все равно. То, что я делала ради любви и справедливости, она делала ради наживы.

В кухне я обнаружила дверь, закрытую на замок. Зачем Коля запирает двери, живя один в собственном доме? Или он утром запер? Ключи обнаружились в рядом стоящей тумбе, так что вряд ли это секретная подпольная лаборатория, иначе бы он спрятал ключи более мудреным способом.

Открыв дверь и включив свет, смогла пронаблюдать винтовую лестницу, ведущую вниз. «Подвал, — констатировала я. — Вот где люди обычно хранят картошку». Я начала спускаться и едва не споткнулась, вспомнив один момент из жизни. Кто позвонил нам прямо перед похищением? Правильно, Наташа. Одна она знала, в какой момент мы окажемся на улице, ни один Федоткин и предположить такого не мог, ведь мы с Катькой точно обезьяны с гранатой — никогда не знаешь, что выкинем в следующую минуту! Она выманила нас из дома и послала друзей следить, а в подходящем месте — в темном переулке — похитить. Но зачем? Наверно, чтоб испугались и бросили свое расследование. Что-то в нашем поведении ее насторожило, очень уж мы рьяную развели деятельность, Катька даже стребовала с нее фотографию мужа…

Внизу я уткнулась носом в очень чистую дверь, будто вчера только поставленную, и открыла ее вторым на связке ключом. Где выключатель? Ощупывая стену, я вспомнила старика. Он говорил, что соседку навещала брюнетка, но в наше время изменить цвет волос просто до безобразия легко — парик или краска.

Ага, вот он выключатель.

Вспыхнул свет, я огляделась по сторонам и… целый мир для меня рухнул в одно лишь мгновение.

Большое подвальное помещение. Вдоль стены теснились мешки теперь уже знаю с чем — с картофелем, который мне стал совсем не нужен. В углу красовался доисторический проигрыватель и моток веревки под ним, в другом углу расположился диван, впрочем, это место я уже описывала довольно подробно. Осталось лишь разобраться, почему похищенных по приказу Натальи (а точно ли Натальи?) меня и Катю привезли в загородный дом Хрякина. Ответ нашелся сам, разбив мое сердце вдребезги.

Я вспомнила слова одного из похитителей. «За что боролись, на то и напоролись», — ответил он на вопрос «Почему сюда?» Теперь я знала, как это трактовать. Ребятки, которых Хрякин (да! Хрякин!) нанял, чтобы нас похитить, должны были привезти нас в другое место, но, из-за того что внезапно нагрянули родственники, они ничтоже сумняшеся доставили нас сюда. Мол, сам придумал, вот и разбирайся. Тот факт, что у шофера был запасной ключ или он знал, где ключ этот хранится, говорил о том, что с Хрякиным они большие друзья. И именно поэтому Николай не хотел, чтобы я приезжала! Даже простуду выдумал, и ведь только сейчас до меня дошло, что больным он не был. Кашлял только в трубку! Вот что любовь делает с людьми, увидев ненаглядного, я напрочь обо всем забыла… А ему, конечно, доложили, что привезли нас сюда и что мы успели разглядеть подвал (сломанная дверь все равно бы выдала). И доложили, видать, сразу, иначе он не ждал бы меня возле подъезда. Или это было спланировано? Отпустить нас к этому времени, чтобы успеть в Щукинск? Впрочем, детали уже не важны…

— Боже мой, боже мой… — только и могла повторять я, беспомощно пялясь на новую дверь, которую успели водрузить всего за неделю на место прежней, приказавшей долго жить по Катиной вине.

Внезапно эта самая дверь распахнулась и передо мной во всей красе предстал любимый с самым что ни на есть кислым выражением на лице, мол, надоела ты мне, Юлька, хлеще горькой редьки.

Медленно отступая к старому дивану, я из последних сил подняла руку — такой тяжелой на тот момент она казалась — и выставила вперед указательный палец:

— Ты… ты…

— Я, — пожал плечами Николай и откуда-то из-под полы пиджака извлек пистолет.

Затрудняюсь ответить, что деморализовало меня сильнее: осознание того, что я сейчас умру, или же то, что человек, которого я полюбила всем сердцем, ради которого совершила множество рискованных и глупых поступков, самым мерзким из которых оказалось предательство собственных родителей, тот, жизни без которого я себе уже не представляла, кому отдала всю себя без остатка, оказался ублюдком, отпетым мерзавцем, надо признать — чудесным актером, но главное — убийцей. Катька была бы довольна. Она же просила повороты. Да, тогда она сказала, что убийца Хрякин — скучно, потому что слишком просто. Но это было до того, как он сознался, что его шантажировали. Он уже перестал выглядеть подозрительным. Следовательно, поворотец — что надо. Жаль, я уже не узнаю, оценит ли она.

Чтобы не грохнуться в обморок и не облегчить этим поступком киллеру задачу, я с силой сжала виски и, стараясь верить в то, что произношу, дабы придать словам побольше убедительности, заявила:

— Тебя найдут. Родители знают, где я, и…

— Да что ты! — поддельно удивился он. Профи своего дела. — А мне отчего-то кажется, что родители будут искать тебя у подруги.

Черт!

— Так как меня там нет, догадаться несложно.

— Ага, ну, к тому моменту я уже успею придумать убедительную версию событий. Не переживай за меня, я умею выходить сухим из воды.

— Ты не можешь меня убить! — продолжая пятиться, в отчаянии воскликнула я.

— В самом деле? — Он направил на меня дуло пистолета. — Давай поспорим.

Я сделала еще один шаг назад и ощутила ногой твердую обивку дивана. Дальше отступать было некуда. Тогда я решила разговорить его. Мне нужно время, чтобы найти выход. «Выхода нет!» — закричал внутренний голос, но я проигнорировала его как обычно.

— Вижу, у тебя большой опыт. Своего лучшего друга ты тоже убил?

— И его, и эту сучку Колесникову, — ответил он спокойно-ледяным тоном. Казалось, будто его вообще не волновали собственные деяния.

— Но меня за что? Неужели ты не любишь меня хотя бы чуть-чуть?

Он пренебрежительно фыркнул.

— Любовь — выдумка дураков. Ее не существует. Однако тебя я действительно убивать не планировал, но что делать? Все твое чертово любопытство! — рыкнул он. Слава богу, я уж думала, он робот. Ан нет, имеются и у него какие-то чувства. — Тебе обязательно нужно совать нос всюду! Первым пострадал бардачок моей машины. Но этого тебе оказалось мало, и, как только я вышел за порог, ты обыскала весь дом! И кто ж так делает? Все ящики вывернула, стулья покидала. Что ты, твою мать, искала — улики?! — Да, он прав, кто ж так делает? Ну и кто из нас слон в посудной лавке? Однако его обида поразила меня. Можно подумать, это я клялась ему в своей невиновности, влюбила в себя и сейчас такого влюбленного и беспомощного собираюсь застрелить. Смешно. — Шантажировать меня хотела или просто жажда узнать правду взыграла? Что ж, тогда будь готова умереть за это. Никогда не понимал людей, для которых истина дороже жизни, но это твой выбор, и я должен его уважать. — Ирония судьбы, он решил, что я что-то там нашла в его кабинете и спустилась сюда, чтобы удостовериться. Он никогда не влюблялся, и ему не понять, как кто-то может перевернуть весь дом вверх тормашками, просто чтобы приготовить любимое блюдо своему мужчине, а не в поисках улик для последующего шантажа. Если бы я сейчас сказала правду, он бы все равно не поверил. — И как ты все-таки догадалась, что это я? — продолжал тем временем убийца. — Впрочем, это уже неважно. Будем считать, что ты не настолько глупа, как я о тебе думал.

Первый шок прошел, на смену ему явилась всепоглощающая адская душевная боль. Ну почему он так поступил со мной?! Почему?!..

Я ведь любила! Я на самом деле любила! И даже сейчас… После всего… Все еще…

Слезы хлынули ручьем, но сквозь их поток я заметила, как в открытую дверь, находившуюся у Кольки за спиной, осторожно ступила почему-то босая Катя; в руках она держала неведомо откуда взявшуюся бейсбольную биту, притом держала так, будто стояла на приеме подачи и вот-вот собиралась ударить по мячу. Мячом, разумеется, намеревалась послужить голова Хрякина. Эта картина меня воодушевила. Пытаясь запихнуть боль до лучших времен в самую глубину своей души, я надумала сохранить себе жизнь, а для этого нужно было отвлечь Николая.

— Можно последний вопрос? — Стоя возле дивана, я смотрела, как завороженная, на дуло пистолета, боясь пошевелиться, а дуло, в свою очередь, безотрывно смотрело на меня. Позволит ли он? От этого зависит моя жизнь. Каждую секунду он может нажать на спусковой крючок…

Я задержала дыхание, ожидая приговора.

— Ладно. Не обещаю ответить, но попробуй. Мне с тобой было весело временами, так что я должен тебе хотя бы эту малость.

Я попыталась проигнорировать слова «было весело» и быстро спросила:

— Почему ты убил Крюкова? Это приказ Федоткина или у тебя были свои мотивы?

— Я не пешка, это ясно? — со смехотворном в данном случае себялюбием заявил он. — Конечно, были свои мотивы. Но придется тебя разочаровать, ответ будет слишком длинным, а мне жалко времени. — Катерина тем временем бесшумно приближалась, подняв над головой дубину, но я уже не очень-то за нее болела: попадет она по мячу, не попадет — мне стало все равно. «Было весело» все же добралось до моей души и отравило в ней крохотные остатки жизнелюбия. Тот мир, в котором я жила, рухнул, а другого мне, пожалуй, и не надо. — Так что, — он напоследок подарил мне свою коронную улыбку, словно какой-то психопат, которому и дела нет до чужой жизни, — ты никогда не узнаешь.

Николай приготовился стрелять, но тут разом произошло несколько событий: где-то совсем близко завизжала сирена полицейской машины; Хрякин резко обернулся и увидел Катю, опускающую ему на голову бейсбольную биту; он машинально нажал на спусковой крючок, но удар по затылку пришелся раньше, убийца пошатнулся, изменив направление ствола, а вместе с тем и траекторию полета пули, которая заместо намеченной цели, то бишь меня, настигла сиденье старого, пыльного дивана, что и спасло мне жизнь. Пошатавшись еще немного будто бы в раздумьях — падать или не падать, Хрякин все же отключился, грохнувшись навзничь на стертый линолеум. Пронаблюдав эту картину, я посоветовала себе чуть-чуть расслабиться, в результате чего последовала примеру бывшего возлюбленного, также лишившись чувств.

Глава 19

Так я попала в дурдом. Вернее, не совсем в дурдом, а всего лишь в неврологический корпус нашей районной городской больницы с диагнозом посттравматический синдром и нервное расстройство или что-то в этом духе.

Каково же было мое удивление, когда встретила здесь, в этом месте, знакомого. Нет, не Наполеона какого-нибудь и не Тутанхамона, а обычного сумасшедшего, жившего ранее в той коммунальной квартире, где Грачевы одно время хотели купить комнату, ну тот, что из окна выпрыгивал. В лицо я его, естественно, не знала, зато узнала по повадкам и по загипсованной ноге, а бабка одна — соседка по койке — заложила, что за те два дня, что здесь провел, он уже совершил пять попыток выброситься, одна из них увенчалась-таки успехом, и теперь бедняга не может ходить. Это может показаться странным, но псих отдыхал от жизни в моей палате: в мужском отсеке шел ремонт, поэтому все комнаты для пациентов были смешанными и переполненными. Разговорившись с парнем — его койка была сразу за бабкиной, — я могла резюмировать, что у нас много общего, я, например, тоже люблю летать, правда, во сне, но это уже мелочи. Короче, с парнем этим (как его зовут, он не знает или не помнит, так что для себя я окрестила его Попрыгунчиком) мы стали закадычными друзьями. Даже когда его пытались перевести в травму, он отказался. Обосновал это тем, что без меня ему будет скучно, но я думаю, разгадка проще: травма выше, а в больнице нет лифта, и прыгать по лестнице с загипсованной ногой ему не улыбалось.

Честно говоря, я ожидала встретить здесь еще одного человека, но, видимо, никто, кроме нас, пока не обратил внимание на его безобидное увлечение Людьми Света и Детьми Тьмы. Впрочем, он вполне уже может находиться в более серьезном учреждении, откуда так быстро не выписывают…

На третий день заключения наконец-то было разрешено пускать ко мне посетителей. Первыми, конечно, явились потрясенные произошедшим родители, но мне было больно их видеть, я старательно прятала взгляд, не решаясь посмотреть им в глаза (если бы тогда послушалась папу с мамой, может, ничего бы и не случилось), поэтому плодотворной беседы не вышло. Да и потом, несмотря на разрешение главврача, я все еще никого не хотела видеть. Единственное, что не давало мне расклеиться и удерживало кое-какой интерес к жизни, — это неудовлетворенное любопытство: очень хотелось знать в подробностях, как это все произошло, я имею в виду эти убийства. Поэтому, когда родителей сменила Катя, устроившись на одиноком стульчике для посетителей, я немного взбодрилась.

— Ну как ты? — выкладывая перед моим носом целый пакет апельсинов, поинтересовалась она моим здоровьем.

— Как ты догадалась? — тут же повернула я разговор в нужную сторону, не отвечая на ее вопрос. — Да еще так вовремя.

— Хорошо. — Катерина сложила ручки на коленях, точно послушная ученица. — В тот день с утра я позвонила знакомым в ГИБДД, чтобы выяснить… То есть не совсем моим знакомым, а знакомым Женьки Логинова. Узнав, что я влезла в историю, он принялся названивать и помощь предлагать, прикинь? — Катька зарделась, но я была не в состоянии радоваться за женское счастье подруги, она быстро это поняла и затараторила: — Это не важно. В общем, мы вместе поехали, я назвала день и время похищения, и по записям камер недалеко от парка мы смогли засечь этот автомобиль. Это были белые «Жигули», если ты помнишь. Одна цифра на номерах была заляпана грязью, по всей видимости специально, но когда нам высветили список всех возможных владельцев, я узрела там знакомую фамилию — Заревич. Ты же мне рассказывала, что Хрякин приехал к другу на озеро. Совпадение было странным. Я попросила проверить его. Выяснилось, что это дед восьмидесяти с лишним лет, умерший пару месяцев назад. Короче, этот дурак взял авто почившего дедушки на такое мероприятие. Впрочем, номер они все ж таки слегка спрятали, и если бы твой Хрякин не назвал фамилию…

— Он не мой, — ледяным тоном сказала я.

— Да… Извини. Теперь этот Заревич стоит на том, что машину угнали, и ее ни живую, ни мертвую пока действительно не нашли. Хорошо, что на одной из камер видно его лицо, думаю, не отвертится. Других двоих пока не нашли, но я дала отличные приметы — картавый и шепелявый, не думаю, что в его окружении таких полно. — Так как я молчала, Катя отпила из бутылочки, которую принесла с собой, чтобы дать связкам отдохнуть, и продолжила: — Узнав это все и написав наконец заявление о похищении, я кинулась тебе звонить, а телефон отключен. Прихожу — бац! — мать твоя говорит, ты у меня. Но я-то дома побывала уже, и никто меня не ждал, а Марго сказала, за это время никто не приходил. Короче, я провела расследование. Твой бездомный видел, как ты в такси садилась. За тобой такого не водится, такси — довольно дорогое удовольствие, когда имеется альтернатива в виде общественного транспорта. Вывод: едешь ты куда-то, где автобусы не частые гости. Куда-то за город, короче. Звоню Наташке, чтоб узнать, где находится Хрякин, и оказывается, он действительно на даче. Выясняю адрес. Затем звоню Бориске, рассказываю, он вызывает ментов, ему как раз пришли результаты какой-то экспертизы, показавшиеся подозрительными, но я-то никогда ни на кого не надеюсь, ты же знаешь! Бросаю разговор с Бориской и звоню однокурснику с машиной… В общем, сперва хотела Жене позвонить, но подумала, что он потом расскажет Паше, и Паша будет знать, что ты… Ну, с этим… — Я никак не показала, что мне все понятно, но Катя сама догнала и отмахнулась: — Не важно, короче, с однокурсником приехали, но ты же знаешь мужиков, Логинов бы, думаю, не струсил, а этот… — фыркнула Любимова, демонстрируя степень презрения к девяносто пяти процентам мужского населения. Она росла без отца, который их бросил, когда она была совсем маленькой, так что имеет право. — В общем, парень этот увлекается бейсболом, что в итоге нас и выручило. А сам он остался в машине.

— Понятно. — Я вздохнула с грустью и уставилась на свои ладони. — Хотелось бы знать и прочие детали.

— Ну с этим к Акунинскому… Однако кое-какую загадку я все же распутала. Треклятый браслет! Для этого провела с Юрочкиной конфиденциальную беседу, в ходе которой установились следующие факты: Ангелина, оказывается, училась с Крюковым в одной школе. Они тогда не дружили, но на вечере встреч разговорились, Крюков богат, Ангелина успешна, сама понимаешь. Остальные, кто пришел, сплошь охранники и кассиры. Это поспособствовало их дальнейшему общению, и именно Александр познакомил ее со своим братом. Юрочкина стала Юрочкиной, а Крюков нашел себе друга женского пола, помогающего ему разобраться с мотивами бабских поступков. Разумеется, Ангелина о любовнице знала, потому она благосклонно относилась к Наталье — здесь и сочувствие, и чувство вины, и чисто женская солидарность. И вот он попросил подругу выбрать подарок для любовницы. Что ей оставалось делать? Александр все же был ей ближе, чем Наталья. То есть Колесникова не крала браслет, он покупался для нее.

— Ясно.

Катерина наверняка надеялась получить похвалу за проделанную работу, но у меня не было на это душевных сил. Она это почувствовала и, чмокнув меня в щеку, быстро покинула палату.

— Что, Юль, досталось тебе от нашего брата? — сострадательно поинтересовался слышавший весь разговор Попрыгунчик, как только за Катей закрылась дверь. Надо ж, помнит хоть, к какому полу он относится.

— Да так, — неопределенно отмахнулась я.

— Ну ничего, вот выпишут нас, и я возьму тебя с собой на Марс.

— Лучше на Венеру, — предложила я.

— Почему?

— Там теплее. Ближе к Солнцу.

На следующий день меня посетил тот, кого я менее всего рассчитывала увидеть, но более всего увидеть хотела, — Акунинский Борис Николаевич. Тихо сев на стул, он справился о моем самочувствии, но вместо ответа я удивленно воскликнула:

— Вы — здесь? Но почему? — Интерес к жизни стал расти как грибы после дождя.

— Ой, твоя подруга просто с ума меня свела настойчивыми звонками, мол, сходите к Юле, и я решил сдаться, лишь бы от нее избавиться, — неловко хихикнул следователь, затем посерьезнел и тяжко вздохнул. — Юля, я ведь не просто так встал на этот путь.

— На какой? — моргнула я.

— Путь поимки злодеев. У меня была сестра… Возрастом как ты сейчас, ну а я был на два года моложе. Вот… Тоже связалась с одним. Бандитом. Только для нее это закончилось еще хуже. Теперь, чтобы поговорить с ней, приходится идти на кладбище. В тот самый миг, когда ее не стало, я и выбрал себе будущую профессию. Боль от утраты все еще здесь, — он стукнул себя по груди, — но, когда я отправляю плохих парней за решетку, она чуток притупляется. А ты… — Я подняла на него взор, и заметила, что он ласково и пристально изучает мое лицо. — Ты сильно похожа на нее, и не только внешне. Я какую-то… не знаю… непонятную нежность к тебе испытываю… Так что давай договоримся, я удовлетворю твое любопытство, а ты пообещаешь больше никогда не связываться с такими парнями, как Николай Хрякин.

«Как будто я могу их различать, — подумалось мне, — „такие, как Николай Хрякин“ хорошо умеют маскироваться». Но тем не менее кивнула. Какого-то неопределенного «потом» для меня просто не существовало, было только «сейчас», и это «сейчас» требовало знать истину.

Детство у Николая Анатольевича Хрякина было не сказать чтобы очень хорошим. Семья Хрякиных жила бедно, в отличие от состоятельных Крюковых, живших в том же подъезде, что и поспособствовало возникновению мальчишеской дружбы. Сколько себя помнил, Николай всегда завидовал по-черному приятелю, у семьи которого даже во времена застоя было все, ведь отец частенько выезжал за границу в командировки. Саша делал только хуже, делясь с другом игрушками и заграничными лакомствами. Это рассматривалось не как щедрость, а как хвастовство и желание унизить.

С детства Коля мечтал стать актером (уж кому, как не мне, знать, что у него явно имеется к этому расположенность) и после школы пробовался и во ВГИК, и в Щукинское, но, не имея ни блата, ни денег, пройти громадный конкурс просто-таки нереально. Крюковы, воспользовавшись связями, пропихнули его в Академию управления, где на тот момент учился Александр. Опять подачки! Опять чувство, что ты кому-то обязан! Опять унижение! Для самовлюбленного Хрякина это был удар по достоинству.

Проходит время, Николай получает диплом, но хорошей работы не находит. И снова Крюков приходит на выручку, устраивая друга в банк, где работал сам. Когда Александр создает собственное предприятие, опять же берет Хрякина заместителем. Через некоторое время тот узнает, что банк помышляет обманными махинациями с вкладчиками. К примеру, Вася подписал контракт, не читая мелкий шрифт, где было указано, что проценты по кредиту растут ежемесячно и что в качестве залога он оставляет свою квартиру. Когда Вася, не заметивший этот пункт, просрочил платежи и долг стал огромным, у него забрали квартиру, выселив в коммуналку. Бардо был настолько убит этим событием, что у него опустились руки, он стал прикладываться к бутылке, и в итоге пропил комнату и оказался на улице. Так что в прямом смысле банк не сделал его бомжом, и Николай тут не врал, но все-таки они сломали Василия как личность своими полулегальными уловками, из-за чего он и стал таким. Так вот, Хрякин, узнав про эти схемы, относился к ним нормально, а вот Юрочкин был категорически против, но все же место зама отбивало охоту поднять настоящий бунт.

Одновременно с этими событиями Колька вливается в бандитскую группировку под предводительством так называемого Дудки — погоняло Федоткина (следователь предполагает, что Федоткин специально свел с ним знакомство, а сам Хрякин думает, что просто неудачно выбрал любимый бар, где вся эта шушера тусуется). Кстати, в ресторане за тем столиком, к которому подошел Хрякин, сидел Заревич (уже третий) — права рука Федоткина и дядя Макса Заревича — парня, что нас похитил. Коля спрашивал тогда про воскресенье — по этим дням обычно представители сего мафиозного клана собираются в коттедже Заревичей и за игрой в бильярд обсуждают дела. Коля надеялся, что ему там попадется Макс и он ему выскажет за сломанную дверь, но тот испугался и пропал. А Хрякину после похищения звонил другой дружок, и поэтому он знал, что к назначенному времени я успею (то есть он сомневался, что поеду, но должен был за мной приехать, иначе бы это вызвало подозрения).

Так вот, Федоткин приплачивал Нику, чтобы тот следил за Крюковым, потому что тот слишком быстро стал успешным. Он видел в нем соперника. А Колька хотел занять пост директора и в принципе владеть банком, поэтому предложил Дудке завладеть бизнесом, подтолкнув Крюкова к заключению контракта, на первый взгляд, взаимовыгодного, однако впоследствии «Тэмпо» достался бы Федоткину (мне рассказывал об этом в ресторане Хрякин, только на самом деле это была его идея, а не Федоткина). Крюков, однако, лыком не шит и понял, что это какая-то лажа, а вот Георгий не такой умный, и Хрякин был уверен, что его-то он уломает. Только надо избавиться от лучшего друга. Тем более, когда уже обещал Федоткину бизнес конкурента, а с мафиози шутки плохи. Это был его первый мотив.

Сам же Александр, чувствуя вину оттого, что контрольный пакет акций он отписал сводному брату, а не лучшему другу, добавил к основным пунктам завещания, о которых я уже знала, следующее: в случае смерти Натальи Крюковой или ее заключения в места лишения свободы за какое-либо тяжкое преступление все имущество, включая баснословное тетушкино наследство, получает… Николай Анатольевич Хрякин. Притом имел неосторожность как-то раз по пьянке об этом Кольке сообщить. О самом наследстве супруги тоже болтали направо и налево. Это был его второй мотив. Надо убить друга и сделать так, чтобы обвинили его жену! Все просто! Наконец-то настанет черед справедливости: Хрякин получит банк, деньги Александра и благосклонность Федоткина. Николай все еще конкурировал с другом, хоть тот в его фантазии был уже мертв. Маленький мальчик внутри Коли все еще отчаянно комплексовал, решал за него, что делать, что думать, чего желать…

Итак, узнав, что Александр едет в деревню, Хрякин выждал время (насчет факса он мне наврал) и поехал следом. Выйдя из укрытия на сигнал автомобиля, Крюков садится в машину. Коля везет его подальше, к кустам и просит выйти по надуманному предлогу, а там уже Крюков получает нож в спину от дорогого друга (и фигурально выражаясь, и буквально). Затем Хрякин, будучи в перчатках, достает из кармана заблаговременно выкраденный у Натальи шарф с ее потожировыми следами, пачкает его кровью убитого и развешивает на близрастущем кусте: как актер не по профессии, но по призванию, он знает, насколько важную роль играют декорации. Все выглядит так, словно Крюков, получив от супруги нож в спину, вначале пошатнулся, завалившись на убийцу (и в этот момент она испачкала кровью шарф), сама Наташа приседает под его весом, цепляясь шарфиком за куст, затем резко убегает, оставив улику на ветвях. Конец истории. Но любовница Крюкова нашла место преступления первой и забрала сразу две улики: и шарф, оставленный Николаем специально, и портмоне, которое он выронил случайно, устраивая декорации. Вот такая ирония: подарок Хрякину от Крюкова в итоге помог обличить в Хрякине убийцу Крюкова. Есть в этом что-то кармическое.

Еще одна неудача Хрякина в том, что Наталья как раз постирала шарфик перед тем, как он его украл. Он делал все в перчатках, но, видимо, из-за аллергии на порошок, чихнул на него, так что следов Хрякина на нем оказалось даже больше, чем самой владелицы. И это в итоге насторожило Бориса. А тут Катькин звонок…

Следователь наконец замолчал. Однако вопросы остались.

— Но для чего ему была нужна я?

Борис Николаевич нахмурился, вздохнул и, постучав мне по коленке ради придания моему организму бодрости, нехотя ответил:

— Ты помнишь ваши первые две встречи? Сначала возле трупа, когда он вернулся поискать портмоне, а затем увидел тебя выходящей от следователя. Что бы ты делала на его месте?

Я попробовала судить объективно.

— Я бы постаралась выяснить, что этот человек видел и что сказал следователю.

— А если бы ты знала, что человек постоянно захаживает к этому следователю, по поводу и без? И если бы тебе нужно было, чтобы некая вещь из квартиры убитой оказалась в руках следствия, а другая вещь — наоборот, вернулась к тебе?

Я пропустила мимо ушей слова «по поводу и без» и послушно произнесла:

— Тогда втерлась бы в доверие и попыталась бы через этого человека передать следователю улику, указывающую, что убийца — Наташа, а заодно постаралась бы убедить этого человека найти вторую вещь в этой квартире и отдать ее мне.

— Вот, ты сама ответила на свой вопрос. Такие у него и были замыслы, — ответили мне, а я вздрогнула всем телом. Боже, до чего ж хитер и ловок! Какой блестящий актер и манипулятор! Я верила ему! Я проглотила все наживки с невероятным аппетитом! Я делала все, чего он хотел! Я ведь и в самом деле пришла в итоге к заключению, что убийца — вдова, и если бы не подвал… — Но вы с Катериной зашли слишком далеко, и, так как он подозревал тебя в двойной игре, он решил немного вас попугать и заодно вытащить из вас все, что вы узнали. Эти же парни пугали вдову насчет якобы долга, который она должна вернуть. Это было сделано ради запасного варианта. Если бы Наташу не посадили, Хрякин проявил бы себя героем, спас вдову от бандитов и женил бы на себе, а потом произошел бы какой-нибудь несчастный случай, чтобы Николай мог обладать наследством.

— Эти парни, где они работают? Их нашли?

Следователь кивнул.

— Они работают охранниками в банке «Филлиат». Благодаря твоей подруге их нашли.

Кое-что прояснилось.

— Понятно теперь, зачем он привез меня в этот банк. Он хотел, чтобы я засветилась на их камере, чтобы его друзья знали, кого похищать. Меня нет в социальных сетях, а ему нужны были изображения со мной.

— Они работали в тот день?

— Нет, была не их смена, они бы не стали так подставляться. Но запись-то сохранилась. Я долго ждала его в машине, но он знал, что рано или поздно я не вытерплю и зайду. Как только я подошла к охране, он появился.

— Что ж, он мастер по таким сложным схемам, все может быть.

— Я уверена в этом. — Я отвернулась, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Нет, нужно сдержаться, он не стоит того. — Он убил Колесникову, значит, был в квартире, почему не нашел портмоне? Зачем меня посылать?

— Отправив тебя на встречу, он проследил за ней, чтобы знать, где она живет. — «Вот оно что, — подумала я. — Ни у какого „АШАНа“ он меня не ждал. Потому и спросил первый, где я ждала его, чтобы назвать другой магазин!» Следователь тем временем продолжал: — Потом навестил ее ночью. Сейчас клянется, что не хотел убивать, а просто договориться, но она возвращать портмоне не собиралась и лишилась жизни. Но бумажник он либо не нашел, либо его спугнули, либо боялся, что кто-то увидел ее полет из окна, короче, взял запасные ключи из ее квартиры и убежал.

— Не нашел, — вздохнула я, вспоминая, как он говорил, что только женщина найдет то, что спрятала другая женщина.

— Ну вот, и нашлось тебе еще одно применение.

— Не говорите так. Как будто я вещь.

— Милая, ты для него и была вещью. Так что побыстрее выброси все это из головы и возвращайся к жизни.

— Ага, — сказала я, хотя хотелось крикнуть: «Вам-то легко говорить! Не ваше сердце выложили перед входной дверью и вытирали об него ноги, когда вздумается!» — Что, по его мнению, я нашла у него в кабинете? — Я имела в виду его фразу «Как ты догадалась?». Этот вопрос мешал мне спать по ночам.

— В ящике его стола была папка с документами по новому банку, в том числе устав. Федоткин велел ему подготовить. В уставе было прописано имя Хрякина как директора, а в договоре указывалось, что «РиалитиБанк» станет дочернем предприятием «Филлиата». Прочитав, ты бы сразу все поняла. Плюс к тому альбомы с фотографиями, где трое похитителей отмечают какой-то праздник вместе с твоим возлюбленным, были разбросаны по всей комнате. Ты что, правда не обратила на них внимания, когда искала свою морковку?

— Картошку, — тихо поправила я. — Я искала картошку. И я не смотрела все альбомы, я видела только ту фотографию, которая выпала из одного из них.

Пользуясь кусочком свободного от диалогов времени, я стала думать о нас с Николаем, никак не желая верить в то, что «нас» уже нет. Воспоминания одно за другим проносились в голове, отзываясь острой болью.

После похорон в машине. «О чем с тобой беседовал Акунинский? — как будто бы невзначай спросил он. — Видишь ли, я начал что-то вроде собственного независимого расследования». И ради всего-то одного вопроса он терпел мое присутствие! С ума сойти! Мне его даже жалко.

На озере. «Я боюсь. Я ведь никого не убивал. Ты мне веришь?» На озере… Я никогда не забуду… И он ведь спал мою жизнь! «Потому что ты еще не выполнила свою функцию!» — ответил внутренний голос.

Ну актер! А я-то верила, что он меня любит, представляла нашу свадьбу. Приглашения с голубками. Или все же с сердечками? И как все-таки зовут его маму?…

Вспомнив все это, я зло рассмеялась.

— Юленька, что случилось? — испугался Борис Николаевич.

Сквозь смех пополам со слезами я проговорила в ответ:

— Обманули дурака на четыре кулака!

Эпилог

Я извинилась перед родителями, Катькой и Владимиром Павловичем за то, что не верила им. Перед последним даже дважды: второй раз наедине, за то, как обошлась с его чувствами, сейчас-то я знаю не понаслышке, что это такое. Он великодушно простил меня, и теперь в нашем доме Вова (определение «бритый» немедленно отпало) частый гость. А сама я частый гость у Наташи, она ведь просила не забывать ее. Да и чувство вины дает о себе знать: как я могла заподозрить такого чистого человека бог знает в чем?

Грачевы и Бардо подали иск в суд. Скоро начнется тяжелейшее разбирательство с банком «Тэмпо» и его нынешним владельцем Юрочкиным. Мне его по-человечески жаль, ведь он был против этих дел. Но, думаю, банку не о чем беспокоиться: Федоткин так просто будущий «Риалити» в обиду не даст.

Я встала и подошла к окну. Сегодня была отличная погода: жара, солнце, голубое-голубое небо. Начало июня. Однако мое настроение, контрастируя с видом из окна, было мрачнее рассказов Лавкрафта. Жизнь потеряла всякий смысл и совсем не радует, сердце разбито раз и навсегда, на душе пустота, будто вместо нее одна сплошная черная дыра. Кажусь сама себе несмышленым ребенком, обманутым, обведенным вокруг пальца подлым, умным, взрослым дядей, который, наигравшись вдоволь, бросил на произвол судьбы.

Одно неясно: высокий мужчина, приходивший к Колесниковой, безусловно, Колька, но что же за женщина там была после него? Темноволосая, пониже меня ростом… Я посмотрела на антресоли, на которых пылилась невостребованная никем после меня черная бейсболка, затем перевела взгляд на валявшиеся в углу Катькины босоножки, делавшие меня сантиметров на десять выше, в которых я и ходила к Козенко, и ахнула:

— Боже, так это ж… это ж… была я!

В это же время, в другом городе

— Слава богу! Почему так долго? — встретила отца кинувшаяся на звук открываемой двери молодая девушка. Взгляд ее переместился с лица мужчины на его руки, сжимавшие грязный, болотного цвета мешок, в котором по очертаниям угадывалось что-то узкое, длинное и тяжелое. — Что это?

Мужчина прошел в прихожую и вытер пот со лба.

— Да так, одна штука…

— Где ты был? — испуганно спросила дочь. — Ты говорил, что поедешь на дачу!

— Там я тоже был. И не только там.

Мужчина устало облокотился на стену. Для следующей миссии нужно было немного передохнуть.

— Что значит — не только? Где еще ты был? И что в мешке? — продолжала пугаться девушка. «Что же стало с тобой, отец? Что с тобой произошло после смерти мамы? — гадала она про себя. — Что ты успел натворить?»

— А был я там, куда повела меня Судьба. Она дала мне шанс. Показала дорогу.

— Какой шанс? Какая дорога, о чем ты?

— Шанс начать новую жизнь. Полезную жизнь. Что я делал до этого? Ходил в детский сад, учился в школе, в техникуме. Женился. Затем заочно окончил институт, открыл собственное дело. Но я работал не потому, что хотел быть полезным миру, а потому, что хотел много денег. Единственное, что я дал этой жизни, — тебя. Ты истинная созидательница, от тебя Земля увидит только добро.

— Ты говоришь загадками. Как понять «что я дал этой жизни»? Что ты можешь ей дать и почему ты должен что-то давать? Я не понимаю!

— Я тоже не понимал. Пока мне не явилось Прозрение. Вися в петле под потолком, я думал о том, как же эта жизнь несправедлива ко мне. Как же она могла отнять у меня самое дорогое, и почему же она мне никогда ничего не давала. Всего и всегда я добивался сам. А потом я подумал: а почему это она мне должна что-то давать? А что дал ей я? После того как я это осознал, все встало на свои места.

— Папа, ты слишком увлекся в последнее время философскими книжками… — нахмурилась девушка. — Разувайся, пойдем обедать.

— Нет, ты послушай сперва. Вот помнишь, твою подругу недавно изнасиловал парень, ну тот, что в нашем доме живет. — Дочь мрачно кинула, мол, как же можно такое забыть, конечно, помню. — И его не наказали. Отец у него депутат, понимаешь? Запретил ему за это телик смотреть месяц. А девчонка в больницу угодила, на пацанов теперь смотреть не может. Зло. Кругом одно зло. Так вот, я обдумывал, в чем мое предназначение. То, что я предприниматель, не спасло нашу маму от смерти. И не спасло твою подругу от позора и боли. Теперь ты понимаешь? Я должен бороться со Злом. Это будет моим вкладом в этот мир, — высказав этот эмоциональный монолог, мужчина приободрился и встал прямо, оставив стену в покое. Наконец-то он почувствовал, что в нем отрылось второе дыхание. Вторая жизнь, которая будет чего-то стоить, взамен той, прошлой, никчемной, не приносящей миру пользы.

— Ты? Один? Это как Чип и Дейл, что ли? — Девушке сразу вспомнился детский мультсериал и захотелось смеяться. Он что, серьезно?

Отец осторожно улыбнулся. Осторожно — потому что открыто улыбаться он разучился, когда узнал, что его жена покинула эту жизнь. Да и вообще, с этого момента он — серьезный человек, следующий своему предназначению, какие тут могут быть смешки?

— Что-то вроде того, — ответил он и стянул чехол с ружья. Дочь с ужасом вскрикнула. — Не пугайся, это всего лишь мой напарник. Не думала ли ты, что я в самом деле выйду на борьбу со Злом в одиночку? — Мужчина перезарядил оружие, закинул его за спину и снова отрыл дверь, выходя за порог.

Дочь смотрела на отца с неописуемым страхом в глазах, не в силах понять, на что способен ее родитель с оружием в руках, а на что — нет, и думая, что же делать в случае, если окажется все-таки, что то, на что он способен, много больше того, на что он не способен. В ту секунду она не могла осознать, что ее отец — самый счастливый человек на свете. Ведь он нашел свое предназначение. Он — Каратель.

Замешкавшись на лестничной клетке, мужчина, что-то вспомнив, вернулся на порог квартиры.

— Кстати, тот сосед, о котором я тебе напомнил… — Он снял ружье с плеча и бережно перехватил его руками. — Ты случайно не знаешь, в какой квартире он живет?…

2002, 2005, 2007, 2012, 2013, 2017, 2019

Content

Маргарита Малинина
На четыре кулака

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог