Парусник № 25 и другие рассказы

Джек Вэнс

Переводчик Александр Фет

Дизайнер обложки Yvonne Less

© Джек Вэнс, 2018

© Александр Фет, перевод, 2018

© Yvonne Less, дизайн обложки, 2018

ISBN 978-5-4493-6029-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПЛАНЕТА ЧЕРНОЙ ПЫЛИ

Примерно через час после начала полувахты капитан Крид поднялся в рубку управления грузового звездолета «Персей», подошел к иллюминатору и сосредоточил взгляд на кроваво-красной звезде, горевшей чуть левее заданного курса.

Небольшая безымянная звезда в хвосте созвездия Змеи, она осталась в стороне от обычных космических трасс. Маршрут Земля – Расалаг пролегал с одной стороны, Дельта Орла находилась далеко по другую сторону, а до межсекторной трассы Дельта Орла – Сабик оставалось еще не меньше светового полугода.

Погруженный в раздумье, капитан Крид стоял и смотрел на маленькую красную звезду – коренастый человек с брюшком, спокойной бледной физиономией и тщательно подстриженной угольно-черной бородой. Он переутомился – о этом свидетельствовали темные круги под его безжизненными, лишенными какого-либо выражения черными глазами. На капитане был строгий черный костюм, его тщательно начищенные сапоги отливали глянцем, а о своих холеных белых руках он явно заботился не меньше, чем о сапогах.

Капитан Крид повелевал не только «Персеем». Вместе с братом-партнером он владел синдикатом с впечатляющим слух названием – транспортной компанией «Европа—Арктур».

Главное управление синдиката, однако, занимало одну грязноватую комнату в старой Сомарсианской Башне в Тране, причем единственным активом компании являлся звездолет «Персей» как таковой – если не считать ожидаемой прибыли от продажи партии ароматических масел, загруженную капитаном Кридом на планете звезды Маквэнна в секторе Змееносца.

«Персей» никак нельзя было назвать имуществом более ценным, чем содержимое его трюма. Это был старый, медлительный, покрытый вмятинами от ударов метеоритов космический корабль, способный взять на борт не больше 600 тонн груза.

Другое дело груз – бутыль за бутылью, фляга за флягой редкостных душистых эссенций: экстракт из бутонов сиранга, елей звездных маков, эфирное масло зеленых орхидей, мускус из давленых майанских мушек, дистиллят синего кустарника Маквэнна – экзотические жидкости, собранные буквально по капле клубняками c планеты Маквэнна! И капитан Крид был чрезвычайно раздражен, когда оценщик отказался оформить страховой полис на более чем восемьдесят миллионов долларов, яростно возражая против того, чтобы сумма страхования превышала себестоимость груза.

Пока Крид попыхивал сигарой в рубке управления, к нему присоединился первый помощник Блэйн: высокий и сухощавый, а также – если не считать редких черных волосков – лысый, как яйцо. Блэйн отличался длинным остроконечным носом и ртом, постоянно искривленным язвительной усмешкой. Его торопливая, слишком откровенная манера выражаться нередко смущала осторожного и разборчивого капитана Крида.

«Дело в шляпе! – объявил Блэйн. – Осталось подождать минут десять…» Нахмурившись и кивнув головой в сторону, Крид заставил его замолчать – только теперь Блэйн заметил, что они не одни. Впереди, у пульта управления, стоял молодой человек с решительной физиономией и пронзительными голубыми глазами – Холдерлин, второй помощник и навигатор.

На Холдерлине были только свободные потрепанные штаны; багровое сияние приближавшейся звезды придавало его торсу дьявольский красный оттенок, а лицо превращало в подобие огненно-мрачной маски. Капитан и первый помощник настороженно смотрели на него, как две хищные птицы – то, что они видели, не слишком их успокоило.

Через несколько секунд капитан Крид притворно-добродушно произнес: «Скорее всего, вы ошиблись, мистер Блэйн. Период колебаний светимости такой переменной звезды продолжительнее и равномернее. Думаю, что вы сами в этом убедитесь, проверив результаты своих наблюдений».

Блэйн бросил еще один быстрый взгляд на Холдерлина и, пробурчав что-то невразумительное, направился в двигательный отсек.

Крид подошел к пульту управления: «Поверните градусов на пять ближе к звезде, мистер Холдерлин. Мы слегка отклонились от курса – притяжение звезды его откорректирует».

Холдерлин удивленно покосился на капитана, но выполнил указание, не сказав ни слова. «Крид дурака валяет!» – подумал Холдерлин. Корабль уже находился в зоне сильного притяжения. Неужели его надеялись провести на такой мякине? За кого они его принимали?

Даже ребенок уже догадался бы о том, что происходило на борту «Персея». Сначала, еще в Порфирии, космопорте планеты Маквэнна, капитан Крид беспричинно уволил радиста и обоих бортмехаников.

В этом не было бы ничего особенного, если бы капитан подыскал им замену. Таким образом, помимо капитана, Блэйна и Холдерлина, на борту оставался только один астронавт – Фарджорам, полусумасшедший кок-каллистянин.

После того, как они вылетели из Порфирии, Холдерлин несколько раз заставал Блэйна и Крида в радиорубке. Позже, просматривая записи автоматического регистратора, он не нашел никаких следов переговоров.

Дней пять тому назад, когда закончилась его смена и он должен был спать, Холдерлин заметил, выходя из своей тесной каюты, что люк, ведущий в правобортную спасательную шлюпку, открыли настежь. Они ничего никому об этом не сказал, но позже, когда Блэйн и Крид заснули, проверил обе шлюпки – левобортную и правобортную – и обнаружил, что в правобортной почти не осталось горючего, и что радиопередатчик в ней был сломан.

Левобортную шлюпку, однако, до отказа заправили горючим и снабдили запасом провизии. Поэтому Холдерлин потихоньку заправил правобортную шлюпку, а затем, поразмышляв, припрятал в ней еще несколько канистр с горючим.

А теперь Блэйн прибежал к капитану и выпалил то, чего Холдерлину слышать не полагалось, после чего Крид дал навигатору по меньшей мере странное указание держаться ближе к звезде. Широкоплечая фигура капитана загородила красное солнце, пылавшее в левой части иллюминатора; загорелое лицо следившего за ним Холдерлина сохраняло полностью бесстрастное выражение. Но при этом он лихорадочно пытался представить себе возможности и последствия возникшей ситуации. Роберту Холдерлину недавно исполнилось тридцать три года, но уже четырнадцать лет он провел в блужданиях по космосу – и, разумеется, давно научился заботиться о своем благополучии.

Корпус корабля едва заметно вздрогнул. Капитан Крид беззаботно оглянулся и снова устремил взор в космические просторы. Холдерлин ничего не сказал, но глаза его тревожно бегали.

Прошло несколько минут; Блэйн вернулся в рубку управления. Холдерлин почувствовал, хотя и не заметил, взгляд, которым обменялись капитан и его худощавый помощник.

«А! – сказал Крид. – Кажется, мы достаточно близко. Возьмите курс на десять градусов правее и включите автопилот».

Холдерлин задал новый курс. Он знал, что топливо подается к двигателям, но корабль не поворачивал.

«Судно не слушается, сэр!» – сказал Холдерлин.

«В чем дело? – воскликнул капитан Крид. – Мистер Блэйн! Проверьте рулевые двигатели! Корабль не меняет курс!»

«Крид не желает действовать слишком откровенно, – думал Холдерлин, – и поэтому заранее придумал такую хитрость. Или, может быть, он догадывается, что у меня в кармане пистолет». Блэйн убежал и почти сразу же вернулся, оскалив кривые губы волчьей усмешкой: «Рулевые двигатели сгорели, капитан. Дешевая футеровка, установленная на Ауреолисе, отказала».

Капитан Крид оторвал взгляд от яростно горевшего впереди маленького солнца и посмотрел сначала на Блэйна, потом на Холдерлина. В этот момент он рисковал всем своим состоянием, но выглядел странно безразличным, словно возможность катастрофы его нисколько не волновала. Но Крид всегда умел контролировать выражение своего бледного лица. Он отдал приказ, которого ожидал второй помощник: «Покинуть корабль! Мистер Блэйн, включите сирену! Мистер Холдерлин, найдите Фарджорама и ждите с ним у входа в правобортную шлюпку!»

Холдерлин пошел искать кока. Проходя мимо Блэйна, он заметил, что тот все еще не повернул большой красный рубильник аварийной сигнализации.

Через некоторое время капитан Крид и Блэйн присоединились к Холдерлину и коку, стоявшим на мостках, ведущих к шлюпкам.

«С кем я полечу, капитан – с вами или с мистером Блэйном?» – наивно спросил Холдерлин, как если бы не понял предыдущий приказ Крида – или намерен был не подчиниться. Блэйн с внезапной тревогой обернулся к капитану.

«Вам надлежит воспользоваться правобортной шлюпкой, мистер Холдерлин, – с медоточивой любезностью ответил капитан. – Я хотел бы, чтобы меня сопровождал мистер Блэйн». Он уже повернулся, чтобы залезть в левобортную шлюпку, но Холдерлин сделал шаг вперед и протянул ему лист бумаги, который носил с собой уже несколько дней.

«Одну минуту, сэр, если не возражаете! Так как я беру на себя ответственность за спасательную шлюпку, с тем, чтобы обеспечить мою безопасность – и безопасность кока – на тот случай, если шлюпка будет потеряна, не могли бы вы подписать это свидетельство о кораблекрушении?»

«Никто из нас не потеряется, мистер Холдерлин, – поглаживая черную бороду, отозвался капитан Крид. – Мистер Блэйн уже связался с патрульным крейсером, он всего в ста пятидесяти миллионах километров от нас».

«Тем не менее, капитан, насколько мне известно, „Астронавигационный кодекс“ требует, чтобы вы оформили такой документ».

Блэйн лукаво подтолкнул капитана локтем.

«Да, разумеется, мистер Холдерлин, мы обязаны соблюдать закон», – сказал Крид и подписал свидетельство. Без дальнейших церемоний он залез в спасательную шлюпку, и Блэйн последовал за ним.

«Отчаливайте, мистер Холдерлин! – прокричал через открытый люк капитан. – Мы подождем, пока вы не окажетесь на безопасном расстоянии».

Холдерлин обернулся. Кок исчез.

«Фарджорам! – позвал его Холдерлин. – Фарджорам!»

Холдерлин побежал снова искать его – пушистый маленький каллистянин скорчился на койке у себя в каюте; его красные глаза выпучились от ужаса, изо рта выступила пена.

«Пошли!» – ворчливо приказал Холдерлин.

Каллистянин лихорадочно лепетал, пуская пузыри: «Нет, нет! Не пойду в шлюпку! Только не в шлюпку! Уходи, уходи! Я останусь!»

Холдерлин вспомнил историю, которую ему рассказывали в космических портах – о том, как Фарджорам и восемь других астронавтов четыре месяца дрейфовали в спасательной шлюпке по Фенезийской Бездне. Когда их наконец подобрали, в шлюпке остались только Фарджорам и обглоданные кости его спутников. При мысли об этом даже видавший виды Холдерлин вздрогнул.

«Спешите! – донесся голос капитана Крида. – Мы скоро упадем на звезду!»

«Пошли! – Холдерлин грубо потянул за собой кока. – Если мы не улетим, нас убьют!»

Вместо ответа каллистянин выхватил длинный нож, судорожно воткнул его себе в глотку и упал к ногам Холдерлина. Навигатор вернулся к шлюпке один.

«Где Фарджорам?» – резко спросил Крид.

«Покончил с собой, сэр. Ножом».

«Хммф! Что ж, отправляйтесь в одиночку, – пробормотал капитан. – Встретимся в ста пятидесяти миллионах километров отсюда на линии между этой звездой и Дельтой Орла».

«Так точно, сэр!» – Холдерлин отдал честь, без лишних слов закрылся в шлюпке и отчалил.

Красное солнце было рядом, не еще не слишком близко. Не заправленную горючим шлюпку оно притянуло бы и обрекло на огненную гибель, но гравитация звезды не помешала бы другому звездолету подрулить к «Персею», пристегнуться к кольцам на носу и на корме и отбуксировать корабль на безопасное расстояние.

Через несколько секунд Холдерлин выключил двигатели – так, как если бы у него кончилось горючее. Его шлюпка постепенно удалялась от «Персея», якобы беспомощная в поле притяжения красной звезды. Вскоре левобортная шлюпка отчалила и стала ускоряться, но не в направлении Дельты Орла, а в обратную сторону – туда, откуда должен был прилететь чужой звездолет.

Холдерлин подождал несколько минут в тишине – на тот случай, если капитан Крид или Блэйн следили за ним в телескоп. Но времени оставалось мало. Пиратский корабль должен был скоро догнать «Персей»; перегрузив драгоценное содержимое трюма, сообщники капитана позволили бы старому звездолету сгореть в короне багрового солнца.

У Холдерлина были другие планы. Он убедился в том, что свидетельство, подписанное капитаном, осталось в целости и сохранности, решил, что прошло достаточно времени, включил двигатели и быстро подлетел обратно к «Персею».

Почти прикоснувшись носом спасательной шлюпки к носовому буксирному кольцу «Персея», он надел скафандр, выбрался в открытый космос и пристегнул шлюпку к звездолету. После этого, вернувшись в шлюпку, он потихоньку нарастил мощность двигателей и стал подталкивать «Персей», отводя его подальше от звезды.

Снова покинув шлюпку, он оттолкнулся от нее и пролетел в скафандре к входному люку «Персея». Оставив скафандр в шлюзе, он побежал в рубку управления и включил радар. Почти в тот же момент прозвучал сигнал сближения: другой корабль был уже близко – слишком близко для того, чтобы Холдерлин мог скрыться в единственном убежище, на которое он мог рассчитывать: на одинокой планете красной звезды.

Холдерлин нашел пиратский корабль и направил на него телескоп. Перед ним было огромное черное веретено с опоясанной кольцами обшивкой носа, широкими ребристыми дюзами и обтекаемой рубкой управления, едва выступавшей из корпуса. Холдерлин сразу распознал один из тяжело вооруженных кораблей, построенных земной корпорацией «Белизариус» для патрулирования пограничных областей в секторах Скорпиона и Стрельца.

Два года тому назад он работал на борту корабля того же класса и хорошо помнил, чтó случилось во время этого полета. В районе Фомальгаута им пришлось отбиваться, не останавливаясь, от клантлаланской «боевой сферы», и случайное попадание врага в главный генератор вывело земной звездолет из строя.

Только прибытие трех земных крейсеров предотвратило захват звездолета и продажу команды в рабство. Холдерлин попытался как можно точнее вспомнить, куда именно попал клантлаланский выстрел. Огненный луч вонзился в среднюю часть звездолета, непосредственно перед нижними дюзами главного двигателя. Луч проник через небольшое выпускное отверстие в массивной броне, обнаружив таким образом «ахиллесову пяту» в конструкции боевого корабля.

Холдерлин ждал, наблюдая за перемещением обтекаемого черного звездолета. Челнок, пристегнутый к носу «Персея», частично скрывался на теневой стороне – Холдерлин надеялся, что пираты заметят его не сразу.

Пиратский звездолет приближался с ленивой беспечностью – судя по всему, там еще никто ничего не подозревал. Когда Холдерлин прицелился, наводя на пиратов древнее лучевое орудие «Персея», его обычно неподвижное лицо поморщилось нервной усмешкой.

Все произошло быстро, просто и бесшумно, как во сне. Подобно гигантской мрачной акуле, пиратский звездолет проплывал над головой, и маленькое черное выпускное отверстие притягивало прицел лучевого орудия, как магнит.

Холдерлин нажал на курок – и громко рассмеялся, когда в том месте, где было выпускное отверстие, распахнулась большая дыра. Так же, как это случилось в бою с клантлаланами, огни в иллюминаторах черного звездолета погасли – погасли и огненные струи выхлопных дюз. Пиратский корабль больше не подавал признаков жизни, медленно вращаясь вокруг продольной оси от толчка, вызванного взрывом – огромный, беспомощный металлический труп.

Холдерлин подбежал к пульту управления. Он мог рассчитывать на то, что опасность исчезла по меньшей мере на несколько часов – такой задержки должно было быть достаточно, чтобы найти укрытие там, где пираты не смогли бы его найти. А если команда пиратского звездолета не запустит вспомогательный генератор достаточно быстро, им придется самим спасаться в шлюпках – красная звезда пылала все ближе.

Холдерлин включил двигатели и стал ускоряться к одинокой планете багрового солнца; спасательная шлюпка, пристегнутая к носу, нелепо торчала впереди под углом.

Через час планета выросла в иллюминаторе, и «Персей» начал погружаться в ее зеленоватую атмосферу. Для того, чтобы ускользнуть из поля зрения телескопов противника, Холдерлин обогнул планету, подталкивая носом корабля спасательную шлюпку.

Пользуясь собственным телескопом, он рассмотрел планету – мир примерно в два раза меньше Земли, иссеченный шрамами пропастей и отвесных утесов, перемежавшихся равнинами. Равнины эти, казалось, были заполнены черной пеной, при ближайшем рассмотрении оказавшейся ковром лиственной растительности.

В отчетливо зеленоватой атмосфере плыли огромные кучевые облака, окаймленные оранжевыми, золотистыми, красными и желтыми сполохами мрачного солнечного света.

Холдерлин направил медленно падающий «Персей» к основанию высокого черного горного хребта, где густой лес обещал быть надежным укрытием. Ему удалось в одиночку посадить корабль, не пользуясь отказавшими рулевыми двигателями – эпохальное достижение само по себе!

Два напряженных часа Холдерлин провел, сгорбившись в шлюпке и направляя нос «Персея» то в одну, то в другую сторону по мере того, как звездолет опускался на струях посадочных двигателей сквозь зеленый сумрак под огненными облаками.

Холдерлин взял с собой в шлюпку два длинных троса – один он привязал к рукоятке управления дросселем, чтобы у него была возможность снова подняться в небо, если поверхность оказалась бы слишком топкой или слишком неровной для посадки, а второй позволял ему выключить двигатели, когда корабль соприкоснется с надежной почвой.

«Персей» спускался, покачиваясь, в зеленом воздухе, и, наконец, с треском продавил кроны черных деревьев, остановившись на твердом грунте. Холдерлин дернул трос, отключавший двигатели, и ревущие дюзы замолкли. Холдерлин в изнеможении откинулся на спинку ковшеобразного сиденья.

Через несколько секунд он встрепенулся. Зеленая атмосфера выглядела нездоровой – снова забравшись в скафандр, он вернулся на борт «Персея».

Поворачивая верньеры радиоприемника, он не смог уловить никаких сигналов. Холдерлин проверил состав атмосферы анализатором Брэмли; как он и подозревал, местный воздух был ядовит. Тем не менее, в нем, судя по всему, не было раздражающих органические ткани газов, а содержание кислорода оказалось достаточно высоким.

Поэтому Холдерлин вставил в респиратор соответствующие фильтры и спрыгнул на поверхность планеты, чтобы осмотреть дюзы рулевых двигателей. Он тут же погрузился по колено в едва ощутимую, тончайшую черную пыль, напоминавшую сажу – здесь каждое дуновение воздуха поднимало вихри черного дыма.

С каждым шагом он вздымал облака этой пыли, оседавшей на одежде и проникавшей в ботинки. Холдерлин выругался. Он уже понимал, что ему предстояло провести много времени в грязи. Стараясь передвигать ноги как можно осторожнее, он приблизился к рулевым дюзам.

Состояние дюз одновременно обрадовало и огорчило его. Футеровка растрескалась, ее фрагменты отломились и застряли в выпускных горловинах. Электронные волокна сгорели, но опорные пластины из кристаллического телекса выглядели неповрежденными.

Металлические дюзы как таковые сохранились – не вздулись, не сморщились и не треснули; по всей видимости, индукционные обмотки не перегорели. Холдерлин предположил, что в каждой из дюз взорвался небольшой заряд ванзитрола.

Насколько он помнил, запасной футеровки на борту не было, но на всякий случай обыскал звездолет. Ничего не нашлось. Тем не менее, стандартная флотская печь для изготовления футеровки и запас флюса находились в положенных местах в соответствии со статьей 80 «Астронавигационного кодекса», предусмотренной в раннюю эпоху космической экспансии, когда сверхпрочная футеровка, не нуждавшаяся в замене, была еще неизвестна.

В те времена в любом звездолете хранились десятки запасных элементов футеровки – но они часто прогорали и растрескивались от жара и давления, и кораблю рано или поздно приходилось приземляться на подходящей планете и формовать дополнительный запас. Теперь Холдерлину нужно было найти слой чистой глины.

Грунт под ногами был покрыт толстым слоем черной пыли. Может быть, здесь можно было раскопать глину?

Размышляя о возможности починки двигателей, Холдерлин услышал в лесу тяжелые шаркающие шаги. Он тут же подбежал к входному люку и заскочил в него, понимая, что на незнакомой планете предусмотрительность и проворство обеспечивали безопасность лучше, чем лучемет или стальная броня.

Существо, издававшее шаркающие звуки, прошло рядом с кораблем – тощее и высокое, ростом метров пять, чем-то походившее на человека, но членистой структурой скорее напоминавшее паука. Его руки и ноги выглядели, как прутья, туго обтянутые зеленовато-черной кожей, а длинная морда покачивалась из стороны в сторону – казалось, рассеянно и бесцельно.

Под затылком существа вздымалась грива из пламенно-красных пучков, глаза выпучились, как молочно-белые шары, широкие уши настороженно расправились. Но тварь даже не удостоила «Персей» взглядом, не задержалась и не проявила никакого интереса к человеку.

«Эй! – закричал Холдерлин, снова спрыгнув на землю и размахивая руками. – Иди сюда!»

Тварь на мгновение остановилась, обернувшись к нему в красном полумраке леса, но тут же продолжила путь шаркающими шагами в прежнем направлении, поднимая черные облака пыли, и скрылась в темной чаще перистолистных деревьев.

Холдерлин вернулся к проблеме ремонта дюз. Он нуждался в запасе глины, достаточном для формования новой футеровки – требовалось не меньше ста пятидесяти или даже двухсот килограммов. Он взял в кладовой корабля лопату и стал раскапывать грунт.

Полчаса тяжелой работы не позволили обнаружить ничего, кроме горячей черной лестной подстилки. Чем глубже он копал, тем плотнее и жестче становились сплетения корней грибовидных деревьев. Холдерлин с отвращением отшвырнул лопату.

Пока он выбирался из ямы, потный и грязный, ветерок пробежался по вершинам древесных крон, заставляя шелестеть длинные перистые листья, и с деревьев начал постепенно спускаться черный туман – Холдерлин понял, что черная пыль под ногами была не чем иным, как древесными спорами.

Но ему нужно было найти глину – чистую желтую глину – чем ближе, тем лучше. Ему не хотелось таскать глину на своем горбу издалека. Холдерлин взглянул на спасательную шлюпку, висевшую на носу «Персея».

Буксирное кольцо, служившее опорой висящей на нем шлюпке, заклинилось. Холдерлин почесал в затылке. С помощью антигравитационных репульсоров можно было бы выровнять шлюпку в воздухе, чтобы освободить кольцо и отстегнуть шлюпку.

Когда, наконец, ему удалось подвесить шлюпку в воздухе и выбраться на ее нос, он обнаружил, что масса его тела заметно наклонила шлюпку и, если бы он отстегнул ее от буксирного кольца, шлюпка немедленно «клюнула» бы носом и сбросила его на землю.

Проклиная и буксирный хомут, и шлюпку, Холдерлин оставил их в прежнем положении и спустился на поверхность. Забравшись в звездолет, он обзавелся мешком, легкой лопатой, фляжкой с питьевой водой и запасными фильтрами для респиратора.

«На борту „Персея“! На борту „Персея“! Отзовитесь!» – послышалось из радиорубки.

Холдерлин мрачно усмехнулся и присел рядом с микрофоном.

«На борту „Персея“! – повторился вызов. – Говорит капитан Крид. Если вы живы и слышите меня, немедленно отзовитесь. Вы нас обвели вокруг пальца – и мы это заслужили, о чем тут говорить! Но, даже если вам удалось приземлиться на этой планете, у вас не осталось никакого выхода. Мы прощупываем планету радиолокатором и можем установить координаты источника любого сигнала».

Судя по всему, Крид еще не знал наверняка, кто именно украл у него звездолет, и каким образом это было сделано. Вмешался другой голос, резкий и грубый.

«Отвечайте немедленно! – произнес новый голос. – Назовите свои координаты, и вы получите долю добычи. Если это не будет сделано, вам не поздоровится, когда мы вас найдем – а мы вас найдем, даже если для этого потребуется обойти пешком всю планету!»

Пока передавались увещевания и угрозы, сила принимаемого радиосигнала заметно нарастала, и теперь снаружи послышался отдаленный рокот, быстро перераставший в рев. Подбежав к входному люку, Холдерлин заметил черный пиратский звездолет, мчавшийся к нему по зеленому небу под самым покровом разноцветных облаков.

Почти над самой головой Холдерлина зажглись выхлопные струи тормозных дюз – звездолет замедлил свой величественный полет. «Я в западне!» – подумал Холдерлин. Сердце его билось часто и тяжело – он просился к шлюпке. Чертово буксирное кольцо можно было разрéзать лучеметом!

Но черный звездолет пролетел над горой и медленно скрылся из вида, поблескивая тусклыми отражениями красного солнечного света. Холдерлин облегченно вздохнул. На этой небольшой планете горный пик был заметным ориентиром, и он, скорее всего, привлек внимание пиратов так же, как привел сюда его самого.

По меньшей мере теперь он знал, чем занимались враги – что давало ему некоторое преимущество. Как сбежать? На этот вопрос он еще не мог ответить. Пираты казались неуязвимыми в скоростном, хорошо вооруженном звездолете с командой, насчитывавшей не меньше тридцати или сорока человек – а у него была только старая развалюха с висящей на носу шлюпкой.

Холдерлин пожал плечами. Прежде всего нужно было починить дюзы. А потом уже можно было попытаться ускользнуть из западни. Если бы ему удалось довезти ароматные сокровища, лежавшие в трюме, хотя бы до Ларокника на Гаунаде, шестой планете Дельты Орла, его будущее было обеспечено.

Он мог бы купить космическую яхту и виллу на Веере, «планете наслаждений». Он мог бы купить астероид и сотворить мир по своей прихоти, как это делали миллионеры Империи. Холдерлин заставил себя забыть о мечтах. Схватив мешок, он поплелся по черной пыли к подножию горы – в поисках глины. Примерно в километре от корабля перистый черный лесной покров слегка поредел – Холдерлин вышел на прогалину.

Здесь он увидел высоких человекоподобных существ – не меньше двадцати. Но у них были зеленовато-черные гривы, а не красные, как у той твари, что прошла мимо «Персея» в лесу. Существа суетились вокруг гигантского животного, очевидно смирного и ручного.

Огромное – размером с дом – округлое тело животного поддерживалось кольцом толстых дугообразных ног. Двумя длинными щупальцами оно засовывало длинные черные древесные листья в пасть, открывавшуюся в верхней части туши. Под тушей висело множество сосков – их доили черные существа, наполняя горшки зеленой жидкостью.

Холдерлин пересек прогалину, залитую мрачновато-красным солнечным светом, но твари, бросив на него несколько туповатых взглядов, сразу вернулись к своему занятию. Еще через полтора километра Холдерлин вышел из леса к крутому горному склону.

Почти сразу же он обнаружил под ногами то, что искал. Сила тяжести на этой планете была гораздо меньше земной, так что Холдерлин мог поднять гораздо больше глины, чем сумел бы унести на Земле – пожалуй, половину требуемого запаса. Наполнив мешок, Холдерлин взвалил его за спину и стал возвращаться.

Тем не менее, пока он брел по черной пыли, мешок, казалось, становился все тяжелее, и к тому времени, когда он снова вышел на прогалину, где аборигены доили огромное круглое животное, у него онемели руки и болела спина.

Холдерлин опустил мешок и отдыхал, наблюдая за работой мирных туземцев. Ему пришло в голову, что одного из них, возможно, удалось бы уговорить помочь ему.

«Эй, ты!» – позвал он ближайшего туземца приглушенным респиратором голосом. – Иди сюда!»

Тот оглянулся, не проявляя ни малейшего интереса.

«Иди сюда! – снова позвал Холдерлин, хотя существо явно его не понимало. – Мне нужна помощь. Я тебе подарю… – порывшись в карманах, Холдерлин вытащил сигнальное зеркальце. – Вот это!»

Он показывал зеркальце, поигрывая зайчиками отражений, и через некоторое время туземец прошаркал к нему по прогалине. Членистоногий гуманоид нагнулся, чтобы рассмотреть зеркало, и на его длинной унылой морде появились какие-то признаки интереса.

«Возьми это! – Холдерлин протянул туземцу мешок с глиной. – И следуй за мной».

Существо наконец сообразило, чтó от него требовалось. Не проявляя особого усердия, но и не уклоняясь от выполнения просьбы, туземец безразлично взял мешок тонкими, как прутья арматуры, кожистыми руками и побрел, шаркая, за Холдерлином к кораблю. Когда они пришли, Холдерлин забрался внутрь «Персея», вернулся с длинной блестящей цепью в руках и показал ее своему помощнику.

«Нужно принести еще один мешок, понимаешь? Еще раз. Пошли!» Существо послушно последовало за Холдерлином.

Холдерлин накопал еще глины, наполнил мешок и всучил его туземцу.

Где-то наверху послышались голоса, шаги, скрип и шорох камней, скользящих по камню. Холдерлин бросился под прикрытие ближайших деревьев. Туземец продолжал тупо стоять с мешком в руках.

Со склона спускались трое. Два человека в респираторах громко и часто дышали: Блэйн и высокий субъект с заостренными ушами и удивленно изогнутыми бровями полукровки-транкли. Третьим был туземец с красной гривой.

«Смотри-ка! – воскликнул транкли, заметив помощника Холдерлина. – Этот мешок…»

Таковы были его последние слова. Его разрéзал шипящий лазерный луч. Блэйн вихрем развернулся на месте, схватившись за кобуру. Но громкий голос предупредил его: «Руки по швам, Блэйн! Или я прожгу дыру в твоей башке!»

Блэйн медленно опустил руки, злобно поглядывая туда, откуда доносился голос; его кривые губы дрожали и подергивались. Холдерлин выступил из теней под багровые лучи солнца; его лицо застыло, как маска смерти: «Нашел, кого искал?»

Подойдя к Блэйну, он вынул из кобуры первого помощника лучемет, после чего обратил внимание на туземца с красной гривой. Конечно, это был тот самый, который прошел по лесу мимо «Персея» – очевидно, теперь он служил проводником его врагов.

Снова прошипел лазерный луч, и высокое черное тело обрушилось в пыль, как подкошенное огородное чучело. Туземный помощник Холдерлина безучастно наблюдал за происходящим.

«Мне не нужны свидетели», – сказал Холдерлин, обратив на Блэйна ледяные голубые глаза.

«На что ты надеешься, Холдерлин? – рявкнул Блэйн. – Ты не уйдешь живьем!»

«А ты надеешься меня пережить? – издевательски отозвался Холдерлин. – Что это у тебя? Рация? Давай-ка ее сюда! – он отобрал у Блэйна рацию. – Туземец вел тебя к „Персею“, и ты собирался передать координаты корабля. Так?»

«Само собой», – мрачно пробормотал Блэйн; его явно интересовало только одно: когда Холдерлин его прикончит?

Холдерлин задумался: «Как называется ваш корабль? Чей это корабль?»

«Палача Донахью. Он называет его „Маэфо“. Ничего у тебя не получится, Холдерлин. От Донахью ты не уйдешь».

«Посмотрим!» – коротко обронил Холдерлин.

Значит, это был знаменитый «Маэфо» Палача Донахью! Холдерлину не раз приходилось слышать сплетни об этом пирате. Рассказывали, что он – поджарый человек лет сорока, темноволосый, с черными глазами, все подмечающими даже за углом и читающими мысли других людей. У Донахью было лицо клоуна-кривляки, но у него за плечами было столько убийств и грабежей, что собеседники не видели в его ужимках ничего смешного.

Холдерлин помолчал, глядя на осунувшегося Блэйна. Выживший туземец безразлично стоял с мешком глины в руках.

«Что ж, ты хотел найти „Персей“? – произнес наконец Холдерлин. – Пошли!» Он указал дулом лучемета в сторону леса.

Блэйн медленно и неохотно сдвинулся с места.

«Хочешь умереть сейчас же? – поинтересовался Холдерлин. – Или будешь делать то, что я скажу?»

«Лучемет у тебя, – прорычал Блэйн. – Что мне остается?»

«Хорошо! – откликнулся Холдерлин. – Тогда пошевеливайся. Сегодня вечером мы будем формовать футеровку для рулевых дюз». Он подал знак ожидавшему дальнейших указаний туземцу. Пропустив Блэйна вперед, они побрели к кораблю.

«Что там, за горой? Логово Донахью?» – спросил Холдерлин.

Блэйн угрюмо кивнул, после чего решил, что ничего не потеряет, если станет потакать Холдерлину: «Туда ему приносят пыльцу тэйма, он продает ее на Веере».

Из тэйма делали возбуждающий сладострастие порошок.

«Туземцы собирают пыльцу в маленькие горшки. Донахью платит им солью. Они обожают соль».

Холдерлин молчал – он уже устал месить ногами черную пыль.

«Даже если ты сбежишь, – продолжал рассуждать Блэйн, – ты не сможешь нигде продать маслá из трюма. Стоит кому-нибудь почуять сиранг – и за тебя возьмется Межпланетное бюро расследований».

«А я и не собираюсь их продавать, – отозвался Холдерлин. – Ты меня за дурака принимаешь? Зачем, по-твоему, я потребовал у Крида свидетельство о кораблекрушении? Я предъявлю права на вознаграждение за спасенное имущество. По закону, это девяносто процентов стоимости корабля и груза».

Блэйн замолчал.

Когда они наконец добрались до «Персея», изможденные и перепачканные пылью, туземец бросил мешок на землю и протянул сучковатую руку.

«Фоуп, фоуп!» – сказал туземец.

Холдерлин взглянул на него в замешательстве.

«Он хочет соли, – объяснил Блэйн, все еще намеренный как-нибудь заслужить расположение Холдерлина. – За соль они готовы сделать что угодно».

«Неужели? – поднял брови Холдерлин. – Что ж, пойдем, найдем в камбузе соль».

Холдерлин расплатился с туземцем блестящей цепью и кульком соли, после чего отпустил его. Повернувшись к Блэйну, он вручил ему рацию: «Вызови Крида или Донахью и скажи им, что, по словам туземца, до „Персея“ вы не дойдете до завтрашнего вечера – корабль слишком далеко».

Блэйн колебался лишь долю секунды – достаточно долго, чтобы Холдерлин многозначительно положил руку на рукоять лучемета. Блэйн передал требуемое сообщение. Он вызвал Крида, и капитан, судя по всему, был удовлетворен полученными сведениями.

«Скажи ему, что не будешь пользоваться рацией до завтрашнего вечера, – приказал Холдерлин. – Скажи, что Холдерлин может уловить отражение сигнала от горного склона».

Блэйн подчинился.

«Хорошо! – одобрил Холдерлин. – Блэйн, я чувствую, что мы с тобой поладим. Может быть, когда кончится вся эта история, я даже тебя не прикончу».

Блэйн нервно сглотнул. Ему не нравились такие разговорчики.

Холдерлин потянулся, разминая руки: «А теперь изготовим футеровку для дюз. Так как именно ты их испортил, заниматься этим придется главным образом тебе».

Всю ночь они сушили футеровку в атомной печи. Холдерлин выполнил обещание – Блэйну пришлось трудиться за двоих. Его вспотевшая лысина блестела в зареве печи.

Футеровка получилась – глина превратилась в тяжелые трубки, отливающие металлическим блеском. Холдерлин закрепил их в дюзах. Утром, когда взошло мрачное маленькое светило, «Персей» был снова готов к полету.

С помощью Блэйна Холдерлин отсоединил спасательную шлюпку от кольца на корпусе звездолета и посадил ее рядом с «Персеем». Затем Холдерлин запер Блэйна в кладовой.

«Тебе повезло, – заметил при этом Холдерлин. – Ты можешь спать. А мне придется работать».

В арсенале «Персея» нашлась пятикилограммовая банка ванзитрола – химически стабильного материала с неустойчивой атомной структурой. Холдерлин отмерил полкилограмма ванзитрола в бумажный кулек – достаточно, чтобы «Персей» разнесло на кусочки по всей планете.

Захватив с собой детонатор, Холдерлин забрался в спасательную шлюпку и взлетел. Чувствуя себя в относительной безопасности после того, как Блэйн снабдил Крида дезинформацией, Холдерлин мчался над лесом на бреющем полете, пока не нашел километрах в пятидесяти от «Персея» подходящую поляну – не слишком большую, но и не слишком маленькую.

Холдерлин приземлился и закопал ванзитрол вместе с детонатором посреди поляны, после чего вернулся к «Персею» и проспал пять часов.

Проснувшись, он разбудил Блэйна. Они разместились вдвоем в спасательной шлюпке и полетели к заминированной поляне. Холдерлин посадил шлюпку в лесу, метрах в шестидесяти от поляны.

«А теперь, Блэйн, – сказал Холдерлин, – ты вызовешь Крида и скажешь, что нашел „Персей“. Скажи ему прибыть немедленно туда, откуда передается сигнал твоей рации. Скажи, что в этом месте – удобная для посадки поляна».

«И что потóм?» – недоуменно спросил Блэйн.

«Потóм ты будешь ждать прибытия „Маэфо“ на поляне. Когда звездолет Донахью начнет приземляться, у тебя будет выбор. Если хочешь вернуться к Донахью, оставайся на поляне. Если хочешь вернуться ко мне, беги к шлюпке со всех ног. Дело твое».

Блэйн ничего не ответил, но взгляд его стал подозрительным, а кривые губы догадливо поджались.

«Передай сообщение!» – приказал Холдерлин.

Блэйн так и сделал, к полному удовлетворению Холдерлина. Блэйн сказал Криду, что они нашли Холдерлина в «Персее», и что Морданг, полукровка-транкли, держал его под прицелом, пока Блэйн говорил по радио.

«Прекрасно, Блэйн!» – послышался ответ Крида. Донахью вмешался и сухо задал несколько вопросов. Разбился ли «Персей»? «Нет, – ответил Блэйн, – корабль в полном порядке». Можно ли обстреливать упомянутую Блэйном поляну из лучевого орудия «Персея»? «Нет, – сказал Блэйн, – поляна достаточно далеко, почти в километре за кормой „Персея“». Донахью приказал Блэйну ждать прибытия звездолета на поляне.

Через двадцать минут Холдерлин, прятавшийся в лесу, и Блэйн, тревожно переминавшийся с ноги на ногу на поляне, увидели в небе угрожающе приближающийся силуэт «Маэфо».

Звездолет завис метрах в ста пятидесяти над поляной. Выполняя указания Холдерлина, Блэйн, озаренный красным солнечным светом, призывно махал руками.

Наступила пауза. Осторожный Донахью изучал окрестности.

Через некоторое время Холдерлин, ожидавший на краю леса, увидел, как от «Маэфо» отделился и стал спускаться к поляне небольшой разведочный катер. Холдерлин досадливо поджал губы и громко выругался.

Крид или Донахью – кто-то из них почуял неладное. Его план провалился – причем ему нужно было спешить, чтобы спасти свою шкуру! Блэйн тоже понял, что ловушка не сработала, но никак не мог решить, куда ему податься.

В конце концов Блэйн пришел выводу, что в сложившихся обстоятельствах Холдерлин представлял собой меньшую опасность, и стал уходить с поляны так, словно хотел освободить место для посадки катера. Рация в руке Блэйна тут же рявкнула потрескивающим голосом Донахью: «Блэйн! Стой, где стоишь!»

Блэйн бросился наутек, но бежать по колено в черной пыли было трудно. Прошипел луч лазерного орудия «Маэфо», и Блэйн испарился – составлявшие его атомы рассеялись в облаке черной пыли.

Холдерлин уже подбежал к спасательной шлюпке. Оставался ничтожный шанс на то, что команда разведочного катера, опустившегося на поляну, не найдет мину, что «Маэфо» так-таки приземлится и взорвется. Но Холдерлин сомневался в возможности такого исхода, так как детонатор был очень чувствителен, а поляна – небольшой.

Оглушительный взрыв, раздавшийся в тот момент, когда он залезал в шлюпку, подтвердил обоснованность его сомнений. Почва всколыхнулась, как студень, и град комьев земли, камней и щепок прокатился волной по черному лесу. Даже громадный «Маэфо» подбросило, как воздушный шарик. Небо потемнело в пелене черной пыли.

Холдерлин тут же взлетел и принялся лихорадочно маневрировать между деревьями, над самой землей. Его жизнь висела на волоске – шлюпка задевала за стволы, и иногда и сбивала те, которые он не успевал обогнуть.

Он улетел как раз вовремя: орудия «Маэфо» обрушили на лес целый шквал огня, выжигая дотла каждую пядь земли вокруг поляны. Дважды разряды, несущие миллионы ватт энергии, воспламеняли деревья буквально в нескольких шагах от шлюпки Холдерлина.

Холдерлин, схватившийся за штурвал в истерическом напряжении, вырвался за пределы зоны поражения и, замедлив сумасшедший полет, стал осторожнее лавировать между стволами.

Когда «Маэфо» закончил канонаду, в радиусе нескольких километров лес превратился в дымящиеся воронки и поля обугленных пней. Осторожно приподняв шлюпку, чтобы выглянуть над кронами деревьев, Холдерлин заметил огромный угрожающий силуэт боевого корабля, возвращавшегося над горами к пиратской базе. Над поляной вздымался к облакам постепенно расширяющийся гриб черной пыли.

Холдерлин вернулся в каюту на борту «Персея» и сидел, погруженный в мрачное раздумье. Он зашел в тупик – уже через несколько часов Крид и Донахью не преминули бы найти очередного туземца, готового служить проводником. Теперь ничто не мешало им найти «Персей».

Холдерлин растянулся на койке, подложив руки под голову. Ему внезапно вспомнилась крупица информации, полученная от Блэйна, и у него в голове сразу возник новый план действий. Холдерлин вскочил, наполнил ванзитролом еще один кулек, взял из камбуза несколько пачек соли и поспешил к спасательной шлюпке.

Примерно через четыре часа, когда сумерки быстро сгущались над черным лесом, он вернулся – в его пружинистой походке, в решительно выпяченном подбородке снова стала заметной торжествующая самоуверенность.

Холдерлин направился к телеэкрану и вызвал пиратский звездолет: «Вызываю „Маэфо“! Крид или Донахью, отзовитесь! Вызываю „Маэфо“!» Экран сразу засветился. На нем появился Донахью; за спиной пирата маячила чернобородая физиономия капитана Крида.

«Да? – сухо спросил Донахью. – Что тебе понадобилось?»

Холдерлин ухмыльнулся: «Ничего мне не понадобилось. Примерно через две минуты взрыв разнесет ваш звездолет на куски. Если вам дорога жизнь, смывайтесь!»

«Как ты сказал? – голос Донахью стал хлестким, как плетка. – Пытаешься взять меня на пушку?»

«Через две минуты узнаете, – пожал плечами Холдерлин. – Сегодня туземцы принесли вам горшки с пыльцой тэйма – они у вас на борту. Три горшка наполнены ванзитролом. У меня – гамма-лучевой детонатор, заглушить его сигнал вы не сможете. У вас осталось меньше двух минут».

Донахью вихрем развернулся и прокричал в микрофон системы оповещения: «Покинуть корабль! Всей команде – покинуть корабль!»

Пират тут же подскочил обратно к телеэкрану, как подпрыгнувший от испуга кот. Холдерлин с любопытством наблюдал за ним. Тем временем капитан Крид поспешно направился к выходу – но встретился глазами с Донахью. Увидев в них смерть, Крид остановился и медленно повернулся лицом к пирату.

Донахью начал говорить – и Холдерлин понял, что этот человек давно сошел с ума. Пират разразился потоком грязной ругани.

«Паршивый пес, ты меня погубил!» – истерическим фальцетом вопил Донахью; все мышцы его тела предельно напряглись, как в эпилептическом припадке.

«Давайте покинем корабль – спорить можно будет потом», – хладнокровно предложил Крид.

«Стой, где стоишь, и заткнись, жирная мразь!» – закричал Донахью, выхватив лучемет.

Крид выстрелил из потайного оружия, спрятанного в рукаве; Донахью с визгом повалился на пол – ему обожгло правое плечо.

Пират подобрал выпавший лучемет левой рукой и принялся беспорядочно палить из него в Крида. Капитан спрятался, пригнувшись за стойкой оборудования, но не мог добраться до двери. Лазерный луч разрéзал кабели питания. Телеэкран погас.

Холдерлин взглянул на наручные часы. Другую руку он занес над небольшой черной клавишей.

Двадцать секунд – десять секунд – восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, две… «Подожду еще пять секунд», – сказал себе Холдерлин. Одна – две – три – четыре – пять! Она нажал клавишу, замкнув контакт, и замер, ожидая прибытия ударной волны из-за горного хребта.

Бум!

Ухмыляясь во весь рот, Холдерлин встал, задраил люки и уселся за пульт управления. Предстояла хлопотная неделя, и работать нужно было за четверых. Он потянул на себя рукоятку дросселя. «Персей» взлетел, направляясь в Ларокник на планете Гаунад.

ПРЯМО ПО КУРСУ

Появившись в аудитории, Хирэм прошествовал короткими уверенными шагами к столу и уселся. Только после этого он, казалось, заметил мужчин и женщин – человек двадцать пять – устроившихся аккуратными рядами на раскладных стульях.

«Могу уделить вам примерно двадцать минут, – сказал Хирэм. – Чего, конкретно, вы от меня ожидаете?»

«Как насчет краткого заявления? – предложил Эд Джефф, корреспондент агентства „Всемирные новости по факсу“. – После чего, возможно, вы согласитесь ответить на несколько вопросов?»

Хирэм откинулся на спинку стула: коренастый субъект средних лет с решительным выражением лица, львиной гривой волос, оттенком и жесткостью напоминавших стальную вату, повелительно-пронзительным взглядом и пухлым, но не слишком большим ртом. На нем были синий костюм и серый свитер – консервативная повседневная одежда, свидетельствовавшая о том, что Хирэм одевался по привычке, не руководствуясь ни тщеславием, ни желанием производить впечатление.

«Мои сотрудники и я, – ответил Хирэм, – осуществляем исследовательскую программу, финансируемую Джеем Бэннерсом. В конечном счете мы планируем совершить полет вокруг Вселенной». Хирэм замолчал; репортеры ждали. «Таково мое заявление», – сухо прибавил Хирэм.

Послышались возбужденные, перебивавшие друг друга голоса. Хирэм поднял руку: «По очереди, пожалуйста… Да, сударь? В чем заключается ваш вопрос?»

«Вы сказали: полет вокруг Вселенной? Не только вокруг Галактики?»

Хирэм кивнул: «Вокруг Вселенной»

«Откуда вы знаете, что Вселенную можно облететь по окружности?»

«Мы этого не знаем, – натянуто улыбнувшись, отозвался Хирэм. – Экспериментальных данных нет, одних математических выкладок недостаточно. Так или иначе, мы руководствуемся таким допущением и готовы рискнуть жизнью, чтобы проверить его достоверность».

Репортеры уважительно прокашлялись. Хирэм слегка расслабился: «Протяженность окружности Вселенной, по предварительной оценке, составляет от десяти до ста миллиардов световых лет. Мы намерены вылететь с Земли и взять какой-нибудь курс – практически любой курс. По прошествии достаточного времени, перемещаясь с достаточно высокой скоростью, мы надеемся вернуться на Землю с противоположной стороны».

«Какова вероятность обнаружения Земли по возвращении?»

Хирэм поджал губы; он считал такую формулировку вопроса легкомысленной.

«Теоретически, – резковато ответил он, – если мы не будем отклоняться от заданного курса, мы должны вернуться туда, откуда вылетели. В рамках нашей программы основное внимание уделяется изучению возможностей прецизионной космической навигации. Ошибка величиной в одну угловую секунду на расстоянии в сто миллиардов световых лет приведет к отклонению от курса на триста тысяч световых лет. Если мы промахнемся, мы никогда не вернемся в родную Галактику. Задача первостепенной важности заключается в обеспечении полета по математически идеальной окружности – прямо по курсу».

«Разве вы не можете ориентироваться по звездам – оставшимся за кормой или тем, что впереди?»

Хирэм покачал головой: «Свет звезд, оставшихся позади, нас не догонит. По существу, мы настолько перегоним свет, что излучение всех звезд – и тех, что за кормой, и тех, что впереди нас – сольется в одно неразборчивое пятно, – он сложил руки на столе, сцепив короткие пальцы. – В этом заключается вторая проблема: как мы увидим, куда мы движемся? Мы будем перемещаться практически мгновенно. Допуская, что эффективность расслоения пространства составит девяносто процентов, средняя скорость космического аппарата достигнет шести или семи тысяч световых лет в секунду, то есть полет на расстояние в сто миллиардов световых лет займет примерно шесть месяцев. При такой скорости воздействие излучения на незащищенный объект носит катастрофический характер. Допплеровский эффект превратит в гамма-лучи самый безобидный инфракрасный свет; волны видимого спектра станут в тысячу раз короче и будут нести в тысячу раз больше энергии в расчете на единицу времени, а частота космического излучения возрастет до десяти в тридцать первой или тридцать второй степени. Не могу себе представить последствия облучения такого рода, но ничего хорошего из этого не выйдет. Мы пытаемся разработать видеосистему, способную функционировать в условиях такого разрушительного воздействия. В поперечной плоскости, разумеется, можно будет вести нормальное наблюдение, так как свет будет поступать к аппарату в нормальном диапазоне».

«Сколько времени займет решение этих проблем?»

«Мы продвигаемся удовлетворительными темпами», – Хирэм на стал вдаваться в подробности.

«Как вы узнáете, что вернулись? Одна галактика может походить на другую…»

Хирэм постучал пальцами по столу: «Интересный вопрос. Должен признаться, не могу на него ответить с уверенностью. Придется проявлять бдительность, внимательно изучая любую галактику подходящих размеров и конфигурации, встретившуюся на нашем пути. Поможет тот факт, что Млечный Путь примерно в два раза крупнее галактики средней величины. Но во многом придется положиться на удачу».

«Что, если Вселенная бесконечна и не является сферой?»

Хирэм вперил в репортера презрительный взор: «Не я сотворил Вселенную. Кто может это знать наверняка?»

Репортер торопливо поправился: «Я имею в виду, предусмотрен ли какой-нибудь срок, в течение которого вы рассчитываете облететь Вселенную и вернуться?»

«Мы считаем, что Вселенная имеет сферическую форму, – с прохладцей ответил Хирэм. – В четырех измерениях, разумеется. Мы будем непрерывно ускоряться, скорость перемещения корабля будет постоянно возрастать. Если Вселенная – четырехмерная сфера, мы вернемся. Если она бесконечна, мы не вернемся никогда».

Приземлились два корабля – стройный цилиндрический и другой, с нелепым на первый взгляд корпусом в форме бублика. Хирэм вышел из цилиндрического корабля и промаршировал вверх по бетонной рампе в управление со стеклянными стенами.

Его ждали Джей Бэннерс, плативший за экспедицию, и долговязый молодой человек. Внешностью Бэннерс напоминал Хирэма, но у него уже поредели волосы, а черты лица были гораздо мягче. Бэннерс вел себя непринужденно и дружелюбно, в нем не было ничего спартанского или аскетического.

Хирэм участвовал в открытии расслоения пространства и в разработке гравитрона, а также в первой экспедиции, вернувшейся из сектора Центавра. Бэннерс никогда не был в космосе, но ему принадлежал контрольный пакет акций корпорации «Звездные острова»; кроме того, он входил в состав советов директоров шести других корпораций.

Бэннерс приветствовал Хирэма взмахом пухлой руки: «Эрб, позвольте представить вам моего сына, Джея-младшего. А теперь я должен вас удивить. Не падайте в обморок! Джей хочет отправиться с вами в полет вокруг Вселенной. И я обещал ему сделать все, что смогу». Предприниматель вопросительно взглянул на физика.

Уголки рта Хирэма приподнялись; он прищурился так, словно случайно проглотил что-то безнадежно прокисшее. «Знаете ли, Бэннерс… Вряд ли можно рекомендовать участие в экспедиции… э… неопытному молодому человеку», – пробормотал он.

«Ну зачем же так? – дружелюбно-укоризненным тоном возразил Бэннерс. – Джея не назовешь любителем-простофилей. Он только что закончил инженерную школу, знает космос как свои пять пальцев, изучал астронавигацию и все такое – не так ли, Джей?»

«Что-то в этом роде», – лениво отозвался Джей.

Хирэм смерил ледяным взглядом Джея Бэннерса-младшего – слегка развинченного долговязого юнца с маслянисто-черными волосами, слишком длинными на вкус Хирэма. Физик сказал: «Экспедиция – не загородный пикник, молодой человек. В полете будет поддерживаться строгая дисциплина. Нам придется провести много времени в тесной кабине, где не будет никаких развлечений – а это нешуточное испытание. Причем неизвестно, вернемся ли мы когда-нибудь… Пожилому человеку – такому, как я – легче расставаться с жизнью. А у тебя еще все впереди».

Джей безразлично пожал плечами, а старший Бэннерс сказал: «Я все это объяснял, Эрб, но он непременно желает отправиться с вами. Кроме того, будет только полезно, если на борту окажется Бэннерс. Тогда всю эту затею можно будет безусловно назвать „экспедицией Хирэма-Бэннерса“. Как вы думаете?»

Не находя слов, Хирэм раздраженно стучал пальцами по столу.

Джей заметил: «В инженерной школе нас учили многим новейшим методам. В случае чего я мог бы помочь, если вы заблудитесь».

Хирэм побагровел и отвернулся.

«Полегче, Джей! – предупредил сына старший Бэннерс. – Не советую действовать на нервы старине Хирэму. Всем известно, что у тебя голова набита модными идеями, но не забывай, что полет стал возможен благодаря именно таким людям, как Эрб Хирэм».

Молодой человек снова пожал плечами и слегка нахмурился, попыхивая сигаретой.

«Договорились, значит! – жизнерадостно воскликнул Бэннерс. – И не давайте ему никаких поблажек, Эрб. Обращайтесь с ним, как с наемным подрядчиком. Он вынослив и настойчив – яблоко от яблони недалеко падает. Джей справится. А если заартачится, приструните его хорошенько».

Хирэм подошел к окну и смотрел на посадочное поле.

Бэннерс продолжал: «Мы видели, как приземлялись корабли. Как прошли испытания?»

«Неплохо, – отозвался Хирэм. – На пути от Земли до Плутона мы отклонились от идеального курса на сорок восемь сантиметров. То есть порядка одной триллионной доли угловой секунды. Может быть, даже меньше. Я еще не производил точные расчеты. Погрешность пренебрежимо мала».

Джей стряхнул пепел на пол небрежным движением мизинца: «Может быть, следовало бы установить гирокомпасы – на всякий случай».

Хирэм ответил резко и холодно: «Гирокомпас не идет ни в какое сравнение с системой космического золотника».

«Объясните Джею, как она работает, – предложил Бэннерс. – Я сам никак не могу в ней разобраться. Знаю только, что „Шток“ и „Гильза“ поочередно летят впереди…»

Хирэм объяснил – напряженно, нетерпеливо: «В свободном полете объект движется, не отклоняясь от курса, если объект изолирован от гравитационных полей в расслаивающей пространство оболочке. Наша задача – в том, чтобы сохранить такой безошибочный курс в условиях ускорения. Мы решили использовать два корабля, поочередно ускоряющихся, а затем переходящих в режим свободного полета – таким образом корабль, находящийся в свободном полете, сможет корректировать курс ускоряющегося корабля.

Допустим, один из компонентов системы находится в свободном полете – скажем, цилиндрический корабль, «Шток». Полая «Гильза» летит в пятнадцати тысячах километров за кормой «Штока». «Гильза» ускоряется; при этом возможно едва заметное отклонение от курса. Как только расслаивающие пространство оболочки сближаются, производится сверка радаров двух кораблей, и любое отклонение от курса корректируется. «Гильза» обгоняет «Шток», пропуская его через себя, ее двигатели отключаются, и она движется впереди в режиме свободного полета. Когда «Шток» отстает на пятнадцать тысяч километров, он начинает ускоряться и пролетает через полость «Гильзы». Процесс повторяется автоматически с высокой частотой и обеспечивает прецизионную коррекцию курса».

Бэннерс серьезно спросил: «Разве все эти включения-выключения двигателей не приведут к постоянной встряске?»

Джей положил ногу на стол: «Не приведут. У тебя устаревшие представления, папа. В последнее время инерцию кораблей удалось полностью нейтрализовать. Мы не почувствуем никакого ускорения – только нормальное земное притяжение встроенного гравитрона».

Бэннерс снисходительно рассмеялся и хлопнул Хирэма по напрягшемуся от такой фамильярности плечу: «Вот видите, Эрб? Этот парень далеко опередил нас, старых хрычей… Такова жизнь! Пора уступить место новому поколению».

Джей безмятежно выпустил струю дыма. Несколько секунд Хирэм молча смотрел на юношу, после чего сделал пару шагов взад и вперед.

«Бэннерс! – сухо сказал он. – Учитывая все обстоятельства, я не считаю, что вашему сыну следует участвовать в экспедиции».

Джей поднял брови, уголки его губ опустились. Старший Бэннерс раздраженно поднял глаза, но его лицо тут же смягчилось: «Послушайте, Эрб! Я знаю, что это опасно, и понимаю, что вы не хотите брать на себя такую ответственность. Но Джей не откажется от своего намерения. Насколько я понимаю, он хочет сбежать подальше от какой-то девицы. И я тоже хотел бы, чтобы он полетел с вами. По сути дела, я сам подумывал о том, чтобы присоединиться к экспедиции…»

Хирэм поспешно вмешался: «Ладно, хорошо! Предупреждаю, однако, молодой человек – тебе придется нелегко. Придется сразу выполнять приказы, без разговоров. Если ты это понимаешь… Пожалуй, здесь не о чем больше говорить».

«Ничего, ничего – вы поладите! – заявил Бэннерс. – Принимая во внимание ваш опыт, Эрб, и подготовку Джея, не вижу, каким образом проект не завершился бы потрясающим успехом! Только подумайте, Эрб! Экспедиция Хирэма-Бэннерса! Эрб Хирэм – капитан, Джей Бэннерс-младший – навигатор! Что может быть лучше?»

«Головокружительная перспектива!» – съязвил Хирэм.

Джей бросил окурок на пол и задумчиво сказал: «Вы знаете, вполне может быть, что эта чехарда со „Штоком“ и „Гильзой“ сработает, но я все-таки больше доверяю старому доброму гирокомпасу… Нужно захватить с собой по меньшей мере пару гироскопов, для регистрации корроборативного показателя».

Хирэм нахмурился и презрительно спросил: «Корроборативный показатель? Это еще что такое?»

«Недавно разработанная концепция, – ответил Джей. – Я вам как-нибудь ее разъясню. Грубо говоря, это усредненное значение площади интеграла под множеством вероятностных кривых, каждая из которых построена с применением соответствующего весового коэффициента».

Бэннерс многозначительно кивнул: «У парня есть голова на плечах, Эрб. Может быть, лучше действительно установить пару гироскопов. Лишняя предосторожность не помешает».

Хирэм слегка поклонился в сторону Джея: «Поручаю тебе оснащение корабля гироскопами. Проследи за тем, чтобы их объем не превышал примерно половину одной десятой кубометра».

Джей не возражал: «Прекрасно. Я могу сделать так, чтобы они заняли еще меньше места. Гирокомпасы стали точнее и миниатюрнее с тех пор, как вы их видели в последний раз, господин Хирэм». Юноша погладил верхнюю губу: «По сути дела – если не возражаете – я мог бы полностью избавить вас от необходимости заботиться о навигации. Я в этом деле неплохо разбираюсь – на занятиях по астронавигации получал только отличные оценки».

Хирэм хрюкнул: «Не выйдет, молодой человек! Объяснимся начистоту – сию минуту! Ты будешь делать то, что тебе прикажут, и держать при себе школьные фантазии, пока тебя не попросят высказать свое мнение!»

Джей с изумлением уставился на физика, повернулся и взглянул на отца; тот торжественно покачал головой: «Так оно и будет, Джей. Старина Эрб – крепкий орешек. Попробуешь ему перечить – узнаешь, где раки зимуют. Как он скажет, так и будет, заруби это себе на носу».

Команду «Штока», цилиндрического корабля, составляли Хирэм, Джей Бэннерс-младший, молчаливый техник по имени Боб Галт и кок Джулиус Джонсон – улыбчивый субъект с волосами оттенка жженого сахара, плоским лицом и плоской макушкой. На борту трубчатого корабля, «Гильзы», разместились два опытных астронавта, Арт Генри и Джо Лавиндар.

Запуск снимали кинокамерами и телекамерами; наблюдать за ним собралась толпа из четырех миллионов человек. Два корабля взлетели один за другим, чтобы встретиться в полутора миллионах километров от Земли, за орбитой Луны. Там они должны были сориентироваться и взять курс на Денеб в созвездии Лебедя, чуть севернее галактической плоскости Млечного Пути.

Хирэм собрал команду в небольшом салоне под рубкой управления, служившем одновременно столовой, спальней и комнатой отдыха. Боб Галт сидел на конце скамьи – сутулый тонкокостный человек, совершенно самоуверенный и самодостаточный, напоминавший сердитого попугая. Рядом с ним пристроился кок Джулиус – его широкий рот кривился вечной ухмылкой. Джей развалился на другом конце скамьи, скрестив ноги и полузакрыв глаза.

Хирэм повернулся к ним лицом – коренастый, прямой, с только что подстриженным ежиком седеющих волос.

«Вам известно, господа, что нам предстоит долгий и трудный полет. Если мы вернемся, мы вернемся героями. Вполне вероятно, однако, что мы никогда не вернемся. Если космос бесконечен, мы будем лететь вечно. Если мы отклонимся от прямого курса, мы потеряемся – и тоже никогда не вернемся. Кроме того, конечно, существуют самые фантастические возможности – на нас могут напасть космические корабли инопланетян или существа, живущие в безвоздушном пространстве. Сами понимаете, что подобной чепухой можно пренебречь.

Наибольшую опасность создаем мы сами. Скука, мелочное раздражение – наши худшие враги. Здесь тесно, мы буквально будем жить бок о бок. Трудно представить себе ситуацию, быстрее провоцирующую самое худшее в характере человека. С вами, Боб и Джулиус, я уже летал неоднократно – знаю, что на вас можно положиться. Ты, Джей, представляешь своего отца – уверен, что так же, как все остальные, ты постараешься как можно меньше действовать другим на нервы.

Работы у нас немного. Хотелось бы, чтобы ее было больше. Джулиус, конечно, будет готовить еду и заведовать камбузом, – в голосе Хирэма появилась ироническая нотка. – Джей может заботиться о своих гироскопах – насколько я понимаю, он намерен регистрировать их показания… Что ж, каждому свое, как говорится.

Я возьму на себя первую вахту, вторую будет нести Джей, третью – Боб. Наши основные обязанности состоят в том, чтобы смазывать механизмы, отмечать в журнале то, что мы сможем увидеть на смотровых экранах, и следить за тем, чтобы эффективность расслоения пространства не выходила за пределы заданного диапазона. Каждый несет ответственность за соблюдение правил гигиены, в том числе в том, что относится к одежде и постели. Важность чистоты и аккуратности трудно переоценить. Ничто не деморализует команду больше, чем неряшливость и беспорядок. Бриться и носить свежую одежду – обязательно… Пока что это всё».

Хирэм повернулся и бодро поднялся в рубку управления.

Луна висела в пространстве слева под кораблем, как чудовищная серебристая дыня, покрытая разбросанными пятнами черной накипи. Прямо впереди дрейфовал тороидальный корабль, «Гильза» – в его отверстии мерцали звезды.

Хирэм направил нос цилиндрического корабля на это отверстие и замкнул переключатель. Цилиндр вздрогнул и задрожал; включились реле, совмещающие направляющие лучи – центральные оси двух кораблей точно совместились.

Прямо по курсу сиял Денеб – первый и последний ориентир в их полете вокруг Вселенной.

Хирэм вызвал «Гильзу» по радио: «У вас все в порядке?»

«Мы готовы», – отозвался Генри.

«Включайте генератор поля», – сказал Хирэм. Он замкнул еще один переключатель; гравитрон зажужжал – но дребезжащий звук вскоре сменился тихим равномерным гулом. Теперь команда и весь корабль были свободны от инерции.

Хирэм повернул блестящий верньер – полет начался.

Через мгновение на боковых экранах промелькнула вперед «Гильза». Еще через мгновение «Шток» промчался сквозь «Гильзу». Мелькание становилось все чаще, превратилось в трепещущую полосу и в конце концов исчезло.

Звезды стали перемещаться, проскальзывая одна за другой подобно невесомым блесткам в пронизанном солнечными лучами воздухе. Они пролетали мимо то плотной толпой, то редкими россыпями – скопления и стайки светил перемежались полыхающими облаками газа; оказываясь за кормой, звезды тут же пропадали – свет отставал от «Штока» и «Гильзы», обгонявших друг друга, как пушинки, подхваченные внезапным шквалом.

Сполохи, вспышки, проблески – пары, трио и квартеты звезд, многочисленные группы торопливых звезд, потоки звезд, а иногда и отдельные одинокие звезды, мигающие, как светлячки. Звезды стремительно приближались издалека и проносились сверху, снизу, справа и слева, как искры на ветру. Через некоторое время звезды исчезли и спереди, и на боковых экранах: «Шток» и «Гильза» проникли в межгалактическое пространство.

Скорость постоянно возрастала; два корабля проскакивали один мимо другого с лихорадочной частотой работающего поршневого двигателя, направляя друг друга по геометрически прямой линии – настолько прямой, что на расстоянии тысячи световых лет ошибка могла составить километров сто, причем на гораздо большем расстоянии даже эта погрешность, скорее всего, уменьшилась бы благодаря взаимному вычету отклонений в разных направлениях.

Джей проверил показания гирокомпаса. Понаблюдав за прибором минуту-другую, он постучал пальцем по корпусу прибора: «Так держать! – объявил он. – Летим прямо по курсу».

«Рад слышать! – язвительно отозвался Хирэм. – Не спускай глаза с компаса».

Огромная туманность Андромеды проплыла под кораблем – приплюснутый водоворот ледяного огня – и пропала за кормой.

Скорость, скорость, скорость! Ускорение достигло предельной частоты срабатывания реле, чередовавших позиции кораблей. Теперь «Шток» и «Гильза» перемещались в пространстве почти мгновенно.

Вахта сменяла вахту, проходили дни. Галактики пролетали мимо, как святящиеся летучие мыши – порхающие часовые пружины, горячие сгустки газа. В начале и в конце каждой смены Джей проверял показания гироскопа, а затем проводил два-три часа, занося в журнал различные записи: подробности полета, философские заметки, результаты наблюдений за характером спутников.

Джулиус и Боб играли в карты и в шахматы; время от времени к ним присоединялся и Хирэм. Джей сыграл несколько партий в шахматы – достаточно для того, чтобы понять, что Джулиус мог выигрывать у него столько, сколько хотел – и потерял интерес к этому занятию. Джулиус ухмылялся, как всегда, и говорил очень мало; Боб, нахохлившийся, как раздраженный попугай, вообще ничего не говорил. Хирэм держался отстраненно, бдительно и неотступно наблюдая за всеми деталями жизни на борту и показаниями приборов и, по мере необходимости, давал указания старательно сдержанным тоном. После нескольких тщетных попыток критиковать навигационные методы Хирэма Джей стал таким же молчаливым, как остальные.

Одна за другой, галактики улетали в бездну небытия. По окончании каждой смены Джей напряженно приглядывался к гироскопу.

Однажды он подозвал Хирэма: «Мы отклонились от курса. Смотрите – не может быть никаких сомнений! На целый градус. Я слежу за этим уже несколько дней».

Несколько секунд Хирэм смотрел на прибор, затем покачал головой и почти отвернулся: «Где-то возникла прецессия».

Джей шмыгнул носом: «Скорее всего, разладилась фокусировка совмещения корпусов».

Хирэм свысока взглянул на гироскопы и холодно ответил: «Вряд ли. Радары автоматически калибруются, с двойной поверкой. Не забывай, что используются два независимых комплекта датчиков – один корректирует фокусировку на основе интерференции волн, другой – посредством корреляции угловой величины и мощности излучения. Они точно синхронизированы. В случае нарушения синхронизации подавался бы сигнал тревоги… Твой гирокомпас в чем-то ошибается».

Бормоча себе под нос, Джей снова взглянул на индикатор: «Один градус! Это миллион световых лет – сто миллионов световых лет…» Но Хирэм уже ушел.

Джей уселся рядом с гирокомпасом и стал наблюдать за его индикатором, как кошка, следящая за перемещением рыбок в аквариуме. Если он был прав, корабли экспедиции были безвозвратно потеряны. Опустившись на четвереньки, он как можно тщательнее проверил состояние каждого компонента гироскопа – судя по всему, с ними все было в полном порядке.

Джей безутешно подошел к столу, за которым сражались в шахматы Боб и Джулиус, постоял, заложив руки за спину. Техник и кок не обращали на него никакого внимания.

«Вот таким образом! – Джей вздохнул, обернувшись туда, где лежал гирокомпас. – Нам конец. Мы заблудились».

«Неужели? Почему?» – спросил Джулиус, передвинув пешку.

«Гироскопы не могут ошибаться, – сказал Джей. – Судя по их показаниям, мы отклонились от курса на градус».

Боб Галт бросил на Джея безразличный взгляд и снова сосредоточил внимание на шахматной доске.

«Я сообщил об этом капитану, – с горечью прибавил Джей. – Я говорил ему еще перед запуском, что его система коррекции курса слишком сложна, чтобы на нее можно было положиться».

«Мы все когда-нибудь умрем, приятель, – отозвался Джулиус. – Почему бы не умереть в глубоком космосе? Я не беспокоюсь. Жратва у нас подходящая, а старина Галт скоро получит мат…» Ухмылка кока стала еще шире.

Боб фыркнул: «Мы еще посмотрим!» Он переставил коня, угрожая пешке: «Как тебе это понравится?»

Джулиус наклонил большую голову над доской: «Не нервничай, приятель, любуйся видами…»

Джей поколебался, отвернулся, перешел в другой конец салона и бросился на койку, беззвучно шепча ругательства. Так он пролежал минут двадцать, уставившись в потолок. Отклонение от курса на целый градус…

Приподнявшись на локте, Джей следил за тем, как галактики проносились мимо на смотровых экранах. Звезды – миллионы, миллиарды звезд, закрученные в мерцающие водовороты. Бесчисленные безымянные миры, неизвестные астрономам на далекой былинке Земли… Он подумал о Земле, затерянной на таком расстоянии, что она казалась уже недостижимой. Как они смогут снова найти эту драгоценную крупинку? Скорее всего, если бы они вернулись в родную Галактику, Землю можно было бы найти. Но они отклонились от курса на целый градус! И никому на борту не было до этого никакого дела… «Будь они прокляты! – яростно размышлял Джей. – Тупые животные, неспособные даже позаботиться о спасении своей шкуры! Но у него, Джея Бэннерса-младшего, еще вся жизнь впереди!» Если бы ему удалось, однако, восстановить правильный курс корабля, у них еще сохранился бы какой-то шанс найти Млечный Путь на обратном пути. И все они – Хирэм, Боб Галт и Джулиус – только поблагодарят его за это. Обменяются шутками-прибаутками, поворчат – и, конечно же, упрямый Хирэм станет расхаживать взад и вперед, выпрямившись и заложив руки за спину. Но даже ему придется сказать Джею спасибо за возможность вернуться домой – придется отступить и признать свою ошибку… А если вся эта история обнаружится… Воображение стало рисовать Джею роскошные картины. Газеты, телевидение, восторженные приветствия толпы на улицах…

Джей поднялся на ноги. Хирэм спал на своей койке, аккуратно скрестив ноги в белых носках.

Джей посмотрел по сторонам. Строго говоря, уже началась вахта Галта – но, поглощенный игрой, он занес руку над ферзем, не замечая ничего вокруг. Джулиус, нахмурившись, поглаживал рот большой желтоватой ладонью.

Джей прошел по салону, поднялся по трем ступеням в рубку управления и небрежно облокотился на навигационный стол, глядя на передний смотровой экран. Черная бездна – и в ней галактики, как светящиеся медузы в полночном океане. Они приближались из невообразимых далей и бесшумно проплывали мимо – при этом ближайшие перегоняли дальние, создавая неправдоподобную иллюзию перспективы.

Гипнотическая картина космоса успокаивала, как молчаливое, великолепное сновидение… Из салона послышался смех Джулиуса. Джей моргнул, встрепенулся, снова сосредоточился. Он осторожно пригляделся к секции приборов управления на металлической стойке справа. Доступ к этой секции был разрешен только Хирэму. Джей посмотрел на боковой смотровой экран. Другой корабль, «Гильзу», конечно же, невозможно было заметить – он обгонял «Шток» и отставал от него с постоянно возрастающей частотой. Джей взглянул на компьютерный индикатор скорости: 6200 световых лет в секунду, и с каждой секундой значение увеличивалось. Ага, вот он! Блестящий ребристый верньер. Одно прикосновение привело бы к практически незаметному уменьшению мощности луча с одной стороны и, следовательно, к смещению оси, вдоль которой летели оба корабля.

Джей шагнул, как бы невзначай, к секции приборов управления, быстро протянул руку, прикоснулся к верньеру… Что-то с ужасной силой ударило его в плечо. Джей отпрянул и упал на палубу. Он увидел три пары ног, услышал безжалостный хрипловатый голос: «Я ждал чего-то в этом роде с тех пор, как он показал мне свой дурацкий прибор».

«Парень просто ошалел с непривычки», – беззаботно и безучастно отозвался голос Джулиуса.

Ноги Боба Галта резко повернулись на пол-оборота.

Хирэм продолжал тем же резким, хрипловатым тоном: «Поднимите его, уложите на койку и пристегните к стойке… Джулиус, забинтуй пулевую рану. Нельзя позволять этому лунатику бродить где попало».

Джею не на что было пожаловаться. Джулиус тщательно обработал и забинтовал его рану; большие, желтовато-коричневые руки кока двигались быстро, точно и осторожно – при этом он продолжал ухмыляться.

Ему приносили еду на подносе, его выпускали в туалет. Больше на него не обращали никакого внимания. Какой бы скучной ни была жизнь на корабле, даже она проходила мимо него. Его присутствие игнорировали, с ним никто не разговаривал, и он ни с кем не говорил.

Со своей койки он мог видеть весь салон и все, что происходило на борту. Главным образом, Джулиус и Боб Галт бесконечно играли в шахматы. Джулиус сидел лицом к Джею, поглаживая большое плоское лицо ладонью, когда позиция на доске приводила его в замешательство или становилась опасной. Галт сидел спиной к Джею, сгорбившись над столом – лишь иногда можно было заметить его угловатый профиль. Хирэм больше не играл ни в карты, ни в шахматы; его основное занятие состояло в том, что он медленно расхаживал взад и вперед по салону. Впрочем, каждое утро и каждый вечер он проводил полчаса, упражняясь на гимнастическом тренажере.

Джей помнил наизусть вес детали корабельной рутины. Все повторялось, ничто никогда не менялось. Те же цвета, те же сочетания теней, та же практичная, размеренная поступь Хирэма, та же ухмылка на лице Джулиуса, те же сутулые плечи Галта.

Корабль погрузился в космический мрак. Больше не было никаких галактик, никаких туманностей. Джей слышал, как Хирэм с явным сожалением сказал: «Надо полагать, мы пересекли внешнюю границу расширяющейся Вселенной». И Джей спрашивал себя: «Что теперь? Бесконечность?» Он понимал, что расширяющуюся Вселенную можно было уподобить раздувающемуся воздушному шару, четырехмерной оболочкой которого было пространство-время, что речь не шла о триллионах звезд и галактик, разлетающихся в бездну небытия…

Бесконечен ли космос? Суждено ли им лететь до конца своих дней, как сновидениям в окружении вечной ночи? Лететь и лететь – только лететь, и ничего больше, ничего дальше…

Смотровые экраны наполнились глухой, слепой тьмой без единой искорки, без единой вспышки. Тем не менее, они все еще ускорялись. С какой скоростью они теперь летели? Восемь тысяч световых лет в секунду? Десять тысяч?

Джей повернулся спиной к салону, чтобы внести очередную запись в журнал. Теперь он много писал, заполняя страницу за страницей самонаблюдениями и отрывками поэтических набросков, к которым он часто возвращался, переписывая их заново и редактируя. Кроме того, Джей заполнял статистические таблицы: характеристик блужданий Хирэма по салону, в том числе среднего числа его шагов в расчете на квадратный метр площади палубы, закономерностей выбора Джулиусом различных меню. Джей тщательно описывал свои сны и проводил долгие часы, пытаясь проследить происхождение этих снов в своем прошлом. Он формулировал подробные обвинительные заключения в адрес Хирэма – «документальные свидетельства», как он их называл – и не менее обоснованные доводы в оправдание своих действий. Он составлял всевозможные списки: мест, в которых он побывал, подруг, книг, оттенков цветов, песен. Он делал эскизные зарисовки Хирэма, Джулиуса и Боба Галта – снова и снова.

Проходили часы, дни, недели. Разговоры велись все реже и, наконец, полностью прекратились. Джулиус и Боб играли в шахматы, а если Боб спал или выполнял какие-нибудь вахтенные обязанности, Джулиус раскладывал пасьянс – неспешно, аккуратно, разглядывая каждую карту так, словно она преподнесла ему сюрприз.

Шахматы – ходьба по салону – еда – сон – хождение в туалет под безмятежным присмотром Джулиуса. Время от времени Джей подумывал о возможностях нападения на Джулиуса и убийства всех своих спутников. Но с коренастым и жилистым коком было бы трудно справиться. И какую пользу, в конечном счете, принесло бы такое развитие событий?

Мрак на экранах… Двигался ли корабль на самом деле? Или движение как таковое было свойством привычного пространства, где существовали объекты, позволявшие измерять расстояние? Неужели бесконечность была не более чем глухой темной западней, где никакое усилие не приводило к осмысленному результату? Вечная тьма со всех сторон! Что, если бы в этой тьме можно было прогуляться пешком?

Джей отложил журнал, уставившись на экран. Его глаза выпучились. Он что-то прохрипел. Хирэм прервал хождение из угла в угол, обернулся. Джей протянул дрожащую руку, указывая на экран: «Там было лицо! Я видел, как оно заглянуло в корабль!»

Хирэм удивленно посмотрел на смотровой экран. Галт, лежавший на койке, что-то недовольно проворчал во сне. Джулиус продолжал раскладывать пасьянс невозмутимыми движениями безволосых желтоватых рук. Хирэм скептически взглянул на Джея.

Джей воскликнул: «Я не ошибся – говорю вам, я видел лицо! Я не сошел с ума! Там была какая-то белесая фигура, потом она подлетела ближе и в корабль заглянуло лицо…»

Джулиус перестал раскладывать карты, Галт приподнялся на койке, Хирэм подошел ближе к экрану и вгляделся в темноту. Повернувшись к Джею, он грубовато произнес: «Тебе приснилось».

Джей опустил голову на руки, сморгнул навернувшиеся слезы. Так далеко, так далеко от дома… Из космоса заглядывали призраки… Неужели сюда, в бесконечный мрак, улетали души умерших? Затерянные навсегда, бесконечно одинокие, блуждающие в холодной пустоте?

«Я видел лицо, – повторил Джей. – Видел. Что бы вы ни говорили. Я его видел».

«Успокойся, парень, успокойся, – сказал Джулиус. – Так ты всех нас напугаешь».

Джей лежал на боку, уставившись в экран. И громко ахнул: «Я опять его видел! Это лицо, говорю вам!» Джей приподнялся на койке, его длинные черные волосы – теперь уже очень длинные – растрепались и упали на лоб. Его влажный рот дрожал и блестел.

Хирэм подошел к аптечному шкафчику и зарядил инжектор раствором из ампулы. Он подал знак; Галт и Джулиус схватили Джея, удерживая его руки и ноги. Хирэм нажал кнопку – снотворный препарат просочился через бледную кожу Джея в его кровь, в его мозг…

Когда он проснулся, Галт и Джулиус играли в шахматы, а Хирэм спал. Джей испуганно взглянул на экран. Темнота. Чернота. Полное отсутствие света.

Он вздохнул и застонал. Джулиус бросил на него быстрый взгляд и вернулся к изучению шахматной позиции. Джей снова вздохнул и потянулся за журналом.

Тянулись недели, месяцы. Корабль мчался с фантастической скоростью – куда? Однажды Джей позвал Хирэма, расхаживавшего по салону.

«Что тебе?» – резко спросил тот.

«Если вы снимете с меня эти кандалы, – пробормотал Джей, – я мог бы вернуться к выполнению своих обязанностей».

Хирэм ответил сдержанным, бесстрастным тоном: «Очень сожалею, но тебе придется остаться на койке. Это необходимо не в виде наказания, а для обеспечения безопасности экспедиции. Потому что ты вел себя безответственно. Потому что я не могу тебе доверять».

Джей сказал: «Обещаю, что буду вести себя… ответственно. Вы преподали мне урок – я его усвоил… Что, если мы будем лететь бесконечно – вот так? Лететь в никуда? Вы хотите, чтобы я был прикован к постели до конца моих дней?»

Хирэм задумчиво смотрел на него, пытаясь определить, каким могло бы стать самое справедливое решение в сложившейся ситуации.

Галт, поднявшийся в рубку управления, прокричал: «Эй, капитан! Впереди что-то забрезжило! Свет!»

Хирэм подскочил к экрану тремя прыжками. Джей приподнялся на локте, вытянул шею.

Далеко впереди в пространстве висела туманная светящаяся сфера.

Хирэм тихо произнес: «Так выглядит с огромного расстояния Вселенная из миллиардов галактик». «Значит, мы возвращаемся, капитан?» – напряженно спросил Галт.

Хирэм медленно ответил: «Не знаю, Боб… Мы улетели далеко – дальше, чем кто-либо мог предположить… Это может быть наша Вселенная – а может быть и другая. Я нахожусь в полном неведении по этому поводу – так же, как и ты».

«Но если это наша Вселенная, мы сможем вернуться домой?»

Помолчав, Хирэм отозвался: «Это одному дьяволу известно, Боб. Надеюсь, что сможем».

«Может быть, лучше притормозить? Мы летим сломя голову».

«Двадцать две тысячи световых лет в секунду. Но замедлиться мы можем гораздо быстрее, чем ускорялись. Достаточно постепенно убавить мощность поля».

Наступило молчание. Наконец Галт сказал: «Она расширяется очень быстро…»

Хирэм бесстрастно заключил: «Это не вселенная. Это облако газа. Я сделаю спектральный анализ».

Светящийся туман вырос на глазах, промчался бледным потоком под кораблем, исчез. Впереди осталась только черная тьма. Хирэм спустился из рубки и, опустив голову, возобновил хождение из угла в угол.

Подняв голову, он встретился глазами с Джеем. Тот все еще лежал, опираясь на локоть и глядя вперед, в пустоту.

«Ладно, рискнем! – сказал Хирэм. – Я сниму с тебя наручники».

Джей медленно опустился на спину и расслабился. Хирэм продолжал: «Выслушай указания. Тебе запрещается заходить в рубку управления. В следующий раз я буду стрелять в голову».

Джей молча кивнул. Его глаза блестели за завесой длинных волос. Хирэм вытащил из кармана ключ, открыл замок наручников и тут же возобновил бесцельную прогулку по салону.

Пять минут Джей пролежал, не двигаясь, на койке. Джулиус позвал из камбуза: «Обед готов!»

Джей заметил, что кок разложил на столе четыре столовых прибора.

Джей вымылся и побрился. Свобода казалась незаслуженной роскошью. Он снова жил – даже если жизнь заключалась только в том, чтобы есть, спать и смотреть в темноту. Такова была жизнь. И она могла остаться такой же до конца его дней… Любопытный способ существования. Он казался теперь естественным, приобрел смысл. Земля стала не более чем мимолетным воспоминанием детства.

Гироскопы… Да, гироскопы! Что они скажут теперь? Джей давно о них забыл – может быть, нарочно вытеснил их из сознания как причину, как символ постигшей его неудачи… Тем не менее, что показывали гироскопы?

Он подошел к столику, на котором лежал гирокомпас, и приподнял крышку прибора.

«Что скажешь, приятель? Мы все еще летим по курсу?» – беззаботно спросил Джулиус.

Джей медленно закрыл крышку и сказал: «В последний раз, когда я снимал показания, расхождение составляло один градус. Теперь мы отклонились от курса на семьдесят пять градусов влево!»

Продолжая ухмыляться, Джулиус покачал головой – поведение гирокомпаса явно приводило его в замешательство: «Это уже не ошибка – здесь что-то не так».

Джей закусил губу: «Что-то странное происходит на этом корабле…»

Галт громко закричал: «Эй, капитан! Впереди снова свет – и на этот раз там звезды, чтоб мне провалиться!»

Они приближались к вселенной, как парусный корабль к далекому острову в океане – сначала впереди не было ничего, кроме туманных очертаний, но силуэт становился все больше, все отчетливее и, наконец, корабль окружили гигантские массы светящейся материи. Галактики проносились мимо, как стаи испуганных птиц – загадочно светящиеся диски.

Хирэм стоял в рубке управления, как мраморная статуя, положив руку на регулятор расслоения пространства. Галт стоял рядом, втянув голову в плечи.

Они пролетали над огромной спиральной галактикой – так близко, что отдельные звезды мерцали и подмигивали, приглашая посетить чудесные неизведанные планеты.

«Похожа на нашу, капитан», – сказал Галт.

Хирэм покачал головой: «Млечный Путь больше. Не забывай, наша Галактика – одна из крупнейших, в несколько раз больше средней величины. Я ищу именно такую галактику. Конечно, – тут он понизил голос, – это может быть вообще не наша Вселенная. Это могут быть галактики другой вселенной. Нет никакой возможности с уверенностью отличить ее от нашей… Если мы заметим, что приближается исключительно крупная галактика знакомой конфигурации – тогда мы отключим подачу энергии к генератору поля».

«Смотрите-ка! – воскликнул Боб. – Вот она, большая галактика – видите? Выглядит в точности, как наша». Его голос торжествующе звенел: «Это она, капитан!»

«Не знаю… не знаю, Боб, – неуверенно отозвался Хирэм. – Она слишком далеко, совсем не по курсу… Конечно, мы преодолели чудовищное расстояние, но если мы теперь повернем и ошибемся, мы наверняка заблудимся навсегда».

«Если мы пролетим мимо, мы уже никогда не вернемся», – возразил Галт.

Хирэм колебался, обуреваемый сомнениями. Джей заметил, как покривились его губы. Хирэм протянул руку и взялся за регулятор поля.

Джей неожиданно выпалил: «Это не наша галактика! Это даже не наша вселенная!»

Галт обернулся, побагровел и прикрикнул на него из рубки: «Заткнись!»

Хирэм не обратил внимания на слова Джея. Его пальцы сжались на ручке регулятора.

«Капитан, я могу это доказать. Послушайте!» – взмолился Джей.

Хирэм обернулся: «Как ты можешь это доказать?»

«Гироскоп! – Джей торопился опередить еще один окрик презрительно фыркнувшего Галта, пробить потоком слов стену враждебности, окружавшую Хирэма. – Ось вращения гироскопа никогда не меняется. После того, как мы провели в полете несколько недель, я заметил отклонение в один градус. Я неправильно истолковал это показание. Я думал, что мы сбились с курса. Я ошибся. Гироскоп показывал угол дуги, которую мы пролетели по окружности Вселенной. Один градус из трехсот шестидесяти. Я только что снова проверил показания гирокомпаса. Отклонение теперь составляет семьдесят пять градусов – но в другую сторону. Или двести восемьдесят пять градусов в ту же сторону. Другими словами, мы проделали больше, чем три четверти пути. А когда ось вращения гироскопа снова совпадет с курсом корабля, мы вернемся домой».

Хирэм прищурился, взглянул на Джея – взглянул сквозь Джея, куда-то гораздо дальше. Раздражение Галта прошло – теперь он скорее побледнел, нежели покраснел, его поджатые губы задумчиво выпятились. Галт с сомнением смотрел на большую галактику, проплывавшую под кораблем.

Хирэм спросил: «Что показывает гирокомпас в данный момент?»

Джей подбежал к прибору, откинул крышку: «Двести восемьдесят шесть градусов!»

Хирэм кивнул: «Что ж, будем лететь дальше. Прямо по курсу».

«Шеренгой в затылок и ни шагу в сторону!» – обронил Галт.

Хирэм мрачно усмехнулся: «Шуточки!»

Другая вселенная кончилась, они снова погрузились в океан мрака. На борту возобновился прежний распорядок – но теперь все то и дело настороженно следили за экранами. Хирэм наблюдал за показаниями гирокомпаса так же внимательно, как это делал Джей; курсовая метка неотвратимо перемещалась день за днем: 290 – 300 – 310 – 320…

Галт проводил все больше времени в рубке управления, глядя вперед, и неохотно спускался даже для того, чтобы поесть. Он больше не играл в шахматы; Джулиус раскладывал пасьянс в одиночку – медленно, внимательно разглядывая каждую карту.

330 градусов. Хирэм присоединился к Галту в рубке и тоже стал нести тревожную вахту.

340 градусов. «Скоро что-то должно появиться», – бормотал Галт, вглядываясь в бездонную тьму.

Хирэм сказал: «Мы не прилетим раньше, чем прилетим».

350 градусов. Галт наклонился вперед, опираясь ладонями на навигационный стол и опустив голову на уровень локтей: «Свет! Я вижу свет!»

Хирэм встал рядом с ним, глядя на бледное свечение посреди переднего экрана: «Так и есть!»

Он отключил ускорение – теперь корабль мчался с постоянной скоростью. Впервые с тех пор, как начался их долгий полет, появился второй корабль – на борту «Штока» уже почти забыли о существовании «Гильзы».

355 градусов. Галактики стали пролетать мимо, как первые здания пригорода – мимо окон поезда-экспресса.

357 градусов. Команда «Штока» чувствовала себя так, словно они проезжали по улицам родного города после длительного отсутствия.

358 градусов. Все с напряженным ожиданием вертели головами, поглядывая то на один смотровой экран, то на другой. Хирэм расхаживал по палубе с необычной поспешностью, приговаривая: «Слишком рано, слишком рано… Еще лететь и лететь…»

359 градусов. Хирэм молчаливо согласился с присутствием Джея в рубке управления: они стояли, сгрудившись вчетвером, указывая то на одну галактику, то на другую, бормоча и покачивая головами.

360 градусов. «Вот она! И вправду большая! Словно увидел лицо старого знакомого!»

Прямо впереди светилась огромная спиральная галактика. Она становилась все больше, мерцающие потоки звезд распахнулись, словно обнимая корабль. Хирэм убавил мощность генератора поля, расслаивающего пространство. Корабль пришел в соприкосновение с вакуумом материального мира и замедлился, как пуля, выпущенная в воду.

Они медленно проплыли мимо окраинных звезд, пересекли далеко раскинувшиеся газовые облака, оставили позади шаровые скопления, миновали центральное ослепительное вздутие Галактики…

Прямо впереди, как по волшебству, в черном небе показались знакомые сочетания звезд.

«Прямо по курсу! – воскликнул Хирэм. – Смотрите! Вот созвездие Лебедя – отсюда мы начали путь… А там, прямо впереди – эта желтая звезда…»

ОЧАРОВАННАЯ ПРИНЦЕССА

Джеймс Эйкен узнал человека, стоявшего у конторки в приемной – Виктора Мартинона, бывшего режиссера-постановщика из киностудии «Карнавал». Мартинона уволили во время недавнего сокращения кадров, когда от заголовков в журнале «Варьете» мурашки пробегали по коже каждого, кто работал в отрасли. Если выгнали даже знаменитого скандальными выходками Мартинона, снимавшего прибыльные фильмы, кто мог чувствовать себя в безопасности?

Озадаченный присутствием Мартинона в детской клинике Кребиуса, Эйкен подошел к конторке. Неразборчивый любовник, Мартинон никогда не состоял в браке достаточно долго, чтобы у него завелись дети. Если же Мартинон находился в клинике по той же причине, по которой туда явился Эйкен – что ж, тогда это было совсем другое дело. Эйкен внезапно заинтересовался.

«Привет, Мартинон!»

«Привет», – отозвался Мартинон так, как если бы не узнал Эйкена. Может быть, так оно и было.

«Я работал с тобой на съемках „Лунного света“ – монтировал сцену на „Яхте мечты“».

«Ах, да. Пришлось здорово попотеть. Ты все еще в „Карнавале“?»

«Нет, у меня теперь своя лаборатория. Снимаю спецэффекты для телевидения».

«Каждому нужно чем-то зарабатывать на жизнь, – заметил Мартинон, тем самым подразумевая, что ниже Эйкен опуститься уже не мог.

Губы Эйкена задрожали, его обуревали противоречивые эмоции: «Если ты когда-нибудь снова займешься режиссурой, не забывай про меня».

«Ага. Обязательно».

В любом случае, Мартинон Эйкену никогда не нравился. Высокий и широкоплечий, лет сорока, с напомаженными серебристыми волосами, расчесанными до блеска, большими темными глазами, окруженными мелкими морщинками, он напоминал филина, а встопорщенными усами – кота. Мартинон всегда одевался с иголочки. У Эйкена не было усов; смуглый и жилистый, он слегка прихрамывал из-за пулевого ранения, полученного в Корее, и поэтому выглядел старше своих двадцати пяти лет. Мартинон вел себя обходительно, от него пахло вереском. Угловатый Эйкен говорил отрывисто, и от него ничем особенным не пахло.

Эйкен обратился к медсестре, сидевшей за конторкой: «У вас сынишка моей сестры. Банни Тедроу».

«Да-да, Банни. Замечательный маленький мальчик!»

«Вчера она приходила его навестить и рассказала мне о фильме, который вы ей показали. Я хотел бы посмотреть этот фильм. Если это возможно, конечно».

Медсестра покосилась на Мартинона: «Не вижу, почему бы это было невозможно. Думаю, однако, что вам лучше поговорить с доктором Кребиусом. Или, если господин Мартинон не возражает…»

«О! – Эйкен взглянул на Мартинона. – Значит, это ты снимаешь здесь фильмы?»

Мартинон кивнул: «Можно сказать и так. Экспериментальные съемки, конечно. Не знаю, почему бы кому-то хотелось проверять эти кадры».

«А вот и доктор Кребиус!» – безмятежно заметила медсестра. Мартинон нахмурился.

Доктор Кребиус оказался коренастым краснолицым человеком с прямолинейными манерами. Его шевелюра была еще белее, чем у Мартинона, и торчала над головой, как метелка. Он носил белый халат; от него исходил едва уловимый аромат чистого белья и йодоформа.

Медсестра сказала: «Этот господин слышал про наши фильмы и хотел бы их посмотреть».

«А! – доктор Кребиус вперил в Эйкена глаза, подобные блестящим голубым шарикам. – Наши истории для малышей». Он говорил ворчливо и гортанно, с сильным акцентом: «А кто вы такой?»

«Меня зовут Джеймс Эйкен. Вчера моя сестра видела ваш фильм и рассказала мне о нем».

«Ага! – буркнул Кребиус, повернувшись к Мартинону так, словно собирался похлопать того по плечу. – Может быть, нам пора взимать плату за просмотр, а? Делать деньги для больницы?»

Мартинон сдержанно произнес: «Эйкен работает в киностудии. Его интерес носит профессиональный характер».

«Вот и замечательно! Что с того? Пусть смотрит! Это ничему не помешает!»

Мартинон пожал плечами и удалился по коридору.

Кребиус снова повернулся к Эйкену: «Мы не можем показать ничего особенного. Просто несколько коротких историй на радость детишкам». Врач взглянул на часы: «Через шесть минут, точно в два часа пополудни. Мы работаем по расписанию, не опаздываем ни на секунду. Таким вот образом – лечим больные детские ножки, слепые глаза».

«Неужели? – отозвался Эйкен. – Слепых детей вы тоже лечите?»

«Моя специальность! Разве вы не слышали о клинике Кребиуса в Лейпциге?»

Эйкен покачал головой: «К сожалению, не слышал».

«За десять лет мы проделали там огромную работу. Далеко опередили всё, что умеют в Америке. Почему? Потому что впереди – еще больше работы, нужно смело браться за дело!» Кребиус постучал Эйкена по груди жестким коротким пальцем: «Два года назад мне пришлось покинуть нашу чудесную больницу. С коммунистами невозможно иметь дело. Они приказали мне делать линзы, чтобы солдаты лучше прицеливались из ружей. Я исцеляю глаза, а не заставляю людей закрывать их навеки. Я приехал сюда».

«Хорошо вас понимаю», – откликнулся Эйкен. Он колебался. Явная неприязнь Мартинона вызвала у него неудобное ощущение. Не вмешивался ли он не в свое дело?

Кребиус поглядывал на него из-под мохнатых бровей.

«Кстати, – сказал Эйкен, – как уже упомянул Мартинон, я занимаюсь съемкой специальных эффектов. И в моей профессии нужно быть на переднем крае всего, что делается в отрасли».

«Разумеется. Почему нет? Меня фильмы не интересуют, это не мое дело. Смотрите, сколько хотите. Мартинон – осторожный человек. Осторожность – это страх. Я не боюсь. Я осторожен только с инструментами, когда работаю. А тогда… – он поднял ладони, поигрывая в воздухе короткими пальцами. – Тогда мои руки надежны, как тиски! Глаз – чувствительный, легко ранимый орган!»

Врач поклонился и ушел по коридору. Эйкен и медсестра смотрели ему вслед. Слегка ухмыльнувшись, Эйкен покосился на медсестру: та тоже насмешливо улыбалась.

«Вы бы на него посмотрели, когда он злится! Не подступись! Я выросла на ферме. Помню, как печка в кухне накалялась докрасна. А если еще и воду на нее пролить…»

«Я сам вырос на ферме», – сообщил Эйкен.

«Вот так и доктор Кребиус – как печка. Вам пора идти. Он не шутит, здесь все делается с точностью до секунды. Прямо по коридору. В самом конце – палата, где сегодня показывают фильмы».

Эйкен прошел по коридору и открыл двустворчатую дверь, ведущую в большое помещение с окнами, затемненными плотными портьерами. На кроватках вдоль стены лежали дети-калеки; те, что постарше, сидели в инвалидных колясках посреди палаты. Эйкен поискал глазами Банни, но его вокруг не было. На столе у двери стоял кинопроектор для 16-миллиметровой пленки; на противоположной стене висел экран. Мартинон возился у проектора, протягивая пленку. Он коротко кивнул Эйкену.

Настенные часы показывали без одной минуты два. Мартинон включил лампу и мотор проектора, сфокусировал изображение. Медсестра присела под экраном с большой красной книгой в руках.

Минутная стрелка указывала прямо вверх.

Два часа пополудни.

«Сегодня, – сказала медсестра, – мы увидим еще один эпизод из жизни Одиссея. В прошлый раз, как вы помните, Одиссея и его спутников запер в пещере – на острове, который теперь называется Сицилией – ужасный одноглазый великан Полифем. Полифем, кошмарное чудовище, ел одного грека за другим». По всей палате дети зашевелились и забормотали, предвкушая развлечение. «Сегодня мы увидим, как Одиссей и его друзья готовятся к побегу». Она кивнула. Свет погас. Мартинон запустил проектор.

Что-то затрещало. Белый прямоугольник на экране задрожал, подпрыгнул. Мартинон выключил проектор. Зажегся свет. Беспокойно нахмурившись, Мартинон наклонился над проектором. Постучав по аппарату костяшками пальцев, он встряхнул его и снова попробовал включить. Раздался такой же треск. Мартинон выпрямился, беспомощно качая головой: «Не думаю, что у нас сегодня что-нибудь получится».

«У-у!» – дети вздохнули и приуныли.

Эйкен подошел к проектору: «В чем дело?»

«Я давно ожидал чего-то в этом роде, – сказал Мартинон. – Барахлит зубчатая передача. Придется отнести аппарат в ремонтную мастерскую».

«Дай-ка мне посмотреть. У меня проектор той же модели, я его знаю вдоль и поперек».

«А, не беспокойся!» – отмахнулся Мартинон, но Эйкен уже изучал механизм. Он вынул из кармана складной нож, раскрыл его и повозился внутри аппарата секунд десять: «Теперь он заработает. Выскочил винт, прижимающий звездочку к приводной шестерне».

«Премногим обязан», – пробормотал Мартинон.

Эйкен присел на стул. Мартинон встретился глазами с медсестрой. Та нагнулась над раскрытой книгой и стала читать вслух. Свет погас.

«Одиссея»! Эйкен увидел огромную пещеру, тускло озаренную пламенем костра. Закопченные стены поднимались так высоко, что исчезали во мраке. Поодаль, сбоку, лежала чудовищная туша, напоминающая человеческую. За спиной спящего великана лихорадочно суетились двенадцать человек – в гигантском задымленном пространстве пещеры они казались миниатюрными манекенами. Они держали над огнем заостренный конец длинного толстого ствола; отблески красного пламени играли и танцевали на их взмокших полуобнаженных телах.

Камера приближалась к этим людям. Их черты становились различимыми – молодые, стройные воины двигались со страстной решительностью, с героическим отчаянием. Впереди всех стоял Одиссей: человек с лицом Иеговы на фреске Сикстинской капеллы. Он подал знак. Воины взвалили на плечи ствол-копье. Согнувшись под его весом, они торопливо приближались к плохо различимому в сумраке лицу спящего великана – расслабленному, обмякшему лицу идиота с одним глазом посреди лба.

Камера отодвинулась, чтобы продемонстрировать всю длину тела Полифема. Греки подбежали к голове великана с пылающим на конце заостренным столбом. Глаз Полифема удивленно раскрылся, но тлеющий столб тут же вонзился в него – глубоко, глубже, еще глубже!

Голова Полифема дернулась – шест вырвался из рук воинов; греки бросились врассыпную и попрятались в тенях. Циклоп судорожно схватился за лицо и выдернул ствол из глаза. Вскочив, он стал метаться по пещере, хватая воздух одной рукой и прижимая ладонь другой к окровавленному лицу.

Камера сосредоточилась на греках, прижавшихся к стенам. Кривые толстые ноги великана протопали мимо них. Гигантская рука ловила воздух, шурша по стене над самыми их головами. Греки затаили дыхание; пот блестел у них на груди.

Спотыкаясь, Полифем отошел в сторону и забрел в костер, разбрасывая ступнями горящие поленья; жаркие угли разлетелись во все стороны. Циклоп отчаянно взревел.

На экране снова появились греки – они привязывались под гигантскими овцами.

Полифем стоял у входа в пещеру. Он отодвинул загородившую вход скалу и, расставив ноги над проходом, ощупывал спину каждой проходившей между его ногами овцы.

Греки пустились со всех ног к золотистому пляжу, отчалили на галере по винно-черным волнам и подняли парус – ветер помчал их в открытое море.

Полифем тоже спустился на пляж. Он поднял валун и швырнул его. Медленной дугой летел огромный камень, опускаясь все ближе к греческому кораблю. Валун обрушился в море: галеру высоко подбросило фонтаном воды и ярко-белой пены. Циклоп нагнулся, чтобы взять еще один валун. Экран потемнел.

«Вот и все на сегодня», – заключила медсестра.

Дети разочарованно вздохнули и принялись болтать.

Мартинон взглянул на Эйкена со странной перекошенной усмешкой: «Ну, что ты об этом думаешь?»

«Неплохо! – отозвался Эйкен. – Даже совсем неплохо. Местами заметны недоделки. Не помешало бы внимательнее изучить источники. Это парусное судно скорее напоминало баркас викингов, а не древнегреческую галеру».

Мартинон безразлично кивнул: «Это не мои съемки. Меня всего лишь наняли, чтобы я показывал фильм. Должен с тобой согласиться: изобретательно, но техники недостаточно. Что характерно для всех авангардистских экспериментов».

«Я не узнал никого из актеров. Кто сделал эту картину?»

«Студия „Мерлин“».

«Никогда о ней не слышал».

«Их компанию только что сформировали. В этом участвовал один мой приятель. Он попросил меня показать фильм детям, проверить их реакцию».

«Им понравилось», – заметил Эйкен.

Мартинон пожал плечами: «Детям легко угодить».

Эйкен повернулся, чтобы уйти: «До скорого и – спасибо!»

«Не за что».

В коридоре Эйкен встретился с доктором Кребиусом – тот беседовал с хорошенькой блондинкой лет шестнадцати или семнадцати. Кребиус приветствовал его дружеским взмахом руки: «Как вам понравился фильм?»

«Превосходная работа! – отозвался Эйкен. – Но кое-что вызывает недоумение».

«Ага! – Кребиус хитро подмигнул девушке. – Мы должны хранить наши маленькие секреты».

«Секреты? – промурлыкала девушка. – Какие секреты?»

«Ах да, я забыл! – спохватился врач. – Ведь ты не знаешь никаких секретов!»

Эйкен, смотревший на девушку с напряженным вниманием, бросил быстрый взгляд на врача. Кребиус кивнул: «Это юное создание – Кэрол Бэннистер. Она слепая».

«Очень сожалею!» – откликнулся Эйкен. Кэрол перевела на него глаза – широко раскрытые, голубые, отливающие синевой голландского фарфора, мягкие и спокойные. Теперь Эйкен понял, что девушка была года на два старше, чем показалось с первого взгляда.

Кребиус погладил ее шелковистые светлые волосы – так, словно гладил собачку: «Да, очень жаль, когда такие привлекательные девушки не могут видеть и флиртовать, как другие, заставляя биться сердца влюбчивых парней. Но в случае Кэрол… что ж, мы работаем и надеемся. Кто знает? Может быть, в один прекрасный день она будет видеть не хуже нас».

«Я очень на это надеюсь», – сказал Эйкен.

«Благодарю вас», – тихо ответила девушка. Эйкен попрощался с ней и с врачом.

Вернувшись к себе в лабораторию в необъяснимо мрачном настроении, он почувствовал, что неспособен взяться за работу. Целый час он сидел, курил и размышлял. Затем, вдохновленный неожиданной мыслью, он позвонил приятелю – репортеру, добывавшему сведения для знаменитого голливудского журналиста.

«Привет, Ларри! Это Эйкен».

«Пахнет чем-нибудь новеньким?»

«Хотел бы разузнать, что происходит в студии „Мерлин“. Ты что-нибудь слышал?»

«Нет. Никогда о них не слышал. А чем они занимаются?»

Эйкен решил, что ему, пожалуй, стоило не затягивать разговор: «Снимают короткометражки. Сказки, мифы – в таком роде».

«И у них хорошо получается?»

Эйкен вспомнил сцены в пещере Полифема и снова почувствовал острое любопытство: «В общем-то да. Очень даже неплохо. По сути дела – великолепно получается».

«Неужели? Студия „Мерлин“?»

«Вот именно. И я думаю – это всего лишь предположение – что во всем этом каким-то образом замешан Виктор Мартинон».

«Мартинон, а? Спрошу у Фиделии». Фиделия была начальницей Ларри. «Может быть, она что-то слышала. Если это полезная наводка – спасибо».

«Не за что».

Через час Ларри вернул звонок: «Мне удалось выяснить три вещи. Во-первых, никто в киноиндустрии ничего не знает о студии „Мерлин“. Во-вторых, Вик Мартинон в последнее время затеял какое-то очередное мошенничество и при этом время от времени ссылается на студию „Мерлин“. В-третьих, сегодня вечером у этой студии предварительный просмотр».

«Сегодня? Где?»

«В кинотеатре „Гарден-Сити“, в Помоне».

«Очень любопытно. Спасибо, Ларри!»

Эйкен вытерпел последние пять минут полнометражного фильма, вслед за которым сразу показали диапозитив с объявлением:

«Пожалуйста, не покидайте кинозал! Сейчас у вас будет возможность стать избранными участниками ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ПРОСМОТРА!

Мы будем приветствовать любые замечания».

Текст на экране растворился и сменился титрами:

«Василиса

ОЧАРОВАННАЯ ПРИНЦЕССА

Фантазия на основе старинной русской сказки

СТУДИЯ «МЕРЛИН»».

Серебристо-зеленый фон постепенно сменился оранжевым, на котором жирным серым шрифтом значилось:

«Режиссер-постановщик: Виктор Мартинон».

Никаких других сведений не было. Оранжевый фон рассеялся и превратился в серую дымку с блуждающими, едва заметными пятнами розового и зеленого оттенка.

Послышался голос: «Я увожу вас в дальние дали, в незапамятное прошлое… Некогда жил-был на Руси молодой дровосек по имени Иван. Возвращаясь из лесу, он нашел голубку, лежавшую под деревом. У голубки было сломано крыло; она смотрела на Ивана так печально, что он ее пожалел…»

Туман рассеялся, и взорам зрителей открылся сказочный мир – пейзаж, напоенный сиянием, богатством и разнообразием оттенков, пейзаж страны одновременно реальной и фантастической, страны, где каждый надеялся побывать, понимая, что это несбыточная мечта. Там был древний лес, подсвеченные солнцем поросли папоротников, сочные белые цветы, россыпи фиалок. Листву – коричневую, золотистую, рыжеватую, лимонно-зеленую и темно-зеленую – тоже пронизывали лучи солнечного света. За лесом простирался обширный луг, усеянный ромашками, лютиками, первоцветами, васильками – а вдали, в долине, виднелись коньки темных деревянных крыш и луковичный церковный купол.

Рассказ диктора продолжался: «Иван выходил голубку и получил за это малахитовый ларец. Как только он открыл ларец, на лугу вырос роскошный волшебный дворец, окруженный прекрасными садами, террасами из слоновой кости, статуями из нефрита, черного агата и киновари.

Морской Царь, проезжая мимо, увидел дворец и разгневался на Ивана за такую дерзость. Царь заставил Ивана выполнять невозможные поручения – вырубить целый лес за одну ночь, построить летучий корабль, объезжать железного жеребца.

Но голубка помогала Ивану. Потому что на самом деле она была очарованной Василисой, прекрасной девой с длинными светлыми волосами медового оттенка…»

Сказка продолжалась, полная чудес – героических битв, чародейства, похождений на край Земли – и завершилась, разумеется, поражением заносчивого Морского Царя.

Зрители затаили дыхание. Каждый уставился на экран так, словно переживал самые драгоценные моменты своей жизни. Пейзажи, насыщенные сказочным светом, сияли розовыми, голубыми, черными, золотыми тонами. Каждая сцена поражала богатством воображения: реальной, осязаемой правдой поэзии. Царь, мощный смуглый персонаж, носил пунцовую мантию, а поверх нее – черные латы, инкрустированные нефритом. Его подручный с бледным перекошенным лицом, по прозвищу Чумичка, ковылял на кривых ногах, дико озираясь вокруг.

Повествование кишело чудищами и баснословными существами: грифонами, кустами-людоедами, ходячими рыбами и жар-птицами.

А Василиса! Как только Эйкен увидел Василису, он встрепенулся и что-то невольно пробормотал. Быстроногая девушка с золотистыми волосами, нежная, как пушинка одуванчика, Василиса Прекрасная радовала глаз подобно только что распустившемуся цветку. Василиса была таким же сказочным созданием, как чудесный дворец Ивана. Так же, как волшебные пейзажи ее страны, она возбуждала страстную тоску, обреченную и напрасную. В одном из эпизодов она спустилась к реке, чтобы поймать ведьму, обернувшуюся карпом. Под сенью черновато-зеленых тополей речная заводь напоминала бутылочное стекло. Василиса молча стояла, глядя на водную гладь. Карп выпрыгнул из воды, окруженный каскадами серебристых брызг; при этом девушка повернула голову так стремительно, что ее светлые волосы метнулись в сторону.

«Кажется, я совсем сошел с ума!» – сказал себе Эйкен.

В конечном счете Иван и Василиса спаслись от разгневанного Царя. «И с тех пор они счастливо жили во дворце на лугу у Придорожного леса», – завершил рассказ голос диктора. Фильм кончился.

Эйкен глубоко вздохнул. Присоединившись к аплодисментам остальных зрителей, он поднялся на ноги, вышел из кинотеатра и сломя голову помчался на машине домой.

Несколько часов он лежал и размышлял. Волшебная Василиса! Сегодня он ее видел – слепую девушку с шелковистыми светлыми волосами, грациозную, задумчивую, слегка застенчивую. Кэрол Бэннистер – Василиса? Несомненно, и в то же время невозможно. Кэрол – слепая. Василиса прекрасно видела все вокруг ярко-голубыми глазами. «Как странно!» – думал Эйкен, ворочаясь с боку на бок, то засыпая, то снова размышляя в полусне.

Джеймса Эйкена трудно было назвать привлекательным человеком, хотя в нем чувствовалась некая не поддающаяся определению способность, заменявшая колорит характерность. Уголки его рта были язвительно опущены; тощий и угловатый, он прихрамывал при ходьбе. Он много курил и нередко злоупотреблял выпивкой; у него было мало друзей, и он не слишком увлекался женщинами. Изобретательный и проницательный, он умел работать быстро и аккуратно – дела у «Лаборатории специальных эффектов Эйкена» шли неплохо. Служащие не испытывали к нему особой преданности. Они считали его циничным и замкнутым. Но циник – всего лишь разочарованный идеалист, а Эйкен был, пожалуй, одним из самых чувствительных и мечтательных идеалистов в Лос-Анджелесе.

Василиса, очарованная принцесса!

Мысли Эйкена навязчиво возвращались к Кэрол Бэннистер. Она не играла Василису в фильме, она была Василисой! От жгучего желания встретиться с ней в волшебной стране у него перехватывало дыхание – он чувствовал, он знал, что в жизни ничего не было важнее.

На следующее утро, без четверти десять, он уже ехал на север по бульвару Арройо Секо, чтобы подняться по дороге в Ломиту к детской клинике Кребиуса.

В приемной он представился и сказал, что хотел бы поговорить с доктором Кребиусом; уже через десять минут его провели в аскетический кабинет врача.

Кребиус встал из-за стола и чопорно поклонился: «Да, господин Эйкен?» Он больше не походил на вчерашнего грубовато-добродушного доктора Кребиуса – теперь он казался упрямым и подозрительным.

«Не могу ли я присесть?» – спросил Эйкен.

«Разумеется, – напряженно выпрямившись, Кребиус опустился в кресло. – Что я мог бы для вас сделать?»

«Я хотел бы поговорить с вами о Кэрол Бэннистер».

Кребиус вопросительно поднял брови, словно выбор такой темы для разговора оказался для него полной неожиданностью: «Что именно вас интересует?»

«Она когда-нибудь занималась исполнением ролей? В кино?»

«Кэрол? – с недоумением переспросил Кребиус. – Нет. Никогда. Я ее знаю уже много лет. Моя сестра замужем за двоюродным братом ее отца. Кэрол никогда не снималась в кино. Возможно, вы что-то перепутали. В кино снималась ее мать, Мария Леоне».

«Кэрол – дочь Марии Леоне?»

Кребиус позволил себе холодно усмехнуться: «Совершенно верно».

«Это заставляет меня еще больше сожалеть о судьбе Кэрол». Мария Леоне, давно потерявшая популярность субретка, была хорошо известна на бульваре Сансет как неисправимая, неизлечимая алкоголичка. Эйкен тут же вспомнил обрывок давней сплетни.

«Один из ее мужей покончил с собой».

«Отец Кэрол. Четыре года тому назад. Вечером того же дня Кэрол перестала видеть. С тех пор вся ее жизнь буквально омрачена этой трагедией».

Кребиус уселся поглубже в кресле, его голубые глаза неприязненно смотрели из-под опущенных пушисто-белых бровей.

Эйкен произнес примирительным тоном: «Вы считаете, что здесь есть какая-то связь? Между ее слепотой и самоубийством ее отца? Она испытала шок? Я где-то читал о таких вещах».

Кребиус развел руками, всем своим видом показывая, что вопрос выходил за рамки его компетенции: «Кто знает? Они жили высоко в горах, на даче, принадлежавшей тогда Марии Леоне. Кэрол было четырнадцать лет. Ночью случилась сильная гроза, а это нередко вызывает агрессивные, мрачные эмоции. Супруги поссорились. Ховард Бэннистер застрелился, и в то же время молния ударила в окно соседней спальни Кэрол. С тех пор она ничего не видит».

«Я вспомнил термин – истерическая слепота. Может быть, в этом и заключается ее проблема?»

Кребиус снова развел руками. Эйкен почувствовал, что поведение врача стало менее подозрительным, не таким враждебным.

«Возможно. Но я так не думаю. Оптический нерв больше не функционирует нормально, хотя во многих отношениях реагирует, как совершенно здоровая ткань. Кэрол стала жертвой единственного в своем роде нарушения. В чем его причина – кто знает? Ослепительная вспышка? Удар электрическим током? Приступ ужаса? В отсутствие прецедента приходится воздержаться от окончательных выводов. Я пытаюсь стимулировать нерв, разработал для этого специальное оборудование. Для меня Кэрол – как собственная дочь!» Кребиус наклонился вперед и подчеркнул свои слова ударом кулака по столу.

«Какова вероятность того, что она снова будет видеть?»

Кребиус снова откинулся на спинку кресла и отвел глаза в сторону: «Не знаю. Думаю, что она снова прозреет – когда-нибудь».

«Ваше лечение продвигается успешно?»

«Мне хочется в это верить».

«Еще один вопрос, доктор. Каким образом во всей этой истории замешан Виктор Мартинон?»

Кребиус слегка смутился: «Он – приятель ее матери. По сути дела… – Кребиус помолчал. – По сути дела, говорят, что в свое время…»

Эйкен кивнул: «Понятно. Но почему…»

Кребиус прервал его: «Виктор мне помогает. Его интересует методика лечения».

«Виктора Мартинона? – Эйкен рассмеялся настолько недоверчиво и язвительно, что Кребиус покраснел. – Легче представить себе Мартинона, марширующего в составе духового оркестра Армии Спасения!»

«Тем не менее, – возразил Кребиус, – он мне помогает».

«Лечить Кэрол?»

«Да, лечить Кэрол». Кребиус снова стал упрямым и враждебным. Глаза его вспыхнули, белые брови ощетинились, подбородок выпятился. Он спросил ледяным тоном: «Могу ли я поинтересоваться, почему вас так интересует Кэрол Бэннистер».

Эйкен ждал этого вопроса, но на него трудно было ответить. Он смущенно взглянул в сторону: «Я не хотел бы обсуждать эту тему… Считайте, что мой интерес носит романтический характер».

Подвижные брови Кребиуса снова удивленно взметнулись: «Романтический? Вы влюбились в маленькую Кэрол? Но она же еще ребенок!»

«Возможно, вы не знаете ее так хорошо, как вам кажется».

«Все может быть, – задумчиво пробормотал Кребиус. – Возможно, вы правы. Нынче дети быстро взрослеют».

«Кстати, – встрепенулся Эйкен, – у Кэрол нет сестер? Или двоюродной сестры, похожей на нее?»

«Нет. Никаких сестер у нее нет».

Эйкен решил закончить разговор и поднялся на ноги: «Не буду больше отнимать у вас время, доктор. Но, если вы не возражаете, я хотел бы поговорить с Кэрол».

Сначала Кребиус уставился на него так, словно собирался отказать, но в конце концов пожал плечами и крякнул: «Не возражаю. Но ей нельзя выходить из больницы. Она под моей опекой».

«Благодарю вас», – Эйкен вышел из кабинета и вернулся в приемную.

Как раз в этот момент туда же зашел с улицы Мартинон. При виде Эйкена его лицо вытянулось.

«Привет, Эйкен! Что ты тут делаешь?»

«Я мог бы задать тебе тот же самый вопрос».

«Я пришел сюда по делам».

«Я тоже, – Эйкен повернулся к медсестре. – Я хотел бы поговорить с Кэрол Бэннистер. Доктор Кребиус разрешил мне навестить ее».

«Я ее вызову. Вы можете подождать в регистратуре».

«Спасибо!» – Эйкен кивнул Мартинону и перешел в соседнюю комнату, находившуюся напротив кабинета Кребиуса.

Мартинон проводил его взглядом, повернулся и зашел в кабинет Кребиуса, не постучавшись.

Эйкен ждал, сидя на краешке софы; его ладони вспотели. Он страшно нервничал – и поэтому злился на себя. Кто к нему придет? Кэрол Бэннистер? Или Василиса? Может быть, он просто чего-то не понял, ошибся и свалял дурака? Тянулись минуты; Эйкен просто не мог больше сидеть в неподвижности. Он поднялся на ноги и стал расхаживать по комнате. Дверь была открыта, и он заметил, что Мартинон вышел в приемную в сопровождении доктора Кребиуса. Мартинон побледнел, его глаза блестели. Кребиус выглядел рассерженным. Они прошествовали по коридору, не говоря ни слова, и скрылись в соседнем помещении с надписью «Лаборатория» на двери.

Коридор опустел. Эйкен вернулся на софу и заставил себя терпеливо ждать.

В дверном проеме появилась медсестра. Она деловито спросила: «Господин Эйкен?»

«Да», – Эйкен встал.

К двери подошла Кэрол; ощупывая косяк, она вступила в комнату. В белой блузе и серой фланелевой юбке она выглядела, как студентка-первокурсница. Ее волосы медового оттенка были расчесаны до блеска. Теперь она казалась Эйкену тонкой и хрупкой, не совсем такой, как при первой встрече, но к его воспоминаниям явно примешивался образ Василисы – проворной, отважной, жизнерадостной.

Девушка неуверенно смотрела в сторону Эйкена широко открытыми невидящими глазами, голубыми, как дельфтский фарфор.

«Привет!» – сказал Эйкен голосом, прозвучавшим незнакомо для него самого.

«Привет», – девушка явно недоумевала.

Эйкен взял ее за руку и подвел к софе. Медсестра коротко кивнула Эйкену и удалилась.

«Меня зовут Джеймс Эйкен. Вчера я говорил с тобой в коридоре».

«Ах да! Теперь я припоминаю».

Эйкен изучал ее лицо. Кто она? Кэрол? Или Василиса? А если она была Василисой, каким образом Кэрол могла видеть, исполняя роль Василисы? Эйкен принял окончательное решение. Что-то в ее позе, в постановке головы, в форме подбородка позволяло безошибочно распознать Василису. Но теперь она жила в другой стране, в другой эпохе – а это не позволяло проявиться ее волшебству. Голубка со сломанным крылом…

Девушка смущенно поежилась. Эйкен торопливо произнес: «Надо полагать, ты хотела бы знать, зачем я к тебе пришел».

Она рассмеялась: «Мне нравится, что вы пришли. Мне тут бывает одиноко».

«Доктор Кребиус сообщил, что ты потеряла зрения от удара молнии во время грозы…»

Лицо Кэрол тут же напряглось, потеряло всякое выражение, стало холодным. Эйкен сказал нечто, о чем не следовало говорить.

«Он сообщил мне также, что ты, скорее всего, сможешь снова видеть».

«Да».

«Его лечение – оно тебе действительно помогает?»

«Вы имеете в виду „Оптикон“?»

«Если они это так называют».

«Ну, примерно три или четыре месяца тому назад мне показалось, что я вижу цвета. Короткие вспышки, что-то в этом роде. Но я их больше не вижу».

«Мартинон давно с тобой работает?»

«О, примерно с тех пор. Но он работает не так, как доктор Кребиус».

«А как именно он работает?»

«Ну… – она пожала плечами. – Он ничего особенного не делает. Просто читает мне книжки».

Эйкен ничего не понимал: «И какую пользу это приносит?»

«Не знаю. Наверное, он просто меня развлекает, пока включена его машина».

«Ты знаешь, что Мартинон раньше был кинорежиссером?»

«Я знаю, что он снимал какие-то фильмы. Но он никогда не рассказывает, чем именно он занимался».

«Ты давно с ним знакома?»

«Не так уж давно. Он говорит, что был знаком с мамой. Мама снималась в кино».

«Да, я знаю. Мария Леоне».

«Теперь она стала пьяницей», – сдержанно произнесла Кэрол; трудно было сказать, скрывала ли она при этом какие-то глубокие чувства. Девушка обратила к Эйкену слепые глаза: «Можно, я ощупаю ваше лицо?»

«Пожалуйста».

Кончики ее пальцев прикоснулись к его волосам, ко лбу, опустились по глазницам к носу, ко рту, к подбородку. Она не высказала никаких замечаний.

«Так что же?» – спросил Эйкен.

«Вы – частный детектив или работаете на полицию?»

«Я – несостоявшийся кинорежиссер».

«Вот как! Вы задаете много вопросов».

«Тебе это не нравится? У меня есть и другие вопросы».

«Спрашивайте, сколько хотите. Но сначала позвольте мне самой кое-что спросить».

«Я тебя слушаю. Спрашивай».

Поколебавшись, Кэрол выпалила: «Ну хорошо – почему вы ко мне пришли?»

Эйкен беззвучно усмехнулся: «Вчера вечером я был в кино и смотрел фильм под названием „Василиса: очарованная принцесса“».

«О! Сказочный фильм? Я хорошо знаю эту сказку. Об Иване и зловредном Морском Царе».

«В кино Василиса – очаровательная, красивая девушка. У нее шелковистые длинные волосы – совсем как у тебя. У нее голубые глаза – как у тебя. По сути дела… – Эйкен запнулся перед тем, как произнести судьбоносные слова. – По сути дела, она была тобой».

«Мной?»

«Да, тобой. Василиса – Кэрол Бэннистер».

Кэрол рассмеялась: «Вы мне льстите! Я никогда не была актрисой, даже в начальной школе. Мама вечно изображала всякие страсти, и у меня пропало всякое желание этим заниматься».

«Но в фильме снималась именно ты».

«Этого не может быть!» – девушка улыбалась, но ее улыбка тревожно дрожала.

«Постановщиком фильма был Виктор Мартинон. Мартинон ошивается в больнице Кребиуса. Ты здесь живешь. Это не может быть совпадением. Здесь кроется что-то неладное».

Кэрол молчала. Она задумалась. На ее лице появилась усмешка.

«Вчера я видел еще один фильм, – продолжал Эйкен. – Эпизод из „Одиссеи“».

«„Одиссея“… Виктор читал мне „Одиссею“. И сказку про очарованную принцессу».

«Все это очень странно», – заметил Эйкен.

«Да. А в последнее время…» Девушка покраснела – буквально вспыхнула розово-пунцовым огнем.

«Что случилось в последнее время?»

«Он стал говорить довольно-таки ужасные вещи. Задает вопросы».

Эйкен почувствовал, как медленно натягивалась кожа у него под затылком. Кэрол повернула голову так, словно на самом деле могла его видеть, подняла руку, прикоснулась к лицу: «Вы злитесь!»

«Да, я разозлился».

«Но почему?» – Кэрол недоумевала.

Эйкен разразился потоком слов: «Может быть, ты не поймешь – или поймешь, не знаю. Вчера вечером я видел этот фильм. Я видел Василису и – тебе это может показаться очень странным – все, что она делала, каждый поворот ее головы, каждое движение – что-то значили для меня. Я понимаю, что это звучит, как признание школьника, но я влюбился в Василису. И поэтому пришел, чтобы с тобой увидеться».

«Но я не Василиса», – сказала девушка.

«Да, ты – Василиса. Заколдованная Василиса. Василиса, замороженная в куске льда. Я хочу тебе помочь, хочу освободить тебя, чтобы ты снова стала Василисой».

Кэрол рассмеялась: «А вы – Иван».

«В глубине души, – отозвался Эйкен, – я – Иван».

Она снова протянула руку и прикоснулась к его лицу, но в этот раз прикосновение было другим, не таким отстраненным: «Но вы не такой, как Иван».

«Я не выгляжу, как Иван из сказки».

Дверной проем загородила фигура в белом халате. Кэрол опустила руку и обернулась.

«Господин Эйкен! – сказал Кребиус. – Я был бы очень благодарен, если бы вы согласились поговорить со мной – у меня в кабинете».

Эйкен медленно поднялся на ноги: «Через несколько минут, доктор».

«Сию минуту, если вы не возражаете».

«Хорошо!» – Эйкен повернулся к Кэрол. Девушка тоже встала и взяла его за руку.

«Доктор, вы хотите говорить обо мне?» – спросила она.

«Да, дитя мое».

«Я не ребенок, доктор Кребиус. Если дело касается меня, я хочу присутствовать при этом разговоре».

Врач находился в явном замешательстве: «Но, Кэрол, это мужской разговор».

«Если этот разговор – обо мне, я хочу слышать все, что вы скажете».

Эйкен вмешался: «Вы хотите меня выгнать? Если так, не беспокойтесь – я уйду без разговоров».

«Следуйте за мной!» – рявкнул Кребиус. Развернувшись, он протопал через приемную к своему кабинету и распахнул дверь.

Эйкен и Кэрол, все еще державшая его за руку, направились туда же. Кребиус приподнял ладонь, загораживая дорогу девушке: «Вернись к себе в палату, дитя!»

«Вам придется говорить в ее присутствии, – тихо возразил Эйкен. – И вы расскажете нам всю правду – иначе я обращусь в городской отдел здравоохранения и потребую, чтобы провели расследование. Я предъявлю вам обвинение в недобросовестной практике!»

Рука Кребиуса упала, как мокрая тряпка: «Вы мне угрожаете? Мне нечего скрывать! Моя репутация – выше всякой критики!»

«В таком случае почему вы позволяете Мартинону эксплуатировать Кэрол в своих целях?»

Кребиус выпрямился, сурово и надменно: «Вы говорите о вещах, в которых ничего не понимаете!»

«Я в них тоже ничего не понимаю», – заметила Кэрол.

«Ладно, заходите! – уступил Кребиус. – Заходите, оба!» Повернувшись, врач замер, глядя на свой письменный стол. Там лежали, лицевой стороной вверх, четыре глянцевые фотографии, 8 на 10 дюймов каждая. Кребиус бросился к столу, схватил фотографии и попытался засунуть их под пресс-папье. У него дрожали руки; одна из фотографий упала на пол. Эйкен поднял ее и скептически рассмотрел, закуривая сигарету. Кребиус выхватил фотографию у него из пальцев, яростно засунул ее вместе с другими под пресс-папье и уселся за стол.

«Это не настоящие снимки! – хрипло произнес он. – Это подделки! Махинация!» Вскочив на ноги, он ударил кулаком по столу: «Вздор, бессмыслица, бред!»

«Ладно, – отозвался Эйкен. – Я вам верю».

Тяжело дыша, Кребиус снова присел.

«Мартинон шантажирует вас этими снимками?» – спросил Эйкен.

Кребиус непонимающе взглянул на него.

«В них нет ничего, из-за чего вам следовало бы беспокоиться. Если Мартинон кому-нибудь их покажет, у него будет больше неприятностей, чем у вас».

Кребиус покачал головой. «Я хочу, чтобы вы ушли из моей больницы, господин Эйкен, – прохрипел он. – Уходите и никогда не возвращайтесь!»

«Доктор, скажите правду. Как Мартинон изготовил эти снимки? Каким-то образом ему удается фотографировать мысли Кэрол».

«Мои мысли? – Кэрол глубоко вздохнула. – Он фотографирует мои мысли?» Девушка задумалась на несколько секунд. «Ой, боже мой!» – она закрыла лицо руками.

Кребиус облокотился на стол, сжимая волосы обеими руками. «Да, – пробормотал он. – Да простит меня Бог».

«Как же так, доктор?» – воскликнула Кэрол.

Кребиус махнул рукой: «Я обнаружил этот эффект, когда впервые попробовал применить „Оптикон“. Заметил изображения – бледные, размытые. Но я был потрясен».

«Мягко говоря, я тоже потрясена», – заметила Кэрол.

«Я изготовил аппарат только для тебя. Твоя слепота уникальна. Ни глаза, ни оптические нервы не повреждены, но ты ничего не видишь. „Оптикон“ должен был стимулировать оптические нервы. Аппарат позволял проецировать цветные вспышки света на сетчатку твоих глаз и наблюдать за результатами в микроскоп. И я изумился, обнаружив изображения на внутренней оболочке твоих глаз».

«Почему же вы мне об этом не сказали?» – возмутилась Кэрол.

«Это воспрепятствовало бы непосредственности твоего восприятия. Ограничило бы свободный поток твоих мыслей. И такое явление наблюдалось только у тебя, больше ни у кого на этой планете! Только ты позволяла мне видеть эти чудеса, – доктор Кребиус откинулся на спинку кресла. – Общеизвестно, что зрительная информация всегда поступает в одном направлении. Свет воздействует на сетчатку, палочки и колбочки – клетки сетчатки – генерируют электрические сигналы, а они уже передаются нервами в мозговой центр обработки визуальной информации. У тебя, Кэрол, этот канал односторонней передачи информации был пресечен разрядом молнии. Но при этом возник обратный процесс. Сигналы поступают по оптическим нервам из мозга и формируют изображения на сетчатке.

Я сделал несколько фотографий. Исключительно из любопытства, свойственного любому исследователю. Я обратился к твоей матери с просьбой о финансировании. Но она ничего мне не платит. Я не богат. Я встретился с Виктором, мы выпили виски, – Кребиус прищурился. – Я показал ему фотографии. Он хотел провести эксперимент. Я не увидел в этом никакого вреда. Его затея могла принести доход, и не только Виктору, но и мне, и тебе, Кэрол! Прежде всего тебе. Поэтому я согласился – с тем условием, что лечение продолжится. Никаких компромиссов в том, что касается лечения!»

«Но вы фактически не знаете, чем занимается Виктор?»

«Нет. Я считал, что в этом нет необходимости».

«Он не лечит Кэрол».

Кребиус молчал.

«Он не хочет, чтобы Кэрол прозрела, – продолжал Эйкен. – Для Виктора Кэрол – золотая жила».

«Да-да. Теперь я понимаю…»

«Кроме того, Кэрол предоставила ему возможность вас шантажировать, – Эйкен повернулся к девушке. – Виктор спрашивал у тебя что-нибудь про доктора Кребиуса?»

Лицо Кэрол порозовело от смущения: «Он задавал ужасные вопросы. И я не могла не думать о том, о чем он спрашивал».

«У Кэрол живое зрительное воображение, – скорбно заметил Кребиус. – Она в этом не виновата. Но эти снимки…»

«Их не примут к рассмотрению ни в каком суде».

«Да, но моя репутация!»

Эйкен промолчал.

Кребиус бормотал: «Я свалял дурака, я последний идиот! Как я могу искупить свою ошибку?» Он поднялся и сделал неуклюжий шаг к девушке: «Дорогая моя! – запинаясь, проговорил он. – Я тебя вылечу. Ты снова будешь видеть. У тебя здоровая сетчатка и здоровые оптические нервы. Стимуляция! Мы заставим тебя видеть!» И он униженно прибавил: «Если ты меня простишь».

Кэрол приглушенно произнесла нечто неразборчивое. Ее лицо сморщилось, напряглось. Казалось, она готова была упасть в обморок.

Эйкен сказал: «Я хотел бы, чтобы она проконсультировалась с кем-нибудь еще. С доктором Барнеттом, например».

«Нет! – отмахнулся Кребиус. – Я забыл об устройстве глаз больше, чем помнит любой врач в Калифорнии».

«Но что вы знаете об устройстве мозга?»

Кребиус ответил не сразу: «Нынче все одержимы психологией. Все верят в психологию, психология творит чудеса. А старую добрую хирургию выбросили на помойку».

«Но вы, конечно же, слышали об истерической слепоте», – возразил Эйкен.

«Я не истеричка, – еле слышно проговорила Кэрол. – Я просто сошла с ума».

«На войне, на фронте, – продолжал Эйкен, – когда происходит что-нибудь ужасное, люди иногда теряют способность ходить, слышать или видеть. Мне приходилось наблюдать такие случаи».

«Мне это известно, – отозвался Кребиус. – В Лейпциге я лечил нескольких таких пациентов. Что ж, можно попробовать». Он глубоко вздохнул и взял девушку за руки: «Дорогая моя, ты согласна подвергнуться эксперименту? Он может оказаться неприятным».

«Зачем?» – тихо спросила Кэрол.

«Чтобы помочь тебе видеть!»

«Что вы со мной сделаете?»

«Прежде всего нужно будет сделать небольшой укол, чтобы твой мозг успокоился. Чтобы тебе было легче говорить».

«Но я не хочу говорить», – строптиво отозвалась она.

«Даже если это поможет тебе видеть?»

Сначала казалось, что Кэрол откажется, но она сдержалась и сказала: «Хорошо. Если вы считаете, что это мне поможет».

«Привет!» – в дверном проеме стоял Виктор Мартинон; он быстро переводил взгляд с Кребиуса на Эйкена и на Кэрол. Его глаза остановились на Эйкене: «Ты все еще здесь? Надо полагать, у тебя хорошо идут дела, если ты позволяешь себе терять столько времени. Пойдем, Кэрол! Пора приступить к упражнениям».

«Не сегодня, Виктор», – вмешался Кребиус.

Красивые брови Мартинона взметнулись: «Почему нет?»

«Сегодня мы попробуем кое-что другое», – пояснил врач.

«Даже так?» – судя по всему, Мартинон слегка удивился.

«Пойдем, Кэрол, – сказал Кребиус. – К „Оптикону“. Попробуем сфотографировать дьявола, мешающего твоему мозгу работать нормально».

Напряженно выпрямившись, девушка вышла в коридор. Эйкен последовал за ней. В коридоре Мартинон повернулся к нему: «Прошу прощения, Эйкен, но я не думаю, что доктор Кребиус разрешает посторонним наблюдать за лечением. Не так ли, доктор?»

Кребиус натянуто ответил: «Если ему так хочется, Эйкен может присутствовать».

Мартинон пожал плечами: «Как вам угодно. Не мне придется отвечать перед матерью Кэрол за последствия».

Кэрол спросила: «С каких пор мама стала обо мне беспокоиться? Она на меня плевать хотела!»

«Она к тебе очень привязана, Кэрол, – терпеливо возразил Мартинон. – Но в последнее время она болеет».

Лицо девушки осунулось: «Скорее всего, у нее похмелье после очередного запоя».

Эйкен вмешался, как бы невзначай: «Не знал, что ты все еще в близких отношениях с Марией Леоне».

«Мы давно знакомы, – с достоинством отозвался Мартинон. – Именно я предоставил ей последнюю роль – в комедии „Они не знали, что к чему“».

Кребиус распахнул дверь лаборатории. Кэрол зашла внутрь, сразу приблизилась к массивному черному офтальмологическому креслу и села. Кребиус открыл запертый на замок шкаф и выкатил тяжелое устройство с длинным бинокуляром. «Один момент!» – сказал Кребиус и вышел из помещения.

Мартинон устроился на стуле у противоположной входу стены и скрестил ноги с выражением терпеливой скуки на лице: «Насколько я понимаю, меня все считают последней скотиной».

«Не стану говорить за всех, – откликнулся Эйкен. – Что же касается меня…»

Мартинон беззаботно отмахнулся рукой, державшей дымящую сигарету: «Не трудись объясняться. Ты не понимаешь, чтó я тут пытаюсь сделать – в этом вся проблема».

«Ты пытаешься сделать деньги».

Мартинон медленно кивнул: «Деньги – это само собой. Но, кроме того, новый способ снимать кино. Кто-то должен положить этому начало. Появилась возможность развития целой индустрии – новой киноиндустрии!»

Мартинон замолчал.

Эйкен похлопал девушку по руке: «Ты боишься?»

«Конечно, боюсь. Что со мной сделают?»

«Ничего особенного».

«Вы думаете, я сошла с ума? И поэтому ничего не вижу?»

«Нет. Но у тебя в уме может скрываться нечто, не желающее, чтобы ты видела».

«Но я хочу видеть! А если я хочу видеть, почему я не могу? Это непонятно, это бессмысленно!»

«Теории приходят и уходят, проблемы остаются», – усталым голосом отозвался Мартинон.

Помолчав, Кэрол сказала: «Я боюсь „Оптикона“. Я боюсь думать».

Эйкен взглянул на Мартинона – тот равнодушно встретился с ним глазами: «Вполне могу себе представить, почему ты боишься думать».

«Тебе не хватает научного подхода к вещам», – заметил Мартинон.

«Тебе тоже кое-чего не хватает», – отрезал Эйкен.

Кребиус вернулся с наполненным шприцем.

«Что это?» – спросил Эйкен.

«Скополамин».

«Препарат истины», – усмехнулся Мартинон.

Кребиус проигнорировал его и протер предплечье Кэрол ваткой, пропитанной спиртом: «Всего лишь маленький укол, Кэрол. И скоро ты сможешь расслабиться».

Полчаса прошло в мертвой тишине. Кэрол лежала в кресле, откинув голову назад, у нее на шее пульсировала тонкая жилка.

Кребиус наклонился над ней: «Как ты себя чувствуешь, Кэрол?»

«Хорошо», – глухо, без всякого выражения пробормотала она.

«Ладно, теперь пора приготовиться», – деловито сказал Кребиус. Он сложил руки девушки у нее на коленях, осторожно закрепил ее голову между двумя прокладками из губчатой резины, подкатил «Оптикон» поближе и отрегулировал его так, чтобы окуляры прижимались к ее глазам: «Вот таким образом! Тебе удобно?»

«Все в порядке».

«Ты что-нибудь видишь?»

«Нет».

«Но ты хочешь видеть?»

Наступила пауза – как если бы Кэрол выбирала один из нескольких возможных ответов: «Да. Я хочу видеть».

«Существует ли какая-нибудь причина, по которой ты не хочешь видеть?»

Еще одна пауза, более продолжительная. «Кажется, есть лицо, которое я не хочу видеть».

«Чье лицо?»

«Не знаю, как его зовут».

«А теперь, Кэрол, – продолжал доктор Кребиус, – вернемся на несколько лет в прошлое. Где ты находишься?»

«Я жила с мамой в Беверли-Хиллз. Ходила в начальную школу».

«И ты могла видеть?»

«О да!»

Кребиус нажал на кнопку; «Оптикон» тихо зажужжал и стал пощелкивать. Эйкен узнал звук пленки, скользящей мимо затвора. Кребиус протянул руку к стене и выключил потолочные лампы. Рядом с Мартиноном тлел рубиновый огонек ночника. Лаборатория погрузилась в почти непроглядный мрак.

Кребиус ласково спросил: «Ты помнишь, как вы поехали в горы, на дачу у озера Холли?»

Кэрол колебалась: «Да. Помню». Судя по всему, ее мышцы постепенно напрягались. Даже в темноте Эйкен заметил, как ее пальцы сжались на ручках кресла.

«Не бойся, Кэрол! – увещевал ее Кребиус. – Тебе никто не причинит вреда. Расскажи нам: что там случилось?»

«Но я почти ничего не помню».

«Что там случилось, Кэрол?»

Напряжение девушки нарастало – это чувствовали все, кто был в лаборатории. Голос Кребиуса стал резче; Мартинон перестал усмехаться.

Кэрол тихо проговорила: «Мама была в отчаянии. Ее последний фильм провалился. Студии больше не предлагали ей никаких ролей… Она много пила».

«Что случилось той ночью, когда началась гроза?»

Кэрол молчала секунд пять. Заскрипел стул – Мартинон наклонился вперед.

Кэрол говорила хрипловатым полушепотом: «К маме пришел приятель. Ее любовник. Я никогда не знала, как его зовут. Они были в кухне, смешивали коктейли и смеялись… К даче подъехал мой отец… Я любила отца. Хотела, чтобы он остался со мной, но суд отдал меня матери… Снаружи гремел гром. Ветер выл – сначала громко – но потом все затихло. Наползли тучи – низкие, темные, тяжелые. Они как будто давили сверху».

Мартинон вмешался: «Вы напугаете бедную девочку до смерти!»

«Заткнись!» – приказал ему Эйкен.

«Продолжай, Кэрол, – сказал Кребиус. – Продолжай. Расскажи нам. Не держи эту тяжесть внутри. И тогда ты сможешь видеть – когда посмотришь правде в лицо».

Голос Кэрол стал повышаться: «Папа зашел в дом. Я его встретила и рассказала все, что видела. Он очень разозлился. Мама вышла к нам, шатаясь и смеясь. Папа сказал, что возьмет меня с собой, что мама не может обо мне позаботиться. А потом они увидел маминого любовника». Теперь Кэрол подвывала от горя и ужаса: «Снаружи сверкали молнии. И свет погас». Кэрол вскрикнула: «Он застрелил папу! Я видела его в отсветах молний. И раздался этот ужасный звук! Весь мир взорвался…» Девушка хрипела и тяжело дышала: «Вспыхнула молния – прямо мне в глаза…»

Эйкену показалось? Или он действительно заметил в темноте искру в глазах девушки? Кэрол обмякла и неподвижно лежала в кресле.

Кребиус поднялся на наги, тяжело вздохнул. «Вот как! – пробормотал он. – Ужасно. И все это время она помнила об этом, носила это в своей несчастной голове – ее отца убили у нее на глазах!»

«И она ослепла, чтобы больше не смотреть матери в лицо», – прибавил Эйкен.

Мартинон возразил: «Вам не кажется, что вы спешите с выводами? Может быть, ее ослепила молния. Может быть, она никогда не прозреет».

«Это мы скоро узнáем», – откликнулся Эйкен. Он приложил ладонь к горячему, вспотевшему лбу девушки; ее волосы прилипали к его пальцам.

Кребиус включил потолочные лампы, но не на полную мощность.

Мартинон встал и приблизился к «Оптикону»: «Так или иначе, это был любопытный эксперимент. Я проявлю пленку – любопытно будет взглянуть, чтó на ней».

«Ни в коем случае! – выпалил Эйкен. – Не трогай пленку!»

«Почему же? – возмутился Мартинон. – Я заправляю пленку в этот аппарат. Это мои фильмы!»

«Это улика, – ответил Эйкен. – Бэннистер не покончил с собой. Ты слышал, чтó сказала Кэрол. Его убили. Лицо убийцы – на этой пленке».

«Да, – согласился Кребиус. – Лучше всего оставить фильм у меня на хранении».

«Не хотел бы настаивать, – сказал Мартинон, – но эти фильмы принадлежат мне. Вы сможете их просмотреть в любое время, когда они будут проявлены». Он наклонился над «Оптиконом», собираясь вынуть из него бобину.

Эйкен приблизился к нему: «Я тоже не хотел бы настаивать, Мартинон. Но мне придется забрать эту пленку. Я должен знать, кто был любовником Марии».

«Держись от меня подальше», – спокойно произнес Мартинон.

Эйкен оттолкнул его от «Оптикона». Мартинон успел схватить бобину с пленкой, но выронил ее – бобина покатилась по полу, пленка стала разматываться беспорядочной спиралью.

«Теперь ты никогда не увидишь лицо этого человека!» – воскликнул Мартинон.

Эйкен больше не мог выносить самоуверенную, самодовольную ухмылку на лице Мартинона. Он размахнулся, чтобы съездить кулаком по его красивым серым усам. Но Мартинон ловко парировал удар и ответил таким же выпадом – Эйкен растянулся на полу среди витков размотанной пленки.

«Господа, господа! – закричал Кребиус. – Ведите себя, как воспитанные люди!»

Эйкен поднялся на колени, пригнулся и боднул Мартинона головой в живот – тот пошатнулся, сделал пару шагов назад и уперся в стену, раскинув руки, чтобы удержаться на ногах. В то же мгновение глаза Кэрол открылись – Виктор стоял прямо напротив нее.

Глядя Мартинону в лицо, девушка издала хриплый, прерывистый вопль ужаса. Она пыталась вырваться из кресла, но резиновые прокладки удерживали ее голову. Она указывала пальцем на Мартинона: «Я тебя узнала! Мне знакомо твое лицо! Ты застрелил моего отца!»

«Что ж! – сказал Мартинон. – Пренеприятнейшая ситуация. С этим придется что-то делать». Он вынул из кармана складной нож, встряхнул его – выскочило лезвие. Убийца шагнул к девушке.

«Мартинон! – закричал Эйкен. – Ты спятил!» Он с силой толкнул «Оптикон» – тяжелый аппарат на колесиках столкнулся с Мартиноном, повалил его и опрокинулся на него. Эйкен наступил на кисть убийцы; нож со звоном упал на пол. Эйкен схватил Мартинона за узел галстука, повернул его, надавил костяшками пальцев на яремную вену и стал колотить противника головой по полу.

Мартинон потерял сознание. Эйкен отпустил его и выпрямился: «Позовите полицию». Мартинон перевернулся набок, застонал и продолжал лежать неподвижно.

Кребиус выбежал в коридор. Эйкен обернулся к Кэрол. Та сидела в кресле с широко открытыми глазами, сгорбившись и обхватив руками колени подобранных под себя ног.

Эйкен сказал: «Привет, Кэрол! Теперь ты можешь видеть, не так ли?»

«Да. Я вижу».

«Ты меня узнаёшь?»

«Да, вы – Джеймс Эйкен».

«Нам тут пришлось немного набедокурить».

«А это кто? – прошептала девушка, глядя на человека, лежащего на полу. – Это Виктор?»

«Да».

«И все это время он снимал со мной свои фильмы… – она зажмурилась. – Я устала, хочу спать…»

«Подожди немного, не засыпай».

«Ладно…»

Послышалась сирена патрульной машины, подъехавшей к клинике. Минуту спустя Мартинона увели.

Кэрол прихлебывала крепкий черный кофе в кабинете Кребиуса: «Теперь я не хочу спать. Боюсь, что опять проснусь слепой».

«Нет, – покачал головой Эйкен, – такого больше не будет. Заклинание рассеялось. Василиса снова свободна».

«Чудеса!» – сказала Кэрол, подняла к нему глаза и улыбнулась. Да, отныне она была настоящей Василисой – веселой, умной, дерзкой – такой, какой должна была быть очарованная принцесса. Девушка взяла его за руку.

«Чудеса, – повторил Эйкен. – Чудеса!»

ГОНЧАРЫ ФИРСКА

На столе Фомма стояла желтая чаша высотой сантиметров тридцать; она расширялась от основания, сантиметров двадцать в поперечнике, до ободка с диаметром, равным ее высоте. Ее профиль изгибался простой, ровной и отчетливой кривой, вызывавшей ощущение завершенности. Тонкостенная чаша, однако, не казалась хрупкой. В целом она производила впечатление звонкой сводчатой солидности.

Мастерству изготовления основы не уступала красота глазури: великолепной, прозрачно-желтой муравы, светящейся, как заря жаркого летнего вечера. Глазурь эта словно впитала сущность ноготков и водянисто-волнистого шафрана: желтая, как прозрачное золото, как желтое стекло, создающее в себе и отражающее завесы света, как желтый брильянт – но мягкий, терпкий, как лимон, сладостный, как конфитюр из айвы, умиротворяющий, как теплый солнечный свет.

На всем протяжении интервью в кабинете Фомма, начальника отдела кадров департамента межпланетных дел, Кесельский исподтишка поглядывал на чашу. Теперь, когда интервью подошло к концу, он не мог не наклониться, чтобы рассмотреть чашу поближе, и с очевидной искренностью заметил: «Это самый чудесный образец из всех, какие я когда-либо видел!»

Фомм, человек средних лет с жесткими серыми усами и проницательным, но снисходительным взглядом, откинулся на спинку кресла: «Это сувенир. То есть, эту чашу вполне можно назвать своего рода сувениром. Мне ее подарили много лет тому назад, когда я был примерно в вашем возрасте». Он взглянул на настольные часы: «Пора обедать».

Кесельский поднял глаза и торопливо потянулся за портфелем: «Прошу прощения, мне не пришло в голову…»

Фомм приподнял руку: «Не спешите. Я хотел бы, чтобы вы со мной отобедали».

Кесельский стал было смущенно отказываться, но Фомм настаивал: «Присаживайтесь, не беспокойтесь». На экране появилось меню: «А теперь выберите то, что вам по вкусу».

Не дожидаясь дальнейших приглашений, Кесельский сделал выбор, и Фомм произнес несколько слов в микрофон. Открылась панель в стене, выдвинулся столик с уже приготовленным обедом.

Даже во время еды Кесельский не мог оторвать глаз от чаши. Когда настало время для кофе, Фомм наклонился над столом и передал ему чашу. Кесельский взвесил ее в руках, погладил ободок и стенки, заглянул глубоко в глазурь.

«На всей Земле не видел ничего подобного! Где вы нашли такую чудесную вещь?» Кесельский прищурился, глядя на донышко чаши и пытаясь разобрать выцарапанные в глине символы.

«Эта чаша не с Земли, – сказал Фомм. – Она с планеты Фирск». Усевшись поудобнее, он прибавил: «С ней связана любопытная история». Фомм замолчал, ожидая дальнейших вопросов.

Кесельский поспешно заявил, что ничто не доставило бы ему большего удовольствия, чем выслушать рассказ Фомма – о чем бы тот ни пожелал рассказывать. Фомм бледно улыбнулся. В конце концов, Кесельский впервые устраивался на работу.

«Как я уже упомянул, мне тогда было примерно столько же лет, сколько вам, – начал Фомм. – Может быть, я был на пару лет старше, но к тому времени я уже провел девятнадцать месяцев на Каналии. Когда меня перевели на Фирск, я обрадовался, конечно, потому что Каналия, как вам, может быть, известно – унылая планета, покрытая льдами и кишащая морозными блохами, причем скучнее тамошних аборигенов нет никого в обозримом космосе…»

Фирск очаровал Фомма. Фирск был всем, чем не была Каналия: теплым, ароматным миром ми-туунов, благовоспитанного народа с разнообразной и причудливой древней культурой. Фирск никак нельзя было назвать крупной планетой, хотя сила тяжести там приближалась к земной. Суша на Фирске занимала небольшую площадь единственного экваториального континента, формой напоминавшего гантель.

Местное Бюро межпланетных дел находилось в Пенолпане – полном обаяния старинных традиций городе, в нескольких километрах от побережья Южного моря. Там откуда-нибудь издали всегда доносился тихий музыкальный перезвон, там приятный воздух был напоен ароматами фимиама и тысяч всевозможных цветов. Приземистые жилища из тростника, пергамента и темного дерева, небрежно разбросанные, утопали на три четверти в листве деревьев и лоз. Город орошала ажурная сеть каналов, наполненных зеленой водой, с деревянными арочными мостами, поросшими свисающим плющом с оранжевыми цветами, а по каналам безмятежно плыли лодки, украшенные сложными многоцветными узорами.

Обитатели Пенолпана, янтарнокожие ми-тууны – незлобивые, целиком и полностью посвятившие себя радостям жизни, чувственные, но сторонившиеся излишеств, непринужденные и жизнерадостные – руководствовались соблюдением ритуалов. Они рыбачили в Южном море, выращивали зерновые культуры и фрукты, мастерили изделия из дерева, смолы и бумаги. На Фирске металл встречался редко, и его нередко заменяли керамические инструменты и утварь, изготовленные так изобретательно, что недостаток металла никогда не ощущался.

Фомм находил работу в пенолпанском Бюро исключительно приятной – ее омрачал только характер его начальника, каковым являлся Джордж Ковилл, румяный коротышка с выпученными голубыми глазами, тяжелыми морщинистыми веками и редкими волосами песочного оттенка. Когда Ковилл был чем-нибудь раздражен – а этом случалось нередко – он наклонял голову набок и смотрел на собеседника несколько напряженных секунд, после чего, если причина для раздражения была достаточно существенной, взрывался вспышкой гнева. В не столь важных случаях он просто разворачивался на месте и уходил.

В Пенолпане обязанности Ковилла носили скорее административный, нежели социальный характер – при этом у него оставалось много свободного времени, так как Бюро рекомендовало как можно меньше вмешиваться в быт уравновешенных, самодостаточных культур. Он координировал импорт кремнистой пряжи, заменявшей коревые волокна, из которых ми-тууны плели свои сети; он соорудил небольшую установку для крекинга, позволявшую очищать и осветлять рыбий жир, горевший в лампадах туземцев. Лакированная плотная бумага, которую ми-тууны Пенолпана использовали при постройке своих жилищ, быстро впитывала влагу и, как правило, начинала растрескиваться уже через несколько месяцев. Ковилл привез на Фирск пластиковый лак, защищавший пергамент практически вечно. Помимо этих незначительных нововведений, Ковилл почти ничего не предпринимал. Бюро стремилось повышать уровень жизни туземцев в рамках их собственной культуры, предлагая земные методы, идеи и принципы очень постепенно и только тогда, когда сами аборигены испытывали в них нужду.

Довольно скоро, однако, Фомм стал замечать, что на самом деле Ковилл относился с пренебрежением к провозглашенным принципам Бюро. Фомму, свято верившему в эти принципы, некоторые поступки начальника представлялись непонятными и необоснованными. Например, Фомм не находил никакого оправдания тому, что Ковилл построил здание управления Бюро в броском земном стиле, из стекла и бетона, что полностью противоречило мягким желтовато-белым и коричневым тонам местной архитектуры. Ковилл работал строго по расписанию, в связи с чем делегациям ми-туунов, прибывших в пышных церемониальных одеяниях, десятки раз приходилось уходить не солоно хлебавши, сопровождаемым сбивчивыми извинениями Фомма, в то время как Ковилл, ненавидевший жесткость своего полотняного костюма, раздевался до пояса и сидел, развалившись в плетеном кресле с сигарой и кружкой пива, любуясь танцами обнаженных девиц на телеэкране.

Фомму поручили борьбу с вредителями, то есть выполнение обязанностей, каковые Ковилл считал ниже своего достоинства. Именно во время одного из инспекционных обходов Фомм впервые услышал о гончарах Фирска.

Обремененный баллонами с инсектицидом, распылителем и висящими на поясе патронами с крысиным ядом, он бродил по беднейшим окраинам Пенолпана – там, где кончались рощи и начиналась засушливая равнина, простиравшаяся до самых Кукманкских гор. В этом относительно унылом и грязноватом районе ему встретился длинный открытый навес гончарного рынка. На полках и столах были расставлены всевозможные изделия – от керамических горшков для маринования рыбы до миниатюрных ваз с тонкими, как бумага, прозрачными, как молоко стенками. Здесь торговали блюдами, большими и маленькими, мисками любых размеров и форм – ни одна не была точной копией другой – кувшинами, супницами, бутылями, высокими пивными кружками. На одном из стеллажей лежали керамические ножи из глины, спекшейся до стекловидного состояния и звеневшей, как чугун, с зачищенным и наточенным слоем глазури, превращенным в лезвие острее бритвы.

Фомма поразили богатые оттенки местных изделий: редкостно насыщенный рубиновый, подобный проточной речной воде зеленый, лазурный в десять раз глубже небесно-голубого. Он заметил пурпурную утварь с металлическим отливом, пронизанную желтоватыми прожилками коричневую, розовую, фиолетовую, серую, пеструю рыжеватую, купоросно-голубую и кобальтовую синюю, причудливые потеки и прожилки рутилированного стекла. Порой глазурь расцветала кристаллами подобно снежинкам, а иногда содержала словно плавающие внутри микроскопические блестки металла.

Фомм не мог нарадоваться своему открытию. Здесь он обнаружил красоту – красоту форм, материалов, ремесленного мастерства. Надежная утварь, которой придавали прочность естественные качества дерева и глины, литье из цветного стекла, смелые беспокойные изгибы стенок ваз, вместимость мисок, кубков и чаш, обширность блюд – все это вызывало у Фомма безудержный энтузиазм. И все же… кое-что на гончарном рынке вызывало недоумение. Прежде всего – что подтверждалось внимательным осмотром полок и столов – здесь чего-то не хватало. Во всей многоцветной выставке утвари не хватало одного цвета – желтого. Никакие изделия не были покрыты желтой глазурью. Кремовые, соломенные, янтарные тона встречались – но яркий, насыщенный, пылающий желтый отсутствовал.

Может быть, гончаров заставлял избегать желтого цвета какой-то предрассудок? Или, возможно, желтый цвет ассоциировался с королевскими регалиями – так, как это практиковалось в древнем Китае на Земле? Или желтый цвет символизировал смерть или болезнь?… Пока Фомм строил предположения, ему пришел в голову еще один вопрос: где были гончары? В Пенолпане не было никаких обжиговых печей, позволявших изготовлять такую утварь.

Фомм подошел к продавщице – еще не совсем повзрослевшей девушке, изящной и очаровательной. На ней был типичный наряд ми-туунов: «пареу», украшенный цветами пояс и тростниковые сандалии. Ее кожа светилась, как одна из янтарных глазурованных ваз у нее за спиной. Стройная и молчаливая, она дружелюбно ожидала покупателей.

«Все это очень красиво! – сказал Фомм. – Например, вот это – сколько это стóит?» Он прикоснулся к высокой фляге, покрытой светло-зеленой глазурью с серебристыми полосками и нитями.

Несмотря на красоту изделия, упомянутая юной продавщицей цена превзошла ожидания Фомма. Заметив его удивление, девушка сказала: «Это наши предки – продавать их дешево, как дерево или стекло, значило бы проявлять неуважение».

Фомм поднял брови и решил игнорировать то, что он рассматривал как церемониальное одушевление предметов домашнего обихода.

«А где изготовляют эту керамику? – спросил он. – В Пенолпане?»

Девушка не спешила отвечать – Фомм почувствовал, что затронул щекотливую тему. Продавщица обернулась в сторону Кукманкского хребта: «Там, в холмах – там обжигают горшки. Туда уходят наши предки, а оттуда возвращаются горшки. Больше я ничего не знаю».

Фомм тщательно выбирал слова: «Ты предпочитаешь об этом не говорить?»

Она пожала плечами: «Мне ничто не запрещает об этом говорить. Но мы, ми-тууны, боимся гончаров и стараемся о них не вспоминать – такие мысли удручают».

«Почему же?»

Девушка поморщилась: «Никто не знает, чтó скрывается за первым холмом. Иногда мы видим по ночам отблески пламени. А иногда, если мертвых недостаточно, гончары забирают живых».

Фомм подумал, что, если это действительно было так, у Бюро были все основания вмешаться – вплоть до применения оружия.

«Кто такие эти гончары?»

«А вот он! – девушка указала пальцем. – Вот гончар».

Взглянув туда, куда указывала продавщица, Фомм увидел на равнине человека, ехавшего верхом. Он был выше и массивнее ми-тууна. На таком расстоянии его трудно было хорошо разглядеть – тем более, что он закутался в длинный серый бурнус – но, судя по всему, у него были красновато-коричневые волосы и бледная кожа. Фомм заметил заполненные доверху корзины, висевшие по бокам вьючного животного: «Что он везет в горы?»

«Рыбу, бумагу, одежду, лампадное масло – все, что обменял на свои изделия».

Фомм подобрал свои средства уничтожения вредителей: «Рано или поздно я хотел бы навестить этих гончаров».

«Не надо…» – пробормотала девушка.

«Почему?»

«Это очень опасно. Они свирепо охраняют свои секреты…»

Фомм улыбнулся: «Я буду осторожен».

Вернувшись в управление, Фомм обнаружил Ковилла в его обычном состоянии: руководитель Бюро развалился в плетеном кресле и дремал. Услышав шаги Фомма, он встрепенулся и выпрямился: «Где вас черти носят? Я же сказал, что смéту строительства электростанции нужно было сдать уже сегодня!»

«Я положил бумаги к вам на стол, – вежливо отозвался Фомм. – Если бы вы сегодня зашли к себе в кабинет, вы сразу их заметили бы».

Ковилл смерил подчиненного яростным взглядом, но в этот раз не смог ни к чему придраться. Крякнув, он снова расслабился в кресле. Как правило, Фомм не обращал особого внимания на возмутительные манеры начальника, учитывая тот факт, что Ковилла бесконечно раздражало отношение к нему вышестоящего руководства. Ковилл считал, что его таланты заслуживали повышения в должности и предоставления ему гораздо больших полномочий.

Фомм присел и налил себе стакан пива из бутыли Ковилла: «Вы что-нибудь знаете о гончарных мастерских – там, в предгорьях?»

Ковилл хмыкнул: «Шайка бандитов и голодранцев, что-то в этом роде». Наклонившись, он потянулся за пивной кружкой.

«Я заглянул сегодня на гончарный рынок, – сказал Фомм. – Продавщица называет горшки „предками“. Мне это показалось довольно-таки странным».

«Чем дольше бродишь по далеким планетам, – изрек Ковилл, – тем больше замечаешь самые странные вещи. Меня больше ничто не может удивить – разве что назначение на работу в главное управление». Ковилл горестно хрюкнул и опрокинул в глотку полкружки пива. Освежившись, он продолжал не столь язвительным тоном: «Я слышал всякие сплетни по поводу этих гончаров – ничего определенного, однако, и у меня никогда не было времени ими заниматься. Надо полагать, они отправляют своего рода религиозный обряд, ритуальное погребение. Забирают мертвых и совершают надлежащие церемонии в обмен на товары – или взимают плату».

«Продавщица сказала, что, если им не хватает мертвых, иногда они забирают живых».

«Как? Как вы сказали?» – пронзительные голубые глаза Ковилла загорелись на покрасневшем лице. Фомм повторил свое замечание.

Ковилл почесал подбородок и через некоторое время выкарабкался из кресла: «Давайте-ка туда слетаем – посмотрим, какой чертовщиной занимаются эти гончары. Давно хотел их навестить».

Фомм выкатил вертолет из ангара, взлетел на нем и тут же приземлился у входа в управление; Ковилл опасливо забрался в кабину. Внезапный прилив энергии, продемонстрированный начальником, привел Фомма в некоторое замешательство – тем более, что Ковилл сам предложил поездку на вертолете. Ковилл ненавидел летать и, как правило, отказывался даже подходить к любому воздушному транспортному средству.

Лопасти засвистели, захватывая воздух, и вертолет поднялся высоко в небо. Пенолпан превратился в чересполосицу коричневых крыш и листвы. В пятидесяти километрах, за пустынной песчаной равниной, возвышался Кукманкский хребет – бесплодные отроги и обнажения серых скал. На первый взгляд любая попытка обнаружить в этом хаосе какое-либо поселение казалась обреченной на провал.

Глядя вниз, на осыпи и каменистые пустоши, Ковилл пробормотал нечто в этом смысле; Фомм, однако, указал вперед, на столб дыма: «Гончарам нужны печи. В печах разжигают огонь…»

Приближаясь к источнику дыма, они заметили, что он исходил не из кирпичных труб, а из трещины в конической вершине.

«Вулкан! – заключил Ковилл таким тоном, словно подтвердилось какое-то его невысказанное предсказание. – Попробуем пролететь вдоль хребта – а если ничего не найдем, вернемся в город».

Тем временем Фомм напряженно вглядывался вниз: «Кажется, мы их нашли. Посмотрите внимательнее, вы заметите их сооружения».

Он опустил вертолет, и теперь ряды каменных зданий невозможно было не различить.

«Следует ли приземляться? – с сомнением спросил Фомм. – Говорят, это племя головорезов».

«Спускайтесь, нам нечего бояться! – отрезал Ковилл. – Мы – официальные представители межпланетной Системы».

Фомм подумал: «Вполне может быть, что горцам плевать на столь несущественное с их точки зрения обстоятельство». Тем не менее, он приземлился на каменистой площадке посреди селения.

Если вертолет не напугал гончаров, по меньшей мере он заставил их проявлять осторожность. Несколько минут вокруг не было никаких признаков жизни. Каменные хижины казались опустевшими и мрачными, как груды камней.

Ковилл спустился из кабины. Убедившись в том, что его гамма-лучемет можно было быстро выхватить из кобуры, Фомм последовал за начальником. Ковилл стоял под лопастями ротора, посматривая то направо, то налево вдоль вереницы строений. «Скрытные мерзавцы! – проворчал он. – Что ж, лучше оставаться здесь, пока кто-нибудь не появится».

Фомм целиком и полностью согласился с таким планом действий; они стали ждать в тени вертолета. Без всякого сомнения, они приземлились в поселке гончаров. Черепки валялись повсюду – сверкающие кусочки глазурованной керамики, мерцающие, как потерянные драгоценности. Ниже по склону возвышалась груда битого фарфора, явно предназначенного для дальнейшего использования, а за ней находилось продолговатое строение с черепичной крышей. Фомм напрасно искал какую-нибудь обжиговую печь. Но ему бросилась в глаза расщелина в горном склоне – туда вела тропа, явно протоптанная многими поколениями. У него в уме сформировалась любопытная гипотеза – но в этот момент появились наконец три горца в серых бурнусах: высоких, гордо выпрямившихся. С капюшонами, откинутыми на спину, они выглядели бы, как монахи средневековой Земли, если бы не отсутствие монашеских тонзур – у них на головах торчали остроконечные пучки курчавых рыжих волос.

Предводитель гончаров приближался решительными шагами, и Фомм напрягся, готовый ко всему. Ковилл, однако, сохранял презрительно-беззаботную позу повелителя, принимающего делегацию рабов.

Предводитель остановился метрах в трех от вертолета – человек выше Фомма, с горбатым носом и каменным проницательным взглядом темно-серых глаз, напоминавших окатыши. Он ждал приветствия, но Ковилл продолжал молча наблюдать за ним.

Наконец гончар вежливо произнес: «Что привело чужеземцев в деревню гончаров?»

«Меня зовут Ковилл, я работаю в Бюро межпланетных дел в Пенолпане и официально представляю Систему. Мы решили вас навестить, просто чтобы узнать, как идут дела в вашем поселке».

«Мы ни на что не жаловались», – отозвался вождь гончаров.

«До меня дошли слухи о том, что гончары похищают ми-туунов, – сказал Ковилл. – Как по-вашему, есть в этих сплетнях какая-то доля правды?»

«Похищают? – с некоторым недоумением переспросил вождь. – Что это значит?»

Ковилл объяснил. Вождь погладил подбородок, уставившись на Ковилла глазами темными, как колодезная вода.

«Есть древнее соглашение, – сказал наконец вождь. – Гончарам отдают тела умерших. Иногда, когда возникает насущная потребность, мы упреждаем естественную смерть на год или на пару лет. Какая разница, однако? Душа живет вечно в горшке, который она украшает».

Ковилл вынул трубку, и Фомм затаил дыхание. Процесс набивания трубки иногда предшествовал ледяным взглядам искоса, а такие взгляды – вспышке гнева. Но Ковилл пока что сдерживался.

«Что именно вы делаете с телами умерших?»

Вождь удивленно поднял брови: «Разве это не очевидно? Нет? Но вы не гончары, откуда вам знать… Для глазурей нужны свинец, песок, глина, щелочь, известь и шпат. Все это у нас есть – кроме извести, а ее мы получаем, пережигая кости умерших».

Ковилл разжег трубку и стал ею попыхивать. Фомм успокоился. Опасность миновала.

«Понятно, – кивнул Ковилл. – Что ж, мы не хотели бы вмешиваться в местные обычаи, обряды или процедуры – в той мере, в какой не нарушается общественное спокойствие. Вам придется понять, что дальнейшие похищения живых людей недопустимы. То, что касается мертвецов, зависит от вашего соглашения с теми, кто несет ответственность за тела умерших, но человеческая жизнь важнее горшков. Если вам нужна известь, я привезу вам тонны извести. Где-нибудь на этой планете должны быть залежи извести. Как-нибудь я поручу Фомму найти такую залежь, и у вас будет больше извести, чем вы сможете истратить».

Вождь покачал головой – ситуация его слегка забавляла: «Ископаемая известь не сможет заменить свежую, полученную из костей. В костях есть другие соли, служащие незаменимыми примесями. Кроме того, разумеется, дух умершего содержится в его костях и, таким образом, переселяется в глазурь, придает ей внутренний огонь. Никакие другие ингредиенты не позволяют добиться того же эффекта».

Ковилл долго пыхтел трубкой, глядя в каменные серые глаза вождя своими каменными голубыми глазами. «Мне все равно, какими ингредиентами вы будете пользоваться, – сказал он наконец, – с тем условием, что не будет никаких похищений и никаких убийств. Если вам нужна известь, я помогу вам ее найти – для этого меня и прислали на эту планету: помогать вам и повышать уровень вашей жизни. Но при этом я обязан также защищать ми-туунов от набегов. Я способен выполнять обе функции – одна не менее полезна, чем другая».

На лице вождя появилось нечто вроде угрожающей усмешки. Фомм поспешил вставить вопрос прежде, чем предводитель гончаров успел выпалить какую-нибудь гневную угрозу: «Скажите – где находятся ваши обжиговые печи?»

Вождь сосредоточил на нем каменный взор: «Изделия ежемесячно обжигаются Великим Пламенем. Мы складываем утварь в пещерах. На двадцать второй день из недр поднимается всепоглощающий огонь. Целый день ревет и полыхает белое пламя. Еще через две недели пещеры остывают достаточно для того, чтобы мы могли спуститься и забрать утварь».

«Очень любопытно! – сказал Ковилл. – Я хотел бы взглянуть на ваши полуфабрикаты. Надо полагать, горшки внизу, в этом сарае?»

На лице вождя не дрогнул ни один мускул. «Никому не разрешено заглядывать в мастерскую, – медленно произнес он, – если он не гончар, и даже в таком случае он обязан сначала доказать, что стал матером ремесла».

«И каким образом демонстрируется такая квалификация?» – беззаботно поинтересовался Ковилл.

«Достигнув четырнадцатилетнего возраста, гончар выходит из родного дома с молотком, ступой и кульком извести из жженых костей. Он обязан добыть глину, свинец, песок и шпат. Он обязан найти железо для коричневой глазури, малахит – для зеленой и кобальтовую руду – для синей, после чего он должен истолочь в ступе глазурь, сформовать и украсить плитку и поместить эту плитку в пещеру Великого Пламени. Если у него получится удачная плитка – если ни глина, ни глазурь не растрескаются – ему позволят зайти в длинный склад и познать тайны ремесла».

Ковилл вынул трубку изо рта и с некоторой иронией спросил: «А если плитка треснет?»

«Нам не нужны плохие гончары, – ответил вождь. – Но известь из костей всегда пригодится».

Фомм поглядывал на осколки цветной керамики: «Почему вы не используете желтую глазурь?»

Вождь широко развел руками: «Желтую глазурь? Она неизвестна! Ни одному гончару еще не удалось раскрыть ее секрет. Железо дает желтовато-рыжий оттенок, серебро – серовато-желтый, а сурьма выгорает в Великом Пламени. Чистый, насыщенный желтый цвет, цвет солнца… О, это мечта!»

Ковилла не интересовал этот вопрос: «Что ж, если вы не желаете показать местные достопримечательности, нам пора возвращаться. Помните, однако – если вам потребуются материалы или какое-нибудь оборудование, я могу их достать. Может быть, смогу даже узнать, как приготовить вашу драгоценную желтую глазурь…»

«Невозможно! – прервал его вождь. – Как вы можете решить загадку, над которой тысячи лет ломали голову гончары всей Вселенной?»

«…Но никаких убийств я не допущу, – спокойно продолжал Ковилл. – И если для этого потребуется остановить все ваше гончарное производство, я это сделаю».

Глаза вождя вспыхнули: «Вы смеете нам угрожать?»

«Если вы думаете, что я не смогу осуществить свою угрозу, вы заблуждаетесь, – сказал Ковилл. – Я сброшу бомбу в жерло вулкана, и вся гора обвалится на ваши пещеры. Межпланетная Система защищает любого человека на любой планете – а это значит, что она защищает, в том числе, ми-туунов от племени гончаров, похищающих ми-туунов ради их костей».

Фомм тревожно потянул начальника за рукав. «Садитесь в вертолет, – прошептал он. – Они не на шутку разозлились. Через минуту-другую на нас набросятся».

Ковилл повернулся спиной к набычившемуся вождю и решительно забрался в кабину. Беспокойно оглядываясь, Фомм последовал за ним. Взгляд вождя свидетельствовал о готовности напасть, а Фомм не испытывал никакого желания стрелять в гончаров.

Он передвинул рычаг сцепления; лопасти ротора врезались в воздух – вертолет поднялся, оставив внизу молчаливую троицу горцев в серых бурнусах.

Ковилл удовлетворенно откинулся на спинку сиденья: «С такими людьми можно обращаться только таким образом: а именно, с позиции силы. Только тогда они начинают тебя уважать. Достаточно проявить любой признак слабости, и они это почувствуют – это неизбежно – и тогда тебе конец».

Фомм ничего не сказал. Методы Ковилла могли привести к желаемым результатам сегодня, но в долгосрочной перспективе его подход представлялся близоруким, нетерпимым, лишенным всякого сочувствия. На месте Ковилла Фомм подчеркнул бы способность Бюро предоставить подходящий заменитель извести, полученной из костей, и, возможно, помочь в решении каких-либо технических проблем – хотя, судя по всему, местные гончары действительно были мастерами своего дела, полностью уверенными в своих способностях и возможностях. Тем не менее, им все еще не давался секрет изготовления желтой глазури.

Вечером того же дня Тамм вставил в переносной просмотровый прибор микрофильм из библиотеки Бюро, посвященный гончарному делу, и усвоил все доступные на эту тему сведения.

Любимый проект Ковилла – строительство небольшой атомной станции для электрификации Пенолпана – занял у него несколько следующих дней, хотя он работал неохотно. Пенолпан, с его каналами, мягко освещенными желтоватым светом масляных фонарей, с его садами, мерцающими огоньками свеч, с его ароматом распускающихся по ночам цветов, был поистине сказочным городом. Электричество, двигатели, флуоресцентные лампы, автоматические насосы – все это, несомненно, нанесло бы ущерб очарованию Пенолпана. Ковилл, однако, настаивал на том, что планете оказалось бы только полезным постепенное внедрение достижений чудовищного промышленного комплекса межпланетной Системы.

Дважды Фомм проходил мимо гончарного рынка – и дважды задерживался, чтобы подивиться на мерцающую утварь и поговорить с девушкой-продавщицей, расставлявшей изделия на полках. Ее красота, ее изящество и очарование, привитое ей жизнью и традициями Пенолпана, безудержно притягивали Фомма. Она интересовалась всем, что Фомм мог рассказать о других планетах, и Фомм – молодой, влюбчивый и одинокий – со все возрастающим волнением ожидал повторных встреч с этой красавицей.

Некоторое время Фомм был занят сверх головы выполнением поручений Ковилла. Пора было представлять отчеты в центральное управление, и Ковилл поручил их подготовку Фомму, а сам либо дремал в плетеном кресле, либо курсировал по каналам Пенолпана в своей особой красно-черной лодке.

Наконец, однажды вечером, Фомм отбросил ведомости и пошел прогуляться по улице под сенью развесистых каотангов. Он прошел по центральному базару, где бойко торговали оживившиеся с наступлением прохлады лавочники, повернул по тропе, спускавшейся к каналу с поросшими мхом крутыми берегами, и вскоре оказался на гончарном рынке.

Но он тщетно искал девушку-продавщицу. Вместо нее покупателей молча ожидал тощий субъект в черной куртке. В конце концов Фомм спросил его: «Где же Су-Зен?»

Продавец колебался и не спешил с ответом.

Фомм сгорал от нетерпения: «Так что же, где она? Больна? Или больше здесь не работает?»

«Она ушла».

«Ушла? Куда?»

«Ушла к предкам».

У Фомма мороз пробежал по коже: «Как вы сказали?»

Продавец опустил голову.

«Она умерла?»

«Да, умерла».

«Но… как, почему? Она была здорова только вчера или позавчера!»

Продавец – типичный ми-туун – не хотел больше ничего объяснять: «Смерть приходит разными путями, землянин».

Фомм разгневался: «Скажите мне! Сейчас же! Что с ней случилось?»

Ошарашенный внезапной яростью Фомма, продавец выпалил: «Гончары призвали ее в холмы. Она ушла, но скоро будет жить вечно, ее дух воплотится в сияющем стекле…»

«Подождите-ка, подождите! – прервал его Фомм. – Что же получается? Ее забрали гончары – живьем?»

«Да, живьем».

«И других вместе с ней?»

«Еще троих».

«И все они были живы?»

«Все».

Фомм со всех ног вернулся в Бюро. Ковилл случайно оказался в управлении – он проверял отчеты Фомма. Запыхавшийся Фомм сообщил: «Гончары снова занялись похищениями. Только вчера утащили четырех ми-туунов».

Ковилл выпятил подбородок и разразился многоэтажными ругательствами. Насколько понимал Фомм, гнев начальника был вызван не столько похищением как таковым, сколько тем фактом, что гончары пренебрегли его предостережением и не выполнили его распоряжения. Ковиллу нанесли личное оскорбление; теперь бездействовать он не мог.

«Подайте вертолет к парадному крыльцу!» – сухо приказал Ковилл.

Когда Фомм приземлился у входа, Ковилл ожидал его с одной из трех атомных бомб из арсенала Бюро – продолговатым цилиндром, пристегнутым к автоматически раскрывающемуся парашюту. Ковилл засунул бомбу в кабину вертолета и отступил на пару шагов. «Поднимитесь над их чертовым вулканом и сбросьте это в жерло, – резко приказал он. – Преподайте головорезам урок, который они никогда не забудут. И скажите им, что в следующий раз я взорву их чертову деревню!»

Учитывая неприязнь Ковилла к летательным аппаратам, Фомм не удивился такому поручению. Без лишних слов он взлетел над Пенолпаном и направился к Кукманкскому хребту.

Тем временем его гнев слегка поостыл. Гончары, убежденные в непогрешимости древних обрядов, не ведали, что творили зло. Распоряжения Ковилла представлялись непродуманными – опрометчивыми, мстительными, поспешными. Что, если ми-тууны были еще живы? Не лучше ли было как-нибудь договориться об их освобождении? Вместо того, чтобы взлететь над вулканом, Фомм опустился на площадь серокаменной деревни, убедился в том, что гамма-лучемет был под рукой, и спрыгнул из кабины на унылую поверхность, усеянную щебнем и черепками.

На этот раз ему не пришлось долго ждать. Вождь сразу вышел на улицу и приблизился быстрыми размашистыми шагами – длинный бурнус развевался у него за спиной, на его лице застыла мрачная усмешка: «Вот как! Подручный наглого начальника снова явился! Прекрасно! Нам как раз не хватает костной извести, а твои кости ничем не хуже других. Приготовь душу к объятиям великого пламени – в следующей жизни ты познаешь вечную славу совершенной глазури!»

Фомм боялся, но в то же время ощущал нечто вроде безрассудной отваги. Положив руку на лучемет, он произнес голосом, показавшимся странным ему самому: «Я успею перестрелять целую толпу гончаров, а тебя – в первую очередь. Я прилетел, чтобы забрать четверых ми-туунов, похищенных из Пенолпана. Вашим набегам пора положить конец. Мы можем вас жестоко наказать. Возникает впечатление, что ты этого не понимаешь».

Вождь заложил руки за спину, очевидно не впечатленный угрозой: «Вы умеете летать, как птицы, но птицы умеют только гадить на голову».

Фомм вынул из кобуры гамма-лучемет и направил его на валун, лежавший на склоне метрах в четырехстах от площади: «Взгляни на этот камень!» Гранитный валун разнесло взрывом на мелкие осколки.

Вождь отшатнулся, поднял брови: «Поистине, тебе подчиняются неведомые силы! Но… – он указал кивком на кольцо уже окруживших Фомма гончаров в бурнусах, – мы успеем тебя убить прежде, чем ты причинишь непоправимый ущерб. Мы, гончары, не боимся смерти. Смерть – всего лишь вечное блаженное размышление в просветленной глубине стекла».

«Послушайте меня! – серьезно обратился к нему Фомм. – Я прилетел не для того, чтобы вам угрожать, а для того, чтобы договориться. Мой начальник, Ковилл, приказал мне уничтожить вулкан и обрушить ваши обжиговые пещеры – и я могу это сделать так же легко, как взорвал этот валун!».

Гончары начали тревожно бормотать.

«Если вы на меня нападете, вас ждет суровое наказание. Но – опять же – я приземлился у вас в деревне вопреки распоряжениям начальника, чтобы заключить с вами сделку».

«Какой сделкой ты мог бы нас заинтересовать? – презрительно обронил предводитель гончаров. – Мы беспокоимся только о нашем ремесле». Он подал знак – и прежде, чем Фомм успел пошевелиться, два коренастых гончара схватили его и вырвали лучемет у него из руки.

«Я могу раскрыть тайну настоящей желтой глазури! – в отчаянии воскликнул Фомм. – Настоящей, королевской, светящейся желтой глазури, способной выдержать жар вулканических пещер!»

«Пустые слова!» – отозвался вождь, но тут же язвительно спросил: «И что бы ты хотел получить за свой секрет?»

«Верните четырех похищенных ми-туунов и дайте мне слово, что никогда больше не будете похищать людей из города».

Вождь внимательно прислушался к его предложению и задумался. «Как, в таком случае, мы сможем изготовлять глазурь? – он задал этот вопрос терпеливо, как старик, объясняющий ребенку прописную истину. – Костная известь – одна из важнейших необходимых присадок».

«Ковилл уже упомянул, что мы можем предоставить вам неограниченное количество извести, с любыми желательными свойствами. На Земле гончарным делом занимались тысячи лет, нам многое известно о приготовлении глазури».

Предводитель гончаров покачал головой: «Это очевидная ложь! Смотри! – он пнул валявшийся за земле лучемет Фомма. – Эта штука сделана из тусклого матового металла. Люди, понимающие в обжиге глины и прозрачной глазури, никогда не пользуются такими материалами».

«Может быть, было бы полезно, если бы вы дали мне возможность продемонстрировать наши методы, – предложил Фомм. – Если я покажу, как делается желтая глазурь, вы заключите со мной сделку?»

Главный гончар изучал лицо Тамма не меньше минуты, после чего ворчливо уступил: «Какую желтую глазурь ты умеешь делать?»

Фомм ответил уклончиво: «Я не гончар и не могу точно предсказать ее свойства, но известная мне формула позволяет изготовлять желтую глазурь любого оттенка – от яркого светло-желтого до пламенного оранжевого».

Вождь подал знак: «Освободите его! Заставим его подавиться своим обещанием».

Фомм размял руки, затекшие от хватки гончаров. Нагнувшись, он подобрал гамма-лучемет и засунул его в кобуру под ироническим наблюдением главного гончара.

«Условия сделки таковы, – сказал Фомм. – Я покажу вам, как делается желтая глазурь, и гарантирую поставки любого количества извести. Вы освободите захваченных ми-туунов и поклянетесь больше никогда не похищать из Пенолпана живых мужчин и женщин».

«Все это зависит от того, сможешь ли ты приготовить желтую глазурь, – отозвался вождь гончаров. – Мы сами умеем получать глазурь грязновато-желтых оттенков, это нетрудно. Но если после обжига мы увидим чистую, яркую желтую глазурь, я выполню твои условия. Если нет, мы объявим тебя шарлатаном, и твой дух будет навеки заключен в глине ночного горшка!»

Фомм вынул атомную бомбу из кабины вертолета и отстегнул от нее парашют. Взвалив на плечо длинный цилиндр, он сказал: «Отведите меня в мастерскую. Посмотрим, что у меня получится».

Без лишних слов главный гончар провел его вниз по склону к продолговатому сооружению с черепичной крышей; они зашли под арку каменного портала. Справа стояли глубокие лотки с глиной; к стене прислонились два или три десятка гончарных кругов. Середину помещения занимал длинный стеллаж с выставленной на просушку утварью. Слева громоздились чаны с растворами, еще какие-то стеллажи и верстаки. Из бокового прохода доносился ритмичный скрежет – где-то что-то мололи. Главный гончар провел Фомма налево, мимо верстаков для глазурования, в конец мастерской. Здесь на стеллажах хранились многочисленные горшочки, лоханки и мешочки, помеченные незнакомыми Фомму символами. Поблизости был еще один боковой арочный проход; заглянув туда, Фомм заметил ми-туунов, уныло и безвольно сидевших на скамьях. Девушка, Су-Зен, подняла глаза и узнала Фомма – ее рот удивленно раскрылся. Она вскочила на ноги и хотела было подбежать к нему, но тут же остановилась, взглянув на суровую фигуру главного гончара.

Фомм сказал ей: «Если мне повезет, тебя освободят». Повернувшись к главному гончару, он прибавил: «У вас есть какая-нибудь кислота?»

Вождь указал на шеренгу керамических фляг: «Кислота из соли, кислота из уксуса, кислота из фтористого шпата, кислота из селитры, кислота из серы».

Фомм кивнул и, уложив бомбу на верстак, открыл поворотную дверцу ее корпуса и достал изнутри один из урановых стержней. Пользуясь карманным складным ножом, он настрогал опилки урана в пять фарфоровых чашек, после чего налил в разные чашки немного кислоты из разных фляг. Горстки металлической стружки стали выделять пузырьки газа.

Сложив руки на груди, главный гончар наблюдал за ним: «Что ты пытаешься сделать?»

Фомм отступил на шаг, глядя на дымящиеся чашки: «Хочу, чтобы выделилась соль урана. Дайте мне пищевой соды и щелока».

В одной из чашек выпал наконец осадок – желтый порошок; Фомм торжествующе схватил эту чашку и промыл ее содержимое.

«А теперь, – сказало он главному гончару, – принесите мне прозрачную глазурь».

Он налил глазурь в шесть лотков и размешал в каждом то или иное количество желтой соли. Устало опустив плечи, Фомм отошел от верстака: «Вот ваша глазурь. Проверьте ее».

Вождь отдал указания. Явился гончар с полным лотком керамической плитки. Вождь подошел к верстаку, нацарапал на первой чашке номер, погрузил плитку в глазурь и пометил плитку тем же номером. Он повторил эту операцию с пятью другими плитками и лотками.

Вождь отступил от верстака; один из гончаров загрузил шесть плиток в небольшую кирпичную печь, закрыл дверцу и разжег огонь в топке.

«Теперь, – произнес главный гончар, – у тебя осталось двадцать часов. Поразмысли о том, что тебе сулит этот обжиг – жизнь или смерть. Можешь заняться этим в компании своих друзей. Сбежать вам не удастся – мастерская строго охраняется». Он развернулся на месте и удалился размашистыми шагами вдоль центрального прохода.

Фомм повернулся к соседнему помещению – Су-Зен стояла в боковом проходе. Она с радостью, самым естественным движением бросилась к нему в объятия.

Тянулись часы. В топке ревело пламя, кирпичи раскалились сначала докрасна – потом до желтовато-красного оттенка и, наконец, почти добела, после чего огонь постепенно притушили. Теперь керамические плитки остывали. Там, за дверцей печи, прикрытой теплоизолирующим слоем кирпичей, глазурь уже приобрела окончательные оттенки. Фомм с трудом удерживался от того, чтобы разобрать кирпичи и распахнуть дверцу. В конце концов он задремал, сидя на скамье – Су-Зен опустила голову ему на плечо.

Его разбудили тяжелые шаги – Фомм встал и подошел к проходу. Главный гончар отодвигал кирпичи, загородившие дверцу печи. Фомм приблизился и напряженно наблюдал за происходящим. В печи было темно – можно было заметить только отблески стекловидной глазури, покрывавшей плитки. Главный гончар протянул руку внутрь и достал первую плитку. Она была покрыта коркой грязновато-горчичного цвета. Фомм нервно сглотнул. Вождь язвительно усмехнулся и достал вторую плитку. На ней образовалась масса коричневатых лопнувших пузырей. Вождь снова улыбнулся и достал еще один образец: не более чем спекшийся комок грязи.

Ухмылка вождя стала широкой: «Подручный начальника, твоя глазурь хуже первых опытов несмышленого ребенка!»

Он достал четвертую плитку. Плитка сверкнула сияющей желтой глазурью, настолько яркой, что, казалось, озарилась вся полутемная мастерская.

Главный гончар ахнул; другие гончары столпились вокруг, наклонившись над плиткой, а Фомм облегченно прислонился к стене: «Она желтая…»

Когда Фомм вернулся, наконец, в Бюро, Ковилл был в ярости: «Где вас черти носят? Я дал вам поручение, на выполнение которого хватило бы двух часов, а вы отсутствовали два дня!»

Фомм сказал: «Я вернулся с четырьмя похищенными ми-туунами и заключил договор с гончарами. Больше никаких набегов не будет».

У Ковилла отвисла челюсть: «Что вы сделали?»

Фомм повторил.

«И вы не выполнили мои распоряжения?»

«Нет, – отозвался Фомм. – Мне пришло в голову лучшее решение проблемы – как оказалось, я был прав».

Глаза Ковилла горели холодным голубым огнем: «Фомм, вы уволены из Бюро на Фирске, уволены из департамента межпланетных дел! Если вам нельзя доверить выполнение недвусмысленных указаний, вам нечего делать в Бюро. Соберите свои вещи и улетайте на первом пассажирском корабле!»

«Как вам будет угодно», – сказал Фомм и отвернулся.

«Вы все еще здесь работаете до четырех часов пополудни, – холодно прибавил Ковилл. – До тех пор вам придется выполнять мои распоряжения. Поставьте вертолет в ангар и верните бомбу в арсенал».

«Бомбы у меня больше нет, – объяснил Фомм. – Я отдал уран гончарам. Таково одно из условий нашего договора».

«Что? – Ковилл выпучил глаза. – Как вы сказали?»

«Вы меня слышали, – ответил Фомм. – И если вы думаете, что бомба нашла бы лучшее применение в качестве средства уничтожения индустрии целого племени, снабжающего город незаменимой утварью, вы не в своем уме».

«Фомм, возьмите вертолет, вернитесь в деревню гончаров и отнимите у них уран. Не возвращайтесь без урана! Несчастный идиот! Неужели вы не понимаете, что этим ураном гончары могут разнести в щепки весь Пенолпан, смести его с лица планеты?»

«Если вам так нужен этот уран, – парировал Фомм, – слетайте туда сами и попробуйте его привезти обратно. Вы меня уволили, мне тут больше нечего делать».

Ковилл уставился на него, раздувшись, как испуганная жаба. Слова застревали у него в горле.

Фомм прибавил: «На вашем месте я оставил бы всё, как есть. Думаю, что пытаться отнять у гончаров уран было бы опасно».

Ковилл повернулся, пристегнул к поясу пару гамма-лучеметов и промаршировал к выходу. Фомм услышал свист лопастей ротора.

«Храбрец! – пробормотал Фомм. – И дурак в придачу».

Через три недели Су-Зен взволнованно сообщила о приходе посетителей. Фомм поднял голову и, к своему изумлению, увидел, что к нему явился вождь гончаров в сопровождении двух соплеменников. Суровые, они неподвижно стояли в серых бурнусах.

Фомм вежливо приветствовал их и предложил им присесть, но те продолжали стоять.

«Я спустился в город, – произнес главный гончар, – чтобы удостовериться в том, что наш договор остается в силе».

«Насколько мне известно, это так», – подтвердил Фомм.

«В нашу деревню прилетел безумец, – сказал вождь гончаров. – Он утверждал, что у тебя не было полномочий на заключение сделки, и что наше соглашение его устраивает, но он не может позволить гончарам хранить тяжелый металл, позволяющий делать стекло цвета вечерней зари».

Фомм просил: «И что случилось?»

«Твой начальник стал стрелять, – без всякого выражения продолжал вождь. – Он убил шестерых здоровых, умелых гончаров. Но это не имеет значения. Я пришел, чтобы узнать, остался ли в силе наш договор».

«Да, – кивнул Фомм. – Он скреплен моим обещанием и обещанием моего главного начальника на Земле. Я говорил с ним, и он подтвердил действительность договора».

Главный гончар кивнул: «В таком случае я должен вручить тебе дар». Он подал знак, и один из его спутников передал Фомму большую чашу, отливавшую чудесным желтым блеском.

«Твоему сумасшедшему начальнику повезло, – заметил вождь гончаров. – Его дух живет в ярчайшем стекле, когда-либо порожденном Великим Пламенем».

Брови Фомма взметнулись: «Вы имеете в виду, что кости Ковилла…»

«Огненный дух безумца придал дополнительный глянец этой великолепной глазури, – сказал главный гончар. – Он будет вечно жить в ее волшебных переливах…»

ПОСЕТИТЕЛИ

Эйвери, старший помощник капитана, поднялся в рубку управления по трубе подъемника, прихлебывая кофе из колбы. Второй помощник Дарт с усилием поднялся с сиденья, на котором провел всю вахту: «Твоя очередь».

У худощавого, горбоносого Эйвери были редкие гладкие волосы и желтоватая кожа землистого оттенка. Черные, слегка раскосые глаза с узкими веками придавали ему некоторое сходство с печальным клоуном. Коренастый курносый Дарт, рыжий и курчавый, как эрдельтерьер, двигался порывисто и решительно. Потянувшись, чтобы размять короткие руки, он присоединился к Эйвери под передним смотровым куполом.

Эйвери наклонился, приглядываясь вверх и вниз, направо и налево, прослеживая розовые и ярко-голубые прожилки на черном фоне макроидного пространства. Обернувшись, он сказал через плечо: «Тускло. Прибавь яркости. Ничего не вижу дальше шести-семи метров».

Полусонно моргая, Дарт отрегулировал реостат, чтобы стали ярче потоки света, исходящие из двух носовых прожекторов, и напоминающие сухожилия силовые линии макроидного пространства стали блестящими и отчетливыми.

Эйвери крякнул: «Так-то оно лучше. Приближается очаг – там, где сходятся два пропластка».

Дарт тоже наклонился, наблюдая за тем, как линии задрожали, расширяясь навстречу одна другой. Этот участок начинал брезжить полупрозрачными завесами бледно-желтого, розового и зеленого оттенков. Внезапно появилась ярко-красная точка.

«Очаг! – угрюмо пробормотал Эйвери. – Прямо у нас под носом – центр звезды».

Дарт мрачно поглаживал подбородок, благодарный судьбе за то, что Эйвери, а не капитан Бадт, застал его спящим на посту.

«Да, надо полагать».

«Небольшой или средней величины, судя по изгибу внутренней голубой линии, – сказал Эйвери. – Что ж, давай проверим планеты – для чего еще мы тут торчим?»

Они обыскивали купол пядь за падью – сверху, снизу, справа и слева. Дарт воскликнул: «Смотри-ка, вот она! Совсем как на картинке в учебнике. Может быть, нам еще дадут премиальные».

Ярко-красная точка поблекла, пожелтела. Сплетение цветных прожилок, отмечавшее планету, начинало распускаться. Эйвери отскочил назад и шлепнул ладонью по выключателю дрейфа: силовые линии застыли.

Некоторое время они изучали закономерности изображения на полусферическом куполе. «Звезда примерно здесь, – Эйвери указал на точку между собой и Дартом. – А планета – над самым краем купола».

«Мы прославимся!» – сказал Дарт.

Рот Эйвери язвительно покривился: «Может быть. А может быть, мы попали пальцем в небо».

«И зачем все эти спецы, считающие себя гениями? – задал риторический вопрос Дарт. – Забавно, что ни один из них все еще не разобрался, что к чему».

Эйвери рассматривал купол в поиске других изгибов силовых линий: «Не разобрался в чем?»

«В том, что случается, когда мы переходим в макроидное пространство».

«Ты слишком много думаешь, – заявил Эйвери. – Вселенная сжимается – или мы, вместе с кораблем, становимся больше космоса. Так или иначе, мы прибываем в пункт назначения, а это главное. Спроси Баскома, он даст тебе десять разных ответов. Тоже мне гений». Баском, корабельный биолог, приобрел репутацию неистощимого спорщика, выдвигавшего всевозможные теории.

Эйвери снова взглянул на крутой изгиб силовой линии: «Позови капитана и предупреди команду. Мы переходим в нормальное пространство».

* * *

Униген был разумным организмом, хотя ни форма, ни материальная структура не входили в число его характеристик. Он состоял из подвижных узлов светящейся субстанции, не являвшейся ни материей, ни энергией. В нем были миллионы узлов, и каждый соединялся с каждым другим узлом волокнами, сходными с силовыми линиями макроидного пространства.

Унигена можно было бы уподобить огромному мозгу, узлы которого соответствовали нейронам, а силовые линии – нервным волокнам. Он мог выглядеть, как яркая сфера – или рассеивать свои узлы со скоростью света по всем уголкам Вселенной.

Так же, как любой другой аспект действительности, Униген был подвержен энтропии. Для того, чтобы выживать, он перерабатывал энергию так, чтобы она становилась доступной, поглощая ее из радиоактивных веществ. Единственное занятие в жизни Унигена заключалось в постоянном поиске энергии.

Случались периоды изобилия, когда Униген мог насыщаться энергией и размножать узлы посредством процесса, сходного с партеногенетическим делением. В другие времена узлы истощались и становились тусклыми, а Униген начинал охотиться за энергией, как голодный хищник, рыская по планетам, спутникам, астероидам и погасшим звездам, вынюхивая крохи даже самого низкокачественного радиоактивного материала. Именно в такой период недостатка энергии один из его узлов, приближаясь к планете небольшого солнца, осознал присутствие радиоактивности, воспринятое как блеск особого оттенка на хаотическом пестром фоне.

Надежда – эмоция, сочетавшая в себе желание и воображение – не была чужда Унигену. Он ускорил поступательное движение узла, и ощущение радиоактивности стало жестким и отчетливым. Узел нырнул сквозь слой рваных облаков. Цветное сияние растянулось, удлинилось – почти в его середине, подобно алмазу на серебряном браслете, сверкнула отчетливая яркая точка: место, где радиоактивный материал очевидно выступал над поверхностью. Униген направил узел к этому пункту.

По мере того, как узел опускался, Униген регистрировал любые признаки опасности: следы поглотителей энергии, источники статического электричества – такие, как грозовые тучи, способные повредить разрядом тугие обмотки узла.

Воздух был чист; на планете, судя по всему, не было опасных живых существ. Узел падал, как яркая снежинка, к средоточию радиоактивности.

* * *

Корабль кружил над планетой по разведочной орбите. Капитан Бадт – молчаливый, но иногда придирчивый человек – стоял перед телеэкраном рубки управления, выслушивая отчеты технических специалистов и не высказывая никаких замечаний.

Дарт язвительно пробормотал на ухо Эйвери: «Эту планету трудно назвать курортным местечком».

«Местами мрачновата. Но дело идет к тому, что мы действительно получим премиальные».

Дарт вздохнул и покачал круглой рыжей головой: «Никогда еще не было мира настолько негостеприимного, чтобы колонисты не бросились к нему наперегонки. Если на планете не замерзает воздух и не кипит вода, если там можно вздохнуть, и при этом глаза не вылезают из орбит – значит, это пригодная для жизни территория, и люди хотят ее заселить».

«Я родился и вырос на планете, где было гораздо хуже, чем здесь», – суховато обронил Эйвери.

Дарт немного помолчал, но вскоре продолжил – тоном человека, отказывающегося признать поражение: «Ну, вполне может быть, что здесь можно жить. Атмосфера не ядовита, температура и сила притяжения в пределах допустимого – и, по меньшей мере до сих пор, не замечается никаких признаков туземной фауны». Он прошествовал под купол, теперь позволявший обозревать раскинувшийся внизу мир: «У нас дома – синий океан. На планете Александра – желтый, на Кораласане – красный. А здесь он зеленый. Зеленый, как майская трава!»

«Здесь – совсем другое дело, – возразил Эйвери. – Красным и желтым океан становится из-за планктона. А эта зелень – водоросли или мох. Трудно сказать, какой толщины здесь зеленый слой. Может быть, люди смогут по нему ходить и выпасать на нем коров».

«Ничего себе пастбище! – не мог не согласиться Дарт. – Не меньше десяти миллионов квадратных километров, даже на первый взгляд. Может быть, эти водоросли и насыщают местную атмосферу кислородом. По словам Баскома, заметной сухопутной растительности тут нет. Может быть, лишайники или кустарник какой-нибудь… А на дне океана должен быть толстый слой перегноя…»

Щелкнул сигнал вызова из лаборатории. Капитан Бадт, стоявший в другом конце рубки, рявкнул: «Слушаю!»

Прозвучал переливчатый звуковой код соединения; голос геолога Джейсона произнес: «Получены результаты анализа атмосферы. Кислород – тридцать один процент; гелий – одиннадцать; азот – сорок; аргон – десять процентов; углекислый газ – четыре процента; другие инертные газы – четыре процента. По существу, атмосфера земного типа».

«Благодарю вас, – церемонно ответил капитан Бадт. – Это всё».

Заложив руки за спину и нахмурившись, капитан стал прохаживаться по рубке.

«Старик торопится, – тихонько сказал Дарту Эйвери. – Я читаю его мысли. Ему не нравится разведка, и он прикидывает, что, если найдет добротную планету класса А, под этим предлогом можно было бы вернуться на Землю».

Капитан, продолжавший расхаживать взад и вперед, вдруг остановился и подошел к микрофону: «Джейсон!»

«Да, капитан?»

«Каковы геологические характеристики?»

«С такой высоты трудно что-нибудь сказать наверняка, но, по всей вероятности, местный рельеф в основном образован сейсмической и вулканической деятельностью, а не эрозией. Конечно, это не более чем предположение».

«Значит, здесь может быть много полезных ископаемых?»

«Скорее всего. Я вижу складчатость и множество сдвигов, а осадочные породы почти незаметны. Там, где горы подступают к побережью, можно ожидать выходов кристаллического сланца, гнейса, трещиноватых пород с включениями кварца и кальцита».

«Благодарю вас!» Капитан Бадт подошел к экрану макроскопа и стал рассматривать проплывающий внизу ландшафт. Повернувшись к Эйвери, он сказал: «Думаю, можно обойтись без дальнейших предварительных изысканий и приземлиться».

Щелкнул сигнал вызова. «Говорите!» – рявкнул Бадт.

Капитана снова беспокоил Джейсон: «Я обнаружил существенное обнажение радиоактивной руды – вероятно, смоляной урановой или, возможно, карнотита. Когда я рассматриваю этот участок в рентгеновском диапазоне, он светится, как прожектор. Обнажение пролегает вдоль берега, к югу от глубокого продолговатого залива».

«Благодарю вас!» Капитан снова повернулся к старшему помощнику: «Приземлимся там».

* * *

Эйвери и Джейсон, составлявшие разведывательный отряд, брели по мелкой черной гальке побережья. Слева от них до самого горизонта простирался океан – зеленая бархатная плоскость, напоминавшая невероятной величины бильярдный стол. Справа к пустынным нагромождениям зубчатых скал поднимались крутые ложбины, испещренные черными тенями. Здешнее солнце было меньше и желтее земного; свет казался вечерним или проникавшим сквозь дымку далекого пожара. Несмотря на то, что атмосфера, по всем имеющимся данным, была пригодна для дыхания, астронавты надели шлемы – нельзя было исключить присутствие в воздухе вредоносных бактерий или спор.

Капитан Бадт наблюдал за происходящим с помощью телекамеры, установленной на шлеме Эйвери: «Какие-нибудь насекомые или другая живность?»

«Пока что ничего такого… Хотя в покрове этого океана с бархатной обивкой должны водиться какие-нибудь букашки. Джейсон бросил туда камень, и он все еще лежит на поверхности – сухой, как на пляже. Думаю, человек вполне мог бы передвигаться по этому покрову в снегоступах».

«А что это за растительность справа от вас?»

Эйвери задержался, рассмотрел куст: «Не слишком отличается от тех кустов, что вокруг корабля. Тоже напоминает малярную кисть, только побольше. По-видимому, здесь очень сухо, несмотря на близость океана. Плодородной почве нужны дожди. Не так ли, Джейсон?»

«Верно».

Капитан Бадт сказал: «Через некоторое время мы проверим, чтó делается в этом океане. Пока что меня интересует обнажение урановых руд. Вы должны быть уже почти на месте».

«Кажется, оно начинается в ста метрах отсюда, там, где виднеется выступ черной породы… Да, датчик Джейсона бешено жужжит… Джейсон говорит, что это смоляная урановая руда – окись урана». Эйвери резко остановился.

«В чем дело?»

«Над обнажением руды роятся какие-то огни. Мерцают, носятся вверх и вниз, как стая светлячков».

Капитан Бадт сфокусировал камеру на черном уступе: «Да, я их вижу».

«Может быть, это в самом деле светлячки», – предположил Джейсон.

Эйвери сделал несколько осторожных шагов вперед, снова остановился. Одна из летучих искорок взметнулась и помчалась к Эйвери, пролетела вокруг его шлема, обогнула Джейсона и вернулась к выступу окиси урана.

Эйвери не слишком уверенно сказал: «Надо полагать, они не опасны. Наверное, какие-то насекомые».

Капитан Бадт заметил: «Странно, что они сосредоточились вдоль уступа – так, как будто питаются ураном или радиоактивным излучением».

«Рядом больше ничего нет. Никакой растительности. Значит, они питаются ураном».

«Я пошлю туда Баскома, – решил капитан. – Он рассмотрит их поближе».

* * *

Узел, первоначально обнаруживший планету, осел на обнажении окиси урана; через некоторое время к нему присоединились другие узлы, слетевшиеся из областей, не столь насыщенных энергией. Началось поглощение излучения. Прижимаясь к массивной иссиня-черной скале, узел генерировал достаточное количества тепла для того, чтобы испарилось некоторое количество руды. Окружив полученный таким образом газ, узел применял сложный многоступенчатый процесс преобразования и высвобождения латентной энергии. Впитывая эту энергию, узел наращивал свою структуру, все плотнее закручивая вихри силовых полей. В то же время узел разряжал потоки энергии по силовым линиям, ведущим к другим элементам Унигена, и узлы, рассеянные по всей Вселенной, зажигались новым золотисто-зеленым блеском.

В той мере, в какой удивление можно уподобить регистрации явлений, ранее считавшихся пренебрежимо маловероятными, Униген удивился, когда ощутил приближение по берегу двух существ.

Униген наблюдал живых существ в других мирах. Некоторые были опасны – например, зеркально-металлические поглотители энергии, плававшие в густой атмосфере другой богатой ураном планеты. Как правило, однако, они не имели значения в качестве конкурентов, потреблявших энергию. В частности, эти медленно движущиеся твари выглядели безвредными.

Для того, чтобы познакомиться с ними поближе, Униген выслал узел и получил данные об инфракрасном излучении существ и флуктуациях их электромагнитных полей.

«Безвредные автохтоны, – заключил Униген. – Существа, выживающие благодаря химическим реакциям на низком энергетическом уровне – такие же, как сухопутные черви на планете 11432. Бесполезные в качестве источников энергии, неспособные нанести ущерб высокоэнергетическим оболочкам узла».

Отказавшись от дальнейшего изучения двух существ, Униген всецело посвятил себя обработке обнажения урановой руды… Странно! На поверхности руды появилось нечто вроде растительности – россыпь мельчайших шипов на маленьких кольцевых утолщениях-воротничках. Раньше Униген их не замечал.

По берегу приближалось еще одно медленно движущееся существо. Так же, как другие, оно излучало в инфракрасном диапазоне и, гораздо слабее, на других электромагнитных частотах.

Существо остановилось, после чего медленно приблизилось к выступу руды.

Униген наблюдал за ним с некоторым любопытством. Отчетливое визуальное восприятие было недоступно Унигену, в связи с чем движения сухопутного червя выглядели, с его точки зрения, как плывущие размытые пятна излучения.

Судя по всему, существо манипулировало блестящим металлическим объектом, отражавшим солнечный свет – надо полагать, подобрало кусочек урановой руды, привлекший его внимание.

Сухопутный червь переместился ближе. Смутно покопавшись на месте, он неожиданно выдвинул одну из конечностей – по меньшей мере, так показалось Унигену. Червь снова переместился, и один из узлов Унигена окружила сетка из углеродистого материала.

«Любопытно!» – подумал Униген. По-видимому, сухопутного червя привлекали блеск и движение. Его действия свидетельствовали о проявлении интереса. Может быть, существо было более развитым, чем позволяла предположить его структура? Или, возможно, оно поддерживало жизнедеятельность посредством ловли маленьких блестящих организмов – таких, как фосфоресцирующие медузы в море?

Сухопутный червь пододвинул сетку к себе. Чтобы понять, чем занималось существо, Униген позволил ему переместить узел.

Существо накрыло узел другой хрупкой оболочкой из углеродистого соединения.

Следовало ли заключить, что таков был пищеварительный орган сухопутного червя? Но оболочка не выделяла пищеварительных соков, не пыталась раздавить или размолоть содержимое.

Сухопутный червь слегка отодвинулся от обнажения руды и осуществил ряд таинственных операций. Униген недоумевал.

Внутрь хрупкой оболочки погрузились две металлические иглы. Внезапно испугавшись, Униген попытался вырвать узел из оболочки.

* * *

Эйвери и Джейсон продолжали идти вдоль выступа урановой руды. Вскоре обнажение породы скрылось под землей и сменилось пляжем, усыпанным серовато-черной галькой, занимавшим все пространство между бархатно-зеленым океаном и массивным горным отрогом.

«Дальше ничего нет, капитан, – сообщил Эйвери. – Только пляж и горы – километров на пятнадцать или даже тридцать».

«Хорошо, возвращайтесь». Капитан ворчливо прибавил: «Баском уже изучает мерцающих светлячков. Он считает, что это какие-то эманации энергии, вроде блуждающих огней».

Эйвери подмигнул Джейсону и, выключив канал связи с кораблем, сказал: «Баском не успокоится, пока не пригвоздит одного из светлячков к доске, как бабочку».

Джейсон поднял руку, призывая Эйвери к вниманию. Эйвери снова включил связь и услышал размеренный голос Баскома: «С расстояния в десять метров спектроскоп показывает сплошную полосу излучения, по всей видимости одинаковой интенсивности на всех частотах. Это любопытно. Обычные фосфоресцирующие материалы излучают в дискретных диапазонах. Возможно, здесь имеет место явление типа „огней святого Эльма“, хотя, должен признаться, не совсем понимаю…»

Капитан Бадт нетерпеливо проворчал: «Так они живые или нет?»

Голос Баскома приобрел обиженный оттенок: «Не имею никакого представления. В конце концов, это незнакомая планета. Кроме того, термин „жизнь“ допускает тысячи истолкований. Кстати, я замечаю чрезвычайно странную растительность на поверхности обнажения урановой руды».

«Эйвери не упоминал о какой-либо растительности, – сказал капитан. – Я специально спрашивал его об этом».

Баском хмыкнул: «Вряд ли он мог бы ее не заметить. Это вереница ростков, сантиметров пятнадцать высотой каждый. Они похожи на шипы – очевидно жесткие и острые; они выдвигаются из присосок, укрепившихся на поверхности. Напоминает то, что я когда-то видел на Ювенале в системе Марциуса, где на поверхность выходит жила смоляной урановой руды… В высшей степени необычное явление. По всей видимости, корни углубляются в сплошную породу».

«Ты – биолог, – отозвался капитан Бадт. – Тебе лучше знать».

В голосе Баскома появилась нотка жизнерадостной самоуверенности: «Что ж, посмотрим. Я читал об эманациях, наблюдавшихся поблизости от залежей урановой руды, но никогда не видел их своими глазами. Возможно, сфокусированное радиоактивное излучение как-то воздействует на микроскопические капли конденсирующейся влаги…»

Капитан Бадт прокашлялся: «Очень хорошо, действуй по своему усмотрению. Будь осторожен, однако, и не возбуждай светлячков – они могут быть опасны».

«Я взял с собой сачок и флакон для образца, – отозвался Баском. – Хочу поймать одну из блесток и рассмотреть ее под микроскопом».

«Надо полагать, ты знаешь, что делаешь», – устало заметил капитан.

«Я посвятил всю жизнь изучению внеземной фауны и флоры, – слегка напряженным тоном сказал Баском. – Могу представить себе, что эти светлячки аналогичны искроклещам с Проциона B… Сейчас, осталось только накрыть его сачком. Вот и всё! Поймал одного! Полезай во флакон. Надо же! Он ярко светится! Видите, капитан?»

«Вижу. Как он выглядит под микроскопом?»

«Гм… – Баском вынул карманный увеличитель и присмотрелся. – Изображение не фокусируется. Наблюдается центральное сосредоточение светимости – несомненно, там и находится насекомое. Думаю, что пропущу через него электрический разряд – это его убьет, после чего, возможно, можно будет рассмотреть его с бóльшим увеличением».

«Не возбуждай светлячков!» – снова предупредил капитан Бадт. Экран осветился белой вспышкой и погас. «Баском! Баском!»

Ответа не было.

* * *

Уничтожение узла вызвало беспокойную дрожь во всей разветвленной сети Унигена. Узел представлял собой неотъемлемую частицу мозга Унигена; его функция заключалась в модификации определенной категории мыслей. После исчезновения узла мышление этой категории ограничивалось до тех пор, пока не будет генерирован другой узел, наделенный точно такими же каналами связи.

Возможные последствия этого события служили дополнительной причиной для тревоги. Металлические поглотители энергии с другой планеты применяли тот же метод – ударный поток электронов пересекал центр узла, нарушая равновесие сил, что приводило к вспышке высвобожденной энергии, поглощавшейся яйцевидными металлическими вредителями. По всей видимости, взрыв застал врасплох сухопутного червя и убил его; возможно, червь ошибся и принял узел за какое-то не столь насыщенное энергией существо.

Униген решил, что было бы предусмотрительно уничтожать сухопутных червей по мере их появления, чтобы предотвращались дальнейшие инциденты.

Еще одно обстоятельство раздражало Унигена: шипы, растущие из «воротничков», распространялись по поверхности обнажения урановой руды, глубоко внедряя корни в содержавший энергию материал. Очевидно, шипы состояли из вытесненного таким образом субстрата. Когда Униген поручил узлу поглотить выделенный растительностью уран, узел наткнулся на непроницаемую инертную оболочку, защищавшую шипы от выделяемого узлом тепла.

По мере того, как Униген сосредоточивал свои вычислительные мощности, его узлы дрожали и мерцали по всей Вселенной. Предстояло принять решительные меры.

* * *

Эйвери и Джейсон, далеко ушедшие по пляжу, заметили белую вспышку взрыва, на мгновение озарившего призрачным светом черные расщелины горного склона. Сразу после этого раздался рокочущий звук; их встряхнула ударная волна.

Эйвери встревожился и включил передатчик: «Эйвери вызывает капитана. Что случилось?»

«Глупец Баском умудрился взорваться!» – резко ответил капитан.

«Мы на берегу, примерно в полутора километрах от того места, где произошел взрыв, – поспешно проговорил Эйвери. – Следует ли…»

Капитан Бадт прервал его: «Ничего не делайте! Ни к чему не прикасайтесь! Это неизвестная и опасная планета. Баском только что доказал это своей смертью».

«Что он сделал?»

«Насколько я понимаю, пропустил электрический ток через одну из летучих ярких мошек, и она взорвалась у него перед носом».

Эйвери остановился, беспокойно озираясь по сторонам: «Мы проходили рядом с ними. Они нас не беспокоили. Значит, всему виной электрический разряд».

«Возвращаясь, будьте осторожны. Я больше не могу терять людей. Держитесь подальше от этих светлячков».

«Так точно! – Эйвери подал знак Джейсону. – Пойдем. Лучше держаться поближе к воде».

Пробираясь по самому краю поросшего мхом океана вдоль пологой дуги залива, они приблизились к месту взрыва.

«Похоже на то, что от Баскома почти ничего не осталось», – тихо сказал Джейсон.

«Воронки от взрыва тоже почти не осталось, – отозвался Эйвери. – Странное дело!»

«Смотри-ка, светлячков теперь тысячи! Как пчелы над ульем. И что-то растет из черного уступа! Когда мы шли в другую сторону, такой поросли не было! Эти шипы буквально растут, как грибы…»

Эйвери разглядывал обнажение руды в бинокль: «Может быть, это как-то связано с летучими блестками. Светлячки могут быть спорами или пыльцой – чем-то в этом роде».

«Все может быть, – согласился Джейсон. – На Антеусе я видел лианы пятьдесят километров длиной и толщиной с дом; они вибрировали по всей длине, когда в них тыкали палкой. Дети из земных колоний переговариваются с помощью этих гигантских лиан морзянкой. Лианам это не нравится, но что они могут с этим поделать?»

Эйвери обернулся, глядя через плечо на танцующих в воздухе светлячков: «Они как будто следят за нами… Прежде, чем устраивать здесь колонию, этих чертовых мушек нужно вывести. Поблизости от электрических приборов и проводов они опасны».

Джейсон воскликнул: «Бежим! Сюда летит пара светлячков!»

«Не надо так волноваться, – нервно отозвался Эйвери. – Их просто несет по ветру».

«Несет, как же! Ну их к дьяволу!» – Джейсон припустил к кораблю со всех ног.

* * *

Униген наблюдал за возвращением сухопутных червей по берегу – по-видимому, они искали какую-нибудь съедобную морскую растительность. Для того, чтобы исключить возможность случайного разрушения еще одного узла, однако, предусмотрительно было бы уничтожать этих существ по мере их появления, а также очистить от них окружающий обнажение руды район планеты.

Униген направил два узла к сухопутным червям. Судя по всему, они почувствовали опасность и стали неуклюже удаляться. Униген ускорил движение узлов – они устремились вперед со скоростью, достигавшей половины световой, пронзили сухопутных червей, вернулись, пронзили их снова и повторили эту операцию раз двадцать, в каждом случае оставляя в телах червей небольшие дымящиеся отверстия. Сухопутные черви упали на черную гальку и лежали без движения.

Униген вернул узлы к обнажению руды. Его беспокоила более серьезная проблема: растительность, все плотнее покрывавшая поверхность окиси урана своими «воротничками» и корнями.

Униген сосредоточил тепло двадцати узлов на одном из шипов. Возникло отверстие, подорвавшее корень ростка. Шип осел, съежился, рассыпался.

Структура Унигена не могла ощущать «удовольствие» – для него наибольшим приближением к этой эмоции было спокойное преодоление препятствий, сознание способности и возможности контролировать перемещения. В этом состоянии Униген приступил к систематическому разрушению шипов.

Второй росток стал бледно-коричневым и рассыпался, третий…

В небе появился летящий объект, сходный с сухопутными червями – с той разницей, что он сильнее излучал в инфракрасном диапазоне.

Неужели от этих надоедливых существ никак нельзя было избавиться?

* * *

Первым выдвинул это предложение второй помощник Дарт – сначала тихо и неуверенно, наполовину ожидая, что капитан Бадт заморозит его неумолимым взором цинковых глаз. Но капитан стоял, как статуя, глядя на погасший телеэкран, и все еще прислушивался к молчащему передатчику Эйвери.

Набравшись храбрости, Дарт повысил голос: «Пока что мы не можем представить окончательный отчет. Пригодна эта планета для обитания или нет? Если мы сразу улетим, убедительных оснований для ответа на этот вопрос не будет».

Капитан отозвался приглушенным, почти сдавленным голосом: «Я не могу рисковать жизнью других людей».

Дарт почесал затылок, покрытый жесткими рыжими кудряшками. Ему пришло в голову, что капитан Бадт постарел.

«Здешние светлячки – смертельно опасные твари, – настойчиво продолжал Дарт. – Мы все в этом убедились. Они убили трех человек. Но с ними можно справиться. Они взрываются под воздействием электрических разрядов. И еще одно: они роятся над урановой рудой, как пчелы вокруг улья, и занимаются своими делами, пока их ничто не беспокоит. Баском, Эйвери, Джейсон – все они погибли, потому что слишком близко подошли к обнажению руды. Я кое-что придумал и готов сам проверить целесообразность своей идеи. Нужно соорудить что-то вроде легкой прямоугольной рамы, обмотать ее натянутой проволокой и подать к проволоке напряжение так, чтобы в соседних проводниках чередовались положительные и отрицательные заряды. Потом я поднимусь на разведочном вертолете и медленно пролечу над обнажением руды. Там теперь собралась такая плотная стая светлячков, что можно будет сразу взорвать две или три сотни, а потом пролететь над ними еще и еще раз».

Капитан Бадт сжимал и разжимал кулаки: «Хорошо. Приступайте!» Повернувшись спиной к Дарту, он снова сосредоточил взгляд на погасшем экране. Он решил, что это был его последний полет.

С помощью Генри, корабельного электрика, Дарт собрал раму, натянул на нее проволоку и оснастил ее аккумулятором, подающим ток под высоким напряжением. Устроившись в подвесной системе ремней миниатюрного разведочного вертолета, он поднялся прямо вверх, разматывая тонкий кабель длиной в полтора километра. Вертолет превратился в едва заметную точку в серовато-голубом небе.

«Вот и всё, – в наушниках Дарта послышался голос электрика. – Теперь я хорошенько закреплю эту мухоловку и… у меня возникла еще одна идея. Для того, чтобы рама не болталась, а висела вертикально, я привяжу к ней оттяжку с небольшим грузом».

Генри привязал балласт и подключил аккумулятор к проволоке: «Готов!»

Дарт, в полутора километрах над побережьем, направил вертолет к обнажению урановой руды.

Капитан Бадт крепко схватился за поручень в рубке управления, наблюдая за продвижением Дарта на телеэкране.

«Выше, Дарт! – сказал он. – На полтора метра выше… Так держать… Все правильно, не спеши…»

* * *

Диапазон восприятия Унигена – диапазон из миллиона оттенков – позволял регистрировать как самые слабые радиоволны, так и жесткое космическое гамма-излучение. Стереоскопическая оценка расстояния до объектов обеспечивалась благодаря тому, что каждый из узлов выполнял функцию зрительного органа. Достаточно высокое разрешение изображений достигалось посредством регистрации только излучения, перпендикулярного поверхности узла. Таким образом, каждому из узлов была доступна приблизительная сферическая картина излучения всех окружающих источников, хотя такие подробности, как рама, обмотанная проволокой, оставались практически невидимыми.

Первым предупреждением для Унигена стало давление, исходившее от приближающихся электростатических полей; затем рама с проводниками пролетела над выступом урановой руды там, где наблюдалось самое плотное скопление узлов.

Взрыв опалил побережье, превратив участок радиусом метров пятнадцать в огненный бассейн расплавленного камня. Узлы, не столкнувшиеся с проводниками, разнесло ударной волной во все стороны, в том числе далеко в просторы океана.

Непосредственно в эпицентре взрыва шиповатая растительность выгорела, но в других местах осталась почти неповрежденной.

Структура Унигена была настолько же неспособна испытывать гнев, как и получать удовольствие; тем не менее, его стремление к выживанию было интенсивным. В небе летел сухопутный червь. Такой же, как он, уничтожил один узел электрическим разрядом; возможно, летучий червь был каким-то образом связан с катастрофическим взрывом. Четыре узла поднялись по диагонали со скоростью света и прошили сухопутного червя, двигаясь вперед и назад, как иглы швейной машины, подрубающие отрез ткани. Существо упало на землю.

Униген собрал оставшиеся узлы в тридцати метрах над обнажением урановой руды. Он потерял девяносто шесть узлов.

Униген оценил ситуацию. Планета была богата ураном, но здесь обитали смертоносные сухопутные черви.

Униген принял решение. Уран часто встречался во Вселенной, на тысячах молчаливых, темных планет, лишенных признаков жизни. Ему преподали урок: следовало избегать миров, населенных живыми существами, какими бы примитивными они ни были.

Узлы взметнулись сверкающей стаей в небо и рассеялись в космическом пространстве.

* * *

Капитан Бадт, схватившийся за край стола, отпустил его и выпрямился. «Вот таким образом, – без всякого выражения сказал он. – Мир, где мы потеряли четырех храбрых, опытных астронавтов за четыре часа – мир, населенный стаями кошмарных атомных пчел… Здесь не место человеку! Четыре незаменимых астронавта…»

Опустив плечи, капитан мрачно молчал.

В рубку управления поднялся курсант; увидев капитана в непривычной позе, он широко открыл глаза. Многолетняя привычка, однако, взяла свое. Капитан Бадт расправил плечи, напряженно выпрямился. Его брюки и туника были безукоризненно выглажены, глаза снова повелительно сверкнули.

«Младший лейтенант, вы будете выполнять функции первого помощника до получения дальнейших указаний. Мы покидаем эту планету и возвращаемся на Землю. Будьте добры, проследите за тем, чтобы все выходные люки были закрыты».

«Так точно!» – отдал честь новый первый помощник.

* * *

На планете было тихо. Ярко-зеленый океан простирался до горизонта, горы вздымались и опускались, перемежаясь безжизненными каменистыми пустошами – утесами, ущельями, плоскогорьями, черными и серыми обнажениями скал, наносами вулканического пепла.

Растительность на выступе смоляной урановой руды быстро развивалась, достигнув полутораметровой, трехметровой, а затем и семиметровой высоты; высокие серые шипы покрылись белыми, желтоватыми, серебристыми пятнышками. В каждом из шипов образовалась центральная полость – шипы превратились в прямые трубки, твердые, как пушечные стволы.

В основании каждой трубки начал формироваться плод – спорангий, окруженный впитывающей влагу оболочкой, а под ним – сферическая камера, соединенная с основанием шипа четырьмя сходящимися каналами.

В этой камере накапливался уран-235: сначала граммов двадцать пять, потом пятьдесят, потом сто – все большее количество металла диффундировало сквозь мембраны растения благодаря странному метаболизму, выработанному за миллиарды лет эволюции.

Плод созрел. Первый шип достиг кульминации развития. Напряжение в оболочке спорангия превысило ее прочность: оболочка разорвалась, вода затопила камеру, содержащую урановое ядро.

Взрыв! Пар вырвался в направленные к основанию шипа каналы, заполняя его полость под высоким давлением и создавая реактивную тягу. Трубчатые шипы один за другим взлетали прямо вверх, с резкими хлопками освобождаясь от балласта лишних оболочек. Выше, выше, еще выше – с яростным ускорением – в космос…

Металлические трубки выпустили последние облачка пара. Спорангии дрейфовали в пространстве по инерции. Сила притяжения планеты слабела, становилась едва ощутимой. Спорангии летели все дальше. Охладившись в вакууме, они треснули и широко раскрылись. Из каждого созревшего плода рассыпались тысячи капсул, причем сотрясение треснувшей оболочки направило каждую по своему неповторимому курсу, к одной из мириадов звезд.

Продолжался бесконечный цикл распространения спор по Вселенной.

Падая на ту или иную планету, некоторые споры оказывались на радиоактивной поверхности, прорастали и достигали кульминации развития, после чего взрыв и паровая тяга придавали трубчатым шипам ускорение, достаточное для побега за пределы гравитационного колодца.

Снова космос, снова годы бесшумного равномерного полета. В неизмеримую даль – и дальше…

НЕОБУЗДАННАЯ МАШИНА

I

Во всем Терминале не было никого выше, толще и тяжелее бармена по прозвищу «Бык». Краснолицый детина с плоскими обвисшими щеками, он вышвыривал пьянчуг грудью и животом, выпяченными наподобие бочки из костей и мышц – подталкивая их к выходу, пританцовывая и напирая пузом с разбега, как неуклюжий, возбужденный сладострастием слон. По отзывам надежных свидетелей, его толчки не уступали силой ударам копыт брыкающегося мула.

Марвин Алликстер, нервный худощавый субъект лет сорока, хотел было обозвать бармена мерзавцем, мошенником и скупердяем, но предусмотрительно придержал язык.

Бармен вертел в руках прозрачный шарик, рассматривая со всех сторон заключенное в нем маленькое существо. Существо сияло и мерцало, как призма – солнечно-желтыми, изумрудными, мягкими розовато-лиловыми, ярко-розовыми сполохами чистейших оттенков. «Двадцать франков», – без особого энтузиазма произнес бармен.

«Двадцать франков? – Алликстер ударил кулаками по стойке бара – театрально преувеличенным жестом. – Ты шутишь!»

«Без шуток», – проворчал бармен.

Алликстер серьезно наклонился вперед, пытаясь воззвать к разуму собеседника: «Послушай, Бык! О чем ты говоришь? Этот шарик – чистый, как слеза, горный хрусталь, ему не меньше миллиона лет. Попрыгунчики копаются целый год и считают, что им повезло, если они находят пару таких кристаллов, да и то внутри огромных кусков кварца. Они шлифуют и полируют находку, крутят ее и вертят, а если она ненароком выскальзывает из рук – беда! Шарик разлетается вдребезги, зудень вытекает и погибает».

Бармен отвернулся, чтобы налить по стаканчику виски паре ухмыляющихся грузчиков: «Слишком хрупкая штука. Если я ее куплю, а кто-нибудь из треклятых дебоширов ее разобьет, я потеряю двадцать франков – только и всего».

«Двадцать франков? – изумленно повторил Алликстер. – Называть такую сумму, глядя на эту драгоценность, язык не поворачивается. Я уж лучше продам свое ухо за двадцать франков!»

«Это меня вполне устроит», – пошутил Бык, поигрывая ножом.

Теперь Алликстер попробовал возбудить в собеседнике алчность: «Я получил эту штуковину из первых рук за пятьсот франков».

Бармен рассмеялся ему в лицо: «Все вы, из магистральных бригад, поете одну и ту же песню. Подбираете безделушку на какой-нибудь станции, проносите ее контрабандой на обратном пути и рассказываете сказки о том, во сколько она вам обошлась, чтобы сплавить ее втридорога первому простофиле, готовому развесить уши, – Бык налил себе стаканчик воды и опорожнил его, подмигнув грузчикам. – Как-то раз я попался на эту удочку. Купил козявку у Хэнка Эванса – он утверждал, что она умела танцевать и выучила все туземные танцы Калонга. Козявка выглядела так, будто и вправду танцевала. Выложил за нее сорок два франка. Оказалось, что у нее от земного притяжения затекли ступни – она просто переминалась с ноги на ногу, чтобы ей было не так больно стоять. Вот и все танцульки!»

Алликстер тревожно поежился, оглянувшись в сторону входной двери. Сэм Шмитц, диспетчер, вызывал его уже целый час, а Сэма никак нельзя было назвать терпеливым человеком. Алликстер снова облокотился на стойку бара, не слишком убедительно изображая безразличие: «Взгляни на цвета, смотри, как переливается эта маленькая тварь! Вот! Пламенный красный блеск! Ты видел что-нибудь ярче? Только представь себе, как эта штука будет выглядеть на шее какой-нибудь дамы!»

Китти, пышнотелая блондинка-официантка, промурлыкала восхищенным контральто: «Какая прелесть! Я не отказалась бы сама ее носить».

Бармен снова взял хрустальный шарик: «Не знаю никаких дам». С сомнением рассмотрев шарик, он заметил: «Красивая штуковина. Что ж, может быть, я отстегну двадцать франков».

На телеэкране за спиной бармена прожужжал сигнал вызова. Бык включил изображение и звук одновременно, не позаботившись спросить, кто звонил, и отступил в сторону, чтобы не загораживать экран своей тушей. Алликстер не успел спрятаться под стойкой. Сэм Шмитц смотрел прямо ему в глаза.

«Алликстер! – рявкнул Шмитц. – Даю тебе пять минут. После этого можешь не приходить на работу!» Экран погас.

Алликстер задумчиво сдвинул темные брови, глядя на отвечавшего безмятежным взглядом бармена. «Так как ты торопишься, – сказал Бык, – так и быть, я дам за эту блестящую висюльку двадцать пять франков».

Не отрывая глаз от лица бармена, Алликстер поднялся на ноги и поиграл хрустальным шариком, перекидывая его из одной ладони в другую. Бык нервно протянул руку: «Полегче! Он может разбиться». Бармен выдвинул денежный ящик: «Вот твои двадцать пять франков».

«Пятьсот», – сказал Алликстер.

«Не получится», – буркнул бармен.

«Ладно, четыреста».

Бык снова покачал головой, наблюдая за Алликстером хитро прищуренными глазами. Алликстер повернулся и молча направился к выходу. Бык стоял неподвижно, как статуя. Уже в дверном проеме продолговатое загорелое лицо Алликстера снова повернулось к пузатому бармену: «Триста».

«Двадцать пять франков».

Алликстер скорчил раздраженную гримасу и вышел.

На улице он задержался. Озаренное зимним солнечным светом депо – огромный куб – возвышалось, как утес, над более или менее сомнительными окрестностями Терминала. У основания депо расположились склады – блестящие алюминиевые корпуса, каждый длиной метров четыреста. Грузовики и автоприцепы примкнули к боковым складским воротам, как красные и синие пиявки.

Крыши складов служили разгрузочными площадками – по ним гибкие составные конвейеры перемещали в трюмы воздушных судов продукцию сотен миров. Несколько секунд Алликстер наблюдал за этой деятельностью; он знал, что девять десятых всего оборота грузов экспортировали незаметно по магистралям – на континентальные земные станции и на станции других планет, к далеким звездам.

«Мерзавец!» – отвел душу Алликстер и не спеша направился к транспортному пункту на углу, размышляя о блестящей безделушке. Может быть, следовало продать ее бармену – двадцать пять франков в любом случае принесли бы Алликстеру двадцать четыре франка прибыли. Но он отверг эту мысль. По магистралям можно было пронести не так уж много, и любой уважающий себя контрабандист рассчитывал на приличный доход от рискованного предприятия.

На самом деле хрустальный шарик представлял собой нечто вроде икринки морского животного, выброшенной волнами на розовый пляж… Алликстер не мог припомнить название планеты розовых пляжей, он помнил только адресный код ее станции: 9-3-2. Засунув шарик в карман, он забрался в транспортную капсулу – та повернулась и поднялась в воздух, навстречу солнечным лучам. Алликстер вышел на террасу административного уровня депо.

В нескольких шагах виднелась стеклянная кабинка сидевшего на высоком табурете Сэма Шмитца, диспетчера и бригадира Магистральной службы. Алликстер сдвинул в сторону прозрачную панель стены и дружелюбно произнес: «Привет, Сэм!» У Шмитца было круглое пухлое лицо, раздраженное и легко краснеющее, почти лишенное подбородка и напоминавшее бульдожью морду.

«Алликстер! – поднял голову Шмитц. – Должен тебя удивить. Мы тут наводим порядок. Вы, ремонтники, почему-то вообразили себя аристократами, ответственными только перед Господом Богом. Вы заблуждаетесь. Ты должен был заступить на смену и ожидать вызова три часа тому назад. Шеф уже два часа дышит мне в загривок, требуя, чтобы я прислал механика. И где я тебя нашел? В баре! Я всегда к тебе хорошо относился, но пора бы уже понять, что существует расписание!»

Алликстер рассеянно выслушивал излияния бригадира и кивал, когда это от него ожидалось. Кому еще можно было всучить хрустальный шарик? Может быть, подождать до выходных и отвезти безделушку в Эдмонтон или в Чикаго? А еще лучше припрятать ее, пока не накопятся несколько таких редкостей, и продать всю коллекцию в Париже или в Мехико-Сити – там, где водились лишние деньги. Шмитц прервался, чтобы перевести дыхание.

«Есть какие-нибудь вызовы, Сэм?» – спросил Алликстер.

Реакция диспетчера поразила его. Физиономия Сэма задрожала от ярости: «Какого дьявола! О чем, по-твоему, я говорил последние пять минут?»

Отчаянно пытаясь вспомнить какие-нибудь обрывки фраз, Алликстер почесал щеку, погладил подбородок: «Не успел разобраться во всем, что ты говорил, Сэм. Может быть, полезно было бы повторить… На что они жалуются?»

Сэм с отвращением воздел руки к потолку: «Ступай к шефу! Он объяснит, что к чему. С меня хватит!»

Алликстер прогулялся по террасе, повернул в коридор и остановился у высокой зеленой двери с бронзовой надписью:

«ДИРЕКТОР ОТДЕЛА ОБСЛУЖИВАНИЯ И РЕМОНТА.

ЗАХОДИТЕ!»

Алликстер нажал кнопку. Дверь отодвинулась, и он зашел в приемную. Секретарша подняла глаза. Алликстер сказал: «Шеф хотел меня видеть».

«Еще как хотел!» Она произнесла в микрофон: «Скотти Алликстер явился». Прислушиваясь к наушнику-вкладышу, она кивнула Алликстеру и нажала кнопку, открывавшую замок внутренней двери. Алликстер слегка отодвинул эту дверь и проскользнул в кабинет. Здесь, как всегда, воздух был насыщен раздражавшим Алликстера запахом какого-то медицинского препарата.

Шеф, приземистый неуклюжий субъект, отличался пупырчатой желтоватой кожей, напоминавшей высохший старый лимон. Маленькие черные шарики его глаз словно искрились разрядами внутреннего электричества. На голове у него беспорядочно торчали несколько скрученных седых и черных волосков. Шею шефа покрывали толстые складки, как у аллигатора, причем справа ее пересекал до самого бугристого подбородка глубокий уродливый шрам. Алликстер никогда не видел, чтобы шеф смеялся, и никогда не слышал, чтобы суховатый, монотонный и гнусавый голос шефа приобретал какую-нибудь выразительность.

«Надо полагать, Шмитц объяснил тебе в общих чертах, чтó требуется сделать», – без предварительных замечаний произнес шеф.

Алликстер присел на стул: «Честно говоря, шеф, я так и не понял, о чем он толковал».

Шеф продолжал таким тоном, словно объяснял идиоту правила поведения за столом – тихо, тщательно выговаривая каждое слово: «Тебе приходилось бывать на Ретусе?»

«Код станции 6-4-9. Конечно. У них там новый Суперкомплекс».

«Так вот, код 6-4-9 не совпадает по фазе».

Густые прямые брови Алликстера удивленно выгнулись: «Уже? Мы же только что…»

Шеф сухо прервал его: «Дело вот в чем. Входящая магистраль соединилась, но почти вышла за пределы диапазона селектора. По моим расчетам, расхождение по фазе составило тридцать одну сотую процента».

Алликстер почесал подбородок: «Похоже на утечку где-то в селекторе».

«Возможно», – согласился шеф.

«Или, может быть, на Ретусе завелся новый диспетчер, и он балуется с настройками».

«Для того, чтобы не было никаких погрешностей, – сказал шеф, – я посылаю тебя на станцию 6-4-9 с отклонением на выходе, равным отклонению входящей магистрали».

Алликстер поморщился: «Это опасно. Если адресный код не согласуется, как положено, на Ретусе вы моих костей не соберете».

Шеф откинулся на спинку кресла: «Работа ремонтника связана с риском. Твоя смена – тебе этим и заниматься».

Нахмурившись, Алликстер смотрел в окно, в туманные дали Большого Невольничьего озера: «Все это плохо пахнет. У ретов новый Суперкомплекс, и они не распространяются о том, что там делается».

«Верно».

Прищурившись, Алликстер бросил взгляд на шефа: «Вы уверены, что это проделки персонала на Ретусе?»

«Я ничего подобного не утверждал. Я знаю только то, что расхождение связано с кодом 6-4-9».

«У вас есть график этого кода?»

Шеф молча протянул ему распечатку осциллограммы.

Алликстер пробормотал: «Амплитуда – шесть, частоты – четыре и девять». Он нахмурился: «Почти шесть, почти четыре и девять! Но не совсем. Всего лишь достаточно для контакта».

«Правильно. Что ж, собери оборудование, отправляйся по магистрали и отремонтируй то, что у них там разладилось».

Алликстер тревожно потянул себя за острый кельтский подбородок: «Может быть…» Он замолчал.

«Может быть – что?»

«Знаете, чтó я думаю?»

«Нет».

«Похоже на то, что тут замешана любительская – или даже грабительская станция. По магистрали Ретуса поставляют ценные грузы. Если кому-то удалось перенаправить магистраль к своей станции…»

«Если ты так считаешь, захвати оружие».

Алликстер нервно потирал руки: «Дело выглядит так, шеф, что это следовало бы поручить полиции».

Шеф смерил его пронзительным взглядом черных глаз: «С моей точки зрения дело выглядит так, что расхождение по фазе составляет тридцать одну сотую процента. Может быть, какой-то кретин у них в Суперкомплексе нажимает не на те кнопки. Я хочу, чтобы ты в этом разобрался. За что тебе платят тысячу франков в месяц?»

Алликстер пробормотал нечто по поводу того, что ценность человеческой жизни не измеряется в деньгах. На что шеф возразил: «Если тебе не нравится твоя работа, я знаю механиков получше тебя, которые от нее не откажутся».

«Мне нравится моя работа», – сказал Алликстер.

«Надень защитный костюм типа X».

Густые черные брови Алликстера снова превратились в вопросительные знаки: «На Ретусе безопасная атмосфера. Костюм типа X защищает от галогенов…»

«Надень костюм типа X. Незачем зря рисковать. Вдруг это действительно грабительская станция? Кроме того, возьми с собой автопереводчик. И оружие».

«Значит, мы одинаково смотрим на вещи», – усмехнулся Алликстер.

«Не забудь запасной аккумулятор и проверь подачу воздуха к респиратору. Эванс сообщал об утечке из трубки запасного респиратора. Я забраковал этот аппарат – но, может быть, они все такие».

II

В гардеробной механиков не было ни души. В угрюмом молчании Алликстер натянул защитный костюм типа X – сначала толстую оболочку от ступней до шеи, пронизанную сеткой нагревательных элементов, затем тонкое покрытие из герметичной инертной пленки, защищавшее от потенциально опасной атмосферы, и, наконец, высокие сапоги, сплетенные из металлических и силиконовых волокон, непроницаемые для тепла, холода и влаги, а также практически не поддающиеся механическим повреждениям. На поясном и плечевом ремнях он закрепил набор инструментов, генератор воздуха и регулятор влажности, два полностью заряженных аккумулятора, охотничий нож, пистолет-пулемет и лазер.

В коридоре к нему присоединился Сэм Шмитц: «Карр за пультом управления. Он отправит тебя по откорректированному адресу…»

Перед ними отодвинулась дверь с табличкой «ОПАСНО! ВХОД ЗАПРЕЩЕН!» Они зашли в длинный центральный зал депо, наполненный звуками, деловитым движением, пылью и, что становилось заметно в первую очередь, сотнями странных запахов – пряных, бальзамических и зловонных – исходивших от тысяч инопланетных товаров, поступавших по ближайшему конвейеру.

Светящийся потолок наполнял депо холодным белым сиянием, изгонявшим любые тени. Этот свет не слепил, но в то же время не позволял ничему ускользнуть от внимания – контролеры замечали мельчайшие детали каждой партии продукции, ползущей по ленте конвейера. Стены были выкрашены от потолка до пола широкими полосами различных цветов, обозначавшими отсеки, где временно ожидали маршрутизации штабели грузов.

Узкий помост со стеклянными ограждениями разделял депо надвое по всей длине зала. От этого помоста к конвейерам и обратно сновали служащие в голубых и белых халатах, проверявшие поступающие грузы в ближнем конце зала и отправляемые – в дальнем конце: корзины, мешки, ящики, тюки, баллоны, лотки, стеллажи и контейнеры.

Механическое оборудование, слитки металлов и обработанные металлические компоненты, партии земных овощей и фруктов отправляли в колонии, на инопланетные фермы и рудники. Прибывали другие грузы – неземные экзотические товары, привлекавшие интерес и возбуждавшие аппетит изощренных эстетов Парижа, Лондона, Бенареса, Сахара-Сити – в том числе цистерны с минеральной водой, дубовые бочки виски, зеленые бутыли вина.

Секции сборных домов, аэромобили и автомобили, скоростные катера для любителей носиться сломя голову по озерам в нагорьях Танагры; ценные породы твердого дерева, пестрящие внутренними узорами насыщенных оттенков, из болот покрытых джунглями планет; руда и камень, минералы и кристаллы, разноцветное стекло и песок – все это либо приближалось по конвейеру к началу депо, либо перемещалось к дальнему концу зала, исчезая за одной из двух завес, темно-коричневых с золотистым отливом, пронизанных мерцающими сполохами света.

В прозрачной кабинке на возвышении перед завесой, в самом конце отгрузочного конвейера, сидел грузный блондин, яростно жующий мятную резинку. Нырнув под импортный конвейер, Алликстер и Шмитц поднялись на центральный помост для служащих и проехали по экспортному конвейеру к кабинке оператора.

Карр потянул на себя рычаг; конвейер плавно остановился: «Готовы?»

«Всегда готовы!» – радостно заявил Шмитц и вскочил в кабинку. Тем временем Алликстер стоял и угрюмо поглядывал на завесу. «Как дела у жены? – поинтересовался Шмитц. – Говорят, у нее случилось кожное воспаление из-за чего-то, что ты привез на одежде».

«Она в порядке, – отозвался Карр. – Всего лишь аллергия из-за пуха капока из системы Денеба Кайтоса. Что ж, посмотрим… нужно настроить ваш фальшивый код. Эй, Скотти! – позвал он, повернувшись к стоявшему внизу Алликстеру, – Ты составил завещание? Потому что отправляться по этому адресу – все равно, что прыгнуть с самолета, зажимая нос и надеясь, что упадешь в воду».

Алликстер беззаботно махнул рукой: «Все, как обычно, Карр, не суетись. Займись настройкой – я хотел бы вернуться до наступления темноты».

Карр покачал головой, выражая горестное восхищение: «Тебе за это платят тысячу франков – назвался груздем, полезай в кузов. Мне приходилось видеть, чтó выползает из магистралей, когда случается расхождение по фазе. Фанерные панели выглядят, как марлевые носовые платки, а от турбинной мешалки остается забавная кучка ржавчины».

Алликстер нервно оскалился и сжал кулаки так, что щелкнули костяшки пальцев.

«Ну вот и все!» – объявил Карр. На пульте управления зажглась красная лампочка; она задумчиво помигала, приобрела дымчато-оранжевый оттенок и, наконец, стала ярко-белой: «Есть контакт!»

Шмитц перегнулся через ограждение кабинки: «Давай, Алликстер, вперед!»

Алликстер натянул на голову шлем-капюшон, застегнул его герметичной молнией, наполнил костюм воздухом. Карр усмехнулся и пробормотал Шмитцу на ухо: «На этот раз Алликстеру явно не по душе вся эта заварушка».

Шмитц ухмыльнулся: «Он боится очутиться в каком-нибудь складе грабителей».

Карр с безучастным любопытством покосился на начальника: «Есть такая вероятность?»

Шмитц сплюнул: «Ни в коем случае! Он отправляется на Ретус, чтобы отрегулировать кодирующую аппаратуру. По меньшей мере так я себе это представляю». Он снова сплюнул: «Конечно, я могу ошибаться».

Алликстер приподнял капюшон и заорал на Шмитца: «Кончай болтать, тащи сюда автопереводчик!»

Шмитц усмехнулся: «Ты не говоришь по-английски? На Ретусе по-другому не понимают».

«Шеф сказал захватить автопереводчик. Так что притащи его».

На пульте Карра прожужжал сигнал вызова. Карр крякнул: «Пусть возьмет анализатор. Я не могу задерживать конвейер весь день. Старому Ханнегану не терпится отправить виноград в систему Центавра».

Шмитц резко проговорил несколько слов в микрофон, и уже через несколько секунд из мастерской появился посыльный с автопереводчиком – черным ящиком, закрепленным под перекладиной между двумя стойками на роликах.

«Будь осторожен с этой штуковиной, – предупредил Алликстера Шмитц. – Она дорогая, а у нас больше не осталось лингвистической аппаратуры с тех пор, как у Олсона сгорел семантический анализатор. Не оставь ее на Ретусе!»

«Тебя чертовски беспокоит автопереводчик, – пробормотал Алликстер, – а за шкуру старины Скотти Алликстера ты не дашь и ломаного гроша!»

Снова застегнув шлем-капюшон, он покатил автопереводчик перед собой и шагнул через завесу.

Алликстер стоял на желтовато-белой площадке под открытым небом. Он почувствовал нечто вроде мрачного торжества: «Я еще жив. Не превратился ни в марлевый носовой платок, ни в кучку ржавчины. Надо полагать, шеф не ошибся – нужно отдать должное старому негодяю. Тем не менее…»

Алликстер пригляделся к ландшафту: серой равнине с черными пятнами. Из-под земли через равные промежутки поднимались массивные бетонные цилиндры, перекрытые куполами – хотя от большинства из них остались только развалины, их словно разнесло внутренними взрывами.

«Это не Ретус – ничего похожего на Ретус. Здесь нет людей, нет ретов…» Он обернулся и тревожно взглянул на магистральную станцию. Она выглядела необычно – цилиндр темного золотисто-коричневого тумана. Туман, казалось, медленно клубился вихрем вокруг центральной оси.

Где, черт возьми, он оказался? Алликстер взглянул на мутно-фиолетовое небо, усеянное россыпями бесчисленных далеких солнц и бледными разноцветными сполохами. День или ночь? Вспотев под защитной оболочкой, он тревожно обозревал горизонты. Перспективы, освещение, даже тени – все казалось странным. Всюду, куда ни посмотри, все выглядело странно – дикий, нечеловеческий ландшафт далекого, незнакомого мира.

«Я попал в переделку, – думал Алликстер. – Потерялся!»

Пейзаж производил подавляющее впечатление: тусклая равнина с торчащими на ней огромными серыми руинами. Там, где стены обвалились, можно было заметить какие-то механизмы – колеса, валы, сложные сцепления зубчатых передач и блоки электронных схем, приземистые корпуса и контейнеры. Все это сломалось, неподвижно молчало и ржавело.

Алликстер снова обратил внимание на кружившийся за спиной цилиндр золотисто-коричневого тумана. Если это была импортная завеса, где находилась станция, способная отправить его обратно? Как правило входы и выходы магистралей устраивали рядом. Существа, стоявшие вдоль дальнего края светлой площадки, стали медленно приближаться – нерешительно, в явном замешательстве. Алликстер не потянулся к пистолету. Он подумал: если можно было бы скрестить тюленя с человеком и посадить на голове помеси нечто вроде веерной карликовой пальмы с зелеными и красными перьями вместо листьев, результат напоминал бы аборигена этой странной планеты.

Туземцы подходили, напряженно глядя на него большими матовыми глазами. При этом они издавали звуки, захватывая воздух под мышками и выдавливая его между складками кожи – пищали, переливчато свистели и шипели. Судя по всему, они о чем-то спрашивали.

Алликстер сказал: «Как поживаете, друзья? Я работаю в магистральной ремонтной бригаде. Похоже на то, что я случайно попал в магистраль чужой сети сообщения и очутился в нескольких миллионах световых лет от Земли. Если не дальше. Боюсь, что не имею ни малейшего представления о том, как отсюда связаться со станциями моей системы. Даже если бы здесь появился дьявол собственной персоной, для него это было бы неразрешимой головоломкой».

Пока Алликстер говорил, туземцы прекратили верещать; как только он замолчал, они стали снова пищать и свистеть. Закусив губу, Алликстер язвительно рассмеялся. Любовно прокатив ящик автопереводчика чуть вперед и назад, он пробормотал: «А ведь Сэм Шмитц, дай ему волю, отправил бы меня сюда в одних трусах!»

Опустив пару опорных подставок, чтобы придать автопереводчику устойчивость, он отодвинул заслонку экрана. «Подойди-ка поближе, приятель! – он пригласил жестом существо, слегка опередившее других. – Попробуем понять друг друга».

Нажав пару клавиш, он запустил цикл A. Экран засветился, на нем появились геометрические фигуры: круг, квадрат, треугольник, прямая и точка.

«Приятель» внимательно смотрел на экран; соплеменники сгрудились у него за спиной. Алликстер указал на круг и произнес: «Круг!» Указывая на квадрат, он сказал: «Квадрат!» Таким образом он назвал все остальные фигуры, после чего, подзывая рукой «Приятеля», нажал другую клавишу и указал на круг.

Приятель молчал.

Алликстер отпустил клавишу и повторил первый раунд обучения, затем включил режим регистрации и указал на круг. На этот раз Приятель выдавил из-под мышки какой-то писк. Алликстер стал указывать на другие фигуры; Приятель стал издавать другие звуки.

Ободренный успехом, Алликстер перешел к второму этапу – сравнения числительных. На экране появлялись символы, изображавшие собирательные числительные: точка над первой линией, две точки над второй, три над третьей и так далее, до двадцати. Приятель явно увлекся процессом и производил писки и свисты, соответствовавшие числительным. Затем на экране появилась россыпь случайно разбросанных точек, и Приятель отозвался особым звуком.

Теперь Алликстер попробовал цвета. Приятель смотрел на экран, не выражая никаких эмоций. Он не реагировал ни на красный, ни на зеленый, ни на фиолетовый цвета. Алликстер пожал плечами: «В этом отношении нам друг друга не понять. У вас инфракрасное или ультрафиолетовое зрение».

Следующий цикл обучения автопереводчика относился к более сложным ситуациям. Точка быстро пронеслась по экрану; за ней последовала медленно движущаяся точка. Эта последовательность повторялась; Алликстер указал на первую точку. Приятель что-то пропищал. Алликстер указал на медленно движущуюся точку, и Приятель пропищал что-то другое.

От нижнего края экрана почти до верхнего поднялась линия. Другая линия лишь немного приподнялась над нижним краем. Приятель издал звуки, которые, как надеялся Алликстер, означали «высоко» и «низко».

Круг расширился до внешних границ экрана; рядом с ним в углу появился едва заметный кружок. Память автопереводчика зарегистрировала термины «большой» и «маленький» на языке Приятеля.

Через некоторое время набор сравнительных терминов был исчерпан, и на экране стали появляться символы имен существительных – горы, океан, дерево, дом, фабрика, огонь, вода, мужчина, женщина. Началась демонстрация более сложных объектов – турбины в пластиковом корпусе, символизировавшей «механизм», схематическое изображение динамомашины с наружной обмоткой сердечника – изображались исходящие из обмотки линии магнитного поля, продолжавшиеся до того места, где наблюдался разрыв проводника, и через этот разрыв проскакивали искры разрядов. Алликстер указал на искры, и автопереводчик зарегистрировал термин Приятеля, означавший «электричество».

Таким образом автопереводчик запомнил двести основных имен существительных. Затем аппарат приступил к регистрации терминов, обозначавших различные взаимодействия. Семантический анализатор был приспособлен для общения людей с людьми – мультипликациями изображались человеческие фигуры. Алликстер надеялся, что это не приведет к замешательству.

В первом эпизоде один человек напал на другого и нанес ему удар дубиной, сокрушивший череп. Убитый упал без движения. Алликстер указывал пальцем; анализатор зарегистрировал писки и свисты, означавшие «убийство» и «мертвеца». Затем убийца повернулся лицом к зрителям, замахнулся дубиной и побежал вперед, увеличиваясь на экране. Приятель отскочил, быстро и громко вереща. Ухмыляясь, Алликстер повторил этот эпизод, и анализатор записал звук, означавший «врага», «нападающего» или, может быть, «атаку».

Прошел час – были продемонстрированы и проанализированы больше двадцати ситуаций. К тому времени Алликстеру стало казаться, что туземцы проявляли признаки тревоги. Они беспокойно поглядывали по сторонам и жестикулировали, возбужденно прихлопывая пухлыми верхними конечностями.

Алликстер тоже посмотрел вокруг, но в пределах видимости не было никаких признаков опасности. Тем не менее, тревога туземцев оказалась заразительной – он тоже напрягся, ему стало труднее сосредоточиться на обучении автопереводчика.

Цикл A закончился – все термины и ситуации, входившие в основной глоссарий, были зарегистрированы, хотя более полезные и почти незаменимые абстрактные понятия – такие, как вопросительные конструкции и местоимения – все еще оставались неизвестными.

Алликстер переключил аппарат из режима обучения в режим переговоров и произнес в микрофон, тщательно выбирая только использованные при обучении слова и выражения: «Хотеть вернуться через машину. Проводить к машине наружу».

Автопереводчик нашел в памяти соответствующие выражения на языке писков, свистов и шипений и воспроизвел их через громкоговоритель.

Приятель внимательно прислушался, после чего взглянул на Алликстера матовыми глазами. Его плечи задрожали. Воздух засвистел и зашипел между складками кожи у него под мышками.

Автопереводчик пытался находить соответствующие выражения в памяти: «Позвать к машине… Хотеть… Машина человек… Сломанная машина… Человек придти через машину… Плохо…»

Семантический анализатор, способный улавливать только зарегистрированные последовательности звуков, очевидно переводил далеко не все, что говорил Приятель.

Алликстер сказал: «Пользуйся словами, полученными машиной».

Приятель уставился на него матовыми глазами. Торчащая поросль красных и зеленых перьев у него на голове горестно поникла. Он предпринял, однако, еще одну попытку: «Человек звать далекий строитель машины. Человек придти. Хотеть друг построить машину».

Алликстер в отчаянии обвел глазами тусклый горизонт, взглянул наверх, в усеянное звездами фиолетовое небо мира, где никогда не было ни дня, ни ночи. Можно было, конечно, включить цикл B обучения автопереводчика – этот процесс способен был истощить его собственное терпение и терпение Приятеля, но позволял надеяться, что его проведут к экспортной станции и отправят на Землю.

Он повторил попытку: «Хотеть вернуться через машину. Проводить к машине наружу». Он указал на золотисто-коричневую туманную завесу: «Смотреть машину внутрь. Хотеть машину наружу».

Что-то было не так. Нервозность туземцев, подмеченная Алликстером раньше, стала ярко выраженной. Они съежились на желтовато-белой площадке, превратившись в гладкие округлые кочки, прикрытые веерами перьев, как наполовину сложенными зонтиками. Алликстер взглянул на Приятеля. Тот тоже съежился у него под ногами – в такую же плотную округлую кочку.

Алликстер испугался. Он задвинул панель экрана автопереводчика и захлопнул крышку клавиатуры аппарата. Краем глаза он заметил движение в ближайшем гигантском цилиндре. Там двигалось оборудование – со скрежетом, с глухими ударами и громкими щелчками. Судя по всему, к древним контактам подавалась электрическая или какая-то другая энергия.

Ржавые валы дрогнули, напряглись, повернулись. Колеса заскрипели и застонали на сухих подшипниках. Без всякого предупреждения все сооружение взорвалось. Куски бетона и металла разлетелись во всех направлениях под всевозможными углами. Кусочки поменьше посыпались на площадку, и туземцы пронзительно взвизгнули от ужаса.

Несколько мелких обломков попали в Алликстера, но отскочили от упругой оболочки. Ему пришло в голову, что он еще ничего не знал о составе местной атмосферы и мог отравиться, если бы оболочка потеряла герметичность.

Он вынул из поясной сумки переносной спектрометр, впустил воздух в вакуумную камеру, нажал кнопку, открывавшую затвор источника излучения, и рассмотрел темные линии, появившиеся на матовом стекле индикатора с нанесенной на него стандартной шкалой. Фтор, хлор, бром, фтористый водород, углекислый газ, водяной пар, аргон, ксенон и криптон – самая неподходящая атмосфера для таких, как он. Алликстер задумчиво взглянул на механизмы внутри развалившихся цилиндрических сооружений. Если бы он проанализировал структуру этих металлов, он мог бы произвести революцию в производстве противокоррозионных материалов и стать миллионером на следующее утро!

От взорвавшегося сооружения теперь остался только фундамент с зубчатыми обломками стен. Фундамент внезапно раскалился добела, причем жар, судя по всему, не рассеивался, а только нарастал. Руины плавились и растекались, превращаясь в озерцо шлака. Почва вокруг от этого озерца дымилась, обугливалась и оседала, образуя расширяющееся кольцо лавы.

«Мощное излучение! – подумал Алликстер. – Если оно радиоактивно, мне пора смываться!»

Толкая перед собой автопереводчик, он поспешил к краю площадки и приготовился спрыгнуть на черно-серую поверхность, темневшую в полуметре под площадкой. Туземцы все еще горбились у него за спиной, как гладкие мягкие кочки, прикрытые веерами перьев.

Приятель встрепенулся, поднял голову, увидел Алликстера и поспешил к нему на коротких гибких ножках, испуская настойчивые пересвисты. Алликстер включил семантический анализатор.

«Опасность, опасность! Плохо, глубоко, смерть!» – произнес автопереводчик с безмятежным спокойствием, в сложившихся обстоятельствах прозвучавшим издевательски.

Алликстер отпрянул от края площадки. Приятель остановился рядом и сбросил с площадки кусок бетона. Обломок поднял пушистое облачко пыли и тут же провалился. Алликстер моргнул.

«Еще мгновение – и в ту же преисподнюю погрузился бы Скотти Алликстер!» – подумал он. Равнина вокруг площадки была океаном пепла – мягкого пушистого пепла. Теперь он видел плоский серый ландшафт новыми глазами: взорвавшиеся цилиндры поднимались из пепла подобно островам. Алликстер пожал плечами. Все это превосходило его понимание. Ему привелось встречаться с людьми, лишившимися рассудка, потому что они пытались разобраться в парадоксах и странностях далеких неземных станций.

Ему пришла в голову неожиданная мысль. Он обвел глазами окружность желтовато-белой площадки. Она выглядела, как плот в сером море, плот с медленно вращающимся туманным цилиндром посередине. Каким образом сюда попали аборигены? Неужели они тоже прибыли сюда через золотисто-коричневый цилиндр из другого мира?

Мягкие пальцы Приятеля потянули его за рукав. Приятель запищал подмышками, ловко приподнимая и опуская плечи. Автопереводчик произнес: «Отсюда. Идти. Проводить к большой машине».

Алликстер с надеждой сказал: «Хотеть машину наружу. Хотеть идти отсюда обратно. Проводить к машине наружу».

Приятель продолжал пищать и свистеть: «Идти – следовать. Труп друга в большой машине. Большая машина разрушать друг. Большая машина хотеть друг. Идти – следовать. Строить большая машина».

Алликстер подумал, что следовать за Приятелем в любом случае было лучше, чем вечно оставаться на площадке.

Приятель нашел на площадке нечто вроде вентиляционной решетки, с трудом приподнял ее, отодвинул в сторону и стал спускаться по крутой лестницу. Толкая перед собой прыгающий по ступеням автопереводчик, Алликстер спустился за туземцем.

Лестница превратилась в темный коридор. Алликстер включил головной фонарь и увидел впереди пару золотисто-коричневых завес: «входная» слегка отличалась от «выходной» оттенком мерцания.

Приятель шагнул через выходную завесу и пропал. Пока Алликстер колебался, Приятель вынырнул из входной завесы и, призывая Алликстера вопросительно-настойчивыми жестами, снова исчез за выходной завесой.

Алликстер вздохнул. Толкая перед собой автопереводчик, он шагнул вперед.

III

Алликстер стоял в широком коридоре, выложенном плиткой из белого стекловидного материала. Спешивший впереди Приятель проскользнул под высокой остроконечной аркой, напоминавшей архитектуру романского стиля. Алликстер последовал за ним и оказался в павильоне под открытым небом. Пол павильона был выложен той же стекловидной плиткой – квадратами примерно полуметровой ширины. Здесь не было никакой мебели, никаких приборов или приспособлений. По периметру на трубчатых опорах держались непропорционально громоздкие треугольные фронтоны – Алликстер испуганно остановился; ему казалось, что все это сооружение вот-вот обрушится к его ногам.

Он осторожно вышел на середину павильона, чувствуя под ногами характерную дрожь – где-то внизу работало мощное механическое оборудование. Алликстер снова опасливо оценил устойчивость трубчатых опор; его нисколько не успокоил тот факт, что они вибрировали и покачивались. Приятель, по всей видимости, не обращал внимания на угрожающее состояние сооружения. Алликстер осторожно приблизился к краю павильона, каждую секунду ожидая, что едва сохраняющий равновесие фронтон обвалится ему на голову.

Окружающая местность существенно отличалась от серой равнины, покрытой бездонным пеплом. Здесь открывался настолько же странный неземной вид, не лишенный, однако, некоего зловещего очарования. Между двумя пологими холмами пролегла длинная сумрачная долина. В трех или четырех километрах от павильона, в ложбине, блестело ровное, как стекло, озеро – в его зеркальной поверхности отражалась россыпь разноцветных звезд.

По склонам холмов росли лиловые кусты, напоминавшие земные виноградные лозы, а долину, насколько мог видеть глаз, покрывали зеленовато-черные прямоугольники возделанных полей. На полпути к озеру Алликстер заметил нечто вроде поселка – ряд аккуратных навесов, открытых спереди и сзади, под вереницей веретенообразных светло-зеленых деревьев, похожих на ломбардские тополя.

Раздался резкий, оглушительный треск, прокатившийся многократным эхом по всей долине. Приятель заверещал, отскочил назад и свернулся дрожащей кочкой посреди павильона. У Алликстера мурашки пробежали по коже – фронтон угрожал обвалиться и раздавить его – тем не менее, он не мог оторвать глаз от происходившего в долине.

Холм справа от долины раскололся гигантской трещиной длиной не меньше полутора километров и примерно стометровой ширины. Из этого провала полыхнула пелена белого пламени, нависшая по диагонали поперек всей долины. Алликстеру в лицо дохнула волна жара; он тут же спрятался за хрупкой трубчатой опорой – она вздрагивала и покачивалась у него перед носом.

«Ну и дела! – пробормотал Алликстер. – На этой планете лучше не проводить отпуск. Неудивительно, что здесь столько развалин!»

Приятель подобрался поближе к Алликстеру и съежился, как испуганная собака, ищущая защиты. Алликстер не удержался от усмешки: «Начинаю понимать, почему вы тут сходите с ума от страха. Никогда не знаешь, когда и где на этой планете снова полыхнет адское пламя».

Теперь у него была возможность внимательнее изучить внешность туземца: круглую физиономию с матовыми глазами под смехотворным веником из перьев – лицо без всякого выражения, лишь отдаленно напоминавшее человеческое, пухлые руки, окаймленные бахромой черной шерсти, пухлые кривые ножки, соединявшиеся с торсом, как патрубки с паровым котлом.

Алликстер пытался угадать, какими побуждениями руководствовался Приятель. Каковы бы ни были эти побуждения, какие бы странные идеи ни блуждали в мыслительном органе этого существа, их, конечно же, нельзя было определить в привычных земных терминах. «Но между нами есть нечто общее, Приятель, – сказал Алликстер. – Мы оба не хотим, чтобы нас разнесло на кусочки следующим взрывом».

По мнению Алликстера, в сложившейся неутешительной ситуации можно было порадоваться только одному обстоятельству: поведение Приятеля и его сородичей, судя по всему, свидетельствовало о том, что эволюция не сделала из них хищников. Из теоремы Грэма следовало, что плотоядные существа, развившиеся до уровня цивилизации, сохраняли безжалостную свирепость, свойственную их предкам. Потомки растительноядных животных стремились к мирному дисциплинированному существованию, обусловленному традициями и правилами – тогда как всеядным организмам свойственны беспорядочная изменчивость поведения, подверженность нервным расстройствам и непредсказуемые эмоции.

Приятель потянул Алликстера за рукав. Минуту-другую Алликстер не решался продолжать путь, но постепенно успокоился и последовал за туземцем. «Какой смысл тебе противиться? – рассуждал он по дороге, обращаясь к не понимавшему ни слова спутнику. – Все равно я никогда не вернусь домой. Может быть, однако, ты ведешь меня к экспортной магистрали, а в таком случае мне не мешает запастись безделушками, которые можно было бы выгодно продать на Земле. На тысячу франков в месяц не особенно разживешься».

Алликстер с любопытством поглядывал на небо: «Кажется, я очутился в глубине звездного скопления – может быть, даже за пределами Млечного Пути. Далеко от дома! Меня сюда заманила жадность – грех, древний, как Вселенная. Что ж, посмотрим, что задумал мой старый добрый Приятель».

Приятель провел его за угол павильона к дорожке, выложенной тонкими каменными плитами. Алликстер чувствовал, как вибрируют и содрогаются под ногами эти плиты – снова возникало впечатление, что где-то поблизости работало мощное механическое оборудование. За павильоном начинался склон холма; из склона выступало каменное строение, вкопанное в холм с противоположной входу стороны.

Стены напоминавшего бункер сооружения были выложены из огромных рыжевато-серовато-желтых обтесанных камней, пронзенных и скрепленных металлическими прутьями. Дорожка из каменных плит кончилась. Теперь они шли по обнаженному грунту, и почва здесь содрогалась и пульсировала еще сильнее. Приятель остановился у слегка приоткрытой массивной двери, дрожавшей на петлях.

Приятель что-то пропищал. Алликстер включил автопереводчик.

«Большая машина плохо. Строить хорошо. Опасность. Большая машина разрушить друга один. Друг два, – Приятель постучал пальцами по груди Алликстера. – Друг два. Строить человек пришел через отверстие. Идти смотреть большая машина. Опасность. Разрушить друга. Большая опасность. Большая машина враг. Делать много разрушить».

Алликстер опасливо приблизился к двери: «Судя по твоим словам, проект не выглядит привлекательно». Прищурившись, он заглянул через щель в большой пустой зал. Пол помещения был выложен крупными – почти трехметровой ширины – квадратными плитами из полированного красного материала. Стены были покрыты от пола до потолка прямоугольными панелями – скорее всего съемными. Там, где одну из панелей отодвинули в сторону, Алликстер заметил плотную массу исключительно сложных и хрупких механизмов.

В поле зрения появилась тележка, медленно двигавшаяся по рельсам, окружавшим зал по периметру; на тележке стоял высокий черный контейнер. Судя по тому, что с одной стороны передвижного контейнера находились индикаторы и приборы управления, в нем содержался еще какой-то массивный механизм.

Таковы были неорганические аспекты помещения; Алликстер смог их оценить с первого взгляда. Теперь он сосредоточил внимание на другом объекте, гораздо более любопытном и чреватом немаловажными последствиями для дальнейшей судьбы Алликстера. На полу в зале лежал труп – труп человека с проломленным черепом.

У мертвеца было исхудалое, костлявое, зеленовато-желтое лицо. Кожа его тощего тела, казалось, была натянута непосредственно на кости. В целом незнакомец напоминал большую экзотическую птицу, которую ощипали, убили и оставили валяться на полу.

Очевидно, труп пролежал здесь уже несколько дней, и Алликстер поблагодарил судьбу за то, что защитная оболочка позволяла ему не дышать воздухом этого машинного зала.

Дыхание! Алликстер снова рассмотрел труп. На нем не было никаких признаков защитного костюма или шлема. Этот человек дышал галогенами, ядовитыми для землянина. «Странно!» – подумал Алликстер. Приятель подталкивал его вперед: «Идти. Большая машина разрушать. Опасность».

Алликстер не торопился заходить внутрь: «Хотеть жить. Хотеть избежать опасность. Страх».

«Смотреть», – сказал Приятель. Приоткрыв дверь пошире, он бочком проскользнул в зал. Шлепая по полированным красным плитам, туземец лихорадочно поднимал и опускал плечи, непрерывно испуская поток свербящего в ушах верещания.

«Приятель! – с восхищением сказал Алликстер. – Если бы мы с тобой вернулись на Землю, я увез бы тебя в Шотландию и устроил бы тебя волынщиком Королевского полка, причем волынка тебе не понадобилась бы».

Приятель не переставал верещать, пока не присоединился к Алликстеру за дверью.

«Идти, – сказал Приятель. – Говорить, опасность отсутствует. Молчать, опасность». Он ткнул Алликстера в грудь: «Большая машина строить человек пришел через отверстие. Строить большая машина».

До Алликстера впервые начал доходить смысл сказанного туземцем: «Кажется, я понимаю. Там, внутри, какая-то машина, и ты хочешь, чтобы я ее починил. Пока я ее не починю, существует опасность, но находиться внутри тоже опасно, если я не буду непрерывно болтать, – он нервно рассмеялся. – Хотел бы я, чтобы Сэм Шмитц посмотрел на меня сейчас! Он прозвал меня „молчаливым шотландцем“, а теперь мне придется трепать языком, как сварливому попугаю! – Алликстер вздохнул. – Что ж, тысяча франков в месяц в моем возрасте – своего рода обеспечение. В том случае, конечно, если я выживу на этой проклятой работе. Голодать не придется, так или иначе…»

Он раздраженно замолчал и снова заглянул в зал, прикусив губу и сожалея о том, что не успел обучить автопереводчик вопросительным выражениям на туземном языке.

«Вполне может быть, что я – лучший механик во Вселенной, – сказал Алликстер, – но залезать без подготовки в нутро инопланетной машины, не понимая даже, чтó в ней не работает… Вилли Джонсон погиб именно таким образом».

Приятель настойчиво подталкивал его. Откуда-то издалека донесся отголосок глухого удара – где-то опять прогремел чудовищный взрыв. Приятель задрожал и возбужденно заверещал; перья у него на голове растопырились во все стороны.

«Что ж, человек умирает только однажды, – философски заметил Алликстер. – И, если наступил мой черед, по меньшей мере ни шеф, ни Сэм Шмитц об этом не узнáют. Тюлени с перьями не доставят им такого удовольствия».

Он широко распахнул дверь и уже собирался зайти в зал, когда Приятель указал куда-то вверх и проверещал: «Опасность».

Алликстер взглянул наверх. На шаровом шарнире, закрепленном в центре потолка, висел огромный молот, приподнявшийся вплотную к противоположной стене и готовый сорваться. По всей видимости, именно эта штуковина раздробила череп мертвеца, лежавшего на полу.

«Опасность, – повторил Приятель. – Говорить много».

Заходя в зал, Алликстер толкал перед собой автопереводчик. «Хотел бы я оказаться дома! – громко говорил он. – Хотел бы я знать, где тут у вас экспортная магистраль. Земля так близко и так далеко! И вот я здесь, чирикаю, как канарейка, чтобы спасти свою шкуру».

Улавливая отдельные загруженные в его память слова, автопереводчик пищал и кряхтел – зал наполнился смесью человеческих и туземных звуков.

Алликстер подумал: «Зачем непрерывно говорить, если у меня под рукой идеальный говорящий автомат?» Он установил автопереводчик посреди зала и включил режим повторения цикла A вместе с воспроизведением записанных ответов Приятеля. «Теперь здесь достаточно шума для того, чтобы отвлечь внимание любой охранной системы», – решил Алликстер.

Алликстер изучал машинный зал, с опаской поглядывая на готовый сорваться молот. Несомненно, инопланетный механик здесь что-то ремонтировал, когда его остановила смерть. В нескольких местах со стен были сняты панели; передняя панель контейнера на тележке тоже была удалена. Различные эксцентриковые шайбы, зубчатые колеса, валы и сборки компонентов непонятного назначения, смонтированные в небольших корпусах, были аккуратно расставлены в лотке рядом с небольшим стеллажом для инструментов. По всей видимости, механик только начал работать, когда… Алликстер снова бросил тревожный взгляд на угрожающе нависший молот.

«Нет уж! – подумал Алликстер. – Риск слишком велик».

Он взобрался по боковой стенке высокого черного контейнера, двигавшегося на тележке, и снял с пояса лазер, служивший как инструментом, так и оружием. Выпрямившись во весь рост и протянув руку вверх, он провел лазерным лучом по длинной штанге там, где она крепилась к молоту. Металл вспыхнул дождем жарких искр и расплавился; молот со звоном свалился на пол в нескольких сантиметрах от автопереводчика. Хлопнув себя по лбу – он забыл откатить подальше семантический анализатор – Алликстер повесил лазер на пояс.

Послышался громкий голос, говоривший на туземном языке – он пищал, верещал и стонал, он протестующе вопил. Алликстер торопливо спустился на пол, озираясь в поисках источника этого голоса. У него по спине текли струйки пота.

В зале больше никого не было.

Голос продолжал вопить, и через несколько секунд Алликстер понял, откуда он исходил – из металлической диафрагмы в дальнем конце зала. Непосредственно над диафрагмой из стены выступала многогранная линза сантиметров пятнадцать в диаметре.

Алликстер подкатил автопереводчик поближе и сказал: «Друг, друг. Выходить, смотреть». Алликстер решил, что голос принадлежал, скорее всего, партнеру инопланетного механика-мертвеца, наблюдавшему за происходящим дистанционно, с помощью камеры за многогранной линзой объектива.

Голос из диафрагмы сказал по-английски: «Строить через много слов. Строить слова через машину».

«Очевидно, этот наблюдатель – разумное существо, – подумал Алликстер. – Что ж, перейдем к циклу B». Он запустил программу, но голос не пытался отвечать автомату. Он сказал: «Человек говорить. Человек говорить».

«Ха! Гмм… – Алликстер задумался. – Тоже в своем роде разумное решение. Он хочет выучить английский. Похоже на то, что говорить придется мне, а не ему. Надо полагать, это входит в мои обязанности, хотя за это мне не платят – я механик, а не чертов лингвист. Что поделаешь…»

Он занялся обучением невидимого собеседника, произнося слова и фразы, соответствующие изображенным мультипликациям и взаимодействиям.

Цикл B, посвященный местоимениям, закончился. Алликстер запустил цикл C. Голос сказал: «Больше слов, быстрее. Все понимать и запоминать».

«Гмм! – пробормотал Алликстер. – Мы имеем дело с новоиспеченным гением. У этого субъекта мозги, как губка. Что ж, получай столько, сколько сможешь проглотить!» И он стал описывать изображенные на экране ситуации во всех подробностях, дополняя основные концепции нарицательными и глагольными конструкциями.

Через два часа они завершили циклы C, D, E и F – для чего обычно требовалось не меньше месяца.

Выключив лингвистический аппарат, Алликстер сказал: «А теперь, друг мой, кто бы ты ни был, ты сможешь со мной говорить и, надеюсь, ответишь на несколько вопросов».

IV

К немалому удивлению Алликстера, диафрагма ответила его собственным голосом: «Спрашивай. Информация содержится в памяти. Такова ее функция».

«Прежде всего…» – Алликстер задумался. Что было прежде всего? Пока он размышлял, послышался скрежет. У него над головой со свистом пронесся обрубок штанги. Если бы молот все еще держался на штанге, труп Алликстера присоединился бы на полу к трупу его предшественника.

Испуганно пригнувшись, Алликстер спросил: «Кто меня пытается убить? И зачем? Все, чего я хочу – вернуться на Землю».

Диафрагма ответила с обезоруживающим хладнокровием: «Средства охранной системы стремятся тебя убить, так как вышли из строя препятствующие их срабатыванию схемы предохранительного модуля».

Алликстер бросил тревожный взгляд на труп инопланетного механика: «Как я могу выжить в такой ситуации?»

«Постоянное поступление импульсов регистрационных модулей приводит к оттоку энергии от монитора второго уровня третьей категории, и реле не замыкается. Пока эти модули заняты регистрацией поступающей информации, автоматические охранные средства не срабатывают».

«Сделаю все, что смогу, – вздохнул Алликстер. – Разговаривать безопасно?»

«В той мере, в какой разговор продолжается. Три секунды молчания приводят к замыканию реле. За это время в конденсаторах реле успевает накопиться критический заряд».

«Кто ты? Кто со мной говорит?»

«С тобой говорит коммуникационный модуль Глобальной Машины».

«Как? Как ты сказал?» – в замешательстве переспросил Алликстер.

Голос повторил сообщение. Ошеломленный, Алликстер почтительно поинтересовался: «Значит, я говорю с каким-то роботом? Я тебя правильно понял?»

«Да».

Три секунды пролетают быстро. Алликстер поспешил спросить: «Какова твоя функция? Что ты делаешь?»

«Аккумуляторы распределяют по станциям глобальной сети накопленную энергию звезд. Я применяю эту энергию в соответствии с инструкциями».

«И в каких целях применяется энергия?»

«Машина добывает руду, обогащает руду, выплавляет металлы и сплавы, формирует металлические компоненты, регулирует условия в фотосинтетических резервуарах, производящих фторсиликоновые и фторуглеродные соединения, сочетает эти материалы и производит изделия категории „Зо“, предусмотренные графиками от Ба-19 до Пек-25. Готовая продукция поставляется по магистрали координаторам на планете Плагигонсток».

Алликстеру удалось кое-что понять: «Значит, эта планета – колония другого мира? Под названием Плаги… Плаги… – ну, что-то в этом роде? А местные туземцы – что они делают?»

«Туземцы используются по мере необходимости в качестве неквалифицированных и неспециализированных трудовых ресурсов. Им платят товарами общего потребления».

Алликстер взглянул на труп: «А где эти… как вы их называете?»

«Вопрос недостаточно конкретно сформулирован».

«Кто этот мертвый человек на полу – какой он расы?»

«Он – плаг, один из Владык Вселенной».

Алликстер презрительно фыркнул: «И поблизости есть какие-нибудь его соплеменники?»

«На этой планете – двенадцать плагов. Все они находятся в том же состоянии».

У Алликстера слегка похолодела кровь: «Что значит – в том же состоянии?»

«Их физиологическое функционирование прекратилось в связи с нарушением деятельности мыслительных органов».

«Они умерли?»

«Да, умерли».

«Ты их убила?»

«Их убили средства охранной системы».

«Почему?»

«Охраняющие плагов схемы предохранительного модуля вышли из строя. В отсутствие запретов Глобальная Машина уничтожает плагов как вредителей, согласно полученным инструкциям. Вредители ликвидированы. Теперь машина беспрепятственно разрушает сооружения и установки плагов на основе алгоритма случайной выборки».

«Почему же ты не убиваешь туземцев?»

«Схемы, охраняющие автохтонов, продолжают функционировать. Машина защищает автохтонов. Машина убивает любых инопланетян, проникающих в зал вычислительного центра. Ты выжил только благодаря случайности – отток энергии от монитора второго уровня третей категории к регистрационным устройствам препятствует замыканию реле модулей ликвидации вредителей».

Алликстер поморщился: «Кто-то где-то допустил серьезный просчет».

Машина молчала. Алликстер ждал ответа. Одна секунда – две – Алликстер испуганно осознал, что машина только отвечала на вопросы, что ее схемы не были рассчитаны на то, чтобы развлекать разговорами случайных посетителей.

Алликстер выпалил: «Да. Нет. Мне приходилось иметь дело с роботами, вычислительными машинами и автоматами, но я никогда не видел ничего похожего на тебя. Ты состоишь из огромного количества механизмов и схем, не так ли?»

«Это так».

Одна секунда – две секунды… Алликстер не знал, чтó сказать.

«Ээ… И все эти механизмы спроектировали и собрали плаги?»

«Плаги организовали ядро машины, состоящее из планировочного, проектировочного, механического, энергетического и эксплуатационного модулей, а также определили окончательные цели функционирования машины. Вторичные сегменты планировались и проектировались этими модулями, а затем изготовлялись на центральном производстве. Теперь по всей планете рассредоточены комплексы оборудования различного назначения, полезные с точки зрения планировочного модуля».

«А зачем все эти взрывы? Взрываются цилиндрические установки, из холма вырывается пламя?»

«Уничтожаются установки, полезные плагам. Вступили в силу разрушительные стимулы самозащиты. Раньше им препятствовали предохранительные схемы. Теперь они вышли из строя. Разрушительные стимулы реализуются посредством случайной выборки объектов».

Алликстер усмехнулся: «Плагам это не понравится – не так ли?»

«Конкретная информация по этому вопросу недоступна».

«Каким образом плаги ремонтируют машину?»

«Информация отсутствует. Охранная система убивает плагов по мере их прибытия».

«Почему туземцы ожидали моего прибытия на площадке импортной магистрали?»

«Точная информация недоступна. Существует вероятность того, что автохтоны передали на Плагигонсток запрос о срочном ремонте и ожидали ответа».

«А! – Алликстер многозначительно кивнул. – Сколько времени прошло с тех пор, как машина вышла из строя? И почему плаги не отремонтировали ее прежде, чем она вышла из строя?»

«Когда машина нуждается в ремонте, модуль техобслуживания подъезжает к той секции, где регистрируется нарушение, и заменяет компоненты по мере необходимости. Механик-ремонтник никогда не чинит машину как таковую. Ее конструкция слишком сложна. В данном случае вышел из строя модуль техобслуживания, в связи с чем потребовалось вызвать механика. Пока механик чинил модуль техобслуживания, перегорели предохранительные схемы; вступили в силу инструкции по ликвидации вредителей. Средства ликвидации убили механика и других плагов».

Алликстер вздохнул. Затем, вспомнив, что вздохи занимают время, он сказал: «Как продлить трехсекундный период ожидания? Я не могу тут стоять и вечно задавать вопросы».

«Ты можешь формулировать проблемы, заставляющие работать процессоры регистрационных модулей. Более эффективный способ обеспечения твоей безопасности заключался бы в ремонте предохранительных схем или модуля техобслуживания».

«Тем не менее, пока я буду работать, машина меня убьет?»

«Да».

«Почему курица перебежала дорогу?»

«Можно допустить, что сравнение стимулов и ограничений, относящихся к упомянутому действию, позволило принять решение в пользу перемещения, а не сохранения неподвижности».

«В каком случае дважды два не четыре, а три?»

Голос ответил: «Решение этой задачи займет шесть минут. Затрата такого количества времени потребуется для изучения процессорами регистрационных модулей всех возможных условий различных запрограммированных математических дисциплин».

Алликстер взглянул на часы: «Прекрасно. Теперь я успею придумать что-нибудь похлеще».

Он слегка успокоился и растер пальцами лоб, прижимая к коже оболочку шлема-капюшона. Шесть минут… А выспаться он когда-нибудь сможет? Как хороша была старая добрая жизнь на Земле! Обуреваемый тоской по дому, он вспомнил бар Быка на Терминале, знакомые лица вокруг овальной стойки из орехового дерева, высокие пивные кружки с шапками пены…

Алликстер заставил себя вернуться к действительности. Судя по всему, ему предстояло развлекать Глобальную Машину загадками, головоломками и нетривиальными математическими задачами до конца своих дней. «По меньшей мере, – с горькой усмешкой подумал Алликстер, – теперь я знаю, как заставить ее кумекать дольше трех секунд». Нужно было найти источник проблемы и починить машину. Какого черта она перестала работать? Одновременно вышли из строя предохранительные схемы и модуль техобслуживания. Пренеприятнейшая ситуация. Модуль техобслуживания ремонтирует механизмы, но никто не мог отремонтировать модуль техобслуживания, пока машина убивала всех, кто пытался это сделать, принимая их за «вредителей».

Он прошелся туда, где была удалена настенная панель, чтобы изучить внутренние механизмы. Один выглядел сложнее другого: незнакомые контуры, проводники и контактные выводы, ряд за рядом, ярус над ярусом. Только для того, чтобы разобраться в устройстве одного механизма, потребовался бы месяц.

Алликстер взял со стойки один из инструментов. «Вот это да! – удивился он. – Их оборудованию можно позавидовать! Если бы я запатентовал такую карманную лебедку, за одну такую штуковину мне отвалили бы миллион! А это что? Телескопическая циркулярная пила, надо же! Никогда бы не поверил… Манипулятор можно выдвинуть на метр и просунуть куда угодно под любым углом, причем алмазные зубья разрежут даже твердый сплав. Неплохо придумано, господа плаги! Но другой прибор – для измерения сопротивления проводников – практически не отличается от земного. Точно такая же конструкция – странно! Одно из редких совпадений; их невозможно не замечать, странствуя из одного мира в другой… Боже мой, время!» Алликстер взглянул на часы: оставалось пять секунд.

Непосредственная опасность отсутствовала, однако. Машина зачитывала многословный отчет о результатах решения последней задачи: «Архивные данные о растворимости веществ позволяют выявить ряд ситуаций, в которых смешивание двух молекулярных единиц одного вещества и двух молекулярных единиц другого вещества приводит к получению трех молекулярных единиц результирующего вещества. Химические реакции такого рода, однако, нельзя назвать строго соответствующими постулированным условиям. Тем не менее, в случае…» Голос машины продолжал монотонно излагать ничего не значившие для Алликстера математические выкладки.

Алликстер послушал минут пять – не было никаких признаков того, что поток терминологического словоблудия скоро закончится. Пока отчет машины продолжался, он стал расхаживать взад и вперед, изучая зал вычислительного центра. Красные плиты на полу, выложенные с микроскопической точностью, были изготовлены из эластичного материала.

Алликстер отковырял ножом кусочек этого вещества и опустил его в карман. Дома, на Земле, за образец резины, устойчивой к воздействию фтора, можно было получить большие деньги. Нащупав в кармане круглый твердый предмет, он удивленно поднял брови и вынул его.

«А! – вспомнил Алликстер. – Морской кристалл!» Хрустальный шарик продолжал искриться заманчивыми блестками отражений. Не прошло и суток с тех пор, как он подобрал его на розовом пляже… Где это было? Он запамятовал название той планеты. А теперь? Алликстер мрачно усмехнулся. За тысячу франков в месяц ему предстояло привести в чувство свихнувшуюся глобальную вычислительную машину на ядовитой серой планете, а затем каким-то образом найти магистраль, ведущую назад на Землю. Магистраль эта могла быть прямо под ногами – или в десяти тысячах километров, в любом направлении…

Алликстер заметил входную дверь, все еще слегка приоткрытую, и направился к ней. В крайнем случае он мог сбежать отсюда… Дверь закрылась, замок защелкнулся!

Алликстер выругался. Пискливые маленькие обманщики! В зале наступила тишина. Алликстер спохватился – машина замолчала. Тут же послышалось резкое шипение.

Алликстер быстро обернулся: «Что происходит?»

Машина ответила его собственным голосом: «Сработала охранная система. Она удушает тебя атмосферой из чистого азота».

«Вот как? – отозвался Алликстер и осторожно пощупал оболочку шлема-капюшона. – Я не хочу, чтобы меня убивали. Может быть, лучше сосредоточиться на…»

Вычислительный зал содрогнулся от взрыва – Алликстер едва удержался на ногах. Снаружи донеслись отголоски испуганного верещания туземцев.

«Во имя всего святого, что это было?»

«В отсутствие предохранительных запретов программа демонтажа и упрощения сельских инфраструктур сносит бесполезные остатки использовавшихся ранее сооружений. Большое количество производственных и… – голос машины пробулькал нечто нечленораздельное. – Соответствующий термин отсутствует в словаре. Уничтожаются промышленные предприятия плагов. Не зарегистрированы какие-либо инструкции, препятствующие дальнейшему сносу…»

«Ради Бога, не разрушай пространственную магистраль! – поспешно взмолился Алликстер. – Иначе я никогда не вернусь домой!»

«Инструкции выполняются в зарегистрированной последовательности», – сухо ответила машина.

«Тогда лучше починить твой предохранительный модуль, прежде чем…» Его прервали частые отрывистые отголоски взрывов – снаружи словно развлекались стрельбой или поджигали шутихи. Запинаясь, Алликстер закончил фразу: «Прежде чем ты успеешь нанести непоправимый ущерб».

V

Алликстер спросил: «Как срочно отремонтировать предохранительные схемы?»

Машина ответила: «Модуль техобслуживания предназначен диагностировать состояние предохранительного модуля, заменять его износившиеся компоненты и регулировать его. Модуль техобслуживания мог бы выполнить эти операции за четыре минуты тридцать шесть секунд. Выполнение тех же функций механиком-плагом заняло бы двадцать шесть часов».

Алликстер нахмурился, глядя на тележку с высоким черным контейнером: «Как лучше всего отремонтировать модуль техобслуживания?»

«Данные о характеристиках повреждения этого модуля отсутствуют».

Алликстер язвительно заметил: «Тоже мне глобальная вычислительная машина! На что ты годишься, если не знаешь, чтó делается у тебя под самым носом?»

Показалось ли ему, что в голосе машины прозвучала нотка почти человеческой иронии? «Оптическая система машины неспособна регистрировать изображение компонентов, находящихся за непрозрачной панелью».

«Где следует разместить тележку, чтобы ты могла видеть контейнер?»

«Оптимальное расположение – вдоль радиана 2,67. Радианы обозначены белыми символами».

Алликстер шмыгнул носом: «Я не разбираюсь в символах плагов. Мне неизвестна их письменность».

«Предоставленная информация зарегистрирована», – безмятежно прокомментировала машина.

Алликстер сказал: «Я буду перемещать тележку, а ты скажешь, в каком месте ты сможешь ее видеть. Тем временем, – задумчиво прибавил он, – составь список простых чисел, заканчивающихся цифрами 797».

Из громкоговорителя послышалось какое-то блеяние – казалось, в нем снова прозвучали какие-то почти человеческие интонации. Алликстер надавил плечом на тележку с контейнером.

Тележка медленно покатилась по рельсам. Через некоторое время машина произнесла: «Оптимальное положение достигнуто». И продолжала: «Список первых ста простых чисел, заканчивающихся указанными цифрами, составлен. Таковыми числами являются…»

«Загружай числа в память, – прервал машину Алликстер. – И обрати основное внимание на этот модуль. И не пытайся меня убить, пока я занят ремонтом. Договорились?»

«Охранные средства срабатывают независимо», – бесстрастно сообщила машина.

«Хорошо! – отозвался Алликстер. – Насколько я понимаю, тебя интересуют математические задачи. Предлагаю тебе составить список простых чисел, которые, будучи умножены на непосредственно предшествующие им и следующие за ними простые числа, после того, как полученное произведение будет возведено в шестую степень и разделено на семь – остатком после десятичной запятой можно пренебречь – позволяют получить простое число, заканчивающееся цифрами 111».

Из громкоговорителя послышалось прерывистое ворчание.

«Эти расчеты следует производить, – продолжал Алликстер, – в то время, когда твое внимание не занято ремонтом. А теперь, что я должен сделать в первую очередь?»

«Удали панели с обеих сторон модуля».

Алликстер снял панели.

«Отсоедини закрепленную зажимом медную полоску от штырька, выступающего на 1,27 сантиметра, вытащи штифт из кулачкового вала, разрежь сварные швы, удерживающие хомут подшипника…»

Механизм был разумно спроектирован, хорошо смазанные компоненты беспрепятственно вынимались и вставлялись. Примерно через полчаса Алликстер обнаружил причину поломки модуля: Г-образный коленчатый рычажок переключателя, застрявший на поворотном шарнире.

«Разожми двойные пружины инструментом, находящимся в углу лотка, – говорила машина. – Захвати вал струбциной и поверни его на 90 градусов. При этом вильчатые шпеньки разойдутся и высвободят перекошенный компонент».

Алликстер выполнил инструкции и смог вынуть коленчатый рычажок.

«Используются только стандартные компоненты, – сообщила машина. – Сменный рычажок переключателя можно найти в третьем сверху выдвижном ящике в противоположной входу стене».

«Продолжай составлять список заданных простых чисел, пока я ищу запасной компонент!» – предупредил Алликстер.

«Ячейки памяти с произвольным доступом позволяют сохранять не более восьми миллиардов чисел, – отозвалась машина. – Эти ячейки наполовину заполнены».

«Когда память заполнится, сотри ее и начни расчет заново».

«Инструкция зарегистрирована».

Направляясь к дальней стене вычислительного центра, Алликстер проходил мимо валяющегося на полу трупа механика-плага. Подчинившись неожиданному приступу любопытства, он перевернул тело носком ботинка, чтобы взглянуть на плага спереди. Несомненно, все основные признаки указывали на человекообразный характер этого существа, хотя его нос и подбородок были слишком длинными и шишковатыми, кожа отличалась особым желтоватым оттенком, напоминавшим об ощипанной курице, а волосы выглядели, как металлическая мочалка. На плаге был роскошный костюм из темно-зеленого бархата с отливающими глянцем складками.

«А вот это странно! – пробормотал Алликстер, нагнувшись и потянув за небольшой металлический язычок на костюме. – Застежка-молния. Никогда еще не видел таких застежек на неземной одежде. Вот если бы на нем было что-нибудь получше молнии, я мог бы взять это с собой и продать за миллион. И тогда, как только шеф опять скажет: „Ну-ка, Скотти, засучи рукава и почини эту проклятую трубу – и не забудь утереть сопливый нос продырявившему ее мафекиназийцу!“, я отвечу: „Шеф, хотел бы кое-что заметить по поводу жалкой тысячи франков, которой вы меня оскорбляете каждый месяц…“»

Покончив с изучением лица и застежки мертвого механика, Алликстер брезгливо поджал губы и обыскал тело.

В кармане плага не было ничего, кроме пары маленьких металлических предметов – по всей видимости, ключей – и записной книжки в гибкой обложке из волокнистого материала; книжка содержала мелкие каракули, нанесенные зеленовато-черной пастой. В поясной сумке убитого механика обнаружились несколько небольших ручных инструментов.

Тихонько посвистывая, Алликстер нашел Г-образный рычажок и вернулся к модулю техобслуживания: «Машина!»

«Слушаю».

«Предохранительный модуль полностью вышел из строя и не выполняет никаких функций?»

«Нет, лишь частично».

Алликстер подождал, но машина явно считала, что ответила на вопрос, и не проявляла никакого желания вдаваться в подробности.

«Я так и думал. Такому сложному и ответственному механизму, как ты, требуется множество предохранительных схем – почти столько же, сколько существует возможных функций, не так ли?»

«Совершенно верно».

«Например, схема, предотвращающая убийство туземцев, все еще работает. Работает также схема, предотвращающая перегрузку твоих собственных предохранителей – ведь они еще не перегорели. Причем возникает впечатление, что, если бы возник достаточно мощный стимул, ты все-таки могла бы меня убить и сделала бы это без особого труда. Другими словами, несмотря на то, что мне удается развлекать твои регистрационные модули головоломками, в случае возникновения основательной причины ты смогла бы, не задумываясь, уничтожить вредителя-инопланетянина, явно намеренного нанести тебе ущерб».

Машина спросила: «Сколько раз мне следует очищать ячейки памяти, заполненные простыми числами, заканчивающиеся цифрами 111?»

«Тебе наскучила эта задача?»

«Вопрос не поддается истолкованию».

«Ладно – поберем для тебя что-нибудь новенькое. Рассчитай вероятность попадания метеорита, масса которого составляет четыре с половиной килограмма, плюс-минус 170 граммов, в каждый из квадратных метров поверхности этой планеты на протяжении следующих десяти минут».

Громкоговоритель молчал; из него доносилось лишь тихое жужжание. Тем временем Алликстер приступил к осуществлению замысла, постепенно формировавшегося у него у в уме – несмотря на то, что масштабы замысла и его возможных последствий на первый взгляд казались невероятными ему самому.

Вернувшись к телу механика, Алликстер снова взглянул в неподвижное лицо мертвого плага. Обращаясь к громкоговорителю, он спросил: «Какие схемы предохранительного модуля перегорели?»

«От Р-86692 до Р-91191».

«И все эти схемы относятся к плагам?»

«Да».

«Таким образом, вместо того, чтобы защищать плагов и сооружения плагов, теперь ты их убиваешь и уничтожаешь все, что они построили на этой планете?»

«Да».

Алликстер задумался на несколько секунд: «Где находится экспортная магистраль?»

«Желтая металлическая дверь с северной стороны этого здания ведет в большой склад. Терминал экспортной магистрали находится в противоположном входу конце этого склада».

«Каков адресный код Плаги… Плаги… – Алликстер поморщился, – планеты плагов?»

«Фаза – 10, частоты – 9 и 3».

«В каких единицах?»

«В единицах плагов».

«Переведи эти значения в земные единицы».

«Фаза – 8,42, частоты – 7,58 и 2,53».

«Ха!» – подумал Алликстер. Кого-то ожидал немалый сюрприз – причем кое-кого из самых высокопоставленных шишек. Когда они решили навести тень на плетень, им не следовало связываться со Скотти Алликстером! Оставалось, однако, решить еще один вопрос.

«Какими координатами земного терминала пользуются плаги?»

Громкоговоритель запищал и затрещал.

«Определи эти координаты в человеческих терминах».

«Метка верхнего циферблата устанавливается напротив символа, напоминающего букву „B“, лежащую на плоской стороне. Метка второго циферблата – напротив символа, напоминающего букву „N“ внутри овала. Метка третьего циферблата – напротив символа, состоящего из двух концентрических треугольников».

Алликстер порылся в кармане в поисках листка бумаги, вынул хрустальный шарик, переливающийся всеми цветами радуги, положил его обратно, нашел в поясной сумке блокнот, записал в нем символы и засунул блокнот в сумку.

«А теперь, – сказал Алликстер, – я займусь предохранительным модулем. Я желаю отключить – полностью и окончательно – перегоревшие схемы этого модуля. Как это сделать проще всего?»

«Рядом с панелью модуля находятся ряд циферблатов и кнопка. Достаточно задать номера схем с помощью циферблатов и нажать на кнопку. Соответствующие схемы будут отключены».

«Хорошо! – отозвался Алликстер. – И после того, как вместо перегоревших будут установлены запасные схемы, они все еще будут отключены?»

«Совершенно верно».

«Превосходно! – Алликстер подошел к циферблатам предохранительного модуля. – Объясни, как задать правильные значения».

Машина объяснила, как должны были выглядеть соответствующие символы. Алликстер стал поворачивать циферблаты и нажимать на кнопку; ему пришлось это делать столько раз, что у него разболелся кистевой сустав.

«Значит, теперь эти предохранительные схемы отключены полностью и окончательно?»

«Да».

«И ты готова уничтожить любого плага, как только он появится на этой планете?»

«Машина не получила препятствующих таким действиям инструкций. Плаги будут уничтожены».

«Каким образом подключаются новые предохранительные схемы?»

«Достаточно подключить запасную схему и ввести речевую команду».

«Подключи запасную схему».

«Схема подключена».

«Убивать меня запрещается».

«Команда противоречит исходному набору инструкций. Выполнение команды предотвращается модулем мониторинга».

Алликстер раздраженно сжал зубы: «Какого черта? Как же я вернусь домой? Как только я отсюда выйду, ты сделаешь все возможное для того, чтобы меня прикончить!»

«Задача содержит переменные параметры, не позволяющие рассчитать вероятность последствий».

«Да уж, помощи от тебя не дождешься! – пробурчал Алликстер. – Во всем приходится разбираться самому. Что ж, посмотрим… Ты все еще решаешь задачу о метеорите?»

«Да».

«И как продвигается ее решение?»

«Вероятности рассчитаны в отношении примерно половины площади поверхности планеты».

«Ты быстро соображаешь».

«Расчеты такого рода выполняются, главным образом, автоматически, с использованием уже существующих алгоритмов».

«Гм! – Алликстер погладил подбородок, прижимая к нему оболочку шлема. – Подключи еще одну запасную схему».

«Схема подключена».

«Запрещается разрушение каких-либо установок или сооружений, способное нанести ущерб автохтонам или воспрепятствовать их благополучному существованию».

«Инструкция зарегистрирована».

Алликстер колебался, с сомнением поглядывая на передвижной модуль техобслуживания: «Если я починю модуль техобслуживания, он снова подвесит молот под потолком?»

«Да».

Алликстер поморщился: «Ладно, придется этим заняться».

Он заменил компоненты модуля техобслуживания, следуя указаниям машины, и снова установил боковые панели контейнера. Передвижной модуль продолжал стоять тихо и неподвижно.

«Как он включается?» – спросил Алликстер.

«На пульте управления с задней стороны модуля находится главный переключатель. Переведи этот переключатель в нижнее положение».

Алликстер колебался. Последствия включения модуля было трудно предсказать. Он спокойно спросил: «Какую функцию начнет выполнять этот модуль в первую очередь?»

«В первую очередь будет произведена замена поврежденных схем предохранительного модуля».

«Но они останутся отключенными?»

«Да».

«А затем?»

«Затем будет смазан перегревшийся подшипник KB-408; потребуется также замена протертой изоляции в системе решения парадоксов».

«Когда он займется закреплением молота под потолком?»

«Через восемнадцать минут пятьдесят шесть секунд».

«Гм! – Алликстер снова задумался. – Я успею, конечно, выйти из вычислительного центра, но что случится после этого? Успею ли я задать требуемые значения с помощью циферблатов экспортного терминала и покинуть планету прежде, чем ты придумаешь еще какой-нибудь способ на меня напасть?»

«Задача содержит непредсказуемые переменные параметры».

Алликстер расхаживал взад и вперед: «Если мне удастся отвлечь внимание машины, я успею сбежать. Если нет, машина меня убьет как нежелательного инопланетного вредителя. У любого мозга, даже искусственного, должно быть какое-нибудь любимое развлечение, что-нибудь, чем она любит заниматься, чтобы не скучать и не придумывать проказы. Может быть…» Алликстер задержался, нахмурился: «Придется раскошелиться». Он рассмотрел ситуацию с другой точки зрения: «Почему бы не заплатить несколько франков за свою шкуру, в конце концов?»

Он вынул из кармана кварцевый шарик с маленьким кристаллическим существом внутри; оно мерцало, блестело и переливалось всевозможными оттенками – сине-лиловым, розовым, аквамариновым. Алликстер положил этот сувенир на выступ стены, примерно на уровне подбородка: «Ты видишь эту маленькую сферу?»

«Да».

«Ты регистрируешь цвета отражений кристалла внутри этой сферы?»

«Да».

«Наблюдай за сферой и за оттенками ее внутренних отражений. Пусть это будет твоим развлечением, разгоняющим скуку в долгие часы ночного одиночества. Пытайся предсказывать оттенок каждого следующего отражения. Ошибаясь, производи перерасчет предпосылок прогноза и пытайся предсказать цвет следующего отражения».

«Инструкции зарегистрированы», – сказала машина.

Алликстер прикоснулся к гладкому хрустальному шарику: «А теперь, маленький самоцвет, капризничай вовсю, сколько угодно! Пусть жизнь моя висит на волоске, но волосок этот не оборвется, пока ты пускаешь пыль в глаза сложной и мудрой Глобальной Машине. Свобода воли преодолеет логику расчетов! Так переливайся же заманчиво всеми цветами радуги, каверзно и непредсказуемо – тебе лучше знать, как это делается!» Он опустил переключатель модуля техобслуживания.

Дверь вычислительного центра все еще была закрыта. Алликстер разрéзал замок лазером, открыл дверь и вышел на дорожку, выложенную тонкими каменными плитами, откуда открывался вид сверху на затянутую дымкой серую долину. Над его головой, как разноцветные пламенные шары, в фиолетовом небе сияли мириады звезд, близких и далеких.

«Северная сторона где-то здесь, – бормотал Алликстер, обходя здание. – Вот склад, а вот и золотистая дверь…»

VI

Когда Алликстер выступил из-под завесы магистрали, в Терминале было тихо. По экспортному конвейеру ехали лишь несколько десятков лотков с бледно-зеленым виноградом и дюжина выкрашенных в зеленый цвет баллонов с жидким кислородом – грузы, предназначенные для станции горняков на богатом рудами, но лишенном атмосферы астероиде.

Импортный конвейер пустовал; пропустив Алликстера, оператор вернулся к чтению журнала.

Алликстер пытался прошмыгнуть мимо кабинки диспетчера, но Шмитц заметил его и отодвинул панель стеклянной стены. «Эй, Скотти! – заорал он. – Вернись и представь отчет! По-твоему, у нас тут парк аттракционов? Для тебя правила не писаны?»

Алликстер задержался и неохотно вернулся.

«Вот! – Шмитц бросил на стол желтый бланк. – Заполни это – и чтобы мне больше не приходилось тебе об этом напоминать! В конце концов, я тоже занят по уши. Вы, механики, вечно прячетесь и снуете туда-сюда, как потаскушки вокруг роскошного ресторана. А потом ко мне приходят и спрашивают: кто тут был и кто что сделал…»

«Послушай, Сэм! – прервал его Алликстер. – Дай-ка мне телефон, мне нужно позвонить».

Шмитц удивленно поднял глаза: «Пожалуйста, звони. Мне все равно – лишь бы ты делал все, как положено. Пользуйся моим телефоном, делай что хочешь. Пока ты не нарушаешь правила, у меня нет возражений. Кстати – чуть не забыл! Где автопереводчик? Шеф нам накостыляет будь здоров, если…»

«Я оставил его в депо», – перелистывая телефонную книгу, Алликстер взглянул на диспетчера. Тот напряженно следил за ним – ярко-голубые глаза Шмитца блестели на круглом красном лице, как оцинкованные шайбы.

Алликстер захлопнул справочник: «Нет, лучше подождать. Всего хорошего, Сэм Шмитц!»

«Эй! – взревел Шмитц. – А как же отчет?»

«Я скоро вернусь».

«Скоро – это когда? Не забывай, я за все несу ответственность. Это меня лишают премиальных, когда у вас, ремонтников, все валится из рук…»

Алликстер отозвался тоном вкрадчивым и нежным, как шелк: «Дай мне пятнадцать минут, дружище Сэм. И я напишу тебе такой отчет, что ты его возьмешь домой, вставишь в рамочку и повесишь на стене».

Прошло пятнадцать минут. Шмитц нервничал, ворчал, просматривал ведомость осмотров и ремонтов. «Проклятый Алликстер хуже всех! Все они, шотландцы, чокнутые – и слишком много пьют копченой настойки из торфа, в простонародье именуемой „виски“. Слава Богу, нормальные люди придумали пиво… Ага! Кажется, он уже возвращается».

Алликстера сопровождали четыре субъекта в серых униформах, на удивление походивших один на другого – высокие, подтянутые, они держались строго и сдержанно. У всех четверых были одинаково грубоватые физиономии, цепкие пытливые глаза, плотно сжатые рты.

«Чертовщина какая-то! – ахнул Шмитц. – Межпланетная служба безопасности! Что еще наделал Алликстер? Где он был?» Диспетчер машинально протянул руку к телефону, чтобы вызвать шефа.

«Шмитц, подожди! – закричал Алликстер. – Не трогай телефон!»

Один из офицеров МСБ отодвинул панель, ведущую в кабинку Шмитца, и поманил диспетчера пальцем: «Вам лучше пройти с нами».

Красноречиво протестуя, коротышка Шмитц последовал за ним по коридору, едва поспевая и подпрыгивая на ходу. Офицеры МСБ остановились у двери с бронзовой надписью и заняли позиции – двое с одной стороны, двое с другой. Алликстер прикоснулся к кнопке – дверь отодвинулась, он зашел в приемную. Секретарша подняла глаза. «Сообщите шефу, что я вернулся», – сказал Алликстер.

Секретарша неохотно наклонилась к микрофону: «Скотти Алликстер явился».

Помолчав, шеф отозвался: «Пусть зайдет».

Секретарша нажала кнопку, открывавшую замок внутренней двери. Алликстер направился ко входу в кабинет шефа. В то же время офицеры МСБ зашли в приемную. Один из них сразу подошел к столу секретарши, уже собравшейся включить микрофон, и схватил ее за руку.

Алликстер отодвинул дверь кабинета. Ему в лицо пахнýло знакомым ароматом больничной лаборатории. Офицеры МСБ следовали за ним по пятам.

Шеф, сидевший за столом спиной к окну, вздрогнул, но тут же замер. «Что это значит?» – без всякого выражения спросил он.

Лейтенант МСБ ответил: «Вы арестованы».

«На каком основании?»

«Вас подозревают в хищении в особо крупных размерах, в шпионаже и, прежде всего, в незаконном пребывании на Земле. По окончании расследования могут быть предъявлены и другие обвинения».

«У вас есть ордер?»

«Разумеется».

«Я хотел бы на него взглянуть».

Лейтенант шагнул вперед и протянул шефу папку в синей обложке. Шеф просмотрел первую страницу – его губы язвительно покривились. «Сколько раз на протяжении многих лет я заходил в этот кабинет и говорил с этим человеком, – думал Алликстер, – и только теперь вижу его таким, каков он есть: инопланетянином с желтой гусиной кожей, выдыхающим ядовитый газ!»

Алликстер внезапно заметил, что воздух в кабинете, обычно отдававший резковатым медицинским запашком, приобрел новый, еще более терпкий привкус: «Скорее выходите, мерзавец хочет нас отравить!»

Притворное оцепенение шефа испарилось, он вскочил на ноги.

Лейтенант бросился к столу: «Прекратите – или стрелять буду!»

Алликстер широко распахнул дверь и бросился в приемную – это спасло ему жизнь. Край стола шефа вспыхнул дымчато-желтым огнем, испустив полотно излучения, разрéзавшее пополам четырех офицеров. Алликстер отшатнулся – потрескивающий разряд ионов, отраженный металлической стеной, пронесся жарким потоком в двух сантиметрах от его пояса.

Алликстер был безоружен, у него не осталось с собой никаких инструментов. Он подбежал к телефону секретарши. Та прижалась к стене, онемевшая от страха, с остекленевшими глазами. Алликстер ударил ладонью по кнопке аварийного вызова: «Убийство! В управлении директора ремонтной бригады Терминала…» Из кабинета послышался шорох; шеф выходил из-за стола. Алликстер в отчаянии обернулся к выходу в коридор – подбежав к нему, он оказался бы на линии огня.

Доносившиеся из кабинета звуки медленных шагов приблизились и затихли: шеф подкрался к косяку внутренней двери, чтобы выглянуть из укрытия и пристрелить Алликстера. Но он находился за стеной, а кнопка, закрывавшая дверь, находилась с другой стороны. Алликстер хлопнул рукой по этой кнопке, и дверь кабинета задвинулась. Алликстер бросился к выходу в коридор. Как только он выскочил, у него за спиной прогремела очередь пистолета-пулемета, покрывшая вмятинами металлическую стену коридора напротив выхода.

Алликстер пробежал со всех ног по коридору во все еще полупустой и тихий зал транспортного депо, прокрался, пригнувшись, между двухсотлитровыми баллонами с ацетоном, перепрыгнул через почти безлюдный помост между конвейерами и вскочил в кабинку оператора.

Запыхавшись, Алликстер заставил себя, тем не менее, говорить медленно и отчетливо: «Аварийная ситуация! Приказ МСБ! Открой все магистрали и введи для них один и тот же адресный код: фаза 8,42, частоты – 7,58 и 2,53».

Оператор удивленно покосился на него: «Это что еще за код? Никогда такого не слышал…»

«Заткнись! – рявкнул Алликстер. – Вводи код! После этого замкни все магистрали на вход в депо!»

Оператор пожал плечами и стал вращать ручки настройки: «8,42 – какие там были частоты?»

«7,58! 2,53! Пошевеливайся, ради всего святого!»

Оператор передвинул до упора активирующий магистрали движок. Алликстер спрыгнул на пол и встал у золотисто-коричневой завесы там, где начинался импортный конвейер.

Десять секунд… пятнадцать секунд… Алликстер вглядывался в туманную коричневую пелену, пронизанную блестками света. Наконец – движение! Появился озирающийся по сторонам шеф. Заметив Алликстера, он удивленно раскрыл рот.

Алликстер прыгнул на него, обхватил руками и повалил на конвейер. Пистолет-автомат шефа со стуком упал на ленту. Алликстер схватил оружие и поднялся на ноги: «Спокойно, старина, спокойно! Ты попался, бежать некуда. Лежи, где лежишь – не хочу дырявить тебя твоими же разрывными пулями».

VII

Алликстер оказался в центре внимания почтительной аудитории, заполнившей бар Быка. Пиво лилось рекой – лучшие импортные сорта немецкого и голландского пива – причем каждый раз, когда его кружка пустела, находилась услужливая рука, готовая наполнить ее за свой счет.

Он уже рассказывал свою историю несколько раз, но среди слушателей постоянно находились любопытствующие, для которых тот или иной эпизод все еще казался недостаточно ясным. В числе самых настойчивых любителей приставать с расспросами был, конечно же, Сэм Шмитц.

«Понимаешь ли, Алликстер, тут вот какое дело, – укоризненно разглагольствовал диспетчер. – Ты заваливаешься ко мне в управление, и я даже слова не говорю. Я всегда вел себя честно и откровенно, тебе не в чем меня упрекнуть – но из-за тебя я мог бы нажить кучу неприятностей. Ты был прав, не отрицаю – но чтó, если бы ты ошибся? Тогда нас обоих изжарили бы на медленном огне. На мой взгляд, это не слишком справедливо».

«Шмитц! – с добродушным высокомерием отозвался Алликстер. – Все это бред собачий».

«Но откуда ты знал наверняка, что шеф – шпион? Не вижу, как ты вообще догадался, что в Терминале засел агент каких-то плагов. Ты говоришь, что во всем разобрался и вычислил его, но я до сих пор не понимаю, как это получилось».

«Взгляни на это с моей точки зрения, Сэм, – Алликстер промочил горло половиной полулитровой кружки светлого пива «Хохштайн». – Меня послали ремонтировать оборудование по поддельному адресу. Сначала, когда я очутился на планете с фиолетовым звездным небом, я думал, что возникла случайная ошибка. Но потом я задумался. Я не мог не заметить, что во всей этой истории слишком много странностей и совпадений. Шеф настаивал на том, чтобы я взял с собой автопереводчик. Почему бы на Ретусе мне понадобился автопереводчик? Значит, шеф знал заранее, что мне придется иметь дело с туземцами, чирикающими подмышками.

Кроме того, зачем он заставил меня надеть костюм типа X с оболочкой, защищающей от галогенов? На Ретусе атмосфера состоит из углекислого газа, аргона и гелия – да, кислорода там мало, но одного респиратора было бы достаточно. Что из этого следует? Шеф знал заранее, что я буду окружен атмосферой, насыщенной фтором.

А кода я увидел на полу мертвого плага, меня стали беспокоить еще несколько обстоятельств. На плаге была одежда с застежкой-молнией – точно такой же, как на Земле. Это не просто застежка того же типа – нет, она ничем не отличается от тех, которые делают на Земле».

«Ну, это могло быть случайным совпадением», – заметил краснолицый великан-бармен.

Алликстер кивнул: «Могло быть. Но как насчет записей в блокноте этого ремонтника? Они были сделаны шариковой ручкой. Кроме того, в наборе его инструментов был шприцевой контактор».

«Что такое шприцевой контактор?» – поинтересовалась официантка Китти, пышная блондинка с выдающимся подбородком.

Барнард, другой механик-ремонтник, поспешил объяснить: «Новый инструмент, им стали пользоваться только в последнее время. Мы носим его с собой вместо проводов. Когда нужно соединить два вывода, шприц прикладывается к одному из контактов; выдавливается электропроводящая паста, прилипающая к контакту. Продолжая выжимать пасту, ее можно протянуть в любое другое место и прикоснуться шприцем ко второму контакту. Создается постоянный проводник. Его поверхность быстро окисляется и становится изоляцией, прилипающей под нажимом к любой поверхности».

Китти отхлебнула пива из кружки Шмитца, тем самым подтверждая полное понимание.

«Так или иначе, – продолжал Алликстер, – когда я заметил все эти предметы явно земного происхождения, я подумал: не может быть, чтобы между плагами и землей не было никакого сообщения! Но при этом передача информации должна была быть односторонней, потому что я никогда не видел на Земле никаких длинноносых желтокожих плагов.

А потом я вспомнил шефа. Шеф выглядел точно так же, как дохлый механик – ну, может быть, чуть поживее. Мне пришлось здорово пошевелить мозгами. Я вспомнил и другие странности. Вычислительная машина сообщила, что ее схемы, защищавшие плагов, перегорели, и теперь она убивала плагов, принимая их за вредителей. И тогда я все понял».

«Что ты понял?» – спросил Шмитц.

«Плаги хотели, чтобы я отрегулировал магистраль, ведущую на планету с фиолетовым небом – не знаю, как она называется. Нисколько не удивлюсь, если окажется, что они эксплуатируют множество таких миров, оснащая их глобальными машинами, извлекающими все, что в этих мирах есть ценного и полезного, и отправляют продукцию на Плаг… Плаги… – дьявол, никак не могу произнести это название! Плагигонсток! Так называется их родная планета.

Так вот, свихнувшаяся машина теперь убивала плагов, как только они появлялись на той планете. Поэтому они решили послать туда механика другого происхождения, способного починить компьютер и отрегулировать магистраль. Выбрали меня».

«Похоже на то, что им не оставалось ничего лучшего», – прорычал бармен Бык.

Алликстер развел руками: «А что они могли потерять? Я мог починить машину – или машина могла меня прикончить. У плагов была, конечно, возможность отправить к этой планете боевой звездолет и разбомбить вычислительный центр – но таким образом они пожертвовали бы дорогостоящим имуществом. Поэтому они связались со своим агентом на Земле – с шефом – и поручили ему отправить на фтористую планету лучшего механика, способного починить компьютер, снабдив его всем необходимым для выполнения этой задачи».

Шмитц задумчиво поднял кружку, обнаружил, что она пуста, и покосился на Китти, взбивавшую прическу перед отражением в зеркале за стойкой: «Бык, налей-ка мне еще пива. Сдается мне, Скотти, что шеф мог бы по меньшей мере намекнуть на ожидающие тебя опасности».

«Ага, чтобы я тут же вернулся к нему в кабинет в сопровождении межпланетной полиции? Ни в коем случае! Он рассчитывал на то, что я починю машину, вернусь и буду вспоминать об этом приключении, как об из ряда вон выходящей ошибке».

Барнард спросил: «А откуда ты узнал код, с помощью которого шеф пытался сбежать?»

Алликстер понимающе поднял густые черные брови: «Видишь ли… после того, как я заметил все это оборудование земного происхождения, валявшееся у черта на куличках, я решил проверить, не ошибся ли я, не сделал ли я слишком поспешные выводы. Может быть, я просто не знал, что у нас есть магистраль, ведущая к этой колонии плагов? Поэтому я попросил машину сообщить мне код планеты.

Машина его сообщила – и я убедился в том, что такой адрес не мог использоваться на Земле. Потому что он был закодирован в единицах измерения плагов, таких адресов просто нет в наших списках. Судя по всему, плаги самостоятельно изобрели и сконструировали собственную сеть магистралей, после чего каким-то образом обнаружили нашу сеть. Их агент тайно внедрился на Землю и стал начальником ремонтной бригады Терминала. Вполне возможно, что здесь ошиваются еще какие-нибудь агенты плагов».

«И все-таки одного я не могу понять, – признался Барнард. – Каким образом шеф дышал в земной атмосфере? Ведь в нашем воздухе он должен был задохнуться!»

Перед тем, как ответить, Алликстер опорожнил кружку. Бык схватил ее, подставил под кран, наполнил до краев пенистым пивом и подвинул обратно. Алликстер сказал: «Помнишь шрам у шефа на шее?»

«Помню, как же! Уродливая отметина. Как будто ему чуть не отрубили голову длинным ножом».

«Это не шрам. У него под кожей дыхательная трубка, вставленная в горло. По этой трубке к нему в организм подавался фтор, а выдыхаемые фтористоводородные пары поглощались специальным фильтром. Не думаю, что кислородная атмосфера могла нанести ему серьезный ущерб, но она ему, конечно, не нравилась».

Шмитц покачал головой: «Представляю, как у него свербело в горле!»

Барнард рассмеялся: «Помнишь, ты предложил ему однажды корявую черную тосканскую сигару?»

«Да уж! – расцвел Шмитц. – Он сказал, что не понимает, как такое можно курить и не сдохнуть».

«Ему не нужен был такой объем воздуха, какой требуется человеку, – заметил Алликстер. – Небольшого баллончика со сжатым фтором ему хватало надолго. Конечно, возникала неизбежная утечка через нос и рот…»

Барнард ударил кулаком по стойке: «Я всегда говорил, что у шефа в кабинете пахло больницей!»

Шмитц скорбно покачал головой: «И чего следует ожидать теперь? Правительство пошлет комиссию на Плаги… ну, то есть, на планету плагов?»

«Откуда мне знать? – почесал в затылке Алликстер, слегка раздраженный тем, что теперь его рассматривали как неисчерпаемый кладезь мудрости. – Одно не подлежит сомнению. Плаги нас грабили – давно и безнаказанно. Они безвозмездно пользовались всеми нашими открытиями, изобретениями, приборами и методами. Если бы они давали что-нибудь взамен, это было бы не так уж плохо, но мы от них не получали ни шиша.

В том-то и заключалась функция шефа. Он отправлял плагам товар. Он мог проникать в депо в любое время, когда за ним никто не следил – хотя, скорее всего, пользовался персональным проходом в магистраль, устроенным непосредственно у него в кабинете. За товар он платил какой-нибудь подставной корпорации платиной или ураном, добытыми на одной из колониальных планет плагов. Или, может быть, они печатали фальшивые купюры. Следователи из МСБ нашли в кабинете шефа целый ящик, набитый новенькими сотенными бумажками».

«Вот откуда они попадали ко мне в кассу! – взревел Бык. – Я потерял тысячу франков – их отказались принимать в банке!» Только теперь, по-видимому, бармен вполне оценил тяжесть преступлений шефа. Он повел плечами, каждое из которых не уступало величиной мешку, туго набитому зерном: «Подлая, ничтожная длинноносая ящерица! Знал бы, разорвал бы его на куски голыми руками! Он мне обошелся в тысячу франков!»

«Очень сожалею, – без всякого сожаления откликнулся Алликстер. – Мне он тоже обошелся не меньше чем в пятьсот франков, потому что мне пришлось оставить на их ядовитой планете мой драгоценный хрустальный сувенир! К счастью, я не забыл выторговать у туземцев серой планеты редчайший талисман. Чистейший, прозрачно-желтый плавиковый шпат, полюбуйся! Причем этот кристалл служил аборигенам священной печатью. Другого такого нет во всей Вселенной! Куратор Экзопланетного Музея посулил за него восемьсот франков, но оформление покупки экспоната займет у него целый месяц. Бык, я уступлю его тебе за шестьсот – прибыль можешь оставить себе».

Бык подобрал со стойки желтоватый октаэдр: «Священная печать, говоришь? Хммф! Выглядит так, как будто его курица лапой царапала… Дам тебе пять франков – может быть, какой-нибудь пьяница купит его за десять».

Алликстер выхватил кристалл из рук бармена, всем своим видом изображая оскорбленное достоинство: «Пять франков? Пусть мне отрежут правое ухо прежде, чем я отдам эту редкость за пять франков!»

ПОЗОРНЫЙ ПРОМАХ ДОВЕРА СПАРГИЛЛА

Доверу Спаргиллу исполнился двадцать один год; он расхаживал у камина, постукивая стеком по джодпурам. Рядом в вольтеровском кресле горбился, поднимая глаза к потолку так, словно он умолял о помощи силы небесные, адвокат Джеймс Оффболд.

Довер остановился и повернулся к адвокату; Оффболд тут же изобразил сосредоточенное внимание – несносный юнец платил ему тридцать тысяч долларов в год. Если бы не это, Оффболд скорее согласился бы гореть в Геенне огненной, нежели перейти улицу по просьбе Довера Спаргилла.

«Значит, дело в шляпе?» – полюбопытствовал Довер, хлестко ударив стеком по сапогу.

«Документ не содержит иных условий. Позволь от всей души тебя поздравить!»

Довер, возобновивший прогулку у камина, снова обернулся и поднял брови: «Поздравить? С чем?»

«С тем, что отныне, достигнув совершеннолетия, ты стал одним из богатейших людей мира».

«А, деньги! – Довер пренебрежительно махнул стеком, тем самым показывая, что наличие или отсутствие наследства не слишком его интересовало. – Разумеется, деньги полезны. Мне не придется их зарабатывать. Хотя иногда мне кажется, что отцу недоставало воображения. Я неоднократно предлагал ему способы удвоить состояние».

Оффболд прокашлялся, вспомнив хищный взгляд старика Ховарда Спаргилла и его хитроумные махинации: «Не могу вполне с тобой согласиться, Довер. Твой отец, несомненно, был самым проницательным бизнесменом своего поколения. Он начал карьеру простым старателем и стал владельцем „Лунных рудников“ – то есть почти трети Луны!»

Довер покачал головой и поджал губы: «Кроме того, он позволил Торнтону Брэю объединить остальные участки под эгидой кооператива „Лунные минералы“ – тогда как мог беспрепятственно скупить эти заявки сам».

Оффболд довольно-таки высокомерно заметил: «Тебе не кажется, что приобретения трети Луны более чем достаточно? Площадь твоих владений больше Европы!»

Довер нахмурился: «Достаточно? Понятие, неприменимое в современных деловых кругах – и вам первому следовало бы это понимать, господин Оффболд».

Адвокат что-то неразборчиво пробурчал, мрачно уставившись в пылающий камин, тогда как Довер продолжал развивать аргумент, подчеркивая важнейшие доводы взмахами стека. В частности, он пояснил, что в высших финансовых сферах накопление богатств стало игрой, требовавшей гораздо большей сноровки, чем манипуляция бильярдным автоматом.

Оффболд, отвечавший короткими кивками, в конце концов защелкнул замок портфеля и встал: «А теперь, Довер Спаргилл, позволь мне попрощаться – надо полагать, тебе пора переодеться к ужину».

Довер проводил его до крыльца; Оффболд обернулся, чтобы снабдить клиента последним наставлением: «Не сомневаюсь, что всевозможные прожектеры и мошенники попытаются злоупотребить твоим доверием. Разумеется, человеку с твоей… – адвокат поморщился, – деловой хваткой излишне об этом напоминать».

Довер сухо кивнул.

«Как бы то ни было, я обязан извещать тебя о положении вещей. Твоими рудниками руководит способный, опытный персонал. На Земле твои интересы представляет фирма „Калмус и партнеры“. Настоятельно рекомендую не вносить какие-либо изменения и не формировать новые предприятия. Если кто-либо попросит тебя предоставить заем или предложит вложить капитал – направь этого человека ко мне, и я сумею дать ему от ворот поворот».

Некоторое время Оффболд продолжал в том же духе – Довер слушал, полузакрыв глаза и помахивая стеком.

Наконец адвокат пожал молодому человеку руку и удалился. Довер провожал его глазами, пока тот не уселся в ожидавшее такси.

«Болтливый старый болван! – Довер хлопнул стеком по сапогу. – Конечно, он по-своему желает мне добра…»

* * *

Торнтон Брэй, председатель совета директоров кооператива «Лунные минералы» – человек грузный, румяный и покрытый испариной, как ломоть спелого арбуза, с гладкими пухлыми щеками, напоминавшими младенческие ягодицы – смотрел на мир выпуклыми глазами без ресниц. Засунув в карман подписанное соглашение, он горестно усмехнулся и покачал головой: «Весь в отца, ничего не скажешь! Боюсь, я переоценил себя, надеясь нажиться на этой сделке».

Довер, куривший дорогую сигару, выпустил струйку дыма из уголка рта. Он вел себя нарочито беззаботно, как если бы не придавал особого значения своей победе над Брэем и «Лунными минералами».

«Да уж! – продолжал Брэй. – Ты вырос, Довер, стал большим человеком. Войдешь в историю. Первый владелец целого мира! Подумать только! Сто пятьдесят миллионов квадратных километров! Владыка всего, что может охватить взгляд!»

Довер покосился на метровый глобус Луны, стоявший на столе. Поверхность глобуса пестрела бесформенными серо-голубыми и серыми пятнами, обозначавшими участки, принадлежавшие, соответственно, «Лунным рудникам» и «Лунным минералам».

«Да, теперь все это станет одноцветным. Хотел бы я знать… – Довер помолчал. – Нет, наверное, такую претензию сочтут признаком дурного вкуса».

«Что именно?»

«Если я переименую Луну в „планету Спаргилла“…»

Брэй задумался: «В связи с этим возникли бы некоторые трудности». Он пожал молодому человеку руку – добродушно и деловито: «Что ж, желаю удачи, хозяин Луны!» Восхищенно покачав головой, он прибавил: «Не то, чтобы ты в ней нуждался, с твоим умением видеть конкурентов насквозь».

Довер вынул сигару изо рта и скромно приподнял ее: «Я замечаю возможность выгодной сделки, я использую возможность и заключаю сделку, только и всего».

«Всего наилучшего, Довер!»

Довер Спаргилл шутливо отдал честь и повернулся к глобусу Луны.

Уже через несколько секунд прожужжал сигнал вызова. «Да?» – оглянулся Довер.

Послышался голос его доверенной секретарши: «С вами желает поговорить Оффболд, сэр».

Довер зевнул и сел за стол: «Пусть говорит».

На телеэкране появилось лицо, искаженное гневом и отчаянием: «Неотложное дело! Надеюсь, ты еще не подписывал никаких бумаг?»

Довер скрестил ноги на столе и смахнул пепел, накопившийся на кончике сигары: «Я только что заключил выгодную сделку – если вы это имеете в виду. Далеко идущую сделку».

Лицо адвоката обмякло: «Что ты натворил?»

«Отныне компания „Лунные рудники“ владеет всем спутником Земли – мне принадлежат 153 миллиона квадратных километров, 175 миллиардов кубических километров, 5 x 10^19 тонн Луны. Я – ее единственный владелец».

На глаза Оффболда навернулись слезы: «Сколько ты заплатил? Сколько?»

«Немало, – признался Довер. – Но я был на Луне, видел своими глазами запасы руды на наших участках и на участках кооператива. Уверяю вас, Оффболд, нам привалила удача».

«Сколько ты отдал?»

«О… – Довер выпустил клуб сигарного дыма. – 200 миллионов наличными».

Оффболд схватился за голову.

«Плюс нашу долю „Антарктических энергоресурсов“».

«Ох…»

Довер строго спросил: «Что случилось, Оффболд? Вам нехорошо?»

Адвокат глубоко вздохнул: «И теперь, будучи владельцем Луны, что ты собираешься с ней делать?»

«Как то есть что? Разрабатывать ее, само собой».

«Балбес, молокосос, неуч! – взревел Оффболд. – Ты когда-нибудь читаешь газеты?»

«Конечно – когда у меня есть время».

«Так найди время и прочти хотя бы заголовки!» Экран погас.

«Мисс Форсайт?» – позвал Довер.

«Да, господин Спаргилл?»

«Покажите сегодняшний выпуск новостей, пожалуйста».

На экране появилась передовица. Довер Спаргилл прочел:

«НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ!

Стала возможной трансмутация элементов

Сегодня Фредерик Декстер, председатель «Фонда прикладных исследований», объявил об успешной разработке метода массового преобразования одних химических элементов в другие. Видные эксперты утверждают, что это изобретение повлечет за собой общественные перемены, сравнимые с Промышленной революцией.

Декстер выступил с историческим заявлением на пресс-конференции, состоявшейся сегодня утром: «Устройство функционирует на основе принципа автономной самодостаточности. Другими словами, если поддерживается внутренний баланс, предусмотренный современными представлениями о структуре атома, подача энергии извне не требуется. Имеет место процесс, эквивалентный реакции, возможной лишь при температуре, достигающей сотен миллионов градусов, но энергия, выделяющаяся в результате ядерного синтеза или ядерного деления, поглощается благодаря преобразованию как таковому, и устройство не нагревается выше комнатной температуры».

Декстер пояснил, что трансмутаторы будут изготовляться и распределяться «Фондом прикладных исследований». По его словам, производство начнется в ближайшее время, причем будут предлагаться устройства различных мощностей – от небольших бытовых приборов до огромных промышленных установок, позволяющих перерабатывать несколько тонн сырья в минуту.

Декстера попросили оценить технологические и экономические последствия этого открытия. «Я считаю, – сказал он, – что мы стоим на пороге нового Золотого Века. Платина будет не дороже железа; мы сможем утилизировать хвосты и шлак, накопившиеся в ходе устаревших процессов обогащения руд и очистки продукции, получая любое количество готовых материалов, не содержащих никаких нежелательных примесей. Таким образом, отпадает всякая необходимость в горной добыче…»

«Вы можете выключить экран, мисс Форсайт», – вежливо сказал Довер Скаргилл.

Он медленно подошел к метровому глобусу Луны и заставил его быстро вертеться – неровная, испещренная кратерами поверхность макета с шорохом проносилась под кончиками его пальцев. «153 миллиона квадратных километров, 175 миллиардов кубических километров…» – шептал он.

«Господин Спаргилл! – послышался голос секретарши. – Это снова господин Оффболд».

«Да-да, – сказал Довер, – соедините его».

На этот раз старый адвокат заставлял себя сдерживаться; только побагровевшая шея свидетельствовала о том, каких усилий это ему стоило. Он напряженно и тщательно выговаривал каждое слово: «Довер Спаргилл, я обязан поставить тебя в известность о текущем состоянии твоих дел. Прежде всего, компания „Лунные рудники“ больше ничего не стóит. Вообще ничего. Только что приобретенный тобой кооператив „Лунные минералы“ тоже полностью обесценился».

«Но… мне же принадлежит вся Луна!» – возразил Довер.

Глаза Оффболда сверкнули, губы язвительно покривились: «Ты мог бы с таким же успехом предъявить сертификат, подтверждающий твое право собственности на Магеллановы Облака – на твоем банковском счете не прибавится ни гроша».

Довер задумался – ситуация привела его в некоторое замешательство.

«Ты не смог бы продать Луну даже за десять долларов! – Оффболд повысил голос, но тут же стал говорить тише. – Нет, прошу прощения, беру свои слова назад. Несомненно, найдется какое-нибудь нищее студенческое братство шутников и проказников, которое предложит тебе десять или даже двадцать долларов за единственную в своем роде привилегию называться «Ассоциацией владельцев Луны». Если тебе предложат подобную сделку, рекомендую согласиться. Учитывая сегодняшнюю себестоимость спутника Земли, двадцатью долларами пренебрегать не следует. Вот таким образом. Из числа твоих активов можно исключить «Лунные рудники», кооператив «Лунные минералы» и принадлежавшую тебе ранее долю «Антарктических энергоресурсов». Перейдем к вопросу о 200 миллионах долларов наличными.

Твои оборотные средства – с учетом процентов и амортизации – составляют порядка 70 или 80 миллионов долларов. Я произвел приблизительные расчеты; они показывают, что, если ты продашь другое имущество и выплатишь долги, – адвокат сделал паузу, чтобы произвести достаточное впечатление, – в твоей собственности останутся «Южно-сахарское агентство по борьбе с насекомыми-вредителями» в Тимбукту и существенный земельный участок в Северной Аризоне; эти активы твой отец принял в качестве возмещения задолженностей, которые не могли быть взысканы никаким иным образом».

«Продайте их, – приказал Довер. – Продайте всё. Освободите меня от всех обязательств и переведите остаток на мой личный счет». Пытаясь придать голосу решительность, он прибавил: «Все получилось, по сути дела, именно так, как я планировал…»

«Не могу себе представить, в чем заключались твои намерения», – ледяным тоном заметил Оффболд.

Довер выдавил: «Ну, любой большой организации время от времени полезна встряска. Это приводит ее в чувство, если можно так выразиться…»

Старый адвокат потерял терпение и выразился без обиняков: «Вот тебя и встряхнули, Довер Спаргилл, как щенка за шкирку! Надеюсь, это приведет тебя в чувство».

* * *

Во время послеполуденной беседы за столиком на террасе Тиволи Роджер Ламбро спросил у мисс Деборы Фаулер: «Куда запропастился Довер Спаргилл? Кажется, я его сто лет не видел».

Мисс Фаулер рассеянно покачала головой: «Он выпал из жизни. Ходят слухи…» Она закрыла рот, не желая распространять неприятные сплетни.

Роджер Ламбро не отличался подобной деликатностью: «Какие слухи?»

Дебора покрутила в пальцах ножку бокала из-под мартини: «Ну… говорят, что после того, как Довер ударил лицом в грязь, он улетел на Луну и теперь там живет, – она подняла красивые глаза к небу – туда, где в вечернем небе висел бледный, как устрица, полумесяц. – Только представь себе, Роджер! Может быть, он и сейчас смотрит на нас оттуда…»

* * *

После ужина Торнтон Брэй спустился на мраморную площадку перед своей виллой на берегу Лаго-Маджоре с рюмкой арманьяка в одной руке и с сигарой «Rosa Panatela Suprema» в другой. Он развлекал группу деловых партнеров забавной историей, связанной с его коммерческими успехами:

«…Я мог бы проявить какое-то снисхождение, если бы этот самонадеянный молокосос не воображал, что способен провести меня на мякине. Меня, Торнтона Брэя! – Брэй тихо рассмеялся. – Он надеялся на грош пятаков купить. Что ж, я ему подыгрывал – в конце концов, бизнес есть бизнес. Он сам напросился, я ему всего лишь не мешал… Да, господа! Хотел бы я видеть выражение его лица, когда он понял, что сел в лужу со всего размаха!»

«Кстати о Луне, – заметил один из друзей Брэя. – Она прекрасно выглядит сегодня вечером. Не припомню даже, когда она казалась мне такой… как бы это выразиться… спокойной, жемчужной».

Торнтон Брэй поднял глаза к полной Луне: «Действительно, великолепный вид! Отсюда, конечно. Если бы вы работали на лунных рудниках, по возвращении на Землю у вас был бы другой взгляд на вещи. Чертова холодная пустыня – безжизненная, однообразная».

«Сегодня у Луны какой-то причудливый оттенок, вы не находите? – заметил другой гость. – Зеленоватый, голубоватый и розоватый одновременно…»

«Не фантазируй, Джонзи! – с шутливой укоризной возразил Брэй. – Сегодня ты закладывал за воротник чаще, чем следовало бы… Еще коктейль? Клянусь лунным светом, я тоже не откажусь!»

* * *

Корнелиус Армитедж, профессор астрономии в Университете Хейла, что-то раздраженно пробормотал себе под нос и протер окуляр телескопа кусочком шелка.

Неподалеку сидел его ассистент, занимавшийся подсчетом звезд на небольшом участке неба: «В чем дело, профессор?»

«Линза запотела – никуда не годится! Луна расплывается! – внимательно изучив окуляр, он подышал на него и снова почистил. – Ну вот, так будет лучше».

Профессор вернулся к наблюдениям.

Необычный звук снова привлек внимание ассистента. Профессор Армитедж резко выпрямился на табурете; положив очки на столик, он часто моргал и жмурился: «Я слишком много читаю. Нужно давать себе передышку».

«Пойдете домой?» – спросил ассистент.

Профессор Армитедж уныло кивнул: «Я слишком устал – помутнело в глазах».

* * *

Лейтенант Маклеод, проверявший работу курсантов Морского института, снисходительно покачал головой: «Руководствуясь твоими расчетами, мы проплыли бы километров пятьсот по суше. Скорее всего, ты забыл учесть атмосферное преломление».

Курсант Гласскамп возмущенно поджал губы. В любом случае ему дали бесполезное задание: в эпоху дальней радиолокации и автоматического пилотирования навигация по звездам почти не находила практического применения. Методы определения гринвичского времени по покрытию звезд Луной устарели на три столетия, и упражнение было не более чем занудным издевательством.

Лейтенант Маклеод не отрицал практической бесполезности таких занятий, но утверждал, что преодоление трудностей, связанных с применением устаревших методов навигации, позволяло уяснить основные концепции – такие, как часовой угол, склонение светил, прямое восхождение, локальное время и тому подобное – лучше, чем использование простых в обращении современных приборов.

Курсант Гласскамп сосредоточился на повторном решении задачи. Минут через двадцать он поднял голову: «Не могу найти никакой ошибки. Может быть, погрешность возникла при наблюдениях».

«Чепуха! – отозвался лейтенант. – Я сам визировал покрытие звезд». Тем не менее, Маклеод проверил расчеты Гласскампа – не раз и не два, а трижды – после чего, наконец, открыл морской альманах, рассчитал время покрытия и ошеломленно прикусил губу: «Двадцать две минуты? Не могу поверить! Ведь я попал в самую точку!»

«Может быть, вы не учли преломление света в лунной атмосфере?»

Лейтенант Маклеод взглянул на курсанта Гласскампа с нескрываемым сожалением: «Если бы у Луны была атмосфера, преломление было бы возможно. Но у Луны нет атмосферы… Хотя, если бы она существовала… – бормоча себе под нос, лейтенант прикинул в уме. – Луна перемещается на один градус в час, это тридцать угловых минут… Преломление в земной атмосфере составляет тысячу угловых секунд; если бы у Луны была атмосфера той же плотности, как на Земле, пришлось бы удвоить это значение, так как свет звезды проходил бы не через одну атмосферу, а через две… Две тысячи секунд. Ну, скажем, тысяча двести – это двадцать угловых минут. В таком случае отклонение составило бы сорок хронологических минут, что соответствует половине градуса в час. Судя по всему, – шутливо заключил лейтенант, – мы обнаружили, что у Луны есть атмосфера, в два раза менее плотная, чем на Земле».

* * *

Ленивый воскресный завтрак в усадьбе сэра Брэмптона Пасмора никоим образом не выходил за рамки заведенного распорядка. Сэр Брэмптон поглощал кусочки копченого лосося, перелистывая свой любимый научный журнал, тогда как леди Айрис просматривала газету «Таймс».

Через некоторое время леди Айрис с насмешливым удивлением воскликнула: «Смотри-ка! Здесь кое-что есть и для тебя, дорогой». Она прочла вслух: «Атмосфера на Луне: таинственные знамения».

«А! – отмахнулся сэр Брэмптон. – Таинственно только одно: почему „Таймс“ публикует сенсационную белиберду, достойную желтой прессы? Какой-нибудь американец их надоумил, как пить дать…»

Леди Айрис нахмурила тонкие брови: «Насколько я понимаю, они не шутят. Пишут, что вокруг Луны заметны метеорные следы».

«Смехотворно! – заявил сэр Брэмптон, возвращаясь к изучению научной статьи. – С тех пор, как на Луне разведали все месторождения полезных ископаемых, и десяти лет не прошло. Этим занимались, конечно, до изобретения трансмутатора. Тогда и речи не было о какой-либо лунной атмосфере – с какой стати она вдруг появилась бы сегодня?»

Леди Айрис с сомнением покачала головой: «Может быть, кто-нибудь создал атмосферу на Луне?»

«Это невозможно, дорогая», – пробормотал сэр Брэмптон.

«Не вижу, почему бы это было невозможно».

Сэр Брэмптон отложил журнал: «Не уверен, что ты разбираешься в вопросах такого рода, дорогая…»

Леди Айрис тут же задрала нос: «Если ты позволяешь себе предположить, что…»

«Нет-нет, ни в коем случае! – поспешил ее заверить сэр Брэмптон. – Я всего лишь имел в виду… Ну хорошо. Дело в том, что скорость молекулярного движения газов может превышать скорость покидания, характерную для небесного тела. На Луне сила притяжения недостаточна для того, чтобы она могла сохранить атмосферу – по меньшей мере на протяжении длительного срока. Молекулы газов движутся слишком быстро, возникает утечка атмосферы в космос. Водород улетучится сразу. Кислород и азот… можно предположить, что какое-то количество этих газов сохранится – возможно, несколько лет – но в конечном счете они тоже улетучатся. Так что, как видишь, создание атмосферы на Луне – практически нецелесообразная задача».

Леди Айрис упрямо постучала пальцем по газете: «А здесь говорится, что у Луны есть атмосфера. Если об этом сообщает „Таймс“, значит, так оно и есть! „Таймс“ никогда не ошибается. Почему никому не приходит в голову слетать на Луну и проверить?»

Сэр Брэмптон вздохнул: «Потому что Луна больше никого не интересует, дорогая. Нынче все только и говорят, что о марсианских руинах. Жить на Луне неудобно и опасно, там больше нет ничего нового, а теперь трансмутация удовлетворяет спрос на любые металлы и минералы, в связи с чем отпадает всякая необходимость посещать Луну… Кроме того, насколько мне известно, какой-то помешанный приобрел право собственности на всю поверхность Луны и никому не позволяет там появляться. Его владения охраняет особый космический патруль».

* * *

«Вот это да! – выдохнула прелестная Дебора Фаулер-Ламбро, обернувшись к своему супругу Роджеру. – Помнишь Довера Спаргилла? Только посмотри на это!»

Она передала Роджеру факсимильный выпуск новостей.

Роджер прочел: «Довер Спаргилл, владелец спутника Земли, объявил о том, что Луна скоро будет готова к заселению…»

* * *

Леди Айрис смерила сэра Брэмптона торжествующим взглядом: «Что я тебе говорила?» Сэр Брэмптон пригнулся, спрятавшись за «Отчетом Королевского астрофизического общества».

* * *

Торнтон Брэй расхаживал взад и вперед, заложив руки за спину: «Неужели… нет, конечно нет. И все же…» Довер Спаргилл был наивен, как овца, готовая сама идти на убой.

Брэй включил видеофон и позвонил своему адвокату: «Герман, вы помните тот день, когда мы сформировали лунный кооператив?»

«С тех пор прошло уже двадцать пять лет», – задумчиво ответил Герман Берч, высокий субъект с кожей лимонного оттенка и плосковерхой, как у ястреба, головой.

«Тогда к нам отказался присоединиться какой-то старый тупица. Он давно откинул копыта. Ему принадлежали несколько квадратных километров – в кратере Аристилл, если не ошибаюсь. Когда мы продали лунный кооператив Спаргиллу, этот участок не был предусмотрен сделкой. Я хотел бы знать, кому теперь принадлежит эта заявка».

Берч отвернулся, сказал несколько слов кому-то, кого не было видно на экране, после чего спросил у Брэя: «Что вы думаете о всех этих разговорах про атмосферу на Луне?»

Брэй выпятил губы: «Очковтирательство. Откуда бы там взялась атмосфера? Поверхность Луны всего лишь в тринадцать раз меньше площади Земли. Потребовались бы несчитанные миллиарды тонн газа».

«Спаргилл может пользоваться трансмутаторами».

«Даже если это так? Вы представляете себе масштабы необходимого производства? Луна большая. А самый мощный трансмутатор, насколько я знаю, позволяет перерабатывать примерно сто тонн сырья в минуту – сравнительно ничтожное количество».

«Может быть, он соорудил специальные установки».

«Где бы он взял необходимый капитал? Мне достоверно известно, что покупка лунного кооператива разорила его до нитки… Подождите-ка, я позвоню в „Фонд прикладных исследований“, наведу справки».

Он быстро набрал номер; на экране сразу же появилась осторожная круглая физиономия.

«Привет, Сэм».

Сэм Эбботт кивнул: «Что я могу для вас сделать, Брэй?»

«Я хотел бы получить кое-какую конфиденциальную информацию».

«Какую именно?»

«Продавал ли „Фонд прикладных исследований“ какие-нибудь трансмутаторы Доверу Спаргиллу?»

Лицо Эбботта расплылось в широкой ухмылке: «Могу сразу ответить на этот вопрос, Брэй: не продавал. Ни одного».

Брэй моргнул: «Чем же объясняются все эти слухи об атмосфере на Луне?»

Эбботт пожал плечами: «Объяснение слухов не входит в мои обязанности».

Раздраженно ворча, Брэй вернулся к разговору с Германом Берчем. Адвокат многозначительно кивнул: «Заявка предлагалась в продажу. Я только что зарегистрировал ее под вашим именем».

Брэй выпятил массивную челюсть: «Хорошо. Теперь у меня есть законное право посетить принадлежащий мне участок. Арендуйте для меня скоростную космическую яхту…»

* * *

Когда до Луны оставалось сто тридцать тысяч километров, прозвучал сигнал срочного вызова по радио. Пилот нажал кнопку приема. Послышался резкий голос: «Вы приближаетесь к частной территории».

Брэй наклонился к микрофону: «Я намерен посетить свой собственный рудник „Ниобе“ в кратере Аристилл. Если вы этому воспрепятствуете, я вызову космический патруль».

Голос не ответил. Судя по всему, кто-то лихорадочно проверял блок-диаграммы и правовые титулы. Прошло десять минут.

Послышался другой голос: «На борту подлетающей яхты! Кто приобрел заявку на участок „Ниобе“?»

«Я, Торнтон Брэй».

«О! Брэй… – тон голоса изменился. – Говорит Спаргилл. Почему вы сразу не назвали себя? Спускайтесь ко мне в базовый лагерь».

«Где он?» – осторожно спросил Брэй.

«В кратере Гесиод, на южном краю Моря Облаков, рядом с кратером Питат. Там, где были рудники Голденрода».

Лагерь в кратере Гесиод занимал заброшенную территорию типичной горнорудной базы: просторный пластиковый купол, заякоренный в скальной породе сетью кабелей, позволявшей также поддерживать достаточно высокое давление воздуха под куполом. Пилот посадил яхту; Брэй, уже в скафандре, спрыгнул на поверхность.

К нему приблизились трое; за стеклом шлема в первом из них Брэй узнал Довера Спаргилла.

Довер приветствовал его взмахом руки: «Как дела, Брэй? Рад, что вы нашли время нас навестить… Зачем, интересно, вам понадобился участок „Ниобе“?»

«Заявка предлагалась в продажу, я решил ее купить», – объяснил Брэй. Отвечая, он озирался по сторонам. Вечно черное лунное небо приобрело глубокий синевато-лиловый оттенок: «Судя по всему, на Земле не зря ходят слухи о лунной атмосфере».

Довер кивнул: «Само собой… Пройдем под купол, однако». Он провел Брэя по площадке, усыпанной измельченной пемзой. В полутора километрах от купола темнела высокая зубчатая стена кратера. В ее основании стены Брэй заметил вереницу черных кубических сооружений.

«Какое тут атмосферное давление, Спаргилл?»

«Уже примерно половина земного».

«Вы имеете в виду барометрическое давление? В миллиметрах ртутного столба?»

«О нет! Барометрические показания здесь неприменимы. 48 килопаскалей по пружинной шкале».

Брэй не удержался от вежливой усмешки: «Бесполезная трата огромных денег, Спаргилл!»

«Вы действительно так думаете? Очень жаль. Я надеялся, что вы сможете предложить что-нибудь новое… Смотрите! – Довер указал на полосу, окаймлявшую купол. – Герань. Растет под открытым небом на Луне. Вам и в голову не приходило, что вы когда-нибудь увидите что-нибудь подобное – не правда ли, Брэй?»

«Ммф! Но кому нужна эта герань? Монументальная расточительность! Эта атмосфера улетучивается по мере того, как вы ее создаете. Луна ее не удержит».

Спаргилл и Брэй зашли под купол; Довер закрыл выходной люк. Они сняли скафандры, и Спаргилл провел Брэя в главный салон, где сидели, читали, разговаривали, играли в карты и пили пиво больше десятка мужчин и женщин.

«У вас тут целая колония! – озадаченно заметил Брэй. – И все эти люди – добровольцы, работающие бесплатно?»

Довер сухо рассмеялся: «Конечно, нет… Базовый лагерь – лишь небольшая часть проекта. Наши установки работают практически на всех бывших рудниках… Не желаете ли кофе?»

Брэй отказался резковатым жестом: «Не могли бы вы объяснить – чтó именно вы планируете?»

Довер присел, откинувшись на спинку кресла: «Это долгая история, Брэй. Прежде всего – надеюсь, вы не затаили на меня обиду? Ведь я вас здорово обчистил, когда скупил лунный кооператив».

«Вы меня обчистили? – сдавленно отозвался Брэй. – Что ж, пусть будет так. Хотел бы знать, как у вас получился этот трюк». Он ткнул большим пальцем вверх, в направлении синевато-лилового неба.

«Все это не столь непрактично, как может показаться, – примирительным тоном произнес Довер Спаргилл. – Подумайте о будущем, Брэй! Вы можете себе представить, что здесь будет? Леса, пастбища, луга. Луна станет зеленым миром! Здесь вырастут деревья высотой полтораста метров! Мы уже начали заполнять кратеры водой. Луна, планета миллиона озер! Через пять лет атмосферное давление здесь повысится до девяти десятых земного, и мы сможем жить под открытым небом».

«Потери, убытки, расточительство! – нараспев возразил Брэй. – Вам никогда не удастся создать стабильную атмосферу».

Довер почесал в затылке: «Конечно, я могу ошибаться…»

«Не сомневаюсь, что вы ошибаетесь, – снисходительно отозвался Брэй. – Не хотел бы, чтобы вы опять сваляли дурака, Спаргилл. Учитывая наши давние добрососедские отношения, я готов…»

«Моя гипотеза, – прервал его Довер, – заключается в том, что скорость утечки атмосферы зависит от ее состава. Поэтому мы намерены вносить изменения, обеспечивая ее долгосрочную стабильность…»

«Разумеется, разумеется…»

«По сути дела, мы создаем особую атмосферу, существенно отличающуюся от земной».

Брэй заинтересовался – его ноздри расширились: «Каким образом?»

«Ну, прежде всего, азот заменяется ксеноном. Удельный вес ксенона – 4,5, тогда как у азота он равен единице. Кроме того, мы используем самые тяжелые изотопы кислорода, углерода и азота, а наша вода содержит дейтерий, а не обычный водород. Получается довольно-таки плотная атмосфера – идентичая земной в физиологическом отношении, но примерно в три с половиной раза плотнее. Таким образом, утечка паров и газов в космос сводится к минимуму – практически пренебрежимо мала».

Брэй сжал кулаки так, что хрустнули костяшки пальцев. Здесь что-то было не так!

Довер Спаргилл продолжал: «Если потребуется, мы сделаем атмосферу еще тяжелее – это очень просто. Достаточно заменить ксенон радоном».

«Радоном? О чем вы говорите? Излучение вас убьет!»

Довер с улыбкой покачал головой: «У радона много изотопов, и не все они опасно радиоактивны. На Земле естественный радон образуется, как правило, в результате распада радия, тория и актиния. Но недостаток радона – в том, что он слишком тяжелый. Порыв ветра в атмосфере, содержащей много радона, повалил бы человека с ног, как удар мешком, набитым опилками».

«Гм… любопытно!» – рассеянно заметил Брэй. Нужно было найти какой-нибудь способ исправить положение вещей, вызванное, как он теперь понимал, непростительной ошибкой, допущенной им самим, когда он позволил Спаргиллу завладеть Луной. Не всей Луной, однако. В качестве владельца небольшого участка лунной поверхности Брэй по меньшей мере мог что-нибудь посоветовать. Но рекомендации должны были быть обоснованными, в высшей степени убедительными!

Брэй осторожно прощупывал почву: «Но что вы собираетесь делать со всей этой недвижимостью? – Брэй лукаво подмигнул собеседнику. – Продать ее за астрономическую сумму?»

Довер пренебрежительно отмахнулся: «На моем месте беспринципный делец, разделив территорию Луны на участки и предлагая их в продажу по отдельности, мог бы во мгновение ока стать мультимиллиардером… Вы что-то сказали?»

«Нет-нет, – нервно сглотнув, отозвался Брэй. – Я просто прокашлялся».

«У меня другой взгляд на вещи. Я хочу, чтобы Луна стала цветущим садом на земной орбите – парком, перемежающимся жилыми районами. Конечно же, я не допущу на Луне никаких многоквартирных комплексов, никаких туристических отелей…»

«Вы пользуетесь трансмутаторами „Фонда“?»

«Разумеется. Разве существуют какие-нибудь другие?»

«Нет, ни о каких других я не слышал».

«Мы применяем особые гигантские установки, специально спроектированные с учетом наших целей. Две тысячи трансмутаторов уже работают. Мы размещаем трансмутатор под горой и загружаем породу бульдозерами в бункеры установки. Еженедельно вводятся в эксплуатацию два дополнительных блока. Подлежит преобразованию чудовищное количество сырья; ожидается, что проект завершится через пятнадцать лет. Таким образом, только для формирования атмосферы в среднем требуется переработка трех миллиардов тонн породы в сутки. До сих пор мы не отставали от графика».

Брэй поморщился и снова сжал кулаки. Отвечая на вопросительный взгляд Спаргилла, он выпалил: «Сэм Эбботт из „Фонда прикладных исследований“ – беспардонный лжец! – сказал мне, что фонд никогда не продавал вам никаких трансмутаторов».

«Это так и есть – мы их временно арендуем, причем бесплатно».

«Бесплатно?!»

Довер Спаргилл развел руками, тем самым показывая, что ему нечего скрывать: «У меня не было другого способа осуществить проект. Я затратил почти все свои средства, скупив недвижимость вашего кооператива. Но мой отец был одним из основателей „Фонда прикладных исследований“, и руководство фонда считало, что обязано мне помочь. В каком-то смысле мы с ними – деловые партнеры». Довер указал кивком на персонал, собравшийся в салоне: «У нас работают только сотрудники фонда. Фонд вкладывает в наш проект огромные прибыли от продажи трансмутаторов. Конечно же, доход от проекта позволит им возместить капиталовложения в десятикратном размере».

«Но, тем не менее, вы контролируете проект?»

«На всей территории Луны, кроме заявки „Ниобе“! – Довер весело рассмеялся. – Этот участок вам удалось выхватить у меня из-под носа. Я воображал себя владельцем всей Луны, а теперь боюсь, что… Нет, неважно».

Брэй прокашлялся: «Как вы правильно изволили заметить, мы с вами – единственные владельцы Луны. Мы могли бы сформировать нечто вроде руководящего совета, чтобы… скажем, совместно защищать наши интересы».

Довер, казалось, удивился: «Вы считаете, что такая формальность потребуется? В конце концов, заявка „Ниобе“…»

«Боюсь, что вынужден на этом настаивать», – многозначительно заметил Брэй.

Довер нахмурился: «Не думаю, что заботы об оставшейся у вас лунной недвижимости будут отнимать у вас много времени».

Брэй поднял брови: «Почему же?»

«Как вам сказать… – Довер Спаргилл колебался. – Вы еще не посещали свой участок?»

«Нет. Но мне известно, что его площадь составляет двадцать пять квадратных километров, и он находится на дне кратера Аристилл».

Довер поднялся на ноги: «Будет лучше всего, если мы туда полетим и взглянем на ваши владения».

Они покинули кратер Гесиод на небольшом самолете с короткими крыльями и направились на север вдоль окраины Моря Облаков.

«Здесь полно прекрасного базальта, – говорил Довер Спаргилл. – Через несколько лет эрозия превратит его в плодородную красную почву. Мы испытываем бактериальные методы ускорения процесса».

Под ними проплыл Центральный залив, впереди показалось восточное «побережье» Моря Паров. Дальше возвышались утесы Лунных Апеннин, а слева вдали простирался гигантский кратер Эратосфен.

Брэй вытянул шею: «Что там блестит? Неужели вода?»

«Вот именно, – усмехнулся Довер. – Озеро Эратосфен! Мы используем два кратера – Эратосфен и еще один – в качестве основных испарителей воды. Вода накапливается гораздо медленнее воздуха – Луна еще много лет будет засушливым миром».

«Я устрою у себя огромный туристический комплекс, – притворно-добродушным тоном заявил Брэй. – С парком аттракционов, большим казино и стадионом для собачьих бегов». Он запанибратски ткнул Спаргилла локтем: «Слава богу, на Луне не действуют пуританские законы. Как вы думаете, Довер?»

«Мы надеемся обходиться самоуправлением, – натянуто отозвался Довер Спаргилл, – руководствуясь здравым смыслом и хорошим вкусом».

«Конечно, – продолжал Брэй, – если бы у меня было больше лунной земли, мне не пришлось бы этим ограничиваться. Лично мне не нравится нынешнее положение вещей, но что поделаешь? У меня ничего не осталось, кроме заявки „Ниобе“. Надеюсь, этот участок радует глаз… Может быть, вы сделаете мне одолжение по старой памяти и позволите выкупить часть бывшего кооператива – скажем, за…»

Довер покачал головой: «Боюсь, что это невозможно».

Брэй сжал зубы: «В таком случае придется выжать из „Ниобе“ все до последней капли. Может быть, построю небоскреб. Сделаем Аристилл самой популярной достопримечательностью Луны. Своего рода лунным Латинским кварталом или Пиратским берегом».

«Звучит заманчиво».

Под ними тянулись к лиловому небу сияющие пики Лунных Апеннин. «Великолепный горный пейзаж! – заметил Довер Спаргилл. – Удивительно! Но подождите лет двадцать-тридцать, и вы увидите нечто на самом деле необычайное. Там, впереди, Гнилое Болото, а за ним – три кратера…»

«Архимед, Автолик и Аристилл, – отозвался Брэй. – Аристилл – будущий знаменитый туристический центр на Луне!»

«Озеро Аристилл», – рассеянно заметил Довер.

Брэй выпрямился на сиденье и замер. Блеск воды невозможно было принять за что-либо другое.

«Красивый кратер, – говорил Довер. – Из него получилось прекрасное озеро – насколько мне известно, глубиной три километра».

Самолет кружил над зеркально-голубой поверхностью. В центре озера возвышался небольшой остров.

Брэй обрел дар речи. «Вы хотите сказать, – негодующе воскликнул он, – что затопили мой участок, и теперь он под водой на глубине трех километров?»

Довер Спаргилл кивнул: «Взгляните туда… – он указал на каскад, струившийся с восточной стены кратера. – За этим потоком – шестьдесят трансмутаторов, производящих воду и ксенон. Я назову реку в вашу честь, если хотите. Река Брэя… Вас, конечно, не радует тот факт, что мы решили устроить первые озера в кратерах Эратосфен и Аристилл. Хорошо вас понимаю. Я не решался сообщить вам об этом в базовом лагере».

Брэй взревел: «Это недопустимо! Вы затопили мою недвижимость, вы…»

«Разумеется, мы не имели представления о том, что этот участок нам не принадлежит, – примирительно сказал Довер Спаргилл. – Если бы я знал, что вы намерены устроить здесь роскошный туристический комплекс, мне не пришло бы в голову превратить этот кратер в озеро».

«Я подам в суд! Потребую возмещения убытков!»

«Убытков? – Довер болезненно поморщился. – Но послушайте, ведь вы сами понимаете…»

Брэй яростно выпучил глаза: «Я могу доказать, что эта недвижимость стóит миллионы, что…»

«Простите… как давно вы вступили во владение заявкой „Ниобе“?»

Брэй внезапно обмяк: «Ну, фактически… Какая разница? Вы не можете отрицать…»

«Но это же очевидно, господин Брэй! Вы приобрели заявку на участок, уже находившийся под водой, – Довер Спаргилл почесал в затылке. – Надо полагать, вы – его правомочный владелец. Но я не могу себе представить, чтó вы могли бы с ним сделать, господин Брэй. Хотя, может быть, через некоторое время в озере можно будет разводить форель…»

САБОТАЖ НА СЕРНИСТОЙ ПЛАНЕТЕ

I

Начальника периферийного отдела №12 Службы межпланетного контроля Ноланда Бэннистера, человека импульсивного и несдержанного на язык, в космическом порту и по всему проспекту Фолджера считали беспардонным грубияном. Он не скрывал отвращения к административному крючкотворству и набрасывался на документацию с рычанием затравленного хищника. Небрежных работников он поносил в самых вульгарных выражениях. Обнаруживая более серьезные проступки, однако, он бледнел от ярости и мрачно молчал.

На долю Роберта Смита выпало несчастье допустить самый поразительный промах из всех, какие привлекали внимание Бэннистера на протяжении его продолжительной и разнообразной карьеры.

Как всегда, в четыре часа пополудни в пятницу Бэннистер сидел у себя в кабинете, проверяя работу, сделанную за неделю: утвержденные расписания отправления кораблей, отчеты о результатах инспекции грузов и разрешения на выгрузку, отчеты о задержании контрабанды, сообщения о выявлении пиратов и других подозреваемых в составе команд. В последнюю очередь он просматривал краткие сводки вахтенных журналов звездолетов, приземлившихся на прошлой неделе, в поисках сведений, имеющих какую-либо экономическую или научную ценность.

В конце одной из сводок он обнаружил следующее неофициальное примечание:

«Касательно КК „Мессерария“. Суперкарго, выдавший вахтенный журнал, был пьян, как сапожник. Поплелся за мной в управление, разглагольствуя о какой-то планете, населенной разумными существами (очевидный бред). Вытолкал его в шею. Смит».

Бэннистер изумленно моргнул и выпрямился в кресле. Вернувшись к первой странице судового журнала «Мессерарии», он снова наклонился к экрану, изучая текст с неослабевающим вниманием. Сводка мало отличалась от любой другой, хотя репутация капитана Сливы не внушала уверенности в отсутствии подлога. Бэннистер сверил состав команды «Мессерарии» с базой данных:

«Джек Фетч, помощник капитана. Некогда состоял в группировке «Фиолетовый луч». Освобожден из-под стражи в зале суда.

Эйб Макфи, старший стюард. Уличен в нарушениях нравственных норм, отказался от психиатрической коррекции.

Оуэн Фелпс, квартирмейстер. Опытный игрок, шулер.

Дон Лоуэлл, суперкарго. Уличен в хищении семейного имущества; брат отказался предъявлять ему обвинения».

«Ммф! Веселая компания!» – пробормотал Бэннистер. Проверив биографические данные остальных астронавтов на борту «Мессерарии» – старшего и младшего механиков, обтирщика и кока – он убедился в том, что прошлое каждого из них было в той или иной степени запятнано.

Бэннистер перечитал разухабистое примечание Смита, и гнев подступил к его горлу, как послевкусие дешевого виски. Что, если суперкарго, Дон Лоуэлл, спьяну выболтал правду? Бэннистер нажал кнопку на столе.

«Слушаю, господин Бэннистер».

«Кто такой, к чертовой матери, Смит? Какой-то „Смит“ прибавил дурацкое примечание к отчету – всего несколько строк. Откуда у нас какой-то, с позволения сказать, Смит?»

«Это Роберт Смит. Канцелярский работник, его наняли на прошлой неделе».

В голосе Бэннистера прозвенел металл: «Я хочу его видеть».

Минут пять Бэннистеру пришлось ждать, постукивая пальцами по столу. Затем дверь отодвинулась на несколько сантиметров и осталась в таком положении; в промежутке можно было заметить державшуюся за щеколду руку – владелец руки обменивался последними шутливыми замечаниями с секретаршей Бэннистера.

Бэннистер рявкнул: «Заходите!» Дверь отодвинулась полностью – перед раздраженным донельзя начальником предстал все еще ухмыляющийся молодой человек.

«Смит?» – с убийственной любезностью поинтересовался Бэннистер.

«Он самый, сэр».

«Вы догадываетесь, почему я вас вызвал?»

Смит поднял брови: «Не догадываюсь – если вы не имеете в виду предложение, которое я вчера представил заведующему канцелярией».

«Предложение? Ну-ну, – с кошачьей мягкостью произнес Бэннистер. – Когда вы поступили к нам на работу?»

«Примерно неделю тому назад. Я не жалуюсь – поймите меня правильно. Просто я считаю, что мою работу могла бы эффективнее выполнять машина».

«В чем заключаются ваши обязанности, Смит?»

«Ну, я составляю сводки отчетов, проверяя информацию с помощью центральной базы разведывательных данных, вношу поправки и дополнения. Если бы у нас была сканирующая машина, автоматически считывающая и корректирующая записи, у меня оставалось бы время для выполнения более существенных функций».

Прищурившись, Бэннистер внимательно изучал молодого человека: «Любопытно. В какую сумму, по-вашему, обошлась бы такая машина, Смит?»

Смит нахмурился: «Не могу точно сказать. Мне не приходилось заниматься такими расчетами. Надо полагать, в районе двадцати или тридцати тысяч».

«И кто стал бы обслуживать такую машину, кто стал бы кодировать исходные материалы?»

Смит улыбнулся – вопрос показался ему наивным: «Кибернетик, разумеется».

Бэннистер взглянул на потолок: «И сколько пришлось бы платить, хотел бы я знать, такому техническому специалисту?»

Смит тоже поднял глаза, прикидывая в уме: «Примерно пятьсот или шестьсот в месяц. Возможно, семьсот, если это действительно опытный специалист. А нам пригодился бы хороший специалист».

«И сколько мы платим вам за такую же работу?»

«Ну… триста».

«И какие выводы из этого можно сделать?»

Роберт Смит чистосердечно заявил: «Значит, управлению следовало бы платить мне семьсот долларов в месяц».

Бэннистер прокашлялся, но сумел сдержаться и продолжал тем же ласковым тоном: «Могу ли я обратить ваше внимание на примечание, выделенное на экране?»

«Да, конечно, – Смит перевел взгляд на экран, увидел три строчки текста и кивнул. – Хорошо помню этого субъекта. Он вел себя, как последняя свинья, нализался в зюзю. Я не пью, это разрушает мозг, – доверительно сообщил он. – Пьянство – ужасный порок».

Бэннистер любил опрокинуть стаканчик виски или кружку свежего пива. Он снова прокашлялся: «Что именно вам сказал этот человек?»

Смит уселся в самом удобном кресле кабинета и вытянул ноги: «Он очевидно страдал галлюцинациями, причем в форме застарелого бреда преследования. Заверял меня, что капитан и помощник капитана вознамерились его прикончить».

«Он упомянул о причине такой угрозы?»

Смит беззаботно рассмеялся: «Типичная паранойя! Человек распустился и опустился. Он утверждал, что „Мессерария“ приземлилась на неизвестной планете, населенной расой разумных существ. Суперкарго составил подробное описание этих существ в своем дневнике – но, по его словам, капитан разорвал и выбросил его дневник, после чего удалил соответствующие записи из вахтенного журнала».

Бэннистер многозначительно кивнул: «И почему же капитан это сделал?»

«Суперкарго упомянул о чем-то… – Смит снова нахмурился. – Кажется, о каких-то драгоценных камнях. Чепуха, по сути дела, – молодой человек усмехнулся. – Он мог бы по меньшей мере придумать что-нибудь поинтереснее и рассказать о чудесном методе добычи энергии из воздуха, о райских садах, где разгуливают обнаженные красавицы, или о ясновидящих драконах. Нет, у него хватило воображения только на драгоценные камни».

Бэннистер кивнул: «Значит, он был пьян?»

«В стельку».

«И сошел с ума вдобавок?»

«Господин Бэннистер, я вам все рассказал, как на духу. Судите сами».

Ярость и презрение, охватившие Бэннистера, уже не могли найти выход в обыденных ругательствах. Он произнес звенящим голосом: «Смит, вы – достопримечательный человек!»

Смит взглянул на него с удивлением: «Неужели? Благодарю вас».

«Музейный экспонат! У вас башка набита гнилыми опилками!»

Смит ошеломленно уставился на начальника.

«Мы изучаем глубокий космос уже сто пятьдесят лет, – продолжал нараспев Бэннистер. – Мы находили горячие планеты и холодные планеты, большие и маленькие. Мы находили мертвые планеты и планеты, кишащие жизнью – насекомыми, рыбой, ящерицами, динозаврами и всякой заразной всячиной, которую можно рассмотреть только под микроскопом. Но мы никогда – никогда, Смит! – не получали никаких сообщений о существовании других разумных существ или цивилизованных рас».

Смит кивнул: «Именно поэтому я сразу понял, что мне рассказывают байки».

«Бестолочь! Невероятный идиот! – взорвался Бэннистер. – Вы прогнали свидетеля, видевшего своими глазами инопланетную цивилизацию, а теперь сидите и самодовольно ухмыляетесь, как свинья в куче навоза! У вас есть совесть? Вы не сгораете от стыда, когда получаете заработную плату?»

«Как вам сказать… – робко возразил Смит. – На мой взгляд, в данном случае вы хватаетесь за соломинку. Как только суперкарго протянул мне судовой журнал, я понял, с каким человеком имею дело. Я неплохо разбираюсь в людях, господин Бэннистер – и, как правило, могу предсказать, чего от них следует ожидать».

«А! – отозвался Бэннистер. – В таком случае, надо полагать, вы можете предсказать, чтó я сделаю через несколько секунд?»

Смит встревожился: «Вы намерены меня уволить?»

«Совершенно верно. Вы уволены».

«Я же сказал, что неплохо разбираюсь в людях!» – дрожащим голосом выдавил Смит.

* * *

«Еще не все потеряно!» – думал Смит, понуро шагая по проспекту Фолджера в направлении космопорта. Если он приведет суперкарго в кабинет начальника, Бэннистер сам не поверит болтовне полоумного пьяницы. После чего, несомненно, его, Смита, снова примут на работу, принесут ему глубокие извинения, повысят в должности, увеличат оклад…

Смит вернулся к действительности. Вдоль проспекта тянулись древние фронтоны пятиэтажных деревянных домов, выкрашенных в грязно-бурый цвет. На уровне мостовой размещались салуны, кафе и закусочные, изредка перемежавшиеся магазинами, предлагавшими дешевую одежду, подержанные вещи, оружие, космические сувениры, медицинские препараты и средства профилактики инопланетных заболеваний. Верхние этажи были заняты третьеразрядными гостиницами и складами, хотя время от времени здесь попадались и бордели категории 12B.

Несмотря на убогую запущенность, проспект Фолджера отличался неким сумасбродным очарованием и разнообразием запахов: затхлыми ароматами складов, душком застоявшегося пива из таверн, вонью мусора, скопившегося в канавах, благоуханием эссенций из парфюмерных лавок.

Вереницы деревянных домов кончались там, где на берегу реки Ивэн раскинулся огромный выжженный овал космопорта. На дальнем краю поля стояли три космических корабля; носовую обшивку ближайшего украшала серебристая надпись: «Мессерария».

Смит пробежался трусцой по посадочному полю, огибая бесформенные лужи застывшего крапчатого зеленого стекла, запечатленные в грунте дюзами звездолетов, и взобрался по лестнице на борт «Мессерарии».

На ступеньке трапа сидел и читал газету квартирмейстер – пепельно-бледный маленький субъект, не больше полутора метров ростом, тощий, как цапля. Отложив газету, он спросил: «Да, сударь, что вам угодно? Если вы пришли по поводу неоплаченных счетов, вам следует обратиться к капитану или суперкарго, но в данный момент их на корабле нет».

Смит небрежно кивнул: «А где можно найти вашего суперкарго?»

«Он может быть где угодно. На вашем месте я заглянул бы в „Труциал“, это в переулке Рафферти, поблизости от проспекта Фолджера».

«Обязательно туда загляну, – пообещал Смит. – Эхм… вы были на борту в последнем рейсе?»

Квартирмейстер с подозрением прищурился: «Даже если был, что с того?»

«Я спрашиваю просто из любопытства, – поспешил оправдаться Смит. – Слышал, что вам удалось выгодно отовариться».

«Рейс как рейс. Жратва, впрочем, отвратительная».

«Могу ли я поинтересоваться, на каких планетах вы побывали?»

«А зачем вам это знать?»

«Опять же, мне просто любопытно».

«Идите подальше с вашим любопытством!»

Смит спустился по лестнице и стал возвращаться по посадочному полю. Его остановил голос квартирмейстера, выглянувшего из шлюзовой камеры: «Не суйтесь со своим любопытством к капитану Сливе. Он человек сильный и драчливый. Советую по доброте душевной – побеспокойтесь о своем здоровье!»

II

Смит направился обратно по проспекту Фолджера в поисках переулка Рафферти. Боковые улочки ответвлялись через каждые двадцать шагов. Смит прошел метров тридцать и остановился, беспомощно озираясь по сторонам.

Рядом стоял, прислонившись к стене, толстяк в удивительном зеленом костюме в белую полоску; толстяк задумчиво наблюдал за Смитом. Приблизившись к нему, Смит вежливо навел справки.

«Переулок Рафферти? Прямо у вас за спиной, молодой человек», – отозвался толстяк.

Смит обернулся и заметил табличку с названием улицы; метрах в тридцати дальше по переулку светилась зеленая неоновая вывеска, изображавшая контуры птицы. Надо полагать, это и был «Труциал».

Тем временем Смит не мог не заметить, что толстяк изучал его с необычно пристальным вниманием.

«Ты редко бываешь в этих местах, дружище?»

Смит прокашлялся: «Как вам сказать? И да, и нет».

«Будь осторожен. Здесь попадаются прохвосты, всегда готовые поживиться за счет первого встречного, – незнакомец положил на плечо Смита мягкую ладонь. – Пойдем, провожу тебя до „Труциала“. Выпьем – и, может быть, я смогу дать тебе полезный совет».

Смит решил, что толстяк мог послужить чем-то вроде камуфляжа; в обществе местного завсегдатая он сам выглядел бы не так заметно. Смит кивнул: «Ладно. Но должен вас предупредить – я не пью».

«Надо же! – удивился толстяк. – Чего только не бывает! Скажи-ка, – он слегка подтолкнул Смита локтем, – ты, случайно, не прочь отправиться в путешествие, посмотреть на новые места? Похоже на то, что ты – счетовод или бухгалтер. А мне как раз известна подходящая вакансия – ты мог бы потихоньку устроиться без всяких формальностей».

Смит задумался. Такой поворот событий был чреват множеством последствий. Жизнь в космосе никак нельзя было назвать легкой, причем ему пришлось бы забыть о суперкарго «Мессерарии». Смит представил себе далекие миры, причудливые ландшафты, обнаженную красоту звезд в их естественной среде… «Я хотел бы получить дополнительные сведения, – осторожно ответил он. – Никогда еще не рассматривал всерьез такую возможность».

Толстяк кивнул и распахнул дверь трактира «Труциал». Внутри Смит задержался, чтобы глаза привыкли к полутьме; толстяк взял его под локоть и провел к столу, где уже сидели три человека.

Спутник Смита обратился к среднему из троих – низколобому верзиле с копной растрепанных жестких волос и большим расплющенным носом; из ноздрей этого органа торчали уродливые пучки щетины, навощенные их обладателем наподобие усов. От верзилы исходил странный прогорклый запашок, напомнивший Смиту о загоне для медведей в мемориальном зоопарке Хейта.

«К вашим услугам, шкипер! – толстяк с собачьей угодливостью склонился над столом. – Этот парень говорит, что умеет хорошо считать и не прочь отправиться в полет».

Верзила смерил проницательными глазками аккуратный габардиновый костюм Смита: «Новобранец, значит? Ты когда-нибудь бывал в космосе?»

«Нет, но…»

«Какая разница? Мне нужен человек, умеющий считать, выполнять команды и держать язык за зубами. А мне достался проклятый болван, который не умеет ни того, ни другого, ни третьего».

Смит взглянул на сидевшего слева субъекта, – именно его, судя по кивку головы, имел в виду капитан. Субъект помрачнел и наполовину отвернулся от Смита – тот самый пьяница-суперкарго, который плелся, спотыкаясь, за Смитом в канцелярию Службы межпланетного контроля.

Смит сосредоточил внимание на капитане: «Надо полагать, вы – капитан Слива».

«Он самый. Ты уже познакомился с Чахлым, нашим стюардом, – капитан указал на толстяка в странном костюме. – Здесь у нас Джек Фетч, мой помощник, а тут, – капитан ткнул большим пальцем в сторону суперкарго, – тут у нас Пропойца».

Суперкарго возмущенно выпрямился на стуле: «Моя фамилия – Лоуэлл».

«Заткнись! – взревел Слива. – Если я говорю – Пропойца, значит, так тебя и зовут!»

Смит подумал, что провести целый год в сварной стальной трубе космического корабля в обществе капитана Сливы и его команды было бы затруднительно. Он уже успел выставить диагноз присутствующим: капитан страдал манией величия, Джек Фетч, с костлявой продолговатой физиономией, по всей видимости был садомазохистом, а подхалим-стюард не внушал никакого доверия. Даже в нереальной обстановке переулка Рафферти команда «Мессерарии» выглядела, как шайка в высшей степени сомнительных личностей. Капитан Слива и его торчащие из носа усы. Чахлый и его зеленый костюм в белую полоску. Пропойца Лоуэлл, распространявший бредовые фантазии о разумной расе на далекой планете. Распознал ли он в Смите служащего Службы межпланетного контроля? Смит не мог не заметить, что Лоуэлл приглядывался к нему горящими черными глазами, нахмурив морщинистый бледный лоб.

Смит поспешил обратиться к капитану: «Как называется ваш звездолет?»

«Мой собственный корабль – „Мессерария“, – капитан Слива холодно рассматривал новичка. – Тебе он известен?»

«Никогда о нем не слышал».

«Неплохой корабль, – заверил его Слива. – Удобные каюты, добротная жратва». Капитан лукаво подмигнул; при этом его мохнатая бровь почти коснулась щеки: «Если все пойдет хорошо, по возвращении ты сможешь получить кое-какие премиальные».

«Все это звучит заманчиво, – отозвался Смит. – Я хотел бы подумать о вашем предложении». Покосившись в сторону Лоуэлла, он спросил: «А как же… ваш суперкарго? Он больше с вами не полетит?»

«Нет, – ответил Слива, – не полетит».

«Я тут призадумался, – хрипло, с присвистом произнес Лоуэлл – так, будто его глотка была выстлана сухой корой. – И мне пришло в голову философское наблюдение, своего рода окончательный вывод: в этой жизни нет ничего лучше отменной выпивки. Что скажете, капитан?»

«Скажу, что ты придерживался этого принципа слишком часто и старательно – он сведет тебя в могилу прежде, чем ты успеешь состариться».

«Ба! Нет ничего лучше отменной выпивки – за исключением, пожалуй, одного из искристых кристаллов, спрятанных в вашем глубоком кармане».

Капитан размахнулся и огрел пьяницу дюжей ладонью; при этом раздался неприятный звук то ли пощечины, то ли глухого удара. По подбородку суперкарго побежала струйка крови. Тот расплылся в беззубой ухмылке: «Зубов больше не осталось, шкипер! Драться-то вы горазды…»

Смит простодушно спросил: «А какие у вас кристаллы? Я интересуюсь инопланетными минералами».

Глаза Сливы вспыхнули: «Если хочешь работать на борту моего корабля, сынок, перво-наперво научись не задавать лишних вопросов. Не докапывайся до истины, проворно выполняй команды – и все будет в порядке».

«Истина в вине! – заявил Лоуэлл. – А теперь я смешаю вам такой коктейль, какого никто никогда не пробовал в подлунном мире. Совсем как наш последний рейс – а, капитан? – Пропойца успел отшатнуться прежде, чем Слива смог его ударить. – Ну что же вы! Нехорошо бить больного человека. Эй, Боско! – суперкарго повернулся к бармену. – Иди-ка сюда!»

«У тебя самого ноги есть».

Лоуэлл проковылял к бару и вернулся с подносом, уставленным бутылками и мензурками.

«Смотрите внимательно! – сказал Лоуэлл, наклонился и заглянул в глаза Смита. – Смотри хорошенько. Это важно».

Смит тревожно поежился, покосившись на капитана Сливу; тот откинулся на спинку стула, наблюдая за махинациями Лоуэлла, как кошка, завороженная шуршащим кусочком бумаги.

Лоуэлл приподнял бутыль и помахал ею в воздухе: «Это шведская водка – добротный, достойный всяческого уважения напиток. Другой водки у Боско нет. На самом деле нужна польская водка. Мы притворимся, что это польская водка. По рецепту требуются двадцать шесть с половиной миллилитров польской водки. Прекрасно – пока что поставим ее в сторонку. А теперь – аперитив „Спритц“. Заливаем полбутылки в мензурку. Отливаем – извольте заметить, отливаем! – десять миллилитров. Странно, не правда ли? – суперкарго снова заглянул в глаза Смиту. – Нет? Ладно».

Капитан Слива снисходительно усмехнулся: «Пропойца решил состряпать „Источник молодости“».

«Хлебнешь этого пойла – и забываешь про старость», – заметил Джек Фетч.

Лоуэлл игнорировал критику: «Кроме того, тут у нас ликер „Делюкс“. Или просто „Люкс“, так тоже сойдет. Я не говорю по-европейски». Пропойца резким движением оторвал с бутылки часть этикетки так, чтобы на ней остались только буквы «люкс».

«Лоуэлл спятил и бормочет какой-то бред», – подумал Смит; капитан Слива подмигнул ему, тем самым подтверждая диагноз. Если бы только Бэннистер видел, что происходило за этим столом!

Тем временем Лоуэлл прохрипел: «Это важно. Я – больной человек, долго не проживу. Пусть мои знания меня переживут. Так что: ликер „Люкс“ – девяносто четыре миллилитра. – Пропойца глубоко вздохнул, его плечи опустились. – Основа готова. Остались добавки». Он выложил на стол апельсин, лимон, три черных оливки и одну зеленую.

Толстяк-стюард по прозвищу «Чахлый» внезапно наклонился к большому мясистому уху капитана Сливы и что-то прошептал. Локти Сливы приподнялись; одним движением он смахнул на пол поднос, бутылки и мензурки. Треск и звон разбитого стекла заставили замолчать всех посетителей «Труциала» – наступила тишина.

Лоуэлл устало ухмылялся, глядя на капитана Сливу: «Кто из нас спятил?» Он кашлянул. Слива рванулся к нему, замахнувшись кулаком. Охваченный неожиданным приступом жалости, Смит привстал и оттолкнул Сливу, заставив его сесть: «Во имя всего святого, капитан, полегче! Он же на ладан дышит!»

Бармен Боско подметал осколки: «Кто заплатит за добротный ликер и за стаканы? За три бутылки – водки, вина и ликера – с вас двадцать долларов, и еще пять за мензурки».

«Пусть Лоуэлл платит, – сказал Слива, мрачно поглядывая из-под полуопущенных век. – Он заказывал выпивку».

Смит резко произнес: «Бутылки с водкой и ликером не разбились – вы их сразу подобрали и унесли. А мензуркам красная цена доллар. Вот вам два с половиной доллара за вино и доллар за стаканы, – он всучил деньги бармену. – И больше вы не получите. Если вас это не устраивает…» Смит прервался – он почувствовал зловещий, будто обжигающий кожу взгляд капитана Сливы.

Боско огрызнулся: «Вот еще умник нашелся!» Но он взял деньги и, бормоча себе под нос, вернулся за стойку бара.

Слива заметил: «Ты слишком много себе позволяешь! Ты меня толкнул – не могу сказать, что мне это понравилось». Капитан вдруг вскочил на ноги, словно подброшенный пружиной. Его кулак описал дугу и нанес сокрушительный удар.

Смиту пришлось отбежать на несколько шагов; чтобы не упасть, он облокотился о стойку бара. У него помутнело в глазах, в голове возникло странное щемящее ощущение. Сквозь шум в ушах донеслись взволнованные, радостные слова помощника капитана: «Молокосос еще не сдался, шкипер!» Как отраженное эхом, оскорбление повторялось в памяти: «Молокосос… молокосос…»

Смит прорвался сквозь кошмар бешеным вихрем тумаков и пинков – казалось, напряжение постепенно разряжалось. Откуда-то издалека слышался глухой стук ударов, но самым ярким впечатлением было огромное распухшее лицо капитана Сливы со смехотворными усиками, торчащими из ноздрей – маленькие глаза капитана стали большими и выпучились, рот то открывался, то закрывался, как будто Слива что-то жевал.

Руки и ноги Смита продолжали лихорадочно работать; он чувствовал толчки и растяжения мышц, дыхание обжигало гортань, костяшки пальцев болели. Он видел, как капитан Слива неуклюже пошатнулся, запнулся за стул и растянулся на полу. Из кармана Сливы выкатился зеленый шар.

Смит тупо уставился на упавшего капитана. Тот приподнялся и сел на полу, неподвижно глядя в глаза Смиту; его мохнатые брови сомкнулись.

Зеленый шар искрился и сверкал. Подчинившись внезапному порыву, Смит подхватил его, повернулся, выбежал из трактира и со всех ног помчался по переулку Рафферти. На углу проспекта Фолджера он услышал за спиной торопливый топот и оглянулся.

Пригнувшись и слегка виляя из стороны в сторону, как хорек, впереди бежал Джек Фетч. Хрипло кричащий капитан Слива отстал от него.

Смит завернул за угол и сразу остановился.

Джек Фетч выскочил из-за угла. Смит изо всех сил ударил его в свинцово-серое мрачное лицо – оглушенный, Фетч отшатнулся и чуть не упал в канаву. Смит тут же повернулся и побежал по проспекту Фолджера.

Из мостовой торчала мачта с висящим на поперечной балке воздушным такси. Смит вскочил на площадку подъемника; включился цепной привод – площадка стала перемещаться вверх по прозрачной трубе. Обернувшись, Смит заметил монументальную фигуру капитана Сливы, бежавшего по проспекту тяжелыми размашистыми шагами, как ожившая сумасшедшая статуя.

Смит вскочил в такси и выдохнул: «В управление Службы межпланетного контроля!»

* * *

Бэннистер сидел и вертел в пальцах изумрудный шар, завороженный изящными, похожими на снежинки блестками – одна за другой они возникали, разгорались, расширялись, изменялись и растворялись в глубине камня: «Никогда не видел ничего подобного. Надо показать эту штуку минералогу. Или… – Бэннистер пригляделся к кристаллу повнимательнее, – может быть, это скорее заинтересует биологов».

Смит, присевший на стул, наклонился вперед: «Но что теперь? Вы не думаете, что нужно вызвать патруль и задержать капитана Сливу?»

Бэннистер бросил на Смита неприязненный взгляд: «В данный момент он сам уже, наверное, явился в отделение патруля и заполняет формы, чтобы предъявить вам обвинение в хищении драгоценности. Нельзя сказать, что вы предусмотрительно вели себя в сложившейся ситуации, – он снова сосредоточился на зеленом шаре. – Я уже поручил двум агентам следить за Сливой. Кто знает, чтó он теперь придумает?»

Прожужжал сигнал вызова; Бэннистер наклонился и нажал кнопку на столе: «Да?»

«Докладывает сержант Берт. Мы подобрали Лоуэлла – суперкарго – на проезде Ченолма. Он аратинизирован. Лицо пожелтело, глаза вылезли из орбит, язык вывалился. Его отправили в больницу, но, боюсь, для него уже ничего нельзя сделать».

Бэннистер тихо выругался: «Чертовы мерзавцы! Как насчет Сливы?»

«Он пропал».

Бэннистер мрачно кивнул: «Продолжайте поиски». Выключив видеофон, он некоторое время сидел без движения, после чего глубоко вздохнул: «Вот таким образом. Лоуэллу конец. Он больше ничего никому не расскажет, живой или мертвый».

«В трактире он неплохо соображал», – с сомнением произнес Смит.

«Это было час тому назад. Суперкарго отравили инъекцией аратина, его мозг кипит, как котелок с горячей кашей». Бэннистер откинулся на спинку кресла и задумчиво взглянул на Смита.

Смит беспокойно поежился.

Бэннистер сказал: «Кажется, у меня есть для вас поручение. Если вы его выполните, можете рассчитывать на повышение».

Смит нахмурился: «Не уверен, что…»

«Вы – добросовестный сотрудник Службы межпланетного контроля?»

«Я был сотрудником Службы, но сегодня утром вы меня уволили».

Бэннистер нетерпеливо отмахнулся: «Что было, то прошло – забудьте об этом. Вы снова у нас работаете. Надеюсь, вы понимаете, что имеет место беспрецедентный шанс существования другой разумной расы? Понимаете, насколько важно подтвердить или опровергнуть эту гипотезу?»

Смит кивнул: «Разумеется».

«От сотрудника Службы межпланетного контроля требуются находчивость и отвага, не так ли?»

«Совершенно верно».

Бэннистер ударил кулаком по столу: «Если такая раса существует, мы не можем позволить какому-то Сливе восстановить ее против человечества или заразить ее земными болезнями. Если такая раса существует, мы обязаны ее найти. И этими поисками займетесь вы, Смит!»

Смит моргнул.

«Вот как я себе это представляю, – продолжал Бэннистер. – Если эту планету можно выгодно грабить, Слива туда отправится, как только приготовится к отлету. Оказавшись в космосе и включив гиперпространственный двигатель, он исчезнет. Мы не сможем его выследить. Если, конечно, на борту его корабля не будет нашего человека. У вас есть возможность втереться в его команду. Он вас уже практически нанял. Вы вернете ему кристалл, извинитесь за то, что с перепугу его украли, и скажете, что вы не прочь сами поживиться такими драгоценностями».

Смит сгорбился на стуле: «Слива здорово на меня разозлился. Вы считаете, что он меня простит?»

«Если вы вернете ему изумруд – почему нет?»

«Но он может…» – Смит замолчал, пытаясь представить себе состояние ума капитана Сливы и его дальнейшие поступки.

«Он может – что?»

«Как вам сказать… Вы думаете, что, оказавшись лицом к лицу со мной на борту своего звездолета, он не воспользуется таким положением вещей и не начнет меня избивать?»

«Почему бы он стал вас избивать?»

«Я повалил его на пол в трактире».

«Тем самым вы только заслужили его уважение».

«А мне не сделают инъекцию аратина, как бедняге Лоуэллу?»

«Какая польза от человека, отравленного аратином? Ему нужен новый суперкарго и счетовод».

Смит неуверенно закусил губу.

«Вы получите от меня пакет с хиолоном, – с напускным добродушием настаивал Бэннистер. – Как только корабль вылетит в космос, добавьте хиолон в систему подачи топлива. Корабль будет оставлять за собой светящийся хвост, и мы сможем следовать за вами на безопасном расстоянии».

Смит все еще не решался брать на себя такой риск. Начальник разглядывал его из-под полуопущенных век. Резко повернувшись к видеофону, Бэннистер нарушил тишину: «Кодж! Приготовьте удостоверение сержанта Роберта Смита…». Покосившись на молодого человека, Бэннистер что-то прикинул в уме – терять было нечего: «Нет, пусть это будет удостоверение лейтенанта Роберта Смита из отряда специального назначения».

Смит откинулся на спинку стула. Лейтенант спецназа Роберт Смит! Он почувствовал во рту вкус этих слов. Бэннистер, наблюдавший за ним исподтишка, поднялся на ноги и поманил Смита за собой: «Пойдемте, лейтенант! Отвезу вас на взлетное поле».

Они пролетели над озером Мод, обогнули гору Дэвидсон, стали снижаться над районом Грэймонта и пристроились к веренице аэротакси высоко над крышами выкрашенных в грязно-бурый цвет старых домов проспекта Фолджера.

Внизу показался космопорт. Блестящие черные корпуса кораблей застыли на взлетном поле, как гигантские мертвые жуки.

Смит протянул руку: «Где-то здесь „Мессерария“. Хотя подождите-ка… – он почесал в затылке и нахмурился, озираясь по сторонам. – Она была рядом с новым стеклянным куполом…»

«Рядом с новым стеклянным куполом? – напряженно переспросил Бэннистер. – Что ж, лейтенант Смит… – Бэннистер многозначительно подчеркнул слово „лейтенант“, – похоже на то, что птичка улетела из клетки».

Смит глубоко вздохнул: «Может быть, это даже к лучшему. Я с самого начала считал, что вы предложили слишком рискованный план. Но я способен выполнять другую работу…»

III

Когда они возвращались в управление, Смит указал на посадочную площадку террасы над площадью Сент-Эндрюс: «Видите синюю эмблему в зеленой рамке? Это „Клуб чудаков“, я недавно в него вступил. Вы не откажетесь со мной закусить, чтобы отпраздновать такое событие?»

Бэннистер ответил непонимающим взглядом: «Отпраздновать? Какое событие?»

«Мое продвижение по службе».

«А! – Бэннистер угрюмо усмехнулся. – Ваше продвижение! Как же, как же!»

Они приземлились, и уже через несколько секунд метрдотель Дедюм провел их к свободному столику.

«Что-нибудь выпьете перед обедом?» – Смит подозвал официанта.

Бэннистер неохотно расслабился: «Неплохая идея».

«Я сам не пью, – напомнил Смит. – Спиртное наносит ущерб интеллекту. Но, конечно же, я нисколько не возражаю против того, чтобы вы доставили себе такое удовольствие».

«Как это любезно с вашей стороны! – сухо отозвался Бэннистер и с безразличным любопытством смерил Смита взглядом с ног до головы.

«В чем дело, что-нибудь не так?» – забеспокоился Смит.

«Да нет, все в порядке. Я знаю женщину, которой становится плохо при виде перьев».

Смит не сумел проследить последовательность мыслей начальника, но, покосившись на Бэннистера, не мог не заметить некоторое отсутствие теплоты в его позе и манерах. Неужели Бэннистеру было неприятно находиться в обществе такого обходительного собеседника? Личное предубеждение могло бы воспрепятствовать дальнейшей карьере Смита, каковы бы ни были его способности и прилежание…

«Позвольте заказать для вас необычный напиток, – радушно предложил Смит. – Уверен, что вы еще никогда такой не пробовали».

Бэннистер поморщился: «Что-нибудь вроде верблюжьего молока? Нет уж, я обойдусь стаканчиком виски».

«Как вам угодно, – уступил Смит. – Мне рекомендовал этот коктейль суперкарго „Мессерарии“. Он продемонстрировал способ его приготовления и настаивал на том, что ингредиенты следует отмерять с исключительной точностью. По его словам, это чрезвычайно важно. Я даже записал рецепт: водка – причем именно польская водка – аперитив „Спритц“, ликер…»

«Как вы сказали? – встрепенулся Бэннистер. – Лоуэлл продиктовал вам рецепт коктейля?»

Смит вытащил из кармана потертый скомканный листок: «Польская водка – двадцать шесть с половиной миллилитров. Аперитив „Спритц“ – полбутылки минус десять миллилитров. Ликер „Люкс“ – девяносто четыре миллилитра. Апельсин, лимон и четыре оливки».

Напряженно выпрямившись, Бэннистер спросил: «Почему вы не упомянули об этом раньше?»

Смит беззаботно махнул рукой: «Всего лишь очередной способ отравиться алкоголем».

В голосе Бэннистера снова появилась металлическая нотка: «Может быть, Лоуэлл хотел вам что-то сообщить – так, чтобы другие его не поняли?»

Смит задумался. «Могу сказать только одно, – неохотно признался он. – Капитан Слива полез в драку как раз после этого».

«Что именно происходило? Постарайтесь вспомнить все до малейших деталей».

Смит рассказал о том, что случилось в трактире – настолько подробно, насколько мог.

Бэннистер нахмурился, просматривая рецепт коктейля: «Конечно, он вас узнал – и пытался сообщить вам, как найти планету, открытую капитаном Сливой. Апельсин и лимон, судя по всему, символизируют двойную звезду, а три зеленых оливки и одна черная свидетельствуют о том, что искомая планета занимает четвертую орбиту».

«А цифры должны соответствовать позиционным координатам двойной звезды!»

Бэннистер коротко кивнул: «По всей видимости».

Смит взволновался: «Допустим, первое число – расстояние по оси X. Двадцать шесть с половиной световых лет в направлении Полярной звезды. Вторая цифра… ага, отрицательное число! Минус десять световых лет по оси равноденствия – другими словами, примерно десять световых лет в направлении Денеболы. Третья цифра, по оси солнцестояния – девяносто четыре световых года в направлении Бетельгейзе. Если рассчитать триангуляцию… – он вынул карандаш и листок бумаги. – Корень квадратный суммы квадратов двадцати шести с половиной, десяти и девяносто четырех. Приблизительно сто. – Примерное направление… – Смит задумался и пожевал карандаш. – Вероятно, к Проциону. Не слишком далеко. Сто световых лет в направлении Проциона».

Бэннистер нетерпеливо махнул рукой: «Дайте мне подумать».

Смит оскорбленно выпрямился. Подали обед; они ели, почти не говоря ни слова.

Когда принесли кофе, Бэннистер со вздохом откинулся на спинку стула: «Что ж – возможно, все это сумасбродная затея. Но я готов рискнуть головой и потребовать, чтобы нам предоставили крейсер».

«То есть мне пора закончить все дела и собираться?» – осторожно предположил Смит.

«В этом нет необходимости, – отозвался Бэннистер. – Вам не придется путешествовать дальше подвального архива».

«Господин Бэннистер, но такое решение вряд ли целесообразно…»

«Целесообразно оно или нет, – прорычал Бэннистер, – я не могу рисковать еще одним провалом!» Он поднялся на ноги: «А теперь мне пора на работу. Спасибо за обед».

Смит проводил глазами широкую спину начальника и заказал еще кофе.

Поразмышляв несколько минут, он встал, подошел к видеофону и позвонил Гарри Коджу в управление Службы межпланетного контроля. На экране появилась румяная физиономия Коджа.

«Гарри! – сказал Смит. – Ты уже приготовил для меня удостоверение лейтенанта?»

Кодж раздраженно кивнул: «Можно подумать, что ты приходишься Бэннистеру родственником».

Смит проигнорировал инсинуацию: «Будь так добр, пришли мне его по пневмопочте. Я в „Клубе чудаков“ на площади Сент-Эндрюс».

Он направился в управление клуба, и уже через несколько секунд в почтовый лоток со стуком выпал небольшой цилиндр.

Смит прикрепил значок лейтенанта спецназа с внутренней стороны лацкана пиджака, засунул в кошелек пластиковое удостоверение, заказал такси и полетел в регистрационное бюро космопорта.

Предъявив новое удостоверение секретарше в приемной, он сказал: «Принесите мне карточку космического судна „Мессерария“».

«Одну минуту, – девушка подошла к архивному шкафу, выдвинула ящик и пару раз пролистала карточки. – Странно!»

«В чем дело?»

«Их карточки нет. Может быть… – она прошла в другой конец приемной и просмотрела небольшую пачку розовых и голубых листков. – Вот она! Сменился владелец».

«Дайте-ка взглянуть», – Смита снова охватило волнение.

Он торопливо проверил записи: «Судно построено двадцать лет тому назад. Первоначальные владельцы – „Вакуум-транспорт“. Судно приобрели Р. Слива и Чатнос Видна. Новый владелец – „Герметик лайн“… Так-так!»

«Что-нибудь неправильно, лейтенант? „Герметик лайн“ – добропорядочная фирма…»

«Нет-нет, – поспешно отозвался Смит. – Все в порядке».

Он отвернулся и задумался. Было бы приятно и полезно притащить на допрос к Бэннистеру озлобленного, но присмиревшего верзилу-капитана. По-видимому, Слива не вылетел в космос на «Мессерарии».

Смит покинул взлетное поле, поднявшись по эстакаде на проспект Фолджера. До переулка Рафферти оставалось несколько шагов. «Вряд ли, – думал Смит, – Слива все еще будет заседать в трактире после утренних событий». Тем не менее, расследование нужно было с чего-то начать.

Нащупав значок лейтенанта спецназа под лацканом, он зашел в «Труциал».

Суматоха, замешательство! Впоследствии Смит так и не смог восстановить в памяти последовательность событий – в голове у него все смешалось.

Он помнил, как с шумом отодвинулись стулья, помнил бычий рев капитана Сливы, огромное злобное лицо, оскалившиеся желтые лошадиные зубы. Кто-то схватил его за ноги под коленями; он упал, ударившись головой так, что на глаза навернулись слезы; кто-то с размаху пнул его в живот.

Действительность улетучилась, как изображение, поднявшееся по экрану и оставившее за собой темную пустоту. Свет, движение, цвета – все переместилось за пределы восприятия, все исчезло.

* * *

Физиономия капитана Сливы – большая, как дом – заслонила небо. На капитане был залихватски сдвинутый набекрень черный бархатный берет; его растущие из ноздрей усики были мастерски закручены и напомажены. Он наклонился так близко, что Смит различал трещинки и пятнышки на коже капитана, жилистые складки вокруг рта, щетину на выпяченном квадратном подбородке.

Маленькие глаза проницательно впились в лицо Смита: «Ты еще жив, приятель? Тебе повезло. Ну, говори: куда ты дел мою маленькую безделушку? – капитан схватил подбородок Смита большим и указательным пальцами. – Эй! Где мой изумруд?»

Смит почувствовал странную легкость прикосновения двух пальцев и сосредоточил взгляд на чем-то блестящем, зажатом другими пальцами капитана – на металлическом лезвии. Испуганный, Смит попытался привстать, но его удержал туго затянутый на поясе ремень.

Капитан Слива уперся тяжелыми ступнями в стену – его туша, вопреки всякой логике, выпрямилась параллельно полу.

«Мы в космосе! – вскрикнул Смит. – Меня похитили!»

Слива расплылся в чудовищной медвежьей ухмылке: «Когда-то таких, как ты, называли „матросами поневоле“. Ты даже не представляешь себе, парень, как тебе повезло. Я мог бы раздавить тебя, как вшу, но решил пораскинуть мозгами. Ты – шпик из Службы контроля, но мне нужен человек, умеющий заполнять документацию, а ты попался под руку. Как раз вовремя. Получается, что я убил двух зайцев одним ударом. Трех зайцев, по сути дела, – Слива стал загибать пальцы. – Я заполучил добросовестного работника. Потому что отлынивать ты у меня не посмеешь. Я избавился от ищейки из Службы контроля, захватив тебя с собой – теперь они потеряли мой след. Кроме того, я смогу упражняться, поколачивая тебя время от времени – это полезно для здоровья. Так что, как я уже сказал, ты вовремя подвернулся».

«Но у вас нет корабля! – воскликнул Смит. – Вы его продали…»

«Старую добрую „Мессерарию“ я продал, так оно и есть, – Слива беззвучно рассмеялся, распахнув красновато-бурую пасть. – А теперь ты на борту „Пса“. Он гораздо меньше, но лучше послужит нашим целям. Ладно, ты уже и так слишком долго валяешься без дела: пора за работу, мы дармоедов не держим!»

«Я не просил вас брать меня с собой», – проворчал Смит.

Слива поджал губы и огрел Смита кулаком по щеке. Смит почувствовал, как во рту что-то треснуло, и живо представил себе беззубую ухмылку Лоуэлла. Он молча присел, пристально глядя на капитана.

Слива задумчиво усмехнулся: «Знаю, знаю, о чем ты думаешь! Ты думаешь, что рано или поздно у тебя будет шанс застать меня врасплох и отомстить. Что ж, попробуй. Мне пытались перейти дорогу люди поумнее и посильнее тебя – меня это только развлечет. А теперь, парень, давай-ка вставай! И не забывай, что мне трудно угодить. Смотри, чтобы у меня в ведомостях все было учтено до последнего гроша! Никаких погрешностей я не потерплю».

Смит молча отстегнул ремень, прижимавший его к полу. «Крейсер, реквизированный Бэннистером, несомненно догонит звездолет Сливы», – думал он. Но в случае перестрелки он вполне мог погибнуть вместе с «Псом». Тем временем… Угрожающий жест Сливы прервал его размышления.

«Ты что, заснул?» – прорычал верзила.

Смит попытался встать, но вместо этого взлетел и стал неуклюже барахтаться в воздухе.

Громогласный хохот Сливы почти нестерпимо оскорбил его. Закусив губу, Смит взялся за стойку и сумел повернуться лицом к капитану: «Чего вы от меня хотите?»

«Ступай в носовой отсек, в штурманскую рубку. Прежде всего приведи в порядок навигационные карты и загрузи их в проектор. В следующий раз, когда я нажму кнопку, чтобы просмотреть карту сектора, не хочу, чтобы проектор показывал черт-те что в пятидесяти парсеках от маршрута. Это важно. Когда я говорю „важно“, не мешкай! Пошел в носовой отсек, быстро!»

Хватаясь за стойки, Смит направился к рубке. Насколько он понимал, «Пес» представлял собой нечто вроде разведочного космического катера – небольшого, маневренного, не требовавшего дорогостоящего обслуживания и позволявшего быстро совершать посадку. Такие корабли были популярны среди «охотников за планетами», промышлявших в глубоком космосе. Тем не менее, ни скорость «Пса», ни отчаянные маневры капитана Сливы не помогли бы ему освободиться от магнитной хватки патрульного крейсера. Оказавшись в передней части корабля, Смит не преминул заглянуть в носовой иллюминатор, чтобы найти Процион – к этой звезде, по его мнению, должен был держать курс капитан Слива.

Но Проциона в поле зрения не было. Звездное небо выглядело скорее как область космоса к северу от сектора Скорпиона – Смит узнал созвездие Змееносца, находившееся в направлении, прямо противоположном Проциону. Удивленно уставившись в иллюминатор, Смит ничего не понимал. Возникла какая-то ужасная ошибка! «Куда мы летим?» – пробормотал он.

«Не твое дело, шпик! – рявкнул у него за спиной Слива. – Ступай в рубку! И благодари судьбу за мою доброту».

Смит пробрался в штурманскую рубку и стал уныло сортировать навигационные карты. «Я умер, – думал он, – и очутился в аду». У него перед глазами были серая панель с черными переключателями, ряды индикаторов и циферблатов, сетчатый микрофон. Смит сосредоточился. Радио! Система дальней связи с наружной антенной, состоящей из параллельных перекладин на мачте. Она позволяла посылать осмысленные сообщения, закодированные мощными импульсами, пронзавшими пространство.

Как далеко они были от Земли? Не дальше, чем на расстоянии пары световых недель – слух Смита улавливал тихое гудение двигателей: «Пес» все еще набирал скорость.

Смит выглянул в коридор. Слива стоял у выхода капитанского мостика и орал на кого-то в двигательном отсеке.

Смит повернул дрожащими руками несколько циферблатных дисков, направив антенну перпендикулярно продольной оси корабля, и нажал на переключатель. Сгорая от нетерпения, Смит ждал – схемы системы связи должны были прогреться, чтобы можно было передать сигнал максимальной мощности; при этом он прислушивался к тому, как капитан Слива поносил последними словами механиков в двигательном отсеке.

Настроив передатчик на стандартную частоту космической связи, Смит снова проверил направленность антенны и убедился в том, что она повернулась к корме. Сообщение должны были принять на Земле – сотни мониторов регистрировали все, что передавалось на этой частоте.

Пора!

Он произнес в микрофон: «SOS! Внимание, служба межпланетного контроля! SOS! Говорит лейтенант Роберт Смит на борту космического корабля „Пес“ капитана Сливы. SOS! К сведению Бэннистера, начальника двенадцатого периферийного отдела Службы межпланетного контроля! Говорит лейтенант Смит. Меня похитили».

Тем временем Смит заметил, что Слива перестал кричать; со стороны капитанского мостика послышались тяжелые шаги. Смит в отчаянии наклонился к микрофону – такой шанс мог больше не представиться. Передатчик включен, максимальная мощность! «SOS! Говорит лейтенант Роберт Смит из Службы межпланетного контроля. Меня похитили, я на борту космического корабля капитана Сливы, направляющегося к Ро Змееносца!» Выход из штурманской рубки загородила огромная тень. «Меня похитили, я на борту корабля Сливы, мы летим к Ро Змееносца. Говорит Роберт Смит…» Продолжать было бессмысленно – Смит обернулся.

В дверном проеме рубки стоял Слива: «Доносишь, на меня, а?»

«Сообщение передано, – сказал Смит, пытаясь придать бодрость дрожащему голосу. – Теперь вам не уйти от погони, Слива. Для вас лучше всего развернуться и сдаться властям».

«Боже мой, какой ты у нас паинька! – издевательски сюсюкающим тоном произнес Слива. – Моя тетушка Нелли расплакалась бы. Давай, жалуйся, доноси, сколько влезет!»

Продолжая краем глаза следить за Сливой, внезапно встревоженный Смит снова пригнулся к микрофону: «Говорит лейтенант Роберт Смит на борту „Пса“, космического корабля капитана Сливы, направляющегося к Ро Змееносца…»

Слива спокойно шагнул вперед. Его ладонь огрела Смита по лицу, как говяжья печень, шлепнувшаяся на мясницкую колоду.

Скорчившись на полу в углу, Смит смотрел на Сливу, стоявшего в любимой позе – расставив ноги и заложив руки за спину.

«Проклятый безмозглый шпик!» – рявкнул Слива.

«Если вы меня убьете, вам будет только хуже, когда вас поймают», – пролепетал Смит.

«Кто меня поймает? Как меня поймают? А? Расскажи, как ты себе это представляешь!»

Смит медленно поднялся на ноги и устало ответил: «Я трижды передал сообщение. Не сомневаюсь, что его заметят».

Слива кивнул: «Ты его передал – прямо на Землю. Конечно, мониторы его зарегистрируют. Учитывая скорость, с которой мы покидаем Землю, однако, частоту твоих радиосигналов можно будет подсчитывать на пальцах. Для того, чтобы радиосвязь работала, нужно, чтобы корабль был неподвижен по отношению к Земле».

Смит в замешательстве смотрел на циферблаты и переключатели. Действительно, никто не смог бы разобрать сообщение, переданное с корабля, улетающего с субсветовой скоростью.

«А теперь принимайся за работу! – грубо приказал Слива. – И если я снова замечу, что ты балуешься с оборудованием, тебе не поздоровится».

IV

Возникало впечатление, что «Пес» висел в центре бесконечного пространства, а Галактика проплывала мимо в океане прозрачного темного сиропа; звезды блестели, как искорки светящихся микроорганизмов в толще морской воды – затерянные, одинокие искорки.

Неподвижными оставались два объекта: бледная звезда за кормой и желто-оранжевое свечение впереди, постепенно превращавшееся в двойную звезду. Дни проходили за днями. Смит бродил по кораблю, стараясь держаться как можно незаметнее, и с ужасом ожидал ежедневной взбучки, которую капитан Слива устраивал ему в грузовом трюме под видом оздоровительной гимнастики.

Перед такими схватками и Смит, и Слива надевали башмаки с магнитными подошвами и тяжелые перчатки; «упражнение» заканчивалось только тогда, когда Слива выдыхался – или когда Смит полностью терял способность соображать и больше не мог развлекать капитана.

Со временем Смит начинал лучше понимать применяемую Сливой тактику кулачного боя: тот наступал размашистыми прыжками, самонадеянно выпрямившись и непрерывно молотя кулаками. Волей-неволей Смит учился элементарным приемам защиты, но в каком-то смысле приобретение этих навыков могло ему только повредить. Чем проворнее он отражал выпады, чем успешнее он уклонялся и отскакивал, тем злее становился капитан Слива – и Смит не мог не понимать, что в конечном счете все это могло привести только к одному результату: если он не станет неуязвимым кулачным бойцом, Слива рано или поздно убьет его одним ужасным ударом.

Для того, чтобы найти выход из тупика, Смит осторожно переходил в нападение, набрасываясь на Сливу, как только безудержные взмахи огромных рук заставляли капитана слегка терять равновесие. Этот прием оказался полезным: Слива не успевал попадать по голове противника, в то время как Смит подскакивал почти вплотную и колотил капитана в нос и в глаза, в связи с чем капитан уже не так часто настаивал на «упражнениях». В то же время ненависть капитана к Смиту достигла уровня одержимости.

Последние несколько схваток приобрели поистине пугающий характер: глаза капитана наливались кровью, он с ревом бросался вперед, как разъяренный бык, бешено и беспорядочно размахивая кулаками, в любой момент грозившими переломать Смиту кости. Смит отчетливо сознавал, что полумеры были хуже отсутствия всякой защиты – либо ему предстояло стать беспомощной боксерской грушей из плоти, которую Слива мог с наслаждением избивать, либо он должен был нанести капитану серьезный ущерб, достаточный для того, чтобы отпугнуть его. Исключительно опасная ситуация!

Заключительный бой продолжался полчаса. И Смит, и Слива обливались кровью и пóтом. Ноздри Сливы раздулись, как у загнанного борова, массивный подбородок безвольно отвис. Пользуясь возможностью, Смит изо всех сил нанес диагональный удар снизу вверх по болтающейся челюсти. Послышался щелчок – что-то подалось под кулаком Смита – и Слива, пошатываясь, отступил на пару шагов, схватившись за лицо. Смит стоял, пытаясь отдышаться; он почти не сомневался в том, что Слива схватится за оружие.

Капитан бросился наружу из трюма, а Смит, полный тревожных предчувствий, добрался до отведенной ему каморки.

* * *

Капитан Слива явился в кают-компанию с перевязанной челюстью и фиолетовыми, вспухшими губами. Встретившись глазами со Смитом, он угрожающе, мрачно кивнул.

После обеда Смит работал в штурманской рубке, рассчитывая потребление топлива в зависимости от пройденного расстояния. Слива завалился в рубку и встал почти вплотную к Смиту. Смит обернулся, глядя в волосатое лицо.

«Надо же, какой подлый подонок мне попался!» – сказал Слива.

Смит заметил, что капитан поигрывал ножом с двадцатисантиметровым лезвием, и тихо ответил: «Любого можно довести до отчаяния».

«Ты меня в чем-то обвиняешь, молокосос?»

«Понимайте мои слова, как хотите».

«Ты ходишь по тонкому льду!»

Смит пожал плечами: «Не вижу, каким образом вежливость могла бы мне помочь. Я не ожидал, что на борту вашего корабля меня будут холить и лелеять».

Это замечание, судя по всему, немного остудило Сливу; капитан медленно опустил нож: «Ты сам напросился, когда решил изображать из себя юного героя из Службы контроля!»

«У меня другой взгляд на вещи. Кто-то должен принимать окончательные решения. В данном случая высшая инстанция – Служба межпланетного контроля. Вам же будет лучше, если вы вернетесь на Землю и без утайки отчитаетесь о найденной планете – где бы она ни была».

«И потеряю большие деньги? Какое мне дело до Службы контроля? Чем они мне помогли, чтó они для меня сделали?»

Смит присел на край стола; у него возникло странное ощущение – как будто он говорил на непонятном собеседнику иностранном языке: «У вас нет никакого сочувствия к другим?»

Слива грубо расхохотался: «Другие никогда не лезли из кожи вон, чтобы проявить ко мне сочувствие. И даже если бы я кому-то сочувствовал, какое это имеет значение там, где до ближайшего населенного пункта сто двадцать пять световых лет – на планете, населенной мохнатыми желтыми зверушками?»

«Вы действительно хотите знать, какое это имеет значение?»

«Давай, рассказывай!»

Смит собрался с мыслями: «Хорошо. Прежде всего, людям известна лишь малая толика того, что можно узнать о Вселенной – до сих пор мы сосредоточивались только на том, что согласуется с нашим образом мыслей. Если мы найдем другую цивилизованную расу, мы сможем познакомиться с совершенно неизвестными нам научными дисциплинами».

Слива грязно выругался: «Мы и так уже слишком много знаем. Лишние знания только засоряют мозги. В любом случае, в системе Ро Змееносца нет ничего нового».

«Может быть и так. А может быть и нет. Но если там живет цивилизованная раса, первым человеком, вступившим с ней в контакт, должен быть надлежащий специалист».

«И где тогда будет моя прибыль? Мне пришлось вытерпеть много бед и невзгод прежде, чем я нашел эту планету. Чем только я не занимался, на что только я не соглашался – и тут мне впервые выпал такой шанс! Органические изумруды с планеты Ро – новинка, невидаль! За них на Земле дадут хорошие деньги. Я отниму у лохматых колобков их побрякушки и привезу их на Землю. И наживу большое состояние. А если бы планету Ро открыли ученые, они никогда мне об этом не рассказали бы. Почему я должен для них стараться? У тебя в голове все поставлено с ног на голову, парень».

«Если это разумные существа, возможно, теперь они остерегутся иметь с вами дело. Отбирать у них драгоценности может быть опасно».

Капитан Слива откинул голову назад и поморщился от боли – давала о себе знать сломанная челюсть: «Ерунда! На планете Ро мы в такой же безопасности, как на койках у себя в каютах. Почему? Очень просто. Тамошние лохматые колобки – слепые, глухонемые. Суетятся кругом с изумрудами на макушках так, будто предлагают их на бархатных подушечках. Один взмах ножом – и колобок откидывает копыта, а кристалл катится по земле».

Отвернувшись от нервно закусившего губу Смита, капитан Слива шлепнул ножом плашмя по штурманскому столу и вышел.

* * *

«Пес» дрейфовал в пространстве, приближаясь к большому оранжевому светилу; из-за него выглядывал едва заметный краешек второго, маленького желтого солнца. Неподалеку блестели желтые искорки планет – одна, две, три, четыре.

Смит стоял у иллюминатора и разглядывал четвертую планету – поменьше Земли, с маслянисто-желтой атмосферой и очевидно засушливой поверхностью.

С капитанского мостика доносились голоса Сливы и Джека Фетча; они спорили о том, где следовало приземлиться. Помощник капитана рекомендовал осторожность: «Поставьте себя на их место. Лучше вести себя так, будто мы на Земле».

«Какого дьявола, Фетч? Это не Земля, а планета Ро Змееносца».

«Верно, но подумайте еще раз. Несколько месяцев тому назад туземцы заметили, что их убивали и грабили. Даже если у них черепашьи мозги, они примут какие-то оборонительные меры. Предположим, мы приземлимся неподалеку от большого города. Они могут выйти толпой и окружить корабль. И у нас ничего не выйдет».

Слива с отвращением сплюнул: «Пустая болтовня! Мохнатые твари живут во сне. Если они даже подойдут к кораблю – что с того? Пощупают его и подумают, что это какая-то новая скала. Они даже не знают, что на них светит солнце – и не подозревают о существовании других звезд. Как говорит наш умник-суперкарго, у них другое мировоззрение».

«Верно. Но они могут понять, что мы вернулись – благодаря какому-то другому способу восприятия. И тогда вся эта затея нам дорого обойдется. Зачем рисковать? Приземлимся посреди небольшой пустыни, а потом обчистим их крепости на шлюпке, одну за другой».

«Все это слишком сложно, – ворчал Слива. – Люди могут заблудиться в пустыне, шлюпка может сломаться».

Капитан и его помощник достигли компромисса: «Пес» должен был приземлиться в пустынной местности, но как можно ближе к жилищам туземцев – достаточно близко, чтобы звездолет можно было использовать в качестве операционной базы.

Вокруг корабля клубилась маслянистая желтая атмосфера. Джек Фетч сидел за пультом управления, а Слива стоял, расставив ноги и глядя в окуляр телескопа. «Потише! – приказал он Фетчу. – Мы слишком низко. Поверни слегка на север, я вижу целое скопление больших крепостей. А теперь – вниз! Посади „Пса“ на этой песчаной гряде, на краю пустыни».

Смит, стоявший у иллюминатора штурманской рубки, заметил вереницу больших желтоватых кубических сооружений. В каждом блестела какая-то жидкость – возможно, это были своего рода резервуары.

Сооружения скрылись за пологим холмом; корабль приземлился. Тотчас же со скрежетом открылся выходной люк. Капитан Слива в тяжелом скафандре деловито направился куда-то за пределы поля зрения.

Колени Смита дрожали – ноги успели отвыкнуть от силы притяжения. Он присоединился к Фетчу на капитанском мостике. Тот покосился на Смита и отвернулся.

Смит спросил: «Куда пошел Слива?»

«Посмотреть вокруг, оценить обстановку. Мы взлетим при первых признаках опасности».

Смит вглядывался в дымчато-желтое небо: «Из чего тут состоит атмосфера?»

«Сероводород, двуокись серы, трехокись серы, кислород, галогенные кислоты, следовые количества инертных газов».

«Боже мой! – пробормотал Смит. – Здесь невозможно дышать!»

Джек Фетч кивнул: «В последнем рейсе эта атмосфера проела дырки в наших скафандрах – поэтому нам и пришлось срочно уносить ноги. На этот раз мы запаслись специальными скафандрами».

«А что в этих квадратных резервуарах за холмом?»

«Там живут местные лохматые колобки».

На гребне холма появилась неуклюже шагающая фигура Сливы.

«Смотри! – Фетч протянул руку. – Вот и колобок появился! Слива его еще не заметил».

Взглянув туда, куда указывал Фетч, Смит увидел на склоне холма существо горчичного цвета, высотой чуть больше метра, толщиной чуть больше полуметра – нечто вроде помеси бочкообразного кактуса и морского ежа, с торчащими во все стороны гибкими усиками; усики непрерывно извивались, вытягивались, щупали.

«Слепой, глухой и немой! – Джек Фетч оскалился, как лиса. – А вот и Слива. Похоже на то, что он решил сразу взяться за дело. Никогда не упустит возможность поживиться, наш капитан!»

Слива задержался, повернулся и стал осторожно спускаться к коричневато-желтому туземцу.

Смит наклонился к иллюминатору, как зритель, захваченный драматическим представлением. «Слепые, глухие и немые!» – повторил Фетч. Слива бросился вперед – в мутном воздухе сверкнул нож. «Все равно, что отнять конфетку у ребенка!» – заметил Фетч. Слива торжествующе поднял руку с мерцающим зеленым шаром в перчатке скафандра; хрупкое тело туземца упало и стало бесформенным.

«Отвратительный убийца!» – прошептал себе под нос Смит. Заметив язвительный взгляд Фетча, он замер и придержал язык.

Слива зашел в шлюзовую камеру. Послышалось шипение душа: скафандр капитана промывался сначала раствором карбоната натрия, потом водой. Открылся внутренний люк – Слива с топотом поднялся к капитанскому мостику.

«Что может быть лучше? – самодовольно, с удовольствием объявил капитан. – Прямо за холмом – шесть больших крепостей. Мы быстро их обчистим и смоемся».

Смит снова что-то пробормотал; Слива обернулся и смерил его взглядом с головы до ног. Фетч издевательски произнес: «Суперкарго не убежден в том, что мы хорошо себя ведем».

«Даже так? – капитан непонимающе уставился на Смита. – Опять взялся за свое?»

«Убийство есть убийство», – проворчал Смит.

Слива сверлил его глазами, похожими на черные блестящие четки: «Я уже подумываю о еще одном убийстве!»

Смит безрассудно повысил голос: «Из-за вас всех нас убьют!»

Слива встрепенулся и шагнул вперед: «Проклятый нытик, беду накаркаешь…»

«Подождите-ка шкипер! – вмешался Джек Фетч. – Пусть скажет то, что хочет сказать – а мы послушаем».

«Представьте себя на месте туземцев! – торопливо выпалил Смит. – Они ничего не видят, ничего не слышат. Они не понимают, чтó их убивает. Вообразите подобную ситуацию на Земле – нечто невидимое убивает мужчин и женщин». Смит сделал паузу, после чего яростно спросил: «Стали бы люди сидеть, сложа руки, и покорно умирать? Не сосредоточили бы они все свои мыслительные способности на том, чтобы защищаться от убийц и наказать их?»

Лицо Сливы застыло, как деревянное. Он покручивал кончик растущего из ноздри уса.

«Вам неизвестны умственные способности этих существ, – продолжал Смит. – Вполне может быть, что они умнее нас. Тот факт, что вам легко их убивать, еще ничего не доказывает. Если бы на Земле появилось невидимое чудовище, сначала люди были бы так же беспомощны, как эти несчастные твари. Но только поначалу. А затем люди стали бы устраивать ловушки и западни. И рано или поздно поймали бы одного или двух незваных гостей – и расправились бы с ними по-свойски».

Слива хрипло расхохотался: «Ты нашел себе занятие, молокосос! Надевай скафандр!»

Смит напряженно выпрямился: «Зачем?»

«Не твое дело, зачем! – Слива выхватил из-за пояса нож. – Надевай скафандр, или я тебя без скафандра вытолкну наружу!»

Смит медленно направился к стенному шкафу.

«Может быть, ты прав. Может быть, ты ошибаешься, – сказал Слива. – Если ты ошибаешься, мы уж как-нибудь найдем тебе другое занятие. А если ты прав – разрази меня гром! – капитан хрипло рассмеялся. – Значит, ты сумеешь-таки принести какую-то пользу».

«А! – сообразил Смит. – Вы решили использовать меня, как подставную мишень».

«Как приманку. Как идущего впереди по минному полю».

Смит открыл шкаф и надел скафандр. Вспомнив об оружии, он нащупал то место на поясе, где должна была висеть кобура. Ее не было.

Джек Фетч, тощий и скользкий, как угорь, уже надевал другой скафандр. Стюард «Чахлый» и механики из двигательного отсека тоже готовились к выходу. Квартирмейстер занял свое любимое место на ступеньке трапа.

Слива подал знак: «Наружу!»

Смит зашел в шлюзовую камеру вместе с помощником капитана. Уже через несколько секунд они спустились на поверхность четвертой планеты Ро Змееносца – желтовато-коричневую спекшуюся глину, местами усыпанную кусочками черного щебня и маленькими желтыми чешуйками, напоминавшими обрезки сырной корки. Сгустки атмосферных паров крутились, как пыльные вихри.

Так Смит впервые прикоснулся к грунту чужой планеты. Некоторое время он стоял, обозревая горизонт. Странность этого мира подавляла, как тяжкое бремя. Все вокруг было желтым – желтым всевозможных оттенков, от кремового до маслянисто-черного. Справа и слева, сверху и снизу: всюду, сколько видел глаз, все было желтым – за исключением многоцветных скафандров.

В наушниках прохрипел голос Сливы: «Вверх по склону, врассыпную! Заметите колобка – режьте его! Слухи о нашем прибытии не должны распространяться».

«Слухи?» – подумал Смит. Как могли эти существа, слепые и глухие, распространять какие-либо слухи? Это не поддавалось представлению, но на желтой планете развилась цивилизация – пусть даже примитивная – туземцев, лишенных способности к общению. Смит стал вращать ручку настройки радиоприемника скафандра. Связь с кораблем прервалась. На более высоких частотах радио молчало – почти до верхнего предела диапазона приемника. Но в какой-то момент послышалось резкое потрескивание: торопливая мешанина из огромного множества коротких и длинных сигналов.

Смит прислушался, повернул ручку еще чуть-чуть. Потрескивание стало прерывистым и смолкло. Смит снова настроился на канал связи с кораблем – как раз вовремя.

«…Чахлый, ты – следующий. А где чертов суперкарго? – говорил капитан Слива. – Смит, продвигайся по правому краю. Если ты вздумал уйти и заблудиться, пеняй на себя, тебе никто не поможет».

«Скорее всего, это было бы даже к лучшему», – подумал Смит. В конце концов, что его ожидало в будущем? Смертельная доза аратина или пуля в голову?

Вереница людей в скафандрах поднималась по склону холма. Смит обернулся, чтобы взглянуть на корабль. Если бы на борту «Пса» остался один капитан, и если бы Смит мог проникнуть внутрь и запереть шлюзовую камеру, Слива оказался бы у него в руках. Но выходной люк был надежно закрыт, а в круглом иллюминаторе шлюзовой камеры маячила бледная физиономия квартирмейстера.

Смит вздохнул и побрел вверх по склону. В наушниках послышалось удовлетворенное восклицание Сливы: «Наконец-то! Сразу два колобка. Теперь не зевайте! Чем скорее мы наполним трюм зелеными жемчужинами и смоемся, тем лучше».

Смит настроил приемник на обнаруженную раньше высокую частоту. Послышались громкие четкие щелчки – настолько громкие, что Смит удивленно остановился.

Он стоял посреди беспорядочной россыпи бурых обломков скального обнажения, метрах в тридцати справа и немного позади от стюарда. «Вряд ли за мной продолжают следить», – подумал он. Посмотрев по сторонам, он убедился в том, что поблизости ему ничто не угрожало. Как только он взобрался на гребень холма, щелчки в наушниках стали еще громче. Смит повернул налево, ближе к Чахлому. Треск в наушниках стал тише. Смит развернулся и пошел направо.

За остроконечным черным камнем с желтыми прожилками он нашел колобка – беззащитное существо, медленно, на ощупь поднимавшееся по склону. На макушке ворсистого торса мерцал и подмигивал, как индикатор электронного прибора, искристый сферический изумруд.

Охваченный любопытством, Смит подошел ближе и нагнулся над туземцем. Он заметил, что по мере того, как расширялась светящаяся звездочка в глубине зеленого шара, треск в наушниках приемника становился громче. Каждая следующая блестка отличалась от предыдущей; Смит подозревал, что, если бы конфигурацию радиоволн можно было просматривать с помощью осциллоскопа, кривые на экране изменялись бы в зависимости от формы звездочки.

Лохматый колобок казался совершенно безобидным. Смит решил провести эксперимент. Настроив передатчик на частоту приемника, он включил микрофон и трижды прищелкнул языком.

Колобок трижды слегка подпрыгнул, неуклюже отскакивая в сторону, и ошеломленно замер. Его усики-щупальца возбужденно шевелились. «Не бойся!» – сказал Смит. Колобок наклонился, чуть не опрокинувшись; его усики беспорядочно пульсировали. В наушниках послышались раздраженные щелчки. Колобок напряженно застыл. Смит изумленно наблюдал за ним.

«Не бойся!» – повторил он.

Ворсистый колобок повел себя так же, как раньше, неуклюже наклонившись набок. Смит внимательно присмотрелся. Насколько он мог понять, усики туземца сжимались и разжимались в той же последовательности, что и раньше.

Смит снова сказал с тем же выражением, что и раньше: «Не бойся!»

И снова колобок отреагировал точно таким же образом.

Смит произнес: «Раз, два, три, четыре, пять».

Колобок повернулся налево и пошевелил несколькими усиками.

Смит повторил: «Раз, два, три, четыре, пять».

Туземец снова повернулся налево и пошевелил теми же усиками в той же последовательности.

«Странно! – пробормотал Смит. – Похоже на то, что он подчиняется радиочастотным командам, как…»

У него под ногами появилась большая черная тень.

Смит испуганно обернулся. На фоне желтого неба неподвижно стоял капитан Слива. Лицо капитана исказилось и побледнело от ярости. Он что-то говорил. Смит поспешно настроил приемник на частоту корабельной связи.

«…Хорошо, что я догадался проверить, чем ты тут занимаешься. Ты что-то нашептывал этой твари, ты на нас доносил! Что ж, это была твоя последняя проделка». Рука Сливы потянулась к поясу, пальцы его перчатки схватились за рукоять лучемета.

Смит лихорадочно бросился под прикрытие остроконечной черно-желтой скалы. В дымчатом воздухе сверкнул разряд выстрела.

«Играть в прятки бесполезно!» – в отчаянии думал Смит. В любом случае ему пришел конец. Он лихорадочно взобрался на скалу и, приподняв голову над небольшим углублением, увидел спину капитана Сливы, обходившего черный камень.

В наушниках послышался окрик Чахлого: «Берегитесь, капитан! Он прямо над вами».

Слива взглянул наверх. Смит спрыгнул ему на голову.

Слива пошатнулся и растянулся на песке. Смит тоже не удержался и упал, но тут же вскочил. Слива уже пытался встать. Смит прыгнул и наступил ему на кисть подошвой. Пальцы капитана разжались и отпустили лучемет – Смит тут же подхватил оружие. У него в ушах перекликались голоса, тревожные вопросы: «Шкипер, вы в порядке?»

Смит навел на Сливу дуло лучемета. Слива попытался отскочить и снова упал. Краем глаза Смит заметил движение – подкрадывался Джек Фетч. Смит быстро отступил под прикрытие беспорядочно разбросанных скал. Капитан Слива лежал без движения. Фетч осторожно выглянул из-за скалы. Смит поднял лучемет. Фетч заметил его движение и, прежде чем Смит нажал на курок, бросился плашмя на землю. Дуло лучемета зашипело и расплавилось, разбрызгивая капли металла. Кристалл лазера треснул при падении Сливы.

Пригнувшись, Фетч приближался мелкими зигзагами. Смит отступал за скалы.

Слива крикнул: «Не стреляй! Пусть уходит. Вонючий стукач не заслуживает быстрой смерти. Раз ему так нравится, пусть живет на этой планете – еще несколько часов, в любом случае». Забыв о том, что говорит по радио, капитан заорал еще громче: «Смит, ты меня слышишь?»

«Слышу, слышу».

«Больше не показывайся – башку отстрелим! И не пытайся подойти к кораблю. С этой минуты полагайся только на себя, ищейка! Больше тебе никто и ничто не поможет».

V

Глядя в расщелину между обнажениями черной серы, присевший на корточки Смит наблюдал за тем, как команда «Пса» поднималась по склону. Он взглянул на индикатор запаса кислорода. Ему осталось жить шесть часов.

Осторожно поднявшись на ноги, Смит обернулся в сторону «Пса». Выходной люк все еще был наглухо закрыт.

Силуэты Сливы и его компаньонов, взобравшихся на гребень холма, смутно выделялись на фоне желтого неба. У Смита остался только один шанс: устроить засаду, напасть на одного из них, отобрать у него оружие и перестрелять остальных. Единственный возможный план: опасный, отчаянный, кровавый.

Смит поспешно вскарабкался по склону и выглянул за гребень холма. Поблизости людей не было. Дальше возвышались «крепости» туземцев – шесть огромных кубических блоков высотой метров двадцать каждый, сооруженных из тусклого материала, похожего на вулканический туф.

Метрах в четырехстах от холма по долине ковылял Чахлый. Толстяк не годился в качестве первой жертвы – он шел по открытой местности; так или иначе, стюард не захватил с собой лучемет. Западню нужно было устроить Сливе, Фетчу или кому-то из механиков.

Смит настроил приемник на частоту туземцев. Громкий треск свидетельствовал о том, что где-то рядом находился лохматый колобок. Смит нашел его – метрах в тридцати – и стал внимательно наблюдать за этим существом. Если колобок реагировал на случайные радиочастотные шумы, следовало ли допустить, что он не действовал самостоятельно? Если так, ктó им управлял? В чем было его назначение?

Смит осторожно приблизился к охряной твари. Колобок медленно двигался, и теперь Смит заметил под его бочкообразным телом ползущий по земле трубчатый отросток. Когда отросток накрывал один из желтых «сырных обрезков», рассыпанных по земле, он вздрагивал – и чешуйка серы исчезала.

Подобрав одну из желтых чешуек, Смит рассмотрел ее. Для того, чтобы отделить ее от поверхности грунта, пришлось приложить некоторое усилие; Смит заметил висящие с нижней стороны чешуйки волокна – у него в руке было небольшое сернистое растение. Мохнатые колобки бродили по планете Ро Змееносца и собирали местные овощи? Для чего? Они сами употребляли их в пищу?

С того места, где стоял Смит, можно было беспрепятственно спуститься по склону холма, пройти по ложбине и подняться по неровной насыпи к верхнему краю ближайшей «крепости», находившейся метрах в двухстах. Смит осторожно направился вниз – и вскоре заметил команду «Пса».

Люди в скафандрах шли вдоль каменистой широкой тропы, тянувшейся по ложбине. Они не теряли времени зря. У них в руках то и дело блестели ножи и вспыхивали зеленые искорки отрезанных кристаллов; обмякшие ворсистые тела «обезглавленных» колобков валились набок.

Часто оглядываясь, чтобы не упустить из виду Сливу и его подручных, Смит обогнал всех пятерых под прикрытием россыпи камней, торчавших на краю ложбины, и взбежал по насыпи на парапет «крепости». Его рука потянулась к ручке настройки приемника. Почему бы не извиниться перед капитаном и не попросить Сливу сохранить ему жизнь? Ради спасения жизни можно было стерпеть такое унижение, не так ли? Смит содрогнулся, представив себе злорадно торжествующее, расплывшееся в ухмылке багровое лицо капитана. Ожидать милосердия от Сливы не имело смысла. Лучше было устроить отчаянную засаду или взойти на крутой склон оврага и обвалить на разбойников бурые валуны остекленевшей серы.

Кубическую «крепость» заполняла мутно-коричневая жидкость. Вода? Кислота? Сверху это сооружение больше всего напоминало какой-то резервуар. Жидкость в резервуаре пузырилась и медленно кружилась, образуя множество завихрений.

Внизу, в ложбине, Слива, Чахлый, Джек Фетч и два механика продолжали идти по широкой каменистой тропе, настигая и убивая лохматых «колобков», ползущих им навстречу на расстоянии примерно тридцати метров один от другого.

Что-то прикоснулось к ногам Смита – будто кто-то провел по лодыжкам мягкой щеткой. Смит испуганно развернулся на месте. Рядом – безмятежно и целенаправленно, как лунатик – ковылял лохматый колобок. Колобок остановился у края жидкости, наполнявшей резервуар. Поверхность жидкости вскипела, из мутных глубин вытянулось огромное щупальце, обвившее колобка, поднявшее его и погрузившее его в резервуар. Шокированный, Смит боялся пошевелиться. Через несколько секунд, однако, он опасливо отступил на несколько шагов.

На противоположном краю резервуара внезапно появились темные фигуры людей, поднявшихся по другой насыпи – Фетча, Чахлого и двух механиков. Где же был Слива?

Смит заметил его у основания «крепости»: капитан остановился и смотрел вверх. Настроив приемник на частоту корабельной связи, Смит услышал голос Фетча: «Шкипер! Здесь, наверху, ничего нет, кроме грязной воды. Какая-то цистерна. Или отстойник».

Слива заорал в ответ: «Разве там нет лохматых тварей? Они же туда идут – значит, должны копошиться где-то внутри. Спускайтесь! Проломим стенку цистерны и посмотрим, чтó там…»

Из резервуара приподнялось что-то громадное и бледное; четыре щупальца обхватили четырех людей. Застигнутые врасплох, люди яростно сопротивлялись; Смит видел, как отбивались и отчаянно извивались их черные силуэты на фоне желтого неба. Но им ничто не помогло – щупальца приподняли их и одним рывком затащили вглубь резервуара. Еще секунду или две в наушниках слышались их агонизирующие вопли.

Слива взревел: «Что происходит? Что…» Его голос внезапно прервался; наступила глухая тишина.

Спотыкаясь, потрясенный Смит стал спускаться по насыпи, чтобы оказаться подальше от края резервуара. Ужасные вещи происходили в этом ужасном мире! Он задержался, вглядываясь в окружающие завалы крошащегося туфа. В сернистой атмосфере все казалось туманным и расплывчатым – как если бы он пытался присмотреться к призрачному ландшафту, появившемуся во сне. Он заметил Сливу: капитан неподвижно стоял, словно глубоко задумавшись.

Смит взглянул на индикатор запаса кислорода. Даже если бы он дышал спокойно и размеренно, ему оставалось жить не больше четырех часов. Он отрегулировал подачу кислорода так, чтобы она была минимальной; нужно было дышать не слишком глубоко и не прилагать никаких лишних усилий.

Ему пришла в голову неожиданная мысль – он понял, как можно было справиться с капитаном.

Слива повернулся, обозревая окрестности. Смит заметил, что капитан не позаботился взять лучемет у одного из спутников – у него остался только нож.

Смит стал медленно спускаться по насыпи, пытаясь держаться как можно незаметнее. Слива резко обернулся к нему и схватился за нож.

«Ты думаешь, нож тебе чем-то поможет, Слива?» – тихо и спокойно спросил Смит. Подобрав кубический кристалл пирита, тяжелый и плотный, он продолжал медленно спускаться. Слива дышал глубоко и часто – его пыхтение доносилось из наушников; это напомнило Смиту о необходимости дышать размеренно и не слишком глубоко, контролируя каждое движение.

Слива гортанно промычал: «Держись от меня подальше, если тебе дорога жизнь!»

«Слива! – откликнулся Смит. – Тебе пришел конец, понимаешь ты это или нет».

«Размечтался, сосунок!»

Смит говорил полушепотом, включив передатчик на полную мощность. Прежде всего нужно было экономить кислород, а не энергию аккумуляторов. Пусть говорит Слива – чем дольше, тем лучше.

«Я был сосунком, когда меня затащили в твой корабль. Теперь это уже не так».

Слива сдавленно выругался. «Превосходно! – подумал Смит. – От раздражения у него учащается дыхание».

«Я видел горилл в зоопарке, – сообщил Смит. – У них было примерно такое же телосложение, как у тебя, но ни одна не показалась мне настолько уродливой».

Физиономия Сливы стала кирпично-красной; он сделал шаг к обидчику. Смит швырнул кристалл пирита – он ударился в шлем скафандра капитана и слегка оглушил его.

Слива рявкнул: «Я распорю тебе брюхо, Смит!»

«Неуклюжая обезьяна! – отозвался Смит. – Сначала тебе придется меня поймать».

Слива бросился вперед; Смит проворно отступил вверх по склону. Капитан весил не меньше ста двадцати килограммов, Смит – не больше восьмидесяти. Кроме того, рюкзак с изумрудами за плечами Сливы весил еще килограммов десять.

Держась на расстоянии нескольких шагов от капитана, благодаря ловкости и проворству Смит легко уклонялся от выпадов Сливы, увлекая его за собой все дальше от корабля.

Запыхавшийся Слива резко остановился: «Ты хочешь заманить меня на край этой ямы. Подумай своей башкой, Смит! Не знаю, что случилось там, наверху, но это меня не остановит».

«Я видел, чтó там случилось. С начала до конца. Помнишь, о чем я тебя предупреждал? Так и вышло».

«Не принимай меня за дурака, Смит!»

«Ты сам свалял дурака, Слива, я тут ни при чем. И ты до сих пор ничего не понимаешь. Ты даже не знаешь, чтó живет в этих отстойниках».

Слива издевательски рассмеялся и хлопнул перчаткой по рюкзаку за спиной: «Я уже собрал примерно тридцать драгоценностей! По-твоему, это называется дурака валять?»

«Это не драгоценности. Это красивые маленькие радиоприемники – лучше любых, сделанных на Земле. Именно это я имел в виду, когда говорил, что людям есть чему поучиться на этой планете».

Слива прищурился: «Откуда ты знаешь?»

«Если я правильно понимаю происходящее, – сказал Смит, – лохматые колобки, за которыми ты охотишься – по сути дела, не живые существа». Хитрый капитан прятал нож за спиной, потихоньку продвигаясь ближе к Смиту. «Пусть подходит! – думал Смит. – Пусть попробует на меня наброситься». Вслух он продолжал: «Колобки скорее ведут себя, как машины, как своего рода органические роботы, если можно так выразиться. Они собирают растения, которыми питаются строители резервуаров».

Слегка ошеломленный этими сведениями, Слива покачнулся и моргнул: «Чепуха! Машины так не выглядят. Это живые твари».

Смит рассмеялся: «Слива, ты не только урод, ты еще и глуп, как пробка!»

«Даже так?» – тихо, угрожающе пробормотал Слива, еще немного приблизившись к обидчику.

«Ты понимаешь только то, что видел на Земле – металл, стекло, провода. Здесь нет металла, одна сера. Туземцы используют серу, применяя методы, выходящие за рамки наших представлений. И земные ученые, несомненно, захотят изучить эти методы. Туземцы используют серу, кислород, водород и следовые количества других элементов. Их машины устроены совсем не так, как наши; вероятно, они выращивают их каким-то образом, отпочковывают их. Так что, если тебя хоть сколько-нибудь беспокоит этот вопрос, ты не убийца – ты всего лишь саботажник. Ты и твоя команда разрушали машины туземцев и крали их кристаллические радиоприемники. Вы нанесли ущерб туземцам и вызвали у них раздражение; поэтому они ждали удобного случая с вами расправиться – и расправились сразу с четырьмя из пяти. Неплохой результат, как ты считаешь? Мне…»

Слива рванулся вперед. Но вместо того, чтобы отбежать или отскочить, Смит пригнулся и бросился навстречу, ударив Сливу в грудь макушкой скафандра.

Потеряв равновесие, Слива схватился за Спита, и они повалились вместе. Капитан выхватил нож, пытаясь проткнуть жесткий материал скафандра. Игнорируя эти попытки, Смит нащупал кислородный шланг скафандра Сливы и вытащил разъем из гнезда.

Кислород с шипением вырвался из баллона высокого давления; шланг крутился и хлестал по камням, как взбесившаяся змея. Слива издал сумасшедший вопль, выронил нож, схватился за шланг и вставил его обратно в гнездо скафандра. Тем временем Смит подобрал нож и отбросил его подальше, за груду камней.

Слива закашлялся; в шлем его скафандра успели проникнуть газы местной атмосферы.

Усмехаясь, Смит вскочил и отступил на пару шагов: «Как я уже упомянул, Слива, тебе пришел конец. Ты проглотил наживку и попался на крючок».

Слива приподнял голову; его глаза слезились. «Какую такую наживку? – прохрипел он. – Я вернусь на корабль, помашу тебе платочком на прощание и улечу».

«Сколько кислорода у тебя осталось?»

«Достаточно. Хватит еще на пару часов».

«А у меня остался четырехчасовой запас, – Смит помолчал, чтобы капитан успел уяснить смысл этого замечания. – Я не позволю тебе вернуться на корабль. Через три часа я сам туда вернусь – один».

Слива уставился на него с бесконечным презрением: «Как ты меня остановишь?»

«Может быть, придется немного заняться боксом. Ты научил меня драться, пока мы сюда летели».

«И ты воображаешь, что сможешь задержать меня на два часа?»

«Ты прекрасно знаешь, что смогу».

«Ладно. Попробуй!» Слива с трудом встал и сделал пару усталых шагов, спускаясь по склону. Смит догнал его. Слива тут же развернулся, ударил кулаком по шлему Смита и сразу поднял колено, чтобы пнуть противника в живот. Смит ожидал этого маневра; он схватил колено капитана и рывком потянул его на себя. Слива пошатнулся и упал ничком. Смит тут же вытащил из гнезда его кислородный шланг. Струя кислорода снова вырвалась из баллона, шланг болтался из стороны в сторону. Слива лихорадочно вставил разъем шланга и сел; он побледнел и смотрел на Смита с каким-то странным выражением.

Осторожно поднимаясь на ноги, капитан сказал: «Держись от меня подальше, парень. В следующий раз я тебе шею сломаю!»

Смит рассмеялся: «Сколько у тебя осталось кислорода, Слива?»

Капитан бросил взгляд на индикатор, но промолчал.

«Вряд ли тебе осталось дышать еще час. До корабля – полчаса пути. И ты все еще думаешь, что успеешь вернуться? Мне достаточно еще раз схватиться за шланг, и дело сделано».

Слива хрипло ответил: «Хорошо, Смит. Твоя взяла! Не буду притворяться, что я этого не понимаю. Забудем о нашей ссоре – что было, то прошло. Вернемся вместе к кораблю, и никто не останется на этой чертовой планете».

Смит покачал головой: «Я не поверил бы тебе, даже если бы ты был Моисеем и обещал провести мене посуху на другой берег моря. Недоверию ты тоже меня научил. В какой-то мере я сожалею о том, что так получилось. Не хочу нести ответственность за смерть другого человека – даже такого, как ты. Но на борту корабля вас будет двое против меня одного – я не забыл про Оуэна. Сколько я проживу на корабле? Десять минут? Час?»

«Ты меня неправильно понимаешь, Смит».

«О нет, Слива! Один из нас останется на этой планете. Ты».

Слива опять бросился на него. Смит легко уклонился и отбежал, заманивая капитана подальше от корабля. Слива с топотом погнался за ним, нелепо раскинув руки в стороны; Смит делал вид, что капитан вот-вот сможет его схватить, но каждый раз ускользал.

Наконец Слива остановился; глаза его покраснели, он задыхался. Повернувшись, капитан побежал в обратном направлении, к кораблю.

Смит догнал его и толкнул плечом в спину, схватившись за ноги капитана под коленями. Слива снова упал, а Смит снова взялся за кислородный шланг. Но теперь он колебался – никак не мог заставить себя выдернуть шланг. Было бы слишком жестоко, слишком расчетливо постепенно лишить человека возможности дышать.

Неуверенность продолжалась лишь мгновение. Как бы это ни было отвратительно, чтобы спасти свою жизнь, он должен был прикончить Сливу. Смит выдернул шланг. Теперь струя кислорода стала слабой – высвобожденный шланг почти не шевелился. Бешено размахивая руками, Слива вскочил и вставил шланг в гнездо. При этом его пальцы дрожали.

Краем глаза Смит заметил какое-то движение и замер – двигалось что-то большое и черное. Он не верил своим глазам. Слива поднялся на ноги и уставился в ту же сторону. Вместе они наблюдали за тем, как за холмами, рядом со «Псом», приземлялся крейсер Службы межпланетного контроля.

«Что ж, Слива, – произнес Смит. – Похоже на то, что тебе повезло, и ты все-таки не задохнешься, отравленный сернистыми газами. Но тебе придется провести много времени в психиатрическом исправительном лагере, разумеется. Сколько кислорода у тебя осталось?»

«На полчаса», – глухо отозвался Слива.

«Пошли тогда! Задерживаться нельзя… Не хочу тебя тащить на своем горбу».

* * *

Ноланд Бэннистер кивнул Смиту – так, будто они расстались только вчера. В управлении Службы межпланетного контроля было прохладно; помещения казались Смиту полутемными и не такими просторными, какими они выглядели раньше.

«Роберт Смит! Вижу, что вас привезли назад в целости и сохранности», – Бэннистер откинулся на спинку кресла и лениво потянулся.

«Этим я обязан только самому себе», – холодно отозвался Смит.

Бэннистер поднял брови: «Почему вы так думаете?»

Смит внимательно рассмотрел начальника. Перед ним был опытный, трудолюбивый человек, презиравший, однако, административную работу, и вымещавший раздражение на подчиненных. Человек этот был не способнее, не умнее и не изобретательнее его самого.

«Нельзя сказать, что я не обрадовался прибытию нашего крейсера, – сказал Смит. – Патруль освободило меня от неприятной обязанности покончить со Сливой».

Брови Бэннистера взметнулись еще выше.

«Хотел бы знать, однако, – продолжал Смит, – каким образом патруль проследил корабль Сливы. Ведь Лоуэлл, конечно же, сообщил неправильные координаты?»

Бэннистер покачал головой: «Он сообщил правильные цифры. Но вы применили неправильную систему координат. Вы решили, что Лоуэлл изобразил с помощью рецепта коктейля навигационные данные в общепринятой прямоугольной системе координат X-Y-Z. Но если бы вы еще немного подумали, то догадались бы, что Лоуэлл имел в виду астрономическую систему полярных координат, а не систему координат Декарта, – Бэннистер быстро выпустил в воздух струю сигарного дыма. – „Польской водкой“ он обозначил, по первым буквам, „прямое восхождение“. Аперитив „Спритц“, сходным образом – „склонение“. А ликер „Делюкс“ он нарочно переименовал в „люкс“, что означает „свет“ – и его количество соответствует в рецепте количеству световых лет. Таким образом, Лоуэлл сообщил точные координаты Ро Змееносца, известной двойной звезды. Как только мы это поняли, мы больше не теряли время».

Смит покраснел: «Я ошибся. Впредь постараюсь не ошибаться».

«Рад слышать», – с одобрением кивнул Бэннистер.

«Как насчет моего ранга? По-вашему, я заслужил звание лейтенанта?»

Бэннистер задумчиво смерил взглядом молодого подчиненного: «Вы считаете, что приобрели в космическом полете навыки, которые пригодятся Службе межпланетного контроля?»

«Я научился всему, чему меня мог научить капитан Слива».

Бэннистер снова кивнул: «Хорошо, лейтенант! Отдохните недельку в отпуске, а потом я найду для вас какое-нибудь другое задание».

Смит слегка поклонился: «Благодарю вас». Опустив руку в карман, он вынул и положил на стол перед Бэннистером мерцающий зеленый шар: «Я привез вам сувенир».

«А! – улыбнулся Бэннистер. – Еще один инопланетный изумруд!»

«Это не изумруд, – возразил Смит. – Это чувствительный миниатюрный радиоприемник».

ТРЕХНОГИЙ ДЖО

«Между тем не следует забывать также о старателях-первопроходцах. Они накопили огромный опыт, преодолевая невероятные тяготы и опасности. Неудивительно поэтому, что старатели не проявляют склонности к общению и предпочитают хранить в тайне известные им сведения. Заслужить их доверие и дружбу очень трудно; по вполне понятным причинам они презирают академическую подготовку. Поэтому приобретенные ими знания, как правило, не становятся всеобщим достоянием – что достойно сожаления, так как в памяти первопроходцев хранится информация, которая могла бы спасти тысячи жизней».

.

– Выдержка из приложения II

к «Практическому руководству по исследованию космоса и геологической разведке» Хейда

Джон Милке и Оливер Паскелл бодро шагали по проспекту Бузотеров в Мерлинвилле. Недавние выпускники Горного института, беспечной самоуверенной походкой они стремились произвести впечатление закаленных профессионалов. Ветераны-старатели, сидевшие на ступеньках подъездов, провожали их долгими взглядами, переглядывались и перебрасывались краткими замечаниями.

Румяные щеки и аккуратное брюшко Джона Милке, энергичного и положительно настроенного молодого человека, слегка подрагивали при ходьбе. Смуглый и худощавый Оливер Паскелл предпочитал носить старомодные очки и не вынимал изо рта свисающую к подбородку трубку-венгерку. С первого взгляда было заметно, что Оливер уступал Джону в самонадеянности. Милке шел, гордо расправив плечи; Паскелл сутулился. Милке смотрел свысока на молчаливых угрюмых субъектов, сидевших на ступеньках; Паскелл следил за ними краем глаза.

Милке протянул руку: «Номер 432, вот он!» Он открыл калитку и приблизился к крыльцу; Паскелл следовал в двух шагах позади.

На крыльце сидел высокий костлявый субъект с выцветшими глазами, жесткими, как мраморные шарики.

Милке спросил: «Вы – Эйбел Кули?»

«Так меня зовут».

«Насколько мне известно, вы – один из лучших проводников на планете. Мы отправляемся в поисковую экспедицию. Нам нужен опытный помощник, мастер на все руки – и мы хотели бы вас нанять. Проводнику придется делать много разных вещей – готовить еду, обслуживать скафандры, загружать образцы и тому подобное».

Наскоро изучив внешность Джона Милке, Эйбел Кули сосредоточил взгляд бледных глаз на Паскелле. Паскелл смотрел в сторону и вдаль, на гранитные утесы, тянувшиеся грядой почти на тысячу километров к западу и к югу от Мерлинвилла.

Кули спросил, тихо и вежливо: «Где же вы, друзья, собрались вести разведку?»

Милке моргнул и нахмурился. По его представлению, вопросы такого рода, как правило, никто не задавал – хотя, конечно же, человек имел право знать, где ему предстоит выполнять обязанности.

«Мы отправляемся на Одфарс, – ответил Милке, – но это большой секрет».

«На Одфарс, даже так? – выражение лица Кули нисколько не изменилось. – И что вы рассчитываете там найти?»

«Ну, скажем так… В „Альманахе“ Пиллсона указана очень высокая плотность этой планеты. Что, как вы понимаете, свидетельствует о наличии тяжелых металлов. При этом в отделе регистрации не значатся какие-либо заявки или действующие рудники на Одфарсе. Поэтому мы решили заняться там разведкой прежде, чем это сделает кто-нибудь другой».

Кули медленно кивнул: «Вы намерены лететь на Одфарс… Раз так, вот что я вам посоветую. Пусть вам помогает Трехногий Джо. Он справится».

«Трехногий Джо? – недоуменно спросил Милке. – Где его найти?»

«А он уже там, на Одфарсе».

Паскелл подошел ближе: «И как его найти на Одфарсе?»

Кули криво усмехнулся: «По этому поводу не беспокойтесь. Джо сам вас найдет».

Из дома вышел темнокожий человек полутораметрового роста и более чем метровой ширины. Кули повернулся к нему: «Джеймс, эти ребята собрались вести разведку на Одфарсе. Им нужен помощник на все руки. Может быть, тебя это заинтересует?»

«Не сегодня, Эйбел».

«Наверное, им лучше обратиться к Трехногому Джо».

«Нет никого надежнее Трехногого Джо».

Паскелл потянул Джона Милке за рукав и вывел его на улицу: «Над нами издеваются».

«Нет смысла договариваться с этими бродягами, – мрачно отозвался Милке. – Они живут на пенсию, честный заработок им больше не нужен».

Паскелл задумчиво произнес: «Может быть, мы сами справимся. В конечном счете у нас будет меньше неприятностей. Ветеранам неизвестны современные методы поисковой разведки. Даже если мы найдем подходящего помощника, придется учить его обращению с генератором Пинсли и с машиной Хурда. Причем, как только мы выйдем из лагеря, он забудет про аэраторы».

Милке кивнул: «Думаю, что ты прав – хотя у нас будет больше забот».

Паскелл указал пальцем: «Вот „Старательский склад“ Тома Хэнда. Мы как раз его искали».

Милке вынул из кармана список и просмотрел его: «Надеюсь, здесь нам не дадут опять от ворот поворот. Нам нужны запасные фильтры».

«Старательский склад» Тома Хэнда занимал громоздкое пыльное сооружение, приподнятое над землей метровыми сваями. Милке и Паскелл взошли на разгрузочную площадку. К ним вышел из теней сухопарый, почти полностью облысевший субъект: «Что вам понадобилось, ребята?»

Нахмурившись, Милке снова просмотрел перечень; Паскелл отошел в сторонку и принялся пыхтеть трубкой, моргая глазами, увеличенными стеклами очков.

«Если вы проведете нас к заведующему техническим отделом, – сказал Милке, – я мог бы объяснить ему, чтó нам нужно».

Старик протянул к списку два грязных пальца: «Дай-ка взглянуть».

Милке брезгливо отдернул руку: «Будет лучше, если мы поговорим с кем-нибудь из технического отдела».

«Сынок, у нас тут нет отделов, ни технических и никаких других, – нетерпеливо возразил старик. – Позволь мне взглянуть на перечень, а я уж тебе скажу, чтó у нас есть и чего у нас нет».

Милке отдал ему список. Старик присвистнул: «Зачем вам такая чертова уйма фильтров?»

«Они часто перегорают, – пояснил Милке. – Я знаю в чем дело: чрезмерная нагрузка в контуре».

«Ммф! Эти фильтры никогда не горят. Вы их, наверное, вставляете задом наперед. Вот эта сторона упирается в черную штуковину сбоку, а эта фильтрует поток в контуре. Вы так их устанавливаете?»

Милке прокашлялся: «Как вам сказать…»

Паскелл вынул трубку изо рта: «Нет, на самом деле мы их устанавливали наоборот».

Старик кивнул: «Возьмите у меня три фильтра. Их вам на всю жизнь хватит. А теперь, по поводу другого оборудования… Давайте заглянем в контору».

Он провел их по темному проходу между стеллажами, заваленными всевозможными компонентами неизвестного назначения, в помещение, разделенное пополам потертой деревянной конторкой.

За столом у выходной двери играли в карты три человека; рядом стоял необъятный темнокожий субъект по имени Джеймс.

Джеймс заметил шутливым баритоном: «Дай им канистру кислоты для Трехногого Джо, Том! Эти ребята собираются в разведку на Одфарс».

«На Одфарс, даже так? – Том с безразличным интересом изучил внешность Милке и Паскелла. – Не советовал бы вам затевать такое предприятие, ребята. Трехногий Джо…»

«Сколько мы вам должны?» – бесцеремонно прервал его Милке.

Том Хэнд нацарапал на листке бумаги неразборчивые каракули и взял деньги.

Паскелл осторожно поинтересовался: «Кто такой Трехногий Джо? Это шутка? Или на Одфарсе действительно кто-то есть?»

Том Хэнд наклонился над кассовым ящиком. Три игрока шлепали картами по зеленому бархату стола. Джеймс повернулся спиной к посетителям.

Паскелл вставил трубку в рот и шумно затянулся.

На обратном пути Милке с горечью заметил: «Каждый раз одно и то же! Если уж старатели решили посмеяться над чужаком, они не умеют остановиться вовремя».

«Но кто такой или что такое этот Трехногий Джо?»

«Поживем – увидим, – отозвался Милке. – Рано или поздно все станет ясно».

* * *

Одфарс, один из множества мертвых миров системы Сигмы Скульптора, занимал четырнадцатую орбиту – так далеко от своего солнца, что с поверхности планеты оно выглядело, как горящий в отдалении уличный фонарь.

Паскелл опасливо следил за показаниями индикаторов на пульте управления, пока Милке сканировал планету радаром в режиме максимальной чувствительности. В конце концов Милке указал на зеркально гладкую поверхность, вьющуюся подобно фьорду между утесами, торчавшими, как обухи двух топоров: «Смотри-ка! Идеальная посадочная площадка – лучше не бывает!»

«Выглядит, как цепочка озер», – с сомнением заметил Паскелл.

«Это и есть цепочка озер – ртутных озер, – Милке бросил на Паскелла укоризненный взгляд. – Там, внизу – космический холод, там все замерзает, в том числе ртуть. Если это тебя беспокоит».

«Верно, – отозвался Паскелл. – Но ртуть кажется подозрительно мягкой».

Милке фыркнул: «Если это жидкость, я съем твою шляпу!»

«Если это жидкость, никто из нас уже никогда ничего не съест, – возразил Паскелл. – Ну ладно, идем на посадку».

Сотрясение, вызванное приземлением, подтвердило правоту Милке. Он подбежал к иллюминатору и выглянул наружу: «Хмф! Без прибора ночного видения здесь ничего не разберешь. Так или иначе, под нами – надежная ровная поверхность. Можно ставить палатку для анализа образцов».

Паскелл помнил наизусть абзац из руководства Хейда:

«Палатка для анализа образцов, как правило, представляет собой полусферический шатер из пластиковой пленки, надутой воздухом. Использование такой палатки предотвращает проникновение едкого дыма и вредных или ядовитых газов в атмосферу корабля, в прошлом послужившее причиной множества неприятных инцидентов. Некоторые авторитетные источники рекомендуют проводить предварительные полевые изыскания перед установкой палатки; другие придерживаются того мнения, что возведение палатки в первую очередь способствует скорейшему изучению образцов, полученных в ходе поисковой разведки. В общем и в целом я разделяю последнюю точку зрения».

Милке рассеянно заметил: «Кое-кто из геологов-разведчиков предпочитает подождать, прежде чем надувать пузырь, а другие делают это сразу, чтобы было куда складывать образцы. Лично я хотел бы установить палатку сразу».

«Да-да, – откликнулся Паскелл, – давай ее надуем».

Они покинули корабль в скафандрах с приборами ночного видения. В первую очередь Паскелл осмотрел замерзшее ртутное озеро, разлившееся вширь до зазубренных утесов – блестящее, как лед, но черное в окулярах ночного видения. Мерцающая подобно полированному никелю плоскость кончалось неподалеку у подножия почти перегородившей теснину узкой и высокой тупоконечной скалы. В противоположном направлении ртутное зеркало простиралось до горизонта и дальше.

Паскелл попытался осторожно пошутить: «Не вижу никакого Трехногого Джо».

Джон Милке громко фыркнул.

«По словам старателей, он должен знать, что мы уже здесь».

Милке деловито сказал: «Пора приниматься за работу».

Они вынули свернутую палатку из наружного отделения трюма и отнесли ее от корабля метров на пятнадцать – дальше не доставал воздушный шланг. Милке открыл клапан; надулся полусферический шатер пятиметрового диаметра.

Милке быстро проверил герметичность шлюзовой камеры – он уже не раз занимался этим во время учебных полетов на Луну. Они прижал эластичную камеру к шатру, вымещая воздух в палатку через откидную заслонку, зашел в камеру, застегнул выходное отверстие, открыл внутреннюю заслонку, впуская воздух в камеру, и зашел в палатку.

«Все в порядке! – с уверенностью сообщил он Паскеллу. – Давай доставать оборудование».

Из того же отделения трюма они вытащили складной рабочий стол и пронесли его в палатку через шлюзовую камеру. Милке принес стойку с реактивами и пульверизатор. Паскелл притащил лабораторную печь и пошел обратно за спектроскопом.

«Этого пока что хватит, – сказал Милке и бросил взгляд на далекую Сигму Скульптора. – На Одфарсе шестичасовые сутки, через два часа будет темно. Хочешь немного пройтись?»

«Неплохая идея, – отозвался Паскелл, нащупывая петлю для кобуры на поясе. – Возьму-ка я на всякий случай пистолет».

Милке усмехнулся: «Здесь нет ничего живого. Нет атмосферы, ночью температура снижается до абсолютного нуля. Тебя напугали разговоры про Трехногого Джо?»

«Напугали, – признался Паскелл. – В любом случае я буду чувствовать себя спокойнее с пистолетом на поясе».

Милке последовал за ним к кораблю: «Пожалуй, это полезная привычка – носить с собой оружие». Он тоже пристегнул к поясу кобуру.

Они направились по протоке ртутного льда мимо палатки туда, где гигантский каменный палец перегораживал ущелье. «Странная порода! – заметил Паскелл, отломив кусочек скалы. – Выглядит, как мел. Как серый мел».

«Мела здесь не может быть, – возразил Милке. – Мел – осадочная порода».

«Что бы это ни было, я еще не видел такой субстанции, и она походит на мел».

За скалой теснина расширялась – склоны ущелья почти сразу раздались в стороны, и перед ними заблестело еще одно ртутное озеро.

«По замерзшей ртути легко ходить, – заметил Милке. – Гораздо легче, чем карабкаться по камням между скалами».

Паскелл разглядывал зеркальную поверхность, вьющуюся подобно леднику между чередующимися утесами и очерченную заметно кривой границей близкого горизонта: «Вполне возможно, что эти озера соединяются и опоясывают всю планету».

Милке подозвал его взмахом руки: «Видишь розовый камень? Родохрозит, марганцевый шпат. И смотри: на конце он каким-то образом оплавился, остался налет чистого металла».

«Многообещающее обстоятельство», – заключил Паскелл.

«Многообещающее? – воскликнул Милке. – Да это просто чудесно! Если мы даже не найдем ничего, кроме этой жилы, нам больше не о чем беспокоиться… Может быть, тут даже добыча ртути станет прибыльной…»

Паскелл взглянул на солнце: «Скоро будет темно. Пожалуй…»

«Не спеши! Обойдем еще один утес, – предложил Милке. – Здесь нет никаких препятствий, мы быстро вернемся». Он протянул руку вперед, указывая на массивный округлый выступ блестящей черной породы в основании утеса: «Обнажение галенита… любопытно…»

Паскелл ощутил жужжание и дрожь на поясе, взглянул на индикатор счетчика, сразу остановился, сделал несколько шагов налево, развернулся, вернулся направо и посмотрел вперед и наверх, на блестящий черный выступ скалы: «Это не свинцовый блеск, это смоляная урановая руда».

«Клянусь небесами! – почтительно выдохнул Милке. – Ты прав! Выход урановой руды – не меньше, чем на руднике Маргана-Анниса… Оливер, мы с тобой богачи!»

Паскелл хмурился: «Не могу понять, почему эту планету еще не разработали…» Он нервно оглядывался на заметно удлиняющиеся глубокие тени: «Что, если…»

«Трехногий Джо? – рассмеялся Милке. – Старательские байки!» Взглянув на Паскелла, однако, он встревожился: «В чем дело?»

Паскелл хрипло прошептал: «Поверхность дрожит – кто-то идет».

Милке замер.

Глухие звуки передавались через подошвы скафандров: «Та-дам! Та-дам! Та-дам!»

Солнце скрылось за краем утеса; даже приборы ночного видения не позволяли ничего различить в неожиданно наступившей тьме. «Пойдем!» – сказал Паскелл. Повернувшись, он поспешил обратно к кораблю по замерзшему озеру.

«Подожди меня!» – выдавил Милке.

Взобравшись на усыпанную напоминавшими мел камнями седловину, разделявшую два озера, они задержались и оглянулись. Грунт больше не дрожал, ничто не нарушало неподвижность мертвой планеты.

«Странно!» – сказал Милке.

«Очень странно», – отозвался Паскелл.

Они стали спускаться из седловины к первому озеру; корпус звездолета все еще отражал последние горизонтальные лучи Сигмы Скульптора.

Паскелл внезапно остановился. Милке уставился на него, после чего проследил направление его взгляда: «Палатка!»

Они подбежали туда, где валялась скомканная пластиковая пленка. «Кто-то проделал дыру в шатре», – пробормотал Паскелл.

«Трехногий Джо? – язвительно спросил Милке. – Скорее всего, где-то возникла утечка».

Паскелл пнул груду пленки, в космическом холоде затвердевшей, как металл: «Найти место утечки будет очень трудно».

«Не так уж трудно. Закачаем теплый воздух…»

«И? Что дальше?»

«Утечка обнаружится. Как только воздух начнет выходить в вакуум, водяной пар начнет конденсироваться. И мы заметим струйку пара».

Паскелл разборчиво, медленно произнес: «Никакой утечки не было».

«Нет? Тогда почему…»

«Мы забыли включить нагрев. Воздух в палатке превратился в жидкость, а потом в лед».

Милке отошел в сторону, глядя на ртутное озеро. Паскелл молча подсоединил кабель; электрический ток стал поступать к нагревательной сетке, вплавленной в материал палатки.

Милке вернулся к компаньону, прихлопывая перчатками скафандра: «Больше мы ничего не можем сделать, пока воздух не растает…» Он замолчал, заметив, что Паскелл к чему-то прислушивался: «Что еще случилось?»

Паскелл испуганно указал на поверхность озера. Милке напрягся и посмотрел вниз.

«Та-дам! Та-дам! Та-дам! Та-дам!»

«Трехногий Джо!» – прошептал Паскелл.

Милке лихорадочно озирался по сторонам: «Здесь больше никого не может быть…» Повернувшись, он заметил, что Паскелл исчез.

«Оливер! Ты где?»

В наушниках послышался спокойный голос: «В корабле».

Милке стал медленно отступать от палатки к входному люку звездолета. На Одфарсе наступила ночь; звезды мерцали, отражаясь от ртутного озера – прибор ночного видения усиливал их блеск, они казались маленькими лунами. Казалось, в прогалине между утесами возникла черная тень. Что это? Милке подбежал к кораблю.

Люк был закрыт. Милке принялся стучать кулаками по металлу: «Эй, Оливер! Открой!»

Он оглянулся. Возникало впечатление, что черная тень приближалась.

Паскелл подошел к иллюминатору шлюзовой камеры, внимательно посмотрел за спину стоявшего снаружи компаньона и отодвинул засовы. Милке ворвался в шлюз, поспешно прошел внутрь корабля и снял шлем: «С чего ты вздумал запереть меня снаружи? Что, если бы за мной погналось то, что там разгуливает?»

«Но мы же не хотим, чтобы то, что там разгуливает, забралось в корабль?» – рассудительно возразил Паскелл.

Милке взревел: «Если бы эта тварь на меня напала, мне было бы уже все равно, забралась она в корабль или нет!» Он вскочил под центральный смотровой купол и стал поворачивать прожектор, освещая озеро. Паскелл наблюдал за происходящим из бокового иллюминатора: «Что-нибудь видно?»

«Ничего, – проворчал Милке. – Не думаю, что там кто-нибудь есть. Давай поужинаем. Надо выспаться».

«Может быть, лучше дежурить по очереди».

«Для чего тут дежурить? Что мы сможем сделать, даже если кого-нибудь заметим?»

Паскелл пожал плечами: «Может быть, мы как-нибудь справимся с опасностью, если узнáем, в чем она заключается».

«Если там кто-то есть… – Милке хлопнул по кобуре на поясе, – я знаю, как с этим справиться… Пара разрывных пуль – и нам придется собирать эту тварь по кусочкам».

Корабль задрожал; из хвостовой части послышался громкий скрежет. Пол подпрыгнул. Милке вопросительно взглянул на Паскелла – тот отчаянно пыхтел трубкой. Милке подбежал к прожектору. Но центральный купол не позволял опустить прожектор настолько, чтобы можно было разглядеть происходящее внизу – корма оставалась в тени.

«Ничего не вижу!» – пожаловался Милке. Спрыгнув на палубу, он нерешительно поглядывал в сторону кормового люка.

Дрожь прекратилась. Милке расправил плечи и надел на голову шлем. Паскелл медленно последовал его примеру.

«Захвати фонарь, – посоветовал Милке. – А я буду держать пистолет наготове…»

Они открыли наружный люк шлюзовой камеры. Осторожно вытянув руку, Паскелл направил луч фонаря на палатку. «Там никого нет», – проворчал Милке. Протиснувшись мимо Паскелла, он спрыгнул на поверхность озера. Паскелл спустился вслед за ним и осветил все вокруг, поворачивая фонарь.

«Кто бы он ни был, его больше нет, – буркнул Милке. – Он нас услышал…»

«Смотри!» – прошептал Паскелл.

Перед ними двигалась какая-то масса, какая-то мешанина угловатых теней.

Милке поднял руку – пистолет выплюнул бледно-голубой язычок пламени. Взрыв! Ярко вспыхнуло оранжевое пламя. «Попал! – торжествующе закричал Милке. – В самую середину!»

Их глаза приспособились к бледному свету фонаря. Вокруг не было ничего, кроме блестящей замерзшей ртути… и скомканной груды пластика и металла там, где стояла палатка.

Милке больше не кричал – он тихо рычал от ярости: «Он погубил наше оборудование! И палатку!»

«Берегись!» – завопил Паскелл. Пятно света, образованное фонарем, описывало сумасшедшие кренделя по всему озеру. Милке стрелял в высокую черную тень, снова и снова; зарево взрывов отражалось от скафандров, оранжевые вспышки слепили глаза.

«Та-дам… Та-дам…»

«В корабль! – прохрипел Милке – Внутрь, пулями его не остановишь…»

Они захлопнули за собой наружный люк. На мгновение наступила тишина. Затем корпус звездолета затрясся, корабль стал со скрежетом перемещаться по замерзшей ртути. Испуганные, побледневшие, Милке и Паскелл стояли, схватившись за центральную стойку палубы.

Где-то на корме застонал гнущийся или скрученный металл. Голос Милке стал необычно высоким: «Корабль не рассчитан на такие нагрузки!»

Звездолет покачнулся из стороны в сторону. Паскелл засунул трубку в карман и ухватился за стойку обеими руками. Милке подскочил к пульту управления: «Лучше убраться отсюда подобру-поздорову!»

Паскелл прокашлялся: «Подожди-ка. По-моему, он ушел».

В корабле было тихо. Милке вспомнил о прожекторе, включил его: «Ха!»

«Что такое?»

Милке напряженно смотрел в иллюминатор. «Не знаю, не знаю… – медленно произнес он. – Что-то вроде одноногого человека на костылях… Он так ходит».

«Большой?»

«Да, – ответил Милке, – довольно большой… По-моему, он ушел. Через ущелье». Милке спустился, расстегнул скафандр и нервно избавился от него: «К нам наведался Трехногий Джо».

Паскелл порывисто уселся на койку и достал из кармана трубку: «Внушительный посетитель!»

Милке отозвался коротким смешком: «Понятно, почему он напугал до смерти старых хрычей, просиживающих штаны в Мерлинвилле».

«Да уж! – Паскелл серьезно кивнул. – Нас он тоже напугал». Он привычно раскурил трубку: «Но я не верю в неуязвимость этого Джо…»

Милке устало опустился на свою койку: «Мы ему покажем, где раки зимуют – так или иначе».

Вытянув шею, Паскелл выглянул в иллюминатор: «Через несколько часов взойдет солнце… Пожалуй, мы успеем выспаться».

«Да, – согласился Милке. – Надо полагать, если Трехногий Джо вернется, он даст о себе знать».

* * *

Сигма Скульптора озарила ртутное озеро бледнейшими лучами. Милке и Паскелл угрюмо разглядывали остатки палатки для анализа образцов.

Милке едва сдерживал кипевшее в нем возмущение. Сжимая кулаки в перчатках, он посматривал в сторону ущелья: «Попадись мне только этот колченогий мерзавец…»

Паскелл ходил среди обрывков палатки: «Ничего не осталось – одни клочья и обломки».

«Чинить что-нибудь бесполезно, – мрачно заключил Милке. – Что ты ищешь?»

«Пытаюсь понять, чем его так разозлила наша палатка».

«Ему просто нравится ломать все подряд».

Паскелл задумчиво произнес: «Я кое-что заметил…» Он замолчал.

«Что?»

«Реактивы пропали».

Милке нагнулся над остатками палатки: «Все?»

«Все кислоты. И все щелочи. Остались соли и дистиллированная вода…»

«Гм! – Милке недоумевал. – И что ты думаешь по этому поводу?»

Паскелл пожал плечами внутри скафандра: «Можно предположить…»

«Предположить – что? Будь так любезен, договаривай».

«Не могу сказать с уверенностью». Паскелл бродил по замерзшей ртути, изучая ее поверхность: «Джо был примерно здесь, когда ты в него выстрелил?»

«Где-то здесь».

Паскелл наклонился: «Взгляни сюда». Он поднял шершавый коричневато-серый предмет размером с большой палец руки: «Вот кусочек Трехногого Джо».

Милке рассмотрел находку: «Если это все, что с ним сделала разрывная пуля, такого противника трудно вывести из строя. Причем это гибкий материал!»

Паскелл взял обломок: «Давай-ка проверим, из чего он сделан».

Они вернулись в корабль. Паскелл зажал образец в тиски и, приложив немалые усилия, сумел получить небольшое количество опилок. Разместив мельчайшие опилки между предметным и покровным стеклами, он изучил их под микроскопом: «Достопримечательно!»

«Дай посмотреть! – Милке приложил глаз к окуляру. – Гм… похоже на ковер… на ковер, сплетенный в трех измерениях».

«Верно. В каком бы направлении ты его ни потянул, волокна будут сопротивляться… А теперь посмотрим, из чего состоят волокна».

Милке развел руками: «Ты у нас специалист».

* * *

Просидев час за столом, Паскелл поднял голову: «Чрезвычайно сложный силиконовый состав. Спектроскоп выявляет кремний, литий, фтор, кислород, железо, серу и селен, но я не могу даже представить себе, как называется такой материал».

«Назовем его „шкурой Джо“», – предложил Милке.

Паскелл пыхтел трубкой, торжественно взирая на аналитический стол: «Могу примерно предположить, как Джо работает внутри…»

«Как?»

«Для того, чтобы существовать, ему нужна энергия – это очевидно. От его шкуры не исходит радиоактивное излучение. Значит, он обходится химической энергией. По меньшей мере, мне не приходит в голову, какую еще энергию он мог бы потреблять».

Милке нахмурился: «Химическая энергия? При нулевой температуре по шкале Кельвина?»

«Джо изолирован. Трудно сказать, какова его внутренняя температура».

«Но откуда берется химическая энергия? Свободного кислорода или фтора здесь нет, нет никаких активных веществ…»

«Судя по всему, он охотится за любыми доступными источниками такой энергии – например, крадет реактивы».

Милке ударил кулаком по ладони: «Можно заманить его в ловушку – скажем, куском твердого кислорода!»

«Кислород его, несомненно, привлечет. А какую ловушку ты имеешь в виду?»

Милке нахмурился: «Замаскированную яму-западню».

«Здесь, на Одфарсе, никудышная сила тяжести… Для того, чтобы произвести впечатление на Джо, пришлось бы завалить его десятью тысячами кубометров породы».

Милке расхаживал взад и вперед: «Придумал!»

«Что ты придумал?» – вежливо спросил Паскелл.

«Можно изготовить бомбу с детонатором, срабатывающим дистанционно, по сигналу с корабля».

«Да, это возможно».

«Значит, сделаем так: предложим ему килограммов десять мирадина с детонатором в центре. Джо будет проходить мимо и засунет заряд себе в брюхо – в любом случае, куда-то внутрь. Подождем, пока он не окажется в двухстах-трехстах метрах от корабля, и взорвем его».

Паскелл поджал губы: «Если все получится так, как ты задумал».

«А почему бы не получилось именно так? Ты же утверждаешь, что Джо питается…»

«Не утверждаю – предполагаю».

«…питается всем, что позволяет извлекать энергию. Мирадин должен привлечь его, как мороженое, конфета или торт – человека. Мирадин содержит огромное количество энергии».

«Энергии – да, но в опасно неустойчивом состоянии. Может быть, он питается только энергией, равномерно выделяющейся в ходе химических реакций».

«Ты придираешься! – с отвращением обронил Милке. – Это удачная идея, почему не попробовать?»

Паскелл пожал плечами: «Приготовь заряд».

«Сколько времени у тебя займет установка детонатора?»

«Минут двадцать. Подсоединю к патрону батарею и запасные наушники…»

* * *

Милке осторожно нес пакет со взрывчаткой по замерзшему озеру. Паскелл стоял у иллюминатора и наблюдал за ним. Милке расчетливо посмотрел по сторонам, опустил пакет, переместил его на несколько метров вправо и еще на несколько метров в направлении ущелья. Удовлетворенный результатом, он обернулся к Паскеллу, чтобы проверить, одобряет ли тот его решение. Паскелл махнул рукой – и при этом нечаянно задел переключатель детонатора. Взглянув на Милке, он поспешно надел скафандр, прошел через шлюзовую камеру и побежал по озеру.

«Что случилось?» – спросил Милке.

«Детонатор не работает. Нужно в этом разобраться».

Милке набычился: «Откуда ты знаешь, что он не работает?»

Паскелл ограничился неопределенным жестом, опустился на колени перед пакетом со взрывчаткой и развернул его.

«Ты же не мог просто об этом догадаться!» – настаивал Милке.

«Ну, если хочешь знать, я случайно задел переключатель – и заряд не взорвался. Так что я решил, что лучше выйти и проверить, в чем дело».

Милке словно уменьшился внутри скафандра. На некоторое время наступило молчание.

«Ага! Ничего страшного, – сказал Паскелл. – Я забыл зажать контакты выводов батареи… Теперь все готово».

«Я вернусь в корабль», – напряженно сообщил Милке.

Паскелл взглянул на Сигму Скульптора: «Да, солнце зайдет через несколько минут…»

Ночь опустилась на ртутное озеро; невооруженным глазом вокруг корабля уже ничего нельзя было разглядеть.

Милке, молча сидевший на койке, встал, взял прибор ночного видения и поднялся под смотровой купол: «Никого нет».

«Может быть, Джо не вернется», – успокоительно отозвался Паскелл.

Милке, стоявший спиной к компаньону, ничего не ответил.

«Может быть, он весь день за нами следил», – предположил Паскелл.

Милке наклонился вперед: «Что-то движется в теснине… Нет, теперь я уже ничего не могу разглядеть. Чертова планета! Рядом с кораблем и прожектор не помогает».

Вдохновленный неожиданной мыслью, Паскелл встрепенулся: «Пользуйся радаром!»

Милке подбежал к экрану и нажал несколько кнопок, включив режим ближнего наблюдения. Паскелл стал поворачивать антенну.

«Стой! – задержал его Милке. – Он там!»

Паскелл и Милке наклонились ближе к экрану; на нем четко отображались контуры озера, горного массива и ущелья между утесами. Трехногий Джо приближался, но его силуэт оставался размытым зеленоватым пятном.

«Ты не мог бы настроить радар получше?» – нетерпеливо спросил Паскелл.

Милке подбежал к рабочему столу, вернулся с отверткой и отрегулировал радар: «Максимальное разрешение. Теперь ты его видишь?»

«Выключи свет. Трудно подглядывать из освещенного помещения за происходящим в темноте».

«Выключил. Так лучше?»

«Гораздо лучше».

Милке вернулся к экрану. Трехногий Джо напоминал бочку с бочонком поменьше в основании. Изображение его шагающих ног оставалось смутным; зеленые проблески по бокам туловища Джо, судя по всему, соответствовали движениям рук.

«Смотри! – выдохнул Милке. – Он остановился у пакета».

Бочкообразное зеленое пятно покачнулось, его высота уменьшилась.

«Нагнулся, подбирает бомбу».

Силуэт Джо вырос до прежней высоты.

«Он не движется», – сказал Паскелл.

«Жрет мирадин…»

Трехногий Джо направился к кораблю; по мере приближения контуры его фигуры расплывались, и вскоре она исчезла с экрана радара, рассчитанного на регистрацию удаленных объектов.

Корабль вздрогнул. Милке и Паскелл схватились за стойки. Но никаких толчков больше не было. Наступила тишина. Экран радара опустел. Паскелл поворачивал антенну, но ничего не нашел.

«Он ушел! – заявил Милке. – Где включается детонатор?»

«Подожди! – громко прошептал Паскелл и включил свет. – Смотри!»

Милке отскочил от иллюминатора. К стеклу прямо у него перед носом вплотную прижалась шершавая, слегка серебристая, коричнево-серая поверхность торса Трехногого Джо.

Иллюминатор внезапно почернел. В другом, кормовом иллюминаторе, мелькнуло движение.

«Выключим свет! – прошипел Милке. – И вернемся к радару».

В смутно-золотистом ореоле света, исходившего из корабля, появилась неуклюже шагающая бочка с бочонком в основании.

«Теперь взорвем его! – воскликнул Милке. – Скорее! Пока он не ушел слишком далеко».

«Один момент, – остановил его Паскелл. – Что, если он умнее, чем мы думаем?»

«На рассуждения нет времени! – кричал Милке. – Где переключатель?»

Паскелл упрямо оттолкнул компаньона: «Сначала нужно проверить, чтó происходит». Он стал надевать скафандр; Милке возмущенно бранился.

Не обращая внимания на ругань, Паскелл вышел из корабля. Глядя в иллюминатор, Милке видел проблески головного фонаря Паскелла.

Наружный люк со вздохом открылся и с глухим стуком закрылся. Паскелл вернулся. Милке уже протянул палец к переключателю детонатора. Паскелл не успел снять шлем – он ударил кулаком по стене, чтобы обратить на себя внимание. В другой перчатке скафандра он держал коричневый пакет со взрывчаткой.

Милке испуганно отдернул руку от переключателя.

Паскелл расстегнул скафандр. Он скромно торжествовал: «Я так и думал. Ему не понравился мирадин. Ему нравится энергия химических реакций. А взрывчатку Джо положил рядом с кораблем».

«Черт знает что! – хрипло проворчал Милке. – Сегодня я уже второй раз чуть было не отправился на тот свет в виде обугленного фарша…»

Паскелл осторожно удалил детонатор: «Каждый день мы узнаём что-то новое о Трехногом Джо».

«И каждый день мы придумываем новые способы самоубийства!» – страстно откликнулся Милке.

«Завтра попробуем снова», – сказал Паскелл.

* * *

Прихлебывая горячий кофе, Милке спросил: «Что ты имеешь в виду – попробуем снова? Насколько я понимаю, все наши попытки провалились. Разрывные пули его не берут, жрать взрывчатку он отказывается. И совершенно очевидно, что ничем на свете его не отравишь».

«Верно, – Паскелл набивал трубку крепким черным табаком. – Трехногий Джо – не человек. Его не убьешь ни одним из средств, смертельных для человека».

«Теперь понятно, почему над нами смеялись старые козлы в Мерлинвилле».

Паскелл задумчиво попыхивал трубкой: «Если хорошенько подогреть этого Джо, через некоторое время…»

«Ерунда! – прервал его Милке. – А если бы у нас был океан, мы могли бы его утопить».

Голос Паскелла доносился сквозь облако дыма: «Если растопить лужу ртути, Джо мог бы в нее погрузиться, а ртуть замерзла бы вокруг него…»

«Невозможно. При температуре, близкой к нулю по шкале Кельвина, ртуть становится сверхпроводником. Нам пришлось бы нагревать половину планеты».

«Сверхпроводником… да, так оно и есть, – Паскелл мечтательно наблюдал за клубами табачного дыма. – Интересно, какую часть площади планеты занимает ртуть?»

«Какая разница?»

«Может быть, Джо можно убить разрядом электрического тока».

«Ха! – фыркнул Милке. – Каким образом? С помощью генератора мощностью две тысячи Ватт?»

«Прежде всего нужно проверить характеристики ртути», – сказал Паскелл.

«Опять выходить? Пока Джо топчется вокруг и наступает нам на пятки?»

«Мы можем бегать быстрее», – беззаботно возразил Паскелл.

«Не уверен. Вдруг он поскачет, как гончий пес?»

«У нас есть пистолеты».

«Нет уж… мы могли бы взлететь и приземлиться с другой стороны планеты. По сути дела, так будет даже лучше…»

* * *

Паскелл погрузился в размышления о различных гипотезах, когда Малке тревожно окликнул его: «Ты спускаешься в провал между утесами!»

«Ну и хорошо, – откликнулся Паскелл. – Нужно, чтобы корабль был как можно ближе к теснине».

«Не вижу, зачем это нужно, – капризно заметил Милке. – Честно говор я не понимаю, чтó ты задумал».

«Мы хотим поджарить Трехногого Джо электрическим разрядом, – терпеливо объяснил Паскелл. – Мы облетели всю планету и определили, что ртутные озера и протоки повсюду соединены – но только не в этой пятнадцатиметровой седловине серой породы, напоминающей мел. У нас на борту достаточно свинца и меди, чтобы протянуть вдоль седловины достаточно толстый кабель. Так мы и сделаем. Для того, чтобы соединение было надежным, можно вплавить концы кабеля в ртуть термитом».

«И что потóм?»

«Пока ты протягиваешь кабель, я попробую соорудить нечто вроде мощной индукционной катушки, накапливающей заряд от генератора и способной подать высокое напряжение к опоясывающему планету ртутному сверхпроводнику».

Милке не верил своим ушам: «И какая от всего этого польза?»

«Мы протянем кабель так, чтобы Джо, проходя между утесами по теснине, пришлось схватиться за кабель, если он захочет его разорвать. А как только он возьмется за кабель, мы подадим весь накопившийся заряд в сверхпроводниковый контур».

Милке покачал головой: «Не получится».

Паскелл выпустил струю табачного дыма: «Почему не получится?»

«Подумай о гистерезисе во всем этом контуре из твердой ртути, вспомни о протяженности контура. В нем возникнут миллиарды небольших завихрений…»

«Энергетических потерь не должно быть, – возразил Паскелл. – Сверхпроводник не создает никакого сопротивления – значит, не будет выделяться никакое тепло».

«Противодействие разнонаправленных полей исключить невозможно», – настаивал Милке.

«Всего лишь в течение несколько сотых долей секунды. После этого станет неизбежным согласование поляризации полей и возникнет ток, сводящий к минимуму импеданс».

Милке снова покачал головой: «Надеюсь, что ты знаешь, о чем говоришь… Тем не менее, – он поднял указательный палец, – возникает еще одно препятствие».

«Какое?»

«Естественное магнитное поле планеты. Если мы создадим электрический ток, опоясывающий всю планету, мы тем самым создадим искусственные северный и южный магнитные полюса. При этом естественное магнитное поле будет сопротивляться смещению полюсов».

Паскелл моргнул, как заспанный филин: «У Одфарса нет естественного магнитного поля. Я проверил, как только мы приземлились».

Милке возвел руки к потолку: «Ладно, Оливер! Делай, как знаешь!»

* * *

Милке и Паскелл стояли, задумчиво разглядывая теснину, вдоль которой примерно на высоте человеческого роста тянулся наскоро скрученный кабель. Там, где начиналось ртутное озеро, кабель проходил через продолговатый короб, из которого ответвлялись выводы, соединенные с судовым генератором.

Паскелл торжественно заявил: «Сила тока в этом кабеле составит триллион Ампер».

«Еще немного, – отозвался Милке, – и он раздуется, как надувшаяся кишка».

«Существует практический предел, – вынужден был согласиться Паскелл. – При температуре, приближающейся к абсолютному нулю, сопротивление металлического сверхпроводника ничтожно, но какое-то сопротивление все-таки возникает. Если нагрузка на кабель будет возрастать быстрее, чем будет рассеиваться вызванное остаточным сопротивлением тепло, температура кабеля будет повышаться, пока не достигнет уровня потери сверхпроводимости».

«И что тогда?»

Паскелл развел руками: «Кабель испарится».

Милке нервно посматривал на результаты их усилий: «Может быть, лучше сперва проверить?»

«Каким образом? У нас нет достаточно чувствительной термопары».

Милке пожал плечами: «Остается только надеяться».

«Вот именно. Надеяться на то, что Джо спустится по этой ложбине прежде, чем перегорит кабель, – Паскелл взглянул на солнце. – Ночь наступит через пару часов».

«Вся эта система не выглядит достаточно убийственной, – с сомнением сказал Милке. – Что, если Джо схватится за кабель, порвет его – и ничего не произойдет? Что тогда?»

«Что-нибудь должно случиться. Мы непрерывно подаем в этот контур ток мощностью две тысячи Ватт. Когда Джо разорвет кабель, вся эта энергия должна будет высвободиться – она не может просто испариться. Она разрядится – и проводником станет Джо. Если он даже этого не почувствует, мне останется только наброситься на него с перочинным ножом!»

Милке бросил на компаньона удивленный взгляд – странно было слышать такие выражения от сдержанного Оливера Паскелла.

Паскелл беспокойно похлопывал кулаком по ладони: «Мы о чем-то забыли».

Милке обернулся к кораблю.

«Ах да!» – вспомнил Паскелл.

Милке издал странный нечленораздельный звук и взмахнул рукой.

«Приманка! – продолжал Паскелл. – Нужно приманить его кислотой».

«Забудь про приманку! – прохрипел Милке. – Мы сами – приманка. Джо уже нас заметил…»

Паскелл развернулся на месте. Трехногий Джо стоял у корабля и смотрел на двух людей.

«Бежим! – закричал Милке. – Наверх, под кабелем… И если система не сработает, нам уже ничто не поможет…»

Трехногий Джо приближался, ковыляя, как одноногий человек на костылях.

Паскелл оцепенел. «Удирай!» – завопил Милке. Подскочив к Паскеллу, он схватил его за руку.

Спотыкаясь, Паскелл побежал вверх по ущелью.

«Скорее! – пыхтел Милке. – Он нас догоняет!»

Паскелл карабкался по подножию утеса и пытался подняться еще выше, цепляясь за выступы породы.

«Нет, нет! – закричал Милке. – По ущелью!»

Паскелл повернулся, нырнул под одну из протянувшихся к нему огромных рук Трехногого Джо и бросился к провалу между утесами.

Милке поймал его и повалил на камни: «Под кабель! Не задевай кабель! Ниже, ниже!» Схватившись за ноги Паскелла, Милке протащил компаньона под кабелем. Трехногий Джо неторопливо направился к беглецам.

Поднявшись на ноги, Паскелл дико озирался. «Спокойно! – говорил Милке. – Спокойно…»

Они осторожно отступали вверх по ущелью. Милке задыхался: «Бежать больше нет смысла. Если твоя ловушка не сработает, придется смириться с неизбежностью смерти».

Паскелл неожиданно спросил: «Ты включил генератор?»

Милке замер: «Генератор? На корабле? Тот, что подает ток к кабелю?»

«Да, генератор…»

«Нет, я его не включал. А ты?»

«Не помню!»

Милке опустил плечи: «Через минуту ты вспомнишь. Джо уже тут как тут».

Трехногий Джо задержался у кабеля, шагнул вперед. Кабель прикоснулся к его груди. Джон приподнял руки.

«Закрой глаза!» – закричал Паскелл.

Вспышка была настолько яркой, что огненные круги поплыли у них перед глазами несмотря на то, что они успели зажмуриться.

«Ты включил генератор!» – сказал Милке.

Трехногий Джо лежал метрах в десяти от них и слегка подергивался.

«Он не сдох», – пробормотал Паскелл.

Милке стоял и смотрел на серебристо-серую тушу: «Разрезать его на куски мы не сможем. Связать его мы не сможем. Что делать?»

Паскелл побежал к кораблю: «Грейфер! Поднимем его захватом и вышвырнем в космос!»

* * *

По возвращении в отдел регистрации заявок в Мерлинвилле Милке и Паскелл заглянули в «Старательский склад» Тома Хэнда, чтобы приобрести новую палатку для анализа образцов и пополнить запас реактивов.

За столом в конторе лениво развалились Эйбел Кули и его приятель Джеймс.

«А! Геологи-разведчики вернулись с Одфарса!» – приветствовал их Кули.

Том Хэнд проковылял навстречу посетителям. Глаза его покраснели, от него несло перегаром, а под левым глазом и на левой щеке у него красовались уже почти почерневшие синяки.

«Что вам теперь понадобилось, молодой человек?» – хрипло спросил он у Милке.

«Прежде всего нам нужна новая палатка для анализа образцов».

Со стороны приставленного к окну стола послышался смешок. Джеймс поинтересовался игривым баритоном: «Не иначе, как Трехногий Джо попробовал переночевать вместе с вами?»

Милке ответил ни к чему не обязывающим жестом; Паскелл продолжал попыхивать трубкой.

Том Хэнд сказал: «Выберите палатку на разгрузочной площадке. Что-нибудь еще?»

«Набор реактивов для анализа», – Милке протянул торговцу перечень.

Просматривая список, Том Хэнд нахмурился: «Вы собираетесь продолжать разведку?»

«Конечно. Почему нет?»

«Вам не хватило одного раза?»

Милке пожал плечами: «Бывают планеты похуже Одфарса. Мы не ожидали приятного времяпровождения. Джо создавал серьезные трудности, но мы с ним справились».

Хэнд наклонился вперед, часто моргая: «Как вы сказали?»

«Нам нечего скрывать. Мы уже зарегистрировали все заявки и составили подробную карту месторождений».

Эйбел Кули спросил: «И как же вы справились с Трехногим Джо? Рассказывали ему небылицы, пока он не умер от скуки?»

«Нет. Он еще не умер. Но ему уже некуда бежать. Группа исследователей из Горного института скоро познакомится с ним поближе».

Джеймс встал и шагнул вперед: «Ему уже некуда бежать? Я видел своими глазами, как Джо прорвался сквозь сеть металлических тросов толщиной пять сантиметров каждый  – так, как будто это была паутина! Мы взорвали гору, чтобы она завалила выход из его пещеры. Через двадцать минут он выбрался наружу… А теперь вы мне говорите, что ему некуда бежать?»

«Совершенно верно, – пробормотал Паскелл. – Некуда».

Милке повернулся к Тому Хэнду: «Нам потребуются примерно четыреста литров перекиси водорода и семьсот пятьдесят литров спирта».

«Нужно же чем-то кормить беднягу Джо», – прокомментировал Паскелл, повернувшись к Джеймсу.

Эйбел Кули хрюкнул: «Бред собачий!»

Том Хэнд пожал плечами и удалился в темные глубины своего склада.

Джеймс поинтересовался самым медоточивым тоном: «Может быть, вы поделитесь с нами своим секретом и расскажете, как вам удалось справиться с Трехногим Джо?»

«Почему нет? – Паскелл вынул трубку изо рта. – Предупреждаю вас, однако: держитесь от него подальше».

«Шутки в сторону… Я вас слушаю».

«Мы оглушили его электрическим разрядом».

«Неужели?»

«Разряд его не убил. Но он упал и временно вышел из строя, если можно так выразиться. Связать его мы не могли. Пока Джо лежал и дергался, мы его подцепили грейфером, взлетели вместе с ним километров на тридцать в космос и запустили на орбиту вокруг Одфарса. Там он и летает теперь – живой и здоровехонький. Хотя, наверное, даже Джо понимает, в каком глупом положении он оказался».

Поглаживая подбородок, Джеймс повернулся к приятелю: «Как ты думаешь, Эйбел?»

Эйбел Кули фыркнул и отвернулся, неподвижно глядя в окно.

Джеймс присел за стол. «Да! – протяжно произнес он. – Надо полагать, Трехногий Джо чувствует себя последним дураком».

«Так же, как и вы, пересмешники!» – послышался из-за стеллажей голос старого Тома Хэнда.

ЧЕТЫРЕСТА ДРОЗДОВ

I

Заметив зеленую с черными отворотами униформу, охранник напряженно выпрямился, сделал шаг вперед и взял оружие на изготовку.

Эдвард Шмидт, директор Института, сказал ему: «Все в порядке, Леон. Открывай!»

Охранник колебался, неприязненно поглядывая на приземистого коротышку в форме с иностранными знаками отличия.

«Открывай!» – спокойно повторил директор – так, как если бы эмоции часового были ему знакомы и понятны, но уже остались в прошлом.

Охранник пожал плечами и подчинился, проводив каменным взглядом проходившего мимо человека в униформе.

За стеной перед директором и его гостем открылся вид на комплекс белокаменных зданий, беспорядочно разбросанных среди газонов на обширной огороженной территории. Директор Шмидт сделал приглашающий жест худой старческой рукой: «Надо полагать, самый скромный и неприметный национальный исследовательский центр на нашей планете».

Человек в униформе быстро осмотрелся по сторонам – с выражением скорее бесчувственным, нежели враждебным: «И, скорее всего, самый перспективный».

Директор Шмидт отозвался неразборчивым ворчанием, что вызвало у посетителя многозначительную улыбку: «Вы, суареды, давно пользуетесь преимуществами нейтралитета. Вам не приходилось утруждать лучшие умы тактическими задачами в условиях обременительной военной дисциплины».

Морщины на землистом лице директора Шмидта на мгновение углубились. «Совершенно верно! – с горечью ответил он. – Нас вполне устраивала жизнь в границах нашей страны, мы не стремились завоевать мир. Наш образ жизни может показаться необычным с точки зрения иностранца, однако мы не ищем ничего другого. И не заставляем других маршировать в ногу вместе с нами».

Человек в униформе усмехнулся: «Высокопарные словеса, директор. Так или иначе, меня мало интересует ваша система ценностей. Я рассматриваю ее как пережиток прошлого. В этом мире наступили перемены – и в дальнейшем я рекомендовал бы вам подчинять эмоции строгой дисциплине, не менее суровой, чем та, которой вы подчиняете интеллект».

Шмидт промолчал. Он смотрел вдаль, на склоны горы Хелленбраун за оградой Института – туда, где упрямо торчали древние зеленые ели, где безмолвные покровы снегов золотисто блестели в косых лучах вечернего солнца. Там все еще обитал дух Суаре, внушавший традиции, непостижимые для генерала и его окружения.

Генерал продолжал: «Научные исследования должны были научить вас тому, что любые знания развиваются, постепенно набирают силу. У нас в Молтрое новые изобретения и открытия применяются как средства управления, позволяющие контролировать народ, наше будущее и, в конечном счете, будущее всего мира. Фанатики, экстремисты, индивидуалисты, – эти слова генерал произнес с особой раскатистой отчетливостью, – сегодня подобны динозаврам каменного века, изгоям, родившимся не в свое время».

Директор медленно повернул голову; ему пришлось сделать усилие, чтобы взглянуть в глаза Золтана Веча – безразличные, слегка насмешливые глаза чисто выбритого ветерана-солдафона. Тот резко отвернулся: «Пойдемте, полюбуемся на ваш знаменитый центр приобретения знаний».

Директор Шмидт вздохнул. Ему нечего было возразить: приказ есть приказ.

«На что вы хотели бы взглянуть в первую очередь?»

Золтан Веч сверился с заметками в записной книжке: «На ваш департамент ядерной физики».

Директор Шмидт покачал головой: «У нас такого нет».

Генерал удивился: «Как так?» После чего холодно прибавил: «Это невозможно».

«Мы не подразделяем знания на дискретные сегменты, как сосиски в связке, – объяснил директор. – Очень немногие из наших ученых – специалисты».

Золтан Веч погладил квадратный подбородок: «Не совсем понимаю ваш подход. Разве не могли бы вы добиваться более надежных результатов благодаря более упорядоченной организационной структуре? Скажем так: возникает проблема. Вы классифицируете ее и поручаете ее решение специалисту, который лучше всех разбирается в соответствующей области. В армии я никогда бы не поручил управление бронетанком человеку, обученному запуску зажигательных фугасов. Зачем химику совать нос в дела физиков или биологов?»

Между тем директору Шмидту удалось в какой-то мере восстановить душевное равновесие: «Эти дисциплины тесно взаимосвязаны. Такая специальность, как „химик“, больше не существует».

Золтан Веч покачал головой, покрытой плотной шапкой черных волос: «В Молтрое много химиков. Я говорил с одним из них только вчера – он разрабатывает материал, способный превращать жидкую грязь в твердую субстанцию. Он сам называл себя химиком».

Директор невозмутимо улыбнулся: «Значит, в Молтрое есть химики. У нас их нет».

Золтан Веч покосился на сухопарого старика с внезапным подозрением: «Вы получили недвусмысленные указания: оказывать мне всестороннее содействие, предоставляя беспрепятственный доступ ко всем лабораториям».

Теперь директор Шмидт уже подумывал о том, что он мог бы и не брать на себя столь обременительные обязательства, так как в конечном счете ему неизбежно пришлось бы испытать унижение, так или иначе… Тем не менее, он мог попытаться в какой-то мере сохранить лицо.

«Я ни о чем не умалчиваю и говорю с вами откровенно. Препятствием, если таковое существует, может быть только непонимание вами наших методов – что, позволю себе заметить, объяснялось бы вашей подготовкой и вашим мировоззрением».

«Довольно! – громко и резко оборвал его Золтан Веч. – Я требую, чтобы вы отвели меня в отдел физических исследований. Прежде всего я хотел бы познакомиться с вашими новейшими ядерными разработками».

«Следуйте за мной», – пригласил директор Шмидт. Золтан Веч маршировал за ним по пятам с видом человека, только что сокрушившего сопротивление противника.

Шмидт постучался в дверь и открыл ее: «Добрый день, Луис!» Директор сухо представил спутника: «Со мной – генерал Золтан Веч из армии Молтроя. Генерал Веч, это Луис Мэйсан».

Веч кивнул, посмотрел по сторонам: «Где же ваше оборудование?»

«Оборудование? – Луис Мэйсан покачал лысой головой. – У нас нет почти никакого оборудования. Общеизвестно, что наши исследования носят в основном теоретический характер».

Золтан Веч указан на бумаги, разбросанные на столе: «И чем вы занимаетесь?»

Мэйсан поднял брови: «Не могли бы вы объяснить, почему это вас интересует?»

Директор Шмидт поднял руку: «Мы получили приказ, Луис».

«Приказ, приказ! – проворчал Мэйсан. – В самом этом слове есть нечто несовместимое с человеческим достоинством…». Он раздраженно махнул рукой: «Эти бумаги – собственность Института и подлежат действию приказа. Я – не собственность Института. Просматривайте бумаги, сколько угодно, но, будьте добры, больше не приставайте ко мне с расспросами».

Не говоря ни слова, Золтан Веч прошествовал к столу, приподнял несколько прошитых скрепкой страниц и рассмотрел их на расстоянии вытянутой руки. Через некоторое время, недоуменно нахмурившись, он повернулся к директору: «Что это за каракули?»

«Луис Мэйсан рассчитывает угловые скорости преобразования мезонов в нескольких неэвклидовых пространствах… Можно сказать, что он определяет, с какой частотой мезоны выворачиваются наизнанку».

Золтан Веч медленно положил бумаги на стол и сделал заметку в небольшой записной книжке. Засунув книжку в карман, генерал обвел помещение медленным внимательным взглядом – исписанные мелом доски на стенах, столы, безразличный профиль Луиса Мэйсана, сдержанно-наблюдательную физиономию директора Шмидта: «Продолжим нашу экскурсию. Я хотел бы побеседовать с каждым из работающих у вас людей поочередно – для меня подготовили их список».

Они прошли в продолговатую прохладную лабораторию, где попахивало формальдегидом. На длинной скамье вдоль стены, под вереницей затемненных зеленым стеклом окон, хранились тысячи закупоренных ватой колб. За микроскопами неподвижно, как муравьи, завороженные каплей сиропа, сидели три человека, лишь иногда обмениваясь несколькими тихими словами. Они не обратили на генерала Веча и директора почти никакого внимания.

Голос Золтана Веча прозвучал с неуместной бесцеремонностью: «А здесь чем занимаются?»

«Мы изучаем фотосинтез, пользуясь радиоактивными маркерами, заменяя одни атомы другими, применяя другие методы. В колбах – растворы; в некоторых из них мы надеемся имитировать фотосинтез».

«Что позволит делать пищу из воздуха и воды?»

«О, в конечном счете – возможно… В данный момент нас удовлетворяет возможность прослеживать углеводороды».

Золтан Веч отвернулся: «На молтройской фабрике в горах Мориспилл выращивают две тысячи тонн белковых дрожжей в сутки. Подумать только! Рационы для целой армии! Позволит ли ваш процесс когда-нибудь побить этот рекорд?»

«Не думаю», – заявил директор.

«На вашем месте я прекратил бы бесполезные исследования, – посоветовал Золтан Веч. – Очевидно, что в практическом отношении искусственный фотосинтез несравним с выращиванием дрожжей».

Директор задержался у двери – на ней синим фломастером была нарисована забавная рожица, каждый глаз которой представлял собой корень квадратный из минус единицы: «Здесь работает группа математиков». Взявшись за ручку двери, он вопросительно повернулся к генералу: «Вас интересуют их исследования?»

Из-за двери внезапно послышались торжествующие восклицания, возбужденная перепалка. Директор Шмидт нахмурился. Глаза Золтана Веча проницательно сверкнули: «Чему они так обрадовались?»

Шмидт пожал плечами и открыл дверь. Высокий молодой человек с розовой физиономией и растрепанными черными волосами расхаживал с бокалом вина в руке, оживленно жестикулируя: «Так красиво и так просто – именно так, как предсказывал Ферма…» Юноша повернулся к директору: «Эдвард! Эдвард! Сегодня мы сотворили историю! Открытие века!»

Золтан Веч шагнул вперед: «Что происходит? Что такое?»

«Потерянное решение теоремы Ферма! „Невозможно разделить куб на два куба, – написал в свое время Ферма. – Я нашел тому поистине чудесное доказательство, но здесь оно не поместится, поля слишком узкие“. А сегодня я сформулировал это доказательство – за несколько секунд! Теперь, – молодой человек осушил бокал вина, – теперь, когда будут перечислять имена Ферма, Эйлера, Гаусса и Римана, в одном ряду с ними будут произносить, – юноша ударил себя в грудь, – имя Джевинского!»

Директор погладил подбородок: «Вы проверяли значения n больше 14 тысяч?»

Джевинский презрительно махнул рукой: «В этом нет необходимости! Я нашел общее решение!»

«Примите мои поздравления!» – язвительно похвалил его генерал Золтан Веч и повернулся к директору: «Пойдемте дальше».

Директор Шмидт колебался. «Вечером мы еще раз проверим ваше решение вместе, – сказал он Джевинскому. – А пока что не сообщайте об этом репортерам. По сути дела, больше никому об этом не говорите. Лучше не поднимать в Институте суматоху – на тот случай, если вы допустили ошибку».

Джевинский кивнул, уселся на скамью, вытянув длинную шею, как настороженный аист, и принялся жевать кусок сыра.

II

Шмидт присоединился к Вечу за дверью: «Гений, этот Джевинский! Молодой еще, необтесанный, но один из наших лучших умов».

Генерал ничего не сказал и решительно последовал за Шмидтом, погруженный в свои мысли. Они пересекли промежуточный двор и оказались между флигелями длинного приземистого строения, изогнутого в плане наподобие буквы «U».

«Наш новейший корпус, археологический, – сказал Шмидт. – Здесь еще остались свободные вакансии… Тут вам предстоит встретиться с человеком, дорогим вашему сердцу – со специалистом! Он занимается и будет заниматься только одним делом до конца своих дней».

Заглянув в полуоткрытую дверь, Золтан Веч увидел хрупкого седого старика; в данный момент тот попыхивал трубкой, откинувшись на спинку кресла.

«Похоже на то, что он доволен жизнью, – мрачновато заметил генерал. – В самом деле, никто из работников Института не относится к своим обязанностям достаточно серьезно. В Молтрое тот, кто не работает, не ест, – Веч указал кивком на сидящего внутри старика. – В чем состоят его обязанности?»

Шмидт холодно ответил: «Он восстанавливает язык неолитических европейцев».

Золтан Веч фыркнул: «Бездельник, погруженный в мечты – за государственный счет! В Молтрое его заставили бы вкалывать на обувной фабрике».

Подняв глаза, директор Шмидт взглянул на сине-зелено-белый флаг, плещущий под западным ветром: «Здесь, в Суаре, нет армии – и ваши способности, генерал, точно таким же образом могут не найти у нас полезного применения. Может быть, вы могли бы устроиться вышибалой в дешевом кабаре – или дрессировать лошадей…»

Генерал Золтан Веч резко остановился, прищурился и впился пытливым взглядом в тощее морщинистое лицо Шмидта.

«Да, генерал? – спросил директор. – В чем дело?»

«Продолжим!» – однословно отозвался Золтан Веч.

Они обогнули угол и направились по газону к большому белому корпусу.

«Здесь занимаются медико-биологическими исследованиями, в том числе генетикой, психологией и тому подобными вещами».

Шмидт и Веч зашли в большую, ярко освещенную лабораторию – в данный момент она пустовала. «Тут профессор Лука и его сын, доктор Джон Лука из Мидлендского университета, изучают восприятие одноклеточных животных. Они обнаружили, что амебы могут видеть различные цвета, слышать, ощущать тепло и холод. Они хотели бы определить, насколько амебы способны осознавать окружающий мир».

Золтан Веч, продолжавший делать заметки в записной книжке, поднял глаза: «Каких именно результатов надеются добиться эти исследователи? Мы нуждаемся в тысячах вещей, гораздо более насущных и полезных, нежели эти… эти…»

«Глупости? – предположил Шмидт. – Вы это хотели сказать? Допустим, однако, что вам удалось бы научить микробов выбирать людей, на которых они нападают? Допустим, что микробы, столкнувшись с молтройскими солдатами, не тронут их, а вместо этого заразят федеральных военнослужащих?»

Брови Золтана Веча сомкнулись, его жесткие темные губы покривились – он сомневался: «Разве это возможно? Неужели ваша лаборатория занимается разработкой биологического оружия?»

«Ни в коем случае! – отозвался Шмидт. – Вы скептически отнеслись к полезности исследований профессора Луки и его сына. Я всего лишь указал на возможные последствия их исследований».

Генерал медленно отвернулся и довольно долго заносил какие-то пометки в записную книжку. Наконец он спросил: «У вас ведутся еще какие-нибудь исследования такого рода?»

«Разработки бактериологического оружия? Нет, ничего такого у нас нет, – ответил Шмидт. – В настоящее время мы проводим довольно любопытные психосоматические исследования. Одно из них можно было бы назвать крупномасштабной экстраполяцией работы доктора Луки».

Генерал Золтан Веч попытался уразуметь смысл сказанного: «В чем заключается это исследование?»

«Следуйте за мной!» – Шмидт прошел через вращающуюся дверь из нержавеющей стали. Золтан Веч не отставал от него. Они оказались в помещении со стенами и потолком из серого металла; вдоль стен тянулись рабочие столы с хирургическим оборудованием. Центральную часть помещения занимала пара белых тюфяков – на них в полной неподвижности лежали два молодых человека.

Между тюфяками стоял Абель Руан – тощий, как хлыст, субъект, уже не молодой, но еще не пожилой, с кожей песчаного оттенка, продолговатой лысой головой и длинным тонким носом, на котором держалась пара очков без оправы снизу. Бросив раздраженный взгляд на посетителей, он вернулся к созерцанию спящих пациентов.

Некоторое время Шмидт и генерал наблюдали за происходящим. Не замечая ничего любопытного, генерал стал проявлять признаки нетерпения. Шмидт, казалось, не замечал этого, но тихо пояснил, прикрыв рот ладонью: «Абель Руан – один из самых блестящих ученых, изобретательный и находчивый. В данный момент он стремится соединить спинной мозг одного добровольца со спинным мозгом другого».

«С какой целью? – категорически потребовал разъяснений Золтан Веч. – Еще одна демонстрация бесполезной изобретательности? В чем практическое значение этих усилий?»

У Абеля Руана был хороший слух. «Генерал, – сказал он, не оборачиваясь. – Я – исключительно удачливый человек».

Несколько секунд Золтан Веч молча разглядывал ученого, после чего спросил: «Почему вы так считаете?»

«Я одержим любопытством. Оно постоянно докучало бы мне и сделало бы мою жизнь невыносимой, если бы правительство суаредов не финансировало возможность его удовлетворения».

«И каким образом это исследование, – генерал пренебрежительно указал на спящих молодых людей, – позволит вам приобрести полезные сведения?»

«Я не раз задавал себе вопрос: видит ли один человек этот мир – его формы и цвета – так же, как его видит другой? Будет ли цвет, который Франц называет „красным“, вызывать совершенно иное представление в уме Джина, если Джин сможет видеть то, что представляет себе Франц? Если это так, то, увидев мир глазами Франца, Джин испытает чудесные ощущения, так как сможет созерцать доселе неведомые ему, невообразимые цвета и формы, выходящие за рамки прежних представлений. Он сможет жить в новом и странном мире!»

«Хмф! – отозвался Золтан Веч. – Очень интересно. Но каким образом, – с этими словами генерал безрадостно усмехнулся, – правительство Суаре извлечет какую-либо выгоду из такого чудесного потрясения?»

Абель Руан потянулся, раскинув тощие веснушчатые руки, и поправил очки, начавшие было сползать к кончику длинного носа: «Этого мы никогда не узнаем – потому что, к сожалению, церебральную связь между двумя людьми поддерживать невозможно».

Шмидт прищелкнул языком: «Ничего не получается, Абель?»

Абель Руан пожал плечами: «Пара микровольт. Ничего существенного. Сила сигнала недостаточна для формирования изображений. И – вероятнее всего – как мы и предполагали, мозг способен автоматически компенсировать разницу восприятий».

Шмидт покачал головой: «Жаль!»

«Тем не менее, – продолжал Руан, – я обнаружил несколько не менее любопытных явлений».

Шмидт недовольно покосился на Золтана Веча, наклонившего бычью голову – генерал напряженно прислушивался.

«В самом деле?»

«В процессе соединения возникло затруднение, – Руан ухмыльнулся, демонстрируя длинные белые зубы. – Каждый мозг стремился генерировать свой управляющий цикл сигналов, консонанс отсутствовал. В поиске способов преодоления этого конфликта я соединил мозг Джина с мозгом канарейки».

«И?»

Абель Руан пожал тощими плечами: «Ничего не произошло до тех пор, пока… – внимание, господа! – пока что-то не вызвало испуг или возбуждение у одной из других птиц, после чего Джин стал демонстрировать симптомы беспокойства».

Морщинистое лицо Шмидта внезапно стало страстным и целеустремленным, на нем исчезли все признаки усталости: «Телепатия?»

Абель Руан кивнул: «Безошибочно. Результаты воспроизводятся».

Золтан Веч погладил подбородок. Вспомнив о присутствии генерала, Шмидт поник – его энтузиазм тут же иссяк, директор снова стал унылым стариком.

Веч язвительно поинтересовался: «Значит, ваше правительство финансирует спиритические сеансы?»

Шмидт втянул голову в плечи; Абель Руан всплеснул руками и отвернулся.

Шмидт сказал: «Вашими устами глаголет невежество, генерал. Здесь, в Институте, мы считаем, что любые средства, способные обеспечить взаимопонимание между двумя враждующими сторонами, заслуживают самого сосредоточенного внимания. Если люди смогут беспрепятственно понимать друг друга, между ними исчезнет напряжение, не будет ни взаимной враждебности, ни войны… Телепатия стала бы идеальным средством взаимопонимания».

Очки Абеля Руана блеснули – он откинул продолговатую голову и встретил глазами мрачно сосредоточенный взгляд Золтана Веча: «Как вы могли заметить, генерал, доктор Шмидт – неисправимый идеалист. Он верит в то, что все люди, в сущности, изначально порядочны».

Золтан Веч сухо кивнул. Заметив поблизости стул, генерал подтащил его к себе и уселся, подогнув одну облаченную в сапог ногу и вытянув вперед другую: «Насколько продвинулись ваши телепатические эксперименты?»

Абель Руан прислонился к стене и постучал по зубам карандашом: «Удалось сделать несколько эмпирических наблюдений и несколько предположительных теоретических заключений».

«Каких именно?»

«Мы считаем, что птицы, в общем и в целом, чувствительнее людей к телепатическим воздействиям. Возможно, вам привелось наблюдать за стаей дроздов, например – за тем, как они летят и вдруг все одновременно поворачивают в одну и ту же сторону, как по команде».

Золтан Веч кивнул: «Я родился на ферме в долине Керхаза».

«Мы пытались определить, на какой частоте становится возможной телепатическая связь – фигурально выражаясь, разумеется, потому что нам все еще неизвестна фундаментальная природа телепатии. Но представьте себе телепатию как высокочастотное излучение. Представьте себе человеческий мозг как приемопередатчик, работающий лишь в полосе низких частот – при том, что птичий мозг способен передавать и принимать сигналы в надлежащей телепатической полосе частот. Соединяя птичий мозг с человеческим, мы используем птичий мозг как усилитель телепатического сигнала».

Директор Шмидт прокашлялся: «Дело идет к вечеру, генерал. Возможно, вы хотели бы посетить нашу обсерваторию?»

Золтан Веч бесцеремонно отмахнулся, даже не обернувшись: «Что, если вы сможете соединить мозги двух человек при посредстве птичьего мозга? Что тогда?»

Абель Руан усмехнулся: «Мы провели такой эксперимент. Результаты ограничиваются только возможностями птиц. Сигналы голода, страха, любопытства, восприятия цветов и счета от одного до пяти – все это можно передавать птице и, через нее, другому человеку. Более сложные идеи не поддаются телепатической коммуникации».

«Можно ли размещать птичьи мозги в переносных контейнерах? – продолжал интересоваться Золтан Веч. – И необходимо ли приводить в беспомощное состояние людей, участвующих в сеансе связи?»

Абеля Руана мало интересовали практические приложения: «Требуется вживление тонкого нервного волокна, ведущего от птичьего мозга к своего рода штепсельному разъему на шее человека. После этого переносной контейнер, содержащий птичий мозг, можно подсоединять и отсоединять по мере необходимости… Тем не менее, генерал, – прибавил Руан, сардонически поблескивая очками, – радиосвязь, конечно же, гораздо эффективнее любой другой, когда речь идет об армии и боевых действиях».

Золтан Веч поднялся на ноги. «Методы ведения войны, – сухо заметил он, – меняются так же, как передовые рубежи науки. Любая будущая победа будет одержана в первый час войны той стороной, которая сможет сосредоточить достаточный разрушительный потенциал над территорией противника. Если одна из сторон сможет беспрепятственно опустошать территорию другой, в то же время обеспечивая неприкосновенность своих собственных границ, другая сторона будет вынуждена незамедлительно капитулировать».

«Кошелек или жизнь!» – прокомментировал Абель Руан.

Золтан Веч расхаживал взад и вперед, не обратив внимания на насмешку: «Все наши планы направлены на быструю победу в неизбежной войне. Такая победа позволит нам перестроить мир по образу и подобию Молтроя, навести порядок, поддерживать дисциплину, придать жизни всех людей назначение, заменяющее бесцельное существование… – с этими словами генерал сделал широкий жест, явно подразумевая территорию Института. – Мы искореним дилетантизм и безответственность!»

Шмидт обмяк и попытался робко возразить: «Зачем война? Почему она необходима? На Гренадской конференции Молтрой и Всемирная Федерация заключили соглашение…» Директор боязливо замолчал.

Веч бросил на него пронзительный взгляд, но тут же сосредоточился на какой-то точке далеко за спиной и над головой директора. Абель Руан обнажил зубы в ухмылке, которая, казалось, была скорее своего рода нервным тиком, а не выражением внутреннего удовлетворения, и делала его похожим на дантиста или бухгалтера, стремящегося снискать расположение клиента.

Директор Шмидт тоже созерцал далекую пустоту: «Тем не менее, – пробормотал он, – Суаре, несомненно, сохранит нейтралитет. Такова традиция». Эта мысль, по-видимому, успокоила директора, теперь его голос звучал увереннее: «Суаре не будет участвовать в боевых действиях, каков бы ни был их исход».

Золтан Веч внес в записную книжку последнюю заметку. «Продолжайте работать, – сказал он Абелю Руану. – Вполне возможно, что вас щедро вознаградят». Генерал повернулся к директору Шмидту: «Пойдемте, осмотр еще не закончен».

III

Эдвард Шмидт брел, поникнув головой, по гравийной дороге из своего маленького коттеджа у подножия горы Хелленбраун к воротам Института.

Охранник отдал ему честь.

«Доброе утро, Леон», – автоматически, без всякого выражения отозвался Шмидт.

«Доброе утро, директор! – Леон протянул ему газету. – Вы видели новости? Лесмонд и Кауч сбежали в Варли. Власть получила партия „Народное право“, они уже посадили Реннера в тюрьму».

Шмидт уныло кивнул: «Я только что слушал радио… Это просто ужасно, Леон. Не знаю… Надеюсь, все это не повлияет на Институт».

Леон указал на небо – приближались несколько самолетов: «Смотрите-ка! Они не теряют времени! Наглецы, мерзавцы! Ведь это „Блатчаты“ – молтройские истребители!»

Шмидт отвернулся: «Надо полагать, теперь нам часто придется их видеть. Это новый способ вторжения, Леон. Армии больше не штурмуют границы, но коварные подлецы размножаются в организме государства, как раковая опухоль».

В будке охранника зазвонил телефон. Леон снял трубку: «Алло!» Он повернулся к Шмидту: «Вас вызывают, директор».

Шмидт зашел в будку и взял трубку: «Алло? Да… Как вы сказали? Вступает в силу безотлагательно? Понятно…»

Директор Института вышел под открытое небо: «Приказ нового министра внутренних дел. Никому, ни в каких обстоятельствах, не позволяется покидать территорию Института до прибытия нового директора».

«Нового директора? – переспросил Леон. – Но…»

Шмидт развел руками: «Вот такие дела. Ты получил приказ: никого не выпускай».

* * *

Бэйз Розó, новый директор, оказался низеньким толстяком с дребезжащим тонким голосом и маленькими, широко расставленными глазами, которые постоянно убегали куда-то в сторону. По прибытии он немедленно созвал персонал Института на совещание и, без предварительных церемоний, выступил с речью. При этом он сразу перешел к делу и выражался без обиняков.

«Друзья мои! Как вам известно, отныне Суаре находится под контролем прогрессивной партии, и наше общество становится новым, динамичным социальным образованием. Отныне мы обязаны оседлать волну грядущего, повернуться лицом к свету, выступить в поход против сил реакции и угнетения. С этой целью центральный комитет партии „Народное право“ сформулировал новую программу работы Института, способствующую успеху общего дела. Уверен, что все вы ощущали неудовлетворенность бесцельной, нерешительной политикой прежнего руководства – теперь все будет по-другому. Теперь перед каждым из нас поставлена цель: мы будем трудиться все, как один, работать с энтузиазмом, движимые преданностью идеалам новой жизни. Я предусмотрел ряд изменений, подлежащих немедленному внедрению; позволю себе во всеуслышание провозгласить перечень этих изменений. Такова новая политика Института, у нас больше не будет коварной межведомственной конкуренции и закулисных интриг. Все мы будем работать над достижением общей цели – и, если среди нас найдутся любители отлынивать или выражать недовольство, я буду рад узнать их имена… Итак: в чем заключается новая программа?»

Розó шумно развернул сложенный лист бумаги: «Прежде всего, Эдвард Шмидт будет выполнять обязанности заместителя директора, ответственного за административное управление, тогда как Абель Руан повышается в должности и становится заместителем директора, ответственным за научные исследования. Весь научно-исследовательский персонал будет работать под руководством Руана – в том числе группа студентов, которая прибудет сегодня из Молтроя в рамках программы обмена опытом. На данный момент это все. Позвольте прибавить, однако, что, щедрые премиальные будут получать только те, кто прилежно работает и проявляет стремление к сотрудничеству – в новой жизни нет места тунеядцам и реакционерам! Все мы обязаны посвятить себя, целиком и полностью, прогрессивной борьбе, все должны делать все, что в наших силах, для неизбежной победы над врагами. На этом я закончу. Спасибо за внимание».

Пока работники Института один за другим выходили из конференц-зала в мрачном молчании, Розó подозвал Абеля Руана. Когда они остались одни, новый директор жестом пригласил Руана присесть, а сам принялся расхаживать перед ним, деловито потирая руки.

«Ээ, Руан… Вряд ли было бы справедливо умолчать о том, что ваши достижения произвели большое впечатление в вышестоящих кругах… Вы на правильном пути, вас ожидают почести и богатство».

«Неужели?» – Абель Руан почесал затылок, покрытый редкими остатками волос.

Бэйз Розó кивнул: «Решено, что ваша работа по установлению телепатической связи будет продолжаться здесь, в Институте, и что в этом направлении следует сосредоточить самое пристальное внимание. Все остальные исследования будут приостановлены».

«Гм! – Абель Руан снял очки и задумчиво протер их платком. – Понятно… Таким образом решено, что результаты моей работы найдут военное применение?»

Розó лукаво улыбнулся: «Можно сказать – между нами – что так оно и есть. Насколько мне известно, генерал Золтан Веч весьма заинтересован возможностями телепатии, а в наши дни мятежей и вооруженных конфликтов всё, что может способствовать грядущей победе над империалистами, должно быть использовано».

«Ага! – Абель Руан мудро кивнул. – И что, в точности, от меня потребуется?»

«Взгляните на это таким образом, – продолжал Розó. – Неизбежна война, и в этой войне решающее значение будет иметь первый час. Взлетят бомбардировщики, эскадрильи истребителей, стратегические ракеты. Они нанесут удары по нескольким пунктам и будут встречены средствами противовоздушной обороны противника, в то время как военно-воздушным силам врага будет приказано нанести ответный удар. Над океаном состоится чудовищная битва в воздухе, и та сторона, которая прорвется сквозь заслоны противника, победит. Самое уязвимое звено нашей атаки, как и любой атаки – координация действий, так как обе стороны мгновенно начнут глушить используемые противником каналы радиосвязи. Если мы сможем обеспечить абсолютный контроль над всеми элементами атакующей воздушной армады, организационная эффективность станет нашим решающим преимуществом, и мы победим. Доведенная до совершенства телепатическая связь послужит идеальным решением этой задачи».

«Да-да, совершенно верно, – отозвался Абель Руан. – Но, как я упомянул в присутствии генерала Веча, посредником в процессе телепатической связи служит птичий мозг, а это не позволяет точно передавать содержательные сообщения».

«Это возражение учтено вышестоящими инстанциями. Рекомендуются интенсивные отбор и селекция, которые позволили бы усовершенствовать мозги телепатических посредников».

Абель Руан усмехнулся – точнее, растянул губы, имитируя усмешку: «Нечто в этом роде приходило мне в голову. Тем не менее, это долгосрочный проект».

«Сколько времени это займет?» – поинтересовался Бэйз Розó, направив на Руана внезапно проницательный и недружелюбный взгляд.

«Невозможно предсказать. По меньшей мере несколько лет».

Бэйз Розó кивнул и продолжил свое хождение взад и вперед: «Такая задержка, конечно же, неизбежна. Что ж, остается только двигаться по намеченному пути со всей возможной быстротой. Вы будете руководить всей программой. Вы получите все необходимое, любые издержки будут покрываться. Разумеется, ваш оклад существенно увеличат. Если вы добьетесь успеха и разработаете практически применимую систему, вам назначат пенсию в размере десяти тысяч марок в год, вы войдете в круг элитного партийного руководства, вас наградят орденом Бутина!»

«Тем не менее, – вмешался Руан, – чтó, если вся эта идея не стоит ломаного гроша? Что, если проект провалится?»

Пухлая грудь Бэйза Розó выпятилась: «Прогрессивное движение не допускает никакой возможности провала… Давайте не будем говорить о неприятных вещах».

«Вами выдвинуты убедительные аргументы, – заключил Абель Руан. – Как положительного, так и отрицательного свойства. Что ж, посмотрим, посмотрим…»

* * *

Вечером того же дня Эдвард Шмидт постучался в дверь лаборатории и зашел туда. Абель Руан сидел, откинувшись на спинку опирающегося на задние ножки стула, водрузив ступни на стол и сложив руки за головой.

Шмидт тихонько устроился напротив, наклонился вперед – и застыл в замешательстве, когда Руан поднял руку, призывая его хранить молчание, взял свой переносной фонограф, поставил его на пол у стены и включил так, чтобы громко играла музыка.

Расплывшись в характерной зубастой ухмылке, Руан вернулся к столу и сел: «Розó установил здесь подслушивающее устройство. Если он нас слушает, надеюсь, ему доставит удовольствие гимн Молтроя в самом бравурном исполнении – запись будет повторяться, пока вы не уйдете».

Шмидт покачал головой: «Я и не подозревал…»

«Когда продаешь душу дьяволу, – сказал Руан, – не мешает быть подозрительным».

Шмидт снова наклонился вперед: «Как раз об этом я хотел с вами поговорить. Абель, вы можете добиться успеха в своем начинании!» Бывший директор смотрел на ученого с укоризной.

«Разумеется. Такова моя обязанность – добиться успеха. Мне хорошо платят, обещают всевозможные почести…»

«Ради всего святого, Руан! – старые глаза Шмидта сверкнули. – Вы намерены помогать этим мерзавцам? Неужели вы не понимаете, чтó вы делаете?»

Абель Руан пожал плечами: «Чем скорее начнется война, тем скорее все это кончится».

«Но если вы преуспеете, весь мир превратится в одно полицейское государство!»

Абель Руан закурил сигарету: «Кто знает? Молтрой может не победить. В конце концов, на Всемирную Федерацию тоже работают ученые».

«В отличие от вас, однако, никто из них не совершенствует средство, способное гарантировать победу… Поэтому я вас спрашиваю: вы твердо намерены завершить этот проект?»

Абель Руан тревожно взглянул на пожилого коллегу – стекла его очков блеснули: «Такова моя обязанность».

Шмидт выхватил пистолет, навел его на Руана и выстрелил. Руан успел пригнуться, упал со стула и, протянув руки под столом, схватил старого администратора за ноги. Шмидт свалился на спину, выронив пистолет, со стуком отлетевший в сторону. Руан подхватил оружие и вернулся на свое место за столом.

Шмидт с трудом поднялся на ноги: «Ну, так почему вы не зовете охрану?»

Руан покачал головой: «Эдвард, вы меня неправильно понимаете. Прежде всего и превыше всего я руководствуюсь одним принципом: никому не доверяй! Хотя теперь, пожалуй, вам можно доверять – вы сумели выразить свои чувства весьма недвусмысленно. Хотел бы указать на тот факт, что незаменимых людей нет. Если бы вам удалось меня застрелить, сотни других не отказались бы занять мое место, и в конце концов они добились бы тех же результатов. Такова одна из причин, по которым я продолжаю проводить свои эксперименты. По меньшей мере пока что я контролирую ситуацию. Я – руководитель проекта, я слежу за всем, что происходит. Если бы я отказался сотрудничать с властями – кто-нибудь из сотен других возглавил бы мой проект, и ситуация не улучшилась бы ни на йоту».

Шмидт напряженно пытался разобраться в происходящем: «Абель, вы искусно уклоняетесь от любых конкретных заявлений. Вы что-то задумали, у вас есть какой-то план – я правильно вас понимаю?»

«Мыслящий человек не может не замечать открывающиеся перед ним возможности, – сказал Руан. – Но… – он приподнял пистолет, – не такого рода возможности».

Шмидт неподвижно смотрел в пространство: «Я подчинился велению совести… Не уверен в том, что меня радует неудача – вы не обещаете ничего определенного…»

«Неопределенность правит Вселенной – вплоть до последней, мельчайшей элементарной частицы, любезнейший директор, – радостно отозвался Руан. – Абсолютная определенность выходит за пределы человеческих способностей. И никогда не забывайте мой лозунг: никому не доверяй!»

«Тем временем, однако, – мрачно заметил Шмидт, – вы совершенствуете оружие, которое позволит Молтрою завоевать мир».

III

Генерал Золтан Веч расстегнул пряжку на воротнике и снял глубокий шлем.

«Так что же?» – нетерпеливо спросил маршал Кольтиг, начальник штаба вооруженных сил Молтроя.

«Все в порядке, – заявил Веч. – Как только я закрываю глаза, я вижу то, что видит летчик. Открыв глаза, я могу передавать приказы, не нуждаясь в их подтверждении, так как сам ощущаю воздействие приказа на мозг пилота».

«Превосходно! – маршал Кольтиг повернулся к Абелю Руану, молча стоявшему у него за спиной. – Сколько таких приборов вы приготовили?»

«Примерно четыреста пятьдесят», – поколебавшись, ответил Руан. Он выглядел исхудавшим, усталым, лицо его заметно посерело.

Маршал Кольтиг задумался: «Четыреста пятьдесят… гм! Мы посылаем в атаку двести авиаотрядов. Значит, потребуются четыреста шлемов – по одному на каждого командира отряда и на каждого штабного посредника. Остаются пятьдесят запасных… Нельзя ли подготовить еще полсотни?»

Абель Руан покачал головой: «На это уйдет несколько месяцев. Телепатические мозги требуют исключительно деликатного обращения, причем для того, чтобы надежно функционировал один большой и сложный мозг, приходится забраковывать десять тысяч других».

Маршал еще немного поразмышлял: «Что ж, придется обойтись тем, что есть. По мере необходимости мы можем удвоить сосредоточение сил на участках, не играющих решающей роли, или пользоваться радиосвязью». Он повернулся к Золтану Вечу: «Генерал, проведите исчерпывающие испытания и представьте мне отчет». Веч ответил по-военному четким кивком.

Абель Руан прокашлялся: «У меня возникли кое-какие идеи, которые позволили бы усовершенствовать телепатический шлем. Если я приложу достаточные усилия, возможно, я успею предложить вам несколько экземпляров улучшенной модели – на случай возникновения чрезвычайной ситуации. Может быть, ими сможет воспользоваться высшее командование – по меньшей мере вы сами и генерал Веч».

Маршал отозвался дружелюбно приглашающим жестом: «Конечно, в чем вопрос! Не беспокойтесь об издержках – до сих пор вы прекрасно справлялись с решением поставленной задачи, и вас щедро вознаградят».

Ученый поклонился и вышел.

* * *

Утром Дня I на сотнях взлетных полей притаились, как стаи огромных шмелей, бомбардировщики – но их нагрузили до отказа не цветочной пыльцой, а ядерными взрывными зарядами, распылителями ядовитых туманов, отравляющей пены и быстродействующих смертельных бактериальных культур, а также пачками пропагандистских листовок, адресованных федералистам-ренегатам. Истребители и ракеты выстроились длинными сверкающими рядами – заправленные, угрожающие, рвущиеся в бой.

В бараках сидели и курили пилоты – в зависимости от темперамента одни болтали, другие молчали, а в командных центрах командиры звеньев уже надевали новые глубокие телепатические шлемы. В глубине молтройской территории, в бункере штаба вооруженных сил посредники надели такие же шлемы, каждый из которых содержал мозг, обученный телепатической связи с мозгом-корреспондентом в шлеме командира отряда.

Посредники заняли пронумерованные сиденья, расставленные вокруг высокой платформы с огромным экраном. На экране должно было демонстрироваться схематическое изображение битвы с цветными символами наступающих и отступающих подразделений, причем мигающими вспышками отмечались пункты, где возникали чрезвычайные ситуации. Вся эта комплексная схема синтезировалась на основе постоянно поступающих отчетов двухсот командиров, переданных телепатическими посредниками. Наблюдая за схемой, штабное командование – в том числе генерал Веч и маршал Кольтиг – могли отдавать приказы, определявшие боевую стратегию.

Маршал Кольтиг сидел в кабинете неподалеку, прихлебывая кофе и размышляя о донесениях разведки – грузный, смуглый, усатый вояка, неутомимо энергичный и прямолинейно грубоватый.

«Они знают, что мы мобилизовались, – говорил он генералу Вечу. – Нам удавалось сохранять приготовления в тайне дольше, чем я надеялся… Но теперь федералы вызывают резервистов».

Веч налил себе чашку кофе: «Интересно будет пронаблюдать за тем, как наши „Блатчаты“ модели „Марк IV“ справятся с их новыми „Таранами“, оснащенными ракетами „Гладиус“. Я считаю, что наша огневая мощь преобладает».

Кольтиг поднял глаза: «Я не забыл, что „Блатчаты“ особенно дороги вашему сердцу… Не мешало бы еще раз подчеркнуть посредникам, что мы твердо намерены избежать индивидуальных столкновений – не должно быть никаких воздушных боев один на один. Наша воздушная флотилия – огромная, непреодолимая масса прецизионного оборудования, важно об этом не забывать. Никакого героизма! Внушите людям, что мы победим благодаря беспрецедентной точности координации действий. Мы не можем допустить, чтобы это преимущество свели на нет отдельные асы, желающие покрасоваться».

Веч встал: «Не оставлю в этом никаких сомнений». Помолчав, он прибавил: «Кстати, Абель Руан должен был приготовить для нас специальные шлемы. Он уже прибыл?»

«Насколько мне известно, он в номере „C“. Лучше пошлите адъютанта проверить. Времени осталось мало. Всего лишь двадцать две минуты».

* * *

Золтан Веч выступил с последними наставлениями перед вздыхающими от скуки и нетерпения телепатическими посредниками, после чего вернулся в кабинет. Ему отдал честь адъютант: «Абель Руан просит вас зайти в номер „C“ и получить ваш шлем, генерал».

«Хорошо, – сказал Веч. – Передайте техникам, что пора провести последнюю проверку экрана».

«Будет сделано!»

Веч нашел маршала Кольтига в номере «C» – тот уже примерял шлем, в то время как Абель Руан подсоединял к разъему на шее маршала нервное волокно, вживленное в телепатический мозг.

«Лучше не пользоваться этим шлемом прежде, чем начнется битва, – говорил Руан тоном врача, рекомендующего пациенту способ нанесения целебной мази. – Специализированный мозг чрезвычайно энергичен, но при этом ему приходится работать тяжелее, чем любым другим, в связи с чем рекомендуется не пользоваться им без необходимости».

«Понятно, – отозвался маршал Кольтиг. – Достаточно повернуть переключатель, не так ли?»

«Совершенно верно – переключатель стимулирует телепатический мозг, пробуждая его – если его пассивное состояние можно назвать „сном“. Для того, чтобы выбрать корреспондента, просто вообразите соответствующий цветовой код, – Руан показал маршалу распечатанную таблицу. – Вот список. Как видите, генерал Веч отмечен голубым цветом. Вам, маршал, присвоен каштановый оттенок. Таким образом, чтобы связаться с генералом Вечем, вам достаточно представить себе голубой цвет. А телепатический мозг сделает все необходимое для установления связи».

«Чудесно, чудесно! – заявил маршал Кольтиг. – От имени нашего вождя, великого Бутина, обещаю, что вас щедро вознаградят!»

Абель Руан покачал продолговатой костлявой головой – очки у него на носу сверкнули: «Мне не нужны награды – мне достаточно того удовлетворения, которое приносит участие в эпохальном историческом событии».

«Ох уж вы, ученые! – шутливо вздохнул маршал. – Непрактичные провидцы!»

Абель Руан ухмыльнулся, обнажив длинные зубы, и повернулся к генералу Вечу: «Возьмите ваш шлем, генерал. Вы слышали, что я сказал маршалу? Не пользуйтесь шлемом, пока в этом не возникнет необходимость».

Генерал Веч кивнул и осторожно опустил шлем на голову. Он все еще никак не мог привыкнуть к использованию подчиненного дополнительного мозга. Сосредоточенно нахмурившись, он вставил разъем вживленного нервного волокна в гнездо на шее.

«Ну вот, – сказал Абель Руан. – Теперь все готово».

Маршал Кольтиг взглянул на наручные часы: «Нужно спешить. Бомбардировщики вылетели девять минут тому назад. Через полчаса они окажутся над федеральной территорией».

Зашел адъютант: «Связь установлена, маршал. С эскадрильей истребителей 819 над Блорландом».

«Результаты?» – резко спросил маршал Кольтиг.

«О результатах сообщений нет».

«Эскадрилья 819, – пробормотал Кольтиг. – То есть звено 14». Он набрал номер «14» на клавиатуре устройства связи и соединился с посредником, обслуживавшим соответствующее подразделение.

«Отряд 14 слушает».

«Что происходит?»

«Эскадрилья 819 встретилась с двенадцатью „Таранами-Гладиусами“ на высоте 2750 метров. Противник пытался прорваться через строй „Блатчатов“, но это им не удалось, мы сбили три – нет, уже четыре „Тарана“, не потерпев потерь».

«Хорошо! – сказал Кольтиг. – Так держать!»

Он связался с еще несколькими посредниками – поступали отчеты о стычках, о вылазках вражеских разведчиков.

«Похоже на то, что они ждут нас где-то над Ладомиром, – решил Кольтиг, поднимаясь на ноги. – Пойдемте, Веч, нам лучше занять свои места».

Они прошли через дверь, ведущую в наполненный бормотанием зал, и поднялись к приготовленным для них креслам на высокой платформе. У них над головами уже светился экран, изображавший границы Блорланда и Ладомира – в одном углу виднелся отрезок побережья Северного океана. Черным треугольником, медленно ползущим по карте-схеме, обозначался массив молтройских бомбардировщиков – великолепных машин, занимавших важнейшую стратегическую позицию. После того, как достаточное число этих грохочущих воздушных монстров проникнет через оборонительные заслоны, враг должен был сдаться – или смириться с тем, что вся его страна исчезнет в озерах расплавленного камня и металла, в облаках раскаленного газа. Серыми тенями посветлее обозначались истребители сопровождения, а цветными пятнышками на периферии – уже возникшие столкновения с оборонительной авиацией Всемирной Федерации.

Гораздо ниже карту побережья Глиммета постепенно накрывала синяя тень – расплывчатая тень, потому что точный состав атакующих сил Всемирной Федерации еще не был известен. А на самом нижнем краю экрана светилось табло текущих потерь: погибли уже девять молтройских «Блатчатов» и пятнадцать федеральных «Таранов-Гладиусов».

Кольтиг обвел взглядом две сотни сидящих в зале посредников; каждый из них побледнел и напрягся, полузакрыв глаза – мысли командиров авиаотрядов, стремительно летевших над Ладомиром, передавались им вспомогательными телепатическими мозгами, встроенными в шлемы.

Веч сказал: «Начинается! Мы над средней полосой обороны». На экране вспыхнула красная кривая – линия боевого фронта.

Кольтиг подскочил к столу на платформе и подал знак оператору экрана. Масштаб изображения внезапно увеличился – экран заполнила схема основной битвы; черный треугольник бомбардировщиков рассыпался на отдельные элементы.

Веч произнес: «Они атакуют клином звено 98».

Кольтиг закричал: «Ракетные соединения 12, 13, 14 – к звену 98!» Голос маршала прогремел в гулком зале; посредник названных соединений вздрогнул и передал приказ, командир ракетных соединений принял его – группа слаженно повернула, и через минуту угроза была устранена. Числа на табло потерь в нижней строке экрана лихорадочно менялись, но они возрастали быстрее – гораздо быстрее – в столбце Всемирной Федерации.

«Мы успешно маневрируем, „Блатчаты“ прорвались!» – выпалил Веч: треугольник бомбардировщиков, задержавшийся на несколько секунд, двинулся вперед. Но вершина треугольника тут же вспыхнула красным светом и пропала с экрана.

«Во имя великого Бутина! – воскликнул ошеломленный Кольтиг. – Что случилось?»

Веч резко обернулся к техникам, компилирующим схему: «Номер второй – повторите!»

«Противовоздушные ракеты нового типа, генерал – очевидно поражающие сверху. Скорость сближения – примерно восемь тысяч километров в час».

«Разместить над эскадрильей противоракетные самолеты с РЛС слежения! Прослеживать ракеты противника! Сбивайте их!»

Приказ передали на огромное расстояние с быстротой мысли: тыльное подразделение эскадрильи поднялось над стаей бомбардировщиков и открыло точный противоракетный огонь.

«Вторая ракетная атака отражена, маршал».

«Прекрасно, прекрасно! – Кольтиг прихлопнул в ладоши. – Пока что все идет хорошо, Веч! Мы продвигаемся!» Маршал неожиданно ощутил тяжесть шлема на голове – в суматохе битвы он забыл о нем. «Эй, Веч! У нас есть шлемы. Мы можем сами видеть все, что там делается».

«Конечно!» – отозвался Веч…

* * *

Присутствующие обезумели от страха. Посредники вскочили на ноги – одни с воплями бегали кругами, другие прятались по углам, третьи бросились к выходу.

Кольтиг и Веч застыли, завороженные невероятной, напоминающей кошмарный сон картиной, неспособные даже почувствовать отчаяние.

А на переднем крае битвы командиры звеньев визжали, размахивая руками, и тоже тщетно пытались куда-нибудь убежать, где-нибудь спрятаться.

Во мгновение ока молтройская армада превратилась в безумную сумятицу сталкивающихся, падающих дорогостоящих машин.

* * *

Эдвард Шмидт остановил автомобиль и, не веря своим глазам, уставился на человека, работавшего в винограднике – тощего, как палка, в потрепанном комбинезоне из синей хлопчатобумажной ткани, с продолговатой лысой головой и расплывшимся в нервной ухмылке зубастым ртом.

Шмидт выпрыгнул из машины: «Абель! Какого дьявола вы здесь делаете?»

Руан обернулся, нисколько не удивившись – он всего лишь слегка прищурился: «Как поживаете, Эдвард?»

«Прекрасно, само собой! Но вы…» – Шмидт обвел виноградник широким взмахом руки.

«Это моя земля, – сухо пояснил Абель. – Теперь я здесь живу – мой дом рядом, за холмом».

«Вы решили выйти на пенсию? Но вы же еще не состарились!»

Руан вздохнул и засунул секатор в карман: «Надо полагать, дорогой мой, вы не читаете газет».

«О чем вы говорите? – не понял Шмидт. – В газетах про вас что-то написали?»

Руан поджал губы и язвительно фыркнул: «Сегодня, друг мой, великого вождя Бутина, а также маршала Кольтига и вашего старого знакомого, генерала Веча, повесят… И, если бы я не позаботился о своей… как бы это выразиться… безвестности – рядом с ними в петле болтался бы некий Абель Руан. Сумасшедший ученый! Непримиримый гонитель электронов! Вздернуть его!»

Шмидт помрачнел. Удивление заставило его забыть о сотрудничестве Руана с диктатурой Бутина.

«Что ж, все может быть… Конечно, Бутина и его подручных накажут – в конце концов, это они затеяли вторжение…»

Руан с горечью покосился на старика Шмидта: «Значит, их нужно повесить? Тогда как простой курс психотерапии сделал бы из них других людей? О нет! Кровожадная толпа требует возмездия! И бедняга Абель Руан станет жертвой праведного возмущения – так же, как великий вождь Бутин… Месть – порождение гордыни. Каждый говорит себе: „Никто не смеет безнаказанно делать со мной такие вещи!“»

«Но… как насчет вас самих? – осторожно поинтересовался Шмидт. – Считаете ли вы, что курс психотерапии стал бы достаточным наказанием за ваше участие в молтройских преступлениях?»

Абель Руан хрипло рассмеялся – судя по всему, его действительно что-то забавляло.

«Эдвард, придется избавить вас от иллюзий. Вы не знаете, что, если бы не моя работа, если бы не мои замыслы, если бы не тот риск, который я взял на себя – сегодня Бутин не болтался бы в петле, а на эшафот взошли бы члены Совета Всемирной Федерации!»

«Насколько мне известно, – холодно возразил Шмидт, – вы делали все, что в ваших силах, чтобы способствовать победе Молтроя».

«И чем вы объясняете блистательную победу федеральных сил – при том, что Молтрой преобладал над ними во всех отношениях?»

«Как вам сказать… Поражение Молтроя в первую очередь объясняется, конечно, сбоем их системы телепатической связи».

«Чепуха! – Руан внезапно оскалился, очки сползли к кончику его длинного носа и сверкнули на солнце. – Система телепатической связи функционировала бесперебойно – с первого до последнего момента, именно так, как я задумал».

«Пожалуй, вам следовало бы объясниться. О чем вы говорите?»

Руан улыбнулся: «Почему нет? С тех пор, как молтройский генерал завалился в Институт, было очевидно, что он вознамерился использовать телепатическую связь для координации боевых действий. Все, что ему было нужно – идея как таковая и финансовые средства для ее осуществления. Любой из сотен молтройских специалистов мог сделать то, что сделал я, и ничуть не хуже. Но, как я уже упомянул в свое время, мне нужно было оставаться руководителем проекта, чтобы контролировать его, чтобы от меня зависели его последствия… И я согласился сотрудничать с молтройскими военными – так же, как согласились вы».

Шмидт моргнул: «Я? Я не внес никакого вклада в подготовку вторжения».

«Но при этом вы практически не препятствовали ему. Ладно, продолжим: как вы знаете, с самого начала мы использовали мозги дроздов – птиц, особенно чувствительных к телепатическому воздействию. Даже после продолжительной селекции и обработки, когда сложность структуры мутировавших птичьих мозгов почти не уступала человеческой, в них сохранились инстинкты, свойственные дроздам… Я тайно сконструировал несколько специализированных шлемов и сделал так, чтобы ими воспользовались только в решающий момент – в переломный момент воздушной битвы. Именно эти шлемы, которые напялили маршал Кольтиг и генерал Веч, позволили Всемирной Федерации одержать победу».

«Эти шлемы… чем они отличались, как они действовали?»

Абель Руан снова ухмыльнулся, обнажив длинные зубы: «В них я разместил мозги ястребов-перепелятников».

Шмидт широко открыл глаза.

«Как только мозги дроздов ощутили телепатические сигналы ястребов, они отреагировали так, как отреагировала бы на приближение ястреба стая из четырехсот дроздов. Панически пустились наутек».

Помолчав несколько секунд, Шмидт сказал: «Абель, в это трудно поверить».

Руан пожал плечами.

«Тем не менее, я вам верю! И приношу извинения. Вынужден настоять на том, чтобы вы отправились со мной в Варли и получили заслуженное вами признание».

Руан покачал головой: «Воскресная желтая пресса назовет меня „дроздовым героем“. А мне нужно заботиться о винограднике».

Шмидт возразил: «Когда-то, Абель, вы сказали Золтану Вечу, что вы – человек, одержимый любопытством. Вы по-прежнему испытываете любопытство?»

«Конечно. Меня интересует природа животного, способного создавать величественную музыку, вырабатывать атомную энергию и объединять мир под эгидой прекраснодушных заявлений, но все еще жаждущего повесить старых врагов».

«Вы сможете в какой-то степени удовлетворить свое любопытство в Национальном институте Суаре. У вас будет профессура, вам назначат оклад – и время для виноградника у вас тоже останется».

Абель Руан развел длинными тощими руками: «Вы правы. Я поеду с вами».

Вместе они забрались в машину Шмидта и направились в Варли.

СДЖАМБАК

Перемены настроения Ховарда Фрэйберга, режиссера-постановщика передачи «Познай Вселенную», были непредсказуемы, и Сэм Кэтлин, редактор, ответственный за монтаж того же шоу, давно научился ожидать самого худшего.

«Сэм! – сказал Фрэйберг. – По поводу вчерашней передачи…» Режиссер задумался, подыскивая подходящие выражения, и Кэтлин слегка успокоился: Фрэйберг всего лишь намеревался высказать критические замечания. «Сэм, мы погрязли в рутине. Хуже того, шоу становится скучным!».

Опасаясь брать на себя какие-либо обязательства, Сэм Кэтлин пожал плечами.

«Переработка водорослей на Альфарде IX? Кому какое дело до водорослей?»

«Это познавательно, – возразил Сэм, хотя ему очень не хотелось вступать в продолжительный спор. – Мы показываем все, что нужно: колоритные виды, фактические сведения, звуки, запахи, романтику далеких планет… На следующей неделе – экспедиция Болла в Суматошных горах на Гропусе».

Фрэйберг наклонился вперед: «Сэм, мы неправильно подходим к делу… Нужно развязать себе руки, потрясти аудиторию! Измениться в самой основе! Зрителей привлекают старые добрые человеческие проблемы – очарование, тайна, захватывающий сюжет!»

Сэм Кэтлин поджал губы: «У меня есть как раз нечто в этом роде».

«Неужели? Покажи-ка».

Кэтлин засунул руку в мусорную корзину: «Я это выбросил десять минут тому назад…» Он разгладил мятые страницы: «Вилбур Мерфи предложил сценарий. Под названием „Космический всадник“. Про персонажа, который скачет навстречу прибывающим звездолетам».

Фрэйберг наклонил голову набок: «На коне?»

«По словам Мерфи – именно так, на коне».

«Скачет навстречу? Как далеко, как высоко?»

«Какая разница?»

«Ну… пожалуй, что никакой».

«К вашему сведению, он галопирует в космосе, поднимаясь на пятнадцать или двадцать тысяч километров. Приветствует пилота взмахом руки, снимает шляпу перед пассажирами и возвращается».

«И где все это происходит?»

«На… на… – Кэтлин нахмурился. – Не могу это произнести». Он набрал название на клавиатуре и показал режиссеру экран планшета: «CIRGAMESÇ».

«Сиргамеск?» – прочитал Фрэйберг.

Кэтлин покачал головой: «Так оно выглядит, но здесь подразумеваются гортанные согласные с придыханием. Что-то вроде „Хрргхамешгррх“».

«Откуда Мерфи это выкопал?»

«Я не позаботился спросить».

«Ну… – размышлял вслух Фрэйберг, – никогда не мешает сделать передачу, посвященную странным суевериям. Мерфи где-то поблизости?»

«Он объясняет Шифкину свои расходы».

«Позови его, поговорим».

* * *

Вилбур Мерфи отличался подстриженными ежиком светлыми волосами, широким веснушчатым носом и манерой серьезно посматривать на собеседника искоса. Заметив мятые страницы своего сценария, он перевел взгляд с Кэтлина на Фрэйберга: «Не понравилось, а?»

«Мы считаем, что следовало бы слегка сместить акценты, – пояснил Кэтлин. – Вместо „Космического всадника“ назовем передачу – предположительно – „Древние суеверия Хрргхамешгррха“».

«О, к чертовой матери! – возмутился Фрэйберг. – Пусть будет Сиргамеск».

«Так или иначе, – продолжал Кэтлин. – Мы могли бы сделать передачу о местных предрассудках».

«Но это не предрассудок и не суеверие», – возразил Мерфи.

«Послушай, Мерфи…»

«Все это чистейшая правда. Всадник встречает на коне прибывающие звездолеты!»

«Кто подсунул тебе эту чушь?»

«Мой зять – старший стюард на борту „Небесного странника“. На планете Райкера они пересаживают пассажиров на челнок вспомогательной линии, следующий до Циргамесча».

«Подожди-ка! Как ты назвал эту планету?»

«Циргамесч. Стюард челнока рассказал эту историю, а зять передал ее мне».

«Кто-то кого-то беспардонно надувает».

«Мой зять ничего не придумывает, а стюард пакетбота был трезв, как стеклышко».

«Они нажрались банга. На Сиргамеске живут яванцы, не так ли?»

«Яванцы, арабы, малайцы».

«Значит, они взяли с собой запасец банга, гашиша, чата и прочих полезных в быту трав».

«Тем не менее, космический всадник – не галлюцинация, наркотики тут ни при чем».

«Неужели? И как он выглядит?»

«Насколько мне известно, это всадник – человек на коне».

«На высоте пятнадцати тысяч километров? В вакууме?»

«Так говорят».

Кэтлин и Фрэйберг переглянулись.

«Как тебе сказать, Вилбур…» – начал было Кэтлин.

Фрэйберг прервал его: «Вилбур! Мы могли бы снять передачу о суевериях Сиргамеска. Уделив основное внимание обрядам местных шаманов – с танцующими голыми девушками, разумеется. Верования туземцев, уходящие корнями в культуру древней Земли, но отныне – традиционный фольклор Сиргамеска. Сплошной колорит. Тайные обряды…»

«На Циргамесче нет тайных обрядов».

«Но это же большая планета?»

«Чуть меньше Марса. Атмосферы там нет. Колонисты живут в герметизированных горных долинах».

Кэтлин перелистывал справочник «Эскизы населенных миров»: «Здесь говорится, что на Сиргамеске есть древние руины – им миллионы лет. Когда планета лишилась атмосферы, аборигены вымерли».

Фрэйберг оживился: «Плодотворный материал! Разыщи все, что сможешь, Вилбур! Жизнь! Секс! Волнующие трагедии! Тайны!»

«Ладно», – отозвался Мерфи.

«Но оставь в покое космического всадника. Последний идиот этому не поверит – и больше никому не позволяй повторять такие небылицы».

* * *

Циргамесч повис в пространстве, в тридцати тысячах километров от звездолета. Наклонившись над плечом Вилбура Мерфи, стюард протянул к иллюминатору длинный коричневый палец: «Он появился прямо здесь, сударь. На коне…»

«Как он выглядел? Необычно?»

«Да нет. Типичный циргамесчанин».

«Даже так! И вы видели его собственными глазами?»

Стюард поклонился – его свободный белый халат всколыхнулся: «Совершенно верно, сударь».

«На нем не было ни скафандра, ни шлема?»

«На нем был короткий сингалютский жилет – и еще шаровары и желтая хадрасийская шапка. Больше ничего».

«А конь?»

«А, конь! Это другое дело!»

«Что вы имеете в виду?»

«Ничего не могу сказать про коня. Я смотрел только на всадника».

«Вы его узнали?»

«Да простит меня милосердный Аллах! В таких случаях лучше не слишком приглядываться».

«Значит, вы его узнали!»

«Мне пора вернуться к своим обязанностям, сударь».

Мерфи раздраженно нахмурился, провожая глазами уходящего стюарда, после чего наклонился над камерой, проверяя механизм. Если бы сейчас кто-нибудь появился за бортом у него перед глазами, двести миллионов зрителей передачи «Познай Вселенную» смогли бы увидеть это вместе с ним.

Подняв голову, Мерфи инстинктивно схватился за стойку, но тут же успокоился. Циргамесч претерпел общеизвестный «переворот» – иллюзия, психологический трюк! Только что планета была «впереди» – но достаточно было отвернуться и взглянуть на нее снова, и вдруг она оказывалась «внизу», а корабль падал, неудержимо падал на нее!

Мерфи прислонился к стойке. «Переворот, – пробормотал он себе под нос. – Хотел бы я, чтобы это смогли почувствовать двести миллионов телезрителей!»

Прошло несколько часов. Циргамесч вырастал на глазах. Сампанский хребет выпятился темным шрамом. Султанаты долин Сингалюта, Хадры, Новой Батавии и Боэнг-Бохёта блестели, как затейливые каракули. Сундаманская колония Большого Раскола тянулась по предгорьям подобно кривому следу, оставленному слизнем.

Из дребезжащего громкоговорителя раздался громкий голос: «Внимание! Пассажиры, направляющиеся в Сингалют и другие населенные пункты Циргамесча! Будьте добры, приготовьте багаж к выгрузке. Сингалютские таможенники исключительно придирчивы. Не берите с собой никакого оружия, никаких наркотиков и взрывчатых веществ. Имейте в виду, это важно!»

* * *

Предупреждение оказалось недостаточно строгим. Мерфи буквально забросали вопросами. Пришлось вытерпеть обыск самого интимного характера. Его облучили генерирующим трехмерное изображение рентгеновским аппаратом, причем частоты излучения были настроены таким образом, чтобы на экране высвечивались любые предметы или вещества, спрятанные в желудке, в костных пустотах или под мышечными тканями.

Багаж осматривали с не меньшим вниманием, и лишь с большим трудом Мерфи удалось спасти свои камеры. «Что вас так беспокоит? – возмущался он. – У меня нет с собой никаких наркотиков, никакой контрабанды…»

«Мы ищем оружие, ваше превосходительство. Огнестрельное оружие, взрывчатку…»

«У меня нет никакого оружия».

«Ваше оборудование вполне может быть смертоносным».

«Это всего лишь камеры. Они регистрируют изображения, звуки и запахи».

Инспектор не отдавал чемоданы; на его губах дрожала торжествующая улыбка: «Они не походят на известные мне камеры. Боюсь, их придется конфисковать…»

Подошел молодой человек в белых шароварах, розовом жилете, бледно-зеленом кушаке и сложно устроенном черном тюрбане. Инспектор тут же поклонился и широко развел руками: «Ваше превосходительство!»

Молодой человек поднял два пальца: «Вы могли бы избавить господина Мерфи от лишних формальностей».

«Как будет угодно вашему превосходительству…» Инспектор проворно упаковал пожитки Вилбура Мерфи; тем временем молодой человек благожелательно наблюдал за действиями таможенника.

Удовлетворенный прилежанием инспектора, он обратился к Мерфи: «Позвольте представиться, туан Мерфи. Меня зовут Али-Томáс, я из рода Сингалютов. Султан, мой отец, просит вас оказать снисхождение нашему скромному гостеприимству».

«Весьма благодарен! – отозвался Мерфи. – Это очень приятный сюрприз».

«Позвольте мне проводить вас…» Юноша повернулся к инспектору: «Доставьте багаж господина Мерфи во дворец».

* * *

Мерфи последовал за Али-Томáсом в озаренное солнечным светом пространство за стенами таможни, стараясь приспособить свои торопливые шаги к размашистой кошачьей походке принца. «Мне сопутствует удача, – говорил он себе. – Мне отведут шикарные апартаменты, подадут блюда со свежими фруктами и пахиты с джином – не говоря уже о трех девушках с шелковистой кремовой кожей, которые принесут полотенца в душ… Что ж, в конце концов работа репортера передачи „Познай Вселенную“ не так уж неприятна! Пожалуй, нужно поскорее приготовить камеру…»

Принц Али-Томáс с интересом наблюдал за гостем: «Какого рода зрители смотрят вашу передачу?»

«Мы называем их „участниками“».

«Выразительный термин. И сколько участников вы обслуживаете?»

«О, наш показатель Баудлера то повышается, то снижается. Передачу показывают примерно на двухстах миллионах экранов, а общее число участников превышает пятьсот миллионов».

«Изумительно! Скажите – это правда, что вы записываете даже запахи?»

Мерфи указал на закрепленный сбоку обонятельный рекордер камеры, заправленный студенистым составом, регистрировавшим молекулярный состав воздуха.

«И запахи воспроизводятся точно такими же, какими мы их ощущаем?»

«В достаточном приближении. О точности говорить не приходится, но никто из участников не замечает разницы. Иногда синтетический аромат даже обостряет впечатление».

«Потрясающе!» – пробормотал принц.

«А иногда… Например, Карсон Тенлэйк отправился снимать цветение венерианского мирра. Было жарко – как это обычно бывает на Венере – причем ему пришлось долго подниматься в гору. И когда настало время показывать шоу, пахло скорее Карсоном, нежели цветами».

Принц Али-Томáс вежливо рассмеялся: «Нам нужно повернуть сюда».

Они прошли на огороженный двор, вымощенный красной, зеленой и белой плиткой. Сингалютская долина – обширная извилистая ложбина под крышей – полнилась влажной дымкой, теплом и золотистым светом. Всюду, насколько мог видеть глаз, горные склоны были изрезаны уступчатыми террасами, разделенными зелеными изгородями различных оттенков. На дне долины пестрели высокие холщовые павильоны, шатры, ларьки, палатки.

«Конечно же, – говорил принц Али-Томáс, – мы надеемся, что вам и вашим „участникам“ понравится Сингалют. Общеизвестно, что для того, чтобы импортировать товары, нужно экспортировать какую-то продукцию. Мы хотели бы способствовать положительной реакции покупателей на товарный знак „Сделано в Сингалюте“, отмечающий местный батик, туземную резьбу и наши лаки».

Они сели в небольшой экипаж с эмблемой рода Сингалютов и почти бесшумно поехали по площади. Мерфи с облегчением откинулся на глубокие, мягкие, прохладные подушки: «Ваши таможенники исключительно озабочены поисками оружия».

Али-Томáс благодушно улыбнулся: «Мы предпочитаем мирный, упорядоченный образ жизни. Может быть, вам знакомо такое понятие, как „адак“?»

«Не припомню».

«Мы привезли это слово – точнее, этот принцип – с древней Земли. Адак – это распорядок жизни, ритуал, определяющий каждое действие. Но в то же время мы унаследовали от предков страстный темперамент. Поэтому, если непреклонный адак препятствует непреодолимой эмоции, возникает внутренний конфликт – время от времени приводящий к убийству».

«В состоянии амока?»

«Совершенно верно. Поэтому для всех будет лучше, если у безумца, охваченного амоком, не окажется под рукой никакого оружия опаснее ножа. Иначе он успел бы убить двадцать человек вместо того, чтобы зарезать одного».

Экипаж катился по узкому бульвару, заставляя расступаться толпу пешеходов, как лодка, рассекающая носом морскую пену. Местные жители мужского пола носили белые шаровары и короткие открытые жилеты; на женщинах не было ничего, кроме шаровар.

«Красивый народ!» – заметил Мерфи.

Али-Томáс снова удовлетворенно улыбнулся: «Не сомневаюсь, что Сингалют позволит вам заснять прекрасную, вдохновляющую программу».

Мерфи вспомнил наставления Ховарда Фрэйберга: «Волнующие трагедии! Секс! Тайны!» Фрэйберга мало интересовали красота и вдохновение. «Надо полагать, – как бы между прочим заметил Мерфи, – у вас устраивают немало любопытных фестивалей? Позволяющих любоваться колоритными танцами? Уникальными обычаями?»

Али-Томáс покачал головой: «Напротив! Мы оставили суеверия и поклонение предкам на Земле. Местные жители – мирные мусульмане, редко предающиеся праздничному веселью. Может быть, именно этим объясняются нередкие случаи приступов амока – и сджамбаки».

«Сджамбаки?»

«Мы ими не гордимся. Вам в любом случае придется услышать коварные сплетни, так что лучше уж я первый скажу вам правду».

«Кто такие сджамбаки?»

«Бандиты, презирающие власть. Я скоро покажу вам одного».

«Мне рассказывали, – сказал Мерфи, – о всаднике, встречающем звездолеты в космосе. Чем могли бы объясняться подобные слухи?»

«Не могу сказать, – пожал плечами принц Али-Томáс. – На Циргамесче и лошадей-то нет. Вообще никаких».

«Но…»

«Праздная болтовня, поверьте мне. Такая чепуха никак не сможет заинтересовать вдумчивых участников вашей программы».

Экипаж выкатился на квадратную площадь стометровой ширины, окаймленную роскошными банановыми пальмами. Напротив возвышался грандиозный павильон из фиолетового с золотом шелка, с дюжиной остроконечных коньков, отбрасывавших тени переливчатых оттенков. В центре площади на шестиметровом столбе висела клетка полметра в ширину, метр в длину и чуть больше метра в высоту.

В клетке скорчился обнаженный узник.

Экипаж проезжал мимо. Принц Али-Томáс беззаботно махнул рукой. Человек в клетке уставился на него сверху налитыми кровью глазами. «Это и есть сджамбак, – пояснил Али-Томáс. – Как видите, – слегка извиняющимся тоном прибавил он, – мы не поощряем их поведение».

«У него на груди какой-то металлический предмет. Что это?»

«Символ его касты. Увидев этот знак, каждый распознаёт сджамбака. В нынешние беспокойные времена только нам, представителям правящего рода, дозволяется прикрывать грудь – все остальные обязаны обнажать ее, демонстрируя принадлежность к числу добропорядочных сингалютов».

«Мне нужно будет сюда вернуться и заснять эту клетку», – осторожно заметил Мерфи.

Али-Томáс с улыбкой покачал головой: «Я покажу вам наши фермы, виноградники и фруктовые сады. Участникам вашей передачи они понравятся. Кому интересно отчаяние презренного сджамбака?»

«Как вам сказать… – отозвался Мерфи. – Цель нашей программы – создать всестороннее, целостное впечатление. Мы хотели бы показать не только крестьян за работой и представителей семьи султана, осуществляющих свои полномочия, но и преступников, несущих заслуженное наказание».

«Разумеется. На каждого сджамбака, однако, приходятся десять тысяч трудолюбивых сингалютов. Следовательно, позорному меньшинству должна быть посвящена лишь одна десятитысячная доля вашего фильма».

«То есть примерно три десятых секунды?»

«Большего они не заслуживают».

«Вы не знаете нашего режиссера-постановщика. Его зовут Ховард Фрэйберг, и он…»

* * *

Ховард Фрэйберг погрузился в обсуждение своей профессии с Сэмом Кэтлиным, будучи в настроении, которое Кэтлин называл у него за спиной «философским зудом». Именно этого настроения Кэтлин опасался больше всего.

«Сэм! – говорил Фрэйберг. – Знаешь, в чем заключается основная опасность нашей работы?»

«Она способствует развитию язвы желудка», – не задумываясь, ответил Кэтлин.

Фрэйберг покачал головой: «Мы обязаны бороться с профессиональным заболеванием – с прогрессирующей умственной близорукостью».

«Говорите за себя», – отозвался Кэтлин.

«Подумайте. Мы сидим здесь, у меня в кабинете. Нам кажется, что мы понимаем, какого рода шоу мы хотим сделать. Мы посылаем репортеров снимать передачи. Подписываем чеки, и нам приносят то, чего мы хотели. Просматриваем записи, слушаем их, нюхаем их – и скоро начинаем действительно верить в нашу версию Вселенной, созревшую у нас в головах и вылупившуюся подобно Минерве из головы Зевса. Вы понимаете, о чем я говорю?»

«Понимаю то, что вы говорите – но не то, о чем вы говорите».

«У нас сложилось собственное представление о происходящем. Мы получаем то, чего требуем. Все это складывается и наращивается – в результате мы застреваем в западне своих собственных идей. Мы – каннибалы, поедающие собственные мозги!»

«Никто никогда не обвинит вас в скупости метафор».

«Сэм, скажи мне правду. Сколько раз ты покидал Землю?»

«Однажды я побывал на Марсе. И провел пару недель в лунном санатории, в кратере Аристилл».

Фрэйберг отшатнулся в притворном испуге: «И при этом нас считают грамотными планетологами!»

Кэтлин ворчливо прокашлялся: «Да, я не изучал каждую из населенных планет. Что с того? Недавно вы чихнули, а я сказал вам „Будьте здоровы!“. Это не значит, что мне выдали диплом доктора медицинских наук».

«В жизни каждого человека наступает момент, – настаивал Фрэйберг, – когда он хочет подвести итоги и увидеть новые перспективы».

«Спокойнее, Ховард, спокойнее».

«В нашем случае это означает, что мы обязаны пересмотреть предвзятые представления и подвергнуть их критическому анализу, сравнивая иллюзии с действительностью».

«Вы не шутите?»

«И еще одно, – продолжал Фрэйберг. – Я хотел бы еще кое-что проверить. Шифкин говорит, что расходные счета внушают ужас. Но бороться с этим невозможно. Если Килер заявляет, что буханка хлеба обошлась ему на Неккаре IV в десять валюнтов, кто может подвергнуть сомнению его слова?»

«Черт с ним, пусть сожрет всю буханку! Это дешевле, чем устраивать сафари по планетам скопления, проверяя цены в местных магазинах».

Фрэйберг не обращал внимания на замечания редактора. Он нажал на кнопку – в воздухе появилась сфера метрового диаметра, полная блестящих искр. Земля была в центре, а от нее во все стороны расходились тонкие красные линии: регулярные маршруты звездолетов.

«Посмотрим, какое сафари мы могли бы устроить, – сказал Фрэйберг. – Гоуэр здесь, на Канопусе. Килер – здесь, на Голубой Луне, Вилбур Мерфи – на Сиргамеске…»

«Не забывайте, – пробормотал Кэтлин, – что нам еще нужно готовить телепередачи».

«Запасенного материала хватит на год, – презрительно усмехнулся Фрэйберг. – Позвони в „Космические линии“. Начнем с Сиргамеска – проверим, чем занимается Мерфи».

* * *

Принц Али-Томáс представил Вилбура Мерфи султану Сингалюта. Маленький пухлый старичок лет семидесяти, султан сидел по-турецки на огромной, надутой воздухом розовой подушке с зелеными орнаментами.

«Будьте, как дома, господин Мерфи. Настолько, насколько позволяют обстоятельства, мы не уделяем особого внимания церемониям, – султан говорил сухо и отрывисто, с видом удрученного заботами исполнительного директора корпорации. – Насколько мне известно, вы представляете „Центральную земную телевизионную сеть“?»

«Я – штатный корреспондент-оператор передачи „Познай Вселенную“».

«Мы экспортируем на Землю большое количество товаров, – размышлял вслух султан. – Но не столько, сколько хотелось бы. Мы рады тому, что вас заинтересовал Циргамесч и, разумеется, готовы оказывать вам всю возможную помощь. Завтра хранитель архивов продемонстрирует несколько схем и таблиц, отражающих состояние нашей экономики. Али-Томáс лично сопроводит вас в экскурсии по рыборазводным садкам. Мы хотели бы, чтобы вы познакомились с лучшими достижениями Сингалюта».

«Хорошо вас понимаю, – испытывая некоторое неудобство, отозвался Мерфи. – Тем не менее, это не совсем то, что я хотел бы снимать».

«Нет? А что именно, в таком случае, вы хотели бы запечатлеть?»

Али-Томáс деликатно заметил: «В частности, господин Мерфи проявил пристальный интерес к сджамбаку, сидящему в клетке на площади».

«О! Надеюсь, ты дал ему понять, что эти отступники не могут заинтересовать тех, кто серьезно намерен познакомиться с нашей планетой?»

Мерфи начал было объяснять, что в передаче «Познай Вселенную» участвовали четыреста или пятьсот миллионов человек, смотревшие ее на двухстах миллионах экранов, и что бóльшую часть этих участников никак нельзя было назвать людьми, серьезно намеренными изучить Циргамесч. Но султан решительно прервал его: «Позвольте сообщить вам нечто действительно интересное. Мы, сингалюты, готовимся заселить еще четыре больших каньона, общей площадью двести пятьдесят тысяч гектаров! Я предоставлю вам физиографические модели, можете пользоваться ими сколько угодно».

«Буду рад такой возможности, – заявил Мерфи. – Но завтра я хотел бы подробно познакомиться с вашей долиной, встретиться с местными жителями, взглянуть на их обычаи, религиозные обряды, способы ухаживания, похороны…»

Лицо султана недовольно вытянулось: «Наш образ жизни покажется вам невыносимо скучным. Если мы и празднуем какие-то события, то тихо и мирно, в семейном кругу. Особой религиозностью мы тоже не отличаемся, а „ухаживания“ сводятся, главным образом, к условиям договоров между семьями. Боюсь, вы не найдете в Сингалюте почти никакого сенсационного материала».

«Разве у вас нет никаких храмовых танцев? – спросил Мерфи. – Никто не ходит по раскаленным углям, на заклинает змей? Как насчет колдунов, знахарей?»

Султан снисходительно улыбнулся: «Мы прилетели на Циргамесч, чтобы оставить позади древние суеверия. Наша жизнь носит спокойный, упорядоченный характер. Даже случаи амока практически больше не встречаются».

«Но сджамбаки…»

«Ими можно пренебречь».

«Что ж, – вздохнул Мерфи, – я хотел бы посетить некоторые из древних городов Циргамесча».

«Не рекомендую такое времяпровождение, – заявил султан. – Что вы там найдете? Жалкие остатки былого, выветренные каменные развалины. Там нет никаких надписей, никаких произведений искусства. Мертвый камень не вызывает никаких чувств. А теперь вот что. Завтра мне представят отчет об урожае гибридных соевых бобов в районе Верхнего Кама. Хотел бы, чтобы вы при этом присутствовали».

* * *

Апартаменты Мерфи соответствовали его ожиданиям и даже превзошли их. Ему отвели четыре помещения и частный сад с плотной изгородью из живого бамбука. Стены ванной комнаты сверкали плитами блестящего «лунного камня», инкрустированными изображениями фантастических птиц из киновари, нефрита, свинцового блеска, пирита и малахита. Спальней служил шатер десятиметровой высоты, с двумя стенками из темно-зеленого полотна и третьей – золотисто-ржавого оттенка; четвертой стенки не было – с этой стороны шатер открывался в частный сад.

В спальне находилось розовое с желтыми узорами квадратное ложе трехметровой ширины, мягкое, как паутина, и пахнущее розовым сандаловым деревом. Черные лакированные чаши, покрытые резьбой, наполнили свежими фруктами; прикасаясь к любому из двух дюжин маленьких кранов из черного дерева можно было пробовать различные вина, ликеры, сиропы и ароматные эссенции.

Посреди сада его ожидал прохладный бассейн – в тепличном климате Сингалюта выкупаться было очень приятно. Действительность не соответствовала воображению Мерфи только в том, что касалось услуг очаровательных молодых служанок. Он решил восполнить этот недостаток и, обнаружив в квартале за дворцом полутемное питейное заведение под названием «Барангипан», познакомился там с девушкой-музыкантшей по имени Соэк Панджоубанг. Деликатные черты ее лица и гладкая чистая кожа, унаследованные от уроженцев Суматры, выгодно дополнялись длинными изящными руками и ногами, напоминавшими об аравийских сказках, и большими золотистыми глазами, происхождение каковых следовало искать скорее среди древних кельтов Европы. Мерфи заказал для нее пиалу разноцветного шербета – каждому оттенку соответствовал тот или иной вкус; сам он выпил белого рисового пива. Соэк Панджоубанг живо интересовалась земными обычаями, и Мерфи трудно было направить разговор в желательное русло.

«Уилбрр! – говорила девушка, – Какое у тебя забавное имя, Уилбрр! Как ты думаешь, мне позволят играть на гамелане в больших городах, в великолепных дворцах Земли?»

«Конечно. У нас нет законов, запрещающих гамелан».

«Ты так забавно разговариваешь, Уилбрр. Мне нравится тебя слушать».

«Наверное, ты скучаешь здесь, в Сингалюте?»

Соэк пожала плечами: «У нас приятная жизнь, но мы занимаемся в основном мелочами. Здесь нет увлекательных приключений. Мы выращиваем цветы, играем на гамелане… – приподняв брови, она покосилась на собеседника. – Мы любим… мы спим…»

Мерфи усмехнулся: «И вас охватывает амок».

«Нет-нет. Такого больше нет».

«Потому что завелись сджамбаки, не так ли?»

«Сджамбаки – это плохо. Но лучше, чем амок. Когда человека мучает неизбывная тоска в груди, он больше не хватается за крис и не гоняется за прохожими, он уходит и становится сджамбаком».

Наконец разговор становился содержательным.

«И куда идет сджамбак? Что он делает?»

«Он грабит».

«Кого? И что он делает с награбленным?»

Соэк наклонилась поближе: «Говорить о них не полагается».

«Почему?»

«Султан не хочет, чтобы говорили о сджамбаках. У нас все друг друга подслушивают, все друг на друга доносят. Как только кто-нибудь упоминает сджамбаков, у султана уши поднимаются торчком, как у кошки, услышавшей мышку».

«Ну хорошо, пусть султану это не нравится – какая разница? Меня это интересует, и у меня есть полное право интересоваться. Я видел сджамбака в клетке на площади. Держать человека в клетке – пытка. Я хотел бы знать, почему с ним так поступили».

«Он очень плохой. Он взломал вагон монорельсовой дороги и выпустил воздух. Сорок два человека – сингалюты и хадраси – раздулись и взорвались».

«А что случилось с самим сджамбаком?»

«Он забрал все золото, все деньги и драгоценности – и сбежал».

«Сбежал – куда?»

«Наружу, на Большую Фарасангскую равнину. Но он – глупец. Он вернулся в Сингалют, чтобы забрать жену. Его поймали и посадили в клетку, чтобы все на него любовались и говорили: „Вот что делают с убийцами и грабителями!“»

«А где прячутся сджамбаки?»

«О! – девушка опасливо посмотрела вокруг. – Снаружи, на равнине. В горах».

«Значит, у них есть укрытие – купол, наполненный воздухом?»

«Нет. Султан послал бы патрульный катер и приказал бы разрушить такой купол. Нет, сджамбаки бродят тихо и незаметно. Прячутся среди скал, носят с собой кислородные аппараты. Иногда забредают в древние города».

«Хотел бы я знать, – спросил Мерфи, глядя в кружку с пивом, – может ли сджамбак скакать на коне в космосе и встречать прибывающие звездолеты?»

Соэк Панджоубанг нахмурилась, словно сосредоточившись на какой-то мысли.

«Именно поэтому я к вам и приехал, – продолжал Мерфи. – Мне рассказали историю про человека, который скачет на коне в космосе».

«Смехотворно! На Циргамесче нет лошадей».

«Ну ладно, стюард не утверждал наверняка, что видел коня. Предположим, однако, что он видел человека, встречавшего звездолет пешком – или на велосипеде. Стюард узнал этого человека».

«И кто был этот человек?»

«Стюард побоялся сказать… В любом случае, незнакомое имя ничего для меня не значило бы».

«Оно могло бы что-то значить для меня».

«Тогда спроси стюарда сама. Корабль все еще на посадочном поле».

Девушка медленно покачала головой, не сводя золотистых глаз с лица Вилбура: «Не хочу привлекать к себе внимание стюарда, какого-нибудь сджамбака – или султана».

«Как бы то ни было, – нетерпеливо продолжал Мерфи, – важно не то, кто этот человек. Важно то, каким образом он это делает! Как он дышит? В космической пустоте легкие человека выворачиваются наизнанку, желудок взрывается, ушные перепонки лопаются…»

«У нас есть превосходные врачи, – содрогнувшись, сказала Соэк Панджоубанг. – Но – увы! Я не отношусь к их числу».

Мерфи бросил на нее проницательный взгляд. В голосе девушки-музыкантши прозвучала протяжно-заунывная сладость ее инструмента, с легкими обертонами насмешки.

«Надо полагать, вокруг этого человека – какая-то невидимая оболочка, наполненная воздухом», – предположил Мерфи.

«Что, если так?»

«Значит, это что-то новое, а если это что-то новое, я хотел бы узнать об этом как можно больше».

Соэк лениво улыбнулась: «Типичный землянин: ты беспокоишься, хмуришься, все время чего-то хочешь. Тебе следовало бы расслабиться, воспитывать в себе напау и радоваться жизни – так, как это делается в Сингалюте».

«Что такое напау?»

«Наша философия, помогающая находить смысл жизни и красоту в каждом из аспектов этого мира».

«В данный момент сджамбак, сидящий в клетке на площади, вряд ли вполне наслаждается преимуществами напау».

«Не сомневаюсь, что он несчастен», – согласилась девушка.

«Несчастен? Его пытают!»

«Он нарушил закон султана. Его жизнь больше ему не принадлежит. Она принадлежит Сингалюту. Если султан желает, чтобы судьба сджамбака послужила уроком другим нарушителям, страдания одного человека не имеют большого значения».

«Если каждый сджамбак носит на груди металлический символ своей касты, как он может надеяться, что его не опознают?» – спросил Мерфи, бросив взгляд на обнаженную грудь собеседницы.

«Сжамбаки ходят по ночам – бесшумно пробираются по улицам, как призраки… – Соэк взглянула на свободную рубаху Мерфи. – Ты заметишь, что проходящие мимо задевают тебя, ощупывают тебя вот так, – она провела рукой по его груди. – Когда это произойдет – знай, что это агенты султана, потому что только чужеземцы и родственники султана могут носить рубахи. А теперь я спою тебе песню нашей древней родины, древней Явы. Ты не поймешь слова, но никакие другие слова нельзя петь, когда играет гамелан».

* * *

«Меня тут роскошно устроили, – сказал Мерфи. – Апартаменты в саду с бассейном! Как правило, мне приходилось ночевать в надувной палатке и утолять голод походным рационом из сублиматов».

Соэк Панджоубанг выжимала воду из гладких черных волос: «Может быть, Уилбрр, тебе не захочется покинуть Циргамесч?»

«Как тебе сказать… – Мерфи поднял глаза в прозрачной крыше долины, едва заметной там, где сосредоточивался и рассеивался солнечный свет. – Мне не очень нравится жить взаперти, как птица в вольере… Надо полагать, у меня есть склонность к клаустрофобии».

После завтрака они пили густой черный кофе из маленьких серебряных чашечек. Мерфи остановил на своей новой подруге долгий задумчивый взгляд.

«О чем ты думаешь, Уилбрр?»

Мерфи допил кофе: «Думаю, что мне пора взяться за дело».

«И что ты будешь делать?»

«Прежде всего сниму дворец султана, сниму тебя, играющую на гамелане в этом саду».

«Нет, Уилбрр – только не меня!»

«Ты – часть Вселенной, причем довольно интересная часть. А потом я пойду снимать на площадь…»

«Снимать сджамбака?»

За спиной послышался тихий голос: «К вам посетитель, туан Мерфи».

Мерфи обернулся: «Попросите его зайти».

Соэк Панджоубанг уже поднялась на ноги: «Мне пора идти».

«Когда мы увидимся снова?»

«Вечером – в „Барангипане“».

* * *

Тихий голос произнес: «Господин Руб Триммер, туан».

Триммер, коротышка средних лет с узкими плечами и брюшком, сохранил по старой привычке размашистую походку и повадки двадцатилетнего бонвивана. Его когда-то румяная кожа успела приобрести желтоватый восковой глянец, на голове торчали белым пучком поредевшие жесткие волосы, а глаза, полузакрытые чуть раскосыми веками, производили впечатление, которое любители-физиономисты связывают с коварством.

«Я – региональный директор „Импортно-экспортного банка“, – представился Триммер. – Слышал о вашем прибытии и решил засвидетельствовать почтение».

«Надо полагать, вам редко приходится видеть приезжих».

«Их немного – здесь нет ничего особенно примечательного. Циргамесч никак нельзя назвать планетой, приятной для туристов. Местные жители привыкли к замкнутому существованию в герметизированных анклавах. Психически чувствительному человеку здесь довольно скоро начинает казаться, что он сходит с ума».

«Да-да, – отозвался Мерфи. – Сегодня утром я как раз об этом подумал. Эта крыша, этот купол над головой начинает вызывать у меня тревожную дрожь. Как туземцы это выносят всю жизнь? Или они тоже сходят с ума?»

Триммер предложил Вилбуру портсигар; Мерфи отказался.

«Местный табак, – заметил Триммер. – Очень неплохой, между прочим». Он задумчиво раскурил сигару: «Что ж, циргамесчан вполне можно назвать шизофрениками. Послушному характеру яванцев в них противоречит арабская порывистость. Яванский элемент преобладает, но время от времени наблюдаются вспышки заносчивой дерзости… Никогда не знаешь, что тебя ждет. Я провел здесь девять лет и все еще чувствую себя чужаком». Выпустив облако дыма, Триммер внимательно изучил лицо и фигуру Вилбура Мерфи: «Говорят, вы – корреспондент передачи „Познай Вселенную“?»

«Да, я один из их репортеров-операторов».

«У вас, наверное, очень интересная работа».

«Телерепортер посещает множество различных миров, где приходится слышать самые странные истории – такие, например, как слухи о сджамбаках».

Триммер кивнул, нисколько не удивившись: «Советую вам, Мерфи, поменьше интересоваться сджамбаками. В Сингалюте такое любопытство может оказаться нездоровым».

Удивленный откровенным предупреждением Триммера, Мерфи спросил: «Почему сжамбаков окружает такая тайна?»

Триммер посмотрел по сторонам: «Нас подслушивают».

«Я нашел два миниатюрных микрофона и залепил их», – сказал Мерфи.

Триммер рассмеялся: «Приманка для простаков. Микрофоны прячут там, где их можно легко заметить. Настоящие подслушивающие устройства просто так не найдешь. Чувствительные к звуковому давлению проводники вплетены в ткани».

Мерфи с подозрением взглянул на полотняные стенки спального шатра.

«Не слишком беспокойтесь! – заметил Триммер. – Это делается скорее по привычке, нежели с определенной целью. Если вас интересуют щекотливые темы, нам лучше пойти прогуляться».

Они вышли из дворца на дорогу, ведущую в сельскую местность. Мерфи и Триммер неспешно брели по берегу сонливой реки, заросшей кувшинками, среди которых сновали большие белые утки.

«Так чтó вы можете сказать о сджамбаках? – нарушил молчание Мерфи. – Здесь уклоняются от обсуждения этого вопроса. Невозможно получить никаких конкретных сведений».

«Я тоже предпочел бы не говорить на эту тему, – признался Триммер. – Я занимаю здесь более или менее привилегированное положение. Султан финансирует освоение долин при посредстве нашего банка, на основе моих отчетов. Но в Сингалюте приходится учитывать не только волю султана».

«Что вы имеете в виду?»

Триммер иронически покачивал в воздухе сигарой: «Теперь мы коснулись темы, которую я не хотел бы обсуждать. Надеюсь, достаточно будет осторожного намека. Принц Али считает освоение дополнительных долин пустой тратой денег – учитывая то, что поблизости находятся Хадра, Новая Батавия и Сундаман».

«То есть принц предпочитает завоевание соседних стран?»

Триммер рассмеялся: «Прошу заметить, я этого не говорил – вы сами высказали такую гипотезу».

«Но армия сингалютов не сможет выступить за пределы герметизированной долины! Разве что солдат станут перевозить по монорельсовой дороге».

«Может быть, принц Али придерживается другого мнения на этот счет».

«Сджамбаки?»

«Опять же, я этого не говорил», – с каменным лицом отозвался Триммер.

Мерфи ухмыльнулся. Помолчав, он сказал: «Я познакомился с девушкой по имени Соэк Панджоубанг, она играет на гамелане. Скорее всего, она работает на султана или на принца Али. На кого из них, как вы думаете?»

Глаза Триммера сверкнули. Он покачал головой: «Так или иначе, все может быть. Есть способ это выяснить».

«Какой?»

«Уведите ее куда-нибудь, где нет подслушивающих устройств. Расскажите ей пару историй – одну для Али, другую для султана. Когда один из них отреагирует, вы узнáете, кто ее подослал».

«Что я мог бы ей рассказать – например?»

«Ну, например, она могла бы узнать от вас, что вы умеете соорудить гипнотический излучатель из батарейки для карманного фонарика, бамбуковой трубки и нескольких кусков проволоки. Али вспотеет от нетерпения и попытается выудить из вас этот секрет. Он не может получить оружие. Никакого оружия! А для ушей султана… – с удовольствием попыхивая сигарой, Триммер начинал проявлять неподдельный интерес к возможной дворцовой интриге. – Скажите ей, что вам известен катализатор, позволяющий превращать глину в алюминий и кислород под воздействием солнечного света. Султан отдаст правую ногу за такое чудо. Он делает все возможное и невозможное во имя процветания Сингалюта и всего Циргамесча».

«А во имя чего старается принц Али?»

Триммер колебался: «Будьте готовы подтвердить, что я не говорил того, что сейчас скажу. Не забывайте! Я ничего подобного не говорил».

«Хорошо, вы ничего такого не говорили».

«Вы слышали о джихаде?»

«О священной войне мусульман против неверных?»

«Представьте себе: Али хочет начать джихад».

«Этому трудно поверить!»

«Невероятно, не правда ли? Помните! Я ничего об этом не говорил! Предположим, однако, что некто – исключительно в неофициальном порядке, разумеется – распустит об этом слухи на Земле. Таким образом, чтобы они дошли до ушей командования Корпуса Миротворцев».

«Ага! – встрепенулся Мерфи. – Вот почему вы ко мне пришли!»

Триммер бросил на него взгляд, полный невинной укоризны: «Послушайте, Мерфи, будьте справедливы! Я – мирный человек и стремлюсь к добрососедскому сотрудничеству. Конечно, я не хотел бы, чтобы наш банк потерял влияние и деньги, источником которых является султан».

«Почему вы сами не отправите на Землю отчет о намерениях принца?»

«Отправил! Но если они услышат то же самое от вас, да еще в передаче „Познай Вселенную“ – может быть, наконец они соблаговолят пошевелить пальцем».

Мерфи кивнул.

«Что ж, мы понимаем друг друга! – сердечно заявил Триммер. – Все предельно ясно».

«Не совсем. Каким образом Али собирается начать джихад, если у него нет оружия, нет боевых космических кораблей, нет никаких возможностей для снабжения армии?»

«Теперь, – отозвался Триммер, – мы углубляемся в область гипотетических спекуляций». Он остановился и обернулся. Фермер, толкавший перед собой вращающуюся борону, вежливо поклонился и поспешил вперед. Вслед за ним шел молодой человек с золотыми серьгами в ушах, в черном тюрбане, черном жилете с красными узорами, белых шароварах и черных туфлях с загнутыми носками. Юноша тоже поклонился Триммеру и Мерфи и начал было обгонять их. Триммер поднял руку и задержал его: «Не теряйте время – мы вернемся к дворцу через несколько минут».

«Благодарю вас, туан».

«Перед кем вы отчитываетесь – перед султаном или перед принцем Али?»

«Завеса моей скрытности стала прозрачной под проницательным взором туана. Не стану притворяться. Я служу султану».

Триммер кивнул: «А теперь будьте любезны, отойдите метров на сто – так, чтобы мы находились на расстоянии, недосягаемом для звукоуловителя».

«Как вам будет угодно – уже ухожу», – молодой человек неспешно удалился.

«Почти наверняка он работает на принца», – пробормотал Триммер.

«В таком случае он не слишком убедительно врет».

«Ошибаетесь! Он трижды соврал, рассчитывая на то, что я поддамся на уловку и поверю, что он соврал всего лишь дважды».

«Как вы сказали? Соврал трижды, а не дважды?»

«Само собой, я ему не поверил. Он знал, что я знаю, что он это знает. Поэтому когда он сказал, что работает на султана, не думаю, что он просто соврал – он соврал так, чтобы я догадался, что он хочет таким образом убедить меня в том, что он – агент принца, и чтобы поэтому я решил, что в действительности он работает на султана».

Мерфи рассмеялся: «Что, если он соврал четырежды?»

«В конечном счете обе возможности становятся равновероятными, – признал Триммер. – Не думаю, однако, что он настолько высоко ценит мою проницательность… Что вы собираетесь делать после того, как мы закончим разговор?»

«Начну снимать. Где, по-вашему, я смогу найти самые колоритные сцены? Мистические танцы, человеческие жертвоприношения? Я должен запечатлеть экзотический, завораживающий зрителей фольклор».

«В клетке на площади сидит сджамбак. На других планетах Земного Содружества вы не найдете ничего настолько средневекового».

«Кстати, по поводу сджамбаков…»

«Времени не осталось, – уклонился Триммер. – Пора возвращаться. Зайдите ко мне в управление – оно прямо напротив дворца, с другой стороны площади».

* * *

Мерфи вернулся в апартаменты. Из темного угла гостиной выступил служитель: «Его высочество султан желает, чтобы туан присутствовал в Каскадном саду».

«Благодарю вас, – отозвался Мерфи. – Я поспешу туда, как только приготовлю камеру».

Каскадным садом во дворце называли открытый внутренний дворик перед искусственным водопадом. Султан расхаживал по дворику в пыльных крагах цвета хаки, бурых пластиковых сапогах и желтой тенниске. При этом он похлестывал по сапогу, как стеком, какой-то веткой. Когда Мерфи вошел, султан обернулся к нему и указал веткой на плетеную скамью.

«Будьте добры, садитесь, господин Мерфи, – султан возобновил хождение взад и вперед. – Как вам нравятся апартаменты? Вы удобно устроились?»

«Очень удобно, благодарю вас».

«Превосходно! Ваше присутствие делает мне честь».

Мерфи терпеливо ждал продолжения.

«Насколько мне известно, сегодня утром у вас был посетитель», – сказал султан.

«Да – господин Триммер».

«Могу ли я поинтересоваться, о чем вы говорили?»

«Мы обсуждали вопросы личного свойства», – ответил Мерфи – несколько суше и холоднее, чем хотел бы.

Султан уныло кивнул: «Сингалют затратил бы целый час, рассказывая мне полуправду – достаточно недостоверную, чтобы вводить меня в заблуждение, но при этом недостаточно недостоверную, чтобы разгневать меня в том случае, если я уже знал правду благодаря подслушивающему устройству».

Мерфи усмехнулся: «Сингалюту предстоит жить в вашем султанате до конца его дней».

Служитель привез покрытый изморосью сундучок на колесах, поместил два бокала под кранами отделений сундучка и удалился. Султан прокашлялся: «Триммер – превосходный специалист, но несносный болтун».

Мерфи налил себе полбокала охлажденного бледно-розового ликера. Султан хлестнул веткой по сапогу: «Не сомневаюсь, что он уведомил вас обо всех моих личных делах – по меньшей мере в той степени, в какой я позволил ему совать нос в мои дела».

«Как вам сказать… Он упомянул о вашем намерении расширить территорию Сингалюта».

«Это, друг мой, не просто намерение – это абсолютная необходимость! Плотность населения в Сингалюте – пятьсот восемьдесят человек на квадратный километр. Нужно расширяться – иначе мы просто задохнемся. Еды и кислорода на всех не хватит».

Мерфи внезапно оживился: «Я мог бы сделать эту идею центральной темой передачи! Дилемма Сингалюта: расшириться или погибнуть!»

«Я не стал бы заявлять об этом во всеуслышание, это не целесообразно».

Мерфи не уступал: «Но это неизбежно привлечет интерес!»

Султан улыбнулся: «Позвольте сообщить вам кое-что, о чем у нас обычно не принято говорить – хотя Триммер, конечно, опередил меня в этом отношении, – султан раздраженно хлестнул себя веткой по сапогу. – Для того, чтобы расширить населенную территорию, мне нужны средства. Финансовые средства легче всего получить в спокойной, внушающей уверенность атмосфере. Любой намек на возможность чрезвычайной ситуации станет катастрофическим препятствием для достижения моих целей».

«Что ж, – Мерфи кивнул, – вполне вас понимаю».

Султан с подозрением покосился на гостя: «Рассчитывая на ваше сотрудничество, мой министр пропаганды подготовил часовую программу, посвященную прогрессивному подходу к социальным проблемам, благосостоянию и финансовым перспективам нашей страны…»

«Однако, султан…»

«Да?»

«Никак не могу допустить, чтобы ваш министр пропаганды использовал меня и программу „Познай Вселенную“ как своего рода рекламную брошюру для инвесторов».

Султан устало кивнул: «Ничего другого я от вас и не ожидал… Так что же? Какую программу вы сами хотели бы снять?»

«Я искал что-нибудь, что могло бы связать передачу воедино, – сказал Мерфи. – Пожалуй, таким связующим звеном мог бы послужить драматический контраст между развалинами древних городов и новыми долинами под куполами. История о том, каким образом переселенцы с Земли преуспели там, где древние аборигены потерпели поражение, не справившись с проблемой исчезновения атмосферы».

«Возможно, это не самый плохой вариант», – ворчливо заметил султан.

«Сегодня я собираюсь снимать кое-что во дворце, купол долины, город, рисовые поля, рощи, фруктовые сады, фермы. Завтра я хотел бы взглянуть на древние руины».

«Понятно, – кивнул султан. – Значит, вам не понадобятся мои таблицы и статистика?»

«Видите ли, султан, я мог бы взять с собой на Землю фильм, подготовленный министром пропаганды. Ховард Фрэйберг или Сэм Кэтлин займутся этой пропагандой, засучив рукава, и не оставят от нее живого места. Придумают каких-нибудь охотников за головами, каннибалов и храмовых проституток – вы сами не узнáете Сингалют, посмотрев их передачу. Вы будете кричать от ужаса и отвращения, а меня уволят».

«В таком случае, – сказал султан, – придется предоставить вам возможность следовать велениям вашей совести».

* * *

Ховард Фрэйберг обвел глазами серый ландшафт Планеты Райкера и устремил взор в горизонт ревущего черного Могадорского океана: «Сэм! Думаю, что здесь можно сделать передачу».

Сэм Кэтлин, в куртке из стекловолокна с электрическим подогревом, дрожал от холода: «Там, в океане? Он кишит кровожадными плезиозаврами – кошмарными тварями пятнадцатиметровой длины».

«Допустим, мы могли бы снять нечто вроде „Моби Дика“? „Белое чудовище Могадора“. Выйдем в море на парусном катамаране…»

«Мы?»

«Нет! – нетерпеливо отозвался Фрэйберг. – Конечно, не мы сами. Два или три оператора. Пусть отправятся в плавание, найдут двух или трех серых монстров в красную полоску, снимут парочку поддельных схваток, но при этом будут твердить о поисках легендарного плезиозавра-альбиноса. Как тебе?»

«Не думаю, что мы достаточно платим операторам».

«Вилбур Мерфи не отказался бы. Он готов искать всадника, приветствующего звездолеты в космосе».

«Перспектива снимать плезиозавра-альбиноса, приветствующего утлый катамаран в бушующем океане, заставила бы призадуматься даже Вилбура Мерфи».

Фрэйберг отвернулся: «У кого-то должны же возникать какие-то новые идеи…»

«Лучше вернуться в космопорт, – сказал Кэтлин. – Челнок вылетает на Сиргамеск через два часа».

* * *

Вилбур Мерфи сидел в «Барангипане», наблюдая за марионетками, играющими на ксилофоне, кастаньетах, гонге и гамелане. Драматическое представление уходило корнями к легендам доисторического Мохенджо-Даро. Легенды эти распространились по древней Индии в средневековую Бирму, в Малайю и, через Молуккский пролив, на Суматру и Яву, а с Явы пять тысяч лет назад их привезли на Циргамесч переселенцы, преодолевшие двести световых лет космического пространства. Где-то на этом долгом пути современная технология стала неотъемлемой частью традиционного спектакля. Руки, ноги и туловища марионеток, их жесты и позы контролировались магнитными лучами. Благодаря закрепленным датчикам, проводникам, приборам радиоуправления и синхронизаторам выражение лица кукольника – движения его бровей, улыбки, презрительно опущенные уголки губ и другие гримасы – отображались на маленьком лице управляемой им марионетки. Реплики произносились на языке древней Явы, который понимали меньше половины зрителей. К числу посвященных в красоты традиционной поэзии не относился и Вилбур Мерфи – когда представление кончилось, он пребывал, так же, как перед началом спектакля, в полном неведении относительно его смысла и содержания.

Соэк Панджоубанг соскользнула на сиденье рядом с Мерфи. На ней был костюм музыкантши: саронг из коричневого, синего и черного батика, а также фантастический головной убор из миниатюрных серебряных колокольчиков.

Она с энтузиазмом приветствовала землянина: «Уилбрр! Я заметила, что ты смотришь…»

«Это было очень любопытно».

«Да-да, конечно, – девушка вздохнула. – Уилбрр, ты возьмешь меня с собой на Землю? Сделаешь меня знаменитой телезвездой, Уилбрр?»

«На этот счет ничего не могу обещать».

«Я умею хорошо себя вести, Уилбрр», – девушка потерлась носом о его плечо и задушевно подняла горящие желтовато-карие глаза. Мерфи почти забыл о запланированном эксперименте.

«Что ты сегодня делал, Уилбрр? Глазел на хорошеньких девушек?»

«Вот уж нет! Я снимал сцены для передачи. Сначала во дворце, потом поднялся по склону к конденсационным крыльчаткам. Никогда бы не подумал, что в воздухе столько воды! С лопастей текли просто потоки воды! Причем горячей воды!»

«У нас много солнечного света. Поэтому здесь хорошо растет рис».

«Султану следовало бы использовать хотя бы часть избыточного солнечного излучения. Есть запатентованный на Земле, неизвестный на Циргамесче процесс… Нет, я лучше помолчу».

«Ну расскажи, Уилбрр! Расскажи мне свои секреты!»

«Не такой уж это секрет. Катализатор расщепляет глину на алюминий и кислород, поглощая солнечный свет, вот и все».

Брови Соэк взметнулись и застыли, как крылья чайки, парящей в воздушном потоке: «Уилбрр! Я не знала, что ты такой ученый!»

«А, ты думала, что я – всего лишь бродяга с камерой? Умеющий снимать красавиц-телезвезд, играющих на гамелане, но, по сути дела, такой же тупица, как все остальные…»

«Нет-нет, Уилбрр! Ничего такого я не думала!»

«Мне известны разные трюки. Я могу взять батарейку от карманного фонарика, кусок фольги, несколько транзисторов и бамбуковую трубку – и соорудить парализующий излучатель, способный одним выстрелом свалить человека с ног. И знаешь, во сколько обойдется вся эта дребедень?»

«Нет, Уилбрр. Откуда мне знать?»

«В десять центов! Через два-три месяца парализующее оружие изнашивается, но какое это имеет значение? Я изготовляю такие пистолеты для собственного удовольствия – два или три в час».

«Уилбрр! Чудесный мастер на все руки! Выпьем за твое здоровье!»

Мерфи поудобнее устроился в плетеном кресле, прихлебывая рисовое пиво.

«Сегодня, – сказал Мерфи, – я надену скафандр и навещу руины древнего города на равнине. Кажется, он называется Гхатамиполь. Хочешь пойти туда со мной?»

«Нет, Уилбрр», – Соэк Панджоубанг смотрела куда-то в сад, заботливо украшая волосы цветком. Через несколько минут она сказала: «Зачем терять время среди мертвых камней? У нас много гораздо более интересных вещей. Кроме того, бродить по развалинам может быть… опасно». Последнее слово она промурлыкала, словно прибавив его нечаянно.

«Опасно? Потому что там живут сджамбаки?»

«Да… возможно».

«Султан приставит ко мне охрану. Двадцать человек с арбалетами».

«У сджамбаков крепкие щиты».

«Почему бы они рисковали жизнью, нападая на землянина?»

Соэк пожала плечами. Через некоторое время она поднялась на ноги: «До свидания, Уилбрр».

«Ты прощаешься? Почему так скоро? Мы не увидимся позже вечером?»

«На все воля Аллаха».

Мерфи провожал взглядом ее грациозную фигуру. Соэк задержалась, сорвала желтый цветов, оглянулась и встретилась с ним глазами – желтыми, как цветок, светящимися, как драгоценные камни в пронизанной солнечным светом прозрачной воде. Лицо ее ничего не выражало. Она повернулась, шаловливо отбросила цветок и пошла дальше, ритмично покачивая бедрами и плечами.

Мерфи глубоко вздохнул. Она вполне могла бы стать телезвездой…

* * *

Через час у ворот долины к Мерфи присоединилась приставленная к нему охрана – двадцать мрачноватых субъектов в скафандрах для ходьбы по безвоздушной равнине. Их очевидно не радовала предстоящая экскурсия по Гхатамиполю. Мерфи тоже надел скафандр, проверил показания манометра системы подачи кислорода и герметичность воротника шлема: «Все готовы, ребята?»

Никто не ответил. Мерфи подождал – охранники молчали. Привратник, собиравшийся выпустить отряд наружу, хихикнул: «Они готовы, туан».

«Хорошо! – сказал Мерфи. – Тогда пойдем».

За воротами Мерфи снова проверил оборудование. В скафандре не было утечки. Внутреннее давление: 14,6. Давление снаружи: нулевое. Двадцать охранников угрюмо поправляли висящие на поясах арбалеты и шпаги.

Белесые руины Гхатамиполя виднелись в семи километрах от ворот, на Фарасангской равнине. Солнце высоко поднялось в черном небе над четким горизонтом.

В наушниках Мерфи послышалось гудение. Кто-то резко произнес: «Смотрите! Вот он!» Мерфи резко обернулся; охранники остановились, указывая куда-то протянутыми руками. Мерфи заметил, как что-то мелькнуло и скрылось вдали.

«Пойдем! – сказал Мерфи. – Там больше никого нет».

«Сджамбак».

«Только один? Ничего страшного».

«Там, где один, появляются другие».

«Именно поэтому вас двадцать человек».

«Безумие! Сджамбаков лучше не провоцировать!»

«И зачем это? Кому это нужно?» – пожаловался другой охранник.

«Позвольте мне об этом судить», – обронил Мерфи и направился вдаль по равнине. Бойцы неохотно следовали за ним, перебрасываясь недовольными фразами по радио.

Перед ними возвышались полуразрушенные городские стены, заслонявшие все бóльшую часть черного неба. Командир отряда раздраженно заметил: «Мы уже слишком далеко ушли».

«Вы должны выполнять мои приказы, – отозвался Мерфи. – Зайдем в город через ворота». Он нажал кнопку камеры и прошел под гигантской тяжеловесной аркой.

Внутренние постройки, сооруженные из более хрупкого материала, нежели городская стена, распались под воздействием пыльных бурь, бушевавших в разреженном воздухе миллионы лет после того, как вымерла древняя цивилизация. Мерфи подивился масштабам руин. Неизведанная археологическая территория! Трудно было сказать, чтó тут позволила бы найти неделя-другая раскопок. Мерфи вспомнил о расходном счете. Как преодолеть сопротивление Шифкина?

Передача «Познай Вселенную» приобрела бы огромный престиж и широкую известность, если бы Мерфи нашел здесь гробницу, библиотеку, произведения искусства! Султан охотно предоставил бы рабочих для раскопок. Сингалюты, люди достаточно крепкие и здоровые, за неделю могли бы расчистить большой участок – если бы забыли о своих предрассудках, опасениях и кошмарах.

Мерфи оценил краем глаза фигуру одного из сингалютов – тот сидел на озаренной солнцем каменной плите и, если его что-то беспокоило, он довольно успешно скрывал это обстоятельство. «По сути дела, – думал Мерфи, – он выглядит совершенно безмятежно». Может быть, найти рабочих для раскопок было бы не так уж трудно…

Но в характере сингалютов было немало странностей. Находясь за пределами герметизированной долины, этот человек открыто носил свободную рубаху из роскошной ярко-голубой ткани – вопреки строжайшим указам султана. Конечно же, здесь ему могло быть холодно…

Мерфи почувствовал, как у него по спине побежали мурашки. Как могло быть холодно этому человеку? Каким образом он еще не погиб на безвоздушной равнине? Где его скафандр? Незнакомец лениво загорал на каменной плите, язвительно посмеиваясь над изумленным землянином. На нем были сандалии из толстой кожи, черный тюрбан, свободные бриджи и голубая рубаха. Больше ничего.

Куда подевались все остальные?

Мерфи лихорадочно оглянулся. Не меньше, чем в пяти километрах поспешно возвращались в Сингалют, перепрыгивая через камни и канавы, двадцать жалких фигур в скафандрах. Кто был человек, сидевший на древней плите? Сджамбак? Колдун? Порождение больного воображения?

Незнакомец поднялся на ноги и пружинистыми шагами направился к Мерфи. Так же, как охранники-сингалюты, он носил на поясе арбалет и шпагу. Но на нем не было скафандра! Неужели местной атмосферой все еще можно было дышать? Мерфи взглянул на манометр. Наружное давление: нулевое.

Появились двое других; они тоже двигались упругой, чуть подпрыгивающей походкой. У них были яркие глаза и розовые, словно раскрасневшиеся лица. Они приблизились к Мерфи; один взял его за руку. Это были вполне ощутимые люди из плоти и крови. На головах у них не было ни шлемов, ни оболочек какого-либо силового поля.

Мерфи отдернул руку: «Отпустите, черт бы вас побрал!» Но сджамбаки, конечно же, не могли его слышать в вакууме.

Мерфи оглянулся. Первый незнакомец обнажил шпагу и держал ее острие сантиметрах в тридцати за вздувшейся спиной скафандра Мерфи. Вилбур больше не сопротивлялся. Он нажал кнопку, включавшую режим автоматической съемки. Теперь камера могла работать несколько часов, регистрируя сто кадров в секунду с разрешением в сорок линий на миллиметр кадра.

Сджамбаки провели Мерфи к находившейся метрах в двухстах металлической двери. Открыв ее, они протолкнули Мерфи внутрь и захлопнули дверь. Мерфи ощутил вибрацию в подошвах скафандра; послышался гул, постепенно становившийся все громче. Манометр показывал, что наружное давление возрастало: 5 – 10 – 12 – 14 – 14,5. Открылась противоположная дверь шлюза. Чьи-то руки затащили Мерфи внутрь и отстегнули зажимы его шлема.

«Что происходит?» – гневно спросил Мерфи.

Принц Али-Томáс указал на стол. Мерфи увидел батарейку для карманного фонарика, алюминиевую фольгу, проволоку, набор транзисторов, металлические трубки, инструменты и несколько других различных материалов и приспособлений.

«Все готово, – сказал принц Али-Томáс. – Принимайтесь за работу. Полюбуемся на один из ваших хваленых парализующих излучателей».

«Вот так, без церемоний?»

«Вот так».

«Зачем вам понадобились парализующие излучатели?»

«Какое это имеет значение?»

«Я хотел бы знать, – настаивал Мерфи, не забывая о том, что камера регистрировала изображение, звук и запах.

«Я возглавляю армию, – сказал Али-Томáс, – но у нас нет оружия. Дайте мне оружие! И я принесу благую весть в Хадру, в Новую Батавию, в Сундаман, в Боэнг-Бохёт!»

«Каким образом? И зачем?»

«Достаточно того, что я так хочу. А теперь снова попрошу вас…» – принц указал на стол.

Мерфи рассмеялся: «Я здóрово влип, ничего не скажешь! Что, если я не смогу изготовить для вас оружие?»

«Вы останетесь здесь до тех пор, пока не изготовите излучатель – в условиях, которые со временем будут становиться все более затруднительными».

«Значит, мне придется провести здесь очень много времени».

«Если так, – сказал Али-Томáс, – придется сделать все необходимое для вашего долгосрочного содержания».

Принц подал знак. Мерфи схватили за плечи. К его лицу приложили маску респиратора. Мерфи невольно подумал о камере и, если бы сумел, снова рассмеялся бы. Тайна! Волнующее приключение! Захватывающий сюжет! Драматическая сцена для передачи «Познай Вселенную»! Репортер-оператор убит религиозными фанатиками! Преступление снято автоматической камерой! Смотрите! Вы увидите кровь, услышите предсмертный хрип, почуете яд!

Пары душили его, он терял сознание: «Сенсация! Зрители будут в восторге!»

* * *

«Сиргамеск, – говорил Ховард Фрэйберг, – с каждой минутой становится все больше и все ярче».

«Примерно где-то здесь, – заметил Кэтлин, – должен был появиться всадник, о котором толковал Вилбур».

«Верно! Стюард!»

«Да, сударь?»

«Мы примерно в тридцати тысячах километров от планеты, не так ли?»

«Примерно в двадцати тысячах километров, сударь».

«Межзвездная кавалерия! Чудесная идея! Хотел бы я знать, чтó Вилбур успел раскопать по поводу этой небылицы?»

Глядя в иллюминатор, Сэм Кэтлин напряженно произнес: «Почему бы не спросить его самого?»

«Как ты сказал?»

«Спросите его самого! Вот он – снаружи, верхом на какой-то твари…»

«Это призрак… – прошептал Фрэйберг. – Человек без скафандра в космосе… Этого не может быть!»

«Он нас заметил… Смотрите!»

Мерфи уставился на людей, смотревших в иллюминатор – и его удивление не уступало их изумлению. Мерфи приветствовал начальство взмахом руки. Кэтлин осторожно махнул рукой в ответ.

Фрэйберг выдавил: «Он не на коне. Это какой-то детский автомобильчик с реактивным двигателем и стременами!»

«Он хочет проникнуть в корабль, – отозвался Кэтлин. – Стучится в наружный люк воздушного шлюза…»

* * *

Вилбур Мерфи сидел в капитанской каюте, осторожно вдыхая и выдыхая воздух.

«Как ты себя чувствуешь?» – поинтересовался Фрэйберг.

«Неплохо. Побаливают легкие».

«Неудивительно! – проворчал корабельный врач. – Никогда не видел ничего подобного».

«Как ты себя чувствовал там, в космической пустоте?» – спросил Кэтлин.

«Там одиноко и очень пусто. Я выдыхал, но больше ничего не вдыхал – странное ощущение. И ветер не обдувает кожу, не хватает ветра. Никогда не думал об этом раньше. Воздух постоянно ощущается кожей – как шелк, как взбитые сливки – у воздуха есть осязаемая текстура…»

«Разве тебе не было холодно? В открытом космосе температура снижается до абсолютного нуля!»

«Вакуум – ничто. В нем не холодно и не жарко. Солнечный свет нагревает, лучше оставаться в тени. Тепло не теряется посредством конвекции, как это происходит в атмосфере, но тепловое излучение и испарение пота достаточно охлаждают организм».

«Я все еще ничего не понимаю, – признался Фрэйберг. – Этот принц Али – какой-то мятежник, не так ли?»

«В каком-то смысле его трудно в этом обвинять. Нормальный человек, живущий под куполами их долин, должен каким-то способом выпускать накипевший пар, если можно так выразиться. Принц Али решил выступить в своего рода мусульманский крестовый поход. Думаю, что у него это даже получилось бы – по меньшей мере в масштабах Циргамесча».

«Но под теми же куполами живут многие другие…»

«Когда дело дойдет до драки, один сжамбак одолеет двадцать человек в скафандрах. Укол стрелы или шпаги не повредит щиту сжамбака, но такой же укол выпустит воздух из скафандра, и человек внутри скафандра взорвется от перепада давления».

«Вот как! – сказал капитан. – Надо полагать, теперь на Циргамесч пошлют отряд Корпуса Миротворцев, чтобы там навели порядок».

Кэтлин спросил: «Тебя усыпили хлороформом. Что случилось, когда ты пришел в себя?»

«Ничего особенного. Я чувствовал, что к моей груди что-то прикрепили, но не слишком об этом беспокоился. Все еще плохо соображал. Воздух уже наполовину выкачали из барокамеры. Они держат в ней человека восемь часов. Давление снижается примерно на 0,7 атмосферы в час – плавно и постепенно, чтобы не вызывать кессонную болезнь».

«Барокамера – рядом с тем помещением, где ты встретился с Али?»

«Да. Им пришлось сделать из меня сджамбака – иначе негде было бы меня содержать. Довольно скоро у меня в голове все прояснилось, и я рассмотрел аппарат на груди, – Мерфи ткнул пальцем в механизм, лежавший на столе. – Увидел баллон с кислородом, увидел, как кровь циркулирует по прозрачным пластиковым трубкам: синяя венозная кровь – из меня в этот карбюратор, красная артериальная – обратно в меня. Я понял, как все это работает. Легкие продолжают выдыхать двуокись углерода, но вена, подающая кровь в левое ушко сердца, пропущена через карбюратор и насыщается кислородом. Человеку больше не нужно дышать. Карбюратор наполняет кровь кислородом, а в барокамере человек привыкает к отсутствию атмосферного давления. В вакууме нужно помнить только об одном: не прикасаться ни к чему незащищенной кожей. Под солнечным светом поверхности раскаляются; в тени они мгновенно замораживают мягкие ткани и жидкости. Во всем остальном человек свободен, как птица».

«Но… как тебе удалось сбежать?»

«Я заметил их маленькие реактивные машины и стал соображать. Вернуться в Сингалют я не мог – меня сразу линчевали бы как сджамбака. До другой планеты долететь я тоже не мог – запаса топлива не хватило бы.

Я знал, что скоро должен прибыть космический челнок и решил встретить его в космосе. Сказал охраннику, что пойду прогуляюсь на минутку, и позаимствовал один из реактивных летательных аппаратов. Вот и все, в сущности».

«Что ж, – сказал Фрэйберг, – это замечательная история, Вилбур. Получится потрясающая программа! Ее можно будет растянуть на два часа».

«Меня все еще интересует одно обстоятельство, – вмешался Кэтлин. – Кого стюард видел в космосе, когда это случилось впервые?»

Мерфи пожал плечами: «Может быть, кто-то из сджамбаков развеселился и стал куролесить. Излишек кислорода в крови вызывает своего рода опьянение, человеку приходят в голову всякие причуды. Или, может быть, один из сджамбаков решил, что с него хватит джихада.

В клетке на площади прямо в центре Сингалюта заперли сджамбака. Принц Али каждый день проходит мимо, они смотрят друг другу в глаза. Али усмехается, после чего идет своей дорогой. Может быть, этот сджамбак пытался сбежать и проникнул в звездолет на орбите. А команда выдала его султану. Теперь султан заставляет его мучиться, чтобы другим было не повадно…»

«Что султан сделает с принцем Али?»

Мерфи покачал головой: «На месте Али я постарался бы исчезнуть».

Включился громкоговоритель: «Внимание! Уважаемые пассажиры! Наш корабль прошел проверку, карантин отменили. Пассажиры могут выходить. Ни в коем случае не забывайте, что в Сингалют запрещено ввозить любое оружие и любые взрывчатые вещества!»

«Именно из-за этого запрета я и влип во всю эту историю», – сказал Мерфи.

ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ

I

Джина Марсайл, хорошенькая пятнадцатилетняя блондинка, подскочила сзади к сидевшему за столом отцу: «У-у!»

Арт Марсайл оглянулся с провокационной невозмутимостью: «Я думал, ты собиралась на вечеринку».

Джина поправила джинсы и разгладила складки бледно-голубого свитера: «Собираюсь».

«Чем займетесь?»

«Будем жарить сосиски на гриле. А еще заглянем в дом с привидениями – нынче Хэллоуин».

С другого конца гостиной послышался презрительный смешок. Джина проигнорировала его.

Арт Марсайл – высокий человек с задубелым, как лошадиная сбруя, обветренным лицом, загоревшим до темно-кофейного оттенка за многие годы, проведенные под калифорнийским солнцем, с притворной строгостью смерил Джину глазами с головы до ног.

«Какой еще дом с привидениями?» – поинтересовался он, пока Джина заканчивала приготовления.

«Старый дом Фрилоков».

«Значит, там завелись привидения?»

«Все так говорят. С тех пор, как Бенджамин Фрилок убил свою жену».

«Так говорят, а? Кто-нибудь на самом деле что-нибудь видел?»

Джина кивнула: «А как же! Мексиканцы, живущие под холмом, замечали огни и слышали шум».

С другого конца комнаты донеслось издевательское ржание: «Безмозглое быдло!»

Арт Марсайл мелком взглянул на Хью, своего сына от первой жены, и снова повернулся к дочери: «Не боишься?»

Джина спокойно покачала головой: «Я во все это не верю».

«Понятно, – Арт Марсайл задумчиво кивнул. – И кто с тобой пойдет?»

«Дон Бервик. И еще…» – Джина назвала других участников вечеринки.

Сидевший поодаль Хью произнес тоном, полным отвращения: «Это у них называется „жарить сосиски“. Обниматься да целоваться – вот и все, чем они там будут заниматься».

Джина исполнила нахальный пируэт: «Нужно же где-то целоваться!»

Арт Марсайл хмыкнул: «Смотри, не слишком позволяй себя тискать».

«Папа!»

«Ты сделана из плоти и крови, так же, как все – не правда ли?»

«Да, но я… я…»

«Они поедут за город и будут хлестать пиво», – доверительно сообщил Хью.

«Не буду!»

«Парни будут».

«Конечно, будут, – прорычал Арт Марсайл. – И знаешь, почему я это знаю? Потому что в свое время делал то же самое. И занялся бы этим снова, если бы со мной поехала за город красивая девушка».

«Папа! – воскликнула Джина. – Ты противный!»

«Не противнее Дона Бервика, надо думать. Так что будь осторожна».

«Хорошо, папа!»

Прозвенел дверной колокольчик; зашел Дон Бервик – коренастый, плечистый семнадцатилетний парень. Перекинувшись для вежливости парой слов с Артом и Хью, он последовал за Джиной к выходу. Арт проводил их до крыльца: «Слушай, Дон. Не хочу, чтобы вы напивались. Не хватало еще, чтобы вы спьяну гоняли на машине, в которой будет сидеть Джина. Ты меня понял?»

«Понял».

«Ладно. Развлекайтесь от души!» Арт вернулся в дом. Хью стоял у двери – в восемнадцать лет он был выше отца. На продолговатой скуластой физиономии Хью, тощего и костлявого, но с большими мясистыми ладонями, постоянно сохранялось упрямое обиженное выражение: «Не понимаю, почему ты ей это позволяешь».

«Молодость случается только раз, – не повышая голос, сказал Арт Марсайл. – Пусть веселится… Тебе тоже следовало бы гулять с девушками – вместо того, чтобы сидеть дома и жаловаться на других».

«Я не жалуюсь. Я просто говорю о том, как следует себя вести».

«И как ей следовало бы себя вести?» – суховато спросил Арт.

«Она могла бы делать домашнее задание».

«У нее отличные оценки, Хью. Ей трудно было бы учиться лучше».

«Сегодня вечером – встреча борцов за духовное возрождение».

«И ты намерен посетить это сборище?»

«Да. Проповедует Уолтер Мотт. Замечательный, вдохновляющий лидер!»

Арт Марсайл вернулся к чтению журнала: «Уолтер Мотт, „гонитель бесов“…»

«Так его прозвали».

«Если тебе нравится слушать про адское пламя и вечные муки, – заметил Арт Марсайл, – дело твое. Но я туда не пойду, и Джине там делать нечего».

«Если бы это зависело от меня, она пошла бы на собрание, и ей там понравилось бы. Ей это было бы полезно».

Арт Марсайл взглянул на Хью с удивлением, с годами скорее возраставшим, нежели уступавшим место привычке: «А тебе было бы полезно выпить пива и целоваться с девушками. Но заставлять тебя я не могу. Будь я проклят, если заставлю кого-нибудь что-нибудь делать для его же блага!»

Хью вышел из гостиной и немного погодя появился снова в мешковатых серых брюках и черном свитере с большой стилизованной буквой на груди – его команде вручили такие свитера после успешного баскетбольного матча. «Я пошел», – сообщил он.

Арт Марсайл кивнул; Хью удалился. Закончив перелистывать журнал, Арт включил телевизор и посмотрел вечерний фильм – но мысли его были заняты скорее детьми, нежели мелькающими кадрами устаревшего боевика. Хью мог быть или не быть его собственным сыном; Джина была его дочерью от второй жены. Первая жена Арта сбежала с бродячим музыкантом вскоре после того, как родился Хью. Хью больше походил на этого музыканта, чем на Арта. Ни в чем невозможно было быть уверенным, однако, и Арт пытался вести себя с сыном так, как если бы тот был его кровным отпрыском. Вторая жена Арта погибла в автокатастрофе, когда возвращалась с новогоднего «парада роз» в Пасадене. Если Арт скорбел по ней, никто ничего об этом не знал. Он работал в апельсиновой роще с усердием, поглощавшим всю энергию. Его бизнес процветал; он прикупил еще земли и делал деньги, не проявляя ни малейшего желания их тратить. Джина и Хью подрастали; Арт относился к обоим настолько справедливо, насколько умел. Так как он не мог заставить себя демонстрировать привязанность к Хью, он пытался скрывать любовь к дочери. Но Джину невозможно было обмануть. Она обнимала и целовала отца и ничего от него не скрывала.

Хью существовал в другом мире. Он играл в баскетбол со страстным прилежанием, вступил во все школьные организации и занимал ту или иную должность в большинстве из них. Он купил руководство по соблюдению парламентского регламента и штудировал его внимательнее, чем учебники по математике. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, Хью посетил митинг евангелистов под открытым небом, и, если до тех пор между ним и Артом существовало какое-то взаимопонимание, теперь оно исчезло.

Летом Хью работал в апельсиновой роще. Арт Марсайл платил ему сполна и платил не зря – Хью был усердным, неутомимым трудягой. На заработанные деньги Хью купил автомобиль, а затем – переносной громкоговоритель: прибор в форме рупора с питанием от аккумуляторной батареи. «Какого дьявола тебе понадобилась эта штуковина?» – недоумевал Арт. Хью взглянул на рупор так, будто увидел его впервые, после чего перечислил способы применения громкоговорителя: сообщения, объявленные с его помощью, работники могли слышать во всех концах апельсиновой рощи, рупор мог пригодиться в аварийных ситуациях и при выполнении спасательных работ, во время шумных баскетбольных матчей и вообще тогда, когда нужно было обратиться к множеству людей. Арт попросил сына ни в коем случае не пользоваться рупором, обращаясь к нему, и не провозглашать с помощью этого устройства какие-либо молитвы за обеденным столом – с недавних пор Хью завел привычку молиться перед едой, и Арт терпеливо переносил такую непрошеную демонстрацию благочестия, хотя и не присоединялся к молитве. Джина, однако, не проявляла должного смирения и безжалостно дразнила брата, пока отцу не приходилось ее сдерживать: «Если Хью считает, что ему следует молиться перед едой, пусть молится – это его дело».

«Почему, в таком случае, он не может молиться про себя? Бог не нуждается в том, чтобы мы его благодарили каждый раз, когда мы садимся обедать».

«Ты ведешь себя непочтительно», – заметил Хью.

«Ничего подобного! Такова логика вещей. Если бы богу было угодно, чтобы мы не голодали, нам не нужно было бы есть. Почему мы должны его благодарить за то, что вынуждены делать, если не хотим умереть? Ты же не благодаришь бога каждый раз, когда делаешь вдох и выдох?»

Арт позволял им препираться: зачем прерывать осмысленный спор? «Такие вещи каждому приходится решать самому», – думал он. Застольные пререкания возникали нередко – растущая религиозность Хью вступала в конфликт со скептицизмом Джины. Арт держал свои мнения при себе и вмешивался только тогда, когда дети начинали ругаться. А сегодня вечером Хью отправился на собрание «духовных возрожденцев», тогда как Джина «жарила сосиски» у дома, населенного призраками.

Арт ожидал, что Джина вернется примерно к полуночи, но в одиннадцать часов вечера она уже прибежала домой; глаза ее горели от возбуждения: «Папа! Мы видели призрака!»

Поднявшись на ноги, Арт выключил телевизор.

«Ты думаешь, я дурака валяю? Но мы его видели! Так же ясно, как я вижу тебя!»

Вслед за Джиной зашел Дон Бервик: «Это правда, мистер Марсайл!»

«Вы хорошенько налегли на пиво?» – с подозрением спросил Арт.

«Нет-нет, ничего такого! – оправдывался Дон. – Я же обещал».

«Ну хорошо. Что случилось?»

Джина стала рассказывать. Они подъехали к дому Фрилоков на Индейском холме – к заброшенному, потрепанному непогодой сооружению в роще кипарисов и косматых кедров, с покосившимися дверями и выбитыми окнами. Сначала они хотели развести огонь в камине, но внутри было так грязно и неприятно, что девушки отказались там оставаться. Костер развели на заднем дворе, на еще не заросшей сорняками гравийной площадке. Парни принесли провизию из машины, девушки расстелили покрывала; все занялись обычными приготовлениями к пикнику.

Джина напомнила отцу обстоятельства убийства в доме Фрилоков – вне всякого сомнения, ужасной трагедии. Бенджамин Фрилок, раздражительный старикан лет шестидесяти, подозревал, что за его двадцативосьмилетней женой волочился молодой племянник. Бенджамин заткнул жене рот кляпом, подвесил на кистях рук с перекладины в гостиной, а через некоторое время притащил туда же труп племянника, который тоже подвесил за кисти рук в полутора метрах перед женой. Он сорвал одежду с обоих тел, живого и мертвого, после чего отправился, как ни в чем не бывало, выполнять свои обязанности агента по продаже недвижимости.

Через два дня он привел в чувство потерявшую сознание супругу и спросил, готова ли она признаться в прелюбодеянии. Та сумела только нечленораздельно стонать. Бенджамин Фрилок облил ее керосином, поджег и ушел из дома.

Стены тлели и дымились, но так и не вспыхнули. Мексиканец, живший в лачуге в ста метрах дальше по дороге, позвонил в отделение пожарной охраны. Фрилока задержали и протрезвили; тот признал свою вину, не скрывая подробностей, и кончил свои дни в заведении для сумасшедших преступников.

Все это случилось пять лет тому назад. Дом Фрилоков продолжал пустовать и – пожалуй, неизбежно – начали распространяться слухи о привидениях. Джина безоговорочно подтвердила достоверность этих слухов. Расположившись вокруг костра, молодые люди шутили, резвились и проказничали, приглашая призраков принять участие в пикнике; при этом все они, разумеется, притворялись веселыми и беззаботными, хотя внутренне содрогались, поглядывая на пугающий темный дом и вспоминая о жутком убийстве. Джина заметила в окне гостиной мерцание красного света. Поначалу она решила, что это было отражение костра, но пригляделась внимательнее: в окне не было стекла. Другие тоже заметили красное свечение; девушки принялись пищать и визжать, все вскочили на ноги. Внутри, в гостиной, можно было отчетливо видеть висящее тело – оно качалось и корчилось, объятое пламенем. Оттуда слышались отчаянные всхлипывания, от которых перехватывало дыхание.

Тут Арт Марсайл не выдержал и фыркнул: «Над вами кто-то подшутил».

«Нет-нет!» – настаивали Джина и Дон.

«Мы не последние болваны, – обиделась Джина. – У Бетти Холл и у Пегги началась истерика – это невозможно отрицать – причем Джонни Палгрэйв тоже дрожал и хныкал. Но остальные сохраняли присутствие духа!»

Дон отозвался коротким смешком; Джина смерила его возмущенным взглядом. «Да, мы испугались, – объяснила она. – Конечно! Кто не испугался бы на нашем месте? Но это не мешало нам видеть происходящее. По крайней мере, не мне! Так или иначе, это еще не все. Дон зашел внутрь».

«Как так? – Арт на самом деле удивился. – Ты туда зашел? Зачем?»

«Чтобы разобраться, в чем дело».

«Ты думал, что это чья-то проделка?»

«Нет. Это невозможно было подстроить. Все, кто там был, это понимали. И дело не только в пламени и в стонах – они были настоящие, но… не совсем настоящие. Возникало ощущение… чего-то вроде… Это не поддается описанию. Ощущение горестного одиночества, глубокое, как колодец. И холода. Даже не могу это выразить, честное слово! Но именно так должна была чувствовать себя эта женщина, когда она там висела ночью, всеми покинутая. В этом доме водятся привидения, мистер Марсайл!»

«Но ты зашел внутрь. Тебе не кажется, что с твоей стороны это было довольно рискованно?»

«Может быть… Но я всегда себе говорил, что, если когда-нибудь увижу призрака, то подойду к нему вплотную и проверю, из чего он сделан. Сегодня вечером появилась такая возможность, – Дон ухмыльнулся. – Я как будто нырнул с трамплина в холодную воду».

«И что же ты увидел? Вы будто сговорились томить меня в неизвестности!»

«Ну, мы выбежали на дорогу и стояли у машины. Девчонки продолжали вопить, а Джонни Палгрэйв вообще куда-то смылся. Я пришел в себя и поднялся на крыльцо, к входной двери. Я здорово испугался. Едва волочил ноги от страха – но при этом мне казалось, что все это где-то снаружи, а не во мне. Вся эта чертовщина… Так что я подошел к двери и сказал Джине, чтобы она подождала…»

«Ага! – обронил Арт. – Значит, ты тоже за ним пошла».

«Конечно. Я хотела знать, чтó там происходит».

«Так-так. Продолжай!»

«Мы заглянули внутрь. Огонь был не таким ярким, каким казался в разбитом окне. На заднем дворе возникал своего рода эффект двойной экспозиции, как говорят фотографы. Но пламя было достаточно ярким, чтобы мы могли различить висевшее там тело».

«Оно было голое! – чопорно заметила Джина – так, как если бы в ее присутствии привидению следовало соблюдать правила приличия.

«Мы стояли и смотрели. Ничего не случилось. Я зашел внутрь, взял палку и попробовал ткнуть палкой горящее тело. Палка прошла насквозь, как через воздух».

«А потóм, – закончила Джина, – все поблекло. Стоны затихли, огонь погас. Стало темно и тихо».

«Хммф! И вы говорите правду? Вам, случайно, не пришло в голову дурачить старого фермера?»

«Нет, папа! Честное слово!»

«Хммф… И что вы сделали после этого? Со всех ног разбежались по домам?»

«Ни в коем случае! Мы же еще даже не попробовали сосиски. Мы вернулись к костру, поели и только после этого поехали домой. Дон хочет завтра же туда вернуться с фотоаппаратом».

Арт задумчиво взглянул на Дона Бервика, прокашлялся и ворчливо спросил: «Не возражаешь, если я загляну туда вместе с тобой?»

«Почему бы я возражал мистер Марсайл?»

«Как насчет того, чтобы вернуться туда прямо сейчас?»

«Конечно, как вам угодно».

«Папа, я тоже пойду!»

Арт Марсайл кивнул: «Вас никто не тронул. Надо полагать, это не так уж опасно».

II

Они задержались у дома Бервиков, чтобы Дон взял фотоаппарат, а затем направились на юг, в сельскую местность, мимо сладко цветущих апельсиновых рощ и тусклых белесых домов. Уже на краю пустыни они стали подниматься на Индейский холм. Дорога петляла в зарослях полыни, одичавшего олеандра и кустарниковых дубков. Впереди, в лучах поздно всходившей луны, показался дом Фрилоков.

«Мрачноватое место, ничего не скажешь», – заметил Арт.

Они повернули на заросшую сорняками подъездную дорогу. «Вот тут мы запарковались, – показала пальцем Джина. – А там развели костер». Фары осветили круглое пятно остывшего серого пепла. Арт остановил машину, включил стояночный тормоз и достал из перчаточного ящика карманный фонарик.

Несколько секунд они молча сидели в темноте, присматриваясь и прислушиваясь. В ночи перекликались сверчки, желтоватый тоскливый полумесяц проглядывал из-за черных кривых ветвей. Арт открыл дверь и выбрался из машины. Дон и Джина последовали за ним. Они прошли на гравийную площадку, бледно-серую в лунном свете. Под ногами скрипели камешки. Они остановились, не желая производить неуместные назойливые звуки.

«Мы сидели тут, – прошептала Джина. – Видишь это окно? Там гостиная».

Они стояли, глядя на темный старый дом. Где-то вдалеке тоскливо и приглушенно лаяла собака. Арт пробормотал: «Насколько мне известно, призраки не являются перед теми, кто нарочно приходит на них поглазеть. Они возникают, когда их никто не ожидает… Пойду посмотрю, чтó там внутри».

Обогнув дом, он приблизился к переднему крыльцу. По всему двору торчали высохшие стебли молочая и перистого лисохвоста, в лунном зареве приобретавшие оттенок старой кости. Джина и Дон стояли у него за спиной. Поднявшись по ступеням, Арт задержался.

Джина и Дон тоже остановились. Через пару секунд Дон спросил: «Вы чувствуете, мистер Марсайл? Что-то холодное и одинокое?»

«Да-да. Нечто в этом роде».

Арт двинулся вперед – на этот раз медленно и осторожно. Ощущение скорби, отчаянного одиночества, сожаления о драгоценных воспоминаниях, потерянных навсегда, становилось все сильнее.

Они зашли внутрь. В комнате было темно. Какое-то мерцание? Красноватый сполох? Хныкающий, всхлипывающий звук? Если даже нечто в этом роде возникло на какое-то мгновение, оно тут же исчезло. Арт глубоко вздохнул.

«Вот так оно и было, – прошептала Джина. – Только гораздо хуже».

Арт включил фонарик. Дон протянул руку: «Вот палка, которую я взял. А здесь висел призрак».

Снаружи к дому подъехала машина – дорожная полиция. Блуждающий луч фонаря патрульных осветил фигуры Арта Марсайла, Дона Бервика и Джины, вышедших на крыльцо.

Полицейский вылез из машины: «Привет, Арт… Что тут делается?»

«Как раз в этом я пытаюсь разобраться».

«Нам сообщили о каком-то шуме поблизости, и мы решили сюда заехать».

«Я тоже решил сюда заехать – примерно по той же причине».

«Что-нибудь заметили?»

«Ничего, что я мог бы подтвердить под присягой. Теперь здесь тихо, как в могиле».

«М-да. Сержант велел проверить, на всякий случай». Патрульный взошел по ступеням, осветил гостиную ярким фонарем, повернулся к Джине и Дону: «Вы тут резвились вечером?»

«Да».

«Призраки не появлялись?»

Дон рассказал о том, что они видели. Полицейский выслушал его, не высказывая никаких замечаний, снова пошарил лучом фонаря по заброшенной гостиной и покачал головой: «Похоже на то, что кто-то сыграл с вами злую шутку». Он вернулся к патрульной машине. Послышалось потрескивающее шипение, кто-то что-то сказал по радио. Полицейский поднес ко рту микрофон и отчитался: «Я все проверил. Поеду назад».

Патрульная машина попятилась, развернулась и уехала. Арт, Джина и Дон вернулись к своей машине и последовали за патрульным, в полном молчании спускаясь с холма по извилистой дороге.

Наконец Джина спросила: «Так чтó ты думаешь, папа?»

Арт неопределенно хмыкнул: «Самые странные вещи случаются в подлунном мире. Надо полагать, сегодня вечером вам привелось в этом убедиться».

«Значит, ты нам веришь?»

«Конечно».

«Но почему? – спросил Дон. – Зачем и почему появляются призраки?»

Арт покачал головой: «Никто не знает – и, судя по всему, никого это не беспокоит. Нынче не принято верить в привидения. И тем более их видеть».

«Я знаю, чтó я видел своими глазами, – упрямствовал Дон Бервик. – Я там был, я его ткнул палкой».

«Но чтó это было? – недоумевала Джина. – Дух? Призрак? Воспоминание?»

«Никто не может ответить на вопросы такого рода – и никто, на самом деле, не хочет ничего об этом знать».

«Я хочу! – возразил Дон. – Должна же быть какая-то причина. Ничто не происходит без причины. Для всего должна быть хотя бы какая-нибудь причина».

Арт согласился: «Так мы привыкли думать, так нас воспитали. Но каждый раз, когда случается что-то из ряда вон выходящее, люди пожимают плечами и притворяются, что ничего такого не было. Чудеса, предметы, летающие по комнатам, призраки, привидения, голоса, говорящие со спиритами – мы постоянно слышим о таких вещах. Газеты публикуют новости, люди читают газеты – и возвращаются к повседневным заботам. Я этого не понимаю. Очевидно существует целая неизвестная область знаний, не менее обширная, чем любая научная дисциплина – может быть, даже глубже и разнообразнее общепринятых областей исследования. Но никто не смеет заглянуть в эти глубины. Тысячи так называемых ученых выкапывают древние горшки в Египте и подсчитывают полевых мышей в Афганистане… Почему бы им не заняться тем, что еще никому не понятно? Потому что это слишком сложно или слишком опасно? Может быть, ученые больше всего боятся того, что над ними будут смеяться. Откуда мне знать?»

«Никогда бы не подумала, что ты придерживаешься такого мнения, папа!» – заявила Джина.

«Какого мнения? – спросил Арт. – Я всю жизнь тяжело работал и привык смотреть на вещи с практической точки зрения. Когда я что-то вижу, я хочу знать, чтó именно я увидел и почему. А когда происходит что-то странное, я не пытаюсь обманывать себя и притворяться, что этого не было… Кстати, могу вам кое-что рассказать. Никому еще раньше об этом не говорил. И не хотел бы, чтобы вы сплетничали по этому поводу. Вы меня понимаете?»

«Ничего никому не скажу».

«Я тоже».

«Ладно. Вы знаете, кто такие лозоискатели? Иногда их еще называют „лозоходами“».

«Слышал, – кивнул Дон. – Они ищут грунтовые воды с помощью раздвоенного прутика».

«Вот-вот. Как бы то ни было, у меня много земли. Одни участки хороши для цитрусовых, другие – не подходят. Одна полоса тянется вдоль края пустыни – больше ста пятидесяти гектаров – сухая, как пепелище. Если бы я смог ее орошать, там могло бы что-нибудь расти, но эта земля за пределами ирригационного округа. Однажды мне кто-то сказал про местного лозоискателя, и я его нанял, чтобы он побродил по этой полосе. Лозоискатель прошелся туда-сюда, и в одном месте палка у него в руках стала дрожать и подпрыгивать. Он сначала вроде бы удивился, а потом говорит: «Мистер Марсайл, бурите здесь. Пойдет вода. Она метрах в шестидесяти под землей, и вы сможете выкачивать примерно семьдесят пять литров в минуту». А потом он прибавил: «А если сделать скважину здесь, чуть поодаль, вы найдете нефть. Она залегает глубоко, и скважина обойдется дорого, но здесь много нефти. Очень много».

«Папа! Ты никогда об этом не рассказывал!»

«И не хотел рассказывать. По меньшей мере пока что. Так или иначе, я стал бурить колодец и нашел воду точно там, где предсказал лозоход – на глубине шестидесяти метров. И скважина дает примерно семьдесят пять литров в минуту. А по поводу нефти я нанял трех геологов, чтобы они проверили тот же участок. Все они говорят одно и то же: никакой нефти там нет. Не та формация, не та конфигурация, даже ветер дует не туда, куда нужно. В общем, не знаю. Но не могу об этом забыть. Разведочное бурение обошлось бы тысяч в двадцать или тридцать – может быть, еще дороже… Я мог бы позволить себе такую роскошь, но для этого пришлось бы залезать в долги. А я не хочу залезать в долги».

Джина и Дон молчали. Они проехали через центр Орандж-Сити, пересекли шоссе, ведущее в Лос-Анджелес, и вернулись к дому Арта Марсайла под сенью четырех больших перечных деревьев.

«Заходи! – пригласил Дона Арт. – Джина заварит горячее какао. Для кофе уже слишком поздно, кофе не даст нам заснуть».

Хью сидел в гостиной и читал; его длинные ступни в черных носках напоминали пару дохлых лососей: «Где вы пропадали?»

«Нам явился призрак!» – торжествующе объявила Джина.

Хью оглушительно расхохотался.

«Правда!» – воскликнула Джина.

«Из всех невообразимых глупостей ты выбрала именно эту?»

«Не хочешь, не верь!» – Джина высокомерно направилась в кухню готовить какао.

Все еще ухмыляясь, Хью взглянул на Арта: «Что они придумали?»

«Они что-то видели».

Хью изумленно выпрямился: «Ты веришь в призраков?»

Арт ответил спокойно и размеренно: «У меня нет предубеждений. Они что-то видели, без всякого сомнения. Призраки, привидения – какая разница, как их называть? По этому поводу никто ничего не знает. Можно предполагать все, что угодно».

«Хотел бы я знать, можно ли где-нибудь что-нибудь узнать об этих вещах?» – просил Дон.

«Ни в одном из университетов тебе ничего не скажут. По крайней мере, я не слышал, чтобы кто-нибудь из профессоров этим занимался. В конце концов, чему они могли бы научить студентов? Способам охоты за привидениями? Чтению мыслей? Для изучения подобных явлений нет даже официального названия».

Хью презрительно рассмеялся: «Кто стал бы читать курс, посвященный смехотворным суевериям?»

«Я стал бы, – отозвался Дон. – Никогда раньше об этом не думал, но мистер Марсайл называет вещи своими именами: никто ничего не знает о природе так называемых сверхъестественных явлений, а они повсюду вокруг нас. Предположим, правительство выделило бы сто миллионов долларов на изучение таких явлений – так, как они сделали в случае атомной бомбы? Кто знает, чтó удалось бы раскопать?»

Помолчав, Хью возразил: «Это неподобающее направление исследований. Оно противоречит тому, что говорится в Писании».

«Эволюцию тоже считали неподобающим предметом для изучения, – заметил Арт. – А теперь даже проповедники спешат признать, что в конечном счете Дарвин был прав».

«Только не настоящие, добропорядочные проповедники!» – возмущенно воскликнул Хью. – Никто никогда не убедит меня в том, что я произошел от обезьяны. И никто никогда не убедит меня в существовании привидений – потому что это противоречит Библии».

Джина принесла какао: «Очень хотелось бы, Хью, чтобы ты не поминал Библию каждый раз, когда мы пытаемся что-то обсуждать. Я знаю, чтó я видела сегодня вечером, противоречит это Библии или нет».

«Что ж, невзирая на библейские истины, это любопытный вопрос. Все интересуются сверхъестественными явлениями. Но каждый боится приступить к их научным исследованиям».

«Так дело не пойдет, – заявил Дон. – Я действительно хотел бы этим заняться».

Арт покачал головой: «Это было бы затруднительно, Дон. Тебе потребовались бы деньги, а на это никто не даст тебе денег. Над тобой будут смеяться. И тебе пришлось бы начать с самого начала, с полной неизвестности; пришлось бы даже изобрести собственные новые инструменты. Причем в такой обширной и неизведанной области ты не знал бы даже, с чего начать. Связано ли лозоискательство, каким-то образом, с призраками? Как работает телепатия? Может ли кто-нибудь, в самом деле, предсказывать будущее? Если так, пользуется ли предсказатель будущего теми же эманациями или излучениями, что и телепат? Состоят ли призраки из того же бестелесного материала, что и телепатическое излучение? Можно ли считать, что призраки – живые существа? Могут ли они мыслить? Действительно ли это души умерших или не более чем отпечатки во времени, нечто вроде следов на песке? А если они живы, где они обитают? Каковы условия там, где они живут? Если они светятся, принимая тот или иной облик, откуда берется необходимая для этого энергия? Можно задать тысячи вопросов».

Дон молча сидел за столом, позабыв о чашке какао.

Хью заметил, напряженно и глуховато: «Все эти вещи никогда не были предназначены для человеческого понимания».

«Не могу в это поверить, Хью, – отозвался Арт. – Мы имеем право понимать все, что способен понимать наш ум». Опустив чашку на стол, он прибавил: «Что ж, мне пора на боковую. Не засиживайтесь до рассвета, ребята. Спокойной ночи!» Он вышел из гостиной.

«Надо же! – благоговейно произнес Дон Бервик. – Подумать только, просто дыхание перехватывает – какое чудовищное количество знаний, никому не известных! Непочатый край!»

«Кто-нибудь, наверное, все-таки изучает эти явления, – сказала Джина. – В конце концов, не у нас одних возникают такие вопросы».

«Кажется, я читал о какой-то группе в Англии, – ворчливо согласился Дон. – Общество экстрасенсорных исследований или что-то в этом роде. Давай завтра зайдем в библиотеку и узнаем наверняка».

«Ладно. Можно будет основать „Общество экстрасенсорных исследований Оранж-Сити“».

Хью обронил ледяным тоном: «Вам не следовало бы заниматься нечестивой болтовней».

«Чепуха! – резко отозвалась Джина. – Что нечестивого в том, чтобы просто разговаривать?»

«Есть только один критерий того, что правильно, а что – неправильно: Библия. Согрешив, ты попадаешь в ад, осужденный на вечные мучения. Если ты живешь, как правоверный христианин, ты попадаешь в рай. Так говорится в Евангелии. Там ничего не сказано ни про каких духов или призраков, там даже не упоминается вся эта ерунда, о которой вы так любите трепаться».

«Библия не обязательно права», – заметил Дон.

Хью изумился: «Конечно, Библия права! В ней каждое слово – истина!»

Дон пожал плечами: «Как бы то ни было, я намерен проверить, к чему привели экстрасенсорные исследования. Я намерен стать ученым. Хочу выяснить, кто такие эти призраки, из чего они сделаны и почему появляются. Ничто не происходит без причины – так подсказывает здравый смысл. И я собираюсь найти эту причину».

«Я тоже, – откликнулась Джина. – Мне тоже интересно в этом разобраться».

«Дьявольские изыскания! – нараспев произнес Хью. – Всем вам прямая дорога в ад. Вас ждут проклятие Господне и вечные муки!»

«С каких пор ты взялся решать за других, кому куда дорога и кому что суждено?» – поинтересовался Дон Бервик.

«Сегодня вечером я сделал выбор, – заявил Хью. – Я посвятил себя Христу. Поклялся проповедовать благую весть и бороться с дьяволом и всеми делами его».

Дон поднялся на ноги: «Что ж, ты ответил на мой вопрос… Спокойной ночи, Джина».

Джина проводила его до машины; когда она вернулась, Хью поджидал ее у двери. «Спокойной ночи, Хью!» – поспешно сказала она и проскользнула мимо. «Одну минуту!» – остановил ее брат.

«Что тебе нужно?»

«Хотел бы предупредить тебя – по поводу того, чтó ты делаешь. Это греховно! – голос Хью становился громче. – В нашем мире более чем достаточно пороков и безнравственности, незачем добавлять к этому морю зла еще одну каплю. Дон Бервик будет осужден на вечные муки. Ты же не хочешь присоединиться к нему в аду?»

«Я не верю в ад», – ласково отозвалась Джина.

«О нем говорится в Библии, а она – Слово Божие! Грешникам суждено гореть в аду, прóклятым навеки – пламенные пропасти преисподней разверзнутся под ними! Так гласит христианское Евангелие».

«Ничего такого оно не гласит, – возразила Джина. – Я хорошо знаю одно: Иисус Христос был добр и милосерден. Он хотел, чтобы люди были добры друг к другу. Все эти россказни про адское пламя и вечные муки не стоят ломаного гроша. А теперь я пойду спать».

III

Учебный год кончился; и Дон, и Хью получили дипломы. Началась Корейская война, в связи с чем и Дон, и Хью получили весточку от президента. Хью удалось уклониться от военной службы благодаря явному плоскостопию и чрезмерному росту, теперь уже более чем двухметровому. Дона призвали и назначили в батальон парашютных десантников. Через десять месяцев мать Дона Бервика получила известие о том, что ее сын пропал без вести и считался погибшим.

Прошло несколько лет. Бизнес Арта Марсайла процветал, но его образ жизни почти не изменился. Хью уехал в Канзас и посещал богословскую семинарию Этбилла в Лоуренсе; Джина занималась в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе.

Через три года после того, как Дон пропал на фронте, его мать получила официальное уведомление из департамента армии в Вашингтоне. Ее известили о том, что сержант Доналд Бервик не погиб, как считалось раньше, и вскоре должен был вернуться домой.

Еще через две недели Дон вернулся в Орандж-Сити. Он предпочитал помалкивать о том, чтó пережил на войне, но стало известно, что он был необъявленным военнопленным, и что ему удалось бежать из маньчжурского концлагеря в Японию. Теперь он выглядел значительно старше своих двадцати трех лет и слегка прихрамывал, а его на его лице появилось угрюмое жесткое выражение, мало напоминавшее приветливую физиономию прежнего Дона Бервика, которую хорошо помнили в Орандж-Сити: под покатым широким лбом торчал короткий прямой нос, скулы и подбородок заострились, щеки стали впалыми.

На второй день после прибытия в Орандж-Сити Дон навестил Арта Марсайла – с тех пор, как началась война, тот успел еще немного похудеть и приобрел еще более «кожистый» вид. Арт вынул пиво из холодильника и сообщил гостю немногие новости, достойные упоминания: Джина хорошо училась в университете, а Хью стал евангелистом-проповедником и сменил имя. Теперь он называл себя Хью Бронни, по девичьей фамилии матери.

«А ты что намерен делать, Дон?»

Дон откинулся на спинку дивана: «Помните, как мы ездили ночью к дому Фрилоков?»

«Помню».

«Я не забыл эту ночь. С тех пор я много читал – все, что мог найти на эту тему. В Маньчжурии у меня было время хорошенько подумать. И я принял решение. Решил заняться научными исследованиями – особыми, новыми исследованиями. Поступлю в университет, научусь по возможности всему, что смогу одолеть в математике, психологии, биологии и физике. Снова буду много читать. А затем начну применять научные методы в отношении так называемых „сверхъестественных“ явлений».

Арт кивнул: «Рад слышать. Хотел бы задать тебе щекотливый вопрос. Как у тебя с деньгами?»

«Неплохо. Я получил кругленькую сумму – все, что мне задолжали в армии. А платить за учебу в университете мне не придется – таков закон о льготах для демобилизованных».

«Хорошо. Если тебе понадобятся деньги, однако, помни, что у меня куча денег. Всегда готов дать тебе столько, сколько нужно».

«Спасибо, Арт. Я знаю – на вас можно положиться, если что. Но у меня все должно получиться, насколько я могу судить». Он поднялся из-за стола и стоял, переминаясь с ноги на ногу.

«Почему бы тебе не остаться и не пообедать у меня? – ворчливо спросил Арт. – Я звонил Джине и сказал ей, что ты вернулся. Она должна приехать с минуты на минуту».

Дон снова уселся – у него непривычно тяжело билось сердце. Снаружи хлопнула дверь машины. Послышались поспешные шаги по дорожке, открылась входная дверь: «Дон!»

«Похоже на то, что разлука способствует обострению нежных чувств», – усмехнувшись, заметил Арт Марсайл.

«Папа! Отвернись, пока мы целуемся!»

«Ладно. Не забудьте сообщить, когда эта процедура закончится».

* * *

Дон подал заявление в Калифорнийский технологический институт, и его приняли. Годом позже они с Джиной поженились.

Тем временем поступали известия о дальнейшей судьбе Хью. Он устроился в Канзасе и проводил еженедельные собрания «возрожденцев» в различных уголках Техаса, Канзаса, Оклахомы и Арканзаса. Время от времени он присылал домой образцы своих листовок с объявлениями типа «Массовый митинг! Борец за духовное возрождение Хью Бронни, предводитель Крестового Похода Христиан!»

Во время пасхальных каникул, когда Дон Бервик должен был получить диплом бакалавра, Арт решил съездить в Уэствуд и навестить Дона и Джину в их квартире.

«Собираюсь рискнуть! – сообщил он, заходя к ним в гостиную. – По сути дела, уже рискнул».

«Рискнул чем, папа?»

«Помнишь, я рассказывал про лозоискателя, предсказавшего, что у меня на участке найдется нефть?»

«Помню».

«Так вот, я решил бурить разведочную скважину. Крайне рискованное дело. Но прошлый год закончился удачно, я могу пустить деньги на ветер. Если нефть найдется, тем лучше. Если нет – я смогу наконец об этом забыть».

Дон рассмеялся: «Так или иначе, будет любопытно узнать, чтó они найдут».

«Вот-вот, и я так думаю, – отозвался Арт. – Геологи говорят „нет“, лозоход говорит „да“. Посмотрим, кто прав».

«И когда это будет известно?»

Арт покачал головой: «Бурить начнут примерно через месяц. И будут бурить, пока не найдут нефть – или пока у меня не кончатся деньги. В зависимости от того, что произойдет раньше».

«Можно надеяться, что вам привалит удача, – сказал Дон. – Если надежды на что-нибудь годятся».

«Мы все надеемся! Выпьем за удачу! – провозгласила Джина. – Если бы Хью был здесь, я даже попросила бы его помолиться».

«Хью скоро приедет, – заметил Арт Марсайл. – Это еще одна новость».

Джина скорчила гримасу: «Я думала, он пустил корни в Канзасе».

«Ну, теперь его потянуло на Запад, – как всегда, когда речь заходила о Хью, Арт говорил спокойным, размеренным тоном. – Судя по всему, он стал довольно-таки известной фигурой в своем кругу. Евангелисты пригласили его провести собрания по всей Южной Калифорнии. Причем он намерен устроить штаб-квартиру в Орандж-Сити».

«Папа! Надеюсь, он не собрался поселиться у тебя?»

«Если он хочет поселиться у меня, таково его право, Джина. Он родился и вырос в этом доме».

«Надо полагать. Хотя я думала, что позже, когда Дон получит диплом, мы переедем обратно в Орандж-Сити».

Арт усмехнулся: «Когда Дон получит диплом, вы поедете на Гавайи. Рассматривайте это как свадебный подарок. А к тому времени, когда вы оттуда вернетесь – поживем, увидим. Проблемы могут решиться сами собой. Может быть, Хью придумает что-нибудь еще».

Но Хью ничего другого не придумал. Он приехал в Орандж-Сити на следующей неделе: высокий, худощавый, торжественно важный, в бледно-голубом костюме и панаме, надвинутой на крутой лоб. Арт приял его достаточно сердечно, и Хью поселился в доме отца.

Началось бурение «скважины №1 Марсайла». Дон получил диплом, и они с Джиной улетели в Гонолулу, чтобы провести месяц на Гавайях, пользуясь щедротами Арта.

Находясь в отпуске, они получили от Арта два коротких письма: бурение продолжалось медленно и обходилось дорого. На глубине 150 метров ничего не нашлось; во втором письме Арт сообщил, что нефти не было и на глубине 365 метров, причем теперь бур с трудом вгрызался в твердую метаморфическую породу. Арт сухо отметил, что Хью не одобрял его проект на том основании, что деньги, потраченные на разведку нефти, можно было использовать гораздо полезнее – а именно с целью финансирования «Христианского Крестового Похода», то есть основанного Хью евангелического движения.

Прошел месяц; Дон и Джина вернулись в Орандж-Сити. Арт встретил их в аэропорте. Лицо его осунулось и помрачнело: «скважина №1 Марсайла» не давала поводов для оптимизма. «Мы уже на глубине 550 метров, – угрюмо пробормотал Арт. – Порода становится все тверже, проходка обходится все дороже с каждым метром. У меня кончаются деньги».

Джина обняла его: «Не беспокойся! В конце концов все это всего лишь игра – азартная игра».

«Чертовски дорогая игра! Кроме того, как тебе известно, я предпочитаю выигрывать».

Они подъехали к старому дому под перечными деревьями, прошли по гравийной дорожке, окаймленной красновато-фиолетовыми ирисами, зашли в дом.

«Боже ты мой! – удивленно воскликнула Джина. – Что это такое?»

«Хью развесил какую-то рекламу», – сухо отозвался Арт.

Джина и Дон молча рассмотрели листовки, закрепленные кнопками на стене. Самым заметным был плакат с большой фотографией Хью Бронни собственной персоной, с микрофоном в руке, поднявшего кулак с выражением мрачного торжества. На четырех других объявлениях красовались фотографии Хью поменьше, с сенсационными красочными заголовками: «Выступайте в Крестовый Поход вместе с Хью Бронни!», «Хью Бронни, ненавистник Сатаны!», «Борцы за возрождение! Последуем за Хью Бронни и очистим Америку!» Карикатура изображала Хью Бронни в виде мускулистого гиганта. Гигант нес метлу с ярлыком «Воинствующее Евангелие»; от метлы разбегалась во все стороны разношерстная гурьба уродцев-паразитов с человеческими физиономиями. У одних были рога и перепончатые крылья летучих мышей; другие, тучные и лысые, отличались длинными горбатыми носами и полузакрытыми складчатыми веками; третьи были отмечены коммунистическим символом серпа и молота. «Избавимся от атеистов и коммунистов, отвергающих Христа!» – призывала кричащая надпись на другом плакате. – «Наведем в Америке чистоту! Слушайте знаменитого борца за духовное возрождение Хью Бронни на традиционном собрании бескомпромиссных фундаменталистов! Приводите детей! Бесплатные газированные напитки».

Наконец Джина повернулась к отцу, открыла рот – и закрыла его.

«Знаю, знаю! – проворчал Арт. – Все это пошло и вульгарно. Но… в конце концов, так хочет Хью, это его дело. Здесь его дом, у него есть право развешивать любые плакаты».

«Но ты тоже здесь живешь, папа!»

Арт кивнул: «Я могу это терпеть. Мне не нравятся такие вещи, но какая польза была бы в том, чтобы заставить Хью снять плакаты? Он от этого не изменится, но только обидится, и между нами возникнут лишние трения».

«Иногда ты проявляешь чрезмерную терпимость, папа».

«Не знаю, не знаю. А вот и Хью! Надо полагать, он спал».

Наверху закрылась дверь, в коридоре послышались медленные шаги.

«Он здорово изменился», – вполголоса предупредил Арт.

Хью зашел в гостиную. Он надел мешковатый черный костюм поверх голубой рубашки с длинным серым галстуком и черные башмаки с острыми носками. Хью шокировал ростом – он был уже чуть выше 210 сантиметров – его угловатая голова тоже словно увеличилась, зрачки полыхали голубым огнем в глубоких провалах глазниц. За время своего проповедничества в прериях Среднего Запада Хью окреп – теперь от него исходила аура уравновешенной напряженной силы, непоколебимой самоуверенности.

Хью никому не протянул руку: «Привет, Джина! Привет, Дон. Вы выглядите неплохо».

«Неудивительно, – с нервным смешком отозвалась Джина. – Целый месяц мы ничего не делали – загорали на солнце и спали».

Хью угрюмо кивнул – так, как если бы легкомыслие и потворство своим прихотям были в какой-то мере простительны, но лично он не мог себе позволить подобное времяпровождение: «Рад, что вы зашли. Я хотел бы обсудить затраты на бурение нефтяной скважины. Знаете, сколько денег уже проглотила эта скважина?»

«Не знаю, – сказала Джина, – и знать не хочу».

«Но там, в пустыне, нет никакой нефти! Те же деньги могли бы послужить правому делу, пропаганде христианской системы ценностей. С их помощью я мог бы добиться чудесных успехов».

«Нет, не мог бы! – отрезал Арт. – Я уже на раз говорил тебе, Хью: я не намерен финансировать твой крестовый поход, какие бы доводы ты ни приводил».

«В чем, в сущности, заключается этот крестовый поход?» – спросила Джина.

Хью опустил голову и провозгласил, сопровождая каждую фразу энергичной жестикуляцией: «Христианский Крестовый Поход – великое, быстро растущее движение. Цель Христианского Крестового Похода – восстать, пользуясь непреодолимой мощью Библии, против захлестнувшей этот мир греховности. Наша цель – сделать Соединенные Штаты Америки настоящим богобоязненным, христианским обществом. Мы верим, что Америка принадлежит американцам! Коммунистам место в России, неграм – в Африке, евреям – в Израиле, а безбожникам – в аду!»

«Не дам ни гроша твоему движению», – слабо улыбнувшись, сказал Арт Марсайл.

Повернувшись к Дону, Джина беспомощно развела руками. Дон пожал плечами.

Хью переводил взгляд с одного лица на другое. «Слышал, что ты только что закончил колледж», – сказал он Дону.

«Так оно и есть».

«И теперь ты – ученый?»

«Еще не совсем. Но мне удалось приобрести кое-какой необходимый опыт».

«И чем ты теперь займешься?»

Джина вмешалась: «Папа, покажи нам свою нефтяную скважину!»

«Какая же она „нефтяная“? – возразил Арт. – Сухая, как прошлогоднее печенье. В Орандж-Сити ее уже называют „Провалом Марсайла“. Но если нефть найдется…»

Хью позволил себе выразить отвращение нечленораздельным бурчанием.

«…Если нефть найдется, в наших местах многие разозлятся не на шутку. Потому что я потихоньку скупил права на разработку полезных ископаемых по всей округе. Что ж, пойдем тогда? Хью, ты идешь?»

«Нет. Мне пора готовить проповеди».

Они выехали из Орандж-Сити на восток. Темно-зеленая листва цитрусовых рощ внезапно сменилась желтовато-серыми холмами и выгоревшей под солнцем растительностью пустыни.

Машина повернула на боковую дорогу, петлявшую среди наносов сухого перекати-поля и серо-бурых валунов, после чего внезапно началась еще одна темно-зеленая апельсиновая роща. Арт остановил автомобиль и протянул руку: «Видите резервуар с ветряком? Там лозоход предсказал, что из скважины пойдет вода. Теперь у меня достаточно воды для орошения всей рощи. А теперь… – машина снова двинулась вперед, – сразу за этим холмиком…» Они увидели вышку с буровой установкой и бригаду бурильщиков в подмокших от пота рубашках и защитных шлемах. Арт позвал бригадира: «Что-то не заметно, чтобы она фонтанировала, Чет!»

«Мы снова наткнулись на глину, Арт. Ее легче бурить, чем сланец. Ни капли нефти, однако. Знаете, чтó я думаю?»

«Ага. Я знаю, чтó вы думаете. Что я выбрасываю деньги на безнадежную затею. Вполне может быть. Но я могу пустить на ветер еще четыре тысячи долларов. Когда они кончатся, мы остановим работы».

«За четыре тысячи мы не пройдем гораздо глубже. Особенно если опять встретится твердый сланец или черная мелкозернистая изверженная порода…»

«Все равно, продолжайте углублять скважину, а когда она начнет фонтанировать, заглушите ее поскорее – не хочу потерять ни галлона».

Чет усмехнулся: «Всей нефти из этой скважины едва ли хватит на галлон».

IV

Они вернулись в Орандж-Сити.

Джина мрачно заметила: «Чувствую, что мне придется спорить с Хью все время, пока мы здесь. Черт возьми, папа, он превратился в фашиста! От кого он набрался всей этой дряни? Не от тебя же!»

Арт вздохнул: «Просто он такой уродился. Он очень сообразителен, но… по-видимому, Хью не смог найти надлежащее применение своим умственным способностям, потому что он странно выглядит. А теперь он нашел себе место, на котором внешность ему помогает… А спорить с ним бесполезно – он не желает слышать никаких возражений»

«Попробую хорошо себя вести».

Но за ужином начался спор. Хью настойчиво расспрашивал Дона Бервика о том, какими именно исследованиями тот хотел бы заниматься. Дон суховато пояснил: «Я намерен изучать парапсихологические феномены – иногда это называют псионными исследованиями».

Хью нахмурился – его большие изогнутые брови сомкнулись: «Не уверен, что я хорошо тебя понимаю. Означает ли это, что ты намерен заниматься черной магией, колдовством, спиритизмом?»

«В каком-то смысле».

«Но это же сплошное шарлатанство!» – с нескрываемым отвращением воскликнул Хью.

Дон кивнул: «Девяносто пять процентов всего этого – чистой воды шарлатанство, к сожалению… Но меня интересуют остающиеся пять процентов. Особенно так называемые спиритуалистические явления».

Хью наклонился вперед: «Надеюсь, ты понимаешь, что такие занятия не благочестивы? Человеку не пристало интересоваться душами умерших».

«Я не считаю, что сфера человеческих знаний должны быть как-либо или кем-либо ограничена, Хью. Если души существуют, они из чего-то состоят. Возможно, не из молекулярной материи – но из чего-то. Мне хотелось бы узнать, из чего именно».

Хью покачал головой: «И каким образом ты намерен изучать загробную жизнь?»

«Так, как изучают все остальное – проверяя имеющиеся сведения, отбрасывая недостоверную информацию, подтверждая фактические данные. Если после смерти от человека что-то остается, это что-то где-то существует. Если нечто существует, должна быть возможность исследовать это нечто, измерять его – возможно, даже наблюдать его или общаться с ним, если удастся изобрести подходящие приборы».

«Святотатство!» – крякнул Хью.

Дон рассмеялся: «Не волнуйся, Хью! Не следует придавать этому слишком большое значение. Ты спросил, какого рода исследованиями я интересуюсь – я всего лишь ответил на твой вопрос… Надеюсь, тебя в какой-то мере утешит то обстоятельство, что я вовсе не уверен в существовании загробной жизни».

Зрачки Хью сверкнули в темных провалах глазниц: «Ты признаёшься в атеизме?»

«Можно сказать и так, – отозвался Дон. – Не вижу в этом ничего плохого».

«Атеист и коммунист!»

«Атеист – да. Коммунист – нет. Это прямо противоположные, несовместимые идеи. Атеисты ценят самодостаточность, индивидуальность и достоинство человека. Коммунисты отрицают необходимость этих качеств».

«Ты проклят навеки!» – приглушенно-зловещим тоном провозгласил Хью.

«Не думаю, – спокойно отозвался Дон. – Конечно, ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов. Никто не может ответить на самые фундаментальные вопросы. Откуда и зачем взялось все, что есть вокруг? Почему вообще что-то существует? В чем цель Вселенной? Необъятные вопросы. На них невозможно ответить: „Потому что такова воля Творца“. Такая же тайна окружает и Творца – причем я уверен, что не разгневаю Творца тем, что пытаюсь пользоваться мозгами и удовлетворить любопытство; ведь это он наделил меня мозгами и любопытством. Другими словами, – Дон улыбнулся, – я пытаюсь тебе объяснить, что я не чудовище и не вампир. Я всего лишь человек, искренне и добропорядочно пытающийся разобраться в тайнах жизни, мысли и Вселенной. Вполне может быть, что мне не удастся раскрыть эти тайны, но по меньшей мере я положу начало поиску ответов».

Хью поднялся на ноги и чопорно кивнул: «Спокойной ночи». Он удалился.

Джина нарушила молчание: «Вот таким образом».

«Прошу прощения, если я вызвал какие-то семейные неурядицы», – извинился Дон.

«Чепуха! – махнул рукой Арт. – Мне нравится хорошо аргументированный спор. У Хью нет никаких причин обижаться. Ты не обзывал его и не говорил ему, что он проклят».

«Хью забывает о том, что Конституция гарантирует свободу вероисповедания!» – возмущенно заявила Джина.

Арт усмехнулся и взглянул на плакаты, облепившие стену: «Если христианские крестоносцы добьются своего, Хью изменит Конституцию».

«Ему не следовало бы даже заикаться о христианстве, – продолжала возмущаться Джина. – Сущность христианства – в доброте и милосердии, а Хью – изувер и ханжа».

Арт снова вздохнул: «Глядя на Хью, я не испытываю гордости… И не горжусь собой, потому что это я его вырастил».

«Не говори глупости, папа! Давай обсудим гораздо более интересные вещи. Например – как мы потратим наш первый миллион после того, как скважина №1 Марсайла начнет фонтанировать?»

Арт рассмеялся: «Вы с Доном сможете заняться охотой на призраков. А я? Куплю себе какое-нибудь красивое пастбище и стану выращивать скаковых лошадей».

Прошла неделя, за ней еще одна. Скважина №1 Марсайла осталась непродуктивной, а на банковском счету Арта Марсайла не осталось денег. Он вернулся домой, мрачный и запыленный: «Ну вот и все. Я заплатил бригаде. Пустил на ветер все свои деньги – но в долги залезать не буду».

Джина стала утешать его: «Все в порядке, папа. Теперь об этом можно забыть».

Посмотрев кругом, Арт увидел на полу гостиной чемоданы: «Кто и куда собрался?»

«Ты же знаешь – мы сегодня уезжаем».

«Вам не нужно никуда спешить. Вы здесь у себя дома – живите, сколько хотите».

«Нам тут нравится, но скоро пора на работу. А мы не можем каждый день ездить отсюда в Лос-Анджелес».

«Где и как вы будете работать?»

«Прежде всего, – ответил Дон, – мне нужно раздобыть начальный капитал. Я подам заявление с просьбой о предоставлении стипендии Гуггенхайма. Поговорю с людьми из Общества экстрасенсорных исследований – возможно, удастся заинтересовать какими-то идеями их финансовый комитет. Может быть, один из университетов сформирует исследовательскую группу наподобие группы изучения экстрасенсорного восприятия в университете Дьюка. Возможностей много».

Арт недовольно покачал головой: «Если бы моя скважина №1 дала какие-то результаты, тебе не пришлось бы беспокоиться о деньгах».

«Знаю. Я надеялся на эту скважину не меньше вашего».

Дон и Джина отнесли багаж к машине. Хью вышел на крыльцо и наблюдал за ними. Джина поцеловала отца и махнула рукой, прощаясь с Хью: «Мы заедем на следующие выходные, папа. Забудь теперь про скважину №1 и снова займись апельсинами».

* * *

Пока они ехали в Лос-Анджелес, не прекращался проливной дождь. Наконец они вернулись в свою квартиру в Уэствуде. Джина взбежала по ступенькам и открыла дверь. Дон с трудом поднялся за ней, обремененный чемоданами – и обнаружил, что Джина застыла, как вкопанная, посреди гостиной.

«Что случилось?» – спросил он, опуская багаж.

Джина не ответила. Дон подошел к ней: «Что такое, Джина?»

«Дон! – прошептала она. – Произошло что-то ужасное. С папой».

Дон удивленно воззрился на нее: «Не может быть! Мы только что с ним попрощались, и часа не прошло…»

Джина бросилась к телефону и позвонила в Орандж-Сити. Она долго ждала, слушая гудки – никто не отвечал. Положив трубку, Джина выпрямилась; Дон обнял ее.

«Я чувствую, Дон! – шептала она. – Я знаю – с ним что-то случилось».

Через полчаса позвонил телефон. Послышался хриплый, торопливый говорок Хью: «Джина? Это ты? Джина?»

«Хью! Папа…»

«Он погиб. В него врезался грузовик – он ехал к своей дурацкой скважине…»

«Мы сейчас приедем, Хью».

Джина опустила трубку обессилевшей рукой и обернулась. По ее лицу Дон сразу все понял. Она сообщила печальную новость. Дон поцеловал ее, погладил по голове: «Пойду заварю тебе чашку кофе».

Джина пришла к нему на кухню: «Дон!»

«Да?»

«Нам нужно навестить Айвали».

Он стоял с кофейником в руке и смотрел на нее: «Ты уверена?»

«Да».

«Хорошо».

«Сейчас же».

Дон опустил кофейник: «Позвоню, узнаю, не занята ли она». Он подошел к телефону, набрал номер: «Все в порядке. Поехали».

* * *

Через полчаса Джина нажала кнопку звонка у входной двери аккуратного белого домика в районе Лонг-Бич. Дверь открыла Айвали Трембат – стройная женщина лет сорока пяти с пристальными серыми глазами и шелковистой серебристой шевелюрой. Она тихо приветствовала посетителей – просто и дружелюбно – и провела их в гостиную. Если даже она заметила осунувшееся лицо Джины и ее необычно блестящие, широко открытые глаза, Айвали не высказала по этому поводу никаких замечаний. Дон спросил: «Как вы себя чувствуете, Айва?»

Айвали перевела взгляд с Дона на Джину и медленно опустилась в кресло: «Садитесь!» Дон и Джина тоже присели. «Вы хотите поговорить с Молли?»

«Да, пожалуйста».

Айвали опустила голову, глядя на раскрытые ладони. Она начала медленно, глубоко дышать: «Молли! Молли! Ты здесь?» Молчание. Снаружи по мокрому асфальту пронеслась машина. «Молли?» Голова Айвали опустилась еще ниже, ее плечи поникли.

Из уст Айвали послышался четкий, звонкий голос: «Привет, Айва! Привет, ребята».

«Привет, Молли! – отозвался Дон. – Как поживаешь?»

«Светло и чисто, как после грибного дождя. Вижу, что у вас там тоже прошел дождь. В 1906 году нам очень пригодился бы такой ливень. На старый добрый Фриско страшно было посмотреть! Целые кварталы дымили и полыхали, как тряпки на костре! Ладно, что об этом говорить. Я много чего повидала в свое время». Голос Молли стал чуть приглушенным; послышалось бормотание – другой голос резко произнес: «Довольно заниматься чепухой! Нам не подобает подсматривать да подслушивать!»

Айвали Трембат слегка заскулила, как спящий щенок, раскачиваясь в кресле взад и вперед.

«Кто это?» – спокойно спросил Дон.

Изо рта Айвали вырвался поток иностранных слов – режущих слух сочетаний согласных и гортанных звуков – судя по интонации, оскорбительного характера.

«А, оставь меня в покое, Ладислав… – благодушно отозвался голос Молли. – Он у нас с прибамбасами, – извиняющимся тоном прибавила она. – Вечно ко всем пристает, шельмец».

«Мой отец с вами?» – хриплым шепотом спросила Джина.

«Конечно, он здесь».

«Он может говорить?» – поинтересовался Дон.

Молли сомневалась: «Попробует. Он еще не окреп…»

Вмешался еще один голос – низкий, рокочущий, с присвистом вырывавшийся из горла Айвали; секунду или две оба голоса говорили одновременно.

«Привет, Джина. Привет, Дон», – слова будто доносились откуда-то издалека.

«Арт? – спросил Дон. – Вы там?»

«Да, – голос стал чуть громче. – Непривычно говорить при посредстве женщины. Что ж, я здесь – в целости и сохранности, невзирая на грозные предупреждения Хью… Не вздумайте слишком огорчаться. Здесь немного одиноко, но я в полном порядке и даже счастлив».

Джина тихонько плакала: «Все это так неожиданно…»

«Лучше уйти так, чем долго мучиться. Не плачь – ты меня огорчаешь».

«Как странно с тобой говорить после… после…»

Из уст Айвали послышался характерный суховатый смешок Арта: «Для меня это тоже странно».

«Какие там условия, Арт? Что происходит?» – полюбопытствовал Дон.

«Трудно сказать. Все туманно, неясно. Но в каком-то смысле я чувствую себя, как дома».

Голос Арта затих – так, как затихает голос диктора, говорящего по радио, когда частота далекой станции «сползает» с волны, на которую настроен приемник. Но голос Молли остался ясным и веселым: «Он устал, дружище. Еще не привык к здешней жизни. Но теперь у него все будет хорошо, мы за ним присмотрим. Он снова хочет что-то сказать…»

Голос, исходивший из горла Айвали, опять изменился – он не превратился в голос Арта Марсайла, но звучал с характерными для Арта суховато-отрывистыми интонациями: «Эй там, внизу! Помните, где мы бурили?»

«Скважину №1?»

«Да-да. Так вот, мы слишком рано кончили бурить. Я – как бы это выразиться… засунул голову вглубь, заглянул под землю. Продолжай бурить, Дон! Продолжай – нефть найдется!»

«Как глубоко?»

«Не могу точно сказать, я все еще в некотором замешательстве. Мне пора. Как-нибудь мы еще поговорим. Передайте привет Хью…»

Вернулся голос Молли: «Вот и все, ребята! – звонко объявила она. – Арт – хороший человек».

Дон спросил: «Молли, могу ли я посетить те места, где вы существуете?»

«Конечно! – отозвалась Молли. – Когда умрешь». И она усмехнулась: «У нас это называется по-другому – перевоплощением».

«Но могу ли я перевоплотиться, пока я жив – здесь, на Земле?» – настаивал Дон.

Голос Молли удалялся, затихал, прерывался – так, словно ей приходилось перекрикивать сильный ветер: «Не знаю, Дональд. Такие, как Айва, нас посещают – но они всегда возвращаются… Заметно, что Айва устала… Пойду по своим делам. Прощайте…»

«Прощай!» – сказал Дон.

«Прощай…» – тихо повторила Джина.

Айвали Трембат подняла голову; в самом деле, она выглядела уставшей – глаза ее потускнели, лицо осунулось, уголки губ опустились: «Как у меня получилось?»

«Замечательно! – похвалил ее Дон. – Лучше не бывает».

Айвали взглянула на Джину – та продолжала тихо плакать: «Что случилось, Дон?»

«Сегодня погиб ее отец».

«О! Очень жаль… Вам удалось с ним побеседовать?»

«Да. Он с нами говорил. Чудесный разговор».

Айвали бледно улыбнулась: «Рада, что смогла помочь».

«Мы вам чрезвычайно благодарны!» – сказала Джина.

Айвали похлопала ее по плечу: «Заходите снова, не забывайте меня… Ваши планы не изменились?»

«Нет, – ответил Дон. – По существу наши планы не изменились, но теперь их стало больше. Начнем работать – и чем скорее, тем лучше».

«Расскажете мне подробнее в следующий раз, – сказала Айвали. – Вижу, что вам не терпится уйти».

«Да, – кивнула Джина. – Но мы не зря к вам пришли. Спокойной ночи!»

«Спокойной ночи».

V

Дон и Джина ехали по скоростной автостраде мимо суматохи неоновых вывесок, заправочных станций, перемигивающихся ползущими и крутящимися рекламными объявлениями, кафе, баров, мороженщиков и торговцев гамбургерами, стоянок продавцов подержанных автомобилей, озаренных тянущимися вдоль улиц полотнищами и гирляндами электрических лампочек – сотнями пожирающих тысячи ватт лучезарных вспышек, в тумане ночи напоминавших стаи чудовищных фосфоресцирующих медуз – а навстречу непрерывно мчались слепящие фарами косяки других машин. Дон и Джина давно привыкли к этой роскоши, к трепещущему возбуждению разноцветных ночных огней, невиданному в других, не столь населенных районах земного шара. Так или иначе, их мысли были заняты совсем другими вещами.

Джина сказала: «Я не так хорошо знакома с Айвали, как ты… Конечно, она не притворяется…» Джина замялась.

Дон отозвался: «Она не только не притворяется. Она ничего не скрывает. Айвали – самый искренний человек из всех, кого я знаю. Я уже в пятый раз присутствовал на ее сеансе. И на этот раз все было гораздо яснее и подробнее, чем раньше».

«Не сомневаюсь в ее искренности, – заметила Джина. – Но… ты в самом деле думаешь, что с нами говорил мой отец?»

Дон пожал плечами: «Не знаю. Возможно, Айвали бессознательно читает мысли посетителей. То есть голоса, которыми она говорит, на самом деле не голоса душ умерших, а отражения наших собственных мыслей».

«Но как насчет нефтяной скважины? Папа сказал – то есть, Айвали сказала – что мы найдем нефть, если будем бурить глубже».

«Я об этом не забыл. И это не было отражением моих мыслей. Честно говоря, я сомневался в продуктивности бурения этой скважины. Лозоискатели часто ошибаются – так же, как любые другие прорицатели».

Джина кивнула: «Я никогда не верила в то, что там найдется нефть… Но теперь папа – или его дух – кто бы это ни был – говорит, что нефть есть. Что нам делать?»

Дон мрачно рассмеялся: «Придется бурить, надо полагать – если ты готова рискнуть. Если нам удастся раздобыть деньги и заплатить за работу».

«Рискнуть я готова… Но при этом нужно учитывать интересы Хью».

«Твой отец оставил завещание?»

«Да. Имущество разделено поровну между мной и Хью».

«Могут возникнуть проблемы… Кстати, по поводу Хью – смотри-ка!» Дон указал на огромный рекламный щит, ярко освещенный шестью прожекторами.

На белом фоне чередовались красные и черные строки, производившие впечатление напыщенной торжественности:

«ВСЕОБЩИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ СЪЕЗД ЕВАНГЕЛИСТОВ, БОРЦОВ ЗА ДУХОВНОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ!

Мы вступаем в бой с тремя смертоносными порождениями зла

под предводительством

Воинствующего Проповедника Хью Бронни!

Присоединяйтесь к христианскому крестовому походу!

Очистим Америку, сделаем ее богобоязненной

страной белой расы!

Положим конец коммунизму!

Положим конец атеизму!

Положим конец загрязнению крови!

Митинги борцов за возрождение

в лекционном зале Орандж-Сити!

В течение двух недель, начиная с 19 июня».

Сбоку на щите был изображен Хью в виде мощного гиганта с решительным квадратным подбородком – нечто вроде помеси Авраама Линкольна, Дяди Сэма и Пола Баньяна.

Дон покачал головой: «Никогда не думал, что Хью пойдет так далеко!»

«Он всегда прилежно трудился… Тошнотворная прокламация, не правда ли?»

Дон кивнул: «Кто-то, наверное, придет его слушать».

«По всей видимости».

Они приехали в Орандж-Сити и с головой погрузились в неизбежные печальные заботы, связанные со смертью Арта Марсайла.

Арта кремировали, его прах похоронили в апельсиновой роще без каких-либо погребальных церемоний или иных обрядов, в соответствии с его пожеланиями. Хью яростно возражал, пока адвокат и распорядитель имущества не продемонстрировали ему завещание, указав на параграф, однозначно определявший способ захоронения покойного.

Как упомянула Джина, имущество Арта должно было быть поделено поровну между ней и Хью «к взаимному удовлетворению наследников». В том случае, если соглашение не могло быть достигнуто, распорядитель имущества должен был продать различные виды собственности по самой высокой доступной цене и разделить поступления от продажи между наследниками.

Джина, Дон и Хью обсуждали положение вещей вечером того дня, когда состоялось захоронение праха Арта Марсайла. В общей сложности усопшему принадлежали девять земельных участков: дом, сто шестьдесят гектаров пустыни и семь апельсиновых рощ различной площади.

Хью заранее подготовил памятную записку, в которой указывалась стоимость каждого из участков, и сразу выдвинул предложение: «Оставлю вам дом, так как мне приходится долго и далеко ездить, и дом мне не понадобится. Взамен я хотел бы получить рощу вдоль Эльсинор-авеню – она стóит примерно столько же. А другие рощи мы могли поделить таким образом… – он объяснил свой план. – Сто шестьдесят гектаров пустыни ни на что не годятся и никому не нужны – предлагаю продать эту землю и разделить полученные деньги».

«Было бы только справедливо сообщить тебе, – возразил Дон, – что у нас есть основания надеяться на успех разведки бурением».

Хью нахмурился: «Какие основания?»

«Тебе наши доводы могут показаться недостаточно серьезными. Вечером того дня, когда погиб Арт, мы зашли к нашей давней знакомой. Она – медиум. Она устроила для нас сеанс, и некий голос – якобы голос Арта – говорил с нами. Голос сообщил нам, что на пустынном участке есть нефть, и что нам следует продолжать бурение».

Хью неодобрительно усмехнулся: «Вы настолько суеверны, что придаете значение словам медиума?»

«Суеверие – это вера в существование чего-то, что не существует, – настаивал Дон. – Голос существовал. Он звучал, как голос Арта. Джина и я готовы допустить возможность того, что с нами действительно говорил Арт».

Хью медленно покачал огромной головой: «Никак не могу с вами согласиться».

«Так или иначе, – продолжал Дон, – предлагаю продать одну из рощ и потратить полученные деньги на дальнейшее бурение. Конечно, это рискованное предприятие – но бóльшая часть скважины уже пройдена».

Хью снова покачал головой: «Зачем выбрасывать деньги в скважину? Я могу найти им гораздо лучшее применение».

«Хорошо! – сказал Дон. – Возьми себе рощу апельсинов сорта „Валенсия“ вдоль бульвара Фрейзера, мы возьмем себе сто шестьдесят гектаров пустыни, а остальные участки разделим так, как ты предложил».

Хью задумался, просматривая список: «Ладно, согласен. Надеюсь, мне позволят оставаться в доме, пока я не уехал из Орандж-Сити?»

«Разумеется! – ответила Джина. – Только, пожалуйста, сними со стены эти плакаты и объявления».

Хью поднялся на ноги и выпрямился во весь двухметровый рост. «Как тебе угодно, – холодно обронил он. – Теперь это твой дом».

Раздел имущества состоялся согласно договору. Дон и Джина продали тридцать три гектара апельсиновых рощ и снова пригласили бригаду буровиков.

«Вы твердо намерены разориться? – дружелюбно спросил бригадир нефтяников. – Послушайте меня, мистер Бервик, вас ожидает разочарование. В таких пластах залежи нефти не встречаются. Мы уже пробурили породу глубже синеватых гренвильских сланцев. Еще метров полтораста, и мы наткнемся на гранитный пласт купола Родмэна – такова местная геологическая структура».

«Что ж, мы не прочь взглянуть на этот гранит, – сказала Джина. – Продолжайте бурить, Чет, и будьте готовы заглушить скважину, как только пойдет нефть».

«Слушаюсь, мэм!»

* * *

Через три дня из скважины начал поступать газ, а на четвертый день «скважина №1 Марсайла» стала фонтанировать.

Чет смущенно оправдывался: «Я дал вам добросовестный совет. Вам следовало к нему прислушаться. Но если бы вы это сделали, вы не стали бы миллионерами – а теперь вам суждено разбогатеть».

VI

В десять часов утра Хью зашел в гостиную в костюме кремового оттенка и желтых башмаках с длинными заостренными носками. Джина, погрузившаяся в размышления, сидя в кресле, подняла глаза. Хью осторожно положил широкополую панаму на стул и хлопнул себя по бедру свернутой газетой.

«Что ж, сестрица! – шутливо заметил он. – Значит, нефть так-таки нашлась. Почему вы мне не дали об этом знать?»

«Когда нас об этом известили, тебя здесь не было».

«Действительно. Я работал с преподобным Спеделиусом. Чудесно, чудесно! К нам снизошел дар Божий. И мы потратим эти деньги на богоугодные дела».

Джина выпрямилась в кресле, улыбнувшись – удивленно и слегка презрительно: «Что ты выдумываешь, Хью?»

«Выдумываю? – Хью потряс газетой в воздухе. – Но ведь это правда?»

«Да, мы нашли нефть, пробурив скважину еще на полтораста метров».

«Значит, мы богаты!»

«Позволь тебе напомнить, Хью, что ты отказался от ста шестидесяти гектаров в пустыне».

Хью неискренне рассмеялся: «Какая разница? Возможно, я поторопился – но отец, несомненно, хотел, чтобы мы все делили поровну. Таковы дух и сущность его завещания…» Посмотрев по сторонам, Хью взял со стола книгу, «Компендиум известных сверхъестественных явлений» Ральфа Берчмилла – и тут же уронил ее, словно она обожгла ему пальцы. Он повернулся к Джине. «Не вижу в этой комнате ни одного экземпляра Священного Писания», – произнес он, пытаясь придать голосу натянутую шутливость. Хью уселся на диван; при этом его колени почти доставали до подбородка.

Дон тоже зашел в гостиную и присел рядом с Джиной.

«Отец всегда настаивал на том, чтобы мы делили поровну все, что нам доставалось, – сказал Хью. – Надо полагать, мы по-прежнему будем придерживаться этой традиции?»

«Только не в случае нефтяной скважины, – возразила Джина. – Ты достаточно обеспечен, у тебя есть апельсиновые рощи».

Пальцы Хью медленно сжались в кулак, смявший газету. Но голос его все еще звучал тихо и мягко: «Верно, сестрица. Но моя потребность в деньгах выходит за рамки повседневных материальных нужд. Я посвятил себя содействию воле Божией, духовному просвещению людей, Христианскому Крестовому Походу».

«Очень сожалею, Хью. Мы решили использовать наши деньги в других целях».

Хью протянул к ней руки притворно умоляющим жестом: «Что может быть важнее, чем нести человечеству Благую Весть?»

«Все зависит от точки зрения. Мы намерены создать исследовательский фонд».

«Ты имеешь в виду черную магию, поклонение дьяволу, спиритические трюки?»

Джина потеряла терпение: «Ты прекрасно знаешь, что мы не занимаемся черной магией и не поклоняемся дьяволу!»

Хью многозначительно взглянул на книгу, лежавшую на столе. Порывисто вскочив с дивана, он принялся расхаживать по гостиной: «Какого рода исследованиями, конкретно, вы намерены заниматься?»

«Могу объяснить еще раз, – вежливо отозвался Дон. – Мы хотим заполнить огромную пустоту в сфере человеческих знаний. Хотим подвергнуть изучению лабораторными методами то, что в просторечии именуют „сверхъестественным“. Хотим провести широкомасштабные исследования спиритуалистических явлений – чтобы доказать существование призраков или отсутствие таковых, а также, возможно, наличие или отсутствие фактических оснований для веры в загробную жизнь».

Хью театрально отшатнулся, изображая потрясение – и при этом едва не ударился головой о дверную притолоку: «Вам нужны доказательства существования загробной жизни? Зачем прилагать лишние усилия? И не слишком ли много вы на себя берете? Разве вы не читали Библию?»

«Я не намерен обсуждать с тобой теологические догмы, – парировал Дон. – Ты задал вопрос – я ответил».

Хью кивнул: «Очень хорошо. Задам еще один вопрос». Он прошелся по комнате, остановился, взглянул свысока на Джину: «Деньги, которые, как вы сами признали, отчасти принадлежат мне – собираетесь ли вы отдать мне эти деньги?»

«Я не признавала того, что они отчасти принадлежат тебе, и не собираюсь отдавать тебе какую-либо часть этих денег».

Хью снова кивнул: «Значит, вы имеете наглость утверждать, что ваши магические фокусы-покусы важнее Христианского Крестового Похода?»

Откинувшись на спинку кресла, Джина холодно подняла глаза: «Вчера вечером мы посетили твое собрание борцов за духовное возрождение. Мы выслушали твою проповедь. И знаешь, зачем?»

«Конечно, не знаю. Откуда мне знать? Если только…»

«Нет. Мы не намерены преклониться перед алтарем. Мы подозревали, что тебя заинтересуют нефтяные доходы, и хотели сами услышать твое выступление. Мы его слышали».

Хью переводил взгляд с Джины на Дона и обратно: «И что же?»

«Позволь мне высказаться откровенно», – подняла бровь Джина.

«Разумеется, само собой», – напряженно отозвался Хью.

«Между нами нет нужды в недомолвках или в том, чтобы выражаться в расплывчатых терминах только потому, что этого якобы требует вежливость. Выскажусь прямиком, без обиняков. Ты – фашист. Ты называешь себя проповедником, но ты проповедуешь ненависть. Ты прячешься под маской ханжеской набожности и при этом возбуждаешь в слушателях наихудшие инстинкты. Ты призываешь людей униженно пресмыкаться и каяться в грехах – настоящих или воображаемых. Я убеждена в том, что, если Творец существует, ты не говоришь от Его имени».

Хью произнес – торжественно, нараспев: «Это неправда! Я проповедую Слово Божие!»

«Называй это, как хочешь! Меня чуть не стошнило от твоей проповеди. Я не допущу, чтобы ты голодал, но не дам ни гроша на твой крестовый поход».

«Все это прекрасно и замечательно! – отозвался Хью. – Но как насчет пожеланий отца? Он завещал нам разделить наследство поровну». Хью снова уселся и поднял длинную руку: «Знаю, знаю, что ты хочешь сказать! Но вы, несомненно, заранее получили информацию о продуктивности скважины – и сохранили эту информацию в тайне от меня. Вы обошлись со мной несправедливо».

«Я сообщила тебе все, о чем мы узнали!» – возмутилась Джина.

«Но при этом ты ожидала, что я не поверю этой истории про медиума!» – взвыл Хью.

«Мы рискнули. Ты отказался рисковать. В той мере, в какой это касается меня, вопрос закрыт».

Хью поднялся с дивана, отскочил от сестры и воздел к потолку руку со сжатым кулаком: «Ладно! Пусть будет по-вашему! Предупреждаю – я намерен препятствовать вам и вашей богохульной программе всеми силами и всеми доступными мне способами! Вы разбогатели благодаря минеральным сокровищам, заложенным Богом под нашей землей – и я не позволю вам пользоваться этими богатствами с тем, чтобы порочить Слово Божие!»

«Почему бы не предоставить Богу самому заботиться о своей репутации? – устало спросила Джина. – Он может в любой момент остановить любого из нас ударом молнии».

«Больше не желаю жить под одной крышей со святотатцами! – воскликнул Хью. – Мне не нужны ваши деньги! От них разит сатанинским духом!» Хью отходил задом наперед, шаг за шагом, голос его гремел и хрипел: «Вы познаете мщение Господне, познаете смерть и ужасные, вечные муки после смерти!»

«Пожалуйста, Хью, оставь нас в покое».

Хью удалился.

«Он сошел с ума! – сказала Джина. – Или… вдруг он притворяется?»

Дон снимал со стены плакаты с призывами к крестовому походу: «Какая мерзость! Не знаю, Джина, не знаю…»

Джина встала и обняла его: «Дон – я его боюсь!»

«Боишься? Ты думаешь, он на тебя нападет?»

«Да… Я думаю, он способен на все, что угодно».

«Возможно, ты преувеличиваешь, – Дон пытался успокоить ее беззаботным тоном. – На мой взгляд, Хью обожает устраивать драматические представления… Но – надеюсь, мы больше не будем с ним часто встречаться. Он меня утомляет».

VII

В пять часов вечера зазвонил телефон. Джина взяла трубку и повернулась к Дону: «Это корреспондентка из газеты „Лос-Анджелес таймс“».

«С ней можно поговорить. Известность нам не помешает – даже может оказаться полезной».

Джина ответила по телефону, и уже через двадцать минут на крыльцо поднялась и представилась Вивиан Холлси, настороженно поглядывающая по сторонам молодая женщина лет двадцати пяти – не сказать, чтобы полная, но и не худенькая, с круглым веснушчатым лицом, носом пуговкой и темно-рыжими волосами, завитыми плотными кудряшками. Остановившись в дверном проеме, она перевела взгляд с Дона на Джину и улыбнулась: «Вы выглядите совсем не так, как я ожидала».

«Как, по-вашему, мы должны были выглядеть?» – спросил Дон.

Вивиан Холлси покачала головой: «Я не ожидала увидеть таких… нормальных людей».

Джина рассмеялась: «Почему бы нам не быть нормальными?»

«Это своего рода предрассудок, наверное, – отозвалась Вивиан. – Насколько мне известно, вас побудил к продолжению бурения скважины разговор с представителем потустороннего мира. Я всегда считала, что только невротические старухи покровительствуют спиритам и гадалкам».

«Как бы то ни было… – Дон пригласил ее зайти. – Не желаете ли присесть?»

«Спасибо! Каким образом вы узнали, где именно следовало искать нефть? Если вам подсказал экстрасенс, чьим голосом о поведал эту тайну?»

Дон объяснил, почему Арт Марсайл решил бурить скважину и каким образом он посоветовал, при посредстве медиума, продолжать бурение.

Вивиан Холлси посмотрела по сторонам и содрогнулась: «Я как-то странно себя чувствую».

«Почему? Что на вас так подействовало?»

«Сама идея существования дýхов – ведь если они существуют, они повсюду вокруг? Души мертвых. Следят за нами, наблюдают. Мы никогда не остаемся в одиночестве. Живем, как в стеклянных клетках… Это причиняет постоянную неловкость, даже пугает!»

«Не торопитесь с выводами, – посоветовал Дон. – Мы все еще не уверены».

«Не уверены – в чем?»

«В существовании дýхов. Попросту говоря».

«Попросту? – корреспондентка недоуменно взглянула Дону в глаза. – Не верю своим ушам! Вы только что нашли нефтяное месторождение с потусторонней помощью и говорите, что не верите в существование дýхов?»

«Хорошо вас понимаю, – отозвался Дон. – Но мы руководствуемся всего лишь допущением. Вполне возможны и другие объяснения происходящего».

Вивиан Холлси схватилась руками за голову, изображая полное замешательство: «Тогда как именно вы объясняете происходящее?»

«Не знаю. Мы намерены потратить несколько лет на изучение этого вопроса. Может быть, нам придется работать над этим до конца наших дней».

«Я никогда не верила в загробную жизнь. Вы убедили меня в ее существовании, и тут же пытаетесь меня разубедить».

Дон рассмеялся: «Прошу прощения! Но вполне может быть, что никакой загробной жизни нет».

«Не вижу, каким образом вы приходите к такому выводу».

«Айвали Трембат может обладать исключительными телепатическими способностями. Она могла читать наши мысли – совершенно бессознательно – и сказать нам то, во что мы хотели верить».

Корреспондентка немного помолчала: «Тоже своего рода фантастическое предположение… Разве нет какого-нибудь другого, более вероятного объяснения?»

«Не знаю. Но хотел бы знать. Если потусторонний мир существует, он существует. Такова логика вещей. А если он существует, значит, он где-то находится! Важно учитывать это обстоятельство. Например, когда мы говорим о „царстве снов“, мы говорим о вполне реальных ощущениях, возникающих во сне. Но где оно, это царство? Нигде. Вполне может быть, что „потусторонний мир“ или „загробная жизнь“ – такие же фигуральные, иносказательные термины, как „царство снов“. Но если потусторонний мир на самом деле существует, я хотел бы узнать правду. У меня есть право стремиться к познанию истины. Человечество имеет право знать правду».

Судя по всему, Вивиан Холлси сомневалась: «Надежда на жизнь после смерти служит огромным утешением множеству людей. Не жестоко ли было бы отнять у них эту надежду?»

«Вполне может быть, – согласился Дон. – Новые знания, как правило, неприятно шокируют многих. Но, конечно же, вполне может быть, что нам удастся доказать существование загробной жизни».

«Что вы имеете в виду, когда говорите о „доказательстве“? – спросила Вивиан. – Каким образом вы намерены добыть такое доказательство?»

«Таким же образом, как это делают ученые, ищущие доказательств того или иного наблюдения, вызывающего сомнения».

«Но с чего вы начнете?»

«Прежде всего придется крепко задуматься. Задача состоит в том, чтобы добыть свидетельства – научные свидетельства, а в области парапсихологии это весьма затруднительно».

«Почему так?»

«Во-первых, потому, что предмет изучения исключительно труднодоступен. Во-вторых, успешные медиумы встречаются очень редко. Таких, как Айвали Трембат – одна на миллион. Вероятно, во всех Соединенных Штатах не найдется и двадцати настолько же эффективных экстрасенсов. Кстати, прошу вас не называть ее по имени – она не проводит сеансы профессионально. Она – всего лишь одаренная женщина, интересующаяся своими возможностями. В-третьих, вокруг нас – тысячи вполне убедительно исполняющих свою роль шарлатанов и еще больше шарлатанов-халтурщиков. В-четвертых, успешные медиумы очень чувствительны. Некоторые из них ревностно предохраняют свой дар от постороннего вмешательства и не желают подвергаться каким-либо обследованиям. Другие презирают и ненавидят лабораторные эксперименты. Они считают, что экспериментаторы подвергают сомнению их репутацию».

«Но вам, конечно же, удастся найти экстрасенсов, склонных к сотрудничеству».

«Конечно. Деньги открывают любые возможности. Но придется здорово потрудиться, хорошенько попотеть! Если мы найдем дюжину медиумов и проведем двенадцать одновременных сеансов…» Дон прервался.

«Чтó это позволит доказать?»

«Не знаю. Результаты могут навести на определенные предположения. С чего-то нужно начинать».

«Позволят ли такие одновременные сеансы доказать существование потустороннего мира или его отсутствие?»

«Насколько я понимаю, – ответил Дон, – все, что делают и говорят медиумы, не исключает возможностей телепатии, ясновидения, способности предвидеть будущее или угадывать прошлое, даже телекинеза. Все это, разумеется, относится к числу паранормальных явлений – но все это, в то же время, не служит доказательством существования жизни после смерти».

«Как насчет призраков и других подобных явлений?»

«Призраки…» – Дон задумался и взглянул на Джину. Оба они рассмеялись.

«Что вас позабавило?» – спросила Вивиан Холлси.

«Именно из-за призраков мы с Джиной занялись парапсихологией. О, это было давно… Хотел бы я знать, появляются ли все еще призраки в старом доме Фрилоков…»

«Что там случилось? – настаивала Вивиан. – Черт возьми, вы меня заинтриговали! Чрезмерное любопытство опасно… но забудьте обо мне. Что случилось в старом доме Фрилоков?»

Дон рассказал о событиях давнишнего вечера.

«И вы думаете, что призрак, которого вы видели, и дух, посоветовавший продолжать бурение скважины – явления одного и того же порядка?»

«Не знаю. Можно допустить, что в этих явлениях есть нечто общее, если голоса умерших – нечто большее, нежели телепатическая интерпретация мыслей. Даже в том случае, если медиумы – телепаты, может существовать какая-то связь. Эту сторону вопроса тоже потребуется выяснить. Пока что я еще недостаточно разобрался в ситуации. В разных странах говорят о разных призраках, в каждой стране они не такие, как в другой. Что очень странно, если об этом задуматься. Казалось бы, сибирский призрак не должен был бы существенно отличаться от гаитянского».

«Если, конечно, не допустить, что все эти призраки – не более чем галлюцинации».

Дон кивнул: «Такая оговорка необходима, разумеется. Число свидетельств существования призраков в Англии, например, гораздо больше числа сообщений о появлении ирландских фей. Оборотни-волки чаще всего наблюдаются в Карпатах и на Урале. Хотя в Индии, в Малайзии и в Сиаме оборотни обычно являются в образе тигров, а в Африке – в виде леопардов. Кобольды и тролли обитают в Скандинавии, а даппи и зомби – на островах Карибского моря. Огнеземельцы из племени óна рассказывали о чудовищных „цанках“. Если допустить, что все эти сверхъестественные явления существуют, не наводит ли локализация их свойств на определенные выводы?»

«На какие выводы?»

«Подумайте об этом сами».

Вивиан Холлси рассмеялась: «Вы хотите, чтобы я тоже занялась изучением потустороннего мира?»

«Почему нет?»

«Ну хорошо. Я стану вашей последовательницей! А теперь мне нужно состряпать статью обо всей этой фантасмагории. Еще один вопрос: как вы назовете свой исследовательский фонд?»

«Может быть только одно название, – ответил Дон. – „Фонд парапсихологических исследований Марсайла“».

VIII

Нефть из «антиклинали Марсайла» стали добывать еще из восьми скважин, что заставляло скрипеть зубами владельцев соседних участков, не позаботившихся приобрести права на добычу полезных ископаемых.

К Дону и Джине Бервикам обратились с предложениями различной степени привлекательности представители шести крупных нефтяных компаний. Затратив шесть недель на изучение этих предложений и консультации с юристами, Дон и Джина продали права на разработку своего месторождения компании «Сихок ойл» на условиях передачи им акций в качестве арендной платы, с выплатой аванса наличными – и наконец смогли посвятить свое время Фонду парапсихологических исследований Марсайла.

Возникли, однако, дополнительные задержки. Процесс организации фонда оказался сложнее, чем предполагали Дон и Джина. Для того, чтобы фонд не облагался налогами, его следовало зарегистрировать как бесприбыльное научно-исследовательское учреждение с капиталом, составляющим миллион долларов.

«Наконец мы можем приступить к делу, – вздохнув, сказала Джина. – Но как? Мы еще ничего не решили. Мы даже не знаем, где будет находиться наше учреждение».

«В самом деле… – задумчиво произнес Дон. – Фонду с таким впечатляющим названием надлежит иметь не менее впечатляющее главное управление – в здании из бетона и стекла, площадью не меньше четырех тысяч квадратных метров. Но как мы стали бы использовать такое здание в данный момент? У меня нет ни малейшего представления… Для начала лучше попробовать нанять персонал и продумать программу систематических исследований, а затем уже мы сможем лучше разобраться в том, какого рода сооружения нам могут потребоваться, – он поднял письмо, лежавшее на столе. – Это предложение Американского общества экстрасенсорных исследований может оказаться полезным. Они заинтересованы в координации программ. Один из их сотрудников собирается нас навестить в ближайшее время».

«Все это хорошо и замечательно, – отозвалась Джина, – но мы ничего не знаем об их программе. Не говоря уже о том, что у нас самих еще нет никакой программы».

«Тогда перейдем к делу». Дон взял блокнот и авторучку, но тут же поднял голову – прозвенел колокольчик у входной двери. Дон вскочил на ноги и открыл дверь.

«Привет! – сказала Вивиан Холлси. – Я проезжала через Орандж-Сити и решила вас навестить».

«В качестве репортера или просто так? – спросил Дон. – Заходите, заходите, как бы то ни было!»

«Просто так, – сказала Вивиан. – Конечно. если вы уже сделали что-нибудь потрясающее – например, нашли Снежного Человека или связались с затерянной Атлантидой, мне трудно будет удержаться от опубликования такой новости».

«Мы только собрались засучить рукава! – отозвалась Джина. – Выпьете кофе?»

«Спасибо. Я точно вам не помешала?»

«Конечно, нет. Нам понравилась ваша статья – вы не изобразили нас в виде типичных южно-калифорнийских чокнутых. В данный момент мы пытаемся наметить какую-то разумную программу».

«Продолжайте – надеюсь, мое присутствие вам не слишком помешает. Мне даже любопытно. По сути дела, меня сюда привело именно любопытство».

«Что ж, наша первая проблема – в том, что мы не знаем, с чего начать. Опубликовано большое количество материалов, тысячи свидетельств очевидцев, куча всевозможных отчетов о более или менее достоверных исследованиях – но мы хотели бы начать с того, чем кончили другие. Другими словами, мы не хотели бы повторять опыты доктора Райна или продолжать изыскания, которыми занимались в Борли-ректори. Перед нами непочатый край…»

Зазвонил телефон, Джина сняла трубку: «Это доктор Джеймс Когсвелл из Американского общества экстрасенсорных исследований. Он хочет к нам зайти».

«Прекрасно. Откуда он звонил?»

«Он здесь, в Орандж-Сити». Джина сказала еще несколько слов по телефону и положила трубку: «Сейчас придет».

Вивиан Холлси начала было подниматься из-за стола, но Джина остановила ее: «Нет-нет, не уходите! Нам нравится быть в компании друзей».

* * *

Через пять минут доктор Джеймс Когсвелл явился и представился: шестидесятилетний нейрохирург, низенький, толстенький, с угольно-черными волосами, аккуратно приглаженными редкими прядями поперек лысеющей головы. Он был элегантно одет и отличался безукоризненными манерами хорошо воспитанного человека. Дон Бервик распознал в нем представителя традиционной школы экстрасенсорных исследований – Когсвелл вполне мог быть сотрудником сэра Оливера Лоджа или Уильяма Макдугала. Доктор Когсвелл с любопытством обвел гостиную слегка высокомерным взором, который сначала вызвал у Дона некоторое раздражение, но затем только позабавил его. В конце концов, со стороны ветерана было только естественно проявлять снисходительность по отношению к группе наивных новичков-энтузиастов – как иначе?

«Насколько я понимаю, вы планируете проводить крупномасштабные исследования, касающиеся некоторых проблем, вызывающих у нас взаимный интерес?» – поинтересовался Когсвелл.

«Действительно, таковы наши намерения».

Когсвелл кивнул: «Превосходно! Именно этого нам не хватает – хорошо организованного, надежно финансированного проекта… Ведь у вас нет проблем с финансированием?» – подняв брови, доктор взглянул на Дона.

«Мы достаточно обеспечены, – ответил Дон. – По меньшей мере, с учетом известных в настоящее время возможностей и предсказуемых затруднений».

«Хорошо. Нам необходимы центральное учреждение и постоянный, занятый полную рабочую неделю персонал, выполняющий конкретную программу. Наше общество плохо организовано и не дисциплинировано – в том, что касается исследований, каждый из нас полагается только на себя. Тем не менее, у нас есть доступ к большой библиотеке и, возможно, я мог бы предотвратить повторение вами уже проделанной работы, – Когсвелл снова посмотрел вокруг. – Ваше главное управление будет здесь?»

«Временно. Пока мы не определим, чтó нам потребуется – а это будет зависеть от программы».

«Могу ли я поинтересоваться, в чем заключается ваша программа?»

«Мы как раз начали рассматривать этот вопрос, когда вы прибыли».

«И я вам помешал?»

«Ни в коем случае! Вы могли бы нам помочь».

«Прекрасно. Продолжайте, пусть мое присутствие вас не задерживает».

«Я объяснял мисс Холлси, что мы не намерены дублировать эксперименты Райна или заниматься „охотой за призраками“ классическими традиционными методами».

«Хорошо! Полностью одобряю такой подход».

«Прежде всего нужно атаковать основную проблему, наименьший общий знаменатель всех парапсихологических явлений. Простейшим – или самым распространенным – из таких явлений следует считать, разумеется, телепатию. Телепатия – неотъемлемая часть повседневной жизни, хотя, судя по всему, никто не понимает, в какой степени мы пользуемся телепатическим восприятием. Телепатия существует, она соединяет мысли одного человека с мыслями другого. Каким образом? Воздействие на расстоянии без какой-то передающей среды – какова бы она ни была – невозможно».

Доктор Когсвелл пожал плечами: «Невозможно? Сильно сказано!»

«Не сказал бы, что это преувеличение. Не забывайте, доктор, что мы руководствуемся научным методом, а не мистическими догадками. Аксиома номер один: мгновенное воздействие на расстоянии без коммуникационной среды немыслимо. Вторая аксиома: для любого следствия должна существовать причина, – Дон поднял руку, чтобы упредить возражения Когсвелла. – Мне известен принцип неопределенности. Но этим принципом ограничиваются скорее пределы исследовательских возможностей, нежели множество явлений как таковых. Мы не можем одновременно определить местонахождение и скорость движения электрона – но это еще не означает, что оба эти свойства не существуют. Пока что мы знаем, что нечто не позволяет отличить стабильный атом радия от атома, который распадется через микросекунду. В той мере, в какой это известно в настоящее время, это случайный процесс. Очевидно, однако, что, если бы мы могли сравнить два атома с достаточной степенью точности, мы могли бы назвать тот, который распадется в ближайшее время. Неспособность произвести такое сравнение объясняется ограниченностью наших возможностей, а не характеристиками атомов радия как таковых. Если бы они были абсолютно идентичными и находились в идентичных условиях, они должны были бы вести себя одинаково».

«Боюсь, – довольно-таки натянутым тоном отозвался доктор Когсвелл, – что ваш анализ основан на чисто человеческом опыте восприятия вещей. Если можно так выразиться, ваше мышление носит антропоморфический характер. Подумайте о приращении массы по мере приближения скорости перемещения объекта к скорости света. Это явление, например, полностью выходит за рамки повседневного опыта – но оно существует!»

Дон рассмеялся: «Ваша аналогия нисколько не противоречит моим выводам, доктор. Прошу заметить: я не утверждаю, что все явления подчиняются законам ньютоновской механики. По мере приближения к скорости света физические явления определяются особыми факторами – так же, как внутриатомные взаимодействия. То же самое можно сказать о парапсихологических явлениях».

«Допустим! – вздохнул доктор Когсвелл. – Продолжайте».

«Мы рассматриваем различные категории парапсихологических явлений: телепатию, ясновидение, предсказание будущего, угадывание прошлого, телекинез, спиритические сеансы, полтергейст, появление призраков и привидений, внушение посредством колдовства. В случае прорицания и „видения прошлого“ имеет место своего рода перемещение во времени. В других отношениях все эти явления каким-то образом связаны с некой средой, несомненно не поддающейся регистрации существующими приборами, или возникают в такой среде. Исключительно для упрощения обсуждения вопроса назовем эту среду парапсихической. Или экстрасенсорной, если вы предпочитаете».

«Термин „парапсихическая среда“ меня вполне устраивает», – сказал доктор Когсвелл.

Дон кивнул и откинулся на спинку стула: «Таким образом, судя по всему, первоочередным предметом наших исследований должна быть парапсихическая среда, среда экстрасенсорного восприятия. Что это такое, из чего она состоит?»

Вивиан Холлси вмешалась: «О чем вы говорите? Мы даже не знаем, из чего состоит обычная материя!»

Дон кивнул: «Верно. Я задал чисто риторический вопрос. Следовало спросить: как работает эта среда? Как она связана с обычной, материальной средой?»

«Что, если такой связи нет?» – беззаботно поинтересовалась Вивиан.

«Должна быть какая-то связь! Физические явления и явления парапсихического порядка отличаются слишком многими общими характеристиками. Прежде всего им свойственна протяженность во времени. Во-вторых, очевидно имеет место затрата энергии. Спиритические эманации отражают свет, а некоторые призраки светятся. Все, что излучает или отражает свет, должно быть каким-то образом связано с обычной материей. В-третьих, не следует упускать из вида тот факт, что многие парапсихологические явления генерируются мозгом, а мозг – не что иное, как материальный объект».

«Очень хорошо, – сказал доктор Когсвелл. – Все это ясно и понятно. Предмет исследований – парапсихическая среда. Как вы намерены приступить к исследованиям?»

Дон улыбнулся: «Если бы я хотел что-нибудь узнать о Тимбукту, что мне следовало бы сделать?»

«Поехать туда».

«А если бы я не мог туда поехать сам?»

«Поговорить с кем-нибудь, кто там побывал».

Дон кивнул: «Вот именно. С этой целью я хотел бы найти дюжину успешных медиумов, доказавших на практике свою добросовестность и не возражающих против научных методов проверки и подтверждения полученных результатов».

«А! – доктор Когсвелл печально вздохнул. – Всем нам хотелось бы найти таких медиумов. Боюсь, однако, что в Соединенных Штатах не найдется и десятка».

«После того, как вы найдете медиумов и они свяжутся с душами умерших, о чем вы их будете спрашивать? – спросила Вивиан Холлси. – А после того, как они ответят, как вы удостоверитесь в том, что это не обман и не игра воображения?»

«Это первоочередная проблема, – невесело ответил Дон. – И весьма затруднительная. Не забывайте, что мы все еще не уверены в существовании дýхов. Вполне может быть, что медиумы пользуются, хотя бы и бессознательно, редкими телепатическими способностями. Совершенно необходимо в первую очередь исключить такую возможность. Мы хотим определить, может ли дух усопшего предоставить нам, прежде всего, информацию, неизвестную ни одному другому человеку, живому или мертвому, а затем – информацию, позволяющую предсказать будущее событие, которое может произойти только случайно или, по меньшей мере, без человеческого вмешательства – такое, как падение метеорита, извержение вулкана или появление солнечного пятна».

«А также два или три выигрыша подряд в казино Санта-Аниты, – прибавила Вивиан Холлси. – Как раз то, что мне нужно!»

Доктор Когсвелл демонстративно проигнорировал шутку: «Несомненно, вы упомянули о двух классических проблемах, – согласился он. – Лично мне не известен какой-либо эксперимент, который позволил бы безоговорочно доказать существование связи с дýхами умерших. В каждом случае имеет место то или иное сочетание телепатии, ясновидения, предсказания будущего или угадывания прошлого, позволяющее объяснить любое, на первый взгляд необъяснимое получение сведений».

«Для начала меня вполне устроило бы выяснение процессов, сопровождающих телепатическую связь», – сказал Дон.

«Но как насчет призраков? – вмешалась Вивиан Холлси. – Если можно было бы подтвердить существование призраков, вы тем самым доказали бы существование душ умерших».

«Не обязательно! – возразил Когсвелл. – По всей видимости, призраки – эмоциональные следы, запечатленные в парапсихической среде, не более живые, чем трехмерная проекция стереофильма».

«Но разве не известны случаи наблюдения призраков, совершавших разумные поступки? По-разному реагировавших на различные обстоятельства?»

Когсвелл пожал плечами: «Все может быть. Но я что-то не припомню ни одного такого случая, подтвержденного несколькими свидетелями. Разве что привидение дьякона из Клактонуолла… или Причитающая Леди из Мутного озера…»

«Полтергейсты», – предложила Джина.

«Да. Конечно. Полтергейсты».

«Есть только один надежный способ узнать правду», – сказал Дон.

«Умереть», – отозвался Когсвелл.

«Пожалуй, мне пора идти, – заметила Вивиан, – прежде чем меня назначат подопытным кроликом».

«Скорее, следовало бы сказать: есть только два способа. Второй способ заключался бы в том, чтобы побывать в потустороннем мире – и вернуться».

Когсвелл начал было говорить, но задумался: «Вы имеете в виду – подделать собственную смерть?»

«Нечто в этом роде. Разве это невозможно – умереть так, чтобы тебя потом оживили?»

Когсвелл пожал плечами: «Ходили любопытные слухи о происходящем в России… А в нескольких местных университетах достигнуты достопримечательные результаты в низкотемпературных условиях. Повреждение органических тканей тела, разумеется, недопустимо. Если образование крупных кристаллов льда приведет к разрыву клеток – это конец. При этом необходимо поддерживать насыщение мозга кислородом. Если кислородное голодание мозга продолжается больше десяти минут, человек больше никогда не приходит в сознание – по меньшей мере, в своем уме. Очень неудобный, затруднительный процесс».

«Разве подача кислорода к мозгу существенна в случае низкотемпературной каталепсии?»

«Нет, не настолько существенна… Фактически… хорошо! Должен признаться – я сам участвую в некоторых экспериментах такого рода. Мы заморозили собаку и оживили ее через двадцать две минуты».

Вивиан рассмеялась: «А теперь осталось только, чтобы кто-нибудь вызвался быть Ящеркой Биллом».

Доктор Когсвелл поднял брови: «Ящеркой Биллом?»

«Это персонаж из „Алисы в Зазеркалье“. Его упросили провести кое-какие расследования – с катастрофическими результатами».

«Мы обсуждаем, конечно, только эксперименты, которые потребуются на первом этапе, – сказал Дон. – Если потусторонний мир существует, может быть, нам удастся установить каналы связи. Может быть даже осуществить перемещение материальных объектов между мирами».

Доктор Когсвелл покачал головой, выражая уважительное восхищение, смешанное с сомнением: «У вас возникают достопримечательные идеи, господин Бервик».

«Мы живем в достопримечательном мире, – отозвался Дон. – Подумайте о науках – об астрономии, бактериологии, физике. Подумайте о том, насколько фантастической современная наука показалась бы ранним исследователям! Насколько чудеснее наши нынешние познания древних представлений о колдовстве и чарах! Подумайте о том, к чему нас приводят все эти знания. Наш образ жизни меняется еженедельно – и каждый раз не так, как мы того ожидаем. А исследования, которыми мы надеемся заняться, позволят заложить основу для научной дисциплины, не менее важной, чем все остальные науки, вместе взятые. Люди будущего будут отзываться о „спиритах“ так, как теперь отзываются об алхимиках и астрологах. Чего мы сможем добиться? – он пожал плечами. – Кто знает? Может быть, многого, а скорее всего – немногого. Нам повезет, если мы сумеем найти хотя бы несколько полезных средств изучения паранормальных явлений. Тем не менее… кто-то должен с чего-то начать. Удивительно, что человечество не занималось этим так долго».

«На самом деле в этом нет ничего удивительного, – возразила Вивиан. – Загробная жизнь, паранормальные явления – все это тесно связано с суевериями, с религией, а поэтому подлежит действию внутренних запретов и общественных табу».

«Так оно и есть, по сей день, – согласился доктор Когсвелл. – Мне, конечно, наплевать на табу и запреты – кроме тех, которые предусмотрены Американской ассоциацией медицинских специалистов. Их нарушать опасно – необходима осторожность, – нейрохирург поднялся на ноги. – А теперь мне пора идти. Если я смогу оказаться чем-нибудь полезен, дайте мне знать».

«Вы могли бы связать нас с дюжиной успешных медиумов».

Когсвелл с сомнением покачал головой: «Легче найти дюжину алмазов величиной с кулак… Что именно вы намерены делать с дюжиной медиумов? Что вы надеетесь доказать?»

«Главным образом я хотел бы просто посмотреть, что произойдет. Мы попробуем провести одновременные сеансы – сначала разделив медиумов, а затем со всеми вместе. Попробуем посылать сообщения от одного медиума к другому при посредстве связавшихся с ними дýхов. Попробуем выяснить, каковы точные физические характеристики потустороннего мира».

Доктор Когсвелл пожал плечами: «Все это очень интересно, похвально и дерзко, но все это связано также с большими трудностями. Например, потребуется оптимальное одновременное функционирование всех двенадцати медиумов – что в ожидаемых условиях весьма маловероятно».

«Попробуем – это все, на что мы можем рассчитывать, – отозвался Дон. – Иначе мы ничего никогда не узнáем. Может быть, такая лобовая атака позволит пробить первую брешь в стене полного неведения».

Когсвелл поглаживал подбородок: «Когда вы намерены начать?»

«Как можно скорее. Назовем это „первым экспериментом“».

IX

День проведения «первого эксперимента» приближался и наконец наступил. К трем часам пополудни участники стали прибывать в арендованный по такому случаю большой старый дом на окраине Орандж-Сити, по адресу Мадрон-плэйс, 26. Первыми явились члены Общества экстрасенсорных исследований, наблюдатели-психологи из местных университетов и Вивиан Холлси в сопровождении мрачноватого субъекта в темном костюме. Она представила спутника Дону и Джине, без каких-либо дополнительных разъяснений, как мистера Келсо. Слегка поколебавшись, Дон спросил: «Господин Келсо, вы – журналист?»

«В своем роде, да».

«Как правило, мы предоставляем полную свободу представителям прессы. Мы не видим никаких причин, по которым общественность не следовало бы информировать о наших успехах. Но я возражаю против сенсационной драматизации событий, потому что это нам помешает. И так уже достаточно трудно заручиться помощью чувствительных экстрасенсов в проведении наших экспериментов. Если они привлекут чрезмерное внимание – или если над ними станут насмехаться – мы просто не сможем продолжать работу».

«Я это хорошо понимаю, – ответил Келсо. – Тем не менее, сегодня я здесь нахожусь не в качестве официального наблюдателя, а просто как приятель мисс Холлси».

«В таком случае – будьте как дома».

К пяти часам стали прибывать медиумы – каждого из них отводили в отдельное помещение. Полы старого дома не были прикрыты никакими коврами, в каждой комнате находились небольшой деревянный стол, софа и кресла для медиума и наблюдателей. Кроме того, в каждой комнате был смонтирован почти незаметный микрофон, выводы которого соединялись с объединенным блоком громкоговорителей и магнитофонов в бывшей гостиной, теперь именуемой «залом управления». Дон рассматривал также возможность установки в каждой комнате телевизионной камеры замкнутой системы связи, соединенной с экраном в зале управления, но решил, что визуальное наблюдение не давало никаких существенных преимуществ, и отказался от этой идеи.

Из четырнадцати медиумов, к которым обратились Дон и его помощники, участвовать в эксперименте согласились только восемь человек. В целом они производили впечатление людей со средними умственными способностями, более или менее образованных, в возрасте от шестидесяти двух (в случае «старухи» Хогарт) до восемнадцати лет (в случае ее внука Майрона Хогарта). Майрон казался смущенным и взволнованным; старуха Хогарт позволяла себе язвительные скептические замечания. Алек Диллон – бледный, худощавый и молчаливый человек аскетической внешности – держался отстраненно. Настроение Айвали Трембат оставалось, как всегда, хрустально-искренним и безмятежным. Медиумы мало интересовались друг другом – за исключением старухи Хогарт, немедленно объявившей остальных «мошенниками». Для того, чтобы между экстрасенсами не возникали, сознательно или бессознательно, какие-нибудь трения или конфликты, Дон устроил дело так, чтобы каждого медиума содержали в изоляции от других.

По расписанию эксперимент должен был начаться в семь часов вечера, но Алек Диллон, темпераментный холостяк средних лет, стал нервничать и попросил дать ему время успокоиться и взять себя в руки. Задержка вызвала раздражение у других экстрасенсов, они стали ворчать. Эксперимент еще не начался, а уже возникла угроза срыва всего проекта. Джина и доктор Когсвелл поспешно переходили из одной комнаты в другую, извиняясь, успокаивая медиумов и стараясь разрядить обстановку.

Дон сидел в зале управления, нервно постукивая пальцами по столу и следя за сигнальной панелью, на которой горели семь индикаторов готовности. Вивиан Холлси и ее приятель Келсо тихо сидели в сторонке. Оставалось только ждать. Дон повернулся к Келсо: «Вы лично заинтересованы в таких опытах – или это профессиональное любопытство?»

«И то, и другое, – ответил Келсо. – Мне нередко приходило в голову, что телепатия, ясновидение и другие подобные явления могли бы найти полезное военное применение в стране, где позаботились бы их систематизировать».

Дон задумался: «Надо полагать. Я не рассматривал этот аспект ситуации. Но вы – не правительственный служащий?»

Келсо покачал головой: «Я работаю в редакции журнала „Лайф“. Недавно мы опубликовали сборник фотографий домов, где водятся призраки и привидения. Вы их видели?»

Дон кивнул: «Красивые фотографии».

Тянулись минуты. В семь часов двадцать пять минут Алек Диллон со вздохом опустился в глубокое кресло, готовый вызвать общающегося с ним духа сэра Джервейза Десмонда. В зале управления загорелся восьмой индикатор готовности. Дон наклонился к восьми микрофонам, каждый из которых был соединен с миниатюрным переговорным устройством, вставленным в ухо участвующего в эксперименте оператора; оператор мог подключать это устройство к громкоговорителю в комнате – или отключать громкоговоритель, что позволяло Дону передавать сигналы и указания, не отвлекая экстрасенсов.

Дон произнес: «Все готовы». Его слова услышали в восьми комнатах старого дома: «Помните, что никто из нас ничего никому не обязан. Мы это делаем для развлечения. Мы не пытаемся что-нибудь доказать, не пытаемся кого-нибудь проверить – чувствуйте себя спокойно и раскованно».

Из комнаты №2 донеслось презрительное ворчание – там сидел Алек Диллон, испытывавший поэтическое отвращение к регламенту и точным научным экспериментам. «Если удастся установить надежную связь хотя бы в четырех случаях, – думал Дон Бервик, – первый эксперимент можно будет считать успешным. Да, в условиях дома номер 26 по улице Мадрон четыре контакта стали бы замечательным результатом!»

«Начинайте!» – сказал он вслух, включил магнитофоны, откинулся на спинку стула и приготовился ждать.

Из комнаты №4 послышался голос старухи Хогарт, бормотавшей «Отче наш»; в комнате №7 кто-то распевал гимн; из других громкоговорителей доносились обрывки смущенных, напряженных разговоров, шутки и жалобы.

Дон ждал. Джина подошла к столу и села рядом с ним.

«Еще минут пять или десять ничего не произойдет, – сказал Дон, повернувшись к Вивиан и Келсо. – Экстрасенсам нужно сначала погрузиться в транс».

«Есть какая-нибудь вероятность возникновения визуальных эффектов, появления эманации – чего-нибудь в таком роде? У меня камера „Кэнон Ф1“, заряженная пленкой „Три-Экс“ – с ней можно сделать мгновенный снимок черных котов, дерущихся в темном подвале».

Дон пожал плечами: «Не могу ничего предсказать. Будьте наготове, если хотите. Насколько мне известно, ни один из наших медиумов не проводил сеансы, во время которых что-либо материализовалось. Достоверные случаи материализации дýхов редки».

«А может ли дух воплотиться без помощи медиума?»

«Если ты наберешься терпения и будешь ждать достаточно долго, – сказала приятелю Вивиан, – ты сам получишь ответы на все вопросы».

Келсо мрачно усмехнулся: «Но тогда я не успею продать фотографии. Не успею даже проявить пленку… Так что же, как насчет материализации дýхов, Дон? Они когда-нибудь воплощались сами собой?»

Дон рассмеялся: «Не могу сказать, никогда не видел дýхов… Насколько мне известно – нет».

«Но призраки – судя по всему, они появляются, а потом исчезают по своей воле. И полтергейсты».

«А! – встрепенулся Дон. – Это совсем другое дело. Я говорил только о дýхах, с которыми общаются медиумы. Призраки и полтергейсты относятся к другим категориям явлений. Таким образом, существуют по меньшей мере три различных класса явлений такого порядка».

Келсо недоумевал: «Разве тут не возникает путаница? Как вы различаете эти три класса явлений?»

«Они ведут себя по-разному. Дýхи – обозначим этим термином фактических или воображаемых существ, с которыми общаются медиумы – ведут себя и мыслят примерно так, как мы ожидали бы от умершего человека, если бы он был жив. Призраки, судя по всему, не обладают собственной волей и не мыслят. Они – отпечатки сильнейших эмоциональных переживаний в парапсихологическом субстрате, проявляющиеся в определенных условиях. Каковы в точности эти условия, никто не знает. Полтергейсты – „шумные призраки“ в переводе с немецкого – невидимые проказники. Обычно они встречаются в домах, где живут дети-подростки. Вполне возможно, что полтергейст – не более чем результат бессознательного телекинеза со стороны одаренного подростка. Таковы мои предположения – но это всего лишь предположения. По-моему, полтергейсты не вписываются в рамки явлений типа дýхов и привидений».

«Слушай!» – подняла палец Джина. Из комнаты №3 доносился звонкий и четкий голос Молли Тугуд, говорившей устами Айвали Трембат.

«Привет!»

«Привет! – откликнулся сидевший в комнате №3 наблюдатель, студент по имени Том Уорд. – Как у тебя дела сегодня вечером?»

«У меня все в порядке. Кажется, мы не знакомы?»

«Нет, мы еще не встречались».

Джина подала знак Дону – в комнате №8 начинал общаться с потусторонним миром юный Майрон Хогарт; контролировавший его «дух» постукивал пальцами по столу. Почти одновременно в комнате №4 присвистнула старуха Хогарт.

«Здорово, шалунишка! – воскликнула старуха Хогарт. – Ты сегодня неплохо выглядишь – на тебе красивое розовое платьице».

«Да, мэм, – ответил тоненький голосок маленькой девочки. – Я принарядилась, потому что рада вас видеть».

«Этого любезного молодого человека зовут доктор Когсвелл», – старуха представила пожилого нейрохирурга.

«Как поживаете? – отозвался дух девочки. – А меня зовут Перль, я – негритянка из Мемфиса, штат Теннесси».

Из других громкоговорителей тоже стали доноситься звуки; внезапно «зал управления» заполнился неразберихой множества разговоров.

Джина произнесла изумленным полушепотом: «Они все установили контакт – каждый из них!»

Прошло две или три минуты. Медиумы болтали со «связными» из загробного мира – шутили, сплетничали, обменивались приветствиями, занимались бессодержательной болтовней.

Дон наклонился к микрофонам, соединенным с переговорными устройствами в ушах операторов: «А теперь – первый вопрос».

В комнате №3 Том Уорд, студент теологического колледжа, задал Молли Тугуд первый из заранее приготовленных вопросов.

«Как выглядит мир, в котором ты сейчас находишься?»

Из громкоговорителей доносились ответы разных обитателей потусторонней сферы; все они записывались на пленку.

«Второй вопрос!» – сказал Дон.

Следующий вопрос операторы задали во всех помещениях, кроме комнаты №3: «Знакома ли тебе Молли Тугуд? Можешь ли ты поговорить с ней сейчас?»

В дополнение к тому же вопросу каждый из наблюдателей, кроме того, что сидел в комнате №2, спросил: «Знаком ли ты с сэром Джервейзом Десмондом?»

Так звали «духа», с которым общался Алек Диллон; пока из семи комнат доносились ответы на дополнительный вопрос, сэр Джервейз, английский аристократ эпохи Регентства, критиковал Алека устами самого Алека, надменно и гнусаво растягивая слова. Алек Диллон, не полностью погруженный в транс, оправдывался и защищался – они продолжали браниться, пока не вмешался забавлявшийся происходящим наблюдатель.

Пока он прислушивался к этому спору, Дону казалось, что два голоса – Алека и сэра Джервейза – смешивались и говорили одновременно; магнитофонная запись должна была подтвердить или опровергнуть это впечатление. Любопытная ситуация: два голоса одновременно исходили из одной и той же гортани, с помощью одних и тех же голосовых связок! Конечно, мембрана любого громкоговорителя могла повторить этот фокус, но голосовые связки и щели гортани человека, его язык, зубы и губы составляли гораздо более сложный звуковоспроизводящий механизм, нежели вибрирующая мембрана… Дон отложил на будущее размышления по этому поводу – они отвлекали внимание от происходящего, а его внимание и так было перегружено. «Нужно сдерживаться и не слишком поддаваться изумлению», – говорил он себе. Все, что он видел и слышал, все в этой Вселенной и в любой другой вселенной должно было подчиняться какой-то логике, следовать какой-то системе закономерностей, какому-то циклу причин и следствий. Как бы ни были далеки эти причинно-следственные связи от законов классической физики и от повседневного человеческого опыта, такие закономерности неизбежно должны были существовать – значит, человеческий мозг мог их анализировать.

Фразы, доносившиеся из восьми комнат, становились бессвязными и отрывочными.

«Третий вопрос!» – объявил Дон.

В каждой из восьми комнат оператор спросил: «Как выглядит наш мир из вашего мира?» После того, как были записаны ответы на этот вопрос, оператор прибавил: «Как выглядит твой медиум?» При этом слово «медиум» оператор заменял именем подконтрольного экстрасенса.

Последовал четвертый вопрос: «Присутствует ли в вашем мире бывший президент Франклин Д. Рузвельт? Что он думает о нынешнем правительстве Соединенных Штатов?»

Пятый вопрос: «Присутствует ли в твоем мире Адольф Гитлер? Счастлив ли он? Или несчастен? Несет ли он наказание за преступления, совершенные на Земле?»

Шестой вопрос: «Приходилось ли тебе видеть Иисуса Христа? Магомета? Будду? Махатму Ганди? Приходилось ли тебе встречаться с Иосифом Сталиным?»

Последовал седьмой вопрос: «В 3244 году до Рождества Христова в Фивах, в Египте, умер писец по имени Манехе. Можешь ли ты с ним поговорить? Присутствует ли он в настоящий момент?»

Восьмой вопрос: «Считаешь ли ты себя „душой“? Или бестелесным духом? Личностью?»

Девятый вопрос: «Как ты узнаёшь о том, что твой медиум желает установить с тобой контакт? И почему ты отвечаешь?»

Десятый вопрос: «Существует ли что-нибудь на Земле, в чем ты нуждаешься? Может ли живой человек дать тебе то, в чем ты нуждаешься?»

Одиннадцатый вопрос: «Ешь ли ты, спишь ли ты? Если ты ешь, то какую пищу? Если ты спишь, то в каком помещении, в каком жилище?»

Двенадцатый вопрос: «Существует ли в твоем мире смена дня и ночи? Если существует, какое время суток в твоем мире сейчас – день или ночь?»

Тринадцатый вопрос: «Раздражают ли тебя такие вопросы? Не возражаешь ли ты против того, чтобы сообщать нам в дальнейшем другие сведения о потустороннем мире?»

X

«Первый эксперимент» начался в 7.25 вечера, и все восемь медиумов вступили в контакт со своими «связными» из потустороннего мира. Вопросы не всегда формулировались совершенно одинаково и не всегда задавались точно в одно и то же время. Во многих случаях «связные» многословно уклонялись от прямого ответа, что-то бессвязно бормотали, отказывались говорить или не проявляли стремления к сотрудничеству каким-либо иным образом. У операторов не было никакой возможности призвать их к порядку. Отвечая на десятый вопрос, сэр Джервейз Десмонд возмущенно покинул Алека Диллона, тут же погрузившегося в глубокий сон. После того, как был задан одиннадцатый вопрос, голос старухи Хогарт поблек и замер – она устала; маленькая Перль вежливо с ней попрощалась. После десятого вопроса связь с потусторонним миром продолжали поддерживать только Айвали Трембат, юный Майрон Хогарт, госпожа Керр (спокойная тучная женщина) и господин Боз (худощавый почтальон-негр). Эти четверо не проявляли никаких признаков усталости вплоть до тех пор, когда был задан тринадцатый вопрос и «первый эксперимент» закончился в 9.45 вечера.

№ комнаты – 1

Медиум – Кенворд Боз

«Связной», «дух» – Кочамба

Характер личности «духа» – Племенной вождь из Сенегала, захваченный в рабство и привезенный в Новый Орлеан

Заявленный год рождения «духа» – 1830

№ комнаты – 2

Медиум – Алек Диллон

«Связной», «дух» – сэр Джервейз Десмонд

Характер личности «духа» – Английский аристократ эпохи Регентства

Заявленный год рождения «духа» – 1790

№ комнаты – 3

Медиум – Айвали Трембат

«Связной», «дух» – Молли Тугуд

Характер личности «духа» – Девушка из семьи ранних калифорнийских поселенцев

Заявленный год рождения «духа» – 1845

№ комнаты – 4

Медиум – «Старуха» Хогарт

«Связной», «дух» – Перль

Характер личности «духа» – Маленькая девочка-негритянка

Заявленный год рождения «духа» – 1925

№ комнаты – 5

Медиум – Госпожа Керр

«Связной», «дух» – Мари Козар

Характер личности «духа» – Представительница парижского полусвета

Заявленный год рождения «духа» —1900

№ комнаты – 6

Медиум – Госпожа Васеллес

«Связной», «дух» – Лула

Характер личности «духа» – ?

Заявленный год рождения «духа» – ?

№ комнаты – 7

Медиум – Джоанна Хоу

«Связной», «дух» – Доктор Гордон Хэйзелвуд

Характер личности «духа» – Массачусетский врач

Заявленный год рождения «духа» – 1900

№ комнаты – 8

Медиум – Майрон Хогарт

«Связной», «дух» – Лью Ветцель

Характер личности «духа» – Вымышленный персонаж (?)

Заявленный год рождения «духа» – ?

Старуха Хогарт и Алек Диллон спали; вскоре к ним присоединилась и госпожа Керр. Большинство других экстрасенсов отдыхали и пили чай, кофе, пиво или коктейли.

Дон и доктор Когсвелл заходили в каждую из комнат и благодарили участников. Джина заплатила госпоже Керр, старухе Хогарт и госпоже Васеллес причитавшийся им профессиональный гонорар. Результатами эксперимента интересовался, по-видимому, только молодой Майрон Хогарт – для всех остальных происходившее было всего лишь очередным «сеансом».

К одиннадцати часам вечера в старом доме никого не осталось. Дон, Джина, Вивиан Холлси, Келсо, доктор Когсвелл и Годфри Хед, профессор математики из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, собрались в библиотеке. Царила оживленная дружеская атмосфера; «коллективный сеанс» увенчался успехом, превосходившим ожидания всех присутствовавших.

«Дон! – воскликнул доктор Когсвелл. – Мы должны прослушать магнитофонные записи и заняться кое-какими расчетами».

«Если хотите, – отозвался Дон. – Сегодня вечером еще есть время заняться первым вопросом».

Магнитофоны установили в ряд, и каждый из ответов на первый вопрос прослушали по очереди, составляя перечень важнейших элементов ответа.

Первый вопрос: «Как выглядит мир, в котором ты сейчас находишься?»

1. Кочамба: «Белоснежные равнины… золотые бастионы, сонмы Господни… сияющие в жемчужных лучах Господних… золотые башни, зеленые луга и цветущие сады, прекраснее любого земного парка, со статуями ангелов – повсюду славные, величественные просторы Царства Небесного… вдали – места для душ низшего сорта, а еще дальше – ад… Нет, ад не внизу – по меньшей мере не глубоко внизу…»

2. Сэр Джервейз Десмонд: «Что за вопрос! Сами понимаете, здесь лучшее и приятнейшее из мест – почему бы я тут оказался, если бы это было не так? У нас каждый элегантно одет – то есть джентльмены и леди, сами понимаете. Это похоже на многолюдное собрание на скачках. Лошадей, сами понимаете, здесь нет, и никто не делает ставки – к сожалению! Но здесь очень неплохо, должен признать, очень неплохо… вдали все словно растворяется в золоте и серебре, а вода отливает жемчугом. Драгоценностей, самоцветов – несметное число, просто невероятные сокровища, клянусь Зевсом-громовержцем! Все это, конечно, не для тебя, Диллон, ты ничего подобного не заслуживаешь».

3. Молли Тугуд: «Такое впечатление, что в последнее время всех интересует только это. Я уже рассказывала, но могу и повторить: здесь так же, как у вас на Земле, только гораздо красивее и приятнее. Конечно, мы можем разглядывать старые знакомые места на Земле, когда нам захочется».

4. Перль: «Что вы, госпожа Хогарт, даже не знаю, как вам рассказывать о чем-нибудь таком! Потому что здесь все лучше и чудеснее, чем можно выразить словами. Но мы здесь, наверху – мы все вас ждем, здесь все – чудесные люди, мужчины и женщины, и каждый делает то, что ему нравится. Здесь очень красиво, все такое золотое и зеленое, а далеко-далеко – лучезарный свет Господень, и Его чудесный город».

5. Мари Козар: (не ответила).

6. Лула: «Здесь просто замечательно, дорогая моя! Тебе тут понравится, я уверена. Здесь все ходят, окруженные сферами света, и чем замечательнее человек, тем ярче его сфера. И здесь великолепные дворцы и потрясающие восходы и закаты, распускающие разноцветные радужные лучи по всему небу, как павлиньи хвосты!» (Ответ на дополнительный вопрос: «Как одеты самые замечательные люди?» – «Как они одеты? Да так, как всегда были одеты. Наполеон ходит в треуголке и в белых лосинах, а Джордж Вашингтон – в напудренном парике, выглядит точно так же, как на портрете». )

7. Доктор Гордон Хэйзелвуд: (неразборчивый ответ).

8. Лью Ветцель: «Трудно сказать, потому что здесь все как в тумане. Куда ни посмотришь, везде дворцы и большие здания – но они будто растворяются в дымке. Когда я впервые здесь оказался, все было по-другому: не было никаких небоскребов, все выглядело скорее по-французски. А теперь здесь полно громадных зданий из стали и стекла, все такое прямолинейное…»

Когда слушатели составили перечень ответов на первый вопрос, уже было два часа ночи. Дон вздохнул и открыл банку пива: «Посмотрим… Что у нас получилось?»

Годфри Хед просматривал список: «Возникает впечатление, что все респонденты рассматривают свой мир как сияющую, прекрасную страну, полную дворцов и золотых башен, между которыми разгуливают люди в роскошных нарядах».

«Многие говорят о тумане, о радужной дымке, – заметил доктор Когсвелл. – Горизонты растворяются вдали – а вот здесь Лула говорит, что небеса напоминают распустившийся павлиний хвост».

«Лула упомянула еще об одном обстоятельстве, – сказал Дон. – По ее словам, люди ходят, окруженные сферами света, и чем замечательнее человек, тем ярче его сфера».

«Замечательных людей там полным-полно на каждом углу, – задумчиво произнесла Джина. – Тем не менее странно, что у них такие разные способы восприятия потустороннего мира. По меньшей мере несмотря на то, что их описания сходны, каждое чем-то отличается от остальных».

«Что ж, – отозвался Годфри Хед, – не следует понимать их буквально. Нужно допустить, что каждая персона подсознательно окрашивает окружающую среду, придает ей тот или иной характер в соответствии с индивидуальными представлениями, а с нашей точки зрения остается только согласовать описания, выявляя наименьший общий знаменатель – если можно так выразиться».

Дон постукивал пальцами по жестяной банке: «Не уверен, что могу с вами полностью согласиться. Не думаю, что полезно выбирать только последовательно согласующиеся в чем-то ответы. Если мы будем игнорировать то, что нам кажется нелогичным или несообразным, мы ничего не поймем, мы просто будем создавать свою собственную картину загробной жизни, а не ту, которую на самом деле описывают „связные“ медиумов».

«Как насчет „небоскребов“ Ветцеля и упомянутых им прямолинейных форм? Кстати, кто такой Лью Ветцель? Я где-то слышал это имя».

«Персонаж из романа „Зверобой“ Джеймса Фенимора Купера, насколько я помню».

Профессор Хед откинулся на спинку стула: «Это обстоятельство заслуживает особого внимания. Каким образом у персонажа из книги может быть душа? Совершенно невероятно!» Взглянув на доктора Когсвелла, он прибавил: «Вы уверены, что этот юнец нас не надувает?»

«Совершенно уверен».

«Возможно, под давлением обстоятельств, чувствуя, что он конкурирует с другими…»

«Нет, – покачал головой Когсвелл. – Я слышал его беседы с Ветцелем по меньшей мере шесть раз».

«И он знает, что говорит с персонажем из романа?»

«Знает. Я его спрашивал об этом. По словам Майрона, кто бы ни был этот персонаж – он там, в потустороннем мире, и сам себя представляет только как Ветцеля».

«Конечно, Фенимор Купер мог взять этого персонажа из реальной жизни», – заметила Джина.

«Да, возможно. По сути дела, весьма вероятно!»

«Но что вы думаете о его хромированных небоскребах? – воскликнул профессор Хед. – Должны же мы все-таки проявлять какую-то разборчивость!»

«Мы должны соблюдать исключительную осторожность, – настаивал Дон Бервик. – Нельзя отбрасывать те или иные элементы данных только потому, что они не соответствуют другим или не согласуются с какими-то нашими предрассуждениями».

«Но все респонденты не могут быть правы, если они противоречат друг другу! – протестовал профессор Хед. – В конце концов мы должны принять решение и согласовать какие-то разумные критерии отбора!»

«Они могут находиться в различных областях потустороннего мира. С моей точки зрения тот факт, что Ветцель упомянул о небоскребах, имеет огромное значение. Это может свидетельствовать о том, что потусторонний мир изменяется по мере изменения нашего мира».

«Или каким-то образом отображает наш мир», – прибавила Джина.

«Или весь этот „потусторонний мир“ и все эти „связные“ – не более чем порождения подсознания медиумов».

Дон кивнул: «Несомненно, в этом и заключается наша основная проблема. Следующий вопрос должен был пролить какой-то свет на возможность ее решения».

Джина прочитала второй вопрос: «Знакома ли тебе Молли Тугуд? Знаком ли ты с сэром Джервейзом Десмондом?»

«Все равно неопределенность остается, – заметил Дон, – даже в том случае, если все они положительно ответили на этот вопрос, даже если они смогли последовательно описать Молли и сэра Джервейза – хотя бы потому, что может существовать телепатическая связь между медиумами».

«Конечно, таково было бы вполне разумное объяснение», – согласился Годфри Хед.

«Насколько я помню, – продолжал Дон, – второй вопрос не позволил нам получить существенную информацию. Никто из респондентов не состоит в близком знакомстве с другими… – он взглянул на часы. – Уже поздно… Не пора ли нам выспаться?»

Хед и Когсвелл согласились с ним и поднялись на ноги.

«Кстати, – сказал Хед, – вы слышали выступление „воинствующего проповедника“ в лекционном зале Орандж-Сити?»

«Меня там не было, – отозвался Когсвелл. – А почему вы спрашиваете?»

«Наш политолог, Дилл, повел меня послушать эту проповедь. Дилл встревожен. По его мнению, Хью Бронни – опаснейший феномен, нарождающийся американский Гитлер. Без всякого сомнения, Бронни умеет внушать, у него хорошо подвешен язык. Но я упомянул о нем только потому, что Бронни нападает на „вдохновленных дьяволом ученых, валяющих дурака и сующих нос в Божьи дела“! По словам Бронни, эти ученые пытаются создать жизнь в лабораторных колбах; кроме того, они надеются протащить грешников в Царство Небесное. Бронни считает, что такие организации, как Фонд парапсихологических исследований, должны быть распущены – если потребуется, принудительно. Причем это не пустые слова – он намерен этого добиться».

Плечи Джины опустились: «Он упоминал нас? По имени?»

«О да! По сути дела, он уделил особое внимание Фонду парапсихологических исследований».

«Можно ли рассматривать какие-либо его утверждения как клевету?» – как бы между прочим поинтересовался Дон Бервик.

«Он назвал вас „ученым-безбожником, вступившим в сговор с Сатаной“. Если вам удастся продемонстрировать, что Бронни руководствовался злонамеренными побуждениями и нанес ущерб вашей репутации, вы можете вчинить ему иск».

«При этом, надо полагать, в первую очередь мне придется доказывать, что я не вступил в сговор с Сатаной», – горестно заметил Дон.

«Может быть, нам следует привести в суд нашу компанию экстрасенсов, – предложил доктор Когсвелл, – чтобы они материализовали Сатану в качестве свидетеля».

«Показания свидетеля принимаются к рассмотрению после того, как он приносит присягу, положив руку на Библию. В случае Сатаны с этим могут возникнуть затруднения», – посетовал Дон.

«Вот такие дела, – вздохнул профессор Хед. – Спокойной ночи!»

Келсо, Вивиан Холлси и доктор Когсвелл тоже попрощались с Бервиками.

* * *

Повернувшись к Джине, Дон взял ее за руки: «Ты устала?»

«Да. Но не настолько, чтобы…» – она замолчала, глядя куда-то за спину мужа.

Дон оглянулся: «В чем дело?»

«Там кто-то был – снаружи, за окном».

Дон подбежал к двери, распахнул ее, вышел на крыльцо. Джина вышла вслед за ним.

Дон спросил: «Ты его узнала?»

«Да. Мне показалось, что там стоял…» – она на закончила.

«Хью?»

Джина прижалась к плечу мужа: «Дональд, я его боюсь…»

Дон слегка повысил голос: «Хью! Зачем ты прячешься – где бы ты ни прятался? Выходи!»

Из темноты на гравийную дорожку выступила высокая фигура. Желтоватый свет уличного фонаря озарил огромное угловатое лицо – глубокие тени чернели в глазницах и впадинах под скулами.

Джина резко спросила: «Почему бы тебе не нажать кнопку дверного звонка, Хью? Зачем ты заглядываешь в окна?»

«Ты прекрасно знаешь, почему, – ответил Хью. – Хотел убедиться своими глазами в том, что тут происходит».

«И ты заметил что-нибудь достойное внимания?» – спросил Дон.

«Я видел, как отсюда выходили ваши злонамеренные сообщники».

Дон тихо произнес тоном сухим и резким, как наждачная бумага: «Говорят, ты проклинал нас с трибуны».

«Я проповедовал Слово Божие в силу своего разумения».

Несколько секунд Дон изучал физиономию проповедника, после чего растянул губы в презрительной усмешке: «Не знаю, кто ты на самом деле, Хью – опьяненный жаждой власти ханжа или просто дурак. Одно не подлежит сомнению – ты не христианин!»

Хью уставился на Дона глазами, сверкнувшими, как лужицы расплавленного голубого стекла, и возразил назидательным басом: «Я – христианский проповедник. Я иду по стези спасения, указанной Господом. И никакой ухмыляющийся атеист, вроде тебя, не заставит меня свернуть с этой стези».

Дон пожал плечами и повернулся, чтобы зайти в дом.

«Подожди-ка!» – хрипло приказал ему Хью.

«Чего мне ждать?»

«Ты только что оскорбил меня. Ты подверг меня поношению. Ты отрицаешь мое христианство…»

«Иисус Христос учил милосердию, братству всех людей. Ты не христианин. Ты демагог и подстрекатель. Торговец ненавистью».

Теперь усмехнулся Хью – точнее, его лицо скорчилось в напряженной гримасе, обнажившей длинные желтые зубы. «Ты еще об этом пожалеешь!» – коротко обронил он и развернулся на каблуках. Его шаги заскрипели на гравии.

Дон повернулся к Джине: «Нам пора домой».

XI

Вместо того, однако, чтобы ехать домой, Дон и Джина повернули в пустыню по дороге, проходившей мимо Индейского холма. Джина взглянула в сторону невидимого в ночи дома Фрилоков. Дон притормозил: «Не желаешь ли туда подняться и поохотиться на призраков?» – с натянутой веселостью спросил он.

«Нет уж, спасибо!» – решительно ответила Джина.

«Боишься?»

«Нет, больше не боюсь. Я не боюсь призраков, но атмосфера в этом доме… – она схватила Дона за руку. – Почему бы мне там не нравилось? В конце концов, именно там я решила выйти за тебя замуж».

Дон горестно рассмеялся: «Ты, наверное, думала, что подцепила нормального, приятного будущего директора компании».

«О нет! – откликнулась Джина. – То есть, ты был достаточно приятным и, в общем и в целом, нормальным молодым человеком, но я уже тогда понимала, что ты никогда не погрузишься в безопасную рутину повседневной службы».

«Разве ты не решила меня забыть, когда поступило преждевременное сообщение о моей смерти?»

«В каком-то смысле… Но я почему-то не верила. Чувствовала, что ты появишься».

«Что ж, твои предчувствия оправдались… Хотя я провел три года, о которых лучше не вспоминать. Кажется, я был тогда не в своем уме… Ммф!»

«Что такое?»

«У меня уже вылетели из головы все русские и китайские выражения, которые я так старательно запоминал. Теперь я не смог бы, наверное, попросить по-русски стакан воды».

Он повернули на боковую дорогу, проехали километра три по темной пустыне, остановились и вышли из машины.

Наступила ясная, тихая ночь; в небе мерцали созвездия, в воздухе терпко пахло полынью и креозотовым кустарником.

«Нам давно пора спать», – заметил Дон.

«Знаю, – Джина прижалась к нему. – Но сейчас я не смогла бы заснуть… После всего, что сегодня случилось, – она взглянула на небо. – Смотри, Дон! Сколько звезд! А за ними – галактики, все дальше и дальше, без конца… Может ли потусторонний мир быть таким же огромным, как наш?»

Дон покачал головой: «Придется задать этот вопрос во время следующего сеанса».

«И где этот потусторонний мир, Дон? В нашем воображении? Или везде вокруг нас? Где-нибудь в другом измерении?»

«Мы можем только догадываться. Не думаю, однако, что это воображаемый мир, или что существует множество других измерений. По крайней мере измерений, формально или математически связанных с нашим».

«Но этот мир существует – а значит, он где-то существует, как заявил знаменитый исследователь оккультных явлений, профессор Дональд Бервик!» Улыбнувшись, Джина взглянула Дону в лицо.

«Верно! Где именно он существует? Вот в чем вопрос. Возможно, для того, чтобы это узнать, нам придется там побывать».

Джина повернулась к нему и с притворной строгостью подняла брови: «Имейте в виду, господин Бервик: мне не хотелось бы заниматься слишком рискованными экспериментами. Например, умирать раньше времени ради того, чтобы докопаться до истины».

Дон рассмеялся: «Нет, пока что я не собираюсь умирать». Он поцеловал ее: «Жить гораздо приятнее… Может быть, однако, существует какой-то способ пройтись на цыпочках по границе между двумя мирами, если можно так выразиться. В состоянии полного ступора или бессознательно. Даже во сне».

«Дональд! – воскликнула Джина. – Сны! Неужели ты думаешь…»

Дон рассмеялся: «Это было бы забавно, не правда ли? Если бы каждую ночь каждый из нас совершал небольшую экскурсию в потусторонний мир? Нельзя сказать, что это невозможно или немыслимо… Мир снов, несомненно – внутренний мир подсознания. Он существует, он ощутим – в нем мы слышим и видим, даже чувствуем запахи и вкус. Но сны… – Дон задумался и рассмеялся. – Я хотел сказать, что сны – порождения индивидуального опыта и памяти, что они не могут иметь отношения к потустороннему миру… Но потом я вспомнил ответы дýхов на первый вопрос».

Джина взяла его за плечи и слегка встряхнула: «Если потусторонний мир и мир снов – одно и то же, я не хочу, чтобы ты туда уходил. Потому что там случаются ужасные вещи».

«Конечно! Но мы просыпаемся каждое утро, целые и невредимые – не правда ли? Не уверен, однако, что мир снов можно уподобить загробному миру. Сны бывают самые разные, и в них все быстро изменяется».

«Откуда ты знаешь, что в потустороннем мире не бывает таких же изменений?»

«У нас есть ответы дýхов на первый вопрос. И другие сведения, в книгах Эдди, Стюарта Эдварда Уайта, Фрэнка Мэйсона. Эти авторы – точнее, дýхи, с которыми они связывались – описывают загробный мир как своего рода Утопию – он прекраснее, величественнее, радостнее нашего».

Джина кивнула: «Это согласуется, более или менее, с тем, что мы слышали сегодня».

«Более или менее. Но заметны и различия. Весьма любопытные различия, – Дон взял Джину за руку; они стали медленно прогуливаться по бледной полосе ночной дороги. – Авторы упомянутых книг – разумные и добросовестные люди, они пытались сохранять объективность. Бетти Стюарта Эдварда Уайта, доктор Макдональд Мэйсона, дух, с которым говорил Эдди – не помню, как его звали, какой-то преподобный священник – все они отзывались о потустороннем мире в сходных выражениях, но между их отчетами были кое-какие расхождения. В частности, они по-разному представляли себе причины и способы загробного существования».

«Судя по всему, следует учитывать предрасположенности медиума, его „связного“ и даже автора как такового».

Дон согласился: «И еще одно соображение. Подумай о том, как свойства потустороннего мира согласуются с развитием современных наук – они никогда не опережают наши представления, хотя иногда отстают от них. Например, дух доктора Макдональда просили прописать лекарство для его медиума, Биба Такера. Он порекомендовал травы, неизвестные в то время, когда проводился сеанс, но применявшиеся за шестьдесят лет до того. Тем не менее, когда в 1920 году Мэйсон спросил его о природе электричества, доктор Макдональд ответил в современных терминах – назвал электромагнетизм одним из проявлений атомной энергии. Это непоследовательно и неубедительно, если допустить, что доктор Макдональд на самом деле был духом умершего человека».

Они остановились. Дон подобрал камешек и швырнул его в темноту: «Если же предположить, что доктор Макдональд – плод воображения автора, господина Мэйсона, медиума Биба Такера и других членов конкретной группы спиритов, все становится гораздо более доступным пониманию».

«То есть, по-твоему, доктор Макдональд был иллюзией – а Молли Тугуд и другие дýхи тоже иллюзорны?»

«Нет. Думаю, что они вполне реальны. По сути дела, я всего лишь выдвигаю гипотезы. Может быть, эти существа созданы, пробуждены к жизни воображением, так сказать… Может быть, именно поэтому вообще появляются призраки, привидения и дýхи. Как только в них начинает верить достаточно большое число людей, они становятся реальными».

Джина молчала – она сомневалась. Дон обнял ее за талию: «Тебе это не нравится, а?» Они стали возвращаться к машине.

«Нет, – сказала Джина. – Твоя гипотеза слишком многого не объясняет. Например, проявления свободной воли. Такие, как слова моего отца. Он сам рекомендовал нам продолжать бурение скважины».

Дон кивнул: «Верно. С другой стороны, однако, учитывай Лью Ветцеля, „связного“ юного Майрона Хогарта. Насколько нам известно, Ветцель существовал только как вымышленный персонаж. Вспомни истории о призраках – о волочащих звенящие цепи привидениях, о женщинах, разгуливающих в саванах, о светящихся монахах, держащих свои головы в руках. Не разумно ли предположить, что они – бесплотно овеществленные порождения человеческих умов? Это вполне возможно».

«Кто бы ни были эти призраки, – отозвалась Джина, – на самом деле я не хотела бы их видеть… Должна признаться, что, несмотря на храбрые заявления, по меньшей мере в двух случаях из трех я просто трясусь от страха… Наверное, нам следует все-таки вернуться домой».

«Тебе холодно?»

«Прохладно… Но это не воздух… Иногда меня пугает то, чем мы занимаемся. Все это полностью оторвано от так называемой нормальной жизни. И все это так тесно связано со смертью. А мне не нравится смерть, Дон».

Он поцеловал ее: «Мне тоже… Поедем домой».

XII

На следующий день, в восемь часов вечера, Дон Бервик, Джина, доктор Когсвелл, Келсо, Годфри Хед и Ховард Раковский собрались в доме 26 по улице Мадрон. Когсвелл представил Раковского, еще одного члена Общества психических исследований, приехавшего из Сан-Франциско – приземистого смуглого человека лет сорока пяти, упругого и подвижного, как мячик для игры в теннис. Дон поинтересовался мнением Раковского о теориях, объяснявших спиритические явления – он задавал такой же вопрос почти всем, кто интересовался подобными вещами.

Раковский пожал плечами: «Я видел столько всего, что нахожусь в замешательстве. Девяносто пять процентов таких явлений – шарлатанство. Но остающиеся фактическими пять процентов… – Раковский покачал головой. – Надо полагать, я предпочитаю называть вещи своими именами: общение с душами умерших возможно».

Дон кивнул: «По складу характера и происхождению я – практичный шотландец. Я был настроен скептически, пока не стал свидетелем явления, буквально заставившего меня стучать зубами. Точнее говоря, заставившего нас стучать зубами. Однажды вечером мы с Джиной увидели весьма замечательного пламенного призрака. Меня это поразило настолько, что я изучил кое-какую литературу, посвященную призракам. И нашел множество добросовестных отчетов – ни одно из этих явлений, однако, не наблюдалось в условиях, которые научный исследователь назвал бы экспериментальными. Поэтому наш вчерашний эксперимент – первая попытка применить научный подход».

«Вам повезло, – заметил Раковский. – Настоящий медиум – большая редкость».

«Не говоря уже о склонных к сотрудничеству дýхах», – прибавил Когсвелл.

«Мы добились кое-каких успехов, – кивнул Дон, – хотя все еще, строго говоря, ничего не доказали».

Келсо моргнул: «Невозможно отрицать, однако, что вы доказали существование загробной жизни – в какой-то форме!»

«Боюсь, что это не так, – возразил Дон. – На самом деле я хотел бы, чтобы никто не делал таких преждевременных заявлений. Каждый любитель, интересующийся парапсихологией и обнаруживший то или иное явление, которое можно истолковать как свидетельство существования загробной жизни, считает, что нашел окончательное доказательство и продемонстрировал реальность потустороннего мира. Его нисколько не беспокоит необходимость подтверждения результатов эксперимента, а даже если он сознает такую необходимость, он истолковывает полученные результаты так, чтобы согласовались с тем, во что он хочет верить».

Раковский поднял черные брови: «Значит, у вас остались сомнения?»

«Я не считаю, что нам удалось что-либо доказать, – ответил Дон. – И не буду так считать, пока остаются альтернативные, не менее последовательные гипотезы».

«Гипотез пруд пруди, и мне не раз приходилось иметь с ними дело, – сказал Раковский. – Но в общем и в целом проще всего постулировать существование загробной жизни. Особенно учитывая тот факт, – прибавил Раковский, с наигранной таинственностью посмотрев по сторонам так, словно не хотел, чтобы его подслушали, – что все мы хотим в верить в загробную жизнь. В том числе господин Бервик».

Дон кивнул: «В том числе я». Повернувшись к магнитофонам, он сказал: «Надеюсь, сегодняшний анализ записей позволит мне предложить вашему вниманию очередную гипотезу». Взглянув на список, он прочитал вслух: «Вопрос третий: „Как выглядит наш мир из вашего мира?“»

Бервик включил магнитофон №1. Послышался голос наблюдателя, задающего вопрос; ему ответил звучный бас Кочамбы, отличавшийся от сухого хрипловатого говорка Кенворда Боза, как мед от уксуса: «Мы оставили ваш мир позади. Мы радуемся тому, что мы здесь, у апостольских ног». Кочамба больше ничего не сказал.

«А теперь номер второй, – объявил Дон, – сэр Джервейз Десмонд!»

«Ваш мир? – изумленно и презрительно протянул сэр Джервейз. – Что ж, должен признаться, я покинул его без оглядки. Надо полагать, он все еще существует – но уверяю тебя, любезнейший, он не вызывает у меня ни малейшего интереса. Как ты выглядишь? Здесь ты застал меня врасплох. У меня даже в мыслях не было на тебя посмотреть… Взглянем, однако… У тебя отвратительная внешность. Ты похож на полудохлую ящерицу».

Молли, говорившая устами Айвали Трембат, вела себя дружелюбнее: «Что за вопрос? Ваш мир выглядит таким, каким он был всегда. И Айвали тоже – конечно, я слышу ее голос, он мне нравится; он доносится до меня вместе с другими вибрациями – кажется, так это называется? – и вдруг оказывается, что я разговариваю с совершенно незнакомыми людьми».

Все ответы на третий вопрос были примерно того же характера.

Дон вкратце повторил вслух четвертый вопрос: «Присутствует ли в вашем мире Франклин Д. Рузвельт? Можешь ли ты с ним встретиться? И что он думает о нынешнем правительстве?» Взглянув на лица окружающих, Дон прибавил: «Мы задали этот вопрос по очевидной причине. Мы хотим узнать, могут ли несколько дýхов одновременно связываться с одним и тем же человеком – и, если это возможно, будут ли одинаковыми их отзывы об этом человеке».

«Этим все еще ничего не доказывается, – заметил Годфри Хед. – Ничего нельзя доказать, пока не будет исключена возможность телепатии. А ее исключить очень трудно, если не невозможно».

Когсвелл рассмеялся: «Если нам когда-нибудь удастся получить удовлетворяющее вас свидетельство, мы почувствуем, наконец, что у нас появилась надежная почва под ногами».

Хед настаивал: «Мы не можем притворяться учеными и в то же время предаваться мистицизму».

«Согласен, целиком и полностью!» – торжественно заверил его Когсвелл.

«В данный момент ваше возражение невозможно опровергнуть, – сказал Дон Бервик. – Тем не менее – послушаем, что скажут респонденты…»

Он стал поочередно включать магнитофоны. Ответы дýхов были невразумительны. Сэр Джервейз Десмонд обругал Алека Диллона за дерзость; другие «связные» что-то неразборчиво бормотали. Уравновешенная Молли Тугуд заявила устами Айвали Трембат, что несколько раз видела Рузвельта поодаль, в черном плаще, и что, как правило, он сидел за столом или в кресле.

«Он все еще инвалид?» – спросил наблюдатель.

«Это замечательный человек, – ответила Молли, – сильный и здоровый».

Никто из «связных» не смог поделиться мнением Рузвельта о нынешнем правительстве США и не проявил никакого желания спрашивать его об этом.

Были воспроизведены остальные звукозаписи; исследователи отсортировали полученные данные. Работа за столом, уставленным банками из-под пива и заполненными до отказа пепельницами, закончилась уже после полуночи.

Откинувшись на спинку стула, Дон устало подвел итоги: «В общих чертах, вот что у нас получается. Присутствует ли Гитлер в потустороннем мире? Да, присутствует. По словам двух респондентов, он появляется в виде хорошо заметной, вполне материальной фигуры. Кочамба говорит, что Гитлер пребывает в старом добром аду. Ветцель сообщает, что Гитлер бродит по окраинам загробного мира, как потерянная душа».

«Противоречие!» – пробормотал Хед.

«Если только он не проводит часть времени в аду и не бродит по закоулкам в перерывах, – заметил Раковский. – Что вполне возможно».

Дон продолжал: «Вопрос шестой: о родоначальниках религий. Иисуса иногда видят в слепящем, сияющем ореоле, а иногда как человека впечатляющей внешности. Он мудр, добр, наделяет других своей мудростью и добротой. Магомет и Будда также присутствуют в потустороннем мире; они выглядят и ведут себя примерно так же, как Иисус. Ганди производит сходное впечатление. Главарь воинствующих атеистов, Сталин, судя по всему, является в двух ипостасях: одна достаточно благонравна, другая – исчадие зла. Благонравная ипостась, согласно обрывочным сведениям, предоставленным малолетней Перлью, словно исчезает и растворяется, тогда как порождение зла становится все более плотным и материальным. По всей видимости Сталин, так же как Гитлер, подвергается наказанию, – Дон обвел взглядом присутствующих. – Я считаю это обстоятельство немаловажным. По существу, оно, вместе с ответами на следующий вопрос, подтверждает справедливость давно появившегося у меня подозрения…»

Раковский, Когсвелл, Хед и Келсо вопросительно подняли глаза; Джина слегка усмехнулась, наклонившись над банкой с пивом.

«Подозрение?»

«У меня сформировалась гипотеза по поводу загробной жизни, и я скоро поделюсь с вами этой гипотезой».

«Гипотезам грош цена!» – заявил Раковский.

«Возможен решающий эксперимент, позволяющий однозначно подтвердить или опровергнуть мою гипотезу. Что ж, продолжим. Древнеегипетский писец. Никто его не знает. Никто не может с ним связаться – если проигнорировать расплывчатые и довольно-таки легкомысленные замечания Лулы.

Восьмой вопрос позабавил тех, кто соблаговолил на него ответить. «Конечно, мы – личности! Такие же, как вы!»

Девятый вопрос: «Как ты узнаёшь, что медиум желает установить с тобой контакт?» Доктор Гордон Хэйзелвуд, Молли и Перль утверждают, что слышат, как их зовут по имени – или нечто в этом роде. Сэр Джервейз просто знает, что с ним желают побеседовать».

«Высокомерный сукин сын!»

«Десятый вопрос: нет, они ни в чем не нуждаются и ничего от нас не хотят». Дон бегло просматривал список ответов.

«Одиннадцатый вопрос. Теперь респонденты начинают «отключаться». Приходится полагаться в основном на ответы Молли и Ветцеля. Они говорят, что отдыхают, спят и живут в домах. Молли живет в старом фермерском доме на ранчо; Ветцель живет в деревянной избе, а иногда ночует в палатке у костра, в лесу. То есть, по всей видимости, они живут примерно так же, как жили на Земле. Еда их мало интересует – они редко едят, хотя, судя по всему, время от времени угощаются. По поводу физиологических функций внятных ответов нет… Перль хихикает, а Молли шокирована и оскорблена.

По двенадцатому вопросу респонденты расходятся. Надо полагать, в потустороннем мире существуют и темнота, и свет. Молли говорит, что в ее мире никогда не кончается день. Ветцель утверждает, что день сменяется ночью, после чего снова наступает день. Мари Козар сообщает, что в ее мире установилось нечто вроде бесконечного вечера.

На тринадцатый вопрос – «Раздражают ли тебя такие вопросы? Не возражаешь ли ты против того, чтобы сообщать в дальнейшем другие сведения о потустороннем мире?» – мы не получили однозначного ответа. Молли не возражает и готова нам помогать. Ветцель не хочет, чтобы его беспокоили. Кочамба считает, что наше любопытство неуместно».

«Жаль, что Джоанна Хоу – недостаточно эффективный медиум, – проворчал Когсвелл. – Мы могли бы многое узнать у Хэйзелвуда. Он – самый образованный из доступных дýхов».

Дон бросил на стол лист, содержавший сводку ответов: «Вот и все».

«В общем и в целом, – многозначительно заключил Когсвелл, – удалось получить впечатляющую массу информации. Нам исключительно повезло».

Раковский хмыкнул: «Но мы не узнали ничего нового… Не наблюдаются ни убедительное соответствие ответов, ни расхождение, позволяющее сделать окончательные выводы».

«Как вам сказать… – Дон задумался. – У меня нет такого опыта, как у вас, я новичок в этой области. Может быть, это мой недостаток – а может быть, своего рода преимущество. Мне кажется, что мы накопили разнообразный существенный материал – допуская, конечно, что медиумы добросовестны».

Когсвелл терпеливо выслушал его, Хед пожал плечами. Раковский сказал: «О какой гипотезе вы упомянули?»

Дон устроился на стуле поудобнее, переводя взгляд с одного лица на другое: «Вы все, конечно же, знакомы с работами Юнга?»

«Конечно!» – отозвался доктор Когсвелл.

«И вам знакомо понятие „коллективного подсознания“».

«Да».

«Юнг пользуется этим термином, когда описывает запас используемых людьми идей и символов. Я хотел бы расширить это понятие, включив в него все человеческие мысли, воспоминания, идеалы и эмоции».

«Как вам угодно, – отозвался Раковский. – В конце концов, это ваша гипотеза».

«Я допускаю, – сказал Дон, – что так называемая „загробная жизнь“ – не что иное, как коллективное подсознание всей человеческой расы».

XIII

На лицах присутствующих отразились различные реакции. Годфри Хед задумчиво поглаживал подбородок; Раковский слегка рассерженно моргал; пухлые губы Когсвелла скептически покривились; Келсо выглядел мрачновато и разочарованно.

«В таком случае вы недвусмысленно допускаете, что независимая загробная жизнь не существует!» – заключил Раковский.

Дон усмехнулся: «Я не ожидал аплодисментов».

Когсвелл обиженно произнес: «Ваша теория, в сущности, нелогична».

Усмешка Дона стала несколько натянутой: «Моя теория позволяет объяснить спиритуалистические явления, не прибегая к допущению бессмертия личности. Разве это не логично? Что мы пытаемся сделать? Обмануть себя? Или докопаться до истины независимо от того, насколько безрадостной она может оказаться?»

«Мы хотим узнать правду, разумеется! – отозвался Раковский. – Но пока что…»

Когсвелл прервал его: «Я продолжаю считать, что наилучшим объяснением является простейшее – таков, по меньшей мере, общепринятый принцип, а следовательно…»

Хед потерял терпение: «Давайте выслушаем господина Бервика до конца!»

Все не слишком дружелюбно повернулись к Дону.

Дон рассмеялся: «Любая теория, не позволяющая доказать существование загробной жизни, обречена навлечь на себя безжалостную критику. Все присутствующие неспособны проглотить и переварить наживку религиозной догмы – но при этом мы всё еще хотим верить в загробную жизнь. Именно поэтому мы занимаемся исследованиями такого рода. Мы пытаемся нечто доказать самим себе, а не опровергнуть какой-либо предрассудок. Сохранять беспристрастность очень трудно. Но если мы не будем беспристрастны, если мы не преодолеем внутренние позывы, мы не сможем называть себя учеными. Мы останемся мистиками».

«Продолжайте! – пробурчал Раковский. – Неплохо было бы познакомиться с более подробным обоснованием вашей теории».

«Наверное, ее лучше было бы называть гипотезой. Я делаю минимальное количество допущений, применяя по отношению к сверхъестественным явлениям те критерии, которые используются научными специалистами в других, традиционных областях. Мы не нуждаемся в оккультных предрассуждениях по поводу „смысла жизни“, „предопределенной цели эволюции“ или „бесконечности непознаваемого“. Мы можем подходить к поставленной задаче достойно – подобно тому, как уверенный в себе и уравновешенный исследователь объективно систематизирует множество полученных данных, а не так, как ведет себя смиренный приверженец мистической догмы, надеющийся на случайное „откровение“ или „разоблачение тайн“».

«Хорошо сказано! – проворчал Когсвелл. – Продолжайте».

«Одну минуту! – вмешался Годфри Хед. – Хотел бы сказать, что целиком и полностью согласен с господином Бервиком в одном отношении. Мне пришлось прочесть множество книг и статей, посвященных парапсихологическим явлениям, и во многих случаях я находил эти материалы тошнотворными. Существа из потустороннего мира постоянно выступают с высокопарными наставлениями типа „мне не позволено поведать больше, чем было сказано“ или „ты не готов постигнуть высшие истины“ или „ты все еще не переступил порог познания“… У меня всегда вызывал удивление и возмущение тот факт, что, будучи хранителями якобы неведомых истин, эти существа отказываются делиться своими знаниями».

«Бетти Уайт дала описание того, что называла „неограниченной вселенной“», – заметил Раковский.

Хед кивнул: «Совершенно верно – но при этом она использовала нарочито усложненную терминологию и принципы, которые, как она заверила господина Уайта, с огромным трудом поддавались пониманию – причем господин Уайт не преминул послушно подтвердить непостижимость этих принципов. А на самом деле они не так уж непостижимы. Когда господин Уайт задавал вопросы о вещах, которые, по мнению Бетти, ему не следовало знать, она упрекала его и советовала не отклоняться от обсуждаемой темы… Прошу меня извинить за отступление. Но для спиритуалистических текстов характерны недосказанности, всегда приводившие меня в отчаяние».

Дон рассмеялся: «Хорошо вас понимаю! Но продолжим, однако. Что содержится в коллективном подсознании? Прежде всего – фактическая современная действительность: наши города, автомобили, самолеты, злободневные знаменитости. Во-вторых, воображаемые места и сцены, удаленные во времени, а также более или менее знакомые всем нам представления – о Царстве Небесном, о преисподней, о сказочных странах, об Изумрудном городе, о Древней Греции и Древнем Риме, о Таити, Париже, Москве и Северном полюсе. В-третьих, исторические знаменитости – точнее, стереотипные представления о них: Джордж Вашингтон с портрета работы Гилберта Стюарта, Авраам Линкольн, такой, каким он изображен на банкноте – однодолларовой или пятидолларовой? Не помню. В-четвертых – концепции, условности, символы расового подсознания, существенно отличающегося от коллективного общечеловеческого. Естественно, подсознание белых американцев – часть общего коллективного подсознания кавказской расы. В свою очередь, оно состоит из элементов меньшего объема. Подсознание калифорнийцев отличается от подсознания жителей Невады. Подсознание горожан Сан-Франциско отличается от подсознания жителей Лос-Анджелеса. Подсознание нас шестерых отличается от подсознания шести соседей. Таким образом, мы имеем дело с узорчатым ковром, сотканным из переплетающихся элементов. Издали оно выглядит однородным – коллективное подсознание рода человеческого. Чем внимательнее мы его рассматриваем, однако, тем более разнообразным оно становится – до тех пор, пока мы не сосредоточиваем внимание на подсознании индивидуального человека. Как только индивидуальный человек узнаёт о существовании той или иной личности, представление об этой личности занимает место в его подсознании. Чем больше людей осведомлены об этой личности, тем сильнее их ощущения, относящиеся к этой личности, тем ярче их коллективное представление о ней.

Частью коллективного подсознания становятся воображаемые явления – такие, как представления о призраках и феях. Суеверия и предрассудки усиливают эти представления до тех пор, пока, наконец, в определенных условиях даже тот, кто не подвержен влиянию суеверий, начинает видеть подобные воображаемые явления.

Когда человек умирает, яркое представление о его личности остается в умах близких и друзей. Их привязанность к этому человеку, в сочетании с верой в загробную жизнь, придает существенность памяти о нем, он психически материализуется, посылает сообщения и так далее. При этом не следует забывать, однако, что духовное представление, дух умершего – не более чем функция мышления живущих умов, помнящих покойного. Дух умершего говорит и ведет себя так, как говорил бы и вел бы себя в представлении тех, кто его помнит».

«Не спешите с выводами! – воскликнул Когсвелл. – Существует дюжина достоверно подтвержденных случаев явления дýхов, предоставлявших информацию, ранее неизвестную никому из живых свидетелей!»

Дон кивнул: «Я всего лишь предполагаю, что дýхи – будем называть их дýхами за неимением лучшего термина – действуют в соответствии с теми характеристиками, которыми их наделяют живые люди. Предположим, что некий Джон Смит – пренеприятнейший субъект, отличающийся десятками отвратительных тайных пороков. Никому это не известно. В глазах родственников и друзей он выглядит благожелательным и щедрым человеком. Джон Смит умирает, что вызывает всеобщую скорбь. В его честь воздвигают памятник; его дух посылает сообщения из потустороннего мира. Позволяют ли эти сообщения догадаться о тайных пороках Джона Смита? Нет! Они только подтверждают общее представление о его добродетелях».

Доктор Когсвелл содрогнулся: «Вы описываете ситуацию, настолько же невероятную и такую же отвратительную, как характер Джона Смита».

Годфри Хед усмехнулся: «Для доктора Когсвелла, по-видимому, „невероятное“ и „отвратительное“ – примерно одно и то же».

Когсвелл начал было возмущаться, но Дон поднял руку, призывая собеседников к спокойствию: «Мы должны удостовериться в объективности нашего подхода к парапсихологическим исследованиям. Если мы приступили к исследованиям только для того, чтобы найти подтверждение предрассуждениям и надеждам, нам лучше прекратить экспенименты и посещать церковь. Если мы хотим докопаться до истины…»

Когсвелл разозлился, его круглое лицо покраснело: «Вы предложили любопытную теорию, Бервик, но она слишком удобна для вас самих. Она неубедительна».

Раковский рассмеялся: «Не волнуйтесь, доктор. Идеи Бервика вполне убедительны – все, что он сказал, имеет смысл. Проблема в том, что его гипотеза не соответствует фактам».

«Фактам? – спросил Дон. – Каким фактам?»

Когсвелл дернул себя за подбородок: «Бетти Уайт дала всестороннее описание загробного существования. Подробности, о которых она сообщила… неопровержимы».

«Что ж, – пожал плечами Дон Бервик. – Не хотел бы бесконечно спорить на эту тему. Тем не менее, следует отметить одно обстоятельство, относящееся к ее „неограниченной вселенной“ – дух Бетти Уайт говорил с Уайтом, но в качестве идеализированной версии Бетти Уайт. Она описывала коллективное подсознание таким, каким его представляли себе только сам Уайт и его приятель Дарби».

«Должен признать, – заметил Раковский, – что существуют другие, не менее существенные описания загробной жизни, и что изобретательная теория Бервика позволяет объяснить многие детали этих описаний… Однако, подобно всем остальным теориям, она не может быть фактически подтверждена».

«Почему нет? – Дон поднялся на ноги. – Если человек желает изучить коллективное подсознательное представление о загробной жизни, как ему следует подойти к решению этой задачи?»

«Он должен умереть. Таков традиционный ответ на этот вопрос», – сказал Раковский.

«Ну хорошо, он умрет. Что дальше?»

«Он попадет туда, куда хотел попасть».

«Верно. Но в представлении тех, кто его знал, он останется таким, каким его помнят – со всеми слабостями, пороками и неприятными свойствами, которыми они его наделяют».

«Понимаю, к чему вы клоните, – кивнул Годфри Хед. – Для того, чтобы дух – назовем его духом – оптимально функционировал в так называемом „потустороннем мире“, его должны помнить как личность с оптимальными характеристиками».

«Вот именно! Влиятельным, умным, находчивым!»

Джина усмехнулась: «И любопытным – достаточно любопытным для того, чтобы стремиться к изучению загробной жизни. Кроме того, он должен быть наделен стремлением сообщать о своем опыте тем, кто остался в живых».

Доктор Когсвелл ударил кулаком по ладони: «Как насчет Гудини? Он обладал всеми упомянутыми свойствами. Он был хорошо известен. Но его дух никогда никому не являлся».

«Существенное наблюдение, – согласился Дон. – Думаю, что это препятствие преодолимо. Как выглядел Гудини в коллективном подсознании? Какова была его репутация?»

«Несомненно, его представляли себе как умного и находчивого человека».

«Разумеется, – согласился Дон. – Но он был известен также, как глубоко убежденный скептик – именно Гудини утверждал, что спиритуализм – стопроцентное шарлатанство».

«Да, утверждал».

«Поэтому очень немногие ожидали бы возможности связаться с его духом. Общественность была взволнована скептицизмом Гудини. По сей день призрак Гудини бродит в потустороннем мире как вечное воплощение скептицизма, ни во что не верящее – даже в свое собственное существование».

Когсвелл взглянул на Дона Бервика с невольным восхищением: «Вам удалось выскользнуть из этой ловушки».

«Я не пытаюсь отвертеться с помощью словесной эквилибристики, – отозвался Дон. – Я пытаюсь продемонстрировать надежность моей гипотезы перед лицом возражений».

«Вам это еще не удалось. Что, в сущности, вы теперь намерены делать?»

«Хочу продолжать изучение потустороннего мира. Другими словами, хочу изучать коллективное подсознание. Несомненно, это связано с риском: в подсознании водятся всевозможные страшилища, драконы, демоны, телевизионные монстры – стереотипные представления об ужасах. Взаимодействие с этими феноменами может оказаться даже опасным. Я не хотел бы покидать этот мир слабаком».

«Дон!» – тихо воскликнула Джина.

«Покидать этот мир? Что вы имеете в виду? – спросил Раковский. – В традиционном смысле?»

«Нет-нет, боже упаси! – отозвался Дон. – Я не планирую самоубийство. Я имею в виду глубокое погружение в подсознание – под воздействием наркотика или каким-либо иным способом. Конечно, существуют методы умерщвления тела – таким образом, чтобы человек умер в юридическом смысле слова – с последующим оживлением. Доктор Когсвелл лучше понимает такие вещи, чем я».

Когсвелл осторожно выбирал слова: «Такие процессы известны – но они носят исключительно экспериментальный характер. До сих пор нам удавалось оживить после смерти только нескольких собак. Среди людей добровольцев не нашлось».

«Конечно, сначала мы воспользуемся не столь радикальными методами… – сказал Дон. – Кстати, желает ли кто-нибудь из присутствующих отправиться в такое странствие? Я сам вызвался только потому, что не хочу нести ответственность за других».

«Честь называться первопроходцем должна принадлежать вам, – заметил Годфри Хед. – По меньшей мере в том, что касается меня».

«Каков наилучший метод погружения в глубокий транс? Такой, при котором обмен веществ максимально замедляется и мозг практически бездействует?» – спросил Дон, обращаясь к доктору Когсвеллу.

«Таким требованиям удовлетворяет новое анестезирующее средство – колабризол».

«Вы не возражаете против его применения?»

«Нет никаких возражений. Когда вы хотели бы… покинуть этот мир? Я правильно выражаюсь?»

«Такая формулировка не хуже любой другой. Как вы думаете, мы могли бы подготовиться до следующей субботы?»

«В субботу я должен оперировать, – ответил доктор Когсвелл. – Эксперимент придется отложить до воскресенья».

«Хорошо – значит, в воскресенье».

Келсо вмешался: «Я чего-то не понимаю. Вы ожидаете, что вам удастся вспомнить после пробуждения то, что вы испытывали в состоянии наркотического транса?»

«Нет, – ответил Дон. – То, что я буду испытывать, должны будут сообщать „связные“ трех или четырех самых надежных медиумов – Айвали, Майрона Хогарта, господина Боза, госпожи Керр. Если мой дух сможет отделиться от плоти и странствовать в потустороннем мире, возможно, меня там заметят Кочамба, Молли Тугуд или Лью Ветцель. Надеюсь, что заметят».

«Любопытно!» – отозвался Келсо. «У вас не будет никакой возможности взять с собой фотоаппарат?» – с надеждой прибавил он.

«Если вы придумаете способ, позволяющий мне взять с собой камеру, я это сделаю».

Келсо безнадежно покачал головой. Доктор Когсвелл сказал: «Потребуются приготовления… Лучше всего проводить такой эксперимент в больнице. Но в таком случае может оказаться под угрозой моя профессиональная репутация…»

«В конечном счете наш фонд сможет приобрести необходимое оборудование, – сказал Дон. – Но пока что лучше всего проводить такие эксперименты здесь».

«Это связано с расходами», – напомнил доктор Когсвелл.

«С этим не будет проблем, – пообещал Дон. – Сколько бы это ни стоило».

XIV

В воскресенье, к одиннадцати часам утра, все было готово. В трех комнатах второго этажа, расслабившись в креслах, пытались установить контакт со своими «связными» Айвали Трембат, Майрон Хогарт и госпожа Керр. Вместе с ними там же находились Годфри Хед, Раковский и Том Уорд. Дон Бервик лежал на кушетке в гостиной; рядом сидела Джина. На груди, кистях и шее Дона закрепили датчики, позволявшие измерять объем и частоту дыхания, характеристики сердцебиения и кровяное давление с помощью установленных поблизости индикаторов. Доктор Когсвелл разложил на столе принадлежности: различные препараты, шприцы, кислородную маску с кислородным баллоном и флакон с анестезирующим средством. По такому случаю он нанял профессионального анестезиолога – озадаченную молодую женщину, которая никак не могла понять, почему здоровый человек хотел погрузиться в бессознательное состояние воскресным летним утром.

«Готовы?»

«Готовы».

Вивиан Холлси, сидевшая за коммуникационным пультом, подала сигналы тем, кто находился на втором этаже. Доктор Когсвелл сделал подкожную инъекцию анестезирующего препарата; его помощница надела на Дона кислородную маску.

Через пять минут Дон лежал неподвижно. Доктор Когсвелл сидел рядом, наблюдая за показаниями индикаторов основных процессов жизнедеятельности. Дон дышал медленно и неглубоко; частота его пульса и кровяное давление понизились.

Повернувшись к Джине, Вивиан Холлси скорчила гримасу, указав на потолок, и покачала головой. Айвали Трембат не могла установить связь с обычно отзывчивой Молли; Мари Козар, посредницей которой была госпожа Керр, куда-то удалилась по своим делам. Только Майрон Хогарт погрузился в спиритический транс. Он полулежал в кресле почти так же неподвижно, как Дон, его губы и пальцы подергивались.

Годфри Хед тихо, осторожно спросил Майрона: «Появился ли Ветцель? Ты можешь говорить с Ветцелем?»

Майрон Хогарт произнес что-то неразборчивое, полное шипящих и гортанных звуков, после чего рассмеялся беззаботным басовитым голосом: «Ты слышал? Это говорил индеец».

«Привет, Лью».

«Привет. Ты понял, чтó сказал индеец?»

«Нет, Лью. Боюсь, что не понял. Как там у вас дела, наверху?»

«Как всегда, в общем. Сегодня хорошая погода».

«Ты не видел там моего приятеля, Дона Бервика?»

«Дон Бервик? Кто он? Лазутчик? Зверолов?»

«Он из нашего времени. Ученый. Старается узнать, чтó происходит в вашем мире».

«Нет, он мне не попадался».

«Может быть, еще встретится. Сейчас он без сознания и проведет у вас некоторое время. Если ты его заметишь, скажи мне».

«Бродят тут всякие – то появляются, то исчезают… Я их сторонюсь. Твоему приятелю следовало бы вести себя осторожнее».

«Он хотел с тобой познакомиться. Пожать тебе руку».

«Это всегда пожалуйста».

«Посмотри вокруг – может быть, он уже появился?»

«Не хотел бы слишком беспокоиться по этому поводу, – раздраженно заметил Лью. – Если он еще не скончался, его трудно будет найти. На то, чтобы жить у вас, внизу, уходят все силы… Нет, здесь кто-то есть. Бледный заморыш какой-то – он слишком слаб, чтобы говорить».

«Спроси, как его зовут».

«Говорит, его зовут Дональд Берман».

«Берман? Ты не ослышался?»

«Почему бы я ослышался? За кого ты меня принимаешь, прохвост?»

«Может быть, он сказал „Дональд Бервик“? Переспроси!»

«Знаешь что? Надоел ты мне со своими расспросами. Если ты мне не доверяешь, не хочу с тобой говорить».

Годфри Хед всячески упрашивал Лью Ветцеля, но тот упорно молчал. Майрон Хогарт стал подергиваться и бормотать, встрепенулся и открыл глаза: «Вы говорили с Лью?»

Годфри кивнул: «Он явился, мы немного поболтали».

«И вам удалось узнать то, что вы хотели узнать?»

«Сегодня Лью не в настроении».

Майрон вздохнул: «С ним это бывает».

В других комнатах продолжали сидеть Айвали Трембат и госпожа Керр. Госпожа Керр распевала гимны, Айвали вела себя тихо. Их «связные» отказались явиться.

Через два часа Дон несколько раз глубоко вдохнул кислород и пришел в себя. Некоторое время он лежал, глядя в потолок и погрузившись в размышления, после чего повернул голову и обвел вопросительным взглядом лица обступивших его людей.

«Ты что-нибудь помнишь?» – спросила Джина.

Дон нахмурился: «С трудом – это напоминало сон. Какие-то формы, проблески света. Помню лицо человека с бледно-голубыми глазами. Он надо мной наклонился – так, будто я был ребенком. На нем были куртка и штаны из оленьей кожи, с бахромой… Лью Ветцель?»

Джина кивнула: «Сегодня только он согласился установить связь».

«Что он сказал?»

«Сначала ты расскажи о том, что видел».

«Но это, пожалуй, все. Кажется, я куда-то летел… Только смутно что-то припоминаю. Как прошлогодний сон».

XV

«Что ж, невозможно было ожидать потрясающего успеха с первой попытки, – сказал Дон Бервик. – Сегодня я успел только что-то мельком подсмотреть… Черт бы побрал этого Ветцеля! Дональд Берман?»

Экспериментаторы сидели на заднем дворе старого дома Марсайла в Орандж-Сити. В яме под решеткой для барбекю тлели угли; на решетке шипели куски мяса, маринованного в прованском масле с чесноком, травами и вином.

Келсо спросил доктора Когсвелла: «Может быть, другое анестезирующее средство окажется более эффективным, как вы думаете? Какой-нибудь гипнотический препарат?»

Когсвелл покачал головой: «Не могу сказать с уверенностью. Мы продвигаемся на ощупь в темноте».

«Как насчет опиума?»

«Опиум? Вы серьезно предлагаете опиум?»

«Да. Считается, что он позволяет отключить сознание и бродить по цветущим полям… По меньшей мере, такова традиция. Или, может быть, мескалин?»

Доктор Когсвелл сомневался – он снова покачал головой: «Опиум и мескалин несомненно вызывают галлюцинации, но их воздействие носит чисто неврологический характер».

Дон беспокойно вздохнул: «Доктор, насколько сложно было бы установить имитирующий смерть резервуар в доме номер 26 по улице Мадрон?»

«Это непросто и потребует больших затрат».

Джина быстро отвернулась и стала переворачивать мясо вилкой над углями.

В глазах доктора Когсвелла зажглась задумчивая искорка: «Мы пользуемся устаревшим оборудованием. У нас уже есть несколько идей по поводу обустройства новой системы. Тем не менее, денег не хватает, и мои коллеги были бы очень рады известию о возможности финансирования».

«Хорошо! – сказал Дон. – Займите старую столовую и кухню – и вносите любые изменения, какие потребуются».

Келсо спросил его: «Вы на самом деле решили попробовать искусственную смерть?»

«Я не хотел бы испытывать на себе новое оборудование. Я хотел бы, чтобы его сначала тщательно проверили. Если им удастся умертвить и оживить дюжину собак и дюжину приматов, в том числе несколько орангутангов, я, пожалуй, рискнул бы».

Келсо задумался: «Разве нет какого-нибудь другого способа, не столь рискованного?»

Джина с надеждой оглянулась через плечо.

«Если вы найдете такой способ, мы им воспользуемся».

Келсо потирал подбородок: «Если бы можно было научить шимпанзе…»

Дон прищелкнул пальцами: «Вопрос: существуют ли животные в потустороннем мире? Извините, я вас прервал. Чему мы могли бы научить шимпанзе?»

Келсо покачал головой: «Честно говоря, не знаю».

Дон повернулся к доктору Когсвеллу: «Сколько времени займет обустройство нового резервуара?»

Когсвелл нахмурился: «Полтора месяца – что-то в этом роде».

«Допустим, испытания будут продолжаться еще два месяца – в общей сложности эксперимент можно будет провести через три или четыре месяца, не так ли?»

Когсвелл кивнул.

«За это время мы могли бы сделать что-нибудь полезное, – сказал Дон. – Келсо, может быть, нам пригодится ваша помощь».

«Всегда готов помочь».

«Если моя гипотеза верна, коллективное подсознание генерирует потусторонний мир в парапсихологической среде, причем характеристики духа, обитающего в этой среде, определяются его репутацией. Известность и слава укрепляют эту подсознательную проекцию. Допуская, что все эти предположения верны, с нашей стороны было бы неплохо внедрить в коллективное подсознание общественности представление об изобретательном человеке, умеющем решать поставленные перед ним задачи».

Келсо задумчиво кивнул: «Другими словами, вы хотели бы приобрести известность?»

«В некотором смысле – и в той мере, в какой это возможно. Пусть общественность представляет себе Дональда Бервика как энергичного, находчивого, одержимого ненасытным любопытством человека, стремящегося посещать неизведанные, странные места и умеющего возвращаться оттуда в целости и сохранности. Пусть о нем думают, как о смельчаке и счастливчике, которому всегда сопутствует удача».

«Вот как! Посмотрим, посмотрим… – Келсо пригладил пальцами растрепанные волосы. – Но я не хотел бы мистифицировать публику».

«В мистификации нет необходимости, – приглушенно откликнулась Джина. – Вы могли бы опубликовать всего лишь некоторую фактическую информацию».

«Фактическую информацию? О вашем фонде? Не прочь это сделать! Давно уже бью себя по лбу за то, что не сделал фотографии во время группового сеанса медиумов – но мы могли бы, конечно, повторить такой сеанс».

Джина покачала головой: «Я говорю не о фонде… Расскажи ему о своем побеге из китайского концлагеря, Дон».

Дон смущенно улыбнулся: «Это долгий разговор. Он занял бы слишком много времени».

«Я хотел бы услышать эту историю».

«Мясо поджарилось! – объявила Джина. – Сначала давайте закусим».

* * *

После того, как ему налили чашку кофе, Дон сосредоточенно устроился на стуле поудобнее: «Предупреждаю вас, это диковатая история. Тогда все это казалось мне совершенно нормальным, но теперь… – он покачал головой. – Иногда приходится разглядывать фотографии тех лет, чтобы убедиться в том, что все это на самом деле случилось. Хорошо, расскажу – в общих чертах; если после этого вас заинтересуют подробности, я смогу заполнить пробелы.

К концу корейской войны меня взяли в плен, и по причинам, мне неизвестным, китайцы отправили меня, вместе с десятью другими американцами, в лагерь, находившийся в Маньчжурии, в окрестностях поселка Таонан. Красный Крест нас не регистрировал, и после войны нас не репатриировали. По-моему, коммунисты собирались подвергнуть нас какому-то особому промыванию мозгов, чтобы сделать из нас тайных агентов.

Я провел в лагере два года. Нам старательно промывали мозги. Я понимал, что, если меня одолеет скука, я забуду себя – и, чтобы избежать этого, учил русский и китайский языки. Учил прилежно – больше мне нечем было заняться. Русские и китайцы охотно мне помогали – они считали, что промывание мозгов продвигалось успешно.

Два года. Было очень трудно. Шестеро моих товарищей умерли. Двоих убили при попытке к бегству. Трое умерли от болезней и недоедания, одного избили до смерти за нарушение дисциплины. Однажды наш лагерь посетил русский полковник. Он чем-то был похож на меня… Короче говоря, я его убил, спрятал труп под бараками и вышел в его униформе. В джипе полковника я доехал до местечка под названием Цицихар – оттуда отходила железнодорожная ветка, соединявшаяся с транссибирской магистралью.

К тому времени уже начался переполох, подняли тревогу. Я бросил джип и, продолжая притворяться полковником, занял место в поезде, отправлявшемся на запад. Провел в вагоне два дня и две ночи – проехал мимо Читы в город под названием Улан-Удэ, неподалеку от озера Байкал. Где-то в тех же местах, кстати, была ставка Чингисхана, Каракорум. Но здесь удача от меня отвернулась. Я уже представлял себе, как приеду в Москву и заявлюсь в американское посольство. Но мне встретился русский офицер, и я отдал ему честь не так, как следовало. Соскочил с поезда и побежал по задворкам сортировочной станции. За мной уже гнались – как в комедии «Полицейские и воры», только мне не было смешно. Я забрался в кабину паровоза, приставил пистолет к спине машиниста и прятался за ним, пока поисковый отряд не пробежал мимо. Мы поехали задним ходом обратно в Читу; кочегар и машинист явно думали, что им пришел конец. Я понимал, что в Чите меня не ждет ничего хорошего – но не видел другого выхода. Километрах в тридцати от города я связал машиниста и кочегара по рукам и ногам и приехал на паровозе в Читу. Как только показалась сортировочная станция, я притормозил, чтобы паровоз ехал не быстрее километров пятнадцати в час, и выскочил из него – поезд покатился дальше сам собой. Метрах в ста дальше по дороге он врезался в маневровый локомотив.

Плохо помню, чтó происходило после этого. Помню, за мной гнались по улицам Читы. Я спрятался в каком-то борделе, украл чемодан и чью-то гражданскую одежду и смешался с толпой из восьмидесяти русских инженеров и техников, направлявшихся в Харбин на грузовиках, в составе автоколонны. Не мог отвязаться от этой команды; меня заставили устанавливать оборудование на цементном заводе. Я ничего не понимал в этом оборудовании, но подчинявшийся мне бригадир строителей прекрасно в нем разбирался. Три месяца я наблюдал за работой строителей и получал зарплату, но при этом чувствовал, что меня вот-вот разоблачат.

Поэтому я угнал автомобиль и поехал на север, в городок Цзямусы на сибирской границе, на берегу реки Сунгари. Там я спрятался на борту баржи и доплыл на ней до Тунцзяна, что на самой границе. В Тунцзяне я украл ялик, взялся за весла и переплыл на другой, сибирский берег реки, после чего доехал на местном автобусе до Хабаровска. В Хабаровске я провел целый месяц и всякими правдами и неправдами купил билет на самолет, приземлившийся в Южно-Сахалинске, на острове Сахалин. Добрался на своих двоих до Корсакова и проскользнул на борт рыбацкого суденышка. Когда появился рыбак, я заставил его везти меня на юг. Он высадил меня на берегу Хоккайдо в четыре часа утра. Я зашел в отделение полиции; меня отвезли в лагерь американской армии. Вот и вся история», – заключил Дон.

«И вы отдаете ее мне бесплатно?» – притихшим от почтения голосом спросил Келсо.

«Если это будет полезно для нашего дела. Вот, посмотрите: у меня остались несколько фотографий, сделанных по дороге. Я снимал дрянным русским аппаратом – тем не менее, это документальные снимки».

Келсо просмотрел фотографии: «Если из этого не получится репортаж из серии „Замечательные приключения“, я не Роберт Келсо!»

«Не торопитесь, пока не услышите подробности, – посоветовала Джина. – Дон всего лишь набросал эскиз красочной картины».

* * *

Портрет Дональда Бервика в форме советского полковника красовался на обложке журнала «Лайф». Изображенный таким образом Дональд приглядывался к настенной карте Восточной Азии, на которой жирной черной линией был обозначен маршрут его побега. Поза журнального Дональда свидетельствовала о готовности к подвигам; его профиль, с выступающими скулами и резко очерченным носом, производил впечатление мужества и решительности. Надпись под фотографией гласила: «Счастливчик Дон Бервик». Герой держал в руке фотоаппарат «Поляроид» – Дон протестовал против такого искажения действительности, но Келсо настоял на своем.

«Если из вашего сумасшедшего эксперимента что-нибудь получится, – говорил Келсо, – я хочу получить фотографии результатов. Вы должны выглядеть в потустороннем мире как человек с фотоаппаратом. Потому что я хочу, чтобы вы там снимали!»

«Какой в этом смысл? – возражал Хед. – Не может же он отправлять оттуда открытки по почте!»

«Ему придется материализоваться. Я хочу, чтобы он вернулся с фотоаппаратом в руках. Вот именно – как человек, продающий открытки. Наш фотограф будет наготове – и, если Генри Льюс не разрыдается от счастья, я утоплюсь в океане».

«Редактор решится напечатать эти снимки?»

«Разве он сможет удержаться?»

«Не забудьте где-нибудь подчеркнуто упомянуть о том, что снимки автоматически проявляются в камере, – сказал Дон. – А также о том, что я всегда ношу с собой заряженный аппарат. Иначе все это будет бесполезно».

Джина передала ему только что выпущенный журнал: «Вот, смотри! Ты знаменит!»

Дон раздраженно простонал: «Счастливчик Дон Бервик?»

«Ты еще не прочел статью».

Дон погрузился в чтение: «О, Боже мой! Они из меня сделали помесь шпиона и Тарзана!»

«Превосходно! – отозвалась Джина. – Именно то, чего ты хотел».

Подняв глаза, Дон смущенно усмехнулся: «Надо полагать, я сам напросился. Но теперь мне кажется, что я свалял дурака».

«Ты произвел впечатление, – возразила Джина. – Видишь? В „Орандж-Сити геральд“ уже появилась передовица: „Счастливчик Дон Бервик, местный герой!“»

Дон стал просматривать статью, ухмыляясь и краснея: «Оказывается, в школе я был спортсменом-чемпионом, на войне я был героем, в университете я чуть было не получил престижную стипендию Родса, и вдобавок я – выдающийся нефтяник! – Дон пригладил волосы ладонью. – Я уже чувствую бремя ответственности, возложенное на плечи этого воображаемого персонажа… Персонаж набирает вес!»

Джина взяла его за руку и сжала ее: «Все это не такие выдумки, как может показаться. На самом деле все это так и есть».

«Чепуха!»

«Ну, скажем так: да, журналисты слегка преувеличивают, но ты действительно таков. Кроме того, взгляни сюда». Она указала на боковой столбец следующей газетной страницы; с нее вызывающе смотрело лицо Хью Бронни:

«ПРОПОВЕДНИК ВСТУПАЕТ В ПОЛИТИЧЕСКУЮ БОРЬБУ

Бронни выдвинул кандидатуру на пост губернатора как представитель третьей партии, «Христианского Крестового Похода»

Хью Бронни, проповедник-евангелист и предводитель движения, которое он называет «Христианским Крестовым Походом», сегодня объявил о выдвижении его кандидатуры на должность губернатора Калифорнии. На пресс-конференции в его штаб-квартире в Орандж-Сити он продемонстрировал петицию, которую, по его словам, подписал миллион избирателей – вполне достаточно, чтобы привлечь внимание как демократов, та и республиканцев, и заслужить их уважение. «Я намерен сделать традиционную христианскую систему ценностей основой правительства, – заявил „воинствующий“ Хью Бронни. – Христианский Крестовый Поход приведет Америку к ее истокам, к фундаментальной идее Бога – Бога чистой белой расы! В этом году мы нанесем сокрушительное поражение противникам в Калифорнии; в следующем году мы пошлем конгрессменов-крестоносцев в Вашингтон, а в 1964 году в Белом Доме поселится христианский президент-крестоносец!»

«Он рехнулся!» – заметил Дон.

«Конечно же у него нет никаких шансов стать губернатором!» – воскликнула Джина.

Дон покачал головой: «Надеюсь, что в Калифорнии осталось больше нормальных людей, чем сумасшедших».

«Мне он все больше напоминает Гитлера, – сказала Джина. – Немцы голосовали за Гитлера и привели его к власти – а он выступал примерно с такими же призывами».

«Да. Наблюдается несомненная аналогия. Гитлер воззвал к худшим инстинктам немцев – Хью делает то же самое у нас. Бог чистой белой расы!»

Кто-то поднялся на крыльцо и нажал кнопку звонка. Дон подошел к окну: «Помяни черта! Это Хью!»

Джина поспешила было к двери, но задержалась: «Что ему понадобилось?»

«Увидим».

Джина открыла дверь и воскликнула с почти истерическим смехом: «Хью! На тебе новый костюм!»

Хью надел двубортный черный сюртук с широкими плечевыми накладками, серые фланелевые брюки и длинные, мягкие черные ботинки.

«Что с того? – мрачно спросил Хью. – Я скоро стану губернатором штата, мне надлежит выглядеть соответствующим образом». Хью с подозрением переводил взгляд с Джины на Дона и обратно: «Зачем вся эта шумиха в газетах? Герой войны! Фантастический побег! Все это бесчестно».

«Ты ошибаешься», – обронил Дон.

«Ты утверждаешь, что все это правда?»

«Факты говорят сами за себя».

«Рассказывай сказки! – презрительно усмехнулся Хью. – Мы знаем друг друга много лет, Дон. Не пытайся пускать мне пыль в глаза – не получится».

«Такова правда, нравится тебе она или нет, – сказал Дон. – Неужели ты думаешь, что они стали бы публиковать мою историю, не проверив ее досконально?»

«Хммф! – фыркнул Хью. – Так что же, ты меня не пригласишь зайти?»

«Хью! – вмешалась Джина. – Каждый раз, когда я тебя вижу, ты все больше походишь на сумасшедшего».

Глаза Хью блеснули: «Теперь ты говоришь с очень влиятельным человеком, сестрица».

«Что тебе нужно?»

«Как вам сказать… – Хью колебался. – Как вам известно, я занялся политикой. Мне нужны деньги – а у вас есть деньги, которые по праву причитаются мне. Я хочу, чтобы мне отдали эти деньги».

«Эти деньги тебе не принадлежат, и ты не получишь от нас ни гроша», – сказала Джина.

«Что вы делаете со всем этим дарованным Богом богатством?»

«Мы организуем исследовательский центр и строим лабораторию».

«Для вашего фонда атеистического кощунства?»

«Называй его, как хочешь».

«И что вы делаете со всеми этими животными на улице Мадрон? С собаками и обезьянами?»

Дон спросил: «Откуда ты узнал, чем мы занимаемся?»

«У меня есть глаза и уши. Так чтó вы с ними делаете?»

«Мы разрабатываем новые методы проведения медицинских экспериментов».

«Вы их убиваете, а потом оживляете!»

«А об этом кто тебе сообщил?»

«Как я уже упомянул, у меня есть глаза и уши. И я хотел бы знать, зачем вы этим занимаетесь! Вы собираетесь проделать такой же безбожный трюк с живым человеком?»

«Тебе не кажется, что ты задаешь слишком много вопросов?»

Хью набычился: «Между старыми друзьями не должно быть секретов».

«Ты нам не друг».

«Я – друг всех людей. Всех богобоязненных, правильно мыслящих людей».

«Я никого не боюсь. Так что ты мне не друг. Может быть, ты сделаешь нам такое одолжение и уйдешь наконец?»

Хью безмятежно разглядывал манжеты своей блестящей белоснежной рубашки с белым накладным воротничком: «Я пришел навестить сестру и старый дом, в котором я вырос. У меня есть такое право. У меня очень мало времени, но я нашел время, чтобы сюда придти и получить кое-какую информацию».

«Если ты пришел просить денег, – сказал Дон, – ты уже получил всю возможную информацию. Денег ты не получишь».

«Я подам на вас в суд».

«На каких основаниях?»

«Вы признали, что мне причитается половина ваших денег».

«Когда мы это признали?»

«Вы знали, что найдете нефть. Вы просили меня обменять долю унаследованной недвижимости, потому что знали, что она мне причитается».

«И каким образом мы могли знать, что найдем нефть?» – спросил Дон.

Хью ответил ему непонимающим взглядом.

Дон сухо заметил: «По всей видимости, тебе придется признать, что дух твоего отца порекомендовал нам продолжать бурение скважины».

«Нет! – ответил Хью; лицо его сохраняло каменную неподвижность. – Души усопших воздают хвалу Господу или мучаются в аду. Они не занимаются земными делами. Тем не менее, вы знали, что найдете нефть – и мне причитается доля выручки. Настало время рассчитаться – мне нужны эти деньги».

Джина печально заметила: «Неужели кандидат в губернаторы штата не может придумать ничего лучшего, чем стоять на крыльце дома своей сестры и выпрашивать деньги?»

«Это мои деньги! – упрямствовал Хью. – И если вы думаете, что вам удалось ограбить меня безнаказанно, вы заблуждаетесь! Потому что я не сдамся, я объявлю вам войну! Меня не зря называют воинствующим Хью Бронни!» Он вперил в Дона, а затем и в Джину горящий взор голубых глаз, развернулся и решительно удалился.

Джин смотрела ему вслед: «Он стал другим человеком, Дон… Поэтому изменилась его манера одеваться. Теперь он – важная персона».

Дон кивнул: «Он оставляет свой отпечаток в коллективном подсознании. Воинствующий Хью Бронни… Пойдем, нас ждут на улице Мадрон».

* * *

Они проехали по городским улицам и приблизились к старому каркасному зданию, откуда доносились звуки, свидетельствовавшие об оживленной деятельности: пронзительно выла электродрель, оглушительно визжала циркулярная пила.

Дон и Джина зашли в прихожую, открыли новую металлическую дверь и оказались в большом, неуютном, ярко освещенном помещении. Вдоль одной стены выстроились эмалированные белые шкафы, напротив хранились кислородные маски, боксовый респиратор для искусственного дыхания, высокочастотное электрическое оборудование. Из пола торчали трубы, соединенные с холодильной установкой в подвале. В центре помещения на коробчатой опоре из нержавеющей стали покоился продолговатый стеклянный резервуар.

Дон указал кивком на резервуар: «Вот он, парóм для отплывающих в мир иной… Как Харон называл свою ладью? Цербером? Нет, так звали пса».

Джина крепко сжала его руку. Дон повернулся к ней и поморщился: «Что такое?»

«Я боюсь».

«Из-за Хью. Он тебя напугал».

«Он – маньяк, он сошел с ума!»

«Возможно… Как-нибудь я сделаю перерыв и попробую представить себе мир таким, каким он его видит». Дон приоткрыл боковую дверь и заглянул в соседнюю комнату. Ему кивнул человек с электродрелью в руках, стоявший перед приборной панелью. Человеку этому, корпулентному, но крепко сложенному, было лет сорок пять; светлый чуб почти закрывал ему глаза. Он выключил дрель и вышел в центральное помещение лаборатории.

«Доктор Кларк! – приветствовал его Дон. – Не ожидал, что вы сами будете устанавливать оборудование».

«Потребовались некоторые улучшения, – отозвался Кларк. – Теперь все работает превосходно – лучше, чем мы надеялись».

«Значит, это безопасно?» – тревожно спросила Джина.

«Последние два дня фатальный исход не наблюдался. Вчера вечером мы продержали самку шимпанзе полтора часа в режиме искусственной смерти. Сегодня утром она чувствует себя прекрасно».

«Значит, мы готовы приступить к решающему эксперименту», – сказал Дон.

Доктор Кларк кивнул: «Все готово».

Дон заглянул в резервуар: «Устройте меня поудобнее, доктор – мне предстоит дальняя дорога».

XVI

Вечером, через две недели, девять мужчин и три женщины сидели и стояли в той же лаборатории, занимая порученные им посты.

Доктора Кларк, Агилар и Фоли окружили стеклянный резервуар. Годфри Хед, Ховард Раковский, Келсо, Вивиан Холлси и фотограф сидели в креслах, установленных с одной стороны двери; с другой стороны сидели Джина и Айвали Трембат. Доктор Джеймс Когсвелл и Дон Бервик подошли к резервуару.

Дон накинул голубой махровый халат. На его сосредоточенном лице выделялись побледневшие от напряжения желваки. Оглянувшись, он встретился глазами с Джиной, улыбнулся, что-то пробормотал на ухо Когсвеллу, вернулся к жене и взял ее за руку.

«Не могу справиться с беспокойством», – прошептала Джина.

«Бояться нечего, – заверил ее Дон. – Они столько раз испытывали этот метод на собаках и шимпанзе, что могут провести эксперимент с завязанными глазами».

«Говорят, те, кто возвращаются к жизни… иногда теряют рассудок».

«Ничего такого со мной не будет».

«И еще одно – статья в сегодняшней газете. Она не повредит твоему архетипу в представлении некоторых людей?»

Дон пожал плечами: «Может быть, а может быть и нет. Так или иначе, она делает архетип более четким. Сосредоточивает на мне внимание тех, кто раньше обо мне не вспоминал».

* * *

В то же время Воинствующий Хью Бронни стоял в лекционном зале Орандж-Сити и зачитывал статью вслух перед семнадцатью тысячами завороженных последователей. Тощая долговязая фигура Хью наклонилась с трибуны к слушателям; он смаковал каждое слово – так, как дворняжка смакует лакомые кусочки, вытаскивая их из кучи отбросов. Время от времени он поднимал голову и обозревал аудиторию. С его точки зрения происходящее выглядело как передержанный снимок – расчерченное черными провалами дымчатое воздушное пространство, озаренное слепящими прожекторами, пестрящее смутными бледными лицами. Хью больше не думал о слушателях как об отдельных человеческих существах. Они составляли единственную в своем роде массу, податливую, как воск, но стимулировавшую и возбуждавшую его отзывчивостью подобно жесткой щетке, поднимавшей волоски на его длинной костлявой шее.

Воинствующий Хью Бронни читал – и торжествовал. Статья закончилась. Слушатели молчали – Хью ощущал биение семнадцати тысяч сердец, напряженное мерцание тридцати четырех тысяч впившихся в него глаз. Хью ощущал нараставшую опьяняющую волну огромной власти. Эти люди ждали, чтобы он сказал им, чтó делать – чтобы он вел их за собой. Он мог настраивать и формировать их умы по своей воле, управлять ими, как рыбак управляет удочкой, забрасывая леску с крючком и наживкой.

«Я прочту эту статью снова, – гортанно произнес Хью. – И пока я буду читать, задумайтесь о неслыханной наглости этих дьявольских алхимиков». Он снова обвел глазами слушателей и повысил голос так, чтобы теперь он звучал на манер гобоя: «Атеисты!» Хью вглядывался в смутную массу лиц: «Мерзкие вандалы, готовые взломать врата Царствия Небесного!» Хью замолчал. Замерло даже дыхание толпы; никто не шелохнулся. Наступила потрясающая тишина, возможная только в огромном помещении, где в лучах слепящих прожекторов сидели семнадцать тысяч человек.

Голос Хью угрожающе понизился на октаву: «Если ваша кровь не кипит так, как кипит моя – вы не смеете называть меня Воинствующим Хью Бронни, не смеете называться христианскими крестоносцами!»

Он снова наклонился над вырезкой из газеты и стал читать:

«СЧАСТЛИВЧИК ДОН БЕРВИК:

ПОГРУЖЕНИЕ В ПАРАПСИХИЧЕСКИЙ МИР

Автор: Вивиан Холлси

Три месяца тому назад лишь немногие знали о существовании Счастливчика Дона Бервика; сегодня его имя у всех на устах. Как только несколько человек собираются вместе, рано или поздно они начинают обсуждать Счастливчика Дона Бервика. А теперь ему предстоит приключение, затмевающее все фантастические подвиги его невероятной жизни. Если все получится, конечно. Сегодня в девять часов вечера Дона Бервика убьют. Согласно всем медицинским стандартам и юридическим определениям он будет мертв. Его сердце остановится. Его легкие перестанут дышать. В организме Бервика не останется никаких признаков жизни, в нем потухнет последняя искра сознания – он перейдет в мир иной.

Через полчаса после этого доктора Когсвелл, Кларк, Агилар и Фоли из Лос-анджелесского центра медицинских исследований попытаются оживить Дона Бервика методами, разработанными в годы Второй мировой войны и усовершенствованными в последнее время. Они надеются, что Счастливчику Дону Бервику снова повезет, что он вернется к жизни.

В чем цель этого эксперимента? Не падайте в обморок, дамы и господа: вас ожидает шокирующее известие! Дон Бервик добровольно вызвался отправиться в самое дерзкое из его странствий (хотя в конечном счете в это странствие предстоит отправиться каждому из нас). Он попытается вернуться из страны мертвых, из потустороннего мира – если такой мир существует – и представить отчет о том, чтó он там видел и слышал».

Хью поднял глаза, тщательно скомкал газетную вырезку, превратив ее в шарик, и отбросил бумажку с выражением безмерного отвращения.

«Вот так, христианские крестоносцы! Вы гневаетесь в сердце своем, вы хотите, чтобы Бог покарал грешников. Воистину говорю вам: Бог неизбежно покарает Дона Бервика и иже с ним! Я послан Богом… – Хью внезапно приобрел величественность: он выпрямился во весь рост, рука его торжественно протянулась вверх, голос зазвенел, как труба. – Да, я – посланник Божий! Бог поручил мне быть его правой рукой, его карающей дланью!» В голосе Хью теперь звучала небывалая уверенность – и каждое сердце в аудитории сжалось, в каждом горле перехватило дыхание, вырвавшееся с гортанным стоном. «Я – посланник Божий! Я поведу вас за собой – и прежде всего против исчадия ада, Бервика! А затем – против злобных, гнетущих сил, алчущих осквернения и уничтожения дорогой нашим сердцам Америки! Не могу призвать вас к тому, чтобы вы окружили дом номер 26 по улице Мадрон и дали знать о своих чувствах! Не могу призвать вас – как бы мне этого ни хотелось – смести с лица Земли это проклятое гнездо порока, не оставить там камня на камне. Нет! Меня обвинили бы в подстрекательстве к мятежу! Не могу это сделать! Нет, братья и сестры! Все, что я могу сказать: я пойду туда сам! Для христианских крестоносцев настало время спросить себя: готовы ли они вершить волю Божию? Готовы ли они вступить в бой? Или им остается только безмолвно читать газеты, наполненные богохульством и святотатством? Не забудьте адрес, братья-крестоносцы! Дом номер 26 по улице Мадрон. Я туда приду!»

XVII

Дон взглянул на часы: «Времени почти не осталось… Я думал, что буду волноваться, но почему-то не беспокоюсь, – он усмехнулся. – Всего лишь еще один обычный вечер».

«Вы начинаете серьезно относиться к подвигам Счастливчика Дона Бервика», – сухо заметил Хед.

Дон усмехнулся: «Это производит гипнотический эффект, что поделаешь? Синтетический персонаж начинает преобладать». Заметив тревожный взгляд Джины, он рассмеялся: «Буду сопротивляться!»

Кларк и Агилар были заняты последним беглым осмотром резервуара, но теперь инспекция носила почти ритуальный, автоматический характер, так как и резервуар, и все оборудование уже несколько раз проверяли на протяжении дня.

Фотограф ходил вокруг и снимал.

Дон переводил взгляд с одного лица на другое – за ним тайком наблюдали, каждый пытался скрыть тревогу. «Все в порядке! – он подтолкнул Когсвелла локтем в бок. – Успокойтесь, доктор! В конце концов, это мне предстоит умереть, а не вам».

Когсвелл смущенно пробормотал: «Вы думаете, что успеете там материализоваться?»

«Сделаю все, что смогу».

Доктор Фоли прикоснулся к плечу Бервика: «Пойдем, Счастливчик! Пора погружаться».

Дон скинул халат. Под халатом была униформа советского полковника – чтобы он как можно точнее соответствовал своему архетипу в представлении коллективного подсознания. У него на шее висел фотоаппарат «Поляроид», в кобуре на бедре – военный автоматический пистолет 45-го калибра.

«Хорошенько запомните, как я выгляжу, – сказал Дон. – Помните Счастливчика Дона Бервика! Сосредоточьтесь на его образе! Особенно на Счастливчике!».

Фоли включил секундомер; Кларк и Агилар сделали Дону уколы в правое и левое бедра, а затем в правое и левое предплечья. Через минуту Фоли повернул переключатель; под резервуаром загудели двигатели. Стекло быстро покрылось изморосью, фигура Дона стала плохо различимой.

Через две минуты Кларк и Агилар ввели повторные инъекции, тогда как Фоли застегнул на кисти Дона мягкий ремешок и надел ему на шею металлическую кольцевую ленту. Индикаторы на панели указывали частоту пульса и температуру тела. Стрелка индикатора пульса дрогнула и стала опускаться: 60, 55, 50, 45; полминуты столбик индикатора температуры оставался у отметки 37, после чего тоже начал опускаться. Как только температура снизилась до 32 градусов, Фоли повернул еще один переключатель; двигатели под резервуаром взвыли.

Дон уже потерял сознание. Его пульс резко замедлялся: 20 – 15 – 10 – 5… Дрожащая стрелка индикатора остановилась на нуле. Температура тоже быстро снижалась: 27° – 21° – 15°. Наклонившись внутрь резервуара, доктора Кларк и Фоли стали сгибать и разгибать руки и ноги Бервика. Температура продолжала снижаться – до 10°, до 4° – в резервуаре уже было на самом деле холодно.

Доктор Агилар повернул ручку регулятора; воющее гудение двигателей понизилось. Теперь столбик индикатора температуры сокращался медленнее и остановился у отметки 1,1°.

Доктора Фоли и Агилар закрыли резервуар задвигающейся стеклянной крышкой; Кларк открыл клапан – послышался ритмичный шум насосов.

Доктор Когсвелл повернулся к наблюдателям: «В данный момент он мертв. Насосы откачивают воздух из легких, резервуар наполняется азотом».

Фоли продел руки в длинные резиновые перчатки, герметично вставленные в отверстия резервуара и позволявшие манипулировать предметами внутри. Он надел скобу на побледневшие виски подопытного и прижал контакты датчиков к нескольким местам на голове Дона, волосы которого были заранее коротко подстрижены. Агилар наблюдал за показаниями индикаторов и бормотал: «Нет – нет – нет… Нет – нет – ничего. Деятельность прекратилась». Когсвелл повернулся к свидетелем: «Да, он мертв».

Келсо спросил: «Можно ли сделать снимок внутренности резервуара?»

Доктор Когсвелл коротко кивнул.

Келсо подал знак фотографу.

Джина смотрела на Айвали Трембат: «Вы связались с Молли?»

Айвали покачала серебристой седой головой: «Нет… Здесь ничего не получится. Помехи. Слишком многое мешает…»

«Хотите перейти в другое помещение?» – спросил ее Раковский.

«Да, пожалуйста».

Раковский и Джина отвели ее в одну из спален второго этажа. Услышав неожиданный шум, Раковский выглянул в окно и прикоснулся к плечу Джины: «Вся улица забита машинами!»

Проезжую часть вплотную заполнили автомобили, похожие на стаю черных рыб с горящими глазами. Двигатели ревели, тормоза скрипели, процессия машин остановилась – из них стали вылезать, с трудом протискиваясь, мужчины и женщины с перекошенными лицами. На тротуаре собиралась толпа. Толпа начала распевать – сначала фальшиво и не в такт – какой-то гимн. Постепенно мелодия становилась знакомой.

«Узнаёте?» – прошептала Джина.

«Вперед, воины Христовы!» – отозвался Раковский.

Джина содрогнулась: «Как это странно звучит – как музыка будущего… Что они здесь делают? Почему они устроили сборище именно здесь?»

«Это демонстрация», – сказал Раковский.

«Это нападение», – отозвалась Айвали Трембат.

Голоса в ночи становились громче, лица поднялись – бледные, как полости раковин. К двери направилась высокая фигура – более крупная, более решительная, чем силуэты в безликой толпе.

Раковский пробормотал: «Я позвоню в полицию».

Хью постучал в дверь острыми костяшками: «Открывайте! Открывайте, во имя Господа Всевышнего! Откройте эту проклятую дверь!»

Джина внезапно встрепенулась и вырвалась из рук Айвали, пытавшейся ее удержать. Айвали воскликнула плачущим голосом: «Джина! Джина! Не надо!» Джина схватила тяжелую керамическую вазу; перед ней было открытое окно. Она задержалась, опустила вазу. «Какой ужас! – шептала она. – Я чуть его не убила…»

Снова раздался стук. «Предупреждаю в последний раз!» – ревел Хью.

Дверь распахнулась, послышался спокойный, громкий голос Годфри Хеда: «Я вызвал полицию. Вы мешаете проводить сложный научный эксперимент. Рекомендую вам удалиться, чтобы избежать дальнейших неприятностей».

«Антихрист! – срывающимся голосом воскликнул Хью. – Изыди!» Приложив огромную ладонь к тощей груди Хеда, он толкнул его. Из входной двери выступил Роберт Келсо. Хью попытался оттолкнуть и его, но Келсо крепко ударил проповедника кулаком в челюсть – тот пошатнулся и упал.

Вдали завыли зловещие сирены полицейских машин – но это, казалось, еще больше возбудило толпу, подняло ее дух.

Хью поднялся на ноги и обратился к толпе. Из его губы сочилась темная кровь, запятнавшая белую рубашку: «Они пролили мою кровь! Вперед, отплатите им за это! Время настало! Вперед, крестоносцы, воины Христовы! Предадим супостатов огню и мечу!»

Толпа взревела и рванулась к дому. Джина успела заметить ужасную сцену: кто-то схватил Годфри Хеда за галстук и стащил с крыльца – он исчез в темной массе тел.

Огромный молодой человек в кожаной куртке, с женоподобной физиономией, окаймленной пушистыми бакенбардами, ворвался в прихожую и попытался заломить за спину руки Келсо; оба они тяжело свалились, причем Келсо оказался под нападавшим.

Хью промаршировал вперед и пнул Келсо. Молодой человек с бакенбардами вскочил и тоже принялся пинать Келсо сапогами, снова и снова.

Хью обвел помещение величественным огненным взором. «Огню и мечу!» – раздавались вопли у него за спиной. Проскользнувшая в прихожую женщина, выглядевшая, как чахоточная стенографистка, начала подвывать тонким голоском гимн «Вперед, воины Христовы!» Молодой человек с женоподобной физиономией кричал: «Смерть дьяволам! Смерть атеистам!»

Спустившись по лестнице, фотограф быстро сделал три снимка, после чего благоразумно отступил. Хью проигнорировал его. Навстречу проповеднику вышли четыре врача – спокойные, сдержанные, с вопросительно поднятыми бровями. На какое-то мгновение Хью оторопел и отступил на шаг.

«Будьте добры, удалитесь вместе с вашей озверевшей толпой», – язвительно сказал доктор Агилар.

Раковский решительно выступил вперед: «Вы арестованы! Попытаетесь бежать – буду стрелять!»

«Бежать? – взревел Хью. – Изыди, сатана!»

Врачи растерялись; их властные манеры, производившие должное впечатление в больницах и лабораториях, оказались бесполезными. Они вдруг превратились в обычных людей и должны были драться. И они стали драться.

Из гостиной послышались громкий треск, басистый рев, невнятная перепалка голосов. Хью пробрался вдоль стены, отшвырнув доктора Агилара взмахом огромной руки. Джина преградила ему дорогу у двери; Хью огрел ее двумя пощечинами – ладонью и тыльной стороной руки; Джина отшатнулась.

На какое-то время Хью остановился в дверном проеме лаборатории. Лицо доктора Когсвелла исказилось страхом, но он ринулся вперед: «Вон! Вон отсюда!»

Хью презрительно перевел взгляд с Когсвелла на резервуар. Там лежал Дон Бервик: холодный, неподвижный, мертвый. Индикаторы указывали полное отсутствие пульса и температуру 1,1°.

Джина стояла спиной к резервуару; Айвали Трембат схватила стул, стоявший сбоку у стены. С другой стороны доктор Когсвелл уставился на Хью, как загипнотизированная лягушка.

«Убирайся отсюда, Хью! – прошептала Джина. – Или я тебя убью…»

Глаза Хью вспыхнули: «Никто меня не остановит! Я – новый Мессия!» Он сделал шаг вперед. Когсвелл издал хриплый вопль и набросился на него. Размахнувшись длинной костлявой рукой, Хью ударил Когсвелла по покрасневшей щеке. Отброшенный, Когсвелл ударился головой о стену и соскользнул на пол. Хью снова двинулся вперед.

Джина забежала за резервуар. Айвали замахнулась стулом, но кто-то за спиной Хью вырвал его у нее из рук.

Джина сдвинула стеклянную крышку резервуара и выхватила пистолет из кобуры Дона; холодный металл обжег ее пальцы. Она прицелилась, нажала на курок. Ничего не произошло. Хью рассмеялся, нагнулся, взявшись за нижние края резервуара, и попытался опрокинуть его. Но резервуар был закреплен болтами на основании. Хью напрягался и глупо кряхтел. Джина взглянула на пистолет, лихорадочно нащупала рычажок предохранителя, подняла его и снова прицелилась. Хью нагнулся над резервуаром и схватил холодную руку Дона.

Джина выстрелила. Пуля попала проповеднику в плечо; он поморщился, но, казалось, тут же забыл о боли. Он вытаскивал Дона из резервуара. Замерзшее тело перевалилось через край стеклянный край и с влажным шлепком упало на пол.

Джина шагнула вперед, прицелилась и выстрелила. Хью изумленно схватился за живот. Джина продолжала нажимать на курок, раз за разом. Колени Хью задрожали. Из отверстия в его шее хлынула кровь. Его колени подогнулись, он свалился и растянулся на полу, как прихлопнутый мухобойкой богомол. Джина направила дуло пистолета на лица последователей проповедника, теснившихся у входа в лабораторию. Те стремительно отступили, толкаясь, пригибаясь и налезая друг на друга, как жуки в банке.

«Джина! – позвала Айвали. – Дом горит».

Из прихожей послышался крик: «Пожар!» Айвали подбежала к Когсвеллу и попыталась поднять его на ноги. Доктор хрипло и судорожно дышал, но не приходил в сознание. В прихожей началась было какая-то суматоха, тут же сменившаяся странной тишиной. Затем послышались торопливый панический топот и вопли, вызванные скорее ужасом, а не болью.

Айвали выбежала в прихожую – Джина заметила отблеск пламени. На какое-то мгновение серебристые волосы и мертвенно-бледное лицо женщины-медиума словно покрылись позолотой. Она обернулась к Джине: «На крыльцо мы не выйдем».

Джина подбежала к телу Дона Бервика, опустилась на колени и стала растирать его щеки, холодные и влажные – на них конденсировался пар.

«Джина! – нежно произнесла Айвали. – Дону уже ничто не поможет».

«Но… но можно же что-нибудь сделать – мы должны что-то сделать! Врачи – они могут его оживить…»

В лабораторию проникали сполохи пламени и клубы дыма.

«Нужно уходить, скорее!» – говорила Айвали.

Джина в полном отчаянии смотрела на тело Дона: «Разве нельзя… разве мы не можем…» – ее ослабевший голос прервался.

Айвали подняла ее на ноги: «Ему уже ничто не поможет, Джина…»

«Но… но ведь на самом деле он еще жив, Айва! Врачи могут его оживить! Это просто ужасно! Я не могу его покинуть!»

«Он умер, Джина… Врачи могли оживить его в резервуаре… Но для этого нужно вовремя вводить медикаменты… Дон умер, Джина. И бедняга доктор Когсвелл тоже умер».

«Доктор Когсвелл умер?»

«Да, моя дорогая. Пойдем, здесь больше нельзя оставаться…»

Она насильно вытащила Джину в прихожую. Языки пламени бушевали у выхода на крыльцо; такое же пламя бушевало у выхода на задний двор.

«На второй этаж! – сказала Айвали. – Другого пути нет».

Они взбежали вверх по лестнице, преследуемые горячим дымом, и бросились в первую спальню. Айвали подошла к окну; Джина, онемевшая от горя, прислонилась к стене.

«Улица забита машинами, – сообщила Айвали. – Пожарники протягивают шланги от гидранта на углу. Слышишь? Толпа все еще распевает гимн. Они не знают, что Хью убит».

С одного конца улицы до другого фальшиво подвывающие голоса сливались в торжествующий рев. Пошатываясь, Джина приблизилась к окну: «Мы сможем выпрыгнуть?»

«Слишком высоко», – отозвалась Джина.

По стене блуждали лучи прожекторов. Пожарники бегом тянули шланги по тротуару, крича и расталкивая толпу. Вода перестала поступать из брандспойтов. Пожарники повернулись, яростно ругаясь, уронили брандспойты и побежали обратно к гидранту.

«Лестница черного хода, – пробормотала Джина. – Может быть, там можно спуститься».

Они побежали по коридору к служебному заднему ходу. За ними по главному лестничному пролету с ревом вздымались клубы пламени. Джина приоткрыла дверь, ведущую на лестницу черного хода, и сразу захлопнула: ей в лицо дунуло пламенем и удушливым дымом.

Айвали подошла к застекленному толстым витражом окну, выходящему на задний двор, и попыталась открыть его – но безуспешно: «Здесь хуже, чем в прихожей!»

Джина взяла стул из комнаты и швырнула его в витраж. Стекло разбилось, но свинцовая оплетка продолжала удерживать отдельные куски. Горячий воздух обжигал горло при каждом вдохе. Казалось, дым проникал через легкие Джины в ее кровь, в ее мозг. У нее все плыло в глазах, колени стали подгибаться.

За спиной Джины послышались шаги, налетел порыв прохладного ветра; ее схватили за руку крепкие пальцы. Джина оглянулась: «Дональд!» Она уже ничего не понимала и медленно опустилась в обмороке.

Когда Джина пришла в себя через четыре часа, она лежала на койке в отделении скорой помощи; Айвали Трембат поместили в соседней палате.

Медсестра не могла ничего объяснить.

В три часа пополудни на следующий день Джину и Айвали выписали из больницы. Они остановили такси и поехали к старому дому Арта Марсайла. Там их ждали два репортера. Айвали прогнала журналистов, и две женщины остались одни.

Джина стояла посреди гостиной; ее щеки ввалились, сухие глаза покраснели. Она сказала: «Айва! Перед тем, как я потеряла сознание – я его видела. Дональда. Живого».

Айвали кивнула: «Он нас вынес из дома».

«Но как это может быть? Он был… мертв».

«Я его тоже видела… – Айвали присела на стул. – Посмотрим. Может быть, мы его найдем – или что-нибудь о нем узнаем…» Она прикрыла глаза шарфом.

По всем Соединенным Штатам газеты публиковали новости о скандальном поджоге дома номер 26 по улице Мадрон. Пестрели заголовки:

«СЧАСТЛИВЧИКУ БЕРВИКУ НЕ ПОВЕЗЛО!

РЕЛИГИОЗНЫЙ БУНТ ПОЛОЖИЛ КОНЕЦ ЕГО КАРЬЕРЕ»

Иногда в той же заметке, а иногда в отдельном столбце, сообщалось о гибели «воинствующего проповедника» Хью Бронни:

«Христианские крестоносцы торжествуют в религиозном экстазе. Всего лишь за час до своей смерти Хью Бронни призывал последователей: «Примкните к крестовому походу! Я – новый Мессия!»

По словам преподобного Уолтера Спеделиуса, Хью Бронни ушел из жизни, уподобившись Иисусу Христу: «Христос умер, чтобы искупить грехи человечества. Хью Бронни умер, чтобы вывести нас из грязи к очищению. Хью был великим духовным лидером, святым и пророком. Мы последуем за ним в смерти так же, как следовали за ним в жизни».

XVIII

Дональд Бервик лежал в резервуаре. Он чувствовал вес фотоаппарата на груди, давление кобуры с пистолетом на бедре. Сверху маячили лица Кларка, Агилара и Фоли. Он перевел взгляд на Джину, стоявшую за стеклом. Затем он почувствовал укол и прикосновения контактов к голове. Снизу начали гудеть двигатели; воздух сразу стал холодным. Дон закрыл глаза. Когда он снова попытался их открыть, он не смог это сделать – мышцы уже онемели.

Он чувствовал, как жизнь покидала его подобно отливу, обнажающему прибрежное мелководье. Сначала было холодно, но вскоре накатила волна теплоты и онемения, а затем – на протяжении последних мгновений сознательного восприятия – волна всепроникающего мороза. Он больше ничего не чувствовал; он умер.

Он не помнил, как покинул прежний мир; у него не возникло никакого ощущения отделения души от тела. Прежний мир и все, с ним связанное, были страшно далеко. Дональд Бервик перешел в другую фазу бытия, причем казалось, что эта фаза существовала всегда. И теперь она нашла себя, совпала с собой.

Дональд Бервик смотрел на лабораторию с новой, странной точки зрения. Его окружали человеческие фигуры; через некоторое время он сумел их распознать. Фигуры были полупрозрачными и колебались, как стебли водорослей под водой. Их ступни коренились в небольших, сплющенных гомункулах, контурами напоминавших людей. Один такой холодный гомункул лежал рядом с его собственными ступнями, оторванный и неподвижный: бывший Дональд Бервик.

* * *

Новый Дональд почувствовал укол сожаления, но сосредоточился и оценил свое состояние. Он сохранил память – он помнил всю свою жизнь, в том числе подробности и сцены, забытые в прежней жизни. Внезапно он осознал, что допустил важный промах при подготовке к эксперименту. Формируя архетип «Счастливчика Дона Бервика» в коллективном подсознании, он игнорировал первоисточник влияния. Кто знал и понимал Дональда Бервика с большей интенсивностью, нежели сам Дональд Бервик? Он изучил свой образ: униформу, кобуру с пистолетом, фотоаппарат. Все было на месте. Взглянув на наручные часы, он узнал свои собственные часы, наименования изготовителя и модели которых никогда не публиковались. Каково было различие между представлением других о его образе и влиянием, происходившим от него самого? Бервик сравнил часы и камеру. Камера была плотнее, четче, ярче, массивнее. «Раза в два плотнее», – подумал он. Такова была степень различия.

Джина? Он сосредоточился на стройной колеблющейся форме своей жены. Она смотрела на него. Да, это была Джина: сочетание ее подсознания и подсознательного представления о ней всех, кто ее знал. Чем-то она отличалась от той Джины, которую он знал, но несущественно… Айвали Трембат: ее замкнутый, сдержанный образ с серебристой прической был не столь заметен; у нее были мягкие, иронически кривящиеся губы. А другие? Успеется, успеется. Сначала нужно сделать снимок, чтобы проверить, работает ли «потусторонний фотоаппарат». Он настроил диафрагму, навел объектив и нажал кнопку затвора. Посмотрим! Нужно скорее познакомиться с потусторонним миром и скорее вернуться… Как здесь проходило время? Быстрее или медленнее, чем в прежней жизни? Он снова взглянул на часы. Стрелки дрожали, бросаясь то вперед, то назад… «Надо полагать, время здесь зависит от того, каким я его представляю, – подумал Дон. – А теперь пора прогуляться…»

Стены потускнели; его ноги двигались, он вышел на улицу. Ландшафт выглядел примерно таким же, каким он его помнил; мимо проезжали призрачные полупрозрачные машины, сразу ускользавшие из поля зрения, если он на них не сосредоточивался… Неожиданно вся улица заполнилась автомобилями.

«Пора подниматься, – думал Дон. – Если я – мысль, я могу перемещаться со скоростью мысли». Он прошел сквозь стены и воспарил в темное небо. Внизу, во всех направлениях, мерцал ковер городских огней… Но это не был настоящий город, это было сочетание тысяч представлений. Огни постепенно тускнели, как в затуманившемся хрустальном шаре; перспективы растворились вдали, превратились в ничто.

«Если я – мысль, полетим на север!» И под ним возникли горы, облаченные в покров темных сосен, а впереди высился гранитный хребет, белый с серыми ложбинами. Странным образом, уже было раннее утро; Бервик стоял на вершине и смотрел вокруг, во всех направлениях.

«Китай!» Он не почувствовал движения, он был мыслью – и очутился в Китае. Это не был реальный Китай, это был композитный Китай, стереотип Китая – или, точнее, парадоксальное множество стереотипов, составлявшее представление о Китае в коллективном подсознании: грязноватые уродливые здания коммунистического Китая и роскошные пагоды погибшей империи. Дон вынул первый проявившийся снимок из фотоаппарата. Неплохо! Совсем неплохо! Он засунул снимок в карман.

Дон навел резкость и сфотографировал пагоду с рикшей, возникшим на переднем плане словно из комической оперы. На заднем плане появились дымчатые горы, изящные силуэты ив с древних китайских шелковых полотен. Ниже можно было заметить другие лица и силуэты.

Дон мысленно перенес себя на уровень земли. Он очутился на набережной Вайтань в центре Шанхая. Силой воли он заставил себя видеть окружающее – цвета и формы внезапно стали четкими, приобрели плотность. Он стоял на улице. К нему трусцой спешил кули в болтающемся голубом комбинезоне из хлопчатобумажной ткани; заметив Дона, кули задержался, обогнул его, оглянулся.

«Ага! – подумал Дон. – Я материализовался… Судя по всему, это просто… Пожалуй, пора вернуться на улицу Мадрон и материализоваться там».

Дон мысленно поднялся в небо и стал медленно лететь над Тихим океаном… Он заметил Луну. Посмеет ли он? Конечно, посмеет! Ведь теперь такова его природа, он – Счастливчик Дон Бервик, способный на все!

Дон подумал: «На Луну!» И очутился на Луне. Быстрее света, со скоростью мысли. Он стоял на серебристой равнине, испещренной черным тенями кратеров – в картине, созданной воображением.

Вынув китайский снимок из фотоаппарата, он навел объектив на лунный пейзаж. При этом ему пришло в голову заинтересоваться своими органическими процессами… Дышал ли он? Дон почувствовал давление в груди – и вдруг воплотился. Теперь он стоял на реальной, пыльной каменной поверхности Луны. Его кожа пульсировала, глаза выпучились, подошвы обожгло космическим холодом. Он успел подумать: «Я уже мертв! Куда я попаду, если умру после смерти?»

Он позволил себе погрузиться обратно в бессознательное состояние. И Луна снова стала подсознательным стереотипом… Дон разглядывал черное небо: «Марс!»

Быстрее света, со скоростью мысли!

Он стоял посреди тусклой красноватой пустыни, в ушах свистел холодный разреженный ветер. Дно бывшего моря в древнем Барсуме? Дон обернулся: там, вдали, между белеющими развалинами каменного города заметно было движение причудливой орды зеленых воинов. Он пригляделся: где-то за руинами росли, по-видимому, какие-то высокие, покачивающиеся стебли, напоминавшие овощи, с темными одуванчиковыми шапками… Дон сфотографировал эту картину, после чего подумал о каналах… Он стоял на берегу широкого канала, заполненного серой водой. «Ага! – подумал Дон. – Доказано! Марсианские каналы существовали!» И тут же рассмеялся, удивленный свое глупостью… Все это существовало только в уме, в коллективном подсознании. Оказался ли он на самом деле на Марсе? Или все это было некой массовой галлюцинацией? Дон сосредоточил внимание; теперь его ступни опирались на сухой холодный песок, над головой сверкало звездами черное небо – о да, это был настоящий Марс. Прибыл ли он, наконец, в потусторонний мир? Неужели Вселенная и ум едины? Неужели так называемая «действительность» – всего лишь еще часть воображаемого мира, в которой ум и материя взаимодействуют и совместно формируют реальность, подобно барону Мюнхгаузену, поднимающему себя за волосы?

Дон взглянул на часы. Сколько времени прошло? Он погрузился в резервуар в девять часов. Стрелки часов все еще показывали девять часов. Тем не менее он, несомненно, был мертв уже минут десять… Стрелки часов тут же показали десять минут десятого. Или прошла всего лишь одна минута? На этот раз часы показывали одну минуту десятого. Значит, время шло так, как он хотел, по его усмотрению. Очень хорошо! Назад, на Землю! Значит, у него было сколько угодно времени для изучения загробной жизни.

Он летел в космосе, приближаясь к Земле – его охватило великолепное ощущение полной свободы! Дон даже стал напевать от торжества. Смерть оказалась захватывающим приключением! Земля – добрая старая Земля, вот она – обремененная миллиардами душ!

Была ли это на самом деле Земля или его представление о Земле? Ему впервые пришло в голову заметить отсутствие других душ. Где были души всех умерших? Ангелы? Иисус Христос? Магомет и его гурии? Трепеща, его душа вознеслась в фантастическую страну, озаренную золотым сиянием, усеянную белоснежными облаками. И действительно, там ходили и порхали светящиеся крылатые существа, и действительно вдали мерещился сверкающий город из хрусталя и золота, и действительно над этим видением возникла лучезарная, ослепительно яркая, расплывчатая фигура с милосердным лицом… Только на мгновение. Еще на мгновение возник великолепный сад с изумрудными газонами, цветниками и мраморными павильонами, с рядами тенистых кипарисов и тополей, с прогуливающимися, пробующими шербеты людьми в тюрбанах, с невыразимо прекрасными девами…

«Ложных религий не бывает, – думал Дон. – Все, во что верит человек, существует. На какой бы уровень абстракции ни поднималась мысль человеческая, этот уровень становится достижимым… Вера оправдывается, Бог есть. Но вся загробная жизнь, и Бог в том числе – функции человеческого мышления; Создатель, Творец – человеческий ум».

Где же была Молли Тугуд, «связная» Айвали Трембат? Где были блуждающие души умерших?… И он увидел Молли, женщину приятной внешности – возможно, не столь проницательную и не столь воплощенную, как он сам. Молли кивнула ему. Дон чувствовал присутствие других фигур, более бесплотных, чем Молли. Где был Арт Марсайл? Дон оглянулся по сторонам и – чудо из чудес! – очутился перед входом в старый дом Марсайла под сенью перечных деревьев. Дон подошел к двери. Арт выглянул наружу: «Привет, Дон! Я тебя ждал. Не прочь поболтать?»

Дон смотрел на дом, почти ожидая того, что навстречу выбежит Джина – светловолосая, свежая, привлекательная. «Нет, – покачал головой Арт. – Ее здесь нет, Дон. Еще не время. Может быть, тебе следует вернуться и проверить, как там дела. У Джины большие неприятности – как всегда, их устроил Хью».

Со скоростью мелькнувшей мысли Дон оказался на крыльце дома номер 26 по улице Мадрон. Кругом теснились многочисленные сплющенные гомункулы в форме человеческих силуэтов, с прикрепленными к ним наподобие воздушных шаров качающимися невесомыми, хрупкими душами. Все они были полупрозрачными, бесплотными – все, кроме одной. Высокая и плечистая душа Хью Бронни полыхала внутренним огнем. Гомункул Хью Бронни поднялся на крыльцо; его душа – пусть это была «душа», за неимением лучшего наименования – посмотрела Дону в глаза.

«Уходи!» – приказал Дон.

Душа Хью открыла было рот, но гомункул у нее под ногами перекрыл естественный канал умственного сообщения, проигнорировал приказ и постучал в дверь.

Дон мысленно перенес себя в лабораторию и наблюдал за тем, как гомункул Хью Бронни промаршировал внутрь. Дон попытался обратиться к деликатному призраку над гомункулом Джины, но она была слишком поглощена происходящим, слишком возбуждена.

Гомункулы перемещались подобно блестящим каплям ртути. Дон Бервик рассмотрел свое собственное тело – мертвое, но еще способное жить. Он попытался закрепить ноги в этом холодном гомункуле, но ступни соскальзывали и не удерживались.

Гомункул Хью Бронни уничтожил гомункула Дона Бервика. Призрак Джины извивался, переливаясь всеми цветами радуги. Ее гомункул схватил пистолет.

Дон слышал выстрелы, как глухие щелчки, как стук камней, столкнувшихся под водой. Душа Хью, казалось, вздувалась, искрилась, приобретала вес. Это чудовищное, угрожающее видение выглядело, как Хью, но становилось еще жестче, сильнее, мускулистее. Лицо призрака оставалось лицом Хью – но таким, каким, по-видимому, представлял его сам Хью: решительно твердым, лихорадочно восторженным, непроницаемо неуступчивым.

Гомункул Хью был мертв. Душа Хью Бронни освободилась и двинулась к Дону. На какое-то мгновение они встретились глазами.

Хью протянул к Дону мощные руки, Дон отмахнулся от них. Соприкосновение было вполне ощутимым, но эластичным, упругим, как столкновение кусков плотной резины.

Хью отвернулся и пропал. Дон повернулся, глядя снаружи на дом, охваченный огнем. Люди, сотрудничавшие с ним – где они? Когсвелл?

«Привет, доктор! – сказал Дон стоявшей рядом бледной душе. – Надо полагать, вы умерли».

«Да, – кивнула душа доктора Джеймса Когсвелла. – Это оказалось легко и просто, не правда ли?» Душа Когсвелла смерила Дона слегка удивленным взглядом: «Надо сказать, вы выглядите сильным и плотным! Потрясающе!»

«Мы хорошо поработали, – отозвался Дон. – В меня верит множество людей».

«Но в меня-то почти никто не верит! – с удивлением воскликнул Когсвелл. – Тем не менее, я здесь!»

«Вы же верили в себя, не так ли?»

«Да, конечно».

«Это важнее всего».

«Любопытно! – сказал Когсвелл. – Изумительный потусторонний мир! Что ж, мне пора с ним познакомиться».

«Мы еще увидимся», – пообещал Дон.

Дом горел. Призраки Джины и Айвали Трембат перемещались – две женщины бегали в поисках безопасного выхода.

Призрак Джины умоляюще взглянул на Дона.

«Конечно, конечно!» – мягко заверил ее Дон. Он взлетел на второй этаж, сосредоточился и материализовался.

Женщины напоминали цветы, вянущие в сумерках. За спиной трещало пламя пожара.

Джина подняла голову и взглянула в его лицо, в полном изумлении. Он поднял ее – она оказалась почти невесомой! – и направился к окну.

Проблема! Теперь Дон воплотился и вынужден был подчиняться законам физики, в том числе гравитации… Он не мог безопасно спрыгнуть с десятиметровой высоты – для него это было так же невозможно, как для Джины.

Дон подумал о крыше. Материализовавшись на крыше, он оторвал старую антенну и опустил ее так, чтобы она висела рядом с окном.

Он снова воплотился на втором этаже, где густой дым уже почти не позволял ничего видеть. Завернув Джину и Айвали в занавески, он согнул антенну петлей вокруг талии Джины и опустил Джину на землю, после чего мысленно перенесся вниз, освободил ее от антенны и проделал ту же процедуру, чтобы вызволить Айвали Трембат. Затем он вынес обеих через калитку заднего двора на свежий воздух, в переулок, и попытался остановить взмахом руки проезжавшую мимо машину.

Водитель игнорировал его жестикуляцию. Тогда Дон материализовался рядом с ним, на пассажирском сиденье. У водителя отвисла челюсть, он испуганно выдавил что-то неразборчивое.

«Остановите машину! – сказал Дон. – Нужно подобрать пострадавших».

Водитель кивнул, хотя все еще не мог членораздельно говорить. Дон положил двух женщин на заднее сиденье: «Отвезите их в отделение скорой помощи».

«Ддда-да… сию минуту».

Дон освободился от оков реальности и облегченно вернулся в потусторонний мир.

XIX

Полиция арестовала всех «христианских крестоносцев», личность которых удалось установить; на следующий день каждого из них оштрафовали на 100 долларов. Получив строгий выговор от судьи, они вывалились гурьбой на улицу и тут же затянули свой гимн, «Вперед, воины Христовы!»

Преподобный Уолтер Спеделиус попытался арендовать лекционный зал в Орандж-Сити, но ему отказали. Он созвал массовый митинг на ферме некоего Томаса Хэнда, на окраине города. Там, на обширном пустыре, озаренном восемью огромными кострами, преподобный Спеделиус взял горящий факел и перенял эстафету Хью Бронни.

«Воистину говорю вам, братья мои! – восклицал он нараспев звонким гнусавым голосом заядлого проповедника. – Брат Хью жил и умер, как истинный христианский святой мученик, как средневековый крестоносец! Он отдал свою земную жизнь, чтобы указать нам праведный путь – так же, как две тысячи лет тому назад Иисус Христос – о да, Иисус Христос! – сделал то же самое. И, братья мои, воистину говорю я вам, Хью Бронни – Воинствующий Хью Бронни – он с нами, здесь и сейчас! И воистину говорю я вам, братья: мы оправдаем его веру, мы будем бороться во имя Иисуса и Моисея, во имя пророка Ильи и во имя пророка Хью Бронни – будем бороться, пока в нашей чудесной стране не настанет Царство Небесное…»

Христианские крестоносцы стали сенсацией; теперь среди слушателей теснились репортеры и фотографы – вести о новом крестовом походе публиковались в газетах и журналах по всем Соединенным Штатам. Сегрегационисты, антисемиты и приверженцы движения «Америка прежде всего» присоединились к крестовому походу.

Оппозиция встревожилась. Дюжина либеральных организаций осудила новое движение, в крупнейших газетах появились редакционные статьи, резко критиковавшие «воинствующего проповедника» Хью Бронни, Уолтера Спеделиуса и Христианский Крестовый Поход. В этой суматохе о Счастливчике Доне Бервике почты забыли. Его эксперимент перестал быть сенсацией.

XX

Дональд Бервик жил и двигался во вневременном пространстве. Он осознал, что его нечто куда-то притягивало, как магнит – и, так как он был не более чем мыслью, прозябавшей в необъятном сочетании всех когда-либо существовавших мыслей, он откликнулся.

Его звала Айвали Трембат. Она сидела с Джиной в гостиной старого дома Марсайла.

Дон взглянул в лицо колеблющейся души, ступни которой коренились в телесном гомункуле Айвали. Душа произнесла: «Освободи меня, Дональд, и займи мое место на какое-то время, а я стану блуждать вокруг – когда ты захочешь удалиться, я вернусь…»

Это было странно – говорить устами Айвали, слышать ее ушами. Координация зрения и мышечных движений при этом казалась невозможной.

«Привет, дорогая моя!» – сказал Дон.

«Привет, Дон. Как у тебя дела?»

«Очень неплохо. Здесь все именно так, как я ожидал. У меня есть снимки для Келсо».

«Дон! Мне тебя ужасно не хватает».

«Мне тебя тоже не хватает, Джина…»

«Ты помог нам спастись от пожара. Ты воплотился».

«Да».

«Это очень трудно?»

«Тогда это было нетрудно. Я был на гребне интенсивности. Сейчас я уже не так силен».

«Не понимаю, Дональд».

«Я тоже не понимаю. Но чем я сильнее, тем легче для меня материализоваться».

«Ты ослабел потому, что люди больше не думают о тебе так часто?»

«Да. Кажется, что так оно и есть, более или менее».

Голос Джины задрожал: «Значит, Хью очень силен в загробном мире?»

«Да, – отозвался Дон. – Я его видел. От него исходит эманация могущества. Ты бы его не узнала».

«И он… остался таким же негодяем, каким был на Земле?»

«Он изменился. Он все еще – воплощение зла. Но в нем стало меньше мелочности, меньше характерной отвратительной низости. Теперь Хью превратился, я сказал бы, в величественного негодяя».

«Что происходит, когда вы встречаетесь?»

Дон помолчал, после чего обронил, как ни в чем не бывало: «Он пытается меня убить».

«Убить?»

«Звучит странно, не правда ли? Я уже мертв. Но таково положение вещей».

«Как он может тебя убить? Ты бесплотен, ты – мысль!»

«Мысль можно утопить, задушить другой мыслью, превратить в ничтожество, в ничто – или в нечто презренное, пугливо скрывающееся».

«Хью пытается это сделать – с тобой?»

«Да».

Джина размышляла несколько секунд, потом спросила: «Тебе известно, чтó у нас происходит?»

«Не совсем. Я был… как бы это выразиться? Далеко, в других местах».

Джина объяснила ситуацию, и Дон несколько минут молчал.

«Дон! Ты все еще здесь?» – робко спросила Джина.

«Да. Я думаю».

Еще одна минута прошла в тишине. Джина напряглась, наблюдая за расслабленной фигурой Айвали, за тем, как руки медиума перекручивали и переплетали ленту.

«Джина?»

«Я слушаю, Дон».

«Конфликт между нами – борьба двух идей. Хью олицетворяет одну идею, я – другую. Я обязан драться с Хью. Обязан убить его – убить идею Хью».

«Но как же… У тебя хватит сил?»

«Не знаю».

«Как ты будешь с ним драться?»

«Так, как дерутся на Земле. Руками, ногами и зубами».

«А если он победит, я тебя больше никогда не увижу?»

Голос Дона становился слабым и неразборчивым: «Не знаю, Джина. Пожелай мне удачи. Кстати, я вижу Хью… Он приближается».

Айвали Трембат вздрогнула, что-то пробормотала и затихла.

В гостиной раздался внезапный рев, подобный шуму проносящегося рядом поезда. Рев превратился в рокот, в ворчание – и замер.

«Айва! – осторожно позвала Джина. – Айва?»

Ответа не было. Джина прислушалась. Воздух был неподвижен, но почему-то казался напряженным, потрескивающим, как целлофановая пленка.

Джина медленно поднялась на ноги и направилась к телефону.

* * *

Хью Бронни стоял над Дональдом Бервиком. Они пребывали в однообразном пространстве, на бесконечной равнине – это могла быть украинская степь или перспектива сюрреалистической картины.

Хью надел черный двубортный сюртук. Его огромные мускулистые руки плотно заполняли рукава до самых плеч, глаза горели, как дуги электрических разрядов, лицо было размером со щит, ноги бугрились от неистраченного напряжения.

«Дональд Бервик! – сказал Хью. – Я ненавидел тебя в жизни и ненавижу тебя в загробном мире».

«У тебя нет выбора, – ответил Дон, – потому что здесь ты – олицетворение ненависти, и таким же был на Земле».

«Нет! – отрезал Хью. – Я – великий духовный вождь. И теперь я – святой».

«Словами невозможно скрыть факты».

Хью угрожающе шагнул вперед: «Я изгоню тебя, зловредное, пискливое, трусливое ничтожество!»

* * *

Джина позвонила Годфри Хеду: «Годфри! Мне нужно вас видеть».

«Прошу прощения, Джина, в данный момент это невозможно… Я должен присутствовать на совещании профессорской ассоциации. Поверишь ли? Два члена правления нашего университета стали крестоносцами!»

«Годфри! Я только что говорила с Дональдом. Он дерется с Хью Бронни – сейчас, сию минуту. Мы должны ему помочь».

В трубке раздавались только шорохи – Хед молчал. Затем он спросил: «Помочь ему? Как?»

«Позволь мне придти на совещание… Надо полагать, все участники настроены против Бронни?»

Годфри Хед фыркнул: «Разумеется. Но что ты можешь сделать?»

Джина горько рассмеялась: «У меня есть миллионы долларов. Я многое могу сделать».

* * *

Хью резко наклонился, вытянув правую руку, и схватил Дона за плечо. Пальцы впились в плоть, как вилы в кипу сена.

«Шпага!» – подумал Дон, и у него в руке появилась шпага. Он ударил с размаха – клинок зазвенел, ударившись о шею Хью. Хью схватил клинок левой рукой и вырвал шпагу.

«Изрублю тебя в лапшу! – говорил он нараспев. – Превращу тебя в дым, уничтожу память о тебе на веки вечные…» Хью замахнулся шпагой – Дон отпрыгнул назад. Клинок просвистел вдоль его груди, оставив кровавый след.

Дон опять подумал о шпаге – у него в руке возникла другая шпага.

Хью разразился издевательским хохотом и снова шагнул вперед, размахивая клинком.

* * *

Годфри Хед сдержанно обратился к собравшимся членам профессорской ассоциации университета: «Моя хорошая знакомая хотела бы выступить перед ассоциацией. Должен предупредить: ее выступление станет для вас большой неожиданностью. То, что вы услышите, может показаться беспрецедентным и вызвать беспокойство. Тем не менее не забывайте, что мы рассматриваем себя как интеллектуальную элиту и обязаны взять на себя ответственность, связанную с таким представлением о себе – в противном случае мы останемся не более чем краснобаями и очковтирателями…»

Лицо Хеда раскраснелось, он широко открыл глаза, глядя на удивленных слушателей – так, как если бы они бросали ему вызов: «Мы созвали совещание, чтобы определить нашу позицию по отношению к Христианскому Крестовому Походу. То, что сообщит Джина Бервик, непосредственно связано с этим вопросом». Он пригласил Джину подойти к трибуне: «Перед вами Джина Бервик. Внимательно выслушайте то, что она скажет, и хорошенько подумайте – потому что я считаю, что для нас и для всех разумных людей настало время сделать выбор».

Джина стояла на подиуме – хрупкая, напряженная: «Меня зовут Джина Бервик. Мой муж, Дон Бервик, недавно умер в результате нападения, которое можно назвать первым случаем насилия со стороны агрессивно настроенных «крестоносцев». Дон умер, но его дух вступил в борьбу – в духовную борьбу, – Джина бледно улыбнулась. – И его дух нуждается в вашей помощи.

Я хотела бы кое-что вам предложить – нечто гораздо большее, чем то, что вы ожидали сегодня услышать. Почему я к вам обращаюсь? Потому, что вы – первая многочисленная группа влиятельных и образованных людей, с которой я смогла связаться, а также потому, что вы понимаете возможные последствия Христианского Крестового Похода. Я хочу сокрушить это фанатическое движение, хочу предать его забвению. Недостаточно посадить в тюрьму одного или двух демагогов, подстрекателей насилия: Христианский Крестовый Поход – это прежде всего идея. Мы должны сформировать идею противодействия, более убедительную, более вдохновляющую, позволяющую подавить противника.

Что такое, в сущности, так называемый «Христианский Крестовый Поход»? Это ненависть, это принуждение к подчинению, призыв к диктатуре, к торжеству расовых предрассудков. Можно ли называть современных крестоносцев христианами? Они совершают обряды поклонения злобному, мстительному Богу, вознаграждающему приверженцев подобно главарю вооруженной банды и осуждающему противников на вечные муки в аду. Христос отвернулся бы с отвращением от такого Бога. Какова идея противодействия их средневековой догме? Встречный крестовый поход во имя человеческого достоинства и права – даже обязанности – не подчиняться толпе, крестовый поход нонконформистов, такой же страстный, как поход правоверных кликуш! Декларация независимости от религии, демонстрация убежденности в том, что люди – сами хозяева своей судьбы. Такова сущность конфликта: человечная система ценностей против предрассудков, гордость и уверенность в себе против смирения у ног идола, реального или воображаемого, цивилизация против варварства, вера в человека против веры в теософическую догму.

Чего я могла бы ожидать от вас сегодня? Я хочу, чтобы вы поняли, что перед нами волей-неволей поставили задачу: пользуясь всеми своими знаниями, определить, чтó допустимо и чтó недопустимо. Хочу, чтобы вы поддержали мой манифест и подняли штандарт, вокруг которого могут сплотиться гордые, разумные люди.

Мы на пороге завоевания космоса. Мы уже получили доступ к неисчерпаемому источнику энергии. Извне нам угрожает коммунизм – хотя внутренняя угроза, символизируемая Христианским Крестовым Походом, еще опаснее. Мы столкнулись с проблемой – но у нас есть возможности. Как мы решим эту проблему? Как воспользуемся возможностями? Повесив мельничный жернов себе на шею? С руками, связанными за спиной? Или как гордые, неукротимые, способные полагаться на себя люди будущего?

Каков будет ваш ответ? Если вы мне поможете, аплодируйте… Если нет, – Джина улыбнулась, – можете свистеть и шипеть».

Она ждала. Десять секунд в аудитории царила тишина; напряжение мыслей было почти осязаемым – искренний энтузиазм боролся с привычной осторожностью.

Разразился внезапный взрыв аплодисментов, все нараставший и заполнивший лекционный зал.

Джина слегка расслабилась, опираясь на трибуну: «С вами говорила не я. Я – не оратор. С вами говорил Дональд Бервик. Хью Бронни символизирует прошлое. Дональд Бервик – символ нашего будущего».

* * *

Хью издевался: «Ударь! Ударь меня! Ты не можешь нанести мне рану. Твоя шпага затупилась».

Дон взглянул на клинок. Шпага превратилась в прут из тускло-серого олова. Краем глаза он заметил, как сверкнул металл, и пригнулся. Клинок Хью просвистел у него над головой.

«Пистолет!» – подумал Дон, и у него в руке появился автоматический пистолет 45-го калибра.

Шпага Хью превратилась в чудовищной величины револьвер, стрелявший желтыми снарядами величиной с ручную гранату.

Дон прицелился и выстрелил.

* * *

Началось обсуждение. Деловитый человек с острым носом и выпяченным подбородком сказал: «Вы предлагаете опубликовать „Манифест атеистов“? Это невозможно. Многие из нас – христиане, а также иудаисты и мусульмане, есть даже несколько буддистов и ортодоксальных индуистов – в дополнение к свободомыслящим, унитариям, агностикам и атеистам».

«Нет, – ответила Джина, – я не прошу вас декларировать атеизм или какую-либо другую систему убеждений. Потому что я не знаю, какая система лучше. Такова фундаментальная тайна Вселенной: почему и откуда она взялась? Каждый может предлагать свое толкование. Я призываю не к атеизму, я призываю к борьбе с теологическим принуждением, с навязыванием какой бы то ни было догмы».

«Понятно. В таком случае вы можете рассчитывать на мою безоговорочную поддержку».

Годфри Хед обратился к председателю: «Предлагаю распустить совещание с тем, чтобы немедленно создать и созвать Общество интеллектуальной свободы и подготовить проект той декларации, о которой упомянула Джина Бервик»

* * *

Дон нажал на курок. Пуля попала в дуло громадного револьвера-гранатомета Хью и расплющилась. Желтый снаряд прожужжал мимо головы Дона и взорвался где-то у него за спиной.

Хью бросился вперед, они схватились врукопашную. Одна из огромных рук обвилась вокруг шеи Дона. Хью нажимал на Дона всем весом, стараясь повалить его на спину.

Отчаянно размахнувшись, Дон ударил противника кулаком в нос и почувствовал, как хрустнул хрящ – но Хью продолжал наваливаться, и Дон не удержался на ногах. Он упал на спину плашмя – так, что у него затрещали кости и перехватило дыхание. Хью нагнулся, протягивая руки к шее Дона.

«Оторву тебе башку! – шипел Хью. – Четвертую тебя голыми руками…»

* * *

Общество интеллектуальной свободы приобрело национальную известность, а на следующий день – всемирную известность. Оно подвергалось бешеным нападкам представителей организованных религий, в особенности «христианских крестоносцев» – но заслужило радостные похвалы тех, кто сознавал, что только тревожная неуверенность в себе заставляла их признавать сомнительные догмы.

И кто такая была основательница общества, Джина Бервик? Супруга Счастливчика Дона Бервика, которого убили обезумевшие от ненависти христианские крестоносцы!

* * *

Приложив неимоверное, болезненное усилие, Дон сбросил с себя тяжелого противника. Теперь они поднялись на ноги и встали лицом к лицу. Хью в какой-то мере лишился непреодолимой самоуверенности, но это, по-видимому, только прибавило ему ярости. Дон, однако, становился больше и плотнее.

Оба они озарились изнутри холодным голубым светом. Ландшафт изменился: они стояли в долине между двумя грядами пологих черных холмов.

«Хью! – сказал Дон. – Я мог бы задушить тебя голыми руками… Но предпочитаю уничтожить тебя умом».

* * *

Джеффри Ханневельт, президент Ассоциации унитариев и исполнительный председатель Общества интеллектуальной свободы, говорил с репортерами: «Мы могли бы вызвать Уолтера Спеделиуса, Каспера Джонсона и Джералда Хенрика в суд, обвинив их в сговоре с целью подстрекательства к насилию. Но этого недостаточно. Их необходимо дискредитировать. Мы – современные люди, хозяева своей судьбы. Наступает новая эра цивилизации, формируется новая система культурных представлений. Последствия этого переходного процесса зависят от нас. Чего мы хотим? О каком мире мечтают люди, на что они надеются? Хотят ли они жить в мире униженного подчинения властям – политическим, церковным, каким угодно? Вы знаете ответ на этот вопрос. Мы можем сформировать государство, в котором люди смогут с гордостью взять на себя и демонстрировать ответственность за свои поступки, в котором каждый человек станет индивидуальностью, свободно выражающей свою волю».

«Можно ли сказать, что с вашей точки зрения имеет место конфликт рационального мышления с нерациональным? – спросил журналист. – Добра со злом?»

«Противостояние слишком велико и сложно, чтобы его можно было выразить несколькими словами, – ответил Джеффри Ханневельт. – Но с известной степенью приближения его можно назвать конфликтом научных знаний с предрассудками и суевериями».

* * *

Хью мысленно создал у себя в руках шиповатую боевую палицу и бросился вперед, чтобы смести с ног ненавистного врага. Дон отступил и мысленно создал покрывший Хью стеклянный купол.

Купол быстро сжимался, облегая контуры фигуры Хью, пока тот не потерял способность двигаться. Началась умственная борьба; Дон создавал второй, более прочный слой стекла вокруг противника, а Хью мысленно сопротивлялся этому. Стекло затрещало и разлетелось осколками; Хью выступил из заточения, широко разводя руками, как расправляющий крылья мотылек, освободившийся из заточения в куколке.

Хью придумал огнемет, но за долю секунды до того, как его настигла струя пламени, Дон придумал металлическую стену. Пламя растеклось по металлу.

Только то, что Хью поднял глаза, послужило Дону предупреждением: он тут же мысленно переместился километра на полтора дальше по долине. Огромный кусок чугуна, размером с небольшой астероид, врезался в землю там, где он только что стоял.

С правой стороны от Хью Дон мысленно создал тяжелую урановую болванку, формой напоминавшую ведро; с левой – плотную массу, похожую на пробку. Ведро и пробка стали быстро совмещаться. Хью их заметил, но так как их движение не было направлено к нему, лишь презрительно отступил на шаг.

Пробка вставилась в ведро. Дон мысленно перенесся километров на тридцать.

Мысль распространяется быстрее излучения, быстрее ударной волны. Чудовищная вспышка временно ослепила Дона; во всех остальных отношениях взрыв не нанес ему никакого вреда. Там, где стоял Хью, дымился раскаленный кратер.

XXI

На террасе прибрежного коттеджа Годфри Хеда, в пятнадцати километрах к югу от Санта-Барбары, молча сидели Джина, Айвали Трембат, Годфри Хед и его жена, а также Ховард Раковский. Наступил теплый вечер. Тихий океан, безмятежный и плоский, простирался под полумесяцем.

«Вы видели?» – внезапно встрепенулась Джина.

Годфри Хед взглянул на небо: «Видели что? Где?»

«Вспышку! Яркий огонь!»

«Не заметил», – признался Хед.

Раковский покачал головой; Айвали ничего не сказала.

«Может быть, опять взорвали атомную бомбу в Неваде».

Зазвенел телефон, Годфри Хед зашел в дом и снял трубку. Послышался его голос: «Сколько? В самом деле? Замечательно. Похоже на то, что нам так-таки удалось добиться каких-то результатов».

Он вернулся на террасу: «Звонил Клэйборн из Лос-Анджелеса. Христианские крестоносцы планировали устроить массовое сборище в Гардéне».

«И что же?»

«Явились триста двенадцать человек. Кроме того, оформлен ордер на арест Спеделиуса. Его обвиняют в расхищении финансовых средств».

«Значит, дело в шляпе, – заметил Раковский. – Забавно следить за развитием таких движений – поначалу они кажутся важными, чреватыми решающими переменами. А потóм лопаются, как мыльные пузыри – какими жалкими и бледными они представляются, когда о них вспоминают через много лет!»

Годфри спросил Джину: «Как насчет парапсихологических исследований?»

«Начнем сначала. Как можно скорее. Ведь мы только прикоснулись к разгадке. Из чего состоит мир коллективного подсознания? Это важнейший вопрос. Существовал ли он до появления человека, до появления жизни на Земле? Приспособился ли разум к какому-то предвечному океану духовного бытия – или же именно разум породил потустороннее пространство? Если на других планетах есть разумная жизнь, порождает ли она свой собственный потусторонний мир или пользуется тем же, что и мы? Каким образом физические процессы умственной деятельности связаны с нематериальными процессами загробной жизни? Каков конкретный механизм этой связи? Как устанавливается контакт?»

Раковский поднял руку: «Одного этого достаточно, чтобы занять нас на несколько месяцев»

«Конечно, я хотела бы все устроить по-другому… Не хочу возвращаться в Орандж-Сити. Может быть, мы могли бы построить исследовательский центр где-нибудь здесь, на берегу океана…» Джина поднялась на ноги: «Прошу меня извинить. Пойду прогуляюсь по пляжу».

«Вас сопровождать?» – спросил Хед.

«Нет, спасибо».

Собеседники смотрели ей вслед. «Бедняжка! – вздохнул Раковский. – Ей пришлось пережить много потерь и потрясений».

Айвали улыбнулась: «С Джиной вот-вот случится что-то чудесное».

* * *

Джина, сидевшая на почти засыпанном песком бревне, подняла глаза: перед ней стоял мужчина. Она вскочила и отступила на шаг.

«Не бойся, Джина».

Кровь стучала у нее в ушах: «Я не боюсь».

Он взял ее за руки, поцеловал ее. У него было теплое лицо, на щеках росла колючая щетина.

«Дональд! – Джина вздохнула. – Ты кажешься настоящим».

«Я и есть настоящий».

«Хотела бы я, чтобы это было так!»

Тихо шумел прибой, в небе мерцали знакомые созвездия. Голос Джины звучал глухо, словно издалека.

«Садись. Я объясню. Это не займет много времени».

Она медленно опустилась на бревно: «Как долго… как долго ты сможешь оставаться?»

«Пока не умру».

«Но… ты уже умер».

«И снова жив».

«Дон, не смейся надо мной. Скажи правду».

«Это правда. Я умер. Я стал мыслью – четкой, определенной, интенсивной. Я воплотился. Помнишь? Но тогда я еще не был достаточно плотным и определенным. Моя душа выскользнула, вернулась в загробный мир. Потóм моя интенсивность стала уменьшаться, я слабел. Пока я не вступил в бой с Хью Бронни. Сначала он был очень силен – великан!»

Джина кивнула: «В то же время мы боролись с крестоносцами – они тоже сначала были сильны. Но мы победили, сегодня вечером все решилось».

«Сегодня вечером я убил Хью Бронни».

Джина вздохнула и устало рассмеялась: «Ты убил умершего человека?»

«Он еще не полностью уничтожен. Потому что цикл жизни и смерти повторяется даже в потустороннем мире. То, что осталось от Хью, можно назвать воспоминанием о мысли. Теперь он – несчастная, бледная, едва шевелящаяся тень».

«Не понимаю, Дональд».

«Я тоже не понимаю… Но меня внезапно наполнили живительные силы – такие, каких я никогда еще не испытывал. Больше всего на свете я хотел быть с тобой. И вот – я с тобой».

«Так ты – настоящий? Весь? Не только внешне?»

«Взгляни на меня! Прикоснись ко мне!»

Она прикоснулась к нему: «Не может ли это быть… все-таки иллюзией?»

«Я – настоящий. Может быть, потому, что так проще всего. Человеческое тело должно двигаться. Самый рациональный способ передвижения – с помощью мышц. С помощью плоти. И что может быть более рациональным, чем настоящая кровь, питающая мышцы? Что может быть более рациональным, чем настоящие, дышащие воздухом легкие и настоящий, переваривающий пищу желудок? Разве может существовать более простой способ имитировать человека, чем быть человеком? В этом нет ничего мистического или оккультного… Это согласуется со здравым смыслом. Атомы углерода выстраиваются в кристаллическую решетку и образуют алмаз не потому, что алмаз красив, и не потому, что алмаз имеет какое-то мистическое значение – а потому, что атомы углерода сочетаются таким образом. Это простейший способ. То же случилось и со мной».

«Дон! Ты сможешь остаться – навсегда?»

«Пока не умру. Я воплотился».

Джина взглянула на пляж, на огни прибрежного коттеджа: «Вернемся туда? Расскажем о твоем возвращении?»

«Не сегодня.. Где твоя машина?»

«У дороги».

«Пойдем».

«Но Ховард… и Годфри… и Айвали?»

«Мы им позвоним из Орандж-Сити».

Джина тихо рассмеялась и похлопала Дона по щеке: «Не мешало бы захватить саквояж, оставшийся в коттедже»

«Лучше захвати чековую книжку, – посоветовал Дон. – Жаль, что я не воплотился с мешком, набитым двадцатидолларовыми купюрами».

«И мы стали бы фальшивомонетчиками! – отозвалась Джина. – Как теперь все это объяснить?»

«Мое возвращение? Счастливчик Дон Бервик ожил во время пожара и вышел из горящего дома, но потерял память и рассудок. Через некоторое время память и рассудок к нему вернулись».

«Придется придумать что-нибудь в этом роде, – Джина отвернулась. – Тебе можно доверять? Вдруг ты все-таки снова исчезнешь?»

«Не исчезну… Подожду тебя в машине».

Через пять минут Джина вернулась к машине с саквояжем в руке. «Дональд? – она заглянула в автомобиль. – Дон! Где ты?» Ужасная мысль пронеслась у нее в голове, она похолодела.

«Прямо за тобой. В чем дело?»

«Нет, ничего, – она залезла в машину и захлопнула дверь. – Я просто испугалась».

«Бояться нечего», – Дон завел мотор и включил фары. Машина стала медленно выезжать с боковой дороги на шоссе, повернула в сторону Лос-Анджелеса и стала ускоряться; ее габаритные огни превратились в две маленькие красные точки, мигнули и пропали в ночи.

ПАРУСНИК №25

I

Прихрамывая, Генри Белт зашел в конференц-зал, взобрался на возвышение, уселся за стол и обвел присутствующих быстрым проницательным взглядом, не сосредоточенным ни на ком в частности – с почти оскорбительным отсутствием какого-либо интереса к сидевшим перед ним восьми молодым людям. Засунув руку в карман, он вынул и положил на стол карандаш и тонкую записную книжку в красной обложке. Восемь молодых людей молча и неподвижно следили за его действиями. Юноши походили один на другого: здоровые, аккуратно одетые, умные, с одинаково бдительными, слегка напряженными лицами. Все они слышали о легендарных похождениях Генри Белта; каждый строил свои собственные предположения и делал собственные выводы, никого в них не посвящая.

Генри Белт выглядел, как человек другой разновидности. У него было широкое плоское лицо, бугрящееся хрящом и мышцами, с кожей, оттенком и шероховатостью напоминавшей корку копченого сала. Череп его покрывала жесткая седая щетина, прищуренные глаза хитро поглядывали по сторонам, а нос выпячивался бесформенным комком. Белт был человек плечистый, но с короткими тощими ногами – в компании восьми молодых людей он казался рогатой бородавчатой жабой посреди щеголеватых глянцевых лягушек.

«Прежде всего, – начал Генри Белт, расплывшись в редкозубой ухмылке, – объяснимся начистоту. Я не хочу вам нравиться. Если я вам понравлюсь, вы будете удивлены и разочарованы. Потому что это будет означать, что я не заставил вас выложиться до конца».

Откинувшись на спинку стула, Белт разглядывал молчаливых кадетов: «Вы слышали обо мне всевозможные истории. Почему меня еще не выгнали в шею? Неисправимого, опасного наглеца Генри Белта? Пьяницу Генри Белта? Последнее, впрочем – клевета; я никогда в жизни не напивался. Почему меня терпят? По одной простой причине: в силу необходимости. Никто другой не хочет взять на себя мои обязанности. Только такой человек, как Генри Белт, может такое вытерпеть: проводить год за годом в космосе и не видеть при этом никого, кроме полудюжины круглолицых желторотых юнцов. Он с ними улетает, он с ними возвращается. Не со всеми – и не все, кто вернулся, стали астронавтами. Но все они переходят на другую сторону улицы, как только замечают Генри Белта. Стоит кому-нибудь упомянуть Генри Белта в разговоре, они бледнеют или краснеют. Никто не улыбается. Кое-кто из них занимает теперь высокие посты. Они могли бы вышвырнуть меня в любой момент. Спросите их, почему они этого не делают. Они скажут: Генри Белт – кошмарный, злобный тиран. Безжалостный, как топор, капризный, как женщина. Но полет под командованием Генри Белта сдувает пену с кружки пива. Он многих сломал и нескольких убил, но выжившие с гордостью заявляют: «Я прошел подготовку под руководством Белта!»

Поговаривают также, что Генри Белту сопутствует удача. Не обращайте внимания на эту болтовню. Любой удаче приходит конец. Вы будете моим тринадцатым классом, а тринадцать – несчастливое число. Я уже летал с семьюдесятью двумя недорослями вроде вас и вернулся – двенадцать раз. Отчасти благодаря самому себе, отчасти благодаря удаче. В среднем полет продолжается два года. Как человек может выдержать двенадцать таких полетов? Это может выдержать только один человек: Генри Белт. Я провел в космосе больше времени, чем любой из ныне живущих людей, и могу поведать вам секрет: этот полет будет моим последним. Я начинаю просыпаться по ночам – мне снятся странные сны. Как только ваш класс пройдет подготовку, я уволюсь. Надеюсь, ребята, что вы не суеверны. Женщина с белыми глазами предсказала мне, что я умру в космосе. Она предсказывала и другие вещи – причем все ее предсказания сбылись. Кто знает? Если я вернусь живым из этого последнего полета, я куплю себе сельский коттедж и буду выращивать розы». Генри Белт устроился на стуле поудобнее, разглядывая слушателей с иронической безмятежностью. Ближайший к нему кадет уловил запах перегара и пригляделся повнимательнее: возможно ли, чтобы Генри Белт даже сегодня был пьян?

Белт продолжал: «Мы успеем хорошо познакомиться. И каждый из вас будет спрашивать себя: на чем основаны мои рекомендации? Объективный, справедливый ли я человек? Способен ли я забыть о личной неприязни? Разумеется, друзьями мы не станем. Что ж, моя система такова: я делаю записи в красной записной книжке. Прежде всего составлю список ваших имен. Как вас зовут, сударь?»

«Кадет Льюис Линч, сэр!»

«Вас?»

«Эдвард Калпеппер, сэр».

«Маркус Верона. сэр».

«Видаль Веске, сэр».

«Марвин Макграф, сэр».

«Барри Острендер, сэр».

«Клайд фон Глюк, сэр».

«Джозеф Саттон, сэр».

Генри Белт записал каждое из имен в красную записную книжку: «Система такова. Как только кто-нибудь из вас делает что-нибудь, что вызывает у меня раздражение, я помечаю минусом страничку с его именем. В конце полета я подсчитываю минусы, добавляя там и сям еще несколько закорючек для острастки – и руководствуюсь этими пометками. По-моему, такой метод предельно ясен и понятен. Что меня раздражает? Тот, кто слишком много болтает, получает минус. Хмурый и молчаливый кадет тоже получает минус. Ленивый халтурщик, уклоняющийся от грязной работы: минус. Слишком усердный, вечно путающийся под ногами кадет: минус. Подхалимство: минус. Дерзость: минус. Привычка напевать или насвистывать: минус. Вялый, скучный, нудный кадет: минус. Как видите, меня раздражает все на свете. Могу заранее дать совет, который позволит не получать слишком много минусов: не сплетничайте. Мне привелось бывать на кораблях, где от злословия проходу не было – если бы сплетни можно было выбрасывать за корму, этим кораблям не понадобились бы двигатели. Я обожаю подслушивать чужие разговоры. Я все слышу. И мне не нравятся сплетни – особенно когда сплетничают обо мне. Я очень чувствительный человек и, как только мне кажется, что меня обидели, сразу открываю красную записную книжку». Генри Белт снова откинулся на спинку стула: «Есть вопросы?»

Никто ничего не сказал.

Генри Белт кивнул: «Предусмотрительно с вашей стороны. Лучше не демонстрировать невежество с первого дня. Предоставлю вам кое-какие сведения. Во-первых, носите такую одежду, какая вам по душе. Я не люблю униформы. Никогда не ношу униформу. Никогда не надевал униформу. Во-вторых, если у вас есть какое-нибудь вероисповедание, держите его при себе. Я не люблю религию. Никогда не любил никакие религии. Отвечаю на вопрос, только что возникший в голове у каждого из вас: нет, я не считаю себя господом богом. Но вы можете считать меня господом богом, если это вас устраивает. А этот блокнот, – Белт приподнял красную записную книжку, – можете считать синкретическим компендиумом заповедей господних. Очень хорошо. Есть вопросы?»

«Вопрос, сэр!» – отозвался Калпеппер.

«Говорите, кадет».

«Есть какие-либо возражения против употребления спиртных напитков на борту корабля, сэр?»

«Брать с собой спиртное кадетам запрещено, разумеется. Должен заметить, однако, что на борту так или иначе должен быть запас питьевой воды, а имеющиеся в наличии органические вещества могут быть подвергнуты переработке. Бутылки, к сожалению, слишком много весят».

«Понятно, сэр».

Генри Белт поднялся на ноги: «Последнее напутствие. Кажется, я забыл упомянуть о том, что у меня на корабле поддерживается строгая дисциплина. Каждый мой приказ подлежит немедленному и неукоснительному исполнению. Если я прикажу играть в чехарду, вы должны тут же выстроиться друг за другом и начать прыгать друг через друга. Если я прикажу встать на голову, передо мной должны появиться шестнадцать вытянутых вверх ног. Возможно, вам покажется, что мои команды бессмысленны или непоследовательны. Кое-кому так казалось. После десятого полета несколько кадетов утверждали, что я предъявлял к ним непомерные требования. Не знаю, где вы могли бы их найти, чтобы выслушать их жалобы: их всех давно выписали из госпиталя. Теперь мы понимаем друг друга. Точнее, вы понимаете меня, потому что нет никакой необходимости в том, чтобы я понимал вас. Это опасная работа, само собой. Не могу гарантировать вам безопасность. Никаких гарантий. Тем более, что нам выделили старый 25-й парусник, которому давно пора на свалку. Вас тут восемь человек. В полет отправятся шестеро. Я извещу вас об окончательном составе экипажа до конца недели. Еще какие-нибудь вопросы?… Нет? Ну и хорошо. До скорого!» Слегка покачиваясь на ходу, Белт спустился с возвышения, и Калпеппер снова уловил запашок перегара. Прихрамывая на тонких кривых ногах – так, будто он испытывал боль на каждом шагу – Генри Белт вышел в коридор.

На несколько секунд в конференц-зале наступило молчание.

Затем фон Глюк тихо произнес: «Боже мой!»

«Он и вправду рехнувшийся тиран! – проворчал Веске. – Никогда не слышал ничего подобного! Мания величия, чистой воды!»

«Тише! – поднял палец Калпеппер. – Он же предупредил: не сплетничайте».

«Еще чего! – буркнул Макграф. – Мы в свободной стране. Что хочу, то и говорю – кому, к чертовой матери, какое дело?»

«Господин Белт не отрицает того, что мы находимся в свободной стране, – заметил Калпеппер. – Именно поэтому он может выставлять оценки по своему усмотрению».

Веске поднялся на ноги: «Удивительно, что его еще никто не прикончил».

«На твоем месте я поостерегся бы, – возразил Калпеппер. – Он не выглядит слабаком».

Неопределенно махнув рукой и задумчиво нахмурившись, Калпеппер встал, после чего подошел к двери и выглянул в длинный коридор, куда только что удалился Генри Белт. Там, прислонившись спиной к стене, стоял Генри Белт собственной персоной.

«Кстати, сэр, – любезно обратился к нему Калпеппер, – я забыл спросить: когда вы хотели бы снова с нами встретиться?»

Генри Белт вернулся в зал и снова взошел на возвышение: «Мы можем снова побеседовать и сейчас, меня это вполне устраивает». Усевшись за стол, он открыл красную записную книжку: «Вы, господин фон Глюк, позволили себе воскликнуть оскорбительным тоном: „Боже мой!“ Один минус. Вы, господин Веске, употребили в мой адрес выражения „рехнувшийся тиран“ и „мания величия“. Три минуса. Господин Макграф, вы высказались в том роде, что в нашей стране, по меньшей мере официально, гарантируется свобода слова. В данный момент мы не будем подробно обсуждать эту гипотезу, но я считаю, что в контексте взаимоотношений с инструктором ваши замечания граничат с нарушением субординации. Один минус. Господин Калпеппер, ваше невозмутимое самодовольство меня раздражает. Предпочел бы, чтобы вы проявляли хотя бы некоторую неуверенность в себе, даже какое-то беспокойство».

«Прошу прощения, сэр».

«Тем не менее, вы воспользовались случаем напомнить коллегам о моем предупреждении, в связи с чем на этот раз я не выставлю вам минус».

«Премного благодарен, сэр».

Откинувшись на спинку стула, Генри Белт уставился в потолок: «Слушайте внимательно – я не намерен повторять одно и то же много раз. Если хотите, можете делать заметки. Тема для обсуждения: «Солнечные паруса, теория и практика». Вы должны быть уже знакомы с этим материалом, но я напомню основные положения, чтобы не возникало недоразумений.

Прежде всего: зачем нужны солнечные паруса, если атомные реактивные корабли быстрее, надежнее, безопаснее, лучше поддаются управлению и позволяют двигаться непосредственно к пункту назначения? Существуют три ответа на этот вопрос. Во-первых, парусный корабль позволяет эффективно перемещать тяжелые грузы в космосе – медленно, но дешево. Во-вторых, дальность полета парусного корабля неограниченна, так как ускорение достигается благодаря давлению света, в связи с чем парусный космический корабль не нуждается в механических двигателях, в реактивном топливе или во внутреннем источнике энергии. Солнечный парус гораздо легче атомного двигателя, и парусный космический корабль позволяет перевозить более многочисленную команду в более просторных помещениях. В-третьих, для будущего астронавта никакая подготовка не может быть полезнее, чем обучение обращению с солнечным парусом. Разумеется, бортовой компьютер рассчитывает угол наклона паруса и прокладывает маршрут; по сути дела, без такого компьютера мы были бы обречены на неминуемую гибель. Тем не менее, управление парусом позволяет кадету практически знакомиться с фундаментальными условиями космоса: светом, гравитацией, массой и безвоздушным пространством.

Применяются парусные космические корабли двух типов: простые и гибридные. Простой парусный корабль использует исключительно энергию солнечного излучения. На борту гибридного корабля устанавливается дополнительный источник энергии. Нам предоставили корабль номер 25, относящийся к первой категории. Он состоит из корпуса, большого параболического отражателя, выполняющего функции радара, антенны системы радиосвязи, а также рефлектора, питающего генератор электроэнергии – и солнечного паруса как такового. Давление излучения, разумеется, очень невелико – на таком расстоянии от Солнца оно составляет порядка 1,7 тысячных Паскаля на квадратный метр. Поэтому солнечный парус должен быть очень большим и очень легким. Используется фторсиликоновая пленка толщиной 2,5 тысячных миллиметра, замутненная литием для придания ей непрозрачности. Насколько мне известно, толщина напыленного слоя лития составляет примерно тысячу двести молекул. Квадратный километр такого паруса весит около полутора тонн. Парус закреплен в обруче из тонкостенных труб, привязанном к корпусу корабля нитями из монокристаллического железа.

Мы стремимся обеспечивать весовой коэффициент, равный 2,3 тонны на квадратный километр, позволяющий ускоряться в диапазоне от одной тысячной до одной сотой доли g, в зависимости от расстояния до Солнца, угла наклона паруса, скорости перемещения корабля по околосолнечной орбите и отражательной способности поверхности паруса. Такое ускорение кажется, на первый взгляд, ничтожным, но расчет показывает, что со временем оно позволяет кораблю приобретать огромную скорость. Постоянное ускорение, составляющее одну сотую ускорения земного притяжения, позволяет наращивать скорость на 1280 километров в час за час и на 28 800 километров в час каждые сутки, то есть на 8 километров в секунду за сутки. Такое ускорение делает межпланетные расстояния вполне преодолимыми – при условии надлежащего управления парусом, само собой.

Я упомянул о достоинствах солнечного паруса. Ни его изготовление, ни управление им не требуют существенных затрат. Парусному космическому кораблю не нужны ни топливо, ни какой-либо механизм реактивного действия. В процессе перемещения в пространстве солнечный парус огромной площади захватывает различные ионы, реактивная струя которых может испускаться вспомогательными плазменными двигателями с питанием от параболического отражателя, что создает дополнительное ускорение.

Недостатки солнечного паруса сходны с недостатками планера или морского парусного судна и заключаются в том, что нам приходится точно и чутко маневрировать, используя стихийные воздействия.

Нет никаких особых ограничений, относящихся к размерам солнечного паруса. На 25-ом корабле используется парус площадью чуть больше 10 квадратных километров. Перед нашим полетом мы установим новый парус – старый износился или «выветрился», как у нас говорят.

На сегодня все».

Генри Белт снова спустился с возвышения и, прихрамывая, направился в коридор. На этот раз после его ухода никто не высказывал никаких замечаний.

II

Восемь кадетов ночевали в одном и том же общежитии, вместе посещали занятия и ели за одним и тем же столом в кафетерии. «Вам кажется, что вы друг друга хорошо знаете, – предупреждал их Генри Белт. – Но подождите, пока мы не окажемся в открытом космосе. Сходство и согласие там становятся незаметными, а различия и трения остаются».

В мастерских и лабораториях кадеты собирали, разбирали и заново собирали компьютеры, насосы, генераторы, гироплатформы, астронавигационные блоки и коммуникационное оборудование. «Ловкости рук недостаточно, – говорил им Генри Белт. – Привычки недостаточно. Важнее всего находчивость, изобретательность, способность успешно импровизировать. Ничего, мы вас еще проверим».

Через некоторое время каждого из кадетов привели в комнату, на полу которой валялась огромная беспорядочная куча корпусов, проводов, кусков проволоки, шестеренок и всевозможных компонентов дюжины различных механизмов. «Это двадцатишестичасовой экзамен, – объявил Генри Белт. – Каждый из вас получил одинаковый комплект компонентов и материалов. Обмениваться компонентами или информацией вы не сможете. Любого, кто будет заподозрен в обмане, исключат из училища без рекомендаций. Что от вас требуется? Прежде всего, собрать один стандартный компьютер „Аминекс“ модели 9. Во-вторых, собрать сервомотор, способный сориентировать движение объекта массой в десять килограммов в направлении Мю Геркулеса. Почему именно Мю Геркулеса? Будьте любезны объяснить».

«Потому что, сэр, наша солнечная система движется в направлении Мю Геркулеса, и такая ориентация позволяет делать поправку на параллакс. Несмотря на пренебрежимо малую величину параллактической погрешности, сэр».

«Ваше последнее замечание попахивает легкомыслием, господин Макграф, и только отвлекает внимание от понимания и строгого соблюдения инструкций. Один минус».

«Прошу прощения, сэр. Я всего лишь пытался отметить тот факт, что в коррекции столь незначительной погрешности, во многих практических отношениях, нет необходимости».

«Это наблюдение, кадет, достаточно очевидно для того, чтобы оно не нуждалось в дополнительном пояснении. Я прежде всего ценю краткость и четкость определений».

«Понятно, сэр».

«В-третьих, из полученных материалов вы должны собрать коммуникационную систему, потребляющую мощность не более 100 Ватт, но обеспечивающую возможность двусторонней связи между базой в кратере Тихо и Фобосом на любой частоте, какую вы сочтете подходящей».

Все кадеты начали с одного и того же – сортировали материалы, складывая их в отдельные кучки, а затем калибровали и проверяли измерительные приборы. Их дальнейшие достижения оказались различными. Калпеппер и фон Глюк, рассматривая экзамен как испытание на механическую изобретательность и выносливость в условиях стресса, не особенно волновались, когда обнаруживали отсутствие или неисправность тех или иных незаменимых компонентов, и производили сборку в той мере, в какой это было практически целесообразно. Макграф и Веске начали со сборки компьютера, каковой процесс привел их в ярость и полное замешательство. Линч и Саттон упорно и прилежно занимались сборкой компьютера, тогда как Верона не менее настойчиво собирал коммуникационную систему.

Только Калпепперу удалось выполнить одно из заданий: распиливая, полируя и цементируя нескольких частей двух разбитых кристаллов, он соорудил примитивный, неэффективный, но, тем не менее, работающий микроволновый квантовый генератор.

* * *

На следующий день после экзамена Макграф и Веске исчезли из общежития, по своему желанию или по получении уведомления от Генри Белта – никто никогда так и не узнал, каким именно образом.

После экзамена кадетам предоставили недельный отпуск. Кадет Линч, будучи приглашен на вечеринку, разговорился с подполковником Тренчардом. Услышав о том, что Линч проходит подготовку под руководством Генри Белта, подполковник сочувственно покачал головой: «В свое время я тоже попал в лапы Старого Пугала. Просто чудо, что нам удалось вернуться живьем. На протяжении двух третей полета Белт был пьян в стельку».

«Как ему удается избежать военно-полевого суда? – спросил Линч, невольно оглянувшись через плечо, чтобы проверить, не стоял ли у него за спиной Генри Белт с раскрытой красной записной книжкой.

«Все очень просто. Все высшие чины проходили подготовку под надзором Белта. Конечно, они его терпеть не могут, но при этом все они испытывают по этому поводу извращенную гордость. И, может быть, надеются, что в один прекрасный день какой-нибудь кадет расправится с Белтом по-свойски».

«Кто-нибудь когда-нибудь пытался это сделать?»

«О да! Однажды я врезал Генри по роже. Мне повезло: я отделался сломанной ключицей и двумя растяжениями голеностопных суставов. Причем он даже не разозлился. Старый добрый Генри, сукин сын! Если ты вернешься живым – а это вовсе не обязательно, имей в виду – у тебя будет шанс добраться до самого верха».

Линч поморщился: «Стóит ли игра свеч? Два года под одной крышей с Генри Белтом?»

«Я об этом не жалею. То есть, теперь не жалею, – сказал Тренчард. – Какой вам дали корабль?»

«Старый 25-й».

Тренчард снова покачал головой: «Антиквариат! Хлам, перевязанный веревочками».

«Меня уже об этом предупреждали, – мрачно отозвался Линч. – Если бы не мое проклятое тщеславие, я завтра же бросил бы всю эту затею. Научился бы продавать страховку или нанялся клерком…»

* * *

Вечером следующего дня Генри Белт сообщил: «Мы вылетаем во вторник. Соберите свои вещи и попрощайтесь с родными пенатами. Нас не будет несколько месяцев».

Во вторник утром кадеты заняли места в челноке. Через некоторое время появился и Генри Белт: «Последняя возможность отступления! Кто-нибудь решил, наконец, что не годится в астронавты?»

Пилот челнока был в шутливом настроении: «Эй, Генри, не пугай детей! Кроме тебя, уже никто не боится космоса».

Темное плоское лицо Генри Белта повернулось к пилоту: «Даже так? Если ты займешь место одного из кадетов, я заплачý десять тысяч долларов».

Пилот покачал головой: «Не соглашусь и за сто тысяч, Генри. В один прекрасный день твоему везению придет конец, и твой холодный молчаливый труп займет вечную орбиту».

«Ничего другого я не ожидаю. Если бы я хотел разжиреть и умереть в своей постели, я стал бы пилотом челнока».

«Когда ты приструнишь зеленого змия, Генри, может быть, тебе предложат настоящую работу».

Генри Белт по-волчьи оскалился: «Пьяный в зюзю, я лучше тебя справлюсь со всем, что ты делаешь – за исключением болтовни, конечно. Даже в том, что касается андалузского фанданго или шлюх в Калькутте».

«Нехорошо обижать стариков, Генри. Так что не беспокойся».

«Премного благодарен. Если ты готов, мы готовы».

«Держитесь крепче! Отсчет начинается…» Челнок вздрогнул, напрягся, приподнялся над землей и с грохотом устремился в небо. Через час пилот протянул руку: «Вот оно, ваше суденышко, старый 25-й. Рядом с ним 39-й, только что вернулся».

Генри Белт возмущенно уставился на иллюминатор: «Что они сделали с кораблем? Какая-то мазня? В красную, белую, желтую полоску? Это не парусник, а шахматная доска!»

«Какому-то недоумку из сухопутных крыс в главном управлении, – отозвался пилот, – пришло в голову разукрасить старые посудины по случаю визита конгрессменов. Так получилось».

Генри Белт повернулся к кадетам: «Полюбуйтесь на этот шедевр! Вот к чему приводят тщеславие и невежество. Нам придется затратить несколько дней только на то, чтобы содрать всю эту краску».

Они дрейфовали под двумя парусниками: стройным и блестящим тридцать девятым, завершившим полет, и размалеванным двадцать пятым. У выходного люка тридцать девятого ожидала прибытия челнока группа людей в скафандрах, с пристегнутыми тросами, плавающими вокруг них контейнерами.

«Самодовольные тюфяки! – прокомментировал Генри Белт. – Совершили приятную космическую прогулку вокруг Марса. Это не подготовка, а глупая шутка. Когда вы, господа, вернетесь на земную орбиту, вы будете выглядеть как отчаянные, голодные космические волки, готовые ко всему».

«Если вернетесь», – заметил пилот.

«В этом отношении невозможно что-либо предсказать, – согласился Генри Белт. – А теперь, господа, надевайте шлемы – нам пора!»

Кадеты закрепили герметичные шлемы. Голос Генри Белта передавался по радио: «Линч и Острендер останутся здесь, разгружать трюм. Верона, Калпеппер, фон Глюк, Саттон! Протяните тросы к кораблю, и переместите груз на борт корабля. Не перепутайте люки – все должно быть на своих местах».

Генри Белт занялся перемещением своего персонального груза – нескольких больших ящиков. Он выдвинул ящики из челнока в космос, пристегнул их к тросам, оттолкнул и полетел за ними к двадцать пятому кораблю. Подтянув ящики к входному люку, он исчез внутри.

Когда разгрузка закончилась, команда тридцать девятого парусника перелетела к челноку и заняла места; челнок развернулся и стал уменьшаться, ускоряясь в направлении Земли.

Разместив груз на борту, кадеты собрались в кают-компании. Генри Белт выплыл из капитанской каюты. На нем были черная безрукавка, плотно облегавшая бугристую грудь, черные шорты, из которых торчали тощие ноги, и сандалии с магнитным ворсом на подошвах.

«Господа! – тихо объявил Генри Белт. – Наконец мы одни. Как вам здесь нравится? Что скажете, господин Калпеппер?»

«Просторное судно, сэр. Прекрасный вид».

Генри Белт кивнул: «Господин Линч? Ваши впечатления?»

«Боюсь, что я еще в них не разобрался, сэр».

«Понятно. Вы, господин Саттон?»

«Космос больше, чем я себе его представлял, сэр».

«Верно. Космос невообразимо необъятен. Опытный астронавт должен быть больше космоса – или игнорировать его. И то, и другое трудно. Что ж, господа, позвольте сделать несколько замечаний, после чего я удалюсь на покой и буду наслаждаться полетом. Так как это мой последний рейс, я намерен ничего не делать. Управление кораблем – исключительно в ваших руках. Я буду лишь время от времени вылезать из каюты, чтобы благожелательно посматривать по сторонам или – увы! – делать пометки в записной книжке. Формально я продолжаю оставаться капитаном, но корабль целиком и полностью в вашем распоряжении. Если вам удастся вернуться на Землю в целости и сохранности, я внесу соответствующую запись в красную записную книжку. Если вы врежетесь в какую-нибудь планету или нырнете в Солнце, тем хуже для вас – потому что мне суждено умереть в космосе, и такая перспектива не вызывает у меня возражений. Господин фон Глюк, вы усмехнулись – или мне показалось?»

«Нет, сэр. Я всего лишь улыбнулся своим мыслям».

«Что вы находите смешного в мысли о моей безвременной кончине, хотел бы я знать?»

«Это была бы величайшая трагедия, сэр. Но я размышлял скорее о преобладающем в наше время предрассудке – точнее говоря, об убеждении в существовании субъективного космоса».

Генри Белт сделал пометку в красной записной книжке: «Не имею ни малейшего представления о чем вы говорите, прибегая к таким витиеватым и неудобопонятным словоизлияниям, господин фон Глюк. Очевидно одно: вы вообразили себя философом и полемистом-диалектиком. Не вижу в этом ничего зазорного – в той мере, в какой ваши замечания позволяют вам скрывать злорадство и нахальство, каковые я не переношу даже в гомеопатических дозах. В том, что касается преобладающих в наше время предрассудков, только недалекий человек рассматривает себя как вместилище окончательной истины. Насколько я помню, персонаж небезызвестной пьесы Уильяма Шекспира, а именно Гамлет, разъяснил нечто в этом роде своему приятелю Горацию. Мне самому привелось видеть самые странные и страшные вещи. Следует ли считать их галлюцинациями? Чем они были вызваны? Моими собственными мыслительными процессами? Или какими-то внешними космическими манипуляциями? Кем или чем, в таком случае, порождались эти манипуляции? Понятия не имею. Поэтому рекомендую осторожно, прагматически подходить к явлениям, природа которых еще неизвестна. Хотя бы потому, что воздействие необъяснимого переживания вполне может повредить слишком слабый ум. Я достаточно ясно выражаюсь?»

«Кристально ясно, сэр!»

«Хорошо. В таком случае вернемся к нашим баранам. На борту корабля каждый кадет несет вахту вместе с одним из пяти других, поочередно. Надеюсь, таким образом удастся избежать формирования особых дружеских отношений и сговоров. Меня раздражают любые договоренности за спиной у других, и они будут отмечаться надлежащим образом.

Вы уже осмотрели корабль. Многослойный корпус состоит из литиево-бериллиевого сплава, изоляционного пеноматериала, стекловолокна и внутреннего покрытия. Он очень легкий, и его жесткость обеспечивается давлением воздуха, а не прочностью, свойственной материалу как таковому. Таким образом, у нас достаточно свободного пространства для того, чтобы каждый мог вытянуть ноги и при этом не заехать пяткой в нос другому.

Капитанская каюта – слева; заходить в мою каюту не разрешается ни в каких обстоятельствах. Если вы желаете со мной поговорить, стучитесь. Если я появлюсь, мы поговорим. Если не появлюсь, уходите. Справа – шесть небольших кают; их можете распределить между собой по жребию. Каждый из вас имеет такое же право, как и я, запрещать другим любое вмешательство в личную жизнь. Храните личные вещи в своих каютах. Общеизвестно, что я не раз выбрасывал в космос предметы, оставленные без присмотра в кают-компании.

Расписание вашей службы таково: два часа занятий, четыре часа вахты, шесть часов отдыха. В том, что касается занятий, никакие определенные успехи не требуются, но я рекомендую не тратить зря выделенное на занятия время.

Наш пункт назначения – Марс. В ближайшее время мы установим новый парус, после чего орбитальная скорость станет повышаться, и вы должны будете внимательно калибровать и проверять все бортовое оборудование. Каждый из вас будет самостоятельно рассчитывать угол наклона паруса и прокладывать курс, после чего вам надлежит согласовывать любые возможные расхождения между результатами расчетов. Я не буду заниматься астронавигацией. Будет гораздо лучше, если вам самим удастся избежать катастрофы. В случае аварии, однако, способности ответственных за нее кадетов подвергнутся суровой переоценке.

Петь, свистеть и даже напевать себе под нос запрещено. Запрещено также шмыгать носом, ковыряться в носу, облизывать губы и щелкать суставами пальцев. Я не одобряю и отмечаю надлежащим образом истерики и любые проявления страха. Каждый из нас умирает только однажды; все мы были заранее осведомлены о риске, связанном с профессией астронавта. Я не терплю никаких розыгрышей и шутовских выходок. Можете драться, если хоте, но только так, чтобы никоим образом меня не беспокоить и не ломать приборы; тем не менее, не рекомендую пускать в ход кулаки – это разжигает взаимную ненависть, и мне известны случаи, когда кадеты убивали друг друга. Рекомендую прохладные, отстраненные личные взаимоотношения. Разумеется, вы можете пользоваться проектором для микрофильмов по своему усмотрению. Посылать или принимать сообщения по радио не разрешается. По сути дела я, как всегда, вывел из строя систему радиосвязи. Я это делаю для того, чтобы ни у кого не возникало никаких сомнений: что бы ни случилось, мы вынуждены полагаться только на свои ресурсы. Есть какие-нибудь вопросы?… Очень хорошо. Если вы будете вести себя предусмотрительно и неукоснительно выполнять свои обязанности, в свое время мы вернемся в целости и сохранности, никто из нас не погибнет, и мне не придется слишком часто делать отметки в записной книжке. Должен заметить, однако, что на протяжении моих двенадцати предыдущих полетов столь удовлетворительные результаты не наблюдались».

«Может быть, в этот раз нам повезет, сэр», – любезно предположил Калпеппер.

«Посмотрим. А теперь выберите себе каюты, разместите багаж и наведите порядок на всем корабле. Завтра челнок привезет новый парус, и вы приступите к работе».

III

Из челнока выгрузили огромную связку труб трехдюймового диаметра из тонкого, как бумага, лития, усиленного бериллием, с придающими дополнительную жесткость волокнами монокристаллического железа – в общей сложности длина этих труб составляла почти тринадцать километров. Кадеты соединяли торцы труб, цементируя стыки. Когда длина трубы достигала 400 метров, ей придавали дугообразную форму тросом, натянутым между противоположными концами, а затем к этой секции прибавляли следующую. Мало-помалу конец загнутой трубы описывал окружность и приближался обратно к корпусу корабля. Когда была установлена последняя труба, ее конец притянули к кораблю и закрепили – образовалась гигантская петля четырехкилометрового диаметра.

Время от времени Генри Белт, в скафандре, наблюдал за работой, иногда позволяя себе краткие язвительные замечания, на которые кадеты практически не реагировали. Их настроение изменилось, их охватило радостное возбуждение: невесомые, они парили над яркой, пестрящей вихрями облаков сферой, под ними тяжеловесно вращались континенты и океаны. Им все казалось возможным – даже тренировочный полет под наблюдением Генри Белта! Когда Белт снова появился, чтобы проинспектировать трубчатый парусный обод, они ухмылялись, самодовольно и насмешливо поглядывая друг на друга. Белт внезапно показался им довольно-таки жалким существом, недотепой, пьяницей, способным только на бахвальство и пустые угрозы. Как им повезло, что они оказались не такими наивными, как прежние кадеты Генри Белта!

Раньше кадеты принимали Генри Белта всерьез – он их запугивал, он превращал их в бесхребетных невротиков. Но только не эту команду – нет уж, ни в коем случае! Они видели Генри Белта насквозь! Достаточно было всего лишь все делать. как положено, и не терять присутствие духа. Тренировочный полет закончится через несколько месяцев, и начнется настоящая жизнь! Нужно было только вытерпеть эту пытку, по возможности игнорируя Белта.

К тому времени кадеты успели оценить друг друга и налепить друг на друга ярлыки внутренних представлений. Калпеппер: любезный, покладистый приспособленец. Линч: раздражительный, вспыльчивый спорщик. Фон Глюк: умелый, но уязвимый, артистическая натура. Острендер: чопорный, мелочно требовательный брюзга. Саттон: капризный, подозрительный завистник. Верона: прилежный работяга, неотесанный, но настойчивый и надежный.

* * *

Корабль дрейфовал на орбите, окруженный тончайшим мерцающим обручем. Вскоре челнок привез новый парус – гигантский рулон темного блестящего материала. Разворачиваясь, рулон постепенно превращался в полотнище из жесткой мерцающей пленки, тонкой, как сусальное золото. Полотнище ширилось и в конечном счете превратилось в отливающий радужными отсветами диск, уже покрывшийся рябью и надувшийся под давлением солнечного света. Кадеты закрепили края пленки на обруче и туго натянули ее, как кожу на барабане. Теперь парус повернули ребром к Солнцу – иначе он быстро оторвался бы и улетел под давлением порядка одного килограмма на квадратный километр.

Обруч паруса соединили плетеными железными нитями с тыльным кольцом параболического отражателя; на фоне паруса отражатель казался карликовым – так же, как корпус корабля казался карликовым по сравнению с отражателем. Парусник был готов к полету.

Челнок доставил последнюю партию груза: воду, провизию, запасные компоненты, новый журнал на микрофильме для проектора, почту. Генри Белт приказал: «Поднять парус!»

«Поднять парус» на спирально расширяющейся орбите означало поворачивать парус перпендикулярно солнечным лучам, когда корабль летел от Солнца, и параллельно тем же лучам, когда корабль приближался к Солнцу. Таким образом парусник №25 наращивал орбитальную скорость, что в конечном счете позволяло ему вырваться из пут земного притяжения и начать полет к Марсу.

На этапе первоначального ускорения кадеты проверили все установленное на борту оборудование. Некоторые приборы вызывали у них гримасы отвращения и отчаяния: они устарели так же, как и сам корабль. Генри Белт, казалось, наслаждался их раздражением: «Это тренировочный полет, а не развлекательный круиз. Если вы хотели, чтобы вас холили и лелеяли, вам следовало найти работу на Земле. Предупреждаю вас, господа: я не испытываю ни малейшей симпатии к любителям находить недостатки. Если вам понадобится образец для подражания, достаточно взглянуть на меня. Я безмятежно отношусь к любым превратностям судьбы. Вы никогда не заметите, чтобы я ругался или разводил руками, поражаясь постигшей меня неудаче».

Угрюмый и задумчивый Саттон – как правило, самый застенчивый и лаконичный из кадетов, не удержался от саркастического замечания: «Если мы станем рассматривать вас, как образец для подражания, сэр, на борту невозможно будет пройти между ящиками с виски».

Тут же на свет появилась красная записная книжка: «Непозволительная дерзость, господин Саттон! Как вы посмели поддаться мимолетному приступу ехидства? Научитесь держать острый язык за зубами – иначе вы станете очень непопулярны на борту этого корабля».

Саттон порозовел, глаза его заблестели. Он открыл было рот, но сразу плотно закрыл его. Генри Белт, терпеливо и вежливо ожидавший его реакции, отвернулся: «Вы могли бы заметить, господа, что я строго придерживаюсь моих собственных правил. С точностью откалиброванного хронометра. Во всем космическом флоте нет более добродушного и благожелательного инструктора, чем Генри Белт. Более справедливый человек еще не родился на свет. Господин Калпеппер, вы хотели что-то сказать?»

«Ничего существенного, сэр. Просто я хотел выразить благодарность судьбе за то, что мне не пришлось отправиться в полет под руководством не такого строгого к самому себе, добродушного и справедливого человека, как вы».

Генри Белт задумался: «Не могу ничего возразить на ваше замечание. Конечно, в нем чувствуется примесь ехидства и намек на оскорбление – но за неимением доказательств противного придется допустить, что вы искренне выразили свое мнение».

«Благодарю вас, сэр».

«Тем не менее, должен предупредить вас, господин Калпеппер: некоторое легкомыслие, свойственное вашему поведению, начинает меня огорчать. Рекомендую вам придавать откровенности более вдумчивый характер, что позволит свести к минимуму риск возникновения недоразумений. Не такой благожелательный человек, как я, мог бы истолковать ваше замечание, как попытку издевательства, и выставить вам очередной минус».

«Понимаю сэр. Постараюсь развивать в себе упомянутые вами качества».

Генри Белту оставалось только промолчать. Он подошел к иллюминатору, гневно воззрился на парус и резко развернулся: «Кто на вахте?»

«Саттон и Острендер, сэр!»

«Господа, разве вы не видите, чтó происходит с парусом? Он наклонился тыльной стороной к Солнцу. Через десять минут корабль запутается в сотнях километров растяжек».

Саттон и Острендер поспешили откорректировать наклон паруса. Генри Белт разочарованно покачал головой: «Именно это называется „халатностью“ и „невниманием“. Вахтенные допустили серьезную ошибку. Настоящий астронавт не позволяет себе такие оплошности. Парус должен постоянно находиться в положении, не допускающем ослабления растяжек».

«Похоже на то, что датчик неисправен, сэр, – пробурчал Саттон. – Он должен был подать сигнал, как только парус покосился».

«Боюсь, что должен выставить вам дополнительный минус за попытку оправдаться, господин Саттон. Ваша обязанность – следить за тем, чтобы все устройства сигнализации функционировали надлежащим образом в любых обстоятельствах. Никогда нельзя полагаться на механизмы; бдительность незаменима».

Острендер, сидевший за пультом управления, поднял голову: «Кто-то выключил датчик, сэр. Я сообщаю об этом не для того, чтобы оправдываться, но исключительно в качестве объяснения причины отсутствия сигнала».

«Граница между оправданиями и объяснениями иногда трудноразличима, господин Острендер. Будьте добры, учитывайте мои замечания, касающиеся необходимости бдительности».

«Да, сэр. Но кто выключил датчик?»

«В принципе, вы и господин Саттон должны были следить за тем, чтобы ничего подобного не происходило. Вы наблюдали за состоянием датчика?»

«Нет, сэр».

«В таком случае вас обоих можно было бы еще раз обвинить в халатности и невнимании».

Острендер с подозрением покосился на Белта: «Насколько я помню, сэр, в последнее время к пульту управления приближались только вы. Но вы, конечно же, не стали бы выключать датчик?»

Генри Белт скорбно покачал головой: «В космосе никогда нельзя ожидать, что поведение окружающих будет разумным или логичным. Всего лишь пару минут тому назад господин Саттон обвинил меня в неподобающем пристрастии к виски. Допустим, что он прав. Допустим – исключительно гипотетически, чтобы подчеркнуть иронический характер ситуации – что я действительно приложился к бутылке виски и, фактически, был пьян?»

«Согласен, сэр – все может быть».

Генри Белт снова покачал головой: «Замечания такого рода, господин Острендер, мне обычно приходится выслушивать от господина Калпеппера. Вам следовало сказать: „В дальнейшем постараюсь быть готовым к любым непредсказуемым случайностям“. Господин Саттон, я ослышался? Или вы действительно что-то прошипели сквозь зубы?»

«Я просто вздохнул, сэр».

«Будьте добры, вздыхайте не так шумно. Более подозрительный капитан проставил бы вам минус за раздраженное и недоброжелательное отношение к ценным указаниям».

«Прошу прощения, сэр, я постараюсь дышать бесшумно».

«Очень хорошо, господин Саттон, – Генри Белт отвернулся и стал передвигаться взад и вперед по кают-компании, рассматривая поверхности корпусов и панелей. Замечая отпечатки пальцев на полированном металле, Белт хмурился. Острендер что-то прошептал на ухо Саттону; оба они напряженно наблюдали за инструктором, не сводя с него глаз. В конце концов Генри Белт резко повернулся и направился к ним: «Вы внимательно следите за моими перемещениями, господа».

«Мы сохраняли бдительность, сэр – на случай возникновения дальнейших непредсказуемых случайностей, сэр!»

«Очень хорошо, господин Острендер. Так держать! В космосе нет ничего невозможного. Могу лично за это поручиться».

IV

Генри Белт заставил кадетов отскребать краску с поверхности параболического отражателя. Когда это было сделано, солнечный свет, падающий на отражатель, стал фокусироваться на обширной панели фотоэлектрических ячеек. Выработанная таким образом электроэнергия позволяла функционировать плазменным реактивным двигателям, испускавшим ионы, накопившиеся на огромной поверхности солнечного паруса, что придавало кораблю дополнительное ускорение, помогавшее ему покинуть земную орбиту. Наконец в один прекрасный день, точно в тот момент, когда закончился рассчитанный бортовым компьютером срок, корабль попрощался с Землей и полетел по касательной в межпланетные просторы под углом, позволявшим ему быть «захваченным» гравитационным колодцем Марса. Корабль быстро разгонялся с постоянным ускорением порядка сотой доли ускорения земного притяжения. Земля уменьшалась за кормой; корабль остался один в космосе.

Радостное возбуждение кадетов остыло и сменилось почти похоронной торжественностью. Превращение Земли в далекое, ничтожное светлое пятнышко – потрясающий символ, вызывающий у человека ощущение, подобное чувству невозвратимой потери, подобное самой смерти. Самые впечатлительные кадеты – Саттон, фон Глюк, Острендер – не могли взглянуть в иллюминатор на корме без того, чтобы у них на глаза не наворачивались слезы. Даже у обходительного Калпеппера вызывала молчаливое почтение открывшаяся величественная картина: нестерпимо жгучий диск Солнца и жемчужина Земли, плывущая на бархатно-черном фоне среди тысяч мерцающих алмазных искорок звезд. Корабль плыл все дальше от Земли, все дальше от Солнца в бескрайние просторы, масштабы которых превосходили человеческое разумение. Впервые кадеты начали догадываться о том, что Генри Белт не преувеличивал, когда говорил о странных видениях. Их окружала смерть – покой и одиночество – пылающая звездами красота смерти, сулившая не забвение, а вечность… Потоки, россыпи звезд… знакомые созвездия, светила с гордыми названиями, звучащими в уме, как имена героев: Ахернар, Фомальгаут, Сад-аль-Сууд, Канопус…

Саттон не мог заставить себя взглянуть на небо. «Не то чтобы я боялся, – говорил он фон Глюку, – хотя, конечно, это своего рода страх. Бесконечность зовет меня, притягивает… Надо полагать, через некоторое время я с ней свыкнусь».

«Не уверен, что с ней можно свыкнуться, – отозвался фон Глюк. – Не удивлюсь, если космос может стать чем-то вроде психического наркотика, вызывающего неутолимую жажду – такую, что, вернувшись на Землю, мы будем чувствовать духоту и стеснение».

* * *

На борту устоялся повседневный распорядок жизни. Генри Белт казался уже не человеком, а стихийным капризом природы – таким, как шторм на море или гроза. Подобно любому стихийному бедствию, Белт никому не отдавал предпочтения и не прощал ни малейшего нарушения правил. За исключением персональных кают, ни одна деталь на борту корабля не ускользала от его внимания. От него вечно несло перегаром, и кадеты тайком обменивались догадками по поводу того, сколько бутылок виски Белт взял с собой. Независимо от степени его опьянения, однако, даже если его движения становились неуверенными, глаза Белта сохраняли проницательность и сосредоточенность, а слова, которые он произносил парадоксально мелодичным и звонким голосом, оставались безупречно разборчивыми.

Однажды Генри Белт – насосавшись, судя по всему, больше обычного – приказал всей команде надеть скафандры и проверить парус на наличие метеоритных пробоин. Приказ этот показался кадетам настолько странным, что они изумленно уставились на капитана.

«Господа, вас что-то задерживает? Вы не желаете прилагать усилия, привыкли роскошествовать и бездельничать? По-вашему, здесь у нас курорт на французской Ривьере? Полезайте в скафандры, живо! Минус тому, кто оденет его последний!»

Последним оказался Калпеппер. «Как это понимать? Соревноваться – ниже вашего достоинства? – пристал к нему Генри Белт. – Вы заработали минус».

Калпеппер задумался: «Сказать по правде, сэр, может быть, так оно и есть. Кто-то же должен был заработать минус? Почему бы не я?»

«Я презираю ваше отношение к делу, господин Калпеппер! И рассматриваю его, как намеренное сопротивление приказу».

«Прошу прощения, сэр. У меня не было такого намерения».

«Значит, вы считаете, что я ошибаюсь?» – Генри Белт пристально изучал физиономию Калпеппера.

«Да, сэр! – с подкупающей простотой ответил Калпеппер. – Вы ошибаетесь. Мой подход к делу вовсе не свидетельствует о нежелании выполнять приказы. Его, скорее, можно было бы назвать фаталистическим. Я смотрю на вещи с такой точки зрения. Если в конечном счете у меня накопится столько минусов, что вы откажетесь рекомендовать мое зачисление в офицерский состав, значит, я с самого начала не годился в астронавты».

Некоторое время Генри Белт не знал, чтó на это сказать, но затем по-волчьи оскалился: «Посмотрим, посмотрим, господин Калпеппер! Уверяю вас, в данный момент я вовсе не уверен в вашей способности работать в космосе. А теперь – все за борт! Проверьте обруч, парус, отражатель, растяжки и датчики! Даю вам два часа. По возвращении представьте подробный отчет о результатах инспекции. Насколько я помню, сейчас обязанности старшего вахтенного выполняет господин Линч. Господин Линч, вы представите отчет».

«Так точно, сэр!»

«Еще одно обстоятельство. Вы заметите, что парус слегка выгнулся, подвергаясь постоянному давлению излучения. В результате он фокусирует отраженный свет – надо полагать, где-то далеко за кормой. Не следует допускать, однако, что вы в полной безопасности. Я видел, как человек сгорел заживо, случайно оказавшись в фокусе вогнутого паруса. Не забывайте об этом».

Два часа кадеты маневрировали в космосе, пользуясь реактивными микродвигателями, соединенными с газовыми баллонами. Всем понравилось это занятие – всем, кроме Саттона, потрясенного почти до бесчувствия необъятностью пространства. Пожалуй, меньше всего был подвержен таким эмоциям практичный Верона, инспектировавший парус настолько тщательно, что даже Генри Белт не смог сделать ему никаких замечаний.

На следующий день вышел из строя компьютер. Старшим вахтенным в это время был Острендер; он постучался в дверь капитанской каюты, чтобы отчитаться о неисправности.

Генри Белт появился в дверном проеме. Судя по всему, он только что проснулся: «В чем проблема, господин Острендер?»

«Неполадка, сэр. Компьютер не работает».

Генри Белт провел ладонью по седеющей щетине шевелюры: «В этом нет ничего необычного. Мы подготовились к такой возможности, обучая кадетов всем известным методам проектирования и починки компьютера. Вам удалось установить причину неисправности?»

«Износился подшипник, поддерживающий диски для записи данных, сэр. Люфт оси вращения дисков составляет несколько миллиметров, что препятствует поступлению данных в процессор».

«Любопытная проблема. Почему вы мне о ней рассказываете?»

«Я думал, что вас следовало уведомить, сэр. Насколько мне известно, на борту нет запасных компонентов для этого подшипника».

Генри Белт печально покачал головой: «Господин Острендер! Помните, чтó я сказал перед началом полета? Что вы шестеро несете всю ответственность за навигацию?»

«Помню, сэр. Но…»

«Мои слова применимы в возникшей ситуации. Вам придется либо отремонтировать компьютер, либо делать расчеты от руки».

«Очень хорошо, сэр. Сделаю все, что смогу».

V

Линч, Верона, Острендер и Саттон разобрали механизм и удалили износившийся подшипник. «Проклятая рухлядь! – заметил Линч. – Почему нам не дали исправное оборудование? Или, если им так не терпится нас прикончить, почему бы не расстрелять нас на месте – и дело с концом?»

«Мы еще живы, – возразил Верона. – Ты искал запасной подшипник?»

«Конечно. У нас нет ничего похожего».

Верона с сомнением разглядывал подшипник: «Пожалуй, можно изготовить баббитовую втулку и подогнать ее на фрезерном станке. Да, так и придется сделать – если среди вас не найдется математического гения, производящего расчеты со скоростью компьютера».

Саттон взглянул на иллюминатор и сразу отвел глаза: «Не развернуть ли нам парус ребром?»

«Зачем?» – спросил Острендер.

«Мы не хотим слишком разгоняться. Корабль уже летит со скоростью 50 километров в секунду».

«Марс далеко».

«Но если мы будем слишком долго ускоряться, мы промахнемся и пролетим мимо. Тогда чтó с нами будет?»

«Саттон, ты – пессимист. Стыдно молодому человеку постоянно думать о смерти»! – послышался голос фон Глюка, сидевшего за пультом управления у противоположной стены.

«Лучше быть живым пессимистом, чем дохлым клоуном».

Кадеты надлежащим образом отлили, обработали и подогнали новую втулку, после чего стали напряженно ждать поступления данных в процессор.

«Так дело не пойдет, – заметил Верона, – ось все еще вибрирует. В какой степени это влияет на обработку данных, трудно сказать. Можно установить регулировочные прокладки под кронштейном…»

Подкладывая кусочки папиросной бумаги под опору кронштейна, им удалось почти устранить вибрацию оси. «Данные загружаются! – заключил Саттон. – Посмотрим, как он справится с расчетами».

Они ввели в систему координаты; повернулась стрелка индикатора. «Наклон паруса нужно увеличить на четыре градуса, – сказал фон Глюк. – Мы слишком быстро смещаемся влево относительно расчетного радиуса орбиты Марса. Прогнозируемый курс… – он быстро пробежался пальцами по клавишам, и на экране появилась яркая петлеобразная линия, огибавшая точку центра притяжения Марса. – Получается эллиптическая кривая – мы облетим Марс на расстоянии примерно тридцати тысяч километров. Если ускорение не изменится, Марс отбросит нас обратно к Земле».

«Превосходно! Просто замечательно! Вперед, парусник №25! – обрадовался Линч. – Я слышал, что вернувшиеся кадеты падают плашмя на землю и целуют ее. Если я вернусь, буду прятаться до конца своих дней в какой-нибудь пещере».

Саттон продолжал наблюдать за вращением дисков. Они все еще заметно дрожали. «Черт бы их побрал! – буркнул Саттон. – Подшипник на другом конце оси тоже износился».

Линч стал грязно ругаться; у Вероны опустились плечи: «Придется засучить рукава и починить его».

Кадеты отлили, обработали, отполировали и установили второй подшипник. Диски продолжали подрагивать и поскрипывать. Тем временем Марс – пятнышко охряного оттенка – мало-помалу приближался к кораблю сбоку. Не полагаясь больше на компьютер, кадеты произвели расчеты и проложили курс вручную. Полученные результаты ненамного, но существенно отличались от показаний компьютера. Кадеты угрюмо посматривали друг на друга.

«Ну, чтó будем делать? – спросил Острендер. – Где-то закралась ошибка. Чем она объясняется? Погрешностью приборов? Мы неправильно рассчитали курс? Или все-таки нас обманывает компьютер?»

Калпеппер тихо произнес: «Так или иначе, мы не врежемся в Марс».

Верона снова осмотрел компьютер: «Не могу понять, почему подшипники не работают… Может быть, сместились их крепления?» Он снял боковую панель корпуса, внимательно рассмотрел кронштейны подшипников и направился к ящику с инструментами.

«Что ты собрался делать?» – поинтересовался Саттон.

«Попробую ослабить крепления со всех сторон. По-моему, проблема именно в них».

«Оставь их в покое! Ты окончательно сломаешь механизм, и у нас больше не будет компьютера».

Верона переводил взгляд с одного лица на другое: «Так что же? Кто вынесет приговор?»

«Может быть, лучше спросить у старого хрыча», – нервно пробормотал Острендер.

«Да-да, конечно! Ты прекрасно знаешь, что он скажет».

«Будем выкладывать карты. Тот, кто откроет туз пик, пойдет к нему спрашивать».

Туз пик достался Калпепперу. Он постучал в дверь капитанской каюты. Генри Белт не ответил. Калпеппер собрался было постучать снова, но передумал и вернулся в кают-компанию.

«Подождем, пока он не покажется сам. Лучше врезаться в Марс, чем будить капитана с его красной книжечкой».

Корабль пересек орбиту Марса, опередив красную планету в ее движении вокруг Солнца. Марс угрожающе приблизился – массивное сферическое небесное тело, одновременно величественное и в то же время какое-то неуклюжее. Все подробности его поверхности были хорошо различимы, но перспектива отсутствовала – невозможно было точно оценить расстояние до планеты и ее размеры на глаз. Вместо того, чтобы описать крутую эллиптическую дугу вокруг Марса и направиться обратно к Земле, корабль повернул по пологой гиперболе и полетел в сторону, все дальше и от Земли, и от Марса, со скоростью, теперь достигавшей почти восьмидесяти километров в секунду. Марс уменьшался сбоку за кормой. Впереди распахнулось неведомое пустое пространство. Солнце заметно сжалось, а искорку Земли нельзя было отличить от звезд. Марс быстро и вежливо удалился; корабль летел к поясу астероидов, одинокий и заброшенный.

* * *

Генри Белт не появлялся два дня. Наконец Калпеппер решился снова постучать к нему – один раз, второй, даже третий раз. Выглянуло странное лицо: осунувшееся, с кожей, напоминавшей отжатый яблочный соус. Его покрасневшие глаза выпучились, волосы потускнели и растрепались – казалось, больше, чем это было возможно при такой короткой стрижке.

Но Белт говорил тихо и отчетливо: «Господин Калпеппер, вы беспокоите меня безжалостным стуком. Это возмутительно».

«Прошу прощения, сэр. Мы волновались – боялись, что вы заболели».

Генри Белт не ответил. Он смотрел мимо Калпеппера на собравшихся у того за спиной кадетов: «Господа, у вас исключительно безутешный вид. Неужели мое воображаемое нездоровье вызывает у вас такое огорчение?»

Саттон выпалил: «Компьютер не работает».

«Так что же? Почините его».

«Для этого пришлось бы регулировать положение креплений подшипников с внутренней стороны корпуса. Если мы это сделаем неправильно…»

«Господин Саттон, будьте любезны, не досаждайте мне мельчайшими подробностями функционирования бортового оборудования!»

«Но возникла серьезная проблема, сэр. Нам нужен ваш совет. Мы не развернулись вокруг Марса…»

«Что ж, надо полагать, всегда можно развернуться вокруг Юпитера. Неужели я обязан объяснять вам основы астронавигации?»

«Но компьютер не работает, сэр – и его уже не починить».

«Тогда для того, чтобы вернуться на Землю, вам придется делать расчеты карандашом на бумаге. Почему я должен напоминать такие очевидные вещи?»

«Юпитер очень далеко! – визгливо возразил Саттон. – Почему нельзя просто повернуть и полететь домой?» Последние слова он произнес почти шепотом.

«Я вас разбаловал, – вздохнул Белт. – Стоите без дела и болтаете всякую чепуху, пока оборудование разваливается, а корабль летит к черту на кулички! Полезайте в скафандры и снова проверьте парус. Живо! Чего вы ждете? Кто вы такие? Кадеты или зомби? Вы, господин Калпеппер! Что вас задерживает?»

«Мне пришло в голову, сэр, что корабль приближается к поясу астероидов. Будучи старшим вахтенным, я считаю, что должен повернуть парус и взять курс, позволяющий не натолкнуться на это минное поле».

«Вы можете это сделать, после чего присоединитесь к остальным и завершите инспекцию паруса и корпуса корабля».

«Так точно, сэр!»

Кадеты надели скафандры – Саттон сделал это исключительно неохотно. Снова они должны были нырнуть в темную безмерную пустоту, в кошмар невыразимого одиночества.

Когда кадеты вернулись, Генри Белт уже скрылся в своей каюте.

«Как отметил господин Белт, у нас нет выбора, – сказал Острендер. – Мы пропустили Марс, так что остается надеяться только на Юпитер. К счастью, в данный момент Юпитер находится в удобной для нас позиции – в противном случае пришлось бы повернуть к Сатурну или к Урану…»

«Сатурн и Уран – с другой стороны Солнца, – возразил Линч. – Юпитер – наш последний шанс».

«Тогда займемся этим немедленно. Я попробовал бы, в последний раз, отрегулировать чертовы подшипники…»

Но теперь, судя по всему, диски больше не вибрировали. Данные считывались бесперебойно, горел зеленый индикатор обработки данных.

«Прекрасно! – закричал Линч. – Пусть жрет свои данные! Поехали! Летим к Юпитеру! В конце концов, может быть, у нас все получится».

«Подожди до конца концов», – проворчал Саттон. С тех пор, как закончилась очередная инспекция паруса, он стоял в стороне, поджав губы, с остановившимся взглядом: «Еще может произойти все, что угодно. Может быть, нам не суждено вернуться».

Пятеро других притворились, что не слышали его мрачное предсказание. Компьютер рассчитывал углы и выдавал курсовые данные. Им предстояло преодолеть расстояние в полтора миллиарда километров. Чем дальше они улетали от Солнца, тем меньше было ускорение. Полет до Юпитера должен был занять не меньше месяца.

VI

Распустив огромный парус, корабль скользил в пустоте все дальше и дальше от тускнеющего Солнца. Каждый из кадетов потихоньку произвел самостоятельный расчет; все они получили один и тот же результат. Если бы разворот вокруг Юпитера не удалось осуществить с безукоризненной точностью, если Юпитер не швырнул бы их корабль обратно к Земле, дальше их положение стало бы безнадежным. Сатурн, Уран, Нептун и Плутон были далеко, с противоположной стороны Солнца. Слабеющее притяжение Солнца не могло остановить корабль, разогнавшийся до ста пятидесяти километров в секунду, но его ускорение было все еще недостаточным для того, чтобы парус, даже с помощью вспомогательного ионного двигателя, мог вывести его на стабильную орбиту. По своей природе солнечный парус не мог служить тормозом, он всегда отталкивал корабль от Солнца.

На борту жили и мыслили семь человек; психические напряжения между ними бурлили и перемешивались, как дрожжи в плотно закрытой банке с фруктами. Сходство основных человеческих свойств, объединявшее этих семерых людей, полностью потеряло значение – заметными оставались только различия. Каждый кадет выглядел в глазах других как ходячий символ его особенностей, а Генри Белт превратился в некое непостижимое существо, появлявшееся из капитанской каюты в непредсказуемые моменты времени, чтобы молча поглядывать по сторонам и всюду совать свой нос с ничего не значащей полуулыбкой древнегреческого идола.

Юпитер вырастал и ширился. Оказавшись наконец в пределах ощутимого притяжения гигантской планеты, корабль постепенно смещался ей навстречу. Кадеты все внимательнее следили за результатами компьютерных расчетов, проверяя и перепроверяя введенные данные и команды. Прилежнее всех этим занимался Верона, тогда как Саттон нервничал и раздражался, что препятствовало результативности его действий. Линч ворчал, ругался и потел. Острендер жаловался тонким голоском. Фон Глюк работал с фаталистическим упорством пессимиста. Калпеппер казался беззаботным, почти жизнерадостным, что вызывало замешательство у Острендера, приводило в ярость Линча и возбуждало злобную ненависть в Саттоне. С другой стороны, Вероне и фон Глюку, по всей видимости, спокойное смирение Калпеппера придавало дополнительные уверенность и энергию. Генри Белт ничего не говорил. Иногда он выплывал из своей берлоги, чтобы произвести осмотр кают-компании и кадетов с отстраненным любопытством посетителя, навестившего сумасшедший дом.

Открытие сделал Линч. Он отреагировал на находку рычанием, полным отчаяния, на что Саттон отозвался сходным рычанием, но более вопросительного характера.

«Боже мой! Боже мой!» – бормотал Линч.

Верона приблизился к нему: «В чем дело?»

«Смотри! Вот приводная шестерня. Когда мы заново установили диски, весь механизм сместился по фазе на одно деление. Эта белая точка должна быть совмещена и синхронизирована со второй точкой. Но теперь они расходятся. При этом результаты компьютерных расчетов выглядят достоверными и последовательными, потому что все результаты рассчитываются с одинаковой погрешностью».

Верона немедленно приступил к действию. Он удалил корпус и несколько компонентов, осторожно поднял шестерню и установил ее в правильном положении, устранявшем расхождение. Пока он работал, другие кадеты сгрудились у него за спиной, наблюдая за происходящим – все, кроме старшего вахтенного, Калпеппера.

Появился Генри Белт. Через некоторое время он заметил: «Господа! Вы, несомненно – прилежные навигаторы. Можно сказать, педанты, стремящиеся к совершенству».

«Делаем все, что можем, – процедил сквозь зубы Линч. – То, что нас отправили в космос на такой развалюхе – просто позор!»

Раскрылась красная записная книжка: «Господин Линч, выставляю вам минус за неподобающее выражение эмоций. Разумеется, вы можете испытывать любые чувства, но выражение этих чувств во всеуслышание способствует созданию нездоровой атмосферы истерического пессимизма и отчаяния».

Шея Линча покраснела. Он промолчал и наклонился над компьютером. Но Саттон внезапно воскликнул: «Чего еще вы от нас хотите? Вы думаете, что мы – рыбы или насекомые? Мы отправились в этот полет, чтобы учиться, а не подвергаться пыткам или вечно падать в пропасть!» Он мрачно рассмеялся. Генри Белт терпеливо слушал. «Только подумайте! – кричал Саттон. – Нас семеро. И все мы навсегда останемся в этой консервной банке!»

«Все мы рано или поздно умираем, господин Саттон. Я ожидаю, что умру в космосе».

«Я не боюсь смерти», – притихшим голосом ответил Саттон, взглянув на иллюминатор.

«К сожалению, придется выставить вам два минуса за несдержанный взрыв темперамента, господин Саттон. Настоящий астронавт сохраняет достоинство любой ценой и дорожит им больше, чем жизнью».

Линч, занимавшийся компьютером, поднял глаза: «Думаю, что теперь мы можем получить правильные показания. И знаете ли, о чем нам поведал компьютер?»

Генри Белт направил на него вежливый вопрошающий взгляд.

«Мы промахнемся! – сказал Линч. – Пролетим мимо Юпитера так же, как пролетели мимо Марса. Юпитер разгонит нас и выбросит в направлении созвездия Близнецов».

Тишина обволокла кают-компанию, как плотное войлочное покрывало. Саттон что-то бесшумно шептал. Генри Белт повернулся к Калпепперу, стоявшему у иллюминатора и снимавшему Юпитер своим собственным фотоаппаратом.

«Господин Калпеппер?»

«Да, сэр?»

«Похоже на то, что вас не беспокоит перспектива, о которой упомянул господин Саттон».

«Надеюсь, что это не фатальная перспектива, сэр».

«Что вы имеете в виду?»

«Насколько я понимаю, мы можем позвать на помощь по радио, сэр».

«Вы забыли, что я вывел их строя систему связи».

«В гондоле ионного двигателя я заметил контейнер, помеченный ярлыком „Компоненты системы радиосвязи“, сэр».

«Должен вас разочаровать, господин Калпеппер. Этот контейнер неправильно обозначен».

Острендер встрепенулся и поспешно покинул кают-компанию. Послышался шум перемещающихся ящиков. На пару секунд наступило молчание. Острендер вернулся и обжег Белта ненавидящим взглядом: «Виски! Ничего, кроме бутылок виски».

Генри Белт кивнул: «Я же вам сказал!»

«Значит, у нас нет радио», – выдавил Линч.

«У нас никогда не было радио, господин Линч. Вас предупредили. Чтобы вернуться на Землю, вам придется полагаться исключительно на свои способности и ресурсы. Вы потерпели неудачу – и это обрекло на смерть меня так же, как и вас. Кстати, я выставляю каждому из вас по десять минусов за недостаточно тщательную проверку груза».

«Минусы!» – пожав плечами, бесцветным тоном отозвался Острендер.

«А теперь, господин Калпеппер, – продолжал Белт, – что вы предлагаете?»

«Не знаю, чтó сказать, сэр».

Верона примирительно спросил: «Что бы вы сделали на нашем месте, сэр?»

Генри Белт покачал головой: «Я – человек с богатым воображением, господин Верона, но кое-какие умственные подвиги недостижимы даже для меня». Белт вернулся к себе в каюту.

Фон Глюк с любопытством взглянул на Калпеппера: «В самом деле! Тебя, по-моему, ничто не беспокоит».

«О, я беспокоюсь, конечно. Но я надеюсь, что господин Белт тоже хочет вернуться домой. Астронавт его калибра не может не знать, чтó он делает».

Дверь капитанской каюты снова отодвинулась – в проеме стоял Генри Белт: «Господин Калпеппер, я случайно услышал ваше замечание и теперь выставляю вам еще десять минусов. Ваше спокойствие так же опасно, как панический припадок господина Саттона. Вы полагаетесь на мои возможности; господин Саттон не верит в свои. Уже не первый раз я предупреждаю вас: не предавайтесь легкомысленному безразличию!»

«Прошу прощения, сэр».

Генри Белт обвел взором кают-компанию: «Не слушайте господина Калпеппера. Он ошибается. Даже если бы я мог предотвратить эту катастрофу, я не пошевелил бы пальцем. Потому что мне суждено умереть в космосе».

VII

Парус повернули ребром к Солнцу. Юпитер превратился в пятнышко за кормой. В кают-компании находились пятеро. Калпеппер, Верона и фон Глюк тихо разговаривали. Острендер и Линч скорчились, повернувшись к стене и прижимая лица к согнутым коленям. За два дня до этого Саттон покинул корабль. Он надел скафандр, забрался в шлюз, открыл выходной люк, оттолкнулся от корпуса и включил маневровые микродвигатели. Газовые струи придавали ему ускорение – он скрылся из вида прежде, чем другие кадеты успели вмешаться.

Саттон оставил короткую записку: «Я боюсь космоса, потому что его величие неудержимо притягивает меня. Когда мы инспектировали парус, я чувствовал сильнейшее возбуждение, но сумел подавить его. Теперь, так как мы обречены на смерть, я предпочитаю умереть, погрузившись в черное сияние пространства, отдать себя бесконечности, целиком и полностью. Не горюйте обо мне. Я умру безумцем, но в восторженном экстазе».

Когда ему показали эту записку, Генри Белт всего лишь пожал плечами: «Господин Саттон, пожалуй, был человеком, наделенным слишком богатым воображением, слишком эмоциональным для того, чтобы стать настоящим астронавтом. На него нельзя было положиться ни в какой аварийной ситуации». При этом он обвел всех присутствующих циничным язвительным взглядом.

Вскоре после этого Линч и Острендер впали в прострацию – в состояние беспомощной подавленности, маниакальной депрессии в стадии максимального ступора. Продолжали владеть собой любезный Калпеппер, прагматичный Верона и чувствительный фон Глюк.

Они беседовали, понизив голос – так, чтобы Генри Белт не мог их подслушать из своей каюты.

«Я все еще верю, – говорил Калпеппер, – что нам как-нибудь удастся вылезти из этой петли, и что Генри Белт об этом знает».

«Завидую твоей уверенности… – отозвался Верона. – Мы уже обсуждали этот вопрос десятки раз. Если мы повернем к Сатурну, Нептуну или Урану, направленный от Солнца вектор ускорения, в сочетании с приобретенным моментом, заставит нас улететь далеко за орбиту Плутона прежде, чем мы окажемся поблизости от любой из этих планет. Плазменные двигатели могли бы остановить нас, если бы у нас был достаточный запас энергии, но парус не позволит накопить такое количество ионов, и у нас нет другого источника энергии…»

Фон Глюк ударил кулаком по ладони и все еще тихо, но торжествующе произнес: «Господа!»

Калпеппер и Верона неподвижно смотрели на фон Глюка, впитывая теплоту надежды, отразившуюся на его лице.

«Господа! – повторил фон Глюк. – Кажется, у нас есть достаточный запас энергии. Мы можем воспользоваться парусом. Парус выгнулся, он выпуклый. Он может послужить зеркалом. Его площадь – больше десяти квадратных километров. Солнце далеко – но если сфокусировать даже слабый солнечный свет…»

«Понял! – воскликнул Калпеппер. – Отодвинем корпус корабля от паруса так, чтобы реактор оказался в фокусе паруса, и включим ионные двигатели!»

Верона сомневался: «На нас все равно будет давить свет – в направлении, противоположном Солнцу. И, что еще хуже, выхлоп двигателей будет давить на парус, тоже в обратном направлении. Ускорение в сторону Солнца будет сведено к нулю противодействующим ускорением. Мы полетим по инерции все дальше и дальше».

«Если мы вырежем отверстие в центре паруса – не слишком большое, но достаточное, чтобы через него проходил плазменный выхлоп – такое препятствие отпадет. А тяга плазменных двигателей, несомненно, преобладает над давлением света».

«Из чего мы сделаем плазму? У нас нет никакого топлива».

«Из чего угодно – из всего, что можно ионизировать. Из радиопередатчика, из компьютера, из твоих ботинок, моей рубашки, фотоаппарата Калпеппера, даже из виски Генри Белта…»

VIII

Челнок вылетел навстречу паруснику №25, занявшему орбиту рядом с парусником №40, готовым принять новый экипаж.

Генри Белт сказал: «Господа, прошу вас не оставлять на борту никакого мусора, старой одежды и тому подобного. Нет ничего хуже, чем начинать полет в неопрятном корабле. Пока мы ожидаем разгрузки челнока, предлагаю произвести окончательную проверку и уборку».

Челнок приблизился и занял позицию, параллельную солнечным парусникам. Три человека оттолкнулись от челнока, подлетели к сороковому паруснику, следовавшему в полукилометре за двадцать пятым, перебросили тросы, подхваченные оставшимися в челноке, и стали подтягивать к себе груз – контейнеры и оборудование.

Пять кадетов и Генри Белт выступили в скафандрах в зарево солнечного света. Под ними простиралась Земля – зеленая и синяя, белая и коричневая; при виде знакомых континентов у кадетов слезы навернулись на глаза. Кадеты, перемещавшие груз в парусник №40, с любопытством поглядывали на них, не отрываясь от работы. В конце концов перегрузку закончили, и шесть человек перелетели, невесомые, через пропасть, разделявшую парусник №25 и челнок.

«Вернулся целым и невредимым, Генри? – приветствовал Белта пилот челнока. – Меня это каждый раз удивляет».

Генри Белт не ответил. Кадеты уложили пожитки и, стоя у иллюминатора, в последний раз взглянули на парусник №25. Двигатели челнока включились: казалось, два огромных паруса взлетели куда-то очень высоко.

Челнок тормозил, ныряя в атмосферу и выныривая, после чего выдвинул крылья и легко приземлился на посадочной полосе в пустыне Мохаве.

Колени кадетов подгибались – их ноги отвыкли от силы притяжения. Прихрамывая, они направились вслед за Генри Белтом к микроавтобусу и заняли в нем места; автобус отвез их к административному комплексу. Когда они вышли из автобуса, Генри Белт знаком подозвал их к себе.

«Здесь, господа, я вас покину. Я пойду своей дорогой, каждый из вас – своей. Сегодня вечером я проверю отметки в записной книжке и, после внесения различных поправок, подготовлю официальный отчет. Думаю, однако, что я уже сейчас могу подвести итоги и сообщить о моих заключениях.

Прежде всего, ваш класс был не лучшим и не худшим из тех, с которыми мне пришлось иметь дело. Господа Линч и Острендер! Я считаю, что вы не способны к командованию и не готовы действовать в ситуациях, связанных с длительным эмоциональным напряжением. Не могу рекомендовать вас в качестве астронавтов.

Господа фон Глюк, Калпеппер и Верона! Вы удовлетворяете моим минимальным требованиям, и я могу вас рекомендовать, хотя особые положительные рекомендации заслужили только Клайд фон Глюк и Маркус Верона. Вы привели парусник назад, на Землю, и при этом продемонстрировали почти безукоризненные навигационные навыки. В связи с чем, так как мне суждено умереть в космосе, мне придется совершить как минимум еще один тренировочный полет.

На этом мы прощаемся. Надеюсь, тренировка под моим наблюдением оказалась для вас полезной». Генри Белт коротко кивнул каждому из пяти кадетов и, прихрамывая, скрылся за углом здания.

Кадеты смотрели ему вслед. Калпеппер вынул из кармана пару небольших металлических предметов и продемонстрировал их на раскрытой ладони: «Помните, что это такое?»

«Хмф! Подшипники для компьютерных дисков, – безразлично ответил Линч. – Настоящие, а не те, которые мы изготовили».

«Я их нашел в небольшом поддоне для запасных деталей. Раньше их там не было».

Фон Глюк кивнул: «Насколько я помню, неисправности оборудования обнаруживались сразу после окончания инспекции паруса».

Линч судорожно и шумно вздохнул, повернулся и ушел. Острендер последовал за ним. Калпеппер пожал плечами и отдал один из подшипников Вероне, а другой – фон Глюку: «Сувениры – или медали, если хотите. Вы их заслужили».

«Премного благодарен, Эд!» – сказал фон Глюк.

«Спасибо, – пробормотал Верона. – Сделаю из него значок».

Все трое больше не могли видеть друг друга – они подняли глаза к сумеречному небу, где уже начали появляться первые звезды, и направились к зданию, где их ждали родственники, друзья и подруги.

Content

Парусник № 25 и другие рассказы
Джек Вэнс

ПЛАНЕТА ЧЕРНОЙ ПЫЛИ

ПРЯМО ПО КУРСУ

ОЧАРОВАННАЯ ПРИНЦЕССА

ГОНЧАРЫ ФИРСКА

ПОСЕТИТЕЛИ

НЕОБУЗДАННАЯ МАШИНА

I

II

III

IV

V

VI

VII

ПОЗОРНЫЙ ПРОМАХ ДОВЕРА СПАРГИЛЛА

САБОТАЖ НА СЕРНИСТОЙ ПЛАНЕТЕ

I

II

III

IV

V

ТРЕХНОГИЙ ДЖО

ЧЕТЫРЕСТА ДРОЗДОВ

I

II

III

III

СДЖАМБАК

ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

ПАРУСНИК №25

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII