Кэтрин Сэнтер

Счастье для начинающих

Copyright © Copyright c 2015 by Katherine Center

Published by arrangement with St. Martin’s Press. All rights reserved

© Комаринец А., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Глава 1

Если хотите отправить меня в ад, забросьте меня на вечеринку, где я никогошеньки не знаю. А если хотите сделать все по-настоящему кошмарным, набейте помещение подвыпившими ребятишками из колледжа. И позаботьтесь, чтобы любой сумел пролить на меня выпивку. Не говорите мне про вечеринку заранее, – чтобы я заявилась туда в трениках, стянув волосы в хвост. И в довершение суньте мне под мышку кошачью переноску цвета розовой жвачки. С разобиженной карликовой таксой внутри.

Или лучше не стоит. Поскольку тогда вы превратитесь в моего брата Дункана. И уж поверьте, Дунканом вам быть не захочется.

Вот что он выкинул на сей раз. Он пообещал три недели присматривать за моей собакой Пикл, пока меня не будет в городе. Я ему напомнила, что Пикл любит кусать прохожих за лодыжки и людей в целом не жалует. И собак тоже. И вообще живых существ. Однако Дункан так искренне клялся, что сам хочет с ней возиться, что, даже зная его всю жизнь, я согласилась. Он божился, мол, всего себя посвятит ее комфорту, пока меня нет. Он даже шутил, мол, зажжет свечку с ароматом мяса, лишь бы она чувствовала себя как дома.

Мы договорились, что я привезу Пикл накануне отъезда, но к назначенной дате Дункан вообще забыл о собственном плане, словно его и не существовало вовсе. Вместо этого он решил устроить у себя «небольшое сборище добрых друзей», где его сосед Джейк выступит барменом. Джейк, в свою очередь, изобрел коктейль под названием «Ламбада», в состав которого входил домашний самогон. Джейк клялся, мол, достаточно нюхнуть его стряпню, и секс вам гарантирован.

Внезапно в квартиру размером с холодильник набились сто человек. И одной из них была я.

Самое худшее тут – не то, что Дункан раз за разом откалывает подобное. Самое худшее – то, что я раз за разом на это покупаюсь. А пострадать теперь придется моей эмоционально ущербной собачке.

Как всегда в подобных ситуациях, от Дункана не было ни слуху ни духу. Я протолкалась в его комнату, но там никого и ничего не было. Впрочем, последнее не совсем верно: были и грязные трусы на полу, и контейнеры от китайской еды трехнедельной давности, и плакаты с девицами в бикини – не было только самого Дункана. На кресло с откидной спинкой в углу, которое он притащил со свалки, была навалена выше моего роста куча грязной одежды. С одинокого гвоздя свисал престарелый моток елочных гирлянд, помаргивающий огоньками наподобие Вегаса.

Пробравшись к незаправленной кровати, я опустила на нее переноску с Пикл и наклонила, чтобы заглянуть внутрь. Из-под верхней губы Пикл показались клыки. Уши обвисли. В глазах светилась обида.

– Ты хочешь тут жить, да? – спросила я.

К моему удивлению, ответил мне голос у меня за спиной:

– Да я не против.

Голос принадлежал Джейку. Соседу по квартире, бармену и лучшему другу Дункана с десятого класса. Но до меня не сразу все это дошло, и не только потому, что он стоял в углу, где его не было видно. Он выглядел иначе – то есть радикально иначе – по сравнению с тем, когда я в последний раз его видела. Когда же это было? Черт его знает. Достаточно давно, чтобы он успел вырасти эдак на фут и раздаться во всех приятных мальчишеских местах, например в плечах, а еще приобрести гораздо лучшую стрижку – с перышками вместо дурацкой челки. Конечно, я его узнала, но он настолько не походил на человека, которого я себе представляла в тех редких случаях, когда вообще о нем думала, что я невольно спросила:

– Джейк?

Он поднял руку:

– Привет, Хелен.

– Ты что, там прятался?

– И вовсе я не прятался, – нахмурился он. – Я в закутке сидел.

– В каком еще закутке?

– Ну это… – Он жестом указал куда-то позади себя. – Мы сделали из встроенного шкафа укромный уголок. Местечко, чтобы поиграть в видеоигры, послушать музыку. Я там в основном читаю.

– Вы с Дунканом построили укромный уголок?

– Там классно. Словно сидишь в космическом корабле. Хочешь посмотреть?

Я уставилась на него во все глаза, мол, «что, правда?». Мне никогда не нравился этот парень. Все, что выводит меня из себя в Дункане, в Джейке преумножено десятикратно. После знакомства с Джейком Дункан стал вдвое меньше мыть посуды, вдвое меньше делать домашних заданий и работы по дому и вдвое больше курить, чем раньше. Я надеялась, что, когда они поступят в колледж, их пути разойдутся, но они взяли и поселились вместе. И были соседями на протяжении четырех лет. Последний курс закончился, и наступило лето (впрочем, Дункан так и не получил диплом), а они все еще жили вместе как малолетние идиоты.

По-видимому, у Дункана не нашлось времени, чтобы получить диплом, но он сумел выкроить достаточно, чтобы построить у себя космический корабль. Нет, я не хотела смотреть на их закуток. Ни за какие коврижки.

Джейк пялился на меня, как всегда пялился, когда мы оказывались в одном помещении: чуть приоткрыв рот, будто не просто на меня смотрит, а вроде как созерцает. Будь на его месте кто-то другой, мне бы польстило.

Пауза затягивалась, и я выдавила наконец:

– Ты свой хвост срезал.

Он кивнул, точно только что вспомнил.

– Ага… То есть, ну да. Взял большущие ножницы, и щелк! Дункан держит его в кофейной кружке на полке и называет его нашим домашним животным.

Снова пауза, Джейк все кивал.

– Перед церемонией вручения дипломов? – спросила я наконец.

– Нет. – Перестав кивать, Джейк переключился на покачивание головой. – На первом курсе.

Это привлекло мое внимание.

– Так у тебя была короткая стрижка с самого первого курса? Разве мы с тех пор не виделись?

– Еще как. Уйму раз.

Я не могла припомнить, когда видела его в последний раз. И я уж точно никогда не замечала, что он срезал дурацкий хвост и начал укладывать волосы на манер Призрачного Гонщика. Надо полагать, иногда в голове у тебя складывается представление о человеке, и потом уже, глядя на него, видишь только это свое представление – что бы ни случалось.

– Может, дело в очках? – предположил он.

Я нахмурилась.

– У меня новые очки. – Он постучал пальцем по оправе. – До этого года я очки не носил.

– А… Да, наверное.

Мне – и, вероятно, ему тоже – понемногу становилось ясно, что я никогда раньше взаправду на него не смотрела. Он мог бы утверждать, что всегда носил пиратскую повязку на глазу, а я не могла бы это оспорить.

– Симпатичные, – за неимением лучшего сказала я.

– Очень в духе эпохи Никсона. Дункан начал звать меня «Аполлон Тринадцать».

Ну вот, пожалуйста. Стрижка, хипстерские очки и загадочное приобретение всяческих мускулов. Три – все-таки магическое число.

– Ну… – Я отвела взгляд. – Так в тысячу раз лучше.

– Спасибо.

Снова пауза.

– Ищешь Дункана? – спросил, помолчав, Джейк.

– Да! – Стоило мне это произнести, как я вспомнила… как же я чертовски зла. – Предполагалось, что он присмотрит за моей собакой.

– Так там собака?

Джейк заглянул в переноску. Пикл зарычала.

Музыка за стеной как будто стала громче.

– Мы договорились, что я сегодня вечером завезу ему Пикл, – сказала я. – Откуда мне было знать, что Дункан устроит шоу «Отвязных девчонок»?

Джейк, как бы извиняясь, сморщил нос:

– Скорее всего, он забыл.

– Конечно, он забыл! – рявкнула я. – В этом весь Дункан! И вот почему я ухожу. Но сначала хочу хорошенько его поблагодарить за то, что так меня подвел. Опять!

Джейк кивнул, словно взаправду понимал:

– Он горазд предлагать помощь, а с выполнением обещаний обстоит похуже.

Я покачала головой, дивясь собственной глупости:

– Мне вообще не следовало соглашаться.

– Но это же непросто, – вставил Джейк. – Он же совершенно искренне предлагает. Нужно просто натренироваться говорить «нет». Я даже татуировку себе наколол: «ВСЕГДА ГОВОРИ «НЕТ» ДУНКАНУ».

Я склонила голову набок:

– Что, правда?

Он улыбнулся так, словно считал меня восхитительной.

– Нет конечно. Просто шучу.

Я вздохнула.

– Кстати, классные хвостики, – добавил он.

Тут Пикл залаяла, притом громко. И никак не унималась.

– Ты знаешь, где Дункан? – спросила я.

Он кивнул:

– У меня в комнате. Вот почему я здесь.

Я покачала головой:

– Почему ни один из вас не участвует в собственной вечеринке?

– Гм. – Джейк задумчиво вперился в потолок. – Ну, я книжку отличную начал читать, поэтому решил устроить себе перекур от барменства и посмотреть, что там будет дальше, а Дункану, я почти уверен, как раз повезло.

Я прикрыла глаза рукой:

– Пожалуйста, скажи, что опять пошутил!

– Нет, – покачал головой Джейк. – Кажется, у меня сексгнание.

Я опустила руку, чтобы на него посмотреть.

– Так бывает, когда тебя изгоняют из твоей же комнаты, – объяснил он, – потому что кто-то еще занимается там сексом.

– Знаю я, что такое сексгнание, – отрезала я. – Словечко еще тогда появилось, когда я в колледже была.

Джейк одобрительно кивнул.

– Но почему он в твоей комнате?

Джейк обвел рукой комнату Дункана, точно это было очевидно.

– Нельзя же привести девочку сюда.

Я пробежалась взглядом по плакатам с бикини.

– А к тебе можно?

Он пожал плечами:

– У меня уровень грязи пониже.

Я снова вздохнула. Я готова была прервать большинство занятий Дункана, но не испортить редкий случай его везения.

– Можешь ему кое-что от меня передать? – спросила я.

– Конечно. Что угодно.

– Скажи ему, что он идиот, и пусть поцелует меня в задницу.

Джейк кивнул, старательно запоминая.

– Усек.

– Не забудь, – сказала я, наклоняясь, чтобы подобрать переноску с Пикл.

Он театрально начертил крест над сердцем:

– Не забуду. Особенно фразу про твою задницу.

Он что, со мной флиртует? Он же на десять лет меня младше! Подобное нахальное поведение заслуживало ледяного взгляда. Но в честь того, что он обрезал сальный хвост, я ему простила.

Но когда я была у самой двери, Джейк произнес слова, услышав которые, я застыла как вкопанная.

– Кстати, спасибо, что согласилась подбросить.

Все еще держа руку на ручке двери, я обернулась:

– Куда подбросить?

С секунду Джейк смотрел на меня в полнейшем недоумении, потом нахмурился:

– Ну подбросить. Завтра.

– Извини, – сказала я. – Я в самом деле завтра уезжаю из города, поэтому никуда тебя подбросить не могу.

Да я и в любом случае не стала бы. Я что, хотя бы раз его куда-то подвозила? О чем он говорит?

– Я знаю, – сказал он. – Ты собираешься в Вайоминг. В пеший поход. На курс выживания.

– Верно, – согласилась я, удивляясь, что Дункан сумел правильно передать столько подробностей.

– Мне тоже нужно завтра попасть в Вайоминг. Чтобы пойти в поход…

И, к ужасу моему, я вдруг поняла, что он сейчас скажет…

– … на тот же самый курс выживания.

Я опустила переноску с Пикл.

– Извини. Что ты сказал?

– Мы едем в то же самое место, – сказал он, словно все было совершенно логично. – Дункан сказал, что ты не против меня подбросить.

Идиотизм какой-то! Зачем этому мальчишке Джейку идти в тот же поход, что и я? Как вселенная вообще позволила такому случиться? Я же делаю это ради себя, совсем одна. И еду не куда-нибудь, а на программу «Горный туризм – выживание»! Программы «ГТВ» славились своей трудностью, неизменно были изнурительными и иногда опасными для жизни. Для меня это многое значило. Это должно было стать духовным путешествием, вехой на пути духовного развития. Оно должно было означать, что я пришла в себя после худшего года – или даже шести худших лет – моей жизни. Только этого придурка, друга Дункана, там не хватало. Его туда не звали!

– Но я же собиралась туда одна, – сказала я тем деловитым тоном, который всегда отлично срабатывал с первоклашками.

– Ну, в поход идет двенадцать человек плюс инструктор, так что ты одна в любом случае не будешь.

Выходит, он не первоклашка.

– Говоря «одна», я имела в виду «в одиночестве».

– В одиночестве с еще одиннадцатью людьми, – подтвердил он. – И мной.

Безумие какое-то!

– Как вышло, что ты идешь в мой поход?

– Строго говоря, это ты идешь в мой поход, – возразил Джейк. – Дункан только потому про него узнал, что я в него собрался.

Дункан! Это все его вина. Опять. Как обычно.

– Но он ни разу про тебя не заикнулся.

– Кажется, в тот момент, когда ты записывалась, я думал, что у меня не получится. А теперь получается. – Он пожал плечами, вид у него стал довольный.

Но план-то был не такой. Я полгода фантазировала, как поеду на машине в Вайоминг и устрою себе грандиозное приключение с группой незнакомцев, которое полностью изменит не только мою жизнь, но и саму мою личность. План заключался в том, чтобы одной выйти в большой мир, завоевать его и вернуться лучшей, более отчаянной, более крутой версией себя самой. Этот план не подразумевал никого, кроме меня, а уж Джейка в последнюю очередь.

Я скорчила виноватую мину.

– Извини, но я думала по пути туда переночевать у бабушки, – сказала я, точно этот аргумент способен положить конец дискуссии.

– У Бабули Джи-Джи? Она меня любит.

– Она тебя не пустит.

Бабушка Джи-Джи не любила никого, кроме меня. И Дункана. Изредка.

– А вот и пустит. Клянусь. Хочешь, позвони ей.

– Не собираюсь я ей звонить. У меня куча дел. И по пути назад мне надо на бар-мицву, повидать старых друзей.

Он кивнул.

– Сына твоего бойфренда и лучшей подруги из средней школы. Верно? Зачем тебе туда идти?

У меня отвисла челюсть. Этот мальчишка слишком многое знал о моей жизни.

– Я туда иду, потому что теперь мы друзья на фейсбуке, и потому что они меня пригласили, и потому что не слишком полезно без конца обижаться.

– Вы – друзья на фейсбуке?

– Ага. – Вот только я никогда, вообще никогда не захожу на фейсбук. Я моргнула. – Откуда ты вообще все это знаешь?

– Дункан мне рассказал. – Джейк пожал плечами. – Да всё в порядке. Назад меня подвозить не нужно. Только туда.

– Ты не вернешься? – удивилась я.

– Со временем, конечно, вернусь, – отозвался он. – Но сначала я поеду на полуостров Баха. Примерно через четыре дня после окончания похода «ГТВ». Полечу из Денвера самолетом.

Он помедлил. Наверное, ждал, что я спрошу его, зачем он туда едет.

Я не спросила.

– Мне удалось получить место помощника в полевой экспедиции по изучению поведения китов.

Я уставилась на него во все глаза.

– Мы собираемся выходить к их нерестилищам на небольших гребных лодках и изучать, как они взаимодействуют с людьми.

Тут я поддалась любопытству:

– Зачем?

– Потому что это потрясающе интересно.

– Вот как?

– Ага. Киты подплывают к лодкам – по своей воле. Люди их гладят.

– Зачем?

Он нахмурился, словно не мог вообразить, как я могу задавать такой вопрос. Словно бы я должна все понимать. По правде говоря, я и понимала. Зачем гладить кита? Потому что он этого хочет.

– Это круто, – сказал он. – Люди плачут. Начинают вдруг петь песенки из мюзиклов.

– Из мюзиклов?

– Говорят, что стали совершенно другими людьми.

– Уж и не знаю, что такого в поглаживании китов.

Джейк посмотрел на меня пристально:

– Нет, знаешь.

– А вот и не знаю.

Мы сверлили друг друга глазами.

Минуту спустя он продолжил, будто перепалка из-за китов каким-то образом улаживала вопрос о поездке в Вайоминг:

– То есть мне просто нужно попасть в Вайоминг. Ты меня даже не заметишь. Если хочешь, могу сидеть на заднем сиденье. Или можешь привязать меня к багажнику на крыше. Я подумал было, не записать ли плейлист, а потом такой – нет, мужик, у нее своя музыка, поэтому я не буду тебе мешать, даже не пикну, и слушать будем, что пожелаешь. Даже Карли Саймон или еще кого…

– Нет! – почти выкрикнула я. Меня захлестывала все нарастающая паника. Вот опять моя жизнь идет своим чередом – без моего согласия. Опять! – Послушай, не знаю, чего наговорил или наобещал тебе Дункан, но мне очень жаль, я не смогу тебя подвезти. Придется тебе просто пойти в другой поход.

– Но деньги-то не вернут.

Конечно, я это знала.

– Тогда тебе придется просто сесть на автобус. Или еще как-то добираться.

Джейк всмотрелся в мое лицо.

– Ладно, – сказал он. – Нет проблем.

Я выдохнула.

– Хорошо. Отлично! Увидимся в Вайоминге. – Я наклонилась подобрать переноску с Пикл.

– Вот только… – добавил он.

– Только что? – Я выпрямилась.

– Вот только у меня плохо с наличкой. Сомневаюсь, что наскребу на билет на автобус.

Я закрыла глаза.

– У тебя плохо с деньгами?

Он пожал плечами:

– Мы чересчур потратились на «космоуголок».

Я поглядела на «космоуголок» в поисках подтверждения. Потом снова посмотрела на Джейка, мол – ты серьезно?

– А как же твои родители? – спросила я.

– Родитель, – поправил меня он. – У меня только папа.

– Разве он тебя выручить не может?

– Он в Техасе. – Джейк пожал плечами, словно его отец был на Марсе. – И он вроде как не знает, что я иду в поход.

Уперев руки в боки, я попыталась подыскать другой ответ. Любой другой ответ. Под ногами у меня поскуливала Пикл.

– Да ладно, – сказал Джейк. – Я уже понял, что не получится. Просто поеду стопом.

– Нет, стопом ты не поедешь, – отрезала я.

– Но я же уже ездил раньше…

– Нет, стопом ты не поедешь, – сказала я лучшим своим учительским тоном, и мне даже на секунду показалось, что я взяла верх, – пока я не поняла, что случилось нечто прямо противоположное.

– О’кей, – Джейк пожал плечами, – поеду с тобой. – А потом усмехнулся, да так, что на щеках возникли – я не могла их не заметить – очаровательные ямочки. – Если ты настаиваешь.

Глава 2

От Бостона да Эванстона – тысяча и одна миля, плюс-минус. Покрыть это расстояние можно за день, но это будет очень долгий день. Пятнадцать часов за рулем, если верить Гуглу.

Вот почему я хотела выехать рано, еще до восхода солнца. Вот почему я хотела поселить Пикл у Дункана накануне вечером. Если я доберусь достаточно быстро, смогу провести побольше времени с бабушкой. С моей бабушкой, которая воспитала нас с Дунканом, когда мама утратила к нам интерес. С моей умопомрачительной бабушкой, которая закалывала тяжелый узел волос палочками для еды, с моей бабушкой, которую я обожала.

А теперь мне пришлось ждать, когда откроется ветеринарный центр, чтобы оставить там Пикл.

Пикл вообще не склонна чему-то радоваться, но ветцентр приводил ее в определенно суицидальное настроение. Наигранно весело махая ей рукой на прощанье, я испытала укор сожаления и спросила себя – может, все-таки лучше было бы оставить ее у Дункана. Но я не могла. Собака даже не представляла, насколько ей повезло. Если уж на то пошло, вчерашняя вечеринка практически спасла ей жизнь. Если бы я оставила ее у Дункана, то, вернувшись через пару недель, без сомнений, застала бы иссохшую кучку меха, а рядом с ней брата, который недоуменно скреб бы в затылке, приговаривая: «То-то мне показалось странным, что она так затихла».

Возвращаясь назад к моей «Субару», я сообразила, что припарковалась слишком поспешно, и одним колесом машина стоит на бордюре. В тот момент я даже не заметила, а сейчас первым делом мне бросилось в глаза, что шину надо бы подкачать. Вторым делом – Джейк, со стаканчиком кофе из «Старбакс» в руке, стоявший возле машины.

– Круто припарковалась, – сказал он, протягивая мне кофе.

– Что ты тут делаешь? – спросила я.

– Решил избавить тебя от хлопот за мной заезжать.

– А если бы мы разминулись?

– Ну, тогда получилось бы с точностью до наоборот, – признал он. – Но ведь обошлось же.

Я осмотрела его с головы до ног: намеренно взъерошенные волосы, холщовые штаны без ремня и на удивление облегающая футболка со Снупи. Дорожную сумку он прислонил к машине.

– Беспокоился, я сбегу без тебя? – спросила я.

Это вызвало у него улыбку.

– Вот именно.

– Такая мысль приходила мне в голову.

Порывшись в рюкзаке, он вытащил книжку с китом на обложке.

– Я все время буду читать, – пообещал он. – Ты даже не заметишь моего присутствия.

Я кисло посмотрела на него.

– Ну да, конечно.

– Готова ехать?

– Не особенно, – откликнулась я, но все равно открыла машину.

Глядя, как он заталкивает в багажник сумку, я задумалась – а как он вообще узнал, где меня искать, но потом вспомнила про пакет инструкций для Дункана, как обращаться с Пикл. К инструкциям прилагалась карта, на которой я фломастером нарисовала дорогу до ветеринарного центра.

– Тебе Дункан карту подсунул, – сказала я вслух.

Кивнув, Джейк захлопнул крышку багажника.

– Ты очень обстоятельная.

И то верно, можно даже сказать, я перегнула палку. Записки с объяснениями ветеринару. Записки с объяснениями Дункану. Информации больше, чем вообще кому-либо нужно. Я испытала укор совести, который тут же превратился в обиду на Дункана за то, что вынуждает меня так себя вести.

– Когда в дело замешан Дункан, иначе нельзя.

– Хочешь, я поведу?

– Нет.

Нет, я не хотела, чтобы он садился за руль. Будь моя воля, он сидел бы в багажнике вместе со своей сумкой, а я была бы впереди – наедине с песнями, которые подобрала себе в дорогу: Джони Митчелл, Нина Саймон, «Индиго герлз». Я-то планировала распевать во все горло по пути на запад, слиться со всеми сразу от Энни Леннокс до Джеймса Брауна и выдать все до последней эмоции в человеческом репертуаре. И, хотелось бы надеяться, покончить с этим к тому времени, как попаду в Вайоминг.

И конечно же орать во всю глотку при Джейке я не буду. Так не поют при чужих. Или при друге брата. Я искоса глянула на него. Вот уж точно я не подписывалась крутить баранку тысячу и одну милю в тишине, без песен, пока этот мальчишка играет в видеоигры у себя в смартфоне.

Но ничего не поделаешь. Жизнь никогда не дает тебе именно того, что хочешь. Впрочем, это не отменяло того факта, что пора выдвигаться. Мы пристегнулись, и я осторожно вывела машину на улицу.

– Ну, – сказала я, когда мы влились в поток автомобилей. – До Эванстона тысяча одна миля.

– Одна тысяча и одна?

– Примерно, – кивнула я. – Если верить Гуглу, пятнадцать часов двадцать две минуты. – Я глянула на часы на приборной панели. – А поскольку – спасибо Дункану – уже одиннадцать минут десятого, то к ужину мы не успеем. В дом бабушки мы попадем…

– После полуночи, – закончил за меня Джейк.

– Ну да, – откликнулась я со вздохом.

Может, надо позвонить Бабуле Джи-Джи и сказать, чтобы ложилась, не дожидаясь нас? Она, конечно, сова, но не в буквальном же смысле полуночница.

– Спорим, мы все-таки доберемся туда к ужину? – сказал Джейк. – Во всяком случае, к позднему.

Я так и видела, как у него в голове шестеренки крутятся.

– Гугл исходит из того, что мы едем со скоростью шестьдесят пять миль в час. Но мы-то поедем на по меньшей мере восьмидесяти или девяноста.

– На семидесяти, – поправила я. – Во всяком случае, на той скорости, какая будет на знаках ограничения.

– Ладно, – согласился он, все еще подсчитывая. – Ты будешь вести с той скоростью, какая указана на знаках, а я с той, какая позволит сделать в сумме восемьдесят. – Обернувшись, он посмотрел, что там на заднем сиденье. – Ага. Дункан предсказал, что ты прихватишь сумку-холодильник, чтобы перекусить в дороге.

У меня возникло ощущение, что меня дразнят, но я была не вполне уверена, из-за чего именно.

– Значит, не надо останавливаться поесть, – продолжал он, – то есть сколько-то времени мы выиграем. – Запрокинув голову, он уставился в потолок, подсчитывая. – Восемьдесят миль в час, тысяча – и одна – миля. Скорее часов двенадцать. Ух ты! Меньше. Если мочиться в бутылку.

– Девчонки не могут мочиться в бутылку, – возразила я.

Он глянул на меня искоса:

– Спорим, ты смогла бы. Если бы попробовала.

Это что, комплимент или оскорбление? Я покачала головой:

– Вот тут-то я провожу черту. На моменте мочеиспускания в бутылку.

Кивком он признал свое поражение:

– Наверное, самое удачное место для черты.

– Но в остальном план мне нравится, – сказала я, чуть заметно пожимая плечами и осознавая, что это правда.

Вид у него стал исключительно довольный:

– Спасибо.

Ну да, у него настрой – мол, ему все по плечу. Ну да, он принес мне капучино. Ну да, он готов мочиться в бутылку, лишь бы я попала к бабушке вовремя. А еще приходилось признать, что утренний солнечный свет вокруг нас был настойчиво радостным. Может, в конце концов поездка будет не такая уж скверная. Взяв из подставки стаканчик с кофе, я сделала глоток, как раз когда Джейк решил опять завести беседу:

– Ну и как жизнь без этого твоего придурка-бывшего?

Предсказуемый результат: я поперхнулась кофе так отчаянно, что Джейку пришлось одной рукой схватить стаканчик, а другой – руль.

– Извини, – сказал он, когда руль снова очутился у меня в руках. – Болезненная, наверное, тема.

– Нет, – возразила я с вызовом, протирая глаза. – Никакая она не болезненная.

Здесь, чтобы подчеркнуть мою мысль, я прибегла к любимому тону всех учителей – тону Мэри Поппинс. Этот тон подразумевает, что для любой проблемы найдется решение, что мир в конечном итоге устроен идеально, спокойно и разумно и что, если во всех ситуациях класть в чай нужное количество сахара, однажды полетишь над Лондоном, держась за ручку зонтика. Про мой неудачный брак я вообще всегда говорю тоном Мэри Поппинс, и сейчас я даже села прямее, чтобы получилось, как надо.

– Парень, за которого меня угораздило выйти, – продолжала я, так усиленно изображая Джулию Эндрюс, что едва не скатилась в британский акцент, – со временем превратился в настоящего алкоголика. Когда его проблема начала сказываться на нашем браке, я дала ему несколько шансов взять себя в руки. К несчастью для всех, он просто не сумел.

В заключение я отпила еще глоток кофе, словно говоря: «Конец истории! А теперь можно насладиться восхитительным горячим кофе».

– Ну и ты с ним развелась, – не унимался Джейк.

– Ну и я с ним развелась, – подтвердила я. А про себя добавила: «После того как я потеряла ребенка на тринадцатой неделе беременности. А мужа не было рядом».

– Год назад, – добавил он, точно давал понять, будто в курсе всех деталей.

– Год назад, – подтвердила я. Почти день в день. И теперь я в порядке. Вроде как.

– И как живется? – спросил Джейк.

– В смысле?

– Одной.

– Отлично. Замечательно.

Но едва ли мое состояние можно было бы назвать столь очаровательным выражением «одна». Я была одинока.

– Ты в порядке? – Он нахмурился.

– Я всегда в порядке.

– Никто не бывает всегда в порядке.

– А я бываю, – заявила я.

Абсолютно бессмысленный разговор. Разумеется, я не в порядке – ни «всегда», ни – в последнее время – «часто». Но даже если бы мне хотелось обсуждать, как и почему именно я в этом году без конца чувствовала себя сломленной, – а я, мать вашу, не сломлена! – бармен Джейк, изобретатель «запретного напитка любви» – последний человек на свете, с которым я стала бы это делать.

Я чувствовала, как он шарит глазами по моему лицу. Я села еще прямее. Я прикинула, под каким углом был бы поднят подбородок Джулии Эндрюс, и задрала свой в ту самую точку.

– Ладно, – сказал он наконец. Мой жест явно его не убедил, но он решил, что лучше оставить тему. – Как скажешь.

– Так и скажу.

– Я ведь задавался вопросом, не решила ли ты с собой покончить.

Я опять поперхнулась.

– Покончить с собой?

– О чем ты вообще думала? Когда записалась на программу «ГТВ»?

Я встряхнула головой.

– Не знаю. Вероятно, о том же самом, что и ты.

– Ты не могла думать о том же, что и я, – заявил он, точно сама идея – курам на смех.

Это я ему спустила с рук.

– Я решила бросить себе вызов. Хочу сделать что-то по-настоящему трудное. Хочу раздвинуть границы моих возможностей.

– Или, может, просто себя прикончить.

Я посмотрела на него недоуменно.

– Да не собираюсь я с собой кончать.

– Люди то и дело в таких походах погибают.

– Нет, не погибают.

– Изо всех походов, какие можно было выбрать, ты выбрала самый ужасающий, самый экстремальный, самый смертельно опасный. Зачем, скажи на милость?

– Дункан предложил.

– Дункан предложил пойти в какой-нибудь поход. Не в этот поход.

– Он показал мне каталог.

– Ты никогда не делаешь ничего, что предлагает Дункан. – Джейк покачал головой. – С чего вдруг теперь?

Чистая правда. Но тот факт, что поход предложил Дункан, к делу не относится. Меня зацепила идея в статье из журнала «Пипл», на которую я наткнулась несколько бессонных ночей спустя. Там говорилось о парне, который потерял ногу в Афганистане и сумел – метафорически – встать на ноги после этого самого похода. Всего на одной ноге он прошел этот поход, и притом настолько хорошо, чтобы удостоиться их ценного Сертификата, какой дают только трем лучшим участникам. Статья еще много дней крутилась у меня в голове. «Я был потерян, – сказал тот парень, – но там я обрел себя».

Я потеряна? Строго говоря, нет. Но я потеряла что-то, чего не могла даже сформулировать, и слишком долго не могла это найти. Ждет ли оно меня в лесах Вайоминга? Вероятно, нет. Но с чего-то же надо начинать.

Совершенно очевидно, Дункан тоже считал, будто я никогда не делаю ничего, что он предлагает. Когда я сказала ему, что записалась в программу, он поперхнулся лимонадом и попытался меня отговорить, утверждая, что подобная авантюра не для таких, как я. Его послушать, это довольно экстремальное занятие, а еще … ну… вроде как фальшивка. Привлекает худших из худших. По утверждению Дункана, настоящие хардкорные ходоки знают, что делают, и сами организуют свои походы А «ГТВ» – для хардкорных подражателей. Для тех, кто не хочет изучать местность, или покупать правильную экипировку, или взаправду тратить время, чтобы разобраться, во что ввязались, – они просто хотят записаться и пойти. И все потому, что они не просто сорвиголовы, а ленивые сорвиголовы.

Я глянула на Джейка:

– Ты тоже записался.

– Я с трех лет ходил в походы с отцом. У меня уйма опыта. Плюс хорошая координация.

– А у меня, по-твоему, плохая?

Он склонил голову набок. Да. Именно это он и хотел сказать. И он не ошибался.

– Я тоже была в походе, – сказала я наконец.

– Когда? – вскинулся он.

– В старших классах мы с бойфрендом ездили в Колорадо.

– Это не поход. Это – ночевка на природе. Держу пари, вы ели белый хлеб с «нутеллой».

– А вот и нет! – возмутилась я. – Мы ели вяленую говядину. И сухие галеты.

– Суть в том, – не унимался Джейк, – что тебе этот поход не по зубам.

– Мою заявку приняли. Меня взяли.

– Потому что им наплевать, погибнешь ты или нет.

По правде говоря, в походах по этой программе несколько человек погибло – или по крайней мере покалечилось. Дункан погуглил их в надежде убедить меня записаться вместо этого похода в программу «Пешего туризма» или во что-то еще более нормальное и разумное. Но я не хотела ничего нормального и разумного. Я хотела сумасбродного и неблагоразумного. Мне хотелось поразить всех, включая себя саму. Моя собственная шоковая терапия.

– У них теперь новая администрация, – сказала я.

– А по-моему, им нравится, что у них люди гибнут, – сказал Джейк. – Эти ребята заняли нишу хардкорных подражателей, и явная угроза жизни участников только увеличивает привлекательность «ГТВ». Для сумасшедших.

Это про меня? Возможно.

Я подписала с пятьдесят разных отказных документов, где говорилось, что «ГТВ» не несет ответственности за возникновение какой-либо ситуации с возможной угрозой для жизни, в какую я могу там попасть, включая нападение медведя, лавины, гипотермию и диарею со смертельным исходом.

По логике, все в этой программе должно было меня оттолкнуть. «ГТВ» был печально известен тем, что выбирал самые крутые склоны, самые каменистые тропы и самые отдаленные и глухие места любого национального парка. Наберите в Гугле «ГТВ», и вам выпадут десятки статей про сломанные ключицы, оползни, нападения медведей, пропавших путешественников и гипотермию. Вот как авторы программы стали святыми покровителями психов, искателей острых ощущений и тех, кому больше нечего терять. Стоит ли говорить, что ко мне все это не относилось. Господи боже, я же учительница в начальной школе!

Я ушам своим не верила, слыша этот тон Джейка.

– Почему ты меня об этом спрашиваешь? Ты-то тут при чем?

– Да вроде как при всем. Раз уж я тоже в поход иду.

– Я тебя об этом не просила!

Он заткнулся и отвел взгляд.

– Я намерена получить Сертификат.

– Думаешь, попадешь в этом походе в тройку лучших? – спросил он, а его тон подразумевал: «Ты серьезно?»

– Да.

– А вот я сомневаюсь. Думаю, тебе повезет, если вообще выживешь.

– Это потому что ты видишь перед собой старую версию меня. Вот это, – я похлопала себя по затылку, – прошлая версия меня. А вот та, какой я собираюсь стать – совсем другое дело. На нее ты не посмеешь смотреть свысока. Она глаза тебе выцарапает и своей собаке скормит.

– Жду не дождусь, когда с ней познакомлюсь.

– Она тебе жизнь покалечит, приятель.

– Не сомневаюсь.

И, несмотря на бессовестную насмешку, в его голос вкралась тихая хрипотца. Такая, что мне невольно пришло в голову – а вдруг он взаправду думает, что новая я на такое способна.

Глава 3

Выбираясь на окраины, мы приумолкли. Джейк читал свою книгу про китов и дал мне сосредоточиться на том, чтобы преодолеть эстакады и объездные пути, которые в Бостоне настолько запутаны, что мой бывший муж Майк любил шутить – мол, их прокладывали хорьки.

Бывший муж. У меня ушла уйма времени, чтобы свыкнуться с коротким словом «муж», а на прилагательное «бывший» потребовалось еще дольше. При мысли о нем в груди у меня привычно защемило: точно все горести прошлого года по-прежнему со мной, словно все схлопывается – моя личная межгалактическая черная дыра.

Майк. Он стоял за этим сумасшедшим походом, хотя бежала я не столько от него, сколько от человека, каким стала после нашего брака. За прошлый год я встречала десятки женщин, которые клялись, мол, развод – это лучшее, что с ними случалось. Пришла пора, давно пришла пора стать одной из таких женщин. Мне нужно сделать что-то дикое, ошеломляющее, хотя я до сих пор не понимаю, как я решилась на программу выживания в дикой местности.

Задним числом все кажется слишком уж буквальным.

Но я сама выбрала такое лекарство и намеревалась, черт бы меня побрал, сделать все как следует.

Я прокрутила в голове список моих целей на ближайшие несколько недель. Я и в самом деле потрудилась записать их на листке из старого блокнота. Самым аккуратным и мелким почерком я написала: «В дикой местности я планирую», а ниже составила список с оптимистичными квадратиками, чтобы ставить в них галочки:

□ Обрести глубокую духовную связь с природой

□ Раздвинуть границы своих физических и эмоциональных возможностей

□ Восстать из пепла как феникс

□ Чертовски закалиться

□ Стать потрясающей

□ Надрать зад этой вашей «дикой местности»

□ Заслужить чертов Сертификат.

Я правда очень хотела получить Сертификат.

Я правда очень хотела стать человеком, который смеет хотеть получить Сертификат и не казаться при этом бесконечно нелепым.

Я правда очень хотела получить клочок бумаги, который наконец доказал бы, что у меня все хорошо.

Мне просто хотелось проявить себя. Проявить себя компетентной. И крутой. И в конечном итоге стать кем угодно, но не самой собой. Я устала, что я вечно в раздрызганных чувствах. Я устала быть растоптанным цветочком. Мне хотелось быть потрясающей. Разве я о многом прошу?

Послав заявку, я первым делом решила составить список целей и перетрясла несколько коробок в подвале, пока не нашла идеально подходящую бумагу: листки из блокнота со времен колледжа, где сверху было вытеснено «ХЕЛЕН КАРПЕНТЕР». На данный момент лучшим в разводе было то, что я вернула себе прежнюю фамилию. Потому что знаете, какая была у Майка?

Тягомот. Ладно, изначально, в старосветском варианте она звучала как Тяг-О’Мот. Но даже носители этой фамилии сдались и перестали пытаться поправлять людей.

Удивительно, что я вообще согласилась взять такую фамилию. Так легко было бы остаться Карпентер. Но Майк хотел, чтобы у нас была одна фамилия, мол, иначе это будет не настоящая семья. А я, честное слово, хотела создать с ним семью. Разве это не разумное решение, когда начинаешь жить с кем-то? Пытаешься ему угодить и чертовски надеешься, что он попытается угодить в ответ?

Дункан постоянно дразнил меня фамилией. Я закатывала глаза, но без толку было отрицать, что это шаг вниз. Как говорящие имя и фамилия Хелен Тягомот звучали просто ужасно. Я пыталась воспринимать это как вызов лично мне: необходимость всеми возможными способами доказать, что я не тягомотная. В конечном итоге я потерпела неудачу: Хелен Тягомот обернулась жиденькой версией Хелен Карпентер. Хотя едва ли виновата фамилия. Нужно гораздо больше, чем фамилия, чтобы позволить себе упасть так низко.

Поэтому и список, и бумага, на которой он был написан, казались мне своего рода поворотным моментом, хотя в последнюю минуту я и отрезала верхушку страницы с именем – ради анонимности. Одежды с карманами у меня не нашлось, поэтому я хранила список сложенным в лифчике, упиваясь и шершавостью бумаги, натиравшей кожу там, где она нежнее всего, и смутной шаловливостью, что использую нижнее белье как карман. Вот так, друзья, я и отправилась в дикие леса: с памятью о женщине, которой некогда была, и простым списком целей для бросающей вызов смерти супергероини, которой планировала стать, списком, сложенным вчетверо и заткнутым в чашку третьего размера.

В этот момент, будь я в машине одна, как и планировалось, я сунула бы руку за воротник, чтобы вытащить листок – хотя бы ради удовольствия его созерцать. Но я была не одна. И где-то под Фрэмингхэмом человек, мешавший мне быть одной, дочитал свою книжку, захлопнул ее и решил опять поболтать.

– Кстати, мне понравилась улыбка, которой ты мне тогда улыбнулась, – ни с того ни с сего заявил он.

Я вздрогнула от удивления при звуке чужого голоса.

– Какая еще улыбка?

Он махнул за спину на город.

– Ну… там… Ты мне там улыбнулась.

– Разве? – переспросила я. – Вот уж не собиралась.

– Знаю. От этого она еще лучше.

– Ладно.

– А больше я, по-твоему, не получу? – спросил он. – Она ведь как солнышко была. – Он явно что-то задумал. – Ну я просто так говорю. Тебе надо больше улыбаться.

– Я все время улыбаюсь, – сказала я без улыбки. – Я постоянно улыбаюсь. С того момента, как просыпаюсь, и до того, как ложусь спать. Иногда у меня щеки сводит, так много я улыбаюсь.

Он уловил шутку, но не понял – вдруг я отчасти всерьез.

– Я на пальцах одной руки могу сосчитать, сколько раз я видел, чтобы ты улыбалась, – сказал он. – Включая вечер твоей свадьбы.

– Ты меня только рядом с Дунканом видел, – сказала я. – А он выводит меня из себя.

– Вот уж точно, – согласился он. – Ты – самая злющая старшая сестра, какую я только знаю.

– Я не злющая, – возразила я. – Обычно я милая.

– Как скажешь.

– Я же спасла Пикл, так? И я пропускаю машины на дороге. И на спектаклях я всегда очень громко хлопаю.

– Это ты называешь милым? Хлопать на спектаклях?

– Я не только в этом милая.

– А как насчет Дункана? – спросил он. – С ним ты в чем милая?

Как мы дошли от молчания до такой темы?

– Хочешь со мной поругаться?

– Нет, просто веду разговор.

– Десять минут назад ты никаких разговоров не вел.

– Десять минут назад я еще книжку не дочитал.

Я глянула на закрытую книгу у него на коленке.

– А другой у тебя нет?

– Нет.

– Так, значит, я должна говорить про Дункана, потому что тебе нечего читать?

– До Эванстона далеко ехать.

– И из-за тебя короче путь не становится.

– Просто я подумал, что тема неисчерпаемая.

– Да нет уж, тема весьма скудная.

Он склонил голову набок, словно говоря – мы оба знаем, что это неправда.

– Это из-за того, что случилось в вашей семье?

Меня пронзил испуг. Он знает? Я посмотрела на него искоса.

– Ты о чем?

Он задумчиво смотрел на меня, словно не знал, как сформулировать.

– О трагедии, – сказал он, наконец.

Трагедия. Выходит, он знает о нашей семейной трагедии. Ну, конечно же знает. Он же лучший друг Дункана.

– Ну и что там с нашей семейной трагедией? – спросила я.

– Из-за нее ты не любишь Дункана.

Этой репликой Джейк вторгся в запретную область.

– Я люблю Дункана! – рявкнула я. – И я не собираюсь обсуждать с тобой нашу семейную трагедию.

– Почему?

– Потому что я ни с кем ее не обсуждаю.

– Может, следовало бы. – Он беззаботно пожал плечами.

Я постаралась, чтобы мой голос не прозвучал раздраженно.

– Ты что, психотерапевт?

– Нет, – откликнулся Джейк. – Но сама идея недурна. – Он на минуту над ней задумался. Потом ринулся головой в омут. – Ну и что там у вас, ребята, приключилось?

Я вздохнула. Если выбирать между Дунканом и Трагедией, Дункан – в плане светского трепа – без сомнения, наименьшее из зол.

– Да то, что Дункан – заноза в заднице.

– Согласен.

– И выводит меня из себя. А тебя он из себя не выводит? То, как он вечно теряет ключи? То, как никогда и нигде не появляется вовремя? Не заканчивает ничего, что начал? Не держит обещаний?

– Сплошь не самые сильные его стороны, – сказал Джейк. – Ты права.

– Но вы же лучшие друзья уже пять лет.

– Шесть.

– Почему?

Джейк задумался.

– У него есть хорошие качества.

Конечно, я знала, что есть, но в тот момент просто не могла вспомнить какие.

– Например?

– Например, он самый забавный человек из всех, кого я когда-либо встречал.

Я нахмурилась. В Дункане не было ничего забавного.

– Не может быть, – сказала я вслух.

Джейк пожал плечами.

– Иногда он так меня смешит, что ланч лезет у меня из носа. Однажды это была полноразмерная макаронина.

Я постаралась отмахнуться от этого образа, чтобы порыться в памяти, нет ли случая, чтобы Дункан хотя бы раз меня рассмешил.

– Меня Дункан никогда не смешит.

– Это потому, что ты вечно на него злишься.

– Неправда! Я уйму раз на него не злилась. Если уж на то пошло, я большую часть времени на него не злюсь.

– То есть пока его нет поблизости.

Тут он меня подловил:

– Справедливо.

Джейк улыбнулся. Опять эти ямочки.

– Но ты, похоже, с ним отлично ладишь, – сказала я, уводя разговор в сторону.

Он пожал плечами:

– У меня нет ни братьев, ни сестер.

– Поэтому ты выбрал Дункана?

– На самом деле это он меня выбрал.

Я не знала.

– Он взял меня на слабо, – продолжал Джейк. – Он предложил поспорить, что я не смогу бросить шарик для пинг-понга о стену спортзала и поймать его ртом.

– И ты купился?

– Купился.

– И поймал?

– Поймал.

– Вот так вы стали друзьями? На спор?

Он кивнул:

– Ну да. Никогда не могу устоять, когда меня берут на слабо. К тому же он предложил научить меня жонглировать.

– Я и не знала, что Дункан умеет жонглировать.

– Не умеет. Но к тому времени, когда до меня дошло, было слишком поздно. Мы уже подружились.

– Братство с первого взгляда, – сказала, лишь бы посмотреть, выведет ли это его из себя.

Он кивнул:

– Самой высшей пробы.

– И Дункан хороший друг?

– Самый лучший. Всегда меня защищает.

Трудно вообразить, что Джейк нуждается в защите.

– От чего?

– Главным образом от меня самого. – Он кривовато улыбнулся.

– А ты от чего Дункана защищаешь?

Джейк нахмурился:

– От смерти, наверное.

Я поперхнулась:

– От смерти?

– Ну сама знаешь, – помахал он рукой в воздухе. – Ему взбредает в голову мысль спрыгнуть с крыши в три утра, а я говорю – это, возможно, не самая лучшая идея. Или он решает бросить спичку в коробку с шутихами, чтобы посмотреть, что получится. Или смотреть в фонарик, пока не начнется судорога. В таком духе.

– Теперь понятно. А я-то всегда считала, это были твои идеи.

– Нет. Это – весь Большой Д.

– То есть ты у нас правильный.

Джейк задумался.

– Если речь о том, как не убиться, то наверное, да, правильный.

– Но ты не всегда правильный?

– Наверное, мы бываем правильными по очереди.

Он был таким серьезным. Так вдумчиво ко всему подходил. Он ничуть не соответствовал моим представлениям о нем, – если бы мне пришло в голову его себе представлять.

– Итак, Дункан привносит в ваши отношения убийственные авантюры… – начала я.

Джейк кивнул:

– Это – его конек.

– А твой какой?

Он пожал плечами:

– Все остальное. Флиртовать с девочками. Танцевать свинг. Говорить с акцентом.

– Почему ты должен говорить с акцентом?

– Не должен. Просто это прикольно.

Я так мало знала про Джейка, что почти все сказанное им меня удивляло. Он способен говорить с акцентом? Он умеет танцевать свинг? Умеет флиртовать с девочками? Кто бы мог подумать?

Сама о том не подозревая, я переключилась на формат вопросов и ответов, засыпая его вопросами, точно в телепередаче. Отчасти это была наступательная тактика, чтобы отвлечь его внимание от меня самой. Но, надо признаться, мне вдруг стало любопытно. Пока мы неспешно катили на запад по I‐90, я собрала целый мешок небольших сведений о Джейке. Например, что у него аллергия на миндаль и орехи пекан, а на арахис – нет. Что в колледже он получил два диплома – по английскому языку и азам медицины, а дипломную работу писал по Натаниэлю Готорну. Он только что поступил на медицинский, но решил его бросить и посмотреть мир… начиная с сего момента. С Вайоминга. Оттуда поедет в Баху гладить китов. А после его ожидают пещеры под ледником Джуно. Туманные горы Тяньзци в Китае. Заброшенные шахты в Корнуолле. Шварцвальд. Тадж-Махал. Северное сияние. Необязательно в таком порядке.

– Устроил себе каникулы на год? – спросила я. – Перед медицинским вузом?

– На самом деле я туда просто не пойду.

– Что значит «не пойду»?

– Вообще не пойду.

Ну вот, пожалуйста, он снова меня удивил.

– Ты поступил в вуз, который себе выбрал, и в него не идешь? Вообще?

– Именно.

– Но почему, скажи на милость?

Он уставился за окно:

– Похоже, он мне не слишком подходит.

Самый расплывчатый ответ, какой я от него за весь день слышала.

– Ты годами учился на подготовительном, ты сдал тесты МСАТ на поступление в медицинский, ты послал документы, и тебя приняли… А теперь ты вдруг решил, что тебе не слишком подходит?

– Вроде того, – ответил он, словно и делу конец.

– Но что изменилось?

– Я изменился.

Я была готова поднажать еще. Путь до Эванстоуна, как он сам сказал, долгий, и если ему можно заставлять меня говорить о Дункане, то я буду счастлива надавить и заставить его говорить, о чем пожелаю. Но он, вероятно, действительно хотел сменить тему, потому что не успела я задать очередной вопрос, он устроил диверсию.

– А знаешь что? – сказал он. – Мне нужно по-маленькому.

И не успела я оглянуться, как он опустил окно и вылил оставшуюся в бутылке воду. В окно с ревом ворвался ветер.

– Что ты делаешь? – крикнула я.

– Бутылку опорожняю! – крикнул он в ответ.

– Ты в нее мочиться не будешь!

– Еще как буду!

– Нет, нет! Вон там есть съезд!

– Да это круто! У меня охрененная меткость!

– Ничего это не круто!

– Но меня и бутылка устроит!

– А меня совсем нет!

Бутылка опустела, и он снова поднял стекло. В машине вдруг показалось слишком тихо.

– Я книжкой прикроюсь, – сказал он в тишине. – Ты даже не увидишь.

– Перестань! Не расстегивай ни пуговиц, ни молнии, даже не думай о штанах. Мы съезжаем на обочину!

Он замотал головой:

– Это пустая трата времени.

– А знаешь что? – сказала я и, в сущности, была недалека от истины. – Мне тоже надо по-маленькому. А еще нужно заправиться, поэтому мы все равно остановимся.

– Ну, – протянул он, убирая руки с верхней пуговицы штанов. – Наверное, в этом есть смысл.

Я рванула на съезд, даже не включив поворотник. Вот в этом-то, напомнила я себе, и проблема. Этот парень не просто двадцатилетка, это младенец и даже к горшку не приучен. На минуту я забыла, с кем я имею дело. Разговорчики про Натаниэля Готорна и медицинский вуз заслонили от меня существенные факты: передо мной мальчишка, которого мне не понять. Он обожает моего ужасного брата. Он безо всякой очевидной причины бросил медицинский вуз. Он собирался расстегнуть штаны и помочиться в бутылку из-под «Эвиан». На пассажирском сиденье моей «Субару».

Со съезда я свернула направо, потом еще раз направо и остановилась у колонок автозаправки.

– Когда я говорила, что провожу черту относительно бутылок, то имела в виду нас обоих, – сказала я, рывком ставя машину на ручной тормоз и повернувшись, чтобы встретиться с ним взглядом. – Если хочешь, чтоб мы поладили, – добавила я, – не снимай штаны.

Он подавил улыбку, словно я была ужасно забавной.

– Усек? – спросила я, поддавшись импульсу постучать его по лбу.

– Усек, – ответил он и расплылся в улыбке. – Клянусь не снимать штанов. – Он отдал мне честь. – Если только не прикажешь иного.

Глава 4

Вопреки всем ожиданиям, мы успели к Бабуле Джи-Джи до девяти.

Джейк не хотел ехать в темноте (причина, как-то связанная с его новыми очками), поэтому после заправки взял на себя оставшиеся дневные смены и мерно шел на скорости девяноста миль в час. К тому времени, когда солнце село и я сбросила скорость до шестидесяти пяти, мы существенно обгоняли расписание. Мы так обрадовались, что даже в ладоши хлопнули по прибытии. Если честно – так уж получилось, – мы обнялись.

Но когда мы постучали в дверь Бабули Джи-Джи, нам никто не ответил. Мне пришлось идти искать в саду запасной ключ. А когда мы вошли, вместо бабушки с белоснежными волосами, бабушки в красном кимоно, бабушки со стаканом «Пино Нуар» в руке и с кольцом-стрекозой, мы нашли на кухонном столе записку:

«Дункан сказал, вы поздно выехали и не успеете к ужину. Я ушла в книжный клуб. Ложитесь спать, не дожидаясь меня!

Целую, Джи-Джи

P. S. Хелен, взъерошь милому мальчику волосы за меня».

Джейк прочитал записку через мое плечо.

– Я же говорил, она любит меня, – заметил он.

– Я не собираюсь ерошить тебе волосы, – сказала я.

– А я наябедничаю.

– Они у тебя сами собой растрепываются, – возразила я. – Я тут без надобности.

Ужин – спагетти болоньезе – стоял в теплой духовке. На столе ждала бутылка вина.

– Роскошное вино, – сказал Джейк, изучив этикетку.

– Я слишком устала, чтобы пить.

– Только не для этого.

Закатив на эту реплику глаза, я плюхнулась на кухонный стул.

– Что ты вообще понимаешь в вине?

– А вот и понимаю. Я уроки брал.

Я недоуменно нахмурилась.

– Зачем?

Но тут я и сама догадалась, и, когда он раскрыл рот, я ответила тоже, так что мы произнесли хором:

– Чтобы кадрить девчонок.

– Вот именно, – сказал он. – По этой же причине я научился жонглировать. И брал уроки свинга. И прочел «Миф о красоте» [1].

– Ты читал «Миф о красоте», чтобы кадрить девочек?

– Ну да.

Я прикрыла рукой глаза:

– Ты использовал «Миф о красоте» во зло?

– Не во зло, – ответил он, поднимая на меня взгляд. – Ради благих целей. Ради уймы благих целей.

– Я ложусь спать, – сказала я.

– А вот и нет, – возразил он. – Мы будем ужинать.

И с этими словами он – на манер заправского официанта – ухватил одной рукой стопку тарелок и исчез за дверью во двор. Увидев, что я не последовала за ним, он снова просунул голову на кухню.

– Давай же.

– Ты куда? – спросила я, но он уже исчез.

Минуту спустя он вернулся за вином.

– Устроим пикник, – сказал он и за руку потащил меня через черный ход во двор, а оттуда к старому домику на дереве, который мой дедушка построил, еще когда моя мама была ребенком.

Остановившись у дерева, я задрала голову. Порог был чуть ниже моего плеча, совсем не так высоко, как я помнила, но все равно выше, чем мне хотелось бы карабкаться.

– Я туда не полезу.

Не успела я произнести эти слова, как Джейк наклонился и закинул меня на плечо на манер пожарника. Я даже возмутиться не успела, как он поднял меня и ловко посадил на крылечко. Секунду спустя он приземлился рядом со мной, протянул мне тарелку и бокал вина, точно мы каждый вечер так ужинаем.

– Что-то ты слишком уж бодрый, – сказала я.

– Я люблю этот дом на дереве, – откликнулся он. – Мы с Дунканом когда-то целые уик-энды тут проводили. Здесь я впервые поцеловался.

– Не с Дунканом, надеюсь.

– С Лией Пирсон. Помнишь ее? С рыжей. Я попытался по-французски, а она укусила меня за язык.

– Она уже мне нравится.

Еда была теплая, ночь – прохладная. От свежего воздуха я проснулась. Взяв бокал, я подняла его в тосте.

– За кусачих, – сказала я, мы чокнулись и пригубили.

– За первые поцелуи.

– За чертовски быструю езду.

– За то что разрешаешь занозе в заднице, другу своего младшего брата, ехать с тобой через полстраны.

– Я не против, – сказала я и вдруг осознала, что это правда.

Несколько минут мы помолчали, рассматривая дом Джи-Джи. Это был самый настоящий дом Франка Ллойда Райта в стиле вестерн, который дедушка с бабушкой купили за бесценок, когда в шестидесятых его выставили на рынок под снос. Дедушка, который умер еще до моего рождения, был архитектором, и они с Джи-Джи сохранили дом в изначальном виде, таким, каким он был на момент его постройки в 1912 году, только добавили кое-что современное на кухне и в ванных. Джи-Джи вырастила тут четырех детей, прежде чем взять к себе нас с Дунканом. В нем чувствовалась величавость старого дома, который много всякого повидал на своем веку.

Я давно тут не была и, слушая стрекотанье сверчков, болтала ногами, как ребенок. Взошла луна, на небе показались звезды, из кухонного окна во двор лился теплый свет. Даже до того, как мы переехали сюда насовсем, я часто ночевала у Бабули Джи-Джи, и этот двор хранил практически все связи с детством, какие у меня остались.

– Спасибо, что вытащил меня сюда, – сказала я через некоторое время. – Я совсем забыла про дом на дереве.

– А знаешь, что еще я помню про этот дом?

– Что?

– Тебя, – сказал он. – В твоем окне.

– Отсюда можно заглянуть в мое окно?

– Ага.

– Вы что, ребята, за мной следили?

– Пытались, – кивнул Джейк. – Всякий раз, когда ты приезжала погостить. – Он сделал глоток вина и добавил: – Не Дункан. Только я.

– Почему?

Стемнело уже настолько, что наши лица казались лишь скоплениями теней. Но он все равно всмотрелся в мое.

– Потому что был в тебя влюблен.

– Вот как? Я и не знала.

Он кивнул.

– Без памяти влюблен.

Я покачала головой:

– Но я же была замужем.

– Знаю. Я познакомился с тобой у тебя на свадьбе.

– Помню. Тебя в числе приглашенных не было.

– Дункан привел меня как свою половину.

– Дункан сделал это, чтобы меня взбесить.

– Я потом это узнал.

– Я потом годами на него злилась.

– Ну, на меня это оказало противоположное воздействие.

– Ты о том, что пришел ко мне на свадьбу?

– Это просто очень сильно, – сказал Джейк, – когда впервые видишь женщину, когда на ней шелковое подвенечное платье, фата и подвязки. Особенно если тебе шестнадцать и ты совсем желторотый. И твоя мать всего год как умерла.

– Мне очень жаль, – сказала я.

– Не стоит. Ты разбудила меня в тот день.

– Если бы я знала, была бы с тобой повежливей.

– Ты была достаточно мила.

– Наверное, мне надо было тебя отвадить или еще что.

– С влюбленностью такое не срабатывает.

– Пожалуй, нет.

– А как по-твоему, почему еще я все время пялился на тебя, разинув рот?

– Наверное, я просто решила, что у тебя нос заложен.

– Нет, это паралич влюбленности.

Как-то так вышло, что в бутылке осталось только на донышке. Я подняла бокал с остатками вина в последнем тосте.

– За влюбленность.

– За женщин в свадебных платьях.

– И подростков, которые на них пялятся.

Мы снова чокнулись, и Джейк на лишнюю секунду задержал мой взгляд, прежде чем залпом допить свое вино.

* * *

Вернувшись в мою девчачью комнату, я переоделась в старую ночнушку с Гарфилдом, которую нашла в комоде, и разобрала постель. Подушка выглядела гладкой, прохладной и манящей. Только я забралась в кровать, как в дверь постучал Джейк.

– Уходи, – сказала я. – Я сплю.

Но он все равно приоткрыл дверь и заглянул ко мне.

– Джейк, уже поздно.

– Десять вечера.

– Вот я и говорю.

– Мне просто надо кое о чем тебя спросить, – сказал он, переступая порог.

Он был только что из душа, в штанах от пижамы и без майки. Я отвела глаза от голого юного торса.

– И что же? Я ведь теперь престарелая, а стариков от вина в сон клонит.

– Вопрос в том, не хочешь ли ты сыграть в «Скрэббл»? – Он показал мне дорожный набор для игры в слова.

Подумать только! Моя любимая игра.

– Я слишком устала, чтобы играть в «Скрэббл».

Но Джейк сделал еще шаг и сел на мою кровать. И я ему позволила.

Я села, чувствуя себя нелепо голой, и вообще как-то странно принимать светские визиты без бюстгальтера. Я собрала вокруг себя складками покрывало.

– Зачем ты ее принес?

Он поднял брови:

– На случай, если захочешь сыграть.

Я поймала себя на том, что со вздохом сдаюсь. Что-то в Джейке меня словно бы разбудило.

– Я и в самом деле с радостью поиграю в «Скрэббл».

– И я.

Он положил между нами коробку. Во впадинке на его ключице еще оставалось несколько капелек воды.

– Ты собираешься надеть рубашку? – спросила я.

Он поднял глаза, точно такая мысль не приходила ему в голову.

– А надо?

– Разве тебе не холодно? – спросила я, мой взгляд скользнул к влажным завиткам волос у его шеи.

– Не-а.

– Разве ты не чувствуешь себя голым?

– Не-а.

Я вздохнула:

– Ну, а мне холодно, и я чувствую себя голой только от одного твоего вида.

Это вызвало у него улыбку. Поэтому он оставил меня сидеть с плашками и секунду спустя вернулся в футболке с надписью «ГАРВАРД» спереди.

– Быстро ты, – сказала я.

– Я же не хочу, чтобы тебе было холодно и ты чувствовала себя голой только от одного моего вида. – Он на мгновение встретился со мной взглядом.

Ну вот, опять. Он со мной флиртует. Он что, подначивает меня, не оскорблюсь ли я?

Я решила не обращать внимания.

– Симпатичная футболка, – сказала я наконец.

– Я подумал, она тебя припугнет, – пояснил он, постучав себя по голове.

– Могла бы, если бы ты в самом деле учился в Гарварде.

– Но я в самом деле учился в Гарварде.

Я скорчила гримаску, мол – ну да, как же.

Встретившись со мной взглядом, он кивнул.

– Нет, я правда учился в Гарварде.

Я встряхнула головой:

– Но Дункан-то учился в Бостонском колледже.

– Верно.

– Как же вы могли быть соседями по колледжу, если учились в разных вузах?

Он пожал плечами:

– Жилье вне кампуса.

– Но почему?

Он снова пожал плечами:

– Я пообещал Дункану, что буду его соседом по комнате. А он не попал в Гарвард.

– Ну, конечно, не попал! Он вечно траву курил.

– Верно.

– И ты тоже, между прочим.

Он покачал головой:

– Едва ли.

– Ты не курил? – Я подняла одну бровь, всем своим видом говоря – лжец. – Всякий раз, когда я приезжала домой и ты сидел у него в комнате, из-под его двери дым буквально клубами валил, а курил один Дункан?

Он пожал плечами:

– Я домашку делал.

– Он дурачился, а ты делал домашку?

– Наверное, я заодно с ним слегка покуривал, ну знаешь, пассивное вдыхание. Но я все равно делал домашку.

– Но как ты попал в Гарвард?

Он снова пожал плечами:

– А я правда умный. И целеустремленный. Можно сказать, зацикленный.

Я опустила глаза на свои плашки.

– Ну что, теперь боишься? – спросил он.

– Боюсь чуть меньше, если ты это имеешь в виду.

– Не беспокойтесь. Я буду просто играть как обычный человек.

– Замечательно.

– Мы с Дунканом, когда играем, не допускаем слов, которых нет в «Скрэббл». Только чистый английский. А за слово, относящееся к сексу или за такое, какое можно истолковать в сексуальном смысле, двойные очки.

Рассмеявшись, я протерла глаза.

– Вполне в духе Дункана.

– Да, но это отличное правило, – сказал Джейк. – Поскольку можно зарабатывать очки за стиль игры.

«Очки за стиль» было любимой моей концепцией.

– То есть слово вроде «холмики» получает двойные очки?

– Именно. Идеально. Слово вроде «холмики» так круто, что даже тройные можно получить. – Он склонил голову набок. – Хочешь, так сыграем?

– Я не на одном только умении намерена выиграть, умник.

– А ты собираешься выиграть?

– Да, – сказала я.

– Ты часто выигрываешь?

– Да.

– Так ты в себе уверена? Даже несмотря на мою футболку?

– Выпускники Гарварда не единственные умные люди на свете, – парировала я.

– Пари?

Я посмотрела на него мрачно.

– Нет, серьезно, – сказал он. – Давай на пари?

Я огляделась по сторонам:

– И на что ты хочешь поспорить?

По тому, как он выгнул бровь, я догадалась, что он что-то затевает.

– Например, если я выиграю, ты кое в чем мне поможешь. А если ты выиграешь, я тебе помогу.

– И в чем же? – прищурилась я.

Он с самым невинным видом пожал плечами:

– Да в чем угодно. Каждому бывает нужна помощь.

– Только не мне.

– Готов поспорить, тебе понадобится помощь в походе. Рано или поздно в следующие пару недель.

– И что ты собираешься сделать? – спросила я. – Понесешь меня?

– Возможно, – сказал он. – Если будет нужно. Или завяжу узел, который тебе не дается. Или научу читать карту. Есть уйма приемов выживания, с которыми я мог бы тебе помочь. Ты же зеленый новичок.

– Пытаешься нажиться на моей неопытности.

– Пытаюсь быть полезным.

– А чем, скажи на милость, я могу помочь тебе?

– Ну… – Он сделал глубокий вдох. – На самом деле…

– Что бы оно ни было, – прервала я его, – я этого делать не стану. По твоему лицу вижу, что мне это не понравится.

– Я хочу, чтобы ты научила меня целоваться.

– Что?

– Чтобы ты научила меня целоваться, – повторил он, точно это не самое дурацкое заявление на свете. – Я совсем не умею целоваться. Правда. Мне нужна помощь. Страшно нужна.

Невозможно. Никак не может быть, чтобы настолько симпатичный парень не умел целоваться. Сама мысль казалась нелепой.

– С чего ты взял, – спросила я наконец, – что у меня для этого хватит квалификации?

На это он улыбнулся:

– Еще как хватит. Я же вижу.

Мысль закружилась у меня в голове:

– Ух ты… Нет.

– Почему?

– Потому что это идиотизм. Потому что целоваться не так учатся.

– А как тогда?

– На практике. С женщиной, которая тебе по-настоящему нравится.

– Ты женщина, которая мне по-настоящему нравится.

– Я про подружку, Джейк. Слышал о таком?

– Но суть-то в том, чтобы научиться заранее.

Кое-какая логика в этом была. На секунду я даже с этим согласилась.

– Нет. Решительно нет.

– Ты не хочешь?

– Определенно не хочу.

– Тогда просто выиграй, и тебе не придется.

Он меня подзуживал.

– Выиграй, – повторил он, – и в какой-то момент за следующие три недели, когда ты будешь на последнем издыхании, тебе достаточно будет поднять бровь, и я прибегу и спасу тебя.

Я подчеркнуто медленно покачала головой:

– Подумай только о волдырях, которые натрешь! О сырых носках! Натруженных плечах! Подумай, какой усталой будешь после десяти миль в гору с тяжелым рюкзаком и как жутко тебе не захочется хромать на дно оврага к ледяному ручью за водой.

От этих слов моя голова сама по себе перестала качаться. Мне бы надо было быть умнее и не соглашаться, но я же выпила полбутылки вина в домике на дереве, и мозги у меня не работали как следует. Я кое-что быстренько прикинула. Пожалуй, я смогу его одолеть. В конце концов, что тут трудного, если главным его противником был Дункан?

– Ладно, – услышала я собственный голос. – Принимаю пари. Но только потому, что тебе не выиграть.

И знаете что? Он выиграл.

И он даже не обманывал. Он выиграл исключительно за счет умения и сексуальных намеков.

Я заработала семьдесят четыре очка на красиво поставленном «вздымается», а он разбил меня в пух и прах при помощи «набухшего» и «влажного», не говоря уже о «булавовидном» с утроением очков.

– Шанс отыграться или ничего, – вскинулась я, но он поднял руки над головой и, зевнув, потянулся.

– Поздно уже, – сказал он.

Я посмотрела на него возмущенно.

– Еще одиннадцати нет.

– Да ты в десять едва спать не легла!

– Если бы легла, не попала бы в такой переплет.

Он убрал все плашки в коробку, переставил ее на тумбочку и придвинулся ближе.

– Уговор есть уговор, – сказал он.

Проблема заключалась в том, что он был очень привлекательным. Теперь я не могла взять в толк, как, черт возьми, столько лет этого не замечала. Темные волнистые завитки у шеи. Карие щенячьи глаза. Пухлые губы, какие бывают у студентов. Ровные, совсем недавно избавленные от пластинок зубы. Если отключить ту часть мозга, что заставляла меня при виде его каждый раз закатывать глаза с тех пор, как ему было шестнадцать лет, оставшаяся признала бы, что он кому угодно способен вскружить голову.

Он наклонился. Я застыла. Его лицо придвинулось совсем близко к моему, пристальный взгляд прошелся по моим губам.

Но это же безумие. Что мы делаем? Злющая старшая сестра во мне не могла не встрять. Я положила руку ему на грудь.

– Ладно, – сказала я в равной мере себе, как и ему. – Но только в образовательных целях.

Он кивнул, принимая мои условия.

– И Дункану, кстати, мы ничего говорить не будем, – добавила я, слегка толкая его в грудь, чтобы подчеркнуть свои слова. – Никогда.

– Идет.

Он наклонился снова, но моя рука все еще упиралась ему в грудь, и я его остановила.

– Кто кого будет целовать? – спросила я.

– Теперь ты тянешь время.

– И не думала.

– Если хочешь меня помучить, то на много лет опоздала.

– Я пытаюсь сделать все как надо, – сказала я.

– Я целую тебя, идет?

Он поднял руку и положил ладонь сзади мне на шею, его пальцы запутались у меня в волосах. А потом он вдруг, в ту секунду, когда заглянул мне в глаза, помедлил. Прошла секунда, за ней другая. Я могла бы поклясться, что он затаил дыхание. Секунды бежали, и я заволновалась, не струсит ли он. И тут я поняла, что не хочу, чтобы он струсил.

– Как-нибудь на этой неделе? – сказала я, чтобы поддразнить его, пока он не потерял самообладания.

– Не терпится, да?

Я скорчила гримаску, мол, да брось, как же. Мне почему-то крайне важно было, чтобы он это ясно понял. Даже при том, что на самом деле мне не терпелось. Этой ключевой информации он не получит – никогда. Женщины не расстаются вот так легко со всей своей властью. Особенно не отдают ее двадцатидвухлетке.

Плюс оставался очевидный факт: никогда не связывайся с друзьями младшего брата. По множеству разных причин. Во-первых, они смотрят на тебя снизу вверх. Они фантазируют о тебе – как раз потому, что ты недоступна. Если бы ты повернулась на сто восемьдесят градусов и сказала бы: «Ладно, давай», они бы опрометью бросились прочь из комнаты. Но ты такого никогда не сделаешь, вообще никогда, и они это знают. Для тебя они в той же самой прыщавой, раздражающей категории, что и твой брат, и такое отношение – часть твоей притягательности. А поскольку ты для них из высшей лиги, это и для твоей самооценки полезно. Все в выигрыше. Пока соблюдаешь правила.

В течение шести лет я никогда в правилах не сомневалась. Джейк прочно оставался в отведенной ему категории. Но теперь, по чистой случайности, после одного-единственного дня он больше в нее не укладывался. Внезапно я уже и не знала, как его классифицировать, и он вовсю использовал это преимущество. Теперь – наперекор всем правилам – он собирается меня поцеловать. И я – наперекор здравому смыслу – собираюсь ему позволить. Это уже серьезное правонарушение. Вот что делало происходящее таким пьянящим. Ну и выпитое вино, конечно. Меня собирается поцеловать лучший друг моего младшего брата. И что самое худшее, я этого хочу.

Он наклонился ближе.

– О’кей, – сказал он. – Поехали.

Его губы теперь почти касались моих. Его дыхание буквально щекотало их.

Я закрыла глаза. Сам воздух у меня в легких, казалось, трепетал.

И тут, за миг до соприкосновения, мы услышали, как хлопнула входная дверь. И голос Джи-Джи напевно позвал:

– Хелен! Ни за что не поверю, что ты уже спишь!

Мы застыли, почти соприкасаясь носами, наши губы разделяло не больше дюйма.

Потом Джейк произнес:

– Джи-Джи вернулась.

– Ты так думаешь?

Едва я это произнесла, в дверь спальни постучали.

Мы отскочили в противоположные концы комнаты и постарались взять себя в руки, а Джи-Джи переступила порог.

На ней был бело-голубой жакет с воротником-стойкой, в собранные на шее в узел волосы были воткнуты палочки для еды. А еще на ней были очки в леопардовой оправе. Мои любимые.

С минуту она смотрела на нас с улыбкой, которая ясно говорила, что она прекрасно знает, чем мы занимались. Или почти знает. Вполне в ее духе было отпустить по этому поводу какое-нибудь замечание, и я почти ждала, что она начнет нас поддразнивать, но она решила применить другую тактику.

– Дорогая моя девочка, – сказала она, подставляя для поцелуя щеку. – Выглядишь восхитительно.

Повернувшись к Джейку, она взъерошила ему волосы.

– Правда, она лакомый кусочек?

Джейк, не глядя на меня, кивнул.

Джи-Джи помедлила, чтобы посмотреть на меня, потом на него, потом снова на меня. В ту секунду у меня было такое ощущение, что она разобралась, что к чему.

– Ну тогда, – сказала она, поворачиваясь к двери, – пойду сварю кофе без кофеина. Приходите, расскажу вам про мой книжный клуб по чтению секс-литературы.

– Вы состоите в клубе секс-литературы? – спросил Джейк.

Остановившись на пороге, Джи-Джи шаловливо нам подмигнула.

– Я – самая молодая участница. В мои-то восемьдесят шесть. Нам надо искать причину оставаться в живых.

Это было настоящим шоком: внезапно очутиться в кухне Джи-Джи и выслушивать ее мнение о скабрезном романе, который они читали – шалости на фоне чосеровской Англии.

Мы с Джейком решительно сели по разные стороны кухонного стола, а Джи-Джи принялась перечислять преимущества и недостатки:

– Не поймите меня неправильно, я руками и ногами за секс. В моем возрасте берешь, что дают.

Джейк и я просто кивнули.

– И я готова простить отсутствие исторической точности при описании оргии под Майским деревом.

Мы с Джейком искоса переглянулись.

– Но где развитие характеров персонажей?

– Вот что тебя смущает? – спросила я. – Нет развития характеров персонажей?

Джи-Джи кивнула.

– Ну и еще кое-что. Конечно, меня можно счесть очень старомодной, но я не в восторге от кнутов и кожаных передников.

– Ваш книжный клуб читает садомазохистский роман? – спросила я.

– В чосеровском духе? – удивленно добавил Джейк.

Джи-Джи кивнула.

– Именно я его выбрала! Признаю, мне было любопытно. Но теперь, когда я прочитала его, я чувствую себя занудой. Просто мне кажется, что в мире и без того достаточно боли и слишком уж мало удовольствия. Наверное, когда у тебя камни в почках, поливание сосков расплавленным воском кажется гораздо менее привлекательным.

В конечном итоге она изложила нам весь сюжет целиком – не могу сказать, что он был слишком уж захватывающим. Особенно странно было слышать слова «кляп» и «бондаж» из уст моей утонченной бабушки. Незаметно подкралась полночь. Джи-Джи оставила нас в коридоре, направившись в хозяйскую спальню со словами:

– Не будите меня утром. Я собираюсь спать допоздна.

Джейк последовал за мной до двери моей спальни – мимо двери комнаты Дункана, где ему предстояло спать. Взявшись за дверную ручку, я помедлила. Что-то в этом мгновении – невзирая на излишнюю близость за этот проведенный вместе день – меня взволновало. Точно он проводил меня домой после свидания.

Я ожидала, что он скажет что-нибудь дерзкое, например «Ты все еще должна мне поцелуй», но нет. Он едва заметно подался ко мне, словно ему хотелось что-то сказать, но промолчал. У меня было такое ощущение, что я на грани поцелуев – то есть если бы я захотела, он бы меня поцеловал. Но у меня было время подумать и понять, что это, пожалуй, не самая удачная мысль. А без какого-либо поощрения с моей стороны у него не хватало смелости. Я была и оставалась тут взрослой. Особенно в доме Джи-Джи, где мы так долго играли роли недотроги и нетронутого, он не мог решиться на тот или иной шаг.

Поэтому я решила за него.

Я протянула ему для пожатия руку.

– Спокойной ночи, – сказала я.

Он перевел взгляд с моей руки на лицо:

– Правда?

Я пожала плечами.

Он взял мою руку, но не пожал ее, а просто задержал на секунду, повернул боком, словно чтобы рассмотреть. Я затаила дыхание.

Когда он ее отпустил, мне пришлось сказать что-то, чтобы скрыть волнение.

– Поставишь будильник Дункана на пять? – попросила я. – Мой сломался.

– На пять утра?

– Завтра долгий день.

Он не стал спорить.

– Ладно, – сказал он. – На пять, так на пять.

Потом он повернулся и ушел, чтобы лечь спать в спальне моего брата, которая выглядела в точности так же, как всегда. Плакаты с грудастыми подавальщицами пива все еще висели по стенам, большую часть стола все еще занимала коллекция крышек, а у окна все еще стоял террариум с засохшими растениями. Вот где Джейк провел большую часть старших классов. Это здесь парочка пыталась соорудить гильотину из палочек от леденцов, делала гипсовые слепки ног и писала собственную видеоигру про каннибалов под названием «ПироМир». Они пытались разводить дождевой лес в шкафу Дункана и проводили бесконечные эксперименты с сухим льдом. Ах да, и нельзя забывать, как целое лето они провели за попытками построить рабочую точную копию робота «Ар2Д3» из «Звездных войн» – из мусорного ведра, разобранной газонокосилки и старого компьютера.

Глядя, как Джейк переступает порог, я вспомнила, кто передо мной. Прежний Джейк вернулся и почти стер из памяти мужчину, которому я едва не позволила меня поцеловать. Дверь со щелчком закрылась, и я отвернулась с ощущением, что едва-едва избежала катастрофы. Вот тогда-то я и закрыла дверь моей спальни на задвижку. Давайте не усложнять. Я буду спать у себя, а Джейк – в комнате Дункана. Там, где ему и место.

Глава 5

Мы пяти минут не проехали, как Джейк сказал:

– Наверное, нам надо поговорить о вчерашнем.

– Ой! – Я обеими руками вцепилась в рулевое колесо. – Надо ли?

– Давай обсудим.

– А давай без давай.

– Просто я должен сказать, что не буду настаивать на обещании.

Это привлекло мое внимание.

– Не будешь?

– Не буду. Пари отменяется.

– Отлично, – сказала я, испытывая странное разочарование. – Хорошо.

– Отлично, – согласился он. – Тогда не о чем говорить.

– Так, собственно, и есть. Не о чем говорить.

После мы говорили вот о чем: о пончиках, «Криминальном чтиве», самых лучших празднованиях дня рождения, какие у нас были, о скрытых талантах, о летающих тарелках, о путешествиях во времени, о том, изначально ли привлекает политика негодяев или по ходу дела превращает в негодяев нормальных людей, о странах, где нам хотелось бы побывать, о том, дышат ли киты, когда спят в океане, о детских страхах, о том, как готовить энчиладос, о том, кто лучше, кошки или собаки, и о глобальном потеплении.

Вот о чем мы не говорили: о вине, которое выпили, о влюбленности, в которой признался Джейк, и о том, как едва не поцеловались.

Поначалу я решила, что мы об этом не говорим, потому что это так важно. Но по мере того, как день клонился к вечеру и Джейк рассказывал про великий роман своего отца-шотландца и своей матери родом из Техаса, про свои любимые книги («Властелин колец» и «Одинокий Голубь» [2] и про свою дипломную работу о шокирующе откровенных любовных письмах Натаниэля Готорна к жене Софии (ей целые абзацы пришлось вырезать ножницами), я стала задаваться вопросом – а вдруг это все-таки важно. А может, и нет, вдруг он только ловко создавал видимость. А может, для его поколения поцелуи – совсем не то, что для моего.

И ведь мы даже не целовались!

Но он хотел. Или, по крайней мере, я думала, что он хотел. Вполне возможно, это я хотела. В том-то и заключалась проблема: я записалась на программу «ГТВ», чтобы стать лучшей версией себя, – и откатилась назад. За каких-то двадцать четыре часа белый стих моей жизни, который я надеялась преобразовать во что-то вроде хайку о природе с элементами фильмов о Чаке Норрисе, превратился в нелепый рефрен: «Я ему нравлюсь? О боже!» А суть-то похода не в этом. Когда Дункан впервые упомянул про программы выживания, я планировала поездку в Париж. Я отказалась от Парижа ради мудрости дикой природы. Но сейчас я очутилась не в Париже и не в дикой природе. А в старших классах школы.

Чем дольше мы ехали, тем больше я понимала, что мне надо обзавестись к нему иммунитетом. Начиная с сего момента. Я не просто откажусь от пари, я вообще его из памяти выброшу. У меня цель возвышенней, чем подобные глупости. За прошлый год я через круги ада прошла и не буду довольствоваться таким нелепым возвращением к жизни.

Я думала о той ночи, когда выгнала Майка. В тот день я поехала на плановый осмотр в женскую консультацию, и, вместо того, чтобы выдать мне стопку распечаток ультразвука, которые вешают на холодильник, меня огорошили новостью, что у меня будет выкидыш. По всей очевидности, мое тело «остановило производство» (как выразилась медсестра), и врач отправил меня домой, предупредив, что на следующей неделе меня ждут приступы боли, и напоследок предписал найти кого-то, кто будет приносить мне чай и грелки. Разумеется, этим кем-то полагалось быть Майку, которому следовало бы пойти со мной в клинику. И который пошел бы, если бы напрочь не позабыл объявиться.

Позже я узнала, что он выпил несколько коктейлей на деловом ланче, полдня во хмелю валял дурака в офисе, а после отправился на «счастливый час» с «кое-какими» коллегами. «Счастливый час» перетек в загул до поздней ночи, и домой он попал, уже когда я спала. Я же домой приехала как в тумане, и, словно мое тело ждало разрешения, тем же вечером случился выкидыш, и болевые приступы начались всерьез.

Наутро я разбудила Майка, чтобы рассказать, что произошло, а еще заявила – мол, сдаюсь, из брака ничего не вышло. Все это я изложила минут за десять и без слез, горя или сожалений. Они пришли позже. Майк был слишком подавлен – или слишком мучился похмельем, – чтобы спорить. Он просто кивнул, не поднимая глаз. Когда мы расстались, я даже удивилась своей уверенности: вышвырнуть его было верным решением. Жизнь так долго была скверной, что, едва он ушел, мне ни разу не пришло в голову задуматься, а не попросить ли его вернуться. И, несмотря на несколько телефонных разговоров и встреч, чтобы уладить дела с переездом, Майк не предпринимал ничего, чтобы еще раз попытать счастья. Но это вовсе не значит, что, когда все закончилось, я не чувствовала себя опустошенной и потерянной. Еще как чувствовала. Но с того печального дня мне стало ясно, что как бы плохо мне ни было без Майка, с ним было бы гораздо хуже.

Вот чем был прошлый год – колебаниями маятника между паникой, вопросами, какие приходят, когда расстаешься с прежней жизнью, и бесконечным оцепенением, заполняющим все пространство между этими полюсами. Уверена, выпадали и моменты облегчения, но, когда я вспоминаю тот год, на ум приходит только одно: я одна, под флуоресцентными лампами в продуктовом магазине, где-то на заднем плане электронная музычка, бессмысленный шум кругом; толкаю перед собой скрипучую тележку с консервными банками, полными супа «Кэмпбелл». Моя печальная попытка найти утешение в еде.

Но с меня хватит флуоресцентных ламп и музычки. Год затянулся слишком надолго, но наконец-то закончился. Я готова сама себя удивить, черт возьми! Я готова к чему-то глубокому! Я готова испытать нечто трансцендентное! А Джейк и его губы (какое бы слюноотделение они ни вызывали) и близко под это не подходят. Как и положено взрослой, я отказалась вообще о нем думать.

Пока мы не остановились переночевать.

Джейк настоял на том, что понесет все сумки. В номере мотеля он уронил их со стуком. А потом повернулся ко мне, скрестил на груди руки и все испортил:

– Помнишь, я сказал, что пари отменяется?

– Да.

– Оно в силе.

– Пари не свет, его нельзя просто так включать и выключать!

– Конечно, можно.

Уперев руки в боки, я приняла самую властную свою позу.

– Это даже было не настоящее пари. Ты меня подпоил.

– Никого я не подпаивал. Ты сама напилась, дамочка.

– Без разницы. Я была нетрезва!

– Вот уж нет. В лучшем случае под хмельком.

– Джейк, – начала я, остро сознавая, что если почти поцелуй настолько выбил меня из колеи, то настоящий просто перевернет все с ног на голову, – это правда не самая удачная идея.

– Не согласен.

– Это ужасная, смехотворная, нелепая идея.

– Почему?

– Потому что! Потому что ты – лучший друг Дункана. Потому что я тебя даже не знаю. Потому что завтра мы отправляемся в поход по горам. И потому что ты вдвое меня младше.

– В полтора раза.

– Без разницы.

– Я все еще не услышал ни одного здравого аргумента.

– Джейк, – сказала я тогда, более или менее уверенная, что лгу. – Я просто не хочу. – Эти слова подействовали. Он опустил глаза. Он испустил долгий вздох поражения. Потом кивнул.

– О’кей, – сказал он. – Это – веский довод. – А потом взялся за низ футболки, подтянул вверх и одним движением стащил через голову. – Я в душ, – сказал он.

Он сделал это нарочно! На таком расстоянии я буквально не могла не пялиться на то, как перекатываются его мышцы, пока он роется в сумке в поисках туалетных принадлежностей. И вообще я невольно ела его глазами, когда он выходил из комнаты. Он походил на пловца-участника Олимпийских игр или еще кого – и едва меня это осенило, не успела я себя приструнить, как мысленно увидела, как он собирается прыгать с трамплина в плавках.

Господи ты боже!

Когда Джейк закрыл дверь, я хлопнула себя по лбу, мол – «возьми себя в руки». Но это не сработало. На самом деле я могла только стоять на месте, а мысли у меня без разрешения неслись вскачь. В сущности, я стояла на том же месте, когда Джейк вышел из душа в пижамных штанах и футболке с надписью «Гарвард», которая была на нем накануне вечером. Кое-как высушенные полотенцем волосы, как и вчера, лежали влажными завитками на шее.

Пройдя мимо меня, он устроился на своей кровати и открыл книгу. Книгу про китов. Единственную, какую он захватил с собой.

В том-то и заключалась проблема. Я действительно хотела его поцеловать. Стопроцентно дурная идея, это я и так точно знала, но почему-то не могла заставить себя поверить. Не могла заставить себя в это поверить, пока принимала душ. Пока вытирала волосы. Пока чистила зубы и надевала футболку, в которой собиралась спать. К тому времени, когда я переступила порог ванной и помедлила в дверях, чтобы на него посмотреть, я уже знала, что схватка проиграна. И в точности, как смотришь, как твоя рука тянется за печеньем, тогда как мозг знает, что есть его не стоит, я словно со стороны увидела, как подхожу к Джейку и задерживаюсь рядом с кроватью.

Он не поднял глаз.

– Ты начал все ту же книгу сначала, – сказала я.

Он упорно смотрел на страницу.

– Да.

С минуту я наблюдала, как он читает. Или делает вид, что читает.

– Иди сюда, – сказала наконец, испустив вздох поражения.

Джейк поднял глаза, но не двинулся с места – словно подначивал меня, правда ли я имею в виду то, что сказала.

– Лучше иди сюда, пока я не передумала.

Тут он вскочил с кровати. Книгу он бросил так быстро, что она упала на пол.

– Отнесемся к этому как к уроку, – сказала я, в полнейшем недоумении от того, что собираюсь сделать. – Я прочту тебе лекцию, можешь делать в уме зарубки на память.

Он выдал коронную свою усмешку.

– А я люблю делать зарубки на память. Я большой фанат зарубок на память.

– Исключительно в образовательных целях.

– И еще большой фанат образования. Я вообще отличник.

Мы стояли лицом к лицу, и в тот момент я вообще не могла припомнить, когда находилась к нему так близко. У меня слегка кружилась голова, как бывает после того, как приняла решение, которое изменит твою жизнь. Я всерьез собираюсь давать урок поцелуев? Что мне вообще говорить? Я уцепилась за что-то, что прозвучало бы мудро.

– Суть поцелуев в том, что это баланс между притягиванием и отпусканием.

– Чертовски философское начало, – сказал Джейк.

– Как и во всем в жизни, – продолжала я, – здесь есть напряжение, толчок. Помню, в седьмом классе я целовалась с мальчиком, который засунул язык мне в рот и тыкал им как дохлой рыбой. Вот это, – сказала я, – неудачный поцелуй.

Джейк кивнул.

– Ты ведь не так целуешься, да? – спросила я.

Он помотал головой.

– Хорошо, – сказала я. – Когда целуешь кого-то, нужно помнить, что одновременно берешь и даешь. Прикосновение. Отстранение. Мало выписывать языком восьмерки. Ведь прикосновения отражают эмоции.

– Ты действительно всерьез об этом думала.

– Я никогда об этом не думала. Но, похоже, из меня недурной ученый.

И опять он скользит взглядом по моему лицу.

– И нельзя останавливаться на чем-то одном, – добавила я. – Нужно исследовать. – Его пристальный взгляд скользнул к моим губам.

– От губ к шее подруги?

– Всё. Ее шею. Ее горло. Ее ключицы. – Я сделала паузу. – И используй зубы.

– Хочешь, чтобы я ее укусил?

– Я имела в виду, для контраста. Губы – мягкие, зубы – твердые.

Я так и видела, как в голове у него крутятся шестеренки.

Идем дальше.

– О’кей, руки. Что с ними?

– На грудь? – Он пожал плечами, словно зная, что ответ неправильный.

– Неверно! Куда угодно, но не туда! Шея. Затылок. Волосы. Или середина спины. Но не хватай за грудь. Это право еще надо заработать.

Он сделал себе зарубку на натренированную Гарвардом память. А после положил руки – одну за другой – мне на бедра.

– Про бедра я ничего не говорила, – сказала я, просто чтобы его пожурить.

Он склонил голову набок:

– Я пока тебя не целую.

– Блиц-опрос! – сказала я тогда. – Когда поцелуй слишком долгий?

Он поднял щенячьи глаза к потолку и действительно задумался.

– Тридцать минут?

– Неправильно! Поцелуй не бывает слишком долгим.

– Но со временем она может захотеть перейти к другим вещам.

– Если все сделаешь правильно, определенно захочет.

– Не хочу ее разочаровывать.

– Разочарование бывает полезно! В разумных пределах.

Самый странный разговор на свете. Мы говорили о некоторой гипотетической женщине в третьем лице, зная, что на самом деле говорим обо мне. Или, по крайней мере, о той мне, какой я буду через несколько минут. И это я советовала ему не спешить, тянуть время. И исследовать. И кусать. И что хуже: мой голос говорил, но мое тело слушало. И очень, очень даже внимало. И к тому же оказывалось отличным учеником.

Каким-то образом и без того небольшое расстояние между нами исчезло. Джейк был всего в нескольких дюймах от меня. Я чувствовала тепло его тела и слабое движение воздуха от его дыхания.

– Разочарование подразумевает желание, – сказала я, стараясь соблюдать учительский тон. – А желать всегда лучше, чем иметь.

– Всегда?

Неприятно сообщать ему горькую правду.

– Всегда.

– Похоже на пытку.

– Нет, нет, нет, – поправила я. – Пытка – это желание без надежды. Желание с надеждой – предвкушение.

Он не спускал глаз с моих губ.

– Так поцелуи – это предвкушение?

Я кивнула, мучительно сознавая его близость. Футболка на нем была застиранная. Пахло от него мылом и мятой.

– Поцелуи – предвкушение чистой воды.

– А что тогда предвкушение поцелуев?

Но мой говорящий голос понемногу поддавался моему слушающему телу. Ощущения вытесняли рассудок. От его пристального взгляда у меня подкашивались ноги. И в голове было слишком пусто, чтобы сформулировать ответ.

– Мне еще много есть что сказать, – произнесла я, – но, похоже, я не могу вспомнить, что именно.

– И я тоже.

Повисла тишина, и в ней мы пересекли черту, за которую способны зайти слова. Вот оно: после всех оттягиваний предвкушение уступило еще большему предвкушению.

Джейк наклонился, его губы были уже меньше чем в дюйме от моих, но в тот момент, когда я ожидала, что он сделает следующий шаг и поцелует меня, он замер, точно пытался остановить мгновение, насладиться им. Я чувствовала, что на грани, чувствовала у себя на губах его дыхание, отдававшее мятной зубной пастой. А потом он положил руку мне сзади на шею и прижался губами к моим. И они были такими теплыми, твердыми и уверенными, как я могла бы догадаться. Как выяснилось, он отлично умел следовать инструкциям. Он прижался и отстранился. Он провел языком по моим губам и отступил. Он притянул и ослабил хватку. Во всем был роскошный ритм, словно тебя качает на океанских волнах.

– Боже ты мой, – произнесла я. – Ты действительно отличник.

– Я же говорил. Кстати, я хотел сделать это с той секунды, как тебя увидел. Хотел просто подойти к тебе и сделать именно это.

– То есть пока я шла к алтарю? Где собиралась обвенчаться?

Он кивнул.

– Довольно неловко получилось бы. – Я улыбнулась.

Но он был совершенно серьезен.

– Я всегда жалел, что не сделал этого.

– Ты слишком молод, чтобы о чем-либо сожалеть.

– Уж поверь. Не так и молод.

А потом он снова стал меня целовать, и в тот момент учебе официально пришел конец. Мне нечему было учить этого парнишку. Меня много лет так не целовали. Или вообще никогда.

Джейк толкнул меня на кровать, и я ему позволила, чуть рассмеявшись, когда мы пытались целоваться и одновременно вытянуться на кровати. Я откинулась на подушку и целовала его в ответ, растерянная, задыхавшаяся. Он перешел к ямочке у меня на шее, для контраста пустил в ход зубы – как и положено лучшему студенту «Лиги плюща». Мое тело впитывало ощущения.

Как в тумане я услышала собственный голос:

– Ты мне солгал.

Он поднял голову:

– Что?

Я посмотрела на него. Волосы, такие влажные, спутались и падали ему на лоб. Глаза блестели.

– Ты говорил, что не умеешь целоваться. Ты говорил, что ужасно плохо целуешься.

– А, это, – откликнулся он. – Извини. – Потом вернулся к моей шее и стал выписывать языком немыслимые круги.

– Я знала, что ты лжешь.

Он знал, что я знала. Он даже не пытался притворяться.

– На самом деле я довольно хорош.

Правда ли я рассердилась, что он мне солгал? Черт, нет!

А он продолжал, говоря мне в плечо, его голос звучал немного приглушенно:

– Ты никогда не сделала бы этого ради забавы. Ты никогда не сделала бы это на слабо. И уж конечно, не сделала бы, потому что хочешь. – Его губы поднимались по моему горлу, потом вверх по подбородку. Наконец он оторвался от меня. – Значит, доброе дело. Я знал, что ради доброго дела ты бы согласилась.

И он не ошибся.

– И не поверила бы, что ты такой проныра.

Он вернулся к моей шее.

– Только когда приходится.

– Тебе же не приходилось. Ты просто сам решил.

Он поднял голову:

– Пришлось.

Не успела я спросить, что бы это значило, он поцеловал меня снова – пока все кругом не расплылось, за исключением одного этого восхитительного ощущения.

– Я просто хотел тебя, – сказал Джейк. – Всякий раз, когда тебя видел, или о тебе слышал, или видел твою фотографию в комнате Дункана.

– И что чувствуешь теперь, когда я рядом с тобой?

– Слишком хорошо, чтобы быть правдой, – сказал он. И секунду спустя добавил: – И это – чистая мука.

Я не знала то, что это значит, но понимала одно: он меня поймал. Если он мной играет, то я позволяю. Если это просто подростковая попытка завоевать старшую сестру друга, я завоевана. Отчасти дело было в том, как ловко он заставил меня себя поцеловать, но главным образом – в его бесконечно серьезном лице. Если он играл, он был величайшим актером на свете.

Он упомянул про муку. Я не хотела, чтобы он мучился. Я хотела, чтобы он испытывал все те приятные ощущения, что и я.

Подняв руки, я сцепила ладони у него на затылке и притянула его губы к своим. Я уже не играла в преподавателя. Это я, настоящая я целовала его и старалась сделать это как можно лучше. Я скользнула губами к его шее, делая в точности то, что он делал с моей, – а я точно знала, что это прямая противоположность мукам.

Когда он снова поднял голову, он словно бы не мог поверить своим глазам.

– Я рада, что ты обманом заставил меня тебя поцеловать, – сказала я.

– Я тоже.

– Мне целую вечность не было так хорошо.

– Мне тоже.

– Но у тебя, наверное, уйма подруг.

– В последнее время – нет. – Он встряхнул головой. – Они меня не интересуют.

И тут я задала вопрос, на который никогда не отважилась бы, не будь я пьяна поцелуями – и если бы он не провел последние полчаса, убеждая меня, что я уже знаю ответ.

– Но я тебя интересую?

– Да, – сказал он. – Но ты другим не чета.

– Ты действительно нравишься мне, Джейк, – сказала я. – Как так вышло?

– Понятия не имею. – Его благодарный взгляд скользил по моему лицу.

Он смотрел на меня так, словно запоминал все до последней детали – так, наверное, художник смотрит на натуру. Действовало это как афродизиак. И тут мне кое-что пришло в голову: за все те годы, что мы с Майком были женаты, и за все годы, когда он за мной ухаживал, и за весь этот невероятно долгий год, когда я была разведена – я ни разу не была с другим мужчиной, я вообще ни с кем не была. И внезапно мне ужасно захотелось быть с кем-то, заняться с кем-то сексом и чтобы этим кем-то был Джейк. И мне было наплевать, что он слишком молод, чтобы голосовать на последних президентских выборах, и мне было наплевать, что он лучший друг Дункана. Мне вообще было наплевать на все, кроме того чтобы получить лучшую, большую дозу того… чем бы оно ни было.

Скользнув рукой вниз, я нащупала завязки на его штанах.

Прервав поцелуй, он пристально посмотрел на меня сверху вниз.

– Что ты делаешь?

Я посмотрела на него снизу вверх.

– Развязываю твои штаны.

Он покачал головой.

– Не надо, – сказал он. – Если ты это начнешь, не уверен, что смогу остановиться.

– Зачем тебе останавливаться? – спросила я. Я нашла узел и начала его распутывать.

– Хелен, мы не можем. – Он накрыл мою руку своей.

– Конечно, можем.

– Хелен… Хелен… Не надо. Я правда тебя обманул. Ты никак не могла выиграть ту партию в «Скрэббл». Я был в сборной. Я участвовал в турнирах.

– Сейчас тебя этим подразнить или потом?

– Суть в том, что ты проиграла еще прежде, чем мы начали.

– И что?

– У меня были коварные намерения. Сама затея со «Скрэббл». Я знал, что ты не устоишь. Мне Дункан рассказал. Вот почему я вообще ее с собой захватил.

– Ладно, это было коварно, – сказала я. – Но ты же дал мне шанс отвертеться.

Я снова его поцеловала.

– Я пытаюсь поступить правильно.

– Не поступай правильно, – прошептала я ему в шею, как раз распутав узел на пижаме. – Не хочу, чтобы ты поступал правильно.

И тут он прижал меня к подушке и поцеловал так бурно, что у меня перехватило дух. Я думала, что мы до этого целовались, но сейчас поняла, что мы еще даже не начинали. Правильно, неправильно… Какая разница. Я растворялась в ощущениях, превращаясь в сплошное прикосновение и движение. То, что его сдерживало, исчезло, и теперь нас захлестнул вихрь желания. Вот оно. Решение принято. Мы собирались поступить неправильно, и не было ничего, что могло бы это остановить.

Пока не зазвонил телефон.

Мой телефон. Прямо на тумбочке, в нескольких дюймах от нас.

Мы замерли, глядя друг на друга, и стали ждать, когда он замолчит.

Он замолчал. А потом зазвонил снова. И на сей раз мы переждали, застыв, едва дыша.

Когда он зазвонил в третий раз, я не могла не посмотреть. Три звонка – всегда чрезвычайная ситуация. Или, как оказалось, бывший муж.

Я потянулась за телефоном – как в замедленной съемке, – и мы оба увидели на экране имя Майка.

– Не отвечай, – шепнул Джейк.

Я покачала головой:

– Надо.

Он перекатился на спину, признавая свое поражение.

Я нажала на кнопку. В комнате стояла тишина. Мертвая тишина. Я поднесла аппарат к уху.

– Майк?

– Элли?

Я терпеть не могла, когда он называл меня Элли.

– Можно мне приехать?

Я села, согнувшись над телефоном.

– Что случилось? Меня нет в городе.

В его голосе звучала дрожь, как бывало, только когда его обуревали чувства.

– Я просто выпил маленько колы с виски, – сказал он.

Его любимый напиток.

– Почему ты звонишь мне? Почему не позвонил своему спонсору?

– Не могу его найти. Он не отвечает.

Я поймала взгляд Джейка и виновато пожала плечами. Он отвел взгляд.

– Погоди минутку, – сказала я в телефон.

Встав, я расправила футболку, давая себе время взять себя в руки. Я чувствовала на себе взгляд Джейка – все несколько метров до ванной, потом закрыла за собой дверь.

– Сколько ты выпил?

– Я все выплюнул, – сказал он. – Я был на вечеринке и увидел полупустой бокал у раковины. Чей-то недопитый бокал, лед в нем растаял. Я просто взял его и опрокинул в себя. Но потом я не стал глотать. Я сразу все выплюнул.

Опустив крышку унитаза, я села.

– Но это же прекрасно, Майк. Ты молодец.

– Я не чувствую себя молодцом. Я чувствую себя ужасно.

– Где ты?

– Хожу по улицам. Мне надо было на воздух.

Наклонившись, я уперлась локтями в голые колени и попыталась приспособиться к смене обстановки. За четверть минуты – из мягкой кровати и водоворота блаженства с Джейком в холодную ванную с флуоресцентной лампочкой. Тот еще переход. Я не знала, что сказать Майку. Я несколько месяцев с ним не разговаривала.

– Думаю, так и должно быть, – сказала я наконец. – Это часть процесса.

Я понятия не имела, что это за процесс.

– А к тебе нельзя приехать? На пару минут? Я по тебе скучаю.

– Я же тебе сказала. Меня нет в городе. Я еду в Вайоминг.

Он помолчал.

– Зачем?

– Это – долгая история, – сказала я. – Я иду в поход.

– Пеший туризм? – переспросил он. – Ты хотя бы раз в жизни в поход ходила?

– Нет. В том-то и суть. Хочу сделать нечто новое.

Майк испустил долгий вздох.

– Хелен. Я сам не могу поверить, как прекрасно слышать твой голос.

Услышав это, я смягчилась. Я ему поверила.

– Мне жаль, что тебе так тяжко приходится.

И в это краткое мгновение нежности, одно из самых истинных, какие бывали у нас за многие годы, Майк сделал нечто, чего ни разу не делал за все время нашего брака. Он расплакался.

А разрыдавшись, никак не останавливался. Он рыдал с жаром – с пылом, какого я никогда от него не слышала. Он рыдал так, словно вообще делал это впервые. Или словно это последний раз. Это парализовало меня. От такого наводнения я не могла шевельнуться. К тому времени, как он выплакался, я проторчала в ванне больше часа.

Что тут скажешь? В следующий раз, когда ваш бывший муж решит наконец выплеснуть на вас все эмоции, какие сдерживал на протяжении шести лет брака, посмотрим, насколько эффективно вам удастся его заткнуть. Почему он выбрал именно этот момент? Он что, уловил, что я каким-то образом наконец собираюсь стать новым человеком, вырваться из-под его власти? Какой-то радар у него в мозгу подсказал, что я собираюсь отдаться другому? Совпадение было просто чудовищным. Он не мог бы выбрать лучшего момента, даже если бы напихал в номер жучков.

* * *

Когда я наконец вышла из ванной, Джейк снова читал про своих китов. Глаз он не поднял.

– Наверное, интересная. – Я жестом указала на книгу.

– На сей раз я подчеркиваю. – Он показал мне ручку.

Как легко было бы забраться к нему в кровать, прижать губы к его губам и затянуть нас обоих в прежний водоворот. Мы могли бы начать там, где нас прервали. Но час – долгое время. Тем более долгое, если говоришь по телефону с бывшим мужем. Или, в случае Джейка, сидишь наедине со своими мыслями.

У нас обоих был шанс хорошо подумать.

– Итак, – сказала я, стоя слишком далеко, чтобы получить ответ, какой мне хотелось. – Может, нам… вернуться… на чем мы остановились?

Джейк не отрывал глаз от книги.

Я присмотрелась к нему внимательней.

– Ты не хочешь.

– Очень хочу, – откликнулся он. – Ты понятия не имеешь.

– Тогда в чем дело?

– Мне вообще не следовало начинать. Я был эгоистом.

– Так будь эгоистом, – сказала я. – Мне плевать.

– А не следовало бы, – возразил он. – Тебе не нужен еще один эгоист.

Ну, конечно, Дункан все рассказал ему о Майке.

– О’кей, – сказала я. – Год выдался тяжелый. Или шесть лет. Разве теперь мне нельзя повеселиться?

– Не со мной.

– Ты злишься, что я ответила на звонок.

Он покачал головой:

– Нет. Я понимаю, почему ты это сделала.

– Он ничего для меня не значит, – сказала я.

– Что-то да значит, – протянул Джейк.

– Да, – признала я. – Конечно. Но я имею в виду… – Я помедлила. Я не знала, как это сформулировать. – Я пережила наш развод.

– Знаю. Дело не в этом.

– Тогда в чем?

– Наверное, у меня было слишком много времени подумать.

Я начала вышагивать от кровати до окна.

– Так теперь ты говоришь «нет»? Ты флиртовал со мной от самого Бостона и пялился на меня, словно я невероятно аппетитный десерт, а теперь собираешься просто все бросить?

Он снова это делал. Запоминал мое лицо.

– Джейк? Ты так собираешься поступить?

– Я должен.

– Да что у тебя с головой?! – не выдержала я.

Но он был так серьезен.

– Ты заслуживаешь кого-то получше меня.

– Вчера ты совсем другое говорил! Час назад ты совсем другое говорил!

Я знала уйму таких парней. Парней, которые хотят тебя, только когда не могут получить. Черт, я замужем за таким была.

– Не знаю, как объяснить, – сказал он, садясь прямее.

– Погоди… – Я сделала несколько шагов назад. – Это была шутка? – При одной только мысли меня пронзило чувство глубокого унижения. – Тебя Дункан взял на слабо или еще что? – Я огляделась по сторонам. – Ты что, записывал все на телефон, чтобы в Интернет выложить?

– Нет! – Он потер глаза. – Мне и в голову не приходило, что получится, ясно? Я думал, ты закатишь глаза, как всегда делаешь. Я не думал, что ты на самом деле меня поцелуешь, или откинешься на подушку, или посмотришь на меня так, словно я взаправду что-то для тебя значу. И уж точно не ожидал увидеть сумасшедшую ночнушку. И, черт, я и вообразить себе не мог, каково это будет – на самом деле тебя поцеловать.

Я еще немного прошлась взад-вперед. Все, что совсем недавно казалось таким правильным, обратилось в свою противоположность. Я опять подошла к окну. Больше идти было некуда.

– Ты красивая, – сказал он.

Но с меня было довольно. Меня захлестывал жгучий гнев. Резко обернувшись, я ткнула в его сторону пальцем.

– Заткнись сейчас же! Если не можешь объяснить, что происходит… Прости, это конец. Я имею в виду – совсем конец. Я даже разговаривать с тобой не захочу.

Он опустил взгляд. Я не могла разобрать выражение его лица. Он выглядел… Я не знаю… Встревоженным? Нервным? Не в своей тарелке? Несколько минут он смотрел прямо перед собой.

– Ну? – потребовала я наконец. – Ты мне что-нибудь объяснишь?

Тут он поймал мой взгляд, но ничего не ответил.

Я ждала столько, сколько способна ждать уважающая себя женщина.

– Ладно, – сказала я наконец. – Тогда все. – Я чувствовала, что лицо у меня разочарованное, и от этого становилось только хуже. – Надеюсь, вы с Дунканом хорошо посмеетесь, когда ты ему расскажешь.

– Все не так. Я никогда про это Дункану не скажу.

Я не знала, как относиться к печали в его голосе или к тому, как плечи у него поникли, точно у него вырвали сердце. Я понятия не имела, что со всем этим делать. Поэтому сделала единственное, что мне пришло в голову.

– Встань, пожалуйста, с моей кровати, – сказала я самым злющим тоном старшей сестры. – Я, черт побери, ложусь спать.

Глава 6

После я его игнорировала.

Я игнорировала его, пока мы спали. Я игнорировала его, когда нас разбудил будильник в телефоне. Я игнорировала его, пока мы чистили зубы, выписывались из мотеля и шли к машине. Я изводила его игнорированием – как закаленная львица, которой пыталась стать.

Утро выдалось ясное, и Джейк предложил повести. Я устроилась как можно дальше от него на пассажирском сиденье и прислонилась головой к окну. Я вставила наушники и, хотя мой iPod был не заряжен, делала вид, что слушаю музыку, на протяжении четырех часов, пока от нас все больше удалялись мотель и сама цивилизация.

Теперь я знала, с кем имею дело. Джейк хотел меня, только когда не мог получить. Есть такой тип мужчин: «Не стану вступать в клуб, который примет меня своим членом».

Знакомый типаж.

Все годы ухаживания и брака Майк любил меня, только когда я злилась. Или на что-то отвлекалась. Или была занята. Он любил преследовать, но в ту минуту, когда я позволяла меня поймать, ему вдруг начинало казаться, что его душат. Я довольно быстро поняла, что мне надо продолжать убегать, чтобы он не потерял интерес. Но довольно скоро я устала убегать. Довольно скоро мне просто захотелось быть пойманной.

Когда мы только познакомились, я сомневалась, нужно ли мне такое. Но Майк не жалел усилий: цветы, ужины, любовные письма. Какое-то время спустя он меня заарканил. Но приблизительно тогда, когда я начала ждать его звонков, он перестал звонить. Точно почувствовал мое настроение. Едва обнаружив, что он потерял интерес, я подчеркнуто занялась другим: разные проекты и встречи с друзьями, иногда даже на свидания ходила. Но едва мне удавалось отодвинуть его на задний план, он начинал звонить чаще.

Конечно, случались промежуточные между этими крайностями периоды, когда мы отлично ладили. Просто все укладывалось в такую общую схему, и мне потребовалось немало времени, чтобы разобраться, что к чему. А после потребовалось еще дольше на хотя бы попытку что-то поменять. Или потребовать, чтобы Майк изменился. Или надеяться, что семейный психолог что-то изменит. Но кое в чем люди просто не меняются. Сколько бы я ни понимала умом, что проблема в Майке, я так и не избавилась от ощущения, что со мной что-то не так.

Может, я правда подавляю людей? Или я слишком эмоциональна? Или слишком повисаю на ком-то? Я такой себя никогда не считала, но, наверное, себе всегда кажешься нормальной, потому что не знаешь, каково это – быть другим человеком.

Некоторое время спустя я взаправду увидела вдалеке горы. И они взаправду смотрелись пурпурными. Интересно, каким трюком физики это вызвано? Позволить Джейку поймать меня вчера вечером было воистину смелым поступком. В свете моего недавнего опыта дать себя поймать означает позволить, чтобы тебя бросили. В свете утра факт казался совершенно очевидным. Джейк добивался меня, поймал меня, потом оглянулся по сторонам, сморщил нос и сказал: «А вообще-то знаешь что? Не важно». Либо я действительно душу людей, либо что-то во мне привлекает только тех мужчин, которые хотят слишком малого.

Кто знает?

Кому какое дело?

Три года сеансов у семейного психолога научили меня, что конкретно эту проблему не разрешить. Мне повезло – чертовски повезло, – что Джейк ударил по тормозам. Баба с возу, кобыле легче. Одной бедой меньше, чтобы сожалеть. Его поблагодарить надо, что он все прекратил. Но почему-то я не испытывала благодарности. Скорее уж желание наказать его за то, что вообще это затеял.

За такими мыслями прошло все утро в пути.

К тому времени, когда мы подъехали к историческому охотничьему домику из дерева и камня, служившему штаб-квартирой компании «Горный туризм на Выживание», я возвела между нами довольно прочную воображаемую стену.

Когда Джейк поставил машину на ручной тормоз, я повернулась к нему.

– Эй! – окликнула я. Это было мое первое слово за четыре часа.

– Ну?

– Сделай мне одолжение, ладно?

Он встретился со мной взглядом.

– Конечно.

– Мы с тобой незнакомы.

– Незнакомы?

– Мы не приехали сюда вместе.

– Нет?

– И ты не запускал язык мне в рот.

Он задумался.

– Жестоко.

– Я тут пытаюсь кое-что важное сделать, – сказала я. – Для меня это не шутка.

– И для меня тоже.

– Я решилась на этот поход по определенной причине, а вовсе не для того, чтобы спутаться с другом младшего брата.

Он наклонил голову, точно я его задела.

– О’кей.

– Что бы вчера ни произошло, это не имеет значения.

Я была вне себя от злости, что попытки четыре часа кряду делать вид, будто мне наплевать, не слишком помогли. Мне так отчаянно хотелось не чувствовать себя униженной. И отвергнутой. И жалкой. Такого я уже на всю жизнь нахлебалась. Предполагалось, что поездка превратит меня в супергероиню, а не хнычущую восьмиклассницу. Я просто должна положить этому конец. Любыми необходимыми средствами.

– Ты мне никогда по-настоящему не нравился, – сказала я. Потом посмотрела на него с самым серьезным видом и добавила: – И мне бы очень хотелось, чтобы вчерашнего дня вообще не было.

Он отвел взгляд.

– Мне бы тоже хотелось, чтобы его не было.

А вот тебе и сюрприз! Пусть даже я произнесла эту фразу без малейшего чувства, когда она вернулась ко мне бумерангом, стало по-настоящему больно.

– Отлично. – Я добавила в тон фальшивой веселости. – Давай так и поступим.

Он нахмурился:

– Как?

– Притворимся, что ничего не было.

Он всмотрелся в мое лицо:

– Ты этого в самом деле хочешь?

– Если я чего и хочу, чтобы тебя сейчас тут не было. Или вообще никогда не было.

Он пожал плечами:

– Вот так. Значит, берем, что имеем. Мы незнакомы, мы друг другу чужие.

– Но мы не чужие.

– Еще как верно.

– Никто, кроме нас, этого не знает.

– Ты хочешь притвориться, что мы незнакомы?

Я кивнула.

– Я хочу настолько сильно притвориться, что мы сами почти поверим.

Тут он сделал глубокий вдох и заглянул мне в глаза, точно пытался что-то решить насчет меня.

– Я притворюсь ради тебя, Хелен, – сказал он наконец. – Но ничто на свете не заставит меня поверить.

Его напряженное лицо сбивало с толку.

– Ладно, – сказала я. – Согласна и на такое.

Что делать дальше, я не знала. Я протянула ему руку.

– Тогда, наверное, это значит – прощай.

Он с секунду смотрел на мою руку, потом взял ее. Мы пожали друг другу руки.

– До свиданья, – сказал он, не поднимая глаз. И вышел из машины. И вот так в мгновение ока мы стали друг другу чужими.

* * *

Джейк оказался умелым притворщиком. Во время регистрации он стоял на приличном расстоянии позади меня. Когда я поднималась по лестнице, чтобы отнести в мою комнату вещи, он не смотрел мне вслед. Я вообще его не видела до вечернего собрания, где нас должны были сориентировать; там я села в заднем ряду, а он – в первом, точно вообще не знал о моем присутствии.

Отлично, подумала я. Просто великолепно.

Но ничто не казалось отличным или великолепным. Глядя на то, как комната заполняется людьми, я все больше чувствовала себя не на своем месте. Собрались сплошь ребятишки из колледжей, что, если подумать, было вполне логично. У кого еще столько свободного времени летом? Или вообще когда-нибудь? По мере того как в дверях появлялись один за другим высокие, худые двадцатилетки, их одинаковость снова и снова била меня по голове. Все они были в одинаковых футболках – сплошь с греческими буквами в память о той или иной вечеринке – и в одинаковых нейлоновых шортах, и в сникерсах одного и того же неонового оттенка. У них был одинаковый блеск для губ, и тени на веки они наносили одинаково. Волосы до плеч выпрямлены, высушены феном, уложены приблизительно в одну прическу. Лишь незначительные вариации на все ту же тему двадцатилетних.

Нелепо, конечно, думать, что все они были одинаковыми. По мере того как шли недели, я начала видеть, насколько они разные, сколько бы они ни пытались вписаться или соответствовать стандарту. Но в тот момент мне это мало чем помогло.

В поход, казалось, собрались только два типа людей: все они и я. Бледная я. Веснушчатая я. Волнистые волосы не блондинистые, а рыже-русые и собраны в узел на шее. Одета – господи боже! – в черные штаны для йоги, простые черные сандалии и симпатичную облегающую майку-батик из «Оулд Нэви». Майка очень мне нравилась, когда я ее покупала, и когда упаковала, и даже когда надевала утром. А теперь, похоже, именно она помешает мне стать своей. То есть я так думала до тех пор, пока в голове у меня не начал сам собой составляться список всего того, что помешает мне стать своей: мой возраст, мой развод, то, что ногти у меня на ногах покрашены в цвета радуги, каждый в свой. Я ничем не походила на этих детей. Я была обречена.

Но где же взрослые? Парни с кризисом среднего возраста? Биржевые маклеры с фантазиями о том, как будут валить лес? Мамаши из кантри-клуба, желающие доказать что-то тренерам по фитнесу? Я ожидала увидеть, по крайней мере, одного-двух взрослых. Но в этом походе их не наблюдалось. Этот поход был вечеринкой студенческого братства. Не хватало только пива из пластиковой бочки.

Для протокола заявляю, что в мои тридцать два я едва ли старая. Тридцать два – это не старая. Тридцать два – это взрослая. И довольно приятный возраст, если уж на то пошло. Я никогда не расстраивалась из-за своих тридцати двух.

До сих пор.

Окруженная одними лишь детишками из колледжа, я решила, что я не такая уж поклонница студентов. Слишком они были уверены в себе, на мой вкус, слишком горды. Они были поколением, верящим в собственную Ценность с большой буквы, они все были потрясающими. Где сомнения? Тоска? Ненависть к себе?

Не может же быть, что я буквально самая старая в группе. Я все ждала, когда придет инструктор. Уж он-то – или она – будет взрослым, так? Эдакий кряжистый загрубелый житель гор, во фланелевой рубашке, с подвывихнутым коленом и шрамом под подбородком от схватки с медведем. Мне бы очень хотелось такого инструктора: мудрого и надежного, вроде Гриззли Адамса, который в фильме медведей приручил.

Но получила я совсем иное. Ровно в три пополудни, минута в минуту, в дверном проеме возник старшеклассник и с порога оглядел собравшихся. Никто, кроме меня, его не заметил. Я наблюдала за ним несколько минут, прежде чем решила подать голос и отправить его на собрание дошкольников по ту сторону коридора, – и как раз в этот момент он назвался нашим инструктором.

У меня челюсть отвисла. Ему едва шестнадцать исполнилось. С жидкой бороденкой, худой как жердь, еще мускулы не нарастил. Бледный, чуток прыщавый, с сальными волосами и в вязаной шапке цвета свеклы. Я бы предположила, что он разработчик видеоигр или продавец из киоска в кинотеатре, или, может даже, великовозрастный разносчик газет. Но никак – ни в коем случае! – не тот, кто поведет меня в величайшее путешествие моей жизни.

Голос у него оказался таким же жиденьким, как и растительность на лице.

– Слушайте сюда, ребята, – сказал он. – Пора учиться.

Я не выдержала и подняла руку.

– Сейчас не время для вопросов, – сказал он.

– Вы действительно инструктор? – спросила я.

Он ткнул пальцем в нашивку на ремне своего рюкзака.

– Это нашивка инструктора?

– Не знаю, – честно ответила я. – А это нашивка?

– Она самая. И я инструктор.

– Сколько тебе лет? – спросила я, у меня просто вырвалось.

Он выпрямился во весь рост.

– Достаточно.

Но ведь недостаточно. Честное слово, недостаточно. Я ощутила укол тревоги.

– Я – Беккет, – обратился он к собравшимся разом. – На протяжении следующих трех недель я – ваш единственный шанс на выживание.

Он скрестил руки на груди и смотрел, прищурясь, как доходят его слова.

– Я расскажу вам кое-что о себе, о нашей программе и о наших глухих местах. Но сначала вы, ребята.

Усевшись на свободный стул, он подался вперед, словно приказывая всем нам добровольно выдать свои имена, возраст и что собственно привело нас сюда.

Последнее показалось слишком уж серьезным вопросом. Что собственно меня сюда привело? Я все еще силилась найти ответ. Я за себя не могла бы ответить, не говоря уже о горстке самонадеянных детишек.

Беккет ждал добровольцев. Наконец руку подняла девушка с внешностью модели «Джи Крю», показав заодно полное отсутствие жира на этой самой руке. Вот эта от остальных чуточку отличалась. У нее были длинные светлые волосы и совершенно отсутствовал макияж. Конечно, она была настолько красива, что не нуждалась в косметике, но даже такого небольшого отклонения хватило, чтобы привлечь мое внимание.

– Я Уинди, – сказала она. – И я здесь, потому что мой старший брат пять лет назад ходил в такой поход и говорит, что он изменил его жизнь. Правда, в моей я бы ничего менять не стала!

Беккет кивнул:

– Сколько тебе лет, Уинди?

– Двадцать один.

Как выяснилось, большего Беккету не требовалось. Я опять слишком себя накрутила. Ему не были нужны истории нашей жизни или наши надежды и мечты. Просто имя, возраст и резюме в одной фразе. В каком-то смысле это было проще – и намного сложнее. Уинди выглядела так, словно ожидала больше вопросов, но Беккет уже перешел к следующему добровольцу: высокому парню в бейсболке, нахлобученной задом наперед.

– Я – Мэйсон, – сказал он. – Учусь на первом курсе в Университете Северной Каролины, вашу программу я оплатил, взяв кредит в колледже, и я надеюсь на «околосмертные переживания» [3].

– Сколькие из вас тут брали кредит? – спросил Беккет.

Почти все руки поднялись. Еще одна причина, почему тут столько студентов: взрослым гораздо труднее получить кредит на что-либо.

– Я – Кейли, – сказала одна девушка, когда руки опустились. – Учусь на втором курсе в университете Оберн, состою в «Пи Фи» и надеюсь вернуться заправской культуристкой.

Вот это задало тон. Один за другим детишки вскакивали и выдавали ответы по той же схеме. Имя, возраст, университет, греческие буквы из названия студенческих обществ и цель поездки в десяти словах или меньше. Все они учились на втором или первом курсе. Все учились в крупных южных университетах. Мальчики надеялись на соприкосновение со смертью, а девочки все до одной – на брутальные недели в дикой местности, после которых вернутся, основательно подтянув тело. Каждый тут был по идиотской причине.

То есть все, то есть кроме меня и, наверное, той девочки по имени Уинди. И, возможно, Джейка. Хотя, – пришло мне вдруг в голову, – я понятия не имею, зачем он тут.

Я тянула время. Моя жизнь не укладывалась в их схему, и я панически боялась, что придется сказать об этом перед всеми. Я решила, мол, подожду, что скажет Джейк, и, возможно, что-нибудь у него сворую. Но Джейк тоже не собирался добровольно что-то выдавать. Он, казалось, ждал меня.

Когда высказались все, кроме нас двоих, Беккет оглядел собравшихся:

– Ну? Кто следующий?

– Она. – Джейк указал на меня.

Все повернулись ко мне – парни в кожаных куртках, в футболках с надписью «ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА», с ожерельями из акульих зубов на шее, девочки с противоестественно загорелыми лицами и губами, намазанными блеском. Я оглядела группу. Мягко говоря, не те, кого я ожидала. Возможно, я сама себя обманывала, учитывая, сколько всего наговорил Дункан о тех, кто записывается в подобные походы, но я ожидала увидеть заправских хиппи. И фанатов жизни на природе. Тех, кто делает покупки в магазинах здорового питания. Читает журнал «Аутсайд». Поклонников одежды из конопли. Спортсменов. Возможно, поэта-другого. А вместо этого меня окружали ребятишки, каких видишь на весенних каникулах в реалити-шоу. Пугающе фотогеничных юношей и девушек, эгоцентричных и бессердечных, – все мы такими бываем, пока жизнь нас не потрепала.

Моя очередь. «Кто я? Почему я здесь?»

Секунды тикали. Детишки пялились.

Наконец я выдавила слова – вообще первые, какие в голову пришли.

– Меня зовут Хелен. Я не учусь в колледже. То есть больше не учусь. Я уже закончила. Много лет назад. Но, когда я была в вашем возрасте, я училась в Вассаре [4], но я не состояла ни в одном обществе, потому что у нас их не было.

Тут они перестали меня понимать. Я была существом с другой планеты.

– Мне тридцать два года, – продолжала я, все глубже роя себе яму, – и в прошлом году моя жизнь пошла под откос.

Детишки моргали, точно в буквальном смысле понятия не имели, как чья-то жизнь может пойти под откос. Но такого просто не могло быть. Каждая девушка, как бы тщательно ни подводила глаза карандашом, хотя бы когда-то сталкивалась с разочарованием или утратой. И чем старше становишься, тем больше про это знаешь. Возможно, не в том дело, что они ничего не знают, возможно, они просто знают слишком мало.

Что-то в их бессмысленных взглядах принудило меня попытаться до них достучаться, хотя, разумеется, это противоречит физике человеческой жизни: люди не способны понять какие-то вещи, пока не сумеют их понять.

– Если уж на то пошло, у меня был развод, – услышала я собственный голос. – Мы пытались завести семью, но не получилось.

Мой взгляд скользнул мимо Джейка, который едва заметно качал головой, словно говоря: «Не надо! Перестань!»

Но я не могла. Я уже не могла остановиться. Они притихли. Я их поразила – и не в лучшем смысле, и слова сыпались у меня изо рта, я просто не могла заткнуться, пока не выговорюсь, не достигну своего рода катарсиса.

– Я помню учебу в вузе. – Я понизила голос под стать тишине в комнате. – Я была безумно влюблена в одного парня, который был мне далеко не ровня. Красив, как греческий бог, а я – просто обычная, чуть неловкая смертная. Не мое дело было питать к нему какие-то чувства, но как-то он подхватил меня, когда я споткнулась на лестнице, и я не могла выбросить это из головы. Как-то в библиотеке я посмотрела на него и решила, что после церемонии вручения дипломов я его поцелую. До этого было еще три года, но я торжественно себе поклялась, что это сделаю. И не потому что от этого он внезапно в меня влюбится. Я собиралась сделать это для себя самой. Себе в подарок. Поскольку я собиралась сохнуть по нему так долго, вообще ничего из этого не получив. Я раз за разом воображала себе эту сцену. Планировала различные варианты. И знаете что? – Мой взгляд уперся в пол, и я не подняла его и не стала ждать ответа. – Церемония прошла, а я ничего не сделала. Нельзя сказать, что я струсила. Просто в тот день я осознала, что реальность испортит фантазию. А я предпочитала фантазию. И знаете что еще? С год назад я столкнулась с ним на автозаправке и даже не поздоровалась. – Наконец я подняла глаза. – Вы пока этого не понимаете, но такова, по сути, жизнь: нарушение обещаний себе самим.

С этими словами я провалилась на самое дно. Моя попытка катарсиса и искупления – сказать что-нибудь мудрое и полезное для них – канула в тишину, какая наступает, когда сумасшедшая кошатница рассказывает, как ее мистер Миттенс однажды съел таракана. Наверное, если обсуждаешь жизненные проблемы только со своей злобной собакой, у которой крысиный хвостик, с людьми непременно потом пойдет наперекосяк.

По всей видимости, как раз в этом я и нуждалась – в сокрушительно неловком молчании и в том, чтобы внезапно увидеть себя во всей красе глазами группы незнакомых людей. Мне надо было потерять всякую надежду, и это так или иначе меня освободило.

– Вот почему я здесь, наверное, – сказала я наконец. – Чтобы стать сильнее и жестче. Чтобы меньше переживать. Подняться из пепла моего существования как действительно крутой феникс и показать жизни фигу.

После чрезмерно долгой паузы Беккет повернулся к Джейку.

– О’кей, – сказал он, растягивая «эй», словно бы говоря: «Вот уж свихнувшаяся тетка!» – Что насчет тебя?

Мы все повернулись к Джейку. Именно тогда я впервые увидела его – в контексте – и заметила, что выглядит-то он не как остальные парни. Все они были в бейсболках и холщовых шортах, в просторных рубахах. Невзирая на индивидуальные вариации в габаритах, цвете и длине волос – они все были почему-то схожие, мальчишеские версии девчонок. Но Джейк – в красной винтажной гавайской рубашке, в потертых штанах цвета хаки и сандалиях. На голове у него была видавшая виды хлопковая шляпа, какую носят рыбаки, к тулье была приколота самодельная мормышка – в такой шляпе ему следовало бы выглядеть совершенно по-идиотски. Но почему-то нет. Возможно, дело было в мышцах под рубашкой. Или хипстерские очки делали его похожим на кинозвезду в духе Гарри Гранта. Или самой своей нелепостью шляпа, без тени сомнений, доказывала, что ему правда наплевать, что о нем думают. Но все собравшиеся, включая меня, подумали разом то же самое: этот парень будет тут верховодить.

Джейк сверкнул собравшимся широкой, кокетливой улыбкой.

– Почему я здесь? – Тут он ткнул в мою сторону большим пальцем и произнес: – По той же причине, что она.

Собравшиеся разразились громким, разряжающим напряжение смехом. Даже я с минуту смеялась. Пока не поняла, что смеются-то тут не вместе со мной.

– Нет, правда, – сказал тогда Джейк, и остальные притихли. – Серьезно. – Он огляделся по сторонам. – Я согласен с рыжей. – Он чуть прищурился, глядя на меня. – Или рыже-русой. – Оставшиеся смешки стихли, и кое-кто из ребятишек посмотрел на меня. – Она – прости, не расслышал твоего имени, – не так уж не права. Жизнь всем наподдаст под зад. Всем нам. Включая меня. И, наверное, я тут, чтобы научиться это пережить. И принимать это по-мужски. Или, может, научиться чуток давать сдачи. – Он посмотрел на меня. – Как она. – И этим, возможно, даже одним только взглядом он меня спас. – Да, кстати, меня зовут Джейк, – добавил он. – И я не учился в Вассаре. Но я только что закончил Гарвард.

Второй раз в комнате воцарилась тишина – но на сей раз благоговейная. В тот момент Джейк официально стал нашим альфой. Для ребятишек – потому что был крут, уверен в себе, клевый и дружелюбный и только что диплом получил – что, по сути, делало его самым старшим. И для меня тоже. Потому что потрудился спасти меня даже после того, как я весь день скверно с ним обходилась.

А вот Беккет не желал, чтобы альфой был Джейк. Он тут же вскочил, чтобы отвоевать себе место лидера, и, когда Джейк снова сел, требовательно вопросил голосом, который вдруг прозвучал на пару тонов ниже:

– Кто-нибудь знает, где мы?

Детишки все как один оглянулись по сторонам. Разве кто-то может не знать, где мы?

– И, что важнее, – продолжал Беккет, увидев, что завладел нашим вниманием, – кто-нибудь знает, куда мы идем?

– В дикую природу, – сказал парень.

– В глухие места, – предложил другой.

– В задницу мира, – подбросил третий.

– Мы в Диснейленд идем? – спросил Беккет, оглядывая группу.

– Нет, – ответили все хором, уловив, что от них требуется.

– Верно, – согласился Беккет. – Там, куда мы идем, полная противоположность Диснейленда. Мы идем на хребет Абсарока. Кстати, произносится не так, как пишется. А ну, повторяйте: АБ-СОАР-КА.

– Аб-соар-ка, – послушно повторили мы хором.

– Самый крутой, самый дикий, самый кровожадный хребет в США. Он вас прожует и, как косточки от вишен, выплюнет. Это развлечение не для детей, детки. Если надеетесь выжить, – тут он сделал паузу, подчеркивая свои слова, – следуйте моим правилам. Буквально.

Я задумалась, есть ли в его словах хоть немного правды или он просто пытается вернуть себе авторитет.

– Сегодня пойдем в комнату снабжения, подберем вам все, чего вам не хватает из снаряжения. Потом – в кладовую, набить рюкзаки, а потом, после хорошего ужина – я рекомендую мексиканский ресторанчик на Стейт-стрит, – можете насладиться последним душем, последний раз посрать на унитазе и в последний раз свернуться калачиком в кровати.

Вид у Беккета, когда он доносил эти новости, сделался явно восторженный.

– Вы каждый день будете выматываться. Мы не в «Четыре сезона» отправляемся, ребята. Когда я с вами закончу, вам придорожный мотель пятизвездочным отелем покажется. Хотите знать, куда мы идем? В страну без туалетной бумаги. – Он кивнул, явно довольный шокированными выражениями на лицах. – Вот именно. В течение следующих трех недель подтираться будете сосновой шишкой. Вы зарастете грязью. Там, друзья мои, душей нет. Ни шампуней, ни дезодорантов, ни гелей для укладки волос. Вы будете выглядеть, как черт знает что, и вонять как скунс. Не знаю, что вы о себе возомнили или почему решили, что вам по плечу этот поход. Может, вы считаете себя потрясающими. Может, вы считаете себя крутыми или закаленными. Но единственный, кто крут на Абсоарке, – Мать Природа, и она вам наподдаст.

Я огляделась по сторонам. Ребятишки были в восторге от мысли, что им могут наподдать.

Достав рюкзак, Беккет стал показывать, как его собирать.

– Вот как мы живем на Абсоарке, – продолжал он. – Мы не берем ничего, вообще ничего, что нам не нужно. Каждая унция в счет, когда все свое добро на себе тащишь. У вас будет зубная щетка, две унции зубной пасты и пластиковый пакет, чтобы в него сплевывать. Дозволяется крем от солнца, бальзам для губ и расческа. Не дозволяются косметика, лосьон, бижутерия или какая-либо электроника. И знаете что? Мы не оставляем после себя ничего, кроме отпечатков ног. Все, что мы распаковываем, мы запаковываем назад. Дамы, если у вас месячные…

– Жуть! – крикнул кто-то из ребят.

– Заворачиваете свои женские причиндалы в два пакета и приносите с собой назад. Что распаковываем, то и запаковываем! Нельзя швырять использованные продукты личной гигиены в лес, это вам с рук не сойдет. Оставленный на треке тампон – основание для исключения из программы.

Неужели это проблема? Неужели женщины в этих походах разбрасывают тампоны по лесам? Так ли уж надо говорить об этом на инструктаже? А ведь я не продумала заранее, каково мне будет в походе. Я не предусмотрела, что мы три недели не будем мыться. Или что не разрешат взять с собой дезодорант. Или саму ситуацию с «подтиранием сосновой шишкой». В груди у меня все сжалось от тревоги, насколько же ужасающую ошибку я совершаю, и одновременно я постаралась беззвучно возблагодарить небо за тот факт, что хотя бы месячных у меня не случится.

О чем, черт возьми, я думала? Я же не умею ходить по пересеченной местности! Я вообще природу не люблю! Больше всего на свете я люблю мягкие постели, хорошие книги и большие чашки кофе. Я не хочу, чтобы мне наподдали – Мать-Природа или кто-либо еще.

Почему мне не пришло такое в голову раньше? Внезапно я подумала, что этот поход – последнее, чего бы мне хотелось! В животе у меня все перевернулось от отчаяния. Надо было поехать в Париж в задорной шляпе и пойти на курс кулинарии! Как же так вышло, что за образец для подражания я выбрала себе не Джулию Чайлд, а йети?!

Я обвела взглядом комнату, чтобы посмотреть, не запаниковал ли кто-то еще. Но эти детишки – эти тупые детишки – сидели как в трансе. Чем больше ужасов обрушивал на них Беккет, тем больше им нравилось.

– Можете взять с собой маленький фотоаппарат, если он поместится вот сюда. – Он указал на молнию на боку рюкзака. – Допустимо взять одну сменную футболку, одну сменную пару носков и пару трусов. Согласно требованиям, вы должны иметь при себе блокнот, который послужит вам дневником, и вы можете взять с собой одну книгу, исключительно для развлечения. Все необходимое вам выдадут в Снабжении. Рюкзаки будете упаковывать сами, согласно нашей системе, но даже не думайте затолкать потихоньку шампунь или дезодорант. – Он свирепо поглядел на всех, на женщин в особенности. – Это занимает попусту место и добавляет вес. Если найду их у вас в рюкзаке, съесть заставлю.

Затем он вытащил карту и указал на зеленую область, по которой извивались линии, – все вместе они походили на отпечаток пальца.

– На протяжении следующих трех недель мы пересечем эту местность. – Он провел по маршруту шариковой ручкой. – Мы будем спать группами по четверо в палатках и вместе идти каждый день. Мы поднимаемся с солнцем и проходим от шести до двенадцати миль в день, кое-где в гору. Вы будете вымотаны. У вас появятся волдыри. Вы возненавидите себя сами и всех вокруг. Это в порядке вещей. Так уж получается. Когда останавливаемся на ночлег, сначала ставите палатку, потом занимаетесь кухней. В походе будет много пуканья. Это забавно и уморительно. Смиритесь. Такое бывает от сухих пайков. Считайте это выхлопными газами.

Этот парень говорил смертельно серьезно.

– Наш поход не для новичков, ребята, – добавил он, оглядывая группу. – Возьмите себя в руки и справляйтесь.

Не для новичков? «Наш поход не для новичков». Но это же неправда!

– Но это же поход для начинающих, – вырвалось у меня. – Он в каталоге так значится.

С секунду он моргал, точно впервые об этом слышит. Потом нахмурился.

– Ты сама знаешь, о чем я.

Но я-то не знала.

– О’кей, – сказал он тогда, хлопая в ладоши, точно рассказал обо всем, о чем надо рассказать. – На сегодня все. Вопросы есть?

Руку поднял здоровяк Мэйсон.

– А с какашками что делать? – спросил он. – Тоже укладывать в полиэтиленовые пакеты?

Лицо Беккета посерьезнело.

– Да. Понесете в рюкзаке вместе с кухонными принадлежностями.

С кухонными принадлежностями?! Все в комнате затаили дыхание.

– Шучу! – рявкнул, тряся головой, Беккет, выдержав самую долгую на свете паузу. – Нет. Экскременты не надо упаковывать. Фекалии биоразлагаемы. Выкапываете палкой в земле яму, делаете свои дела, присыпаете землей, размешиваете, потом засыпаете. Остальное сделает Мать-Природа.

– Сделаем свои дела? – спросила какая-то девчонка. – То есть посреди леса?

– Нет, – ответил Беккет. – Вас повезут на вертолете назад на базу всякий раз, когда вам понадобится в туалет.

Ну вот, пожалуйста. У нас есть собственный комик. Полный сарказма, едва достигший полового созревания комик из глухомани.

Беккет огляделся, нет ли других вопросов. Лично у меня была тысяча, но будь я проклята, если их задам – или вообще до конца жизни рот открою. Не увидев больше поднятых рук, Беккет хлопнул себя по коленям и встал.

– Тогда ладно, – сказал он, в последний раз с ехидной улыбкой осмотрев группу. – Шоу начинается.

Глава 7

В «Снабжении», как здесь называли комнатушку выдачи экипировки, я примерила несколько пар ботинок. Беккет сказал, мол, лучше взять их напрокат, если нет собственной, «хорошо разношенной» пары, которой у меня конечно же не было. Прокатная обувь была уж точно хорошо разношена – чужими вонючими ногами. Ботинки так часто покрывали водоотталкивающими средствами, что они покрылись коркой. Шнурки размахрились. И каждая пара натирала мне в каком-то новом месте.

Он помогал подбирать ботинки той белокурой девушке. Уинди. Я увидела, как он потуже затягивает ей шнурки, и, прежде чем отвела взгляд, услышала, как она восторженно пискнула. И тут передо мной предстала картина того, какими будут следующие три недели моей жизни: я сама себе отравлю жизнь в этом походе собственными чрезмерными серьезностью, застенчивостью и самокритичностью. А из-за Джейка все будет вдвое противнее, потому что он прямая противоположность всему этому.

Детишки уже были от него без ума. Мы и двух часов тут не провели, а он уже стал их королем. Оказалось, он из тех парней, у кого всегда наготове шутка. Плюс он был уверен в себе, но без напыщенности. Проявлял интерес, но не допытывался. Был расслабленным, но не лентяем. Он всем мог что-то предложить. Крутые парни могли болтать с ним о походах на выживание. Студенточки – просить подтянуть лямки на рюкзаках. Он был бесконечно приятным. Для всех. Кроме меня.

Я вполне отдавала себе отчет, какой это идиотизм, но чем больше они им проникались, тем противней он мне становился. Предполагалось ведь, что это будет мой поход! А получалось, что он словно бы его захватил и меня выталкивает. В конце концов мы теперь враги, пусть даже только в моих мыслях. Мы были сродни расставшейся паре, чьим друзьям приходится выбирать ту или другую сторону. Вот только мы никогда не были парой, и никаких сторон не осталось, потому что все уже выбрали его.

Ничего не попишешь. Если он был счастлив, мне оставалось только быть несчастливой. Если стал своим, мне оставалось только оставаться в стороне. Особенно учитывая, что я с ним не разговаривала. Если он тот, вокруг которого все собираются, то мне даже постоять негде.

В кладовой мы отмерили и сложили по пакетам десятидневные запасы обезвоженных продуктов, а еще смесей пряностей, сухого молока, порошковых лимонада и какао. Мы узнали потрясающую, невероятную новость, что масло неделями может храниться вне холодильника и не прогоркнуть и что то же касается сыра. Каждой кухонной группе придется нести собственную головку чеддера, такую толстую, что резать ее надо струной, и достаточно масла, чтобы хватило до дозаправки пайками на середине маршрута. По всей очевидности, кто-то приведет в горы караван осликов с припасами.

– Что, правда, осликов? – спросил Мэйсон.

– Никаких автомобилей. Никаких вездеходов. Только живая, дышащая природа.

– Что, если еда у нас закончится раньше?

Беккет пожал плечами:

– Тогда будем есть друг друга.

Объем пакета с припасами ограничивался ростом и размером человека, и да, нас одного за другим взвесили и громко выкрикнули результаты. Крупные парни несли больше, чем невысокие девчонки, – вот почему им достались газовые плиты и гигантские головы сыра. Мой собственный пакет потянул на семьдесят девять фунтов, что показалось ой как много. Мне выдали муку, сухое молоко, мешок домашней гранолы и смесь для горячего шоколада.

С набитыми рюкзаками мы потренировались их надевать. Нельзя просто рывком взвалить себе на спину с земли настолько тяжелый рюкзак. Нужно встать на одно колено, точно предлагаешь руку и сердце, на согнутую ногу подтянуть рюкзак, а после извернуться и перебросить его на спину. Беккет заставил нас практиковаться. Я взяла рюкзак очень медленно, боясь, что уроню его, потяну себе что-нибудь или еще как-нибудь опозорюсь. Ведь единственные знакомые мне способы стряхнуть неловкость были: а) сбежать из комнаты; б) посмеяться над этим с другом. Поскольку я не могла сбежать и у меня не было друзей, ставки были довольно высоки.

Я ожидала, что к окончанию курса ориентации у нас будет простое, но внятное представление о поведении в дикой природе. Хотя бы базовые знания. Но сколь бы важный вид ни напускал на себя Беккет, сказать ему было, по сути, нечего. Информацию он выдавал в час по чайной ложке, и, прослушав его пять часов, наверняка я знала только, что одуванчики съедобные, что пение в пути отгонит медведей и что всякий раз, наполняя бутылки питьевой воды, надо бросать туда таблетку йода. Или рискуем подхватить кишечную инфекцию под названием «джиардия», от которой нас будет «выворачивать с обоих концов».

Когда Беккет распустил нас на ужин, сообщив, что встречаемся у входа в штаб-квартиру завтра в шесть утра, я не могла отделаться от ощущения, что мы получили лишь крохи сведений, какие нам понадобятся.

По пути к выходу я его об этом спросила, но он ответил, что все есть в распечатках.

– В тех двух, что раздали?

– Не забивай себе голову лишним.

– Но у меня такое чувство, что я слишком мало знаю.

– У нас тут на собственном опыте учатся. Узнаешь все по ходу дела.

– Но что, если мне понадобится какая-то информация до того, как я ее получу?

– Разберешься.

– А если нет?

– Тогда умрешь. – Беккет пожал плечами. – И я пущу в ход мою единственную шашку динамита, чтобы обставить все как оползень.

* * *

На ужин я прихватила с собой в мексиканский ресторанчик на Стейт-стрит дневник, думая, что посижу тихонько с миской гуакамоле и запишу кое-какие глубокие предпоходные соображения. Но подходя к стойке заказа, услышала взрывы смеха из зала. Когда мой взгляд скользнул на звук, я увидела, что все до единого члены нашей группы, включая Беккета, уютно расположились за двумя сдвинутыми столами и вовсю едят.

Я так быстро отвела взгляд, что едва не развернулась кругом. Потом осторожно глянула проверить, заметили ли они меня. Не заметили.

У меня возникло такое чувство, будто я без приглашения явилась на вечеринку, куда меня не звали. Будто я их выслеживаю или тащусь за ними хвостом, или пытаюсь подружиться с теми, кто мне не друзья. Вот только они и друг другу не друзья. Мы же все тут чужие, черт побери! Как им удалось за каких-то полдня организоваться в клуб «кто кого перепьет»?

Возможно, мне следовало к ним присоединиться. Джейк, несомненно, так бы и поступил, просто поскакал бы как шоколадный лабрадор, виляя хвостом, и скользнул в самую гущу стаи. Но я-то не шоколадный лабрадор. В сущности, в тот момент я была скорее Пикл: шелудивая с виду мини-такса с хвостом, который никогда не виляет, и скверным характером. Возможно, поэтому мы с Пикл так хорошо ладим.

Конечно, Пикл была в буквальном смысле сукой. И хотя я себя сукой бы не назвала, этой ее чертой я восхищалась. Есть женщины, которые говорят про себя, мол, они суки, зачастую с гордостью пишут это на футболках, например, или наклейках на бампер. Я годами видела такое по всему городу: Ласковая Сука, Сексуальная Сука, Сумасшедшая Сука, Альфа-Сука, Йога-Сука, Сука на Колесах, Сука на Метле. Подобные заявления бросались мне в глаза, потому что я на самом деле их не понимала. С чего вдруг клеить такое на свой автомобиль? Или носить поперек груди на футболке? Что ты пытаешься этим о себе сказать? Предостережение миру в духе «Осторожно, злая собака», чтобы все знали, какая ты крутая? Потому что я не могла не думать, мол, если ты настолько крутая, чтобы подпасть под категорию суки, зачем тебе сверкать этой фразой, выложенной стразами на заднице шорт.

Пикл уж точно никакая надпись не требовалась. Любому хватало одного взгляда на сморщенную мордочку Пикл, на приподнятую губу и торчащий клык, и он сразу понимал, что с ней лучше не связываться. Вот такой крутизны мне хотелось – особенно в тот момент. Такой, о которой не надо всех оповещать.

В кабинете директора у нас в школе висел плакат с шутками Чака Норриса. С тех пор как его там повесили, я тысячу раз его читала, и плакат всегда напоминал мне о Пикл: «Чак Норрис не ошибается номером. Это вы берете не ту трубку». «Когда Чак Норрис приступает к делению, остатка не остается». «Супермен спит в пижаме с Чаком Норрисом».

Я столько раз читала плакат, что практически выучила текст наизусть. И даже зная, что все шутки там всего лишь шутки, я почему-то прониклась странной привязанностью к Чаку Норрису, а еще к идее крутизны в целом.

Поэтому сегодня вечером я решила рассматривать мои ощущения – что меня игнорируют, пока я стою в дверях – как некий опыт, из которого следует извлечь урок. Группа намеренно меня исключила или просто про меня забыла? Это вообще имеет значение? Мне казалось, что дальнейших вариантов у меня всего два: опустить плечи, признавая поражение, или с вызовом распрямиться. Что сделал бы Чак Норрис?

Опять взрыв смеха за столом. Одна из девчонок встала и начала вращать над головой воображаемым лассо, а остальные ее подбадривали.

Отлично. Я тут не для того, чтобы заводить друзей. На самом деле я тут как раз для обратного. Всю мою жизнь я была слишком уж мягкой и доброй. Такое мне на пользу. Пришла пора научиться на всех плевать. Брось, сказала я себе, последнее, что мне нужно, – это упиться текилой накануне похода в горы. Нельзя начинать путешествие на пути к себе с похмелья.

Что сделал бы Чак Норрис? Черт, что сделала бы Пикл помимо того, что покусала бы всех и каждого за лодыжки? Ответ был прост. Нашла бы другой ресторан и пошла съела бы собственный чертов ужин.

Но мексиканский ресторанчик на Стейт-стрит Беккет рекомендовал не без причины. И заключалась она в том, что это был единственный ресторан в городе. Если не считать китайского ресторана, над дверью которого было прибито колесо от телеги, который назывался «Китайский буфет и барбекю Золотой корраль» и который по четвергам, такое уж у меня везенье, был закрыт.

В конечном итоге я собрала себе ужин на полках продуктового магазинчика при автозаправке под влиянием двух противоположных мотивов: подзаправиться полезным для здоровья топливом, чтобы начать мое новое путешествие в первоклассной форме, и сожрать всю гадкую, вредную дрянь, до какой смогу дотянуться, на случай, если это мой последний шанс. Вот так я и очутилась на закате на скамейке с разложенным на коленях «ужином»: пакетик семечек подсолнуха, вяленая говядина, бутылка минеральной воды – а еще «кока-кола», батончик «Херши» и «Милки вэй» на десерт.

Я заставила себя восхищаться окружающим миром. Городок выглядел как из классического вестерна: квадратные витрины друг напротив друга по обе стороны одной широкой проезжей улицы. Вдалеке горы. И в дополнение ко всему закат, такой безумный и пламенеющий, так захватывающий дух – этот закат явно выделывался.

Краски заката заставили меня достать из лифчика список того, что я хочу в себе изменить. Пришло время речи для поднятия боевого духа, а кроме меня самой, некому было ее произнести. Я не туда приехала, уж это-то очевидно. Ну и что с того? Я и раньше делала неверный выбор. Разве я тут не для того, чтобы превзойти чьи-либо ожидания – особенно мои собственные? Ну и что, если я последняя, на кого кто-либо поставил бы? Я собираюсь заработать Сертификат. Я, возможно, не лучшая на свете туристка, но уж точно смогу побить в походе кучку похмельных студентов. Они слишком молоды, чтобы понимать, каковы ставки. Они живут и тешат себя иллюзией, будто их жизнь имеет значение, будто жизнь вообще по сути своей справедлива, будто у всего так или иначе будет счастливый конец. А я знаю то, чего не знают они: все, что тебе дорого, исчезнет, заслуживать счастливую жизнь еще не означает, что ты ее получишь, и в целом мире рассчитывать можно только на себя саму. У меня есть преимущество, которое приходит с разочарованием. У меня есть преимущество жизненного опыта. Я, возможно, ем на ужин «Милки вэй», но я хотя бы знаю, насколько это убого.

Вот она я, на грани моего Великого Путешествия: совершенно одна, на коленях разложена всякая гадость и дневник открыт на единственной бесполезной цитате: «Если не преуспеешь сразу, ты не Чак Норрис». Я как раз отправила в рот горсть семечек, изводя себя отсутствием вдохновения, когда зазвонил телефон.

Я поскорей пошарила в сумке и нашла его как раз вовремя.

Майк.

Я даже не поздоровалась, сказала только:

– Ты опять мне звонишь?

– На самом деле это ты мне позвонила, – возразил Майк.

– Да не звонила я тебе.

– Нет, позвонила. Ты что-то нажала, и сработал последний предыдущий твой вызов. Я десять минут уже слушаю внутренность твоей сумочки.

Мне надо было удостовериться.

– Повторный вызов?

– Минут десять назад. Такое случается сплошь и рядом.

– Вот как?

– Ну, может, пару раз в месяц.

– Да? И что ты тогда делаешь?

– Кричу «Эй! Ты нечаянно мне позвонила!» Но ты никогда меня не слышишь.

– И что потом?

– Сдаюсь и слушаю еще немного, прежде чем повесить трубку.

– Ты слушаешь? – Я не поверила своим ушам. – А тебе вообще что-то слышно?

– Ну, в хороший день практически все.

– Но это же подслушивание! Это безнравственно, – сказала я и задумалась, а какие мои фразы, скажите на милость, он мог слышать.

– Полегче! Это же ты мне позвонила.

– Не намеренно!

– Все равно.

– Я когда-нибудь говорила что-то… – начала я.

– …Что можно поставить в вину? – закончил он.

Я кивнула в телефон, точно он мог меня видеть.

– Не-а, – сказал он. – Обычно это кассиры в продуктовом. Или твоя парикмахерша. Или твоя собака. Сдается, ты обзавелась собакой, которая жует мебель.

Я снова кивнула.

– У меня мини-такса. Просто ужасная.

– Избавься от нее. Жизнь и без того слишком коротка.

– Почему ты мне не говорил, что я случайно тебе звоню?

– Сомневался, что ты захочешь со мной разговаривать.

– А теперь не сомневаешься?

– Очень надеюсь. Плюс хочу поблагодарить тебя за вчерашнее. За то, что была так добра.

– Пустяки.

– Для меня не пустяки.

Я открыла пакетик чипсов, и несколько выпало мне на колени.

– Надо полагать, ты еще не ушла, – продолжал он.

– Верно, – сказала я, хрустя чипсами.

– Уверена, что сил хватит?

– Нет, – сказала я, чувствуя, как от такой честности меня пробирает дрожь. – Но назад пути уже нет.

– Уверен, что есть, – сказал Майк. – Всегда можно повернуть назад.

– Не уверена, что это так.

– Дункан очень беспокоится за твою безопасность в этом походе.

– Ты говорил с Дунканом?

– Он сказал, эти ребята известны тем, что у них люди погибают. Они набирают полных идиотов, ищущих неприятностей на свою голову, а потом оставляют их без присмотра.

– У них новое руководство.

– Существует уйма отличных программ выживания, – сказал Майк, точно был большим авторитетом в этой области. – Эта к ним не относится.

– Наверное, ты читал про нападение медведя.

– Нет, зато я читал про несчастный случай при спуске на веревке. И про оползни. И про то, как один парень умер от гипотермии.

– Со мной все будет в порядке, – возразила я, задаваясь вопросом, а так ли это.

– Зачем ты это делаешь?

– Выжившие, возможно, получат Сертификат.

– Ты сама-то себя слышишь?

– Я хочу этот Сертификат.

– Но дело-то в том, – сказал Майк, – что ты не спортсменка.

Он был недалек от истины, но я все равно обиделась на замечание.

– Я несколько месяцев готовилась, – отрезала я более раздраженно, чем следовало бы. – Я каждое утро по три мили бегала.

– Это не пробежка трусцой по кварталу…

– Трехмильная пробежка, – поправила я.

– Если ты считаешь, что три мили – это круто, ты только подтверждаешь мою правоту. Серьезно.

– Не смешно.

– А я и не шучу.

– Не говори мне, что я этого не смогу.

– Никто не может изменить то, каков он есть, Хелен.

– А я могу.

– Просто такие выходки не в твоем духе.

– Раньше были не в моем духе, – отрезала я. – Раньше, когда ты меня знал. Но я теперь в животное себя превратила. В кровожадного зверя.

– Почему?

– Тебе не захочется услышать ответ. – Я уже жалела, что подняла трубку. Иногда уж лучше совсем никого, чем хоть кто-нибудь.

– Хелен, – сказал вдруг Майк, – тебе незачем это делать.

– Если уж на то пошло, мне надо. Правда, надо.

– Я хочу, чтобы ты вернулась домой.

– Я не поеду домой. У меня есть план, и я ему следую.

– Нет, – сказал Майк. – Я имею в виду, вернись домой ко мне.

Я уронила телефон на колени. И с секунду пялилась на него, прежде чем снова взять.

– Ты еще тут? – спрашивал тем временем Майк. – Сигнал пропадал?

– Я еще тут, – сказала я, сомневаясь, а правду ли говорю.

– Я серьезно, Элли. Я очень хочу.

– Всегда терпеть не могла, когда ты называл меня Элли.

– Повесь трубку и приезжай домой. Безумие, что мы не вместе.

Мне потребовалась пауза, чтобы сформулировать ответ.

– Мы не просто «не вместе», Майк. Мы разведены. Прошел год. Нельзя обратить развод вспять. Мы подписали документы, мы официально порвали все возможные связи.

– Знаю, и я все понимаю, и в определенном смысле это кажется немного безумным…

– С какой стороны ни посмотри, это еще как безумно.

– Мы сделали тот выбор, который на тот момент должны были сделать. Но мне теперь лучше. Потребовалась чертовская встряска, но я взял себя в руки.

– Это не встряска. Это юридически заверенный документ.

Мой телефон звякнул. Заряд кончался.

– Я же тебе говорю, – не унимался Майк. – Я стал прежним… только лучше. Тебе со мной будет хорошо, Элли.

Я запрокинула голову. Как же это похоже на него, произнести те самые слова, которые мне не терпелось услышать – но выждать до тех пор, пока не будет безвозвратно поздно.

А он продолжал:

– Я полгода постоянно ходил на свидания, и знаешь что? Никто с тобой не сравнится.

– Постоянно ходил на свидания? – переспросила я.

– А ты разве нет? Тоби сказал, у тебя были свидания.

– Одно. С бельгийским страховым агентом. Сомневаюсь, что это считается.

– И у тебя никого другого нет? Правда?

Конечно, кое-кто был. Некто исключительно неподходящий, Майк сам нас прервал. Разумеется, Майк и Джейк были знакомы – они не раз пересекались на вечеринках в честь Дня благодарения и Нового года в доме Бабули Джи-Джи, и, возможно, я чертовски бы его шокировала, скажи я в тот момент что-нибудь, – а искушение было велико. Но я промолчала. Отчасти потому что мы с Майком уже не настолько близки, чтобы делиться чем-то настолько личным. Отчасти потому что я уже не была уверена, была ли идея связаться с Джейком потрясающей или абсолютно нелепой. А отчасти – хотя я никогда в этом бы даже самой себе не призналась, – потому что что-то в той почти ночи с Джейком пробило брешь в таком ранимом месте, что я знала, у меня нет выбора, только охранять эту брешь двадцать четыре часа в сутки.

– У меня была куча вариантов, – сказала я, – но я переживала период выздоровления.

– Понятно, – сказал Майк.

Телефон снова звякнул, что батарея садится.

– Возвращайся домой, – сказал Майк. – Почему тебе так надо всегда себя мучить?

Я помедлила. Разумеется, это в точности наш шаблон. Некоторые люди – и необязательно те, кто этого заслуживает, – просто умеют каким-то образом открыть все твои двери. Сколько ни меняй замки или ни прячь ключи. Для меня таким человеком всегда был Майк.

До сего момента. Пришло время стать крутой. Пришло время моему внутреннему кровожадному зверю оскалить клыки. Пришло время сказать не просто «Нет», а «Нет, черт побери».

Я набрала в грудь побольше воздуха, чтобы наконец сделать это, но тут, как по заказу, батарейка сдохла.

– Майк? – сказала я, даже зная, что он меня не слышит.

Ответа не было.

Не его вина, и я это понимала, но все равно добавила его в длинный список моих разочарований. Проклятый бывший муж. Никогда не позволит мне взять верх.

* * *

Остаток ужина я жевала как в замедленном кино. Не стану утверждать, что предложение Майка не выбило меня из колеи. Скажи он такое год или хотя бы полгода назад, я, возможно, смягчилась бы. Но теперь слишком поздно. «Чак Норрис умеет хлопнуть вращающейся дверью».

У меня была пустая банка из-под кока-колы, за щеками остатки «Милки вэй», я как раз собиралась все убрать и направиться назад в охотничий домик, когда группа – моя группа – вывалилась на улицу и, чуть пошатываясь, побрела к отелю.

Они все уже были лучшими друзьями – как способны сдружить мексиканское пиво и сальса. Уинди, та самая, что флиртовала с Джейком, проходя мимо, окликнула меня.

– Мы идем на крышу играть в «Правда или действие»! Хочешь с нами?

Не успела я передумать, как соскользнула в манеру Пикл, саркастически ответив:

– Серьезно?

Тон был слишком уж злобненький, но Уинди все равно не расслышала, потому что какой-то парень вдруг подобрался к ней сзади и начал щекотать – совсем как в рекламе сумки-холодильника для вина.

Я уже всех их ненавидела.

Я искоса глянула на Джейка. Он тоже пьян? Он тоже идет на крышу? При этой мысли я вскочила, и обертки от моего постыдного и трагичного ужина упали на землю. Попалась… Вот черт! Но не успела я за ними наклониться, как у моих ног очутился Джейк и их собрал. Выпрямившись, он сделал шаг ко мне, не встречаясь со мной взглядом, и как раз, когда я решила, что он сейчас вручит мне гору мусора, он мягко, почти нежно, забрал последнее – банку из-под кока-колы – у меня из рук и отнес все вместе в урну на углу.

Я наблюдала за ним, и не я одна. Вся группа ждала, когда он вернется, точно без него и идти некуда. Когда он повернулся к ним, кто-то крикнул:

– Пошевеливайся, Джей-Дог!

И Джейк перешел на бег.

«Джей-Дог»? Он уже стал «Джей-Догом».

Внезапно мне захотелось иметь прозвище. Мне хотелось быть таким человеком, которому дают прозвища. И чем же моя жизнь изменилась бы, если бы они вдруг начали звать меня Хел-Дог? Ладно, Хел-Дог плохо звучит… но как-нибудь. Я попыталась вспомнить, было ли у меня когда-нибудь хорошее прозвище. У Дункана было их для меня с пятьдесят, но они не в счет, потому что я все до одного ненавидела: Хелена, Хелентина, Хелло, Сеструха, Сестренка, Сестра-Монстра, Большая Мама, Безбашенная, Безбашка, Хелена-Мелена. А еще он считал, что когда я злюсь, то похожа на броненосца-армандила, и в результате докучные и противные прозвища посыпались как из рога изобилия – включая Дилло и «Дилдо», чего я так боялась. Но такого, которое мне нравилось бы, я не могла припомнить ни одного. После свадьбы Майк иногда называл меня миссис Тягомот, решительно не сознавая, что подразумевает фамилия, – мне от этого делалось просто нехорошо, но я никогда ему не говорила. Некоторое время спустя он остановился на Элли – оно никогда мне не подходило, но все же было чуть лучше, чем миссис Тягомот. И Бабуля Джи-Джи звала меня «Золотко», но она всех называла «золотком».

Ну и ладно. Отлично. Мне нравится имя Хелен.

Я смотрела, как Джей-Дог трусит назад к группе. Почему-то даже мусор он выбрасывал круто. Беккет не одобрил бы «Милки вэй»: ядреные химикаты, из которых он изготовлен, целлофановая обертка, выхлопные газы с грузовиков, на которых его сюда привезли с фабрики в Канзасе, или еще что-нибудь. Он, вероятно, даже выставил бы меня для всех примером – назидательная повесть о неполезной пище и замусоривании. А Джейк спрятал обертки в урне еще до того, как Беккет вообще меня заметил.

Я не пойду на крышу. Я не стану смотреть, как стайка нелепых ребятишек играет в дурацкую игру. Но за мгновение до того, как Джейк отвернулся, у меня – даже не знаю, по какой причине – возникла нелепая искорка надежды, что он скажет им идти без него и останется тут со мной.

Чего он не сделал. Разумеется.

Джейк собирался на крышу: пить пиво на закате и быть веселым и спокойным оптимистом, каким бываешь только в двадцать два года. И, конечно, я останусь тут одна. Иного исхода и быть не могло.

За исключением одной мелочи. Пока Джейк нагонял остальных, он чуть отклонился от курса на группу. И на секунду я подумала, а вдруг он протянет ко мне руку или найдет способ задеть меня, проходя мимо. На долю секунды я позволила себе надеяться – на человеческий контакт, соприкосновение, на признание того, что я тут. На то, что кто-то в этой дикой, пустой местности имеет хотя бы малейшее представление, кто я.

Но мне не следовало позволять себе надеяться. Джейк прошел мимо, даже не взглянув в мою сторону. Как совершенно чужой человек. Как я от него и потребовала.

Глава 8

На следующее утро я еще толком не проснулась, а мы уже загружались в автобус – в старый школьный автобус, перекрашенный в зеленый цвет и с логотипом «ГТВ» на боку.

Выбрав место впереди, я специально села у прохода, чтобы никто не мог сесть рядом со мной. Или, по крайней мере, я могла бы убеждать себя, что по этой причине со мной никто не садится. Но потом вдруг тощий парень по имени Хью протиснулся мимо меня и плюхнулся у окна, даже не встретившись со мной взглядом. Я буравила его глазами, пока он, уже усевшись, не спросил:

– Место занято?

– Нет.

– Теперь занято.

Я посмотрела мимо него за окно, пусть на улице и было слишком темно, чтобы что-то разглядеть.

– Ты вчера, кстати, круто отожгла, – сказал он.

– Отожгла?

Он кивнул.

– В печальном смысле.

Я нахмурилась.

– Спасибо.

– Ты теперь тут мой любимый персонаж.

– Я? – Что-то в его манере заставляло считать, что любые его высказывания имеют противоположный смысл.

Он подался ко мне.

– Мне и в голову не пришло, что этот поход обернется студенческой вечеринкой.

Я улыбнулась.

– Мне тоже.

Пока детишки один за другим загружались, Хью, подавшись ко мне, нашептывал уничижительные замечания о всех и каждом, сразу же выхватив наиболее нелепые и уязвимые черты: татуировка на лодыжке «ДРУЗЬЯ НАВЕК», залысины, поддельный загар. Надо отдать ему должное, он был наблюдательным. И, может, самую чуточку подлым. Но я была не в том положении, чтобы привередничать.

Болтовня в автобусе обернулась бурной и веселой: детишкам не терпелось пуститься в приключения, где они соприкоснутся со смертью и похудеют. Насколько я могла судить, я одна была в ужасе и сидела тихонько. Во мне бушевал адреналин. Я изо всех сил старалась не замечать, как Джейк верховодит легкомысленным трепом, но, конечно, чем больше стараешься что-то не замечать, тем больше места оно занимает в твоих мыслях. Особенно если этот кто-то сидит прямо за тобой.

Первой темой утра была Единственная Книга. Наверное, это многое говорит о человеке. Если на три недели у тебя только одна книга, какую ты выберешь? Большинство парней привезли триллеры и тут же договорились меняться. Девушки проявили больше разнообразия. Одна привезла Библию. Другая – руководство, как печь капкейки – кто бы мог подумать! Третья – любимую книгу детства «Энн из Зеленых Мезонинов» – как литературный эквивалент «еды в утешение». Уинди привезла учебник по психологии для летнего учебного курса, который как раз проходила.

Она тоже сидела позади меня – с Джейком, между прочим, которого затащила на сиденье рядом с собой, когда он проходил мимо.

– А ты какую привезла? – спросила она меня.

Обернувшись, я увидела, что на меня смотрит весь автобус. Ждет.

– Я не привезла книгу, – сказала я.

– Она забыла книгу! – заорал один из парней, точно я опять отожгла.

– Я не забыла, я намеренно решила ничего не привозить.

Еще одно мое непостижимое заявление. Один парень поскреб себе шею.

– Я просто хотела, ну, знаете, осознавать окружающий мир, впитывать все до единого мгновения, – сказала я, сознавая по ходу, как глупо это звучит. – Я не хочу пропустить даже самой малости. – Оттого только, что эти слова сорвались у меня с языка, мне захотелось сразу поехать домой и пропустить вообще все.

Я от них отвернулась, но Уинди тут же наклонилась ко мне.

– Кстати, я Уинди, – сказала она.

– Это я еще со вчерашнего дня запомнила, – откликнулась я.

– Через «У».

Что-то у меня не складывалось.

– Через «У»?

– Не Венди, как в «Питере Пэне», а Уинди, как… – Тут она замахала руками – Ну… как завывание ветра.

– О, – только и сказала я.

– Угадай, как зовут мою младшую сестру? – спросила она и, не дожидаясь моего ответа, дала его сама: – Шторми!

– Через «О»? Как шторм? – вырвалось у меня.

– Ага, – откликнулась Уинди, воплощенное веселье. – Мы из Калифорнии.

Она подождала секунду, не добавлю ли я что-нибудь, но я этого не сделала, а потому она в конечном итоге вернулась к общему разговору, и обо мне забыли. Мой сосед крепко заснул, я сидела, не шевелясь, сложив на коленях руки. Я могла бы сделать вид, будто слушаю, но мне не хотелось. Я не понимала, как они могут быть так беспечны перед лицом того, что мы собираемся сделать. Слова Майка, мол, «ты-то не спортсменка», крутились у меня в голове, пока автобус уезжал по петляющему двухполосному шоссе все дальше от цивилизации. Скоро дорогу обступили какие-то бугры и выступы скальной породы.

Насколько же иные тут были краски! На Восточном побережье скалы – всех оттенков серого, но здесь земля была красной, пурпурной и оранжевой, растительность – более редкой, а почва – более песчаной. Я смотрела, как вся эта красота, слившись в пятно, проносится за окном, и решила, что дело главным образом в другой палитре – именно из-за красок я чувствую себя так далеко от дома.

Когда Беккет со своим клипбордом встал, чтобы сделать несколько объявлений, начал он со следующего:

– Сегодня идем в горку, ребятки. Целый день. Каждый шаг. Давайте сосредоточимся.

Я навострила уши и даже вытащила дневник, чтобы делать заметки. Сосредоточиться я смогу. А вот шагать весь день в гору? Тут я была не так уверена.

Пока Беккет излагал план на день, я лихорадочно записывала. Мы пойдем группой из двенадцати человек плюс Беккет и разделимся на «палаточные группы», когда дойдем до лагеря. Готовить еду и спать мы будем «палаточными группами», а потом снова соберемся с утра, чтобы вместе идти.

– Значит, спать мы будем в палатках? – спросила одна девушка.

– Ты что, в Снабжение не ходила? – спросил Беккет. – Тут кому-то выдали палатку?

Девочка огляделась по сторонам.

– Нет, – ответил на свой вопрос Беккет. – Нет никаких палаток. Спать будем под непромокаемым брезентом.

– А почему тогда группы «палаточные»? – спросила она.

Беккет закатил глаза, точно сил у него больше нет, и сказал:

– Просто они так называются.

Потом зачитал имена по группам. Стоило мне скрестить пальцы и подумать «Только не Джейк», как я тут же передумала и спросила себя, может, лучше пожелать именно его. Ведь явно он тут самый приятный человек. Но еще он Джейк. Тот самый Джейк, к которому мне хотелось быть ближе и близость которого была невыносима. Разумеется, желание «Только не Джейк» необязательно привело бы к тому, чтобы он не попал в мою группу. Иногда я задавалась вопросом, вдруг, желая чего-то, я подначиваю вселенную испортить мне жизнь. На этой стадии, возможно, разумнее было бы испробовать какую-то обратную психологию.

Так или иначе Джейк очутился в первой группе, а я – в последней. С Мейсоном, девушкой по имени Уинди и парнем с песочными волосами, который сидел рядом со мной в автобусе, Хью.

Разобравшись с «палаточными группами», Беккет изложил нам свои правила на маршруте, включая суровый наказ побольше пить при каждой остановке на отдых, наносить солнцезащитный крем и обращать внимание на наши ноги.

– Если чувствуете, что ногу печет или обувь вам натирает, – сказал он, – не ждите. Остановите группу и разберитесь с проблемой. Волдыри тут могут стать сущим бедствием. Если дома натрете волдырь, можно свернуться на диване перед теликом, пока не полегчает. Здесь вы пойдете пять миль в муках. – Он огляделся по сторонам. – Усекли?

– Усекли! – хором ответила группа.

– Блиц-опрос! Что делаете, если ногу печет?

– Разбираемся с этим!

Я записала в дневнике: «Ногу печет = разобраться». Но в груди у меня похолодело от страха. Я так гордилась своей ежедневной трехмильной пробежкой. Но то было по мощеной дорожке, к тому же ровной. Я никогда в жизни не шла целый день в гору. Что, если я действительно не смогу? Что, если смогу взобраться только до половины… ну, того, на что надо карабкаться? Что, если я самое слабое звено? Оглянувшись по сторонам, я подумала, что это не просто возможно, а очень даже вероятно. Забудь про Сертификат! Какой иллюзией я себя тешила?! Мне повезет, если я вообще поход закончу. С чего это я возомнила, что смогу изменить саму свою жизнь, просто объявив, мол, отныне все будет по-другому? Я всегда была из тех детей, которых последними выбирают в команду на соревнованиях и которые всегда приходят последними. В ночь накануне «Заплыва на милю» в летнем лагере я заснула в слезах.

Окно автобуса было чуть опущено, врывавшийся ветер ерошил мне волосы. Я прижалась затылком к спинке сиденья. Конечно, во взрослой жизни никто не заставляет тебя проплывать милю или бегать кросс. От всего этого можно отвертеться. Если, конечно – по причинам, которых, честно говоря, сама не в силах уразуметь, – снова не записываешься в спортсмены.

* * *

Автобус остановился у начала маршрута, и все вышли. Тут был в буквальном смысле конец дороги. С этого места только пешие тропы вели в различных направлениях, отмеченных деревянными табличками, на которых желтым были обозначены маршруты. В небо тянулись ели, верхушки терялись где-то над головой, кругом витал их запах, сами деревья можно было почувствовать – безмолвное присутствие кругом. Вот оно: сегодня я войду в лес и еще три недели из него не выйду.

Наши рюкзаки были приторочены на крыше, и Беккет вскарабкался туда с веревкой и карабинами, чтобы их спустить. Но не успели мы их надеть, он заявил:

– Не впрягайтесь пока, ребята. Пора по-маленькому.

Я огляделась по сторонам в поисках туалета.

– Где? – наконец спросила та же девушка, что спрашивала про палатки.

– Там! – Он жестом указал на лес. – Пойдите поищите себе местечко! Рассейтесь! Добро пожаловать в гигантский, общедоступный туалет дикой природы.

Мы рассеялись. Я шла, пока до меня не перестали доноситься голоса, и все это время думала, как легко будет потеряться. Присев на корточки и стараясь не забрызгать ботинки, я думала о том, что парням в очень многом легче, чем женщинам. Конечно, это навело меня на мысли о Джейке и о том, как он едва не помочился у меня в машине. Сейчас казалось, прошло лет сто, наверное, но в глубине души мне очень и очень хотелось снова там очутиться. Водить-то я умела.

Все парни вернулись еще прежде меня (на самом деле большинство вообще никуда не уходили, просто отвернулись и пустили струю, где стояли). Девушкам, конечно, понадобилось больше времени, и когда мы вернулись, парни рвались в путь. Я разыскала свой рюкзак – такой зеленый с оранжевым был только один – и осторожно встала на одно колено, чтобы его надеть. Накануне я отлично справилась, но на сей раз, когда все парни стучали по наручным часам и кричали: «Пошевеливайтесь, дамы», – я, наверное, чуток поспешила. А еще, если быть совершенно честной, я в тот момент была так перепугана, так подавлена при мысли, что придется четыре часа карабкаться вверх, в таком ужасе перед тропой, которая в буквальном смысле расстилалась передо мной, что, Богом клянусь, тряслась всем телом. И потому, когда я изворачивалась, чтобы закинуть на спину рюкзак, его истинный вес ударил по мне сильнее, чем вчера, и у меня подогнулись колени.

Я выпрямилась и не упала, но все равно чиркнула по камню коленом.

Было больно. С шумом выдохнув, я все равно надела рюкзак и попыталась встать по стойке «смирно». Я прикусила губу, чтобы не чертыхнуться. По ноге у меня текла кровь. Я не опустила глаза, чтобы посмотреть, но чувствовала что-то влажное. Замечательно! Что сделал бы Чак Норрис? Отнесся бы как к царапине и пошел дальше.

Мы выстраивались цепочкой, и я чувствовала, как кровь мочит мой носок, когда Беккет заметил мое колено.

– Стоп! – рявкнул он. – Что, черт возьми, с тобой стряслось?

– Я в порядке. – Я отмахнулась.

– Ни в каком ты не в порядке, – раздраженно отрезал Беккет. – Как ты такое учудила? Мы еще даже не вышли.

– Поскользнулась, когда надевала рюкзак.

– У кого аптечка? – окликнул Беккет группу.

– Да нет, правда, все в порядке, – сказала я.

– У меня, – раздался голос сзади. Голос Джейка.

– Давайте просто пойдем, – взмолилась я.

– Если игнорировать такую рану, – сказал Беккет, указывая на меня так, словно я поцарапалась намеренно, – не успеешь оглянуться, заработаешь такую инфекцию, что тебя придется вывозить вертолетом. Или чего похуже. Снимаем рюкзаки, ребята, – крикнул он группе. – У нас травма.

Кто-то из парней сзади не понял, что происходит.

– Что? – крикнул Мэйсон. – Мы еще даже не вышли!

Беккет указал на меня:

– Она поскользнулась, надевая рюкзак!

Я уставилась в землю, поскольку парни сзади раздраженно застонали.

Когда я подняла глаза, передо мной стоял Джейк. Одежда на нем была та, какую он будет носить каждый день в течение следующих трех недель: темно-зеленые шорты из парусины, темно-синяя футболка-поло, голубая плотная рубашка, дурацкая шляпа с мормышкой и очки в толстенной оправе – сейчас закрепленные для надежности на голове неопреновой камуфляжной резинкой.

Глаза у него были добрые.

– Снимай рюкзак, – велел он.

Я села на ближайший камень, а он полил мою ссадину перекисью водорода, присвистнув при виде ее размера. Пока мы смотрели, как пузырится перекись, он сказал:

– Довольно глубокий порез. И прямо на коленной чашечке. Будь мы в городе, я послал бы тебя накладывать швы.

– Но мы не в городе.

– Ну да, – согласился он. – Но ты выживешь. – Он поднял глаза. – Просто шрам останется. Считай это своей татуировкой гор.

Ну вот, опять он со мной мил.

В любых других обстоятельствах мы в данный момент не оказались бы рядом. Я пошла бы куда-нибудь нянчить пострадавшее самолюбие, а он – куда-нибудь заниматься тем… чем обычно занимается. А сейчас он стоял на коленях передо мной, задавал всяческие вопросы о моем теле и очень нежно касался кожи вокруг моего колена.

Я закрыла глаза.

– Почему аптечка у тебя?

– Потому что я прошел курсы первой помощи.

– Кто бы сомневался.

Его прикосновение казалось ужасно уверенным. Я сидела в полном напряжении, пока он нарезал нужной формы лейкопластыри и возводил что-то вроде «лесов», чтобы защитить ранку и чтобы колено все-таки сгибалось.

– Можем мы уже наконец пойти? – крикнул нам Мэйсон.

– Через минуту, – ответил Джейк, совершенно не собираясь спешить. Потом, прежде чем помочь мне встать, вытащил из своего рюкзака моток скотча, оторвал солидный кусок зубами и залепил им всю повязку.

– Что это? – спросила я.

Он нахмурился, словно переспрашивая: «Что, сама не видишь?»

– Скотч.

Наконец мы выступили. Я настояла на том, чтобы самой надеть свой рюкзак – все еще нервничая, но на сей раз меня отвлекала боль, – и когда все застегнули ремни, мы выступили цепочкой по одному. Я испытала облегчение, что мы наконец на тропе. Переход через гряду может обернуться пыткой, но, по крайней мере, с каждым шагом, который я сделала, шагов впереди становилось на один меньше.

Я только что сказала – испытала облегчение, что мы наконец на тропе? Это было правдой. Минут десять.

А после грубые старые прокатные ботинки начали натирать мне ноги. В нескольких местах. Поначалу я думала, что мне только кажется, но через полчаса стало ясно, что происходит: я натерла волдыри. В первый же день.

Поэтому я оставила их без внимания. Мне не хотелось быть девчонкой, которая вечно жалуется и заставляет всех ждать.

С волдырями или без них, я все равно буду самым медленным ходоком. Мы едва начали, а я уже потеряла из виду идущего передо мной, а потом меня обогнали один за другим почти все остальные в группе. К тому времени, когда часа через два мы сделали первый привал, чтобы напиться и перекусить, я не могла отрицать, что только две девушки шли медленнее меня. Вероятно, было бы самое время отвести в сторонку Джейка, чтобы он тайком занялся моими натертыми ногами, но я просто не хотела. Ни у кого больше волдырей не было! Как бы глупо это ни было, я не стала обращать на них внимания. И медленная ходьба, и волдыри разом – это уже чересчур. Что я медленно иду, само по себе плохо. Беккет прочел нам нотацию, мол, на тропе надо держаться вместе, идти мы можем только с той скоростью, с какой идут наши «самые слабые звенья». Произнося слова «самые слабые звенья», он взаправду ткнул пальцем в меня и двух девочек сзади.

– Знаю, идти медленно – для сосунков, – сказал Беккет парням, – и вам может показаться, что девушки в плохой форме – обуза для вас. Но работа в команде – тоже полезный навык выживания в дикой природе. Помните это.

Мне хотелось думать, что Беккет скорее не ведает, что творит, чем откровенно подлый. Но кое-кто из парней и не ведал, и был подлым. И вел себя как подросток. И вообще осёл. К ланчу я поняла, что от Мэйсона жди беды, потому что он постоянно ко всем придирался, выискивая слабые места. Когда парень по имени Клод задал слишком много вопросов о том, как читать топографические карты, Мейсон окрестил его Клод-Картоглот. Когда Хью споткнулся о ветку, Мейсон расстарался и на каждом привале швырял в него палками, приговаривая: «Не спотыкайся». Еще до ланча он оскорбил каждую девушку в группе по очереди, когда обгонял их и приговаривал: «Посторонитесь, телки. Настоящий ходок идет». Он был асом по части подлости. Я почти радовалась, что иду так далеко позади.

С полмили тропа была более или менее ровной, а потом, как и было обещано, пошла в гору. Поначалу уклон был небольшой, словно у пандуса, но довольно скоро стал больше походить на лестницу. Вот это однозначно разделило парней и девушек, что было еще одним явным оскорблением со стороны Матери-Природы. У невысоких девушек ноги короче. Чтобы преодолеть то же расстояние, нам приходилось делать больше шагов, чем высоким парням. Конфигурация группы изменилась сама собой: высокие парни впереди, парни и девушки среднего роста в середине, невысокие девушки позади. При моих пяти футах и четырех дюймах я никогда не считала себя низенькой, но Абсарокас определенно сделал меня такой.

– При каждом шаге выпрямляйте ногу, – кричал нам через плечо Беккет. – Тогда при ходьбе ваш вес придется на кости, а не только на мышцы.

Я сделала, как было сказано, но все равно дышала с трудом.

Девчонки позади были не против, что идут последними. Звали их Кейли и Трейси, но они были так похожи друг на друга, что никто не помнил, кто из них кто. Как выяснилось, они принадлежали к одному женскому студенческому обществу и потому называли себя Сестрами. Уже через час пути стало ясно, в чем их фишка: они были типичными девочками. Они взвизгивали при виде жуков. Они отказывались садиться на замшелые стволы. Они громко жаловались, мол, несправедливо, что пришлось оставить всю косметику. Я не могла взять в толк, что они вообще здесь делают. Они еще меньше подходили для этой программы, чем я.

– Наплевать, что там говорит Беккет, – случайно подслушала я одну. – Я буду мыть голову.

Она призналась, что тайком несет шампунь – невзирая на тот факт, что не далее как сегодня утром, пока мы утром ехали в автобусе, Беккет напомнил, что любое мыло под запретом, и подчеркнуто запретил купаться в ручьях. Одних только бактерий с наших тел, напрямик заявил он, достаточно, чтобы разрушить экосистему рек. Шампунь обернется смертью для местных водорослей и бактерий в водных путях, а те, в свою очередь, понесут смерть рыбе, которая их съест, а после – птицам и хищникам, которые питаются рыбой. И далее по пищевой цепочке.

– Что, правда? – спросила у Беккета во время той лекции одна из Сестер. – Если одна девушка однажды вымоет голову шампунем, это всю горную цепь выбьет из колеи?

– А ты посмотри, что в мире творится, – сказал Беккет. – Что об этом можно сказать?

– Могу сказать, что не хочу вонять как скунс, – сказала Сестра.

– Тело мыть можно, – сказал Беккет. – Только не в ручье. И мылом пользоваться нельзя.

– А посуду чем мыть, если у нас нет мыла? – спросил кто-то.

– Илом или землей, – ответил Беккет. Никто не понял, шутит он или нет.

Необходимость плестись в хвосте с «девочками» только усиливала обиду. Я здесь ради природы. Я здесь ради трансформации. А вместо того весь первый день похода выслушиваю сплетни о знаменитостях, повести о склоках внутри женского общества и соображения по части диет. Воздух в горах был более разряженным, и мы все в той или иной степени пыхтели, неуклонно карабкаясь все выше. Сестры тоже отдувались, но это их не останавливало. Одна только что закончила программу очистки организма на одних только грейпфрутах и слабительном, что излечило ее от прыщей, но вызвало колики, а другая (клянусь, я не преувеличиваю) целый час перечисляла плюсы выжимания соков и нарезания каждого фрукта, овоща или вида мяса, которые по той или иной причине можно затолкать в блендер.

Мне не приходило в голову, что может быть что-то хуже, чем плестись в самом конце. Но «девочки» способны сделать еще хуже и это.

* * *

К великому облегчению для моих натруженных ляжек, лагерь мы стали разбивать после полудня, чтобы Беккет успел проинструктировать нас, как правильно натягивать брезент, научить разжигать керосиновые плитки и готовить на них, продемонстрировать «медвежью подвеску».

– Кто-нибудь знает, что такое «медвежья подвеска»? – спросил Беккет.

Группа собралась на поляне, поросшей полевыми цветами, на наш первый «урок» выживания на дикой природе. Я прихватила с собой дневник и бешено корябала заметки (моя внутренняя отличница отказывалась смириться с поражением), но никто больше как будто не писал.

Мейсон поднял руку.

– Нужно подвесить еду на ночь между двумя деревьями, чтобы ее не съели медведи.

– Правильно, – сказал Беккет. – А что в этом дурного?

Мэйсон нахмурился.

– Медведи без жратвы тебя оставят, чувак.

– И не надо давать медведю причину заявиться в лагерь, – добавил Хью.

– Правильно, – похвалил Беккет. – А еще нельзя, чтобы у медведей развилась зависимость от людей по части пропитания. – Что-то в том, как он это произнес, натолкнуло меня на мысль, что он больше беспокоился за медведей, а еще за рыбу и водоросли, чем за людей.

– Есть добровольцы учиться делать подвеску? – спросил Беккет.

Тишина. Я огляделась по сторонам и с удовольствием увидела, что остальные выглядят такими же смертельно усталыми, как я себя чувствовала. Наконец руку поднял Джейк.

– Давай я, – сказал он.

– Молодец, – похвалил Беккет.

После обеда мы сложили всю еду в один большой нейлоновый мешок. И потащились за Беккетом и Джейком, когда те нашли подходящее место.

Я тщательно делала пометки о «медвежьей подвеске». Мало просто подвесить свою еду на ветку. Медведи достаточно умны, чтобы о таком догадаться. Надо залезть на дерево с одним концом веревки, в то время как кто-то другой лезет на другое дерево с другим концом, привязать концы веревки к разным деревьям, подцепить на нее свой мешок и натянуть веревку. Медведи, конечно, потрясающие существа, но по канату ходить не умеют.

– Смотрите внимательно, – распорядился Беккет.

Уже начало темнеть. Натягивание брезентов и приготовление обеда заняли, как не преминул указать Беккет, «чересчур много времени». Когда Беккет и Джейк полезли каждый на свое дерево, я забеспокоилась, что Джейк плохо видит в темноте. Но это как будто ему не слишком мешало. По сути, не предполагалось, что попытки соорудить подвеску превратятся в соревнование, но, когда Беккет заметил, как быстро и легко Джейк подтягивается с ветки на ветку, стал делать то же самое. А ребята внизу их подбадривали.

– Я бы поставил на Джейка, – сказал стоявший рядом со мной Хью.

Я вздохнула:

– Я тоже.

Мы оба стояли, сложив на груди руки и изумленно разинув рты. Не знаю, восторгался ли Хью увиденным, а вот я точно. Похоже, нет ничего, что Джейк не умел бы.

Остановившись на середине ствола, Джейк и Беккет завязали особыми узлами веревку, и Беккет карабином прицепил к ней мешок, отпустил и подтолкнул. Мешок скользнул до половины пути и там остановился. Все закричали «ура» – включая даже меня, – и Беккет с Джейком стали спускаться.

Когда все начиналось, только-только сгущались сумерки, но за те двадцать минут, что Джейк и Беккет лезли наверх и возились с подвеской, окончательно наступила ночь. Возможно, дело было в темноте. Или, возможно, просто не повезло. Так или иначе на полпути вниз Джейк то ли пропустил ветку, то ли поскользнулся. Раздался стремительный, неестественный шорох, пока он падал шесть или около того футов до земли, от этого шума я даже охнула. Он приземлился на ноги, но на несколько очень долгих секунд застыл совершенно неподвижно. «Он серьезно поранился!» – подумала я.

А он победно вскинул над головой руки и повернулся к группе, которая разразилась аплодисментами. Одним-единственным жестом он поставил случившееся с ног на голову: мол, он не упал, он выиграл состязание. Несуществующее состязание. И он не поранился, он – победитель. Я смотрела на него в полном изумлении. Только Джейк мог превратить падение с дерева в нечто потрясающее.

* * *

Той ночью я расстелила свой спальный мешок под брезентом рядом с Уинди – и как можно дальше от Мэйсона.

Я слишком устала, чтобы переодеваться в футболку и шорты, которым предстояло служить мне пижамой в походе, но Беккет строго предупредил нас, что нельзя, решительно нельзя спать в футболках, в которых мы шли днем. Они, возможно, сейчас кажутся сухими, сказал он, но в них сохранились пот и влага, и, если не переоденемся в другую одежду, будем дрожать всю ночь.

Это был мой первый опыт переодевания в спальном мешке, и, скажем так, мои усталые мышцы не слишком ему обрадовались.

– Ты похожа на хорька, – сказала Уинди, светя на меня фонариком. – Хорька с конвульсиями.

– Вот так я себя и чувствую, – откликнулась я.

Уинди перекатилась на бок, чтобы полностью отдаться наблюдению за мной. Когда я наконец выпростала свою дневную одежду из спального мешка и бросила на рюкзак, она спросила:

– Так, значит, никаких книг, да?

– Сейчас вроде как жалею, – ответила я. – То, что я себе об этом походе нафантазировала, несколько…

– Далеко от реальности?

Я кивнула.

– Ага.

– Могу одолжить тебе мою, если хочешь, – предложила Уинди.

– Твой учебник?

– Просто захватывающе.

– Не сомневаюсь. – Хотя я очень сомневалась.

– Это для моего семинара позитивной психологии.

– Собираешься получить диплом по психологии?

Она кивнула.

– На самом деле два. По психологии и по социологии. – Тут она улыбнулась. – Я собираюсь стать психологом для животных.

Я даже поперхнулась.

– Что, правда?

– Ага, работать с собаками.

– А есть такая работа?

Уинди кивнула.

– И довольно прибыльная.

– У меня есть собака, – сказала я.

– Не говори, какая. – Она прищурилась. – У тебя кокер-спаниель.

– Нет.

Уинди как будто удивилась, что ошиблась.

– Лабрадудль? Смесь лабрадора и пуделя?

Я покачала головой.

– Обычно я очень хорошо умею считывать людей. – Она снова прищурилась. – Гаванский бишоп, – объявила она наконец. – Национальная собака Кубы.

– Нет.

– Сдаюсь.

– Такса, – сказала я. – Частично лысая, жесткошерстная такса. С ожирением. И ненавидит всех, включая меня.

Уинди нахмурилась:

– А по тебе и не скажешь, что у тебя сродство с таксами.

– А еще она любит кусать за ноги, – добавила я. – И сожрет практически что угодно. Туалетную бумагу, губки, предметы гигиены. Я возила ее к ветеринару, когда она глотала палочки от леденцов, заколки, точилки. У нее напрочь отсутствует чувство самосохранения. А еще у нее дерматит, – добавила я. – Хвост у нее совсем лысый, как у крысы. Она выглядит ужасно.

– Вот уж точно, – согласилась Уинди.

– Я натираю ей хвост мазью, а она ее слизывает, а от мази у нее понос. По всему моему коврику из морской травы. – Я покачала головой. – В доме уйма ковриков, а она выбирает морскую траву.

Я посветила фонариком на Уинди, лицо которой скривилось в сочувственной гримаске.

– Иногда у животных есть любимое место, куда они ходят тошниться.

– Она грызет мебель, коврики для мыши и электрические шнуры. Она ненавидит всех собак и всех людей. Она бросается или рычит на всех, кто заходит в мою квартиру, на всех, кто проходит мимо по коридору. Мне приходится выжидать, когда остальные люди и их животные улягутся спать, и только потом ее выгуливать. И круглые сутки надо оберегать лодыжки. Она невероятно злобная. Пиранья в собачьем обличье.

– Не слишком весело, – сказала Уинди.

– Я думала, взяв собаку, буду больше выходить. Ну знаешь, заходить к соседям, выгуливая по вечерам собаку. Ходить на собачью площадку. Подружусь с другими собачниками. А в действительности наоборот. Какая-то изоляция. Она настолько кровожадная, что мне приходится все время держать ее в квартире. А когда я ухожу куда-то, то чувствую себя виноватой.

Уинди сморщила носик.

– Та еще радость.

– Она превращает мою жизнь в ад, – сказала я. – Она – худшее домашнее животное на свете.

Уинди всмотрелась в мое лицо, и ее собственное расплылось в улыбке.

– Но уже слишком поздно.

– Верно, – согласилась я. Слишком поздно. Потому что я уже ее люблю.

Все еще улыбаясь, Уинди покачала головой:

– Правда, любовь – ужасная штука?

Мне не следовало бы продолжать в таком духе, но Уинди так хорошо умела слушать, задавала вопрос за вопросом, что меня просто прорвало. Как я стала одержима мыслью завести собаку и как на протяжении нескольких месяцев каждый вечер заходила на Petfinder.com, разглядывая фотографии собак из приютов, видео с ними, описания характеров. Мне хотелось кого-то пушистого и очаровательного, общительного и гипоаллергенного, и я до бесконечности перелистывала раздел с метисами пуделя. Догадки Уинди не слишком далеки от цели: я заносила в «закладки» бесчисленных лабрадудлей, кокапу, золотистых дудлей и шнудлей. Я составляла списки черт моей идеальной собаки и задавала в поисковик цвет, тип шерсти, характер, возраст и близость центра передержки к моей квартире. Я вплотную подошла к тому, чтобы взять несколько – сплошь светленьких и пушистых, с блестящими глазками и умильными мордашками.

Наконец однажды вечером я поняла, что готова. Я нашла идеальную собаку. Я написала по электронной почте в один питомник, предложив взять веселого щенка цвета карамели по имени Лола, заполнила заявку, была принята и договорилась о дате, когда через неделю приеду и познакомлюсь с Лолой, и я собиралась уже ринуться с головой… когда кто-то бросил Пикл, привязав ее к фонарю на тротуаре перед моим домом.

Впервые ее увидев – шелудивая шерсть и голый хвост в струпьях, – я решила, что это опоссум.

Едва стало ясно, что это собака, заодно стало ясно, что это брошенная собака. А еще, что с ней невероятно скверно обращались. Шерсть у нее свалялась, кожа была в струпьях, она была покрыта блохами. В тот день она на меня не залаяла, вообще ни на кого не залаяла. У нее сил не было.

Я не могла ее там оставить. Я нашла ветеринарную клинику, которая работала допоздна и где ее приняли. Как выяснилось, в дополнение ко всему прочему, у нее была сломана лапа. Лечение обошлось бы в триста долларов.

– А что, если мне это не по карману? – спросила я.

Ветеринар посмотрел на Пикл, потом снова на меня.

– Тогда, наверное, милосерднее было бы ее усыпить.

Я заплатила триста долларов. И так она стала моей.

Когда она выздоровела, к ней вернулась непреходящая ненависть ко всем живым существам. В теории я восхищалась ее отвагой, но на практике она была первосортной занозой в заднице.

– Похоже, у нее какое-то посттравматическое нервное расстройство, – сказала на это Уинди.

– Мы же о собаке говорим, – напомнила я.

– Тот, кто привязал ее к фонарю у твоей квартиры, действительно ей жизнь исковеркал. Защитные стратегии, какие у нее выработались, когда ее жизнь была небезопасной, имели смысл в то время, а теперь она не может их отбросить.

– Подвергнем психоанализу мою собаку?

– Эй! Это моя профессия.

– Ну ее-то в чувство не привести, – сказала я. – Я вызывала тренера. За семьдесят долларов в час! Он разработал для меня целую программу, и я месяцами следовала ей от и до, и ничего не получилось.

– Он сказал тебе, что надо стать альфой?

– Да.

– А как по-твоему, почему не сработало?

– Потому что Пикл – альфа, – сказала я. – Она гораздо злее меня.

– Неправильно! – воскликнула Уинди. – Не сработало, потому что он велел тебе стать не такой альфой.

Я не могла взять в толк, о чем она говорит.

– Расхожие взгляды о собаках основаны на поведении в стае волков, – объяснила Уинди. – Но собаки не волки. Волк – дикое животное. Собака – одомашненное. Волки хотят быть с другими волками, но собаки хотят быть с людьми.

– Только не моя.

– Люди всегда ненавидели волков, – продолжала Уинди. – В каждой культуре есть мифы о Страшном Сером Волке, и в каждой местности, где люди и волки пытались существовать бок о бок, волки были истреблены.

– Правда?

– Как же вышло, что одно из самых ненавистных враждебных человеку животных стало его лучшим другом?

Я не знала, риторический это вопрос или нет, и уже собиралась предложить ответ, когда Уинди продолжила:

– Собаки произошли от волков. Волки бродили вокруг человеческих поселений – главным образом в надежде на объедки. Но тех, кто был слишком агрессивен, перебили. Выжили только те, кто ладил с людьми, кто был достаточно дружелюбен и неагрессивен, они-то и могли давать потомство.

– То есть это было «выживание самых дружелюбных»?

– В точку! Исследования это подтверждают. Лидерами волчьих стай становятся наиболее агрессивные и доминантные, но лидеры в собачьих стаях – неизменно те, у кого больше всего друзей.

Тут я невольно подумала о Джейке. О дружелюбном Джейке, который – наперекор всяческим протестам Беккета – сделался несомненным альфой нашей небольшой группы.

– У собак бывают друзья? – спросила я. У моей собаки уж точно друзей не было.

– Именно об этом я и говорю. С Пикл случилось нечто столь ужасное, что она во всех разуверилась.

Я почувствовала, что на глаза мне наворачиваются слезы. Я, конечно, знала, что до меня Пикл пришлось несладко, но я никогда не пыталась представить себе, насколько скверно все было. Что же с ней сделали бывшие владельцы?

– Так она считает, что все люди хотят ей зла? – спросила я.

– Вероятно.

– Но я-то не хочу.

– Думаю, она это знает. Ты говорила, она с тобой спит?

– Это – единственное время, когда она не злится, – объяснила я.

– Значит, она до некоторой степени тебе доверяет.

– Я ее спасла. Как думаешь, она это знает?

– Определенно знает.

Я испытала потребность вступиться за Пикл.

– Мне даже нравится ее несгибаемость. Никто не смеет с ней связываться.

– Но она боится без причины. Никто и не собирается связываться с ней или причинять ей зло. Во всяком случае, сейчас.

– Верно.

– Она утратила способность доверять.

– И как мне ей помочь?

– Тебе придется научить ее не бояться. Тебе придется убедить ее, что она в безопасности.

– Но как?

– Ну, – протянула она, словно обдумывала ответ. – Тебе придется практически перестроить ее нейробиологию. А это потребует серьезных усилий на протяжении очень долгого времени. И необязательно сработает. Сколько ей лет?

– Ветеринар сказал, около трех, но он точно не знает. – Выглядела Пикл на тысячу.

– Тогда оно того стоит.

– Думаешь, все можно поправить?

– Думаю, ей можно помочь.

Несколько минут мы лежали молча, а в голове у меня вспыхнула картинка: Пикл скалится, забившись за унитаз в туалете, а я протягиваю ей лакомство и говорю: «Ну же! Давай перевоспитаем твою нейробиологию!»

И вдруг Уинди спросила:

– Это вся твоя семья?

– Да, – ответила я и тут же поправилась: – Нет! У меня есть брат. И бабушка. И бывший муж.

Даже мне самой этот список показался довольно печальным. Я могла бы продолжить: «И отец, и мачеха, и сводные братья в Калифорнии, с которыми я никогда не вижусь. И мать, с которой я не общаюсь». Было в Уинди что-то такое, от чего мне хотелось ринуться в омут головой и рассказать все: поговорить о моих родителях и о том, что произошло, и о трагедии, из-за которой наши жизни разошлись по разным, совершенно неожиданным дорогам.

У Уинди было такое доброе лицо, она так терпеливо слушала, что я едва не сделала глубокий вдох и не выложила все. Едва. Но я сдержалась. Слишком мрачная история, чтобы рассказывать у костра в лагере.

Кому захочется слушать историю настолько печальную? Даже я сама не хотела ее слушать.

– И у меня уйма друзей, – добавила я, будто и не было заминки. – Коллеги по работе. Раз в месяц устраиваем себе вылазку в кино, а еще мы учимся вязать крючком.

Уинди кивнула, словно говоря «Это и правда мило».

– Но Пикл, – я закончила, совершив полный круг, – безусловно, самая близкая моя компаньонка.

И действительно, на протяжении этого года Пикл была моей подругой. Моей злобной, раздражительной, уродливой дорогой подругой. Если бы она не притаскивалась, хромая, виляя лысым хвостом, устремив на меня глазки-бусины, каждую ночь ко мне в спальню, если бы не заставляла меня чувствовать себя такой виноватой, что я подхватывала ее и усаживала на кровать, у меня, наверное, случился бы нервный срыв от одиночества. Я ее спасла, но и она спасла меня. Несмотря на все ее изъяны и недостатки, Пикл – в нужном контексте, при удачных обстоятельствах, тихой ночью, когда тебе очень повезло, – на удивление умела любить.

Глава 9

Проснулась я вся отекшая и с опухшими глазами. Бедра болели. Голени болели. Спина и плечи болели. Колено пульсировало болью. На бедрах, там, куда давили ремни и пряжки рюкзака, грозили проступить синяки. А волдыри, которые я игнорировала весь вчерашний день? Меня словно бы полили кислотой.

Набросив флисовую куртку, я в сандалиях дохромала до лагеря Джейка. Я объявилась в тот момент, когда его группа готовила завтрак, и он как раз процеживал через сито кофе на всех.

Когда я подошла, он поднял глаза, и я испытала сумасшедший толчок в грудь от того, что мы встретились взглядом. Не знаю, почувствовал ли он что-то, но быстро опустил глаза и не поднимал их, пока не закончил процеживать кофе. Он не торопился, и я невольно заметила, что на щеках и шее у него начинает проступать щетина. Никаких бритв. По словам Беккета, под конец похода у всех парней будут бороды. Я всегда любила небольшую щетину у мужчин. Щетину субботнего утра. С ней мужчины смотрятся мужественнее. Джейк с щетиной выглядел старше и более зрелым – больше походил на того, кем я могла бы увлечься.

Я потерла виски, чтобы с помощью массажа прогнать эту мысль из головы.

И тут он повернулся ко мне:

– Болит голова от высоты?

Я поняла глаза.

– А ведь и правда, – сказала я, сообразив, что действительно немного болит. – Есть такое.

Он кивнул и сделал шаг ко мне – весь из себя решительный санитар:

– Сегодня побольше пей. Если станет хуже, можешь получить «Тайленол».

– О’кей.

Он начал отворачиваться, словно мы уже закончили.

– Э… И еще? Ты не мог бы помочь мне с повязкой.

Поскольку его «палаточная группа» наблюдала за происходящим, он виновато прищурился.

– Прости, забыл, как тебя зовут.

Я глянула на него мрачно:

– Хелен.

– Эллен?

Я раздула ноздри.

– Хелен. Через «Х».

– А, да. Извини. Ну так давай поищем аптечку, Хелен через «Х». Кстати, я Джейк. Кофе хочешь? – Он протянул котелок, точно я могу хлебнуть прямо оттуда.

– Нет, спасибо.

Мне хотелось тоже исказить его имя, но ведь нет такого имени, которое звучало бы похоже на «Джейк»?

Сунув руки в карманы, я предпочла официальный тон.

– Спасибо тебе за помощь, Джейк.

Он повел меня к поваленному стволу, чтобы я могла сесть.

Эту особенность дикой природы я уже заметила: повсюду упавшие деревья. Разумеется, это часть жизненного цикла дерева, ведь оно вырастает, живет, умирает и падает, но в городе такого не увидишь. Мертвые деревья спиливают и вывозят как раз для того, чтобы они не падали. Здесь еще стоящие мертвые деревья назвали «мастерами вдов». «Не ставьте лагерь рядом с «мастером вдов», – сказал накануне вечером Беккет. – Один хороший порыв ветра, и ствол рухнет».

Он не преувеличивал. Свидетельства этого валялись повсюду – особенно много поваленных стволов лежало поперек тропы. Поначалу я получала большое удовольствие, наступая на них – готовая приложить лишний труд, чтобы подняться, лишь бы насладиться буквально одной секундой облегчения, что спускаюсь. В тот первый день наступать на стволы было самой приятной частью похода, пока Беккет не завел об этом речь на привале.

– Вы, ребята не видели, что делала Эллен, – начал он, указав на меня пальцем, чтобы удостовериться, что все знают, о ком он говорит, – потому что она плетется в хвосте. Но она наступала на стволы, лежащие поперек тропы.

– Мое имя Хелен, – поправила его я. – Через «Х».

Но он гнул свое.

– Кто хочет ей сказать, почему так нельзя делать?

Ответ выкрикнул Джейк.

– Некоторые из них гнилые. – Он поймал мой взгляд. – Они не выдержат твой вес. И нога у тебя провалится.

– Правильно, – сказал Беккет. – А это чревато переломом ноги и немедленной аварийной эвакуацией.

– Извините, – сказала я, пожав плечами.

– Больше так не делай! – Беккет снова ткнул в меня пальцем.

– Не буду. – Я надулась как капризный ребенок, но не высказала того, что очень хотела: как раз такую информацию я бы хотела получить до того, как мы отправимся в поход.

Поэтому когда Джейк указал мне на поваленный ствол, я заколебалась. Он угадал, о чем я думаю.

– Спадись спокойно, – сказал он. – Твой зад намного шире твоей ступни…

– Вот спасибо.

– Поэтому твой вес распределяется более равномерно. Плюс ты без рюкзака, поэтому в настоящий момент весишь меньше.

Я села. И я не провалилась.

– И вообще, – он продолжал, – зад ты сломать не можешь.

– Подожди и увидишь, – откликнулась я.

Он занялся аптечкой, и я не могла определить, не пытается ли он скрыть улыбку.

Сняв с моего колена старую повязку, он осмотрел ранку. На ней образовался струп приблизительно в дюйм длиной, такой темный, что казался почти черным. Кожа вокруг тоже потемнела.

– Смотрится хуже, – сказала я.

– Нет, все хорошо. Отличный струп.

– Отличный струп?

– И гематомы следовало ожидать. Но нет признаков инфекции. Отличная работа.

– Но это же ты меня перевязал.

– Я говорил сам с собой, – сказал он.

– Должна тебе еще кое в чем признаться. Я, возможно, натерла волдыри.

– Настоящие волдыри? – переспросил Джейк.

Я кивнула.

– Быть того не может, – сказал Джейк. – Я же видел, как ты делала заметки, пока Беккет читал в автобусе великую лекцию «Остерегайтесь волдырей».

Я опять кивнула. Я знала, как нам полагается обращаться с волдырями, и лишь слегка пожала плечами.

– Ладно. – Джейк посмотрел на мои стопы. – Покажи мне.

Я вытянула ноги, чтобы он мог осмотреть в общей сложности четыре красных, налитых кровью, воспаленного вида рубца – по два на каждой ступне.

Джейк присвистнул.

Когда он поднял глаза, то был донельзя серьезен.

– Почему ты мне о них не сказала?

– Не хотела снова останавливать группу.

– А когда останавливались передохнуть?

Я только пожала плечами.

– Я знаю, что мы договорились быть чужими, – сказал он. – Но ты должна позволить тебе помогать.

Я отдала честь, мол, сдаюсь, и ждала, пока он обрабатывал волдыри так же нежно, как и ссадину. Только вот на сей раз он обе мои ноги положил себе на колени, чтобы удобнее было.

Вот тогда я и заметила, что он в футболке с короткими рукавами.

– Разве тебе не холодно? – спросила я.

Было, наверное, около десяти градусов. Почему он без куртки?

– Холодно. – Он тщательно поливал мои волдыри перекисью водорода.

– Так почему ты без куртки?

– Ты объявилась, когда я еще не успел одеться.

– Так это я во всем виновата?

– Нет, я… – Он сделал паузу, чтобы развернуть пакет с антисептическими прокладками. – Просто не хотел заставлять тебя ждать.

– Так сходи за курткой!

– Я почти закончил.

– Да ты в буквальном смысле мурашками покрылся.

Я присмотрелась к нему в поисках подтверждения и тут увидела темно-красную ссадину и синяк на руке.

– Что у тебя с рукой? – спросила, но, уже задавая вопрос, догадалась об ответе: – Это после вчерашнего!

– Я в порядке, – ответил он, все еще трудясь над моими волдырями и не поднимая глаз.

– Так я и знала! Я знала, что ты поранился, когда упал с того дерева.

– Я не упал. Я очень быстро сполз.

– Так быстро, что упал.

Он на секунду закусил нижнюю губу.

– Ладно. Я упал.

– Можно посмотреть, что у тебя с рукой?

– Нет.

– Но, возможно, требуется какая-то…

– Какая-то что? Это просто синяк.

Он закончил накладывать повязки. Подняв ноги, я сунула их в сандалии.

– Так тебе можно ругать меня за пару волдырей, а я ничего не могу сказать, когда ты падаешь с дерева?

– Примерно так.

– Слишком темно было? – спросила я вдруг.

– Что? Нет!

– Я про ночную слепоту. Я забеспокоилась, когда ты наверх полез. Ты мог пропустить ветку или еще что. Так и вышло? Ты не увидел ветку?

Пока я говорила, он смотрел на меня во все глаза и внезапно стал очень сосредоточенным, потом подался ближе.

– Я просто поскользнулся. Вот и все, – прошептал он, посмотрев прямо мне в глаза. – Пожалуйста, не говори никому про ночную слепоту. Ладно?

– Ладно, – согласилась я. – Но почему?

– Потому что мы не знакомы, – сказал он. – А значит, ты никак не можешь про нее знать.

Я кивнула:

– Логично.

– А еще, – добавил он, – потому что я смухлевал с медобследованием.

– Что?

Он пожал плечами.

– Как ты вообще тут очутился, если не прошел медобследование?

– У меня друг на медицинском учится, он подделал мою медкарту.

Я не знала, что сказать, и только покачала головой:

– Но почему?

Он снова пожал плечами:

– Чтобы я мог пойти в поход.

– Но это опасно!

– Переходить через улицу опасно. Купаться опасно. Есть гамбургер опасно.

– Это не одно и то же!

– Мы не идем ночью. – Он понизил голос до шепота. – Со мной все будет в порядке.

Я ни за что бы не созналась, что меня охватила дрожь при мысли, что он будет не в порядке. Но я ее ощутила. Возможно, теперь мы были чужими. Возможно, он существенно испортил мне поход, но нравилось мне это или нет, факт оставался фактом: в целой группе он больше всех мне нравился.

Я покачала головой.

– О чем ты только думал? – шепнула я в ответ.

А он потупился и ответил едва слышно:

– Мне просто очень надо было в него пойти.

Как с таким поспорить?

* * *

Всякий раз, когда мы останавливались передохнуть, Джейк заставлял меня снимать ботинки и позволить ему проверить повязки на волдырях. Когда Беккет увидел, в каком состоянии у меня ноги, то сказал:

– Да ты, верно, шутишь! Ты что, не слушала, когда я говорил про волдыри?

– Не просто слушала, – возразил Джейк, накладывая еще слой антисептической ткани. – Она делала заметки.

Вид у Беккета стал польщенный:

– Делала заметки?

Я кивнула.

– Тогда как ты до такого дошла?

Я вздохнула:

– Я просто подумала, что и без того слишком часто задерживаю группу.

Беккет кивнул:

– Это уж точно.

Он еще с минуту смотрел, как Джейк обрабатывает мои ноги, прежде чем подозвать остальных и выставить меня позорным примером. Опять.

– Послушайте, ребята. Вот что происходит, когда вы игнорируете мои инструкции. У Эллен волдыри, четыре жутких волдыря всего после одного дня ходьбы.

– На самом деле меня зовут Хелен, – опять поправила его я. – Через «Х».

Беккет глянул на меня искоса, точно я над ним насмехаюсь.

– Хелен?

А Хью крикнул откуда-то сбоку:

– Через «Х»!

Я утвердительно кивнула.

– О’кей, – продолжал Беккет. – Не будьте Хелен. Если почувствуете, что вам что-то натирает, как я подробно объяснял вчера в автобусе, сразу разберитесь. Немедленно.

Оглядываясь назад, я часто думаю, что как раз в тот момент я выкристаллизовалась для Беккета в паршивую овцу, хотя, возможно, все началось раньше. С этого момента я стала дежурным примером того, как что-то делается неправильно, и в ходе одной только следующей недели он успел указать на мою манеру идти, на то, как сидят у меня на бедрах лямки рюкзака, на количество воды, которое я выпивала на привалах, на то, как завязывала узлы, как готовила, на мое отношение к походу, мое чувство юмора и понимание основ мироустройства природы – и всякий раз твердил: «Неправильно, неправильно, неправильно». Мне снились кошмары, начинавшиеся с фразы «Эй, ребята, идите сюда» и заканчивавшиеся «Не будьте Хелен». Он наконец запомнил мое имя, но употреблял его во зло.

Однажды, после особенно унизительного урока, я подошла к Беккету.

– Знаешь, у меня намного лучше получается, когда люди указывают на то, что я делаю правильно.

– Сделай что-нибудь правильно, – парировал Беккет. – И я укажу.

* * *

Лучшим, что выпало на мою долю в ту первую неделю на маршруте, была Уинди. После той первой ночи и разговора о Пикл она стала искать моего общества. Она даже стала идти в хвосте, чтобы быть ближе ко мне, что было воистину примечательно, ведь она без труда могла бы обогнать всех до единого в группе. Настолько она была хороша.

В первый раз, подняв глаза от тропы и увидев перед собой ее спину, я не могла взять в толк, что она тут делает.

– Ты почему идешь в хвосте? – спросила я. – Тебе впереди бы следовало быть.

– С Мейсоном и его прихвостнями? – переспросила она. – Вот уж нет.

Изначально я была склонна испытывать к Уинди неприязнь, потому что она была слишком уж совершенной, а в совершенных людях есть что-то бесконечно утомительное. Она была высокой и подтянутой, без тени целлюлита где бы то ни было – идеальное тело мальчика-подростка, к которому вечно стремятся девочки, но с красивой грудью. Ничто как будто ее не тревожило и не подавляло. Она не нервничала, не изводила себя, а принимала все как должное или с невозмутимой миной – полагаю, я тоже так делала бы, будь я настолько красивой и в такой же отличной форме. Волосы у нее были в стиле Марсии Брейди: цвета льна и такие длинные, что она в буквальном смысле могла завязать их в узел. По мере того, как шли дни, мои собственные все больше вились и становились похожи на свалявшиеся дреды. А Уинди и ее узел на шее оставались элегантными, и по мере того, как все остальные зарастали грязью, она становилась лишь очаровательней.

Она единственная в этом походе неизменно была ко мне добра, и, когда она пристраивалась рядом со мной в хвосте группы, меня захлестывала такая благодарность, что включилась застенчивость, какую я часто испытываю в обществе новых людей. Мы добрую милю прошли молча, и я все больше нервничала, что она заскучает и вернется в начало колонны. И тут мне вспомнился совет, какой Бабуля Джи-Джи всегда давала мне относительно новых знакомых: «Расспроси их о них самих».

– О чем расспрашивать? – однажды спросила я.

Джи-Джи пожала плечами:

– Откуда они, как любят отдыхать, какое у них хобби, любимые книги, любимые актеры, домашние животные. Что угодно. Все.

– А это не будет выглядеть навязчиво?

Джи-Джи покачала головой:

– Больше всего на свете люди любят говорить о себе. Это единственное, в чем они эксперты.

Отличный совет, который всегда срабатывал. Когда я о нем вспоминала. Но, как правило, я о нем забывала. Когда я нервничаю, в голове у меня становится пусто. Но на сей раз, как по волшебству, я вспомнила.

– Уинди, – окликнула ее я. – Расскажи мне про ветеринаров-психологов.

– Я только собираюсь им стать.

– А диплом для этого нужен? – спросила я.

– Если хочешь быть по-настоящему хорошим специалистом, то нужен.

– И ты хочешь стать очень хорошим?

– Конечно, – сказала она. – Я все стараюсь делать как можно лучше.

Идя позади нее, глядя, как сокращаются и удлиняются ее икроножные мышцы, я решила, что они идеальной формы для человеческих икр – и вообще для ног. У меня возник импульс сказать ей, как я ими восхищаюсь. В конце концов, если бы кто-то восхищался мной, мне бы хотелось знать. Но я не могла сообразить, как завести об этом разговор. Что сказать? Кстати, а у тебя прекрасные ножки? Возможно, ей было бы приятно, но с тем же успехом могло бы и напугать.

– Расскажи про свою книгу.

– Она о позитивной психологии.

– А что это?

– Изучение счастья.

– Такое в колледже преподают?

– Ну да, – откликнулась она. – Раньше психология была сосредоточена исключительно на проблемах. Ну, сама знаешь: неврозы, патологии, расстройства. Суть была в том, чтобы проанализировать ущербные или исковерканные стороны человеческой жизни, чтобы их исцелить.

– Ясно, – сказала я. – Понятно.

– Но есть одна новая теория, согласно которой следует рассматривать то, что люди делают правильно или хорошо. Разобраться, как поступают счастливые, психологически стабильные люди.

– Так про это твой учебник?

Она кивнула.

– И что же они делают правильно? – Внезапно мне очень захотелось знать.

– Много всего. Вот почему нужен целый учебник.

– О’кей. А пример?

– Ну, например, счастливые люди с большей вероятностью испытают радость или отдадут себе в этом отчет, чем несчастные люди. Иными словами, если взять двух человек, которые, скажем, в один день испытали пятьдесят процентов хорошего и пятьдесят процентов плохого, несчастный помнит больше плохого.

– Сродни той шутке про наполовину пустой стакан.

– Но дело не просто в отношении. Это действительно связано с памятью. Если спросить несчастного человека под конец дня, что он помнит, окажется, что плохое. Они не игнорируют воспоминания о хорошем, их память просто такие воспоминания не сохраняет.

– Так мозг устроен? – спросила я, стараясь определить, к какому типу отношусь.

– Верно, – согласилась Уинди. – Но как будто выходит, что это можно изменить. Ставились эксперименты, в ходе которых людей просили практиковаться в запоминании хорошего. И знаешь что? Сработало.

Я задумалась.

– Чем больше отмечаешь в своем окружении хорошего, – продолжала она, – тем больше думаешь о хорошем и тем больше хорошего помнишь. А поскольку от прошлого, в сущности, остаются только твои воспоминания…

– Это изменяет историю твоей жизни.

Уинди обернулась, чтобы кивнуть.

– Точно. Каждый вечер надо записывать три хороших вещи, какие произошли с тобой за день.

– И – оп-ля! – становишься счастливой?

– Вроде того, – откликнулась Уинди. – Например, какие три хороших вещи с тобой сегодня случились?

– Сомневаюсь, что найду три.

– Может, ты их просто не помнишь.

– Ну, – протянула я. – Думаю, они выделились бы на общем фоне.

– А ты попробуй. Это же необязательно выигрыш в лотерею должен быть. Просто мелочи. Мгновение, которым ты наслаждалась. Легкий ветерок, от которого было приятно.

Я надолго задумалась. И только когда Уинди окликнула: «Эй? Ты еще тут?» – до меня кое-что дошло.

– Мне было приятно, что ты отстала, чтобы идти со мной, – сказала я.

– Вот видишь! Очень хорошо! Одна есть!

– Овсянка сегодня утром была чуть менее резиновая, чем вчера.

– Не так удачно, – сказала Уинди. – Копни поглубже!

Я вздохнула.

– Ладно. – А потом, словно щелкнули выключателем, мне внезапно пришло в голову нечто реальное. – Чудесное чувство, когда рано поутру просыпаешься, ты еще в спальном мешке и телу тепло-тепло, а лицу холодно от ночного горного воздуха.

– Гениально! – воскликнула Уинди. – У тебя природный дар.

– А у тебя как? – спросила я. – Что хорошего ты запомнишь про сегодняшний день?

– До сего момента? – переспросила она. – Как мы по-ковбойски кипятили кофе на керосинке. Шум ветра в ветках елей над головой. Мшистый запах леса. Маленькая незабудка на берегу ручья. Стабильность, когда забрасываешь на спину рюкзак и застегиваешь ремень на бедрах. Свежесть в воздухе. Журчанье ручья. Камешек в форме сердца, который я нашла сегодня утром у нашего брезента. Тепло в мышцах, когда мы идем в гору. Тихий мерный топот наших ботинок по тропе. Нелепая красная птичка, которая пролетела мимо несколько минут назад.

– Ты слишком уж хороша, – сказала я. – Даже как-то страшно.

– Просто у меня было больше практики, – откликнулась она. – Ты тоже можешь точно такой же стать.

– Едва ли точно такой же, – сказала я. В тот момент я была в общем и целом уверена, что застряла в том, какая я есть.

– Перед походом я сказала себе, что буду ценить все и восхищаться всем. Это мой боевой клич: «Всем восхищайся».

Интересно, а какой у меня прямо сейчас боевой клич: «Спросите, есть ли мне дело?», «Оставьте меня в покое», «Поговорите с моим кулаком»?

– Хотелось бы иметь боевой клич, – сказала я вслух.

– Могу поделиться своим, если хочешь.

– Попробую-ка я сама что-нибудь придумать, но все равно спасибо.

– Есть еще кое-что хорошее, что я собираюсь запомнить про сегодняшний день, – сказала вдруг Уинди.

– Что?

Уинди с секунду помолчала.

– Потрясающая, изумительная, всепоглощающая влюбленность. – Не сбившись с шага, она оглянулась, чтобы скорчить мне гримаску.

– Ты влюбилась? – спросила я. – Уже? Мы же только что приехали.

– Ну, вроде как с первого взгляда.

– В кого? – спросила я.

– А разве сама не можешь догадаться?

Если уж на то пошло, я могла. Я в точности знала, в кого именно может влюбиться любая и, возможно, все девушки в этом походе. Но я цеплялась за надежду, что ошибаюсь.

– В Беккета!

– Бэ-э! Нет!

– И не в Мейсона или кого-то из его дружков.

– И не в Мейсона или кого-то из его дружков.

– Хью? – с надеждой спросила я.

– Мне кажется, он голубой, – театральным шепотом откликнулась Уинди, хотя от остальной группы нас отделяло такое расстояние, что ее все равно никто бы не услышал.

– Ну… – протянула я, жалея, что нет никакого способа оборвать этот разговор. – Никто больше на ум не приходит.

– Серьезно? Не приходит?

Я сделала вид, будто думаю.

– Нет.

Она замедлила шаг, давая мне себя нагнать, так что мы пошли вровень, потом подалась ко мне и шепнула:

– В Джейка.

– Кто это? – спросила я, сама сознавая, насколько все очевидно.

– Ты же знаешь Джейка! Он у нас санитар. Он тебе коленку лечил! И твои волдыри!

– А, этот! – сказала я. – Я думала, его зовут Джек.

– Правда, он чудо? – спросила она, снова позволяя мне отстать.

– Не знаю. Наверное.

– Он тут самый симпатичный! – с вызовом бросила она.

– Как скажешь.

– Ты кого-нибудь симпатичнее тут знаешь?

Я помотала головой.

– Как по мне, они все второклассники.

– Можно, расскажу тебе о том мгновении, когда мы встретились?

– Гм. О’кей.

– Я в тот первый день в охотничьем домике поднималась по лестнице и уронила дорожную сумку. Она покатилась вниз, а когда я побежала за ней, там стоял он. Он ее поймал. И отнес наверх мне. И когда он отдавал мне ее, я подумала: «За этого парня я выйду замуж».

Господи всемогущий…

– Знаешь такое чувство? – продолжала она. – Когда видишь кого-то и просто понимаешь, что его любишь?

– Сомневаюсь, что это так работает, – сказала я, пытаясь быть голосом рассудка. – Думаю, любовь вырастает, когда действительно хорошо кого-то знаешь, а на это требуется время.

– Не для меня, – откликнулась Уинди.

– Думаю, то, о чем ты говоришь, не любовь, а увлечение.

– А ты знаешь, что он умеет жонглировать? И танцевать свинг? И изображать шотландский акцент?

– Он тебе все на лестнице рассказал?

– Нет. В автобусе.

– Ах, ну да.

– И я многое вытянула из него, пока играли в «Правду или действие». Он все цеплялся за правду. Но мы вынудили его на «действия».

– Какого рода действия?

– Рисковые. – Она обернулась и снова сморщила носик. – Вроде как в повальное преследование вылилось.

Преследование? Они кого-то преследовали?

– И что произошло?

– Я поклялась хранить тайну, – сказала она. – Извини. Что происходит на крыше, остается на крыше.

«Что?! – хотелось закричать мне. – Что произошло на крыше?»

С минуту Уинди шла, несомненно наслаждаясь мягким шлепаньем ботинок по тропе.

– И все равно, – сказала я, – сомнительно, что ты можешь любить Джека, если знаешь его всего два дня.

– Джейка.

– Без разницы. Нужно нечто большее, чем игра в «Правда или действие», чтобы вспыхнула настоящая любовь. Безотносительно того, что произошло на крыше.

Обернувшись, Уинди наградила меня самой поразительной, благословенно счастливой улыбкой, какую я когда-либо видела.

– Ты только потому так думаешь, – сказала она, – что тебя там не было.

Глава 10

По мере того как неделя близилась к концу, мы понемногу осваивались. Мы привыкли к весу наших рюкзаков, к обезвоженной еде и сосновым шишкам. Мы приспособились к высоте и научились лучше дышать. Мы пересекли нашу первую ледяную реку и видели лося на другой стороне долины. У парней отросли бороды, а у девушек – волосы на ногах. По вечерам после ужина у нас бывали занятия: по изучению созвездий, по навыкам чтения карты и чтения следов, например, как отличить следы черного медведя от следов гризли. Мы поднялись на наш первый перевал, который назывался «Разворот», – вероятно, потому что путешественники обычно поднимались, видели, что лежит впереди, и поворачивали вспять.

Но не мы. Мы готовились и закалялись.

А еще я нашла решение проблемы с отсутствием книги. У Беккета в рюкзаке оказалось официальное руководство «ГТВ», и он мне его одолжил. За два дня я прочла его от корки до корки. А потом еще раз. Потом еще, на сей раз делая заметки. Там был целый раздел о Сертификатах и о том, как их заработать. Читая список, я чувствовала, что немного мошенничаю, но Беккет утверждал, что любой волен его читать, – просто никто больше не попросил. Книжонку я нашла утешительной. Из нее следовало, что заработать Сертификат не так уж и невозможно. В руководстве подчеркивалось, что получают его необязательно самые крутые (или самые быстрые ходоки), а иногда и те, кто больше всех приложил усилий. Вот это я могу. По части усилий я дока. Даже если плоды этих усилий сомнительны.

Мы вошли в суточный ритм: проснуться в шесть, одеться, приготовить завтрак, собраться, чтобы распланировать день, снять лагерь и выйти в девять. Никакого ланча, мы просто жевали сухие пайки на ходу. Шли до двух-трех часов пополудни и снова ставили лагерь. Лагерь всегда разбивали поближе к воде. Без нее одной мы не могли обойтись. Потом ужин в пять и в семь на боковую, и никому даже в голову не приходило полуночничать. К семи мы с ног валились от усталости. Девять вечера – «полночь походника».

Мой порез и волдыри благополучно зажили – благодаря властному врачеванию Джейка. Беккет продолжал использовать меня в качестве мальчика для битья, показывая на моем примере, чего не надо делать. Я думала, у меня разовьется к этому иммунитет, но нет. То и дело кто-то делал что-то не так, но их Беккет не трогал. Только меня. Спина у меня слишком прямая. В моих солнечных очках нет защиты от ультрафиолета. Мои личные вещи неправильно упакованы.

Если не считать меня, группа сдружилась. Каким-то образом за короткое время большинство приобрели прозвища. По-видимому, каждый парень в группе в той или иной степени запал на Уинди, и она превратилась в «Сердцеедку». Были даже «очки Сердцеедки». Если она садилась рядом с тобой, ты получал двадцать очков. Если она с тобой разговаривала, пятьдесят. Если сумеешь увидеть украдкой какую-нибудь ценную часть тела, сто. Все про это знали. Парни даже выкрикивали счет! Если Уинди спотыкалась и налетала на одного из них, он орал: «Телесный контакт! Тысяча очков». Уинди считала это забавным, но как будто не обращала особого внимания. Наверное, когда ты всю свою жизнь была изумительной, к подобному привыкаешь.

Но прозвищами обзавелись и менее выдающиеся члены группы. Прозвища возникали легко и быстро. Сестры сделались «Сестрой Первой» и «Сестрой Второй», а вскоре это мутировало в «Уно и Доси». Девушка, у которой на шортах сзади красовалась нашивка «Вперед, Аллигаторы», заработала себе прозвище Камбуз, а лучшую во всей группе повариху прозвали Поварешкой и Печенькой. Что касается парней, Мэйсон, так и не научившийся сдерживать шаг и идти вместе со всеми, превратился во Флэша в честь героя комиксов, а крупные парни – в «Овчарку», «Йети» и «Вегаса». Даже Хью, который ни с кем, кроме меня, не разговаривал, стал «Хьюи Льюисом» – надо полагать, в честь певца.

По сути, у всех были прозвища. У всех до единого. Кроме меня. Я была просто Хелен – или часто вообще Эллен.

Хорошее прозвище должно указывать на что-то, что вы из себя представляете. Намекать на нечто сокровенное. Или, возможно, быть просто забавным. Но оно все равно значимо. Оно показывает, что вы известная величина, что вы личность и что это признают окружающие. Но ко мне это, по-видимому, не относилось. У меня была противоположность прозвища. Они мое имя не могли правильно произнести. Сама мысль об этом выводила меня из себя. Меня ястребы могли бы унести, и никто бы не заметил.

Из-за такого я действительно могла расстраиваться и злиться. После того как я заметила ситуацию с прозвищами, у нас было три дня без особых событий, и я могла бы пережевывать это на каждом шагу по тропе. Но я все думала о теории Уинди: «То, о чем ты думаешь, определяет то, о чем ты думаешь», – иными словами, чем больше на чем-то сосредотачиваешься, тем больше вероятность, что твой мозг на этом сосредоточится.

И я решила не зацикливаться на обиде, а поработать над способностью восхищаться красотами леса и гор. Такими, как, например, затаенный водопадик, на который мы наткнулись. Или лосенок, которого мы видели у ручья. Или то, как из воды выскочил лосось, перевернулся и упал назад в воду. И сумасшедший закат, в котором мы насчитали восемь различных цветов. И тот факт, что лицо у меня наконец стало такое грязное, что я больше не чувствовала себя грязной.

Даже при том, что моя жизнь была далека от совершенства, я действительно начала чувствовать себя на природе как дома. На собственный кривоватый и неумелый лад. И даже научилась делать вид, что Джейка тут нет. Если, конечно, не считать того раза, когда я споткнулась об упавшую ветку, когда однажды вечером после ужина возвращалась от ручья. Склон был такой крутой, что я поняла – если не зацеплюсь за что-нибудь, то неминуемо покачусь на самое дно оврага, ударяясь по пути о камень за камнем, каждый из которых был размером с буханку хлеба. Приземлюсь исковерканной кучкой, и останется только помереть.

Но я не упала и не умерла, потому что ко мне протянулась рука, обхватила меня за талию и затащила назад, а когда я извернулась, чтобы пылко поблагодарить своего спасителя, оказалось, что это Джейк.

На его лице читалось одно лишь раздражение.

– Черт возьми, Хелен, будь поосторожней! Ты можешь попытаться не убиться хотя бы пять минут кряду? – Он разжал руку так резко, что было похоже на толчок.

Откуда такая злость? Разве не положено проявить доброту к тому, кто едва не погиб? Я выпрямилась, восстанавливая равновесие.

– Я и была осторожна, – заявила я.

Я все еще ощущала его руку у меня на талии.

Он отвернулся.

– Нет, не была.

– А вот и была.

– Нет. – Он снова ко мне повернулся. – И всякий раз, когда ты делаешь какую-нибудь глупость, мне приходится тебя спасать.

– Так не надо меня спасать!

Теперь уже и я разозлилась – просто в ответ на его злость. Он уже повернулся уходить, а моя реплика его остановила, и он снова повернулся и гневно взглянул.

– Тебе не надо меня спасать, – стояла на своем я.

Но он только покачал головой и оглядывал меня долгую минуту с головы до ног, потом сказал:

– Нет, мне надо.

И ушел.

* * *

Однажды вечером, после занятия по оказанию первой помощи, Беккет сделал объявление:

– Я решил немного отойти от программы. И завтра мы разделимся.

Все оглянулись по сторонам. Что бы это значило?

Я только что полчаса провела, делая заметки по оказанию первой помощи при любой травме или бедствии, какие могли на нас обрушиться (от переломов, когда кость торчит из ноги, до утопления в ледяных реках), поэтому мозги у меня были настроены на тревогу, но что-то в том, как Беккет собирался оставить нас идти одних, показалось мне неверным. В руководстве, которое я заучила назубок, уж точно не было ничего о том, чтобы разделиться на время дневного перехода. Во всяком случае до самого конца.

Но Беккет не унимался, твердя, мол, нам нужны перемены.

– Вы, ребята, следуете за мной как утята. Ничего не петрите в картах. Без практики вам перед Соло их не освоить.

Соло – это великий финал похода, в котором подвергнутся испытанию все наши новообретенные навыки. В Соломы на два-три дня уходили группами по четверо, без снаряжения, не считая наших новых навыков. Беккет часто вворачивал словечко «Соло», чтобы напугать нас и заставить слушать. Это работало.

– Итак, – повторил он, – завтра мы разделимся. Мы пойдем по одному маршруту, но выступать будем с получасовым интервалом, чтобы вы не просто бездумно следовали за мной.

По правде говоря, мы бездумно следовали за Джейком. Но никто не указал на это Беккету.

– Мы пойдем «палаточными группами»? – спросила я.

– Хороший вопрос, Эллен. Нет. Четверых самых быстрых я соберу вместе. – Тут Беккет указал на четверых самых высоких парней. – Затем следующая четверка. – Он указал на группу, в которую попали и Уинди, и Джейк. – И следующая. – То есть я, Сестры и Хью. – Самая быстрая группа выступает первой, самая медленная группа – последней, тем самым никаких заторов на маршруте не возникнет.

– А ты с кем пойдешь? – спросил Мэйсон.

– Возможно, проведу день с парнями впереди.

Что-то тут было слишком уж подленькое. Я не могла отделаться от ощущения, что Беккет устал от медленной ходьбы и просто хотел размяться с самыми быстрыми парнями. Но он показал нам маршрут, который выглядел сравнительно простым. И он был прав, говоря, что никто из нас не утруждался с картами. Беккет провел три занятия по ускоренному курсу картографии, на которых мы дремали, читали книги, прикрыв их рюкзаком, или отпрашивались в туалет. Что до меня, я слушала внимательно и делала обширные заметки – отчасти потому, что не умела прийти на урок и не слушать со всей внимательностью, подаваясь вперед, как типичная идиотка-отличница, а частично потому, что обнаружила, что мне нравится рассматривать контурные карты. Остальные как будто видели только извилистые линии и цветные пятна. Но по какой-то причине я, опустив взгляд, видела все в трех измерениях. Без сомнения, это единственное в программе, что давалось мне само собой. Ну так вот, шума я из-за этого не поднимала. Чересчур уж просто казалось тащиться за впереди идущим, как и все остальные.

Тем вечером, когда я уже лежала в спальном мешке и собиралась заснуть, у меня в груди закололо от тревоги при мысли, что Беккет оставит нас на целый день и пойдет с самыми быстрыми парнями. Да, я умею читать карты, но на реальной местности я же не пробовала. В голове у меня снова и снова прокручивались сценарии катастрофы. Но я уговорила себя не волноваться. В конце концов, надо будет пройти всего три простых мили – по тропе, практически по прямой, по сравнительно непересеченной местности. Ну что тут может быть такого?

* * *

На следующее утро, прежде чем уйти с первой группой, Беккет углядел мусор.

– Постойте-ка, ребята, – сказал он, поднимая руки и делая знак остановиться. Он пересек лагерь и присел на корточки, чтобы рассмотреть увиденное. – Серьезно, ребята? – спросил он. – Мусор?

Одним легким движением он скинул рюкзак, не спуская глаз с белого квадратика. Потом протянул руку, взял тремя пальцами и поднял повыше, точно держал что-то дохлое.

Все взгляды скользнули к белому квадратику. Он действительно резко выделялся, подумала я, и тут меня осенило: это мой мусор. Это был список целей, которые я носила у себя в лифчике.

– Беккет, – начала я, делая шаг к нему.

– Сколько раз мы говорили о том, чтобы уважать природу? Сколько раз мы говорили о том, что нельзя оставлять следы? И тем не менее вы, ребята, вечно оставляете за собой хвост всякого хлама, словно ни слова не слышали из того, что я говорил.

Он развернул листок.

Я собиралась сказать, что листок мой, что я не сорила, а просто его потеряла.

Но не успела я открыть рот, как он начал зачитывать список. Вслух.

– Восхищаться грубой силой и красотой природы. Пасть на колени, благоговея перед волшебством мира. Стать частью чего-то намного большего, чем я.

Парни из первой группы ржали и фыркали. Но Беккет был смертельно серьезен.

– Кто-нибудь это заберет?

Я застыла. Нет, теперь я уже не хочу его забирать. Я вознесла безмолвную хвалу небесам, что перед началом похода у меня хватило здравого смысла отрезать верхнюю часть листа с моим именем.

– Что я вам, ребята, все время твержу? Что я говорил в самый первый день?

Мэйсон наслаждался происходящим.

– Мусорить недопустимо.

– Что еще я говорил? На самой первой нашей лекции о том, что нужно защищать Мать-Природу? Что случится, если я увижу, как вы мусорите?

Все переглянулись, и наконец Доси рискнула подать голос:

– Что ты с катушек слетишь?

– Верно! Точно так я и сказал. Хотите посмотреть, как я слетаю с катушек, бросьте мусор на землю. – Он достал пропановую зажигалку, какой мы разжигали плитки. – Ну, наверное, кто-то хотел посмотреть, как я слетаю с катушек. Отлично! Сами напросились!

Он держал в одной руке зажигалку, а в другой – мой список самосовершенствования. Он щелкнул зажигалкой. Вспыхнул язычок пламени.

– Ну а теперь, хочет его кто-то забрать?

Ну уж нет!

И без единого слова Беккет поджег листок.

Мы, не отрываясь, смотрели на огонь. Беккет подождал, когда огонь подберется к его пальцам, уронил обгоревший клочок и затоптал пламя, а оставшийся клочок бумаги убрал к себе в карман.

– Мир – это вам не мусорная свалка, ребята, – сказал Беккет и оглядел группу. Все мы смотрели на него так, словно он сбреднил. – Еще раз такое выкинете, и я землю выжгу.

Потом он свистнул первой группе ходоков, точно своре собак, и увел их по тропе.

Только когда они скрылись из виду, оставшиеся разом вздохнули с облегчением. Рядом со мной стал Хью, и мы оба смотрели, как самые быстрые уходят.

– Выжигание земли не слишком-то продуктивно, – сказал он.

Я ему улыбнулась.

– Нравится мне, как он то и се поджигает. Он тогда такой горячий.

Я коротко хохотнула.

– В прямом смысле.

Хью решил, что пойдет «поищет туалет», перед тем как выйдем, и оставил меня ковырять ботинком горстку пепла.

Несколько минут спустя подошел Джейк.

– Он и в самом деле псих, – сказал Джейк. – Я про Беккета.

Я промолчала.

– Это ведь твой список был, да? Тот, что ты носила в лифчике?

Как он узнал? Я просто пожала плечами.

– Все равно пора составлять новый.

– Вот как?

Я подняла глаза:

– Уинди учит меня, как быть счастливой.

Это его заинтересовало.

– Она?

– Похоже, это подразумевает уйму списков.

– Она просто нечто, да?

– А то! Она ужасно мне нравится.

Джейк кивнул:

– Вообще говоря, я принес тебе подарок. Кое-что взамен твоего утраченного списка.

Он протянул мне сложенный листок бумаги.

– Что это?

– Стихотворение.

– Ты написал стихотворение?

– Нет. Это Пабло Неруда. Мое любимое стихотворение моего любимого поэта.

– Оно у тебя в рюкзаке лежало?

С едва заметной улыбкой он покачал головой:

– В кармане. Хотя я держал бы в лифчике, если бы у меня таковой имелся.

– Оно тебе больше не нужно?

– Я хочу, чтобы оно было у тебя. При одном условии.

– Каком?

– Ты не будешь его читать.

Я нахмурилась:

– Ты мне его дашь, только если я не буду его читать?

– Это личное. Между Пабло и мной.

– Что толку от подаренного стихотворения, если я не могу его прочесть?

Пожав плечами, Джейк протянул мне листок.

– Не хочется, чтобы твой лифчик пустовал.

Вот опять он со мной флиртует!

– Обещай, что его не прочтешь, – сказал он, – и оно твое.

– Не прочту.

По правде говоря, я даже не хотела его брать, но меня слишком огорошил поворот событий, и я не сумела сформулировать протест. Что означает для юнца, если он дает тебе стихи, которые тебе не позволено читать? Я понятия не имела.

Он повернулся уходить.

– И вообще. Приятно иметь что-то, за что можно цепляться.

– А за что ты собираешься цепляться? – крикнула я ему вслед.

Но он только пожал плечами.

– Придумаю что-нибудь.

* * *

Я сразу начала скучать по Уинди. Хью стал мне вроде как приятелем, но он был не из говорливых. Все мои попытки поболтать быстро иссякали и угасли. Так что мне не избежать было Уно и Доси, которые всё щебетали и щебетали – как ток-шоу, которое нельзя выключить: они пели поп-песни, они предавались вслух фантазиям о шампунях и скрабах для лица, они бесконечно дискутировали, успели уже похудеть или нет, и они сплетничали обо всех и каждом.

Понемногу Хью втянулся в девчачьи сплетни и даже пошел впереди, а я заняла мое прежнее место самой последней в строю.

Надо отдать им должное, в то утро я взаправду многое узнала. Главным образом о парнях. Беккета недавно бросила девушка, и Мэйсона тоже, но все остальные парни были заняты, включая Хью, который, по их убеждению, был геем.

– Ты гей, да? – окликнула одна из девочек Хью.

– Ага, – весело отозвался он, не сбиваясь с шага. – Но одинок.

– Значит, в открытом доступе… – сказала Доси.

– Просто не для нас, – закончила Уно.

Было решено, что Мэйсон дурак, а Беккет псих. Так что все трое оказались в безрадостной ситуации – то есть безо всяких романтических перспектив. На это они сетовали пространно и многократно, раз за разом обсуждая кандидатуру Мейсона, ведь, в конце концов, он был красив. Если бы только повернул как надо свою дурацкую бейсболку.

Я как раз задумалась о Джейке и о том, почему он попал в список «разобранных», как Хью подал голос:

– А как насчет Джей-Дога? Он-то ни с кем не встречается.

Девочки хором испустили протяжный вздох.

– Это трагично, – сказала Доси.

Я невольно навострила уши. Что трагично? Он что-то о себе выдал по ходу игры «Правда или действие»? Девочки знают о Джейке что-то, чего не знаю я?

– Что трагично? – тут же клюнул на приманку Хью.

– Ну, – протянула Доси, – он в группе лучше всех целуется…

– Подтверждаю, – вставила Уно.

Они что, все с ним целовались? Что, черт возьми, произошло на той крыше?

– Но он занят.

Занят?

– Занят? – переспросил Хью.

Мое дыхание стало глубже. Что он им наговорил? Сказал, что не свободен, чтобы от него отстали? Или просто так сказал, потому что решил отказаться вообще от женщин или что там с ним еще стряслось? Или он правда считает себя несвободным? Потому что – и тогда я впервые призналась в этом, даже самой себе – я чувствовала себя несвободной. Я чувствовала, что меня застолбил Джейк. Даже несмотря на глупости про то, что мы друг другу чужие. Даже при том, что прошлую неделю я его игнорировала. Даже если теперь выходило, что он какой-то маньяк по части поцелуев в играх. От правды было не отвертеться.

Но я же не за тем сюда приехала! Я же не за тем приехала, чтобы увязнуть в девчачьей влюбленности! Я здесь ради мощи и красоты природы. Я здесь, чтобы установить связь с чем-то большим, чем я. Я здесь ради трансформации, черт возьми! Ради крутизны! Свирепости! Силы! Но кого я дурачу? Ничего подобного тут не предлагают. И говорю я это не для того, чтобы принизить дикую природу, ведь она воистину внушала благоговение, нет, я говорю это для того, чтобы принизить все остальное в этом поверхностном, подростковом, подлом, показушном и глубоко разочаровывающем походе!

Джейк сказал, что занят? Он все еще вспоминает ту ночь в мотеле так же часто, как я? Я о ней грезила – как во сне, так и наяву. Воспоминание о ней засело в каком-то центральном узле у меня в мозгу, и, о чем бы я ни подумала, эта мысль вызывала какую-нибудь ассоциацию о ночи с ним. Чистя зубы, я вспоминала, как чистила зубы в ванной мотеля. Засыпая, вспоминала, как засыпала в мотеле напротив Джейка. Видя, как кто-то читает, вспоминала о книге, которую читал Джейк, когда я к нему подошла. И так далее и тому подобное. Я никуда не могла от этого деться. И, возможно, это было не так уж плохо.

При этой мысли сердце у меня чуть подпрыгнуло. Мне незачем превращаться в Чака Норриса. Или в Пикл. Я смогла познакомиться с будущим психологом-ветеринаром по имени Уинди и начать учиться, как быть счастливой. Может быть, есть небольшая вероятность, что я позволю Джейку ко мне присоединиться.

Но девочки все еще болтали.

– Несвободен, – подтвердили они хором.

– И с кем же он? – поинтересовался Хью.

С секунду я, честное слово, думала, что они скажут что-то вроде: «С какой-то загадочной девушкой. Он уже целую вечность в нее влюблен». Я постаралась сделать непроницаемое лицо, готовилась все отрицать, когда Доси сказала:

– С Уинди, конечно.

– Он с Уинди? – переспросила я.

– Он с самого начала ей нравился, и теперь она тоже ему нравится.

– Откуда вы знаете? – спросила я.

– У нас свои методы.

Я была готова поспорить, но тут вклинился Хью:

– Идеально. Они идеально друг другу подходят.

– Ну, идеально, может, чуток чересчур сильно сказано.

Хью поднял брови:

– Он умен и образован, и она тоже. Он красив на среднеамериканский манер, а она – ладно, давайте признаем факты – просто роскошна. Простите, дамы. Лучшей пары и придумать нельзя. Они оба подтянутые и загорелые. У обоих отличные ноги. Отличные зубы. А какая у него нижняя челюсть! И держите меня, не то заговорю про ямочки у него на щеках.

И тут до меня дошло: Хью вовсе не был молчуном, просто мы не натыкались на тему, которая ему нравилась. До сего момента.

– Они оба любят ходить под парусом, – подбросила Уно.

– И у родителей обоих есть летние дома в Мэне.

– И оба любят овчарок.

– И вафли-фри.

– И обоим не нравится французская кухня.

– И они лучше всех делают медвежьи подвески.

– Ух ты, – сказала я на это. – Лучше всех делают медвежьи подвески. Странно, что они еще не женаты.

– Хороший вопрос, – сказал Хью. – Надо будет проверить сегодня вечером.

* * *

Но ничего такого нам в тот вечер сделать не довелось. Потому что на тропе Хью сделал нечто, чего ему делать не полагалось. Чего ни одному из нас делать не полагалось. Возможно, он отвлекся. Возможно, он забыл. Возможно, Беккет столько раз предостерегал нас о стольких катастрофах, что стало казаться, будто он поднимает ложную тревогу. Какова бы ни была причина, факт оставался фактом: Хью наступал на стволы дерева. И, как и предостерегал Беккет, если наступать на стволы, рано или поздно один неизбежно окажется гнилым.

Мы вышли на тот участок тропы, который сплошь был завален упавшими деревьями. К тому же это был солнечный, разреженный участок леса, точно какая-то напасть – наводнение, возможно, или засуха – тяжело сказалась на этом месте, и теперь поддавшиеся ей деревья лежали там, где попадали.

Идя в самом хвосте, я размышляла, что же убило деревья. Но Хью и Сестры ничего не замечали. Они планировали хипстерскую – или в стиле бохо – свадьбу Джейка и Уинди на природе, восторгаясь каждой картинкой, какую рисовало им воображение.

– Он был бы так красив в смокинге, – сказала Уно.

– Он смокинг не наденет, – авторитетно заявил Хью, ступая на ствол и снова спускаясь.

– Ну ладно, не официальный из «Вечерних костюмов от Ала», – не унималась Уно, вслед за ним подходя к стволу и перенося через него ногу, как нас учили. – А как насчет смокинга с шалевым воротником? В духе Кэри Гранта.

– Нет, – возразил Хью, вставая на следующий ствол. – Он слишком крут для смокинга. Он будет в коричневой жилетке со свободно завязанным галстуком и закатанными до локтей рукавами.

– Свободно завязанный галстук-бабочка?

– Нет, шнурок, – поправился Хью, наступая на следующий ствол и спускаясь снова на тропу.

– А мне даже нравятся галстуки-бабочки, – сказала Доси.

– Если он захочет галстук-бабочку, то наденет его с подтяжками. Не со смокингом. Но если он что-то смыслит в моде, то выберет длинный галстук. С виндзорским узлом.

– Почему узел имеет значение? – спросила Уно.

Хью наступил еще на ствол.

– А почему вообще что-то имеет значение?

Правда в том, что я видела, как он наступает на стволы, как видела, что их переступают Сестры или же садятся верхом на самые большие и перелезают; я, тащась за ними следом, и сама Сестрам вторила. Я видела, что он делает, но мне ни разу не пришло в голову его поправить. Кто я такая, чтобы указывать Хью? Он делал свой выбор, остальные делали свой. Просто тогда я еще не сознавала, насколько все перепутано и переплетено. Оглядываясь назад, я снова и снова жалею, что не была в тот день самую малость более властной.

На деле я даже подняла глаза на Хью, когда это произошло.

Моя память сохранила все как в замедленной съемке: он наступает на очередной ствол, и за долю секунды, которая потребовалась бы, чтобы перенести вперед вторую ногу, ствол под ним проваливается, он теряет равновесие и падает ничком, и приземляется на второй ствол – на сей раз совсем не гнилой.

Хью заорал… в жизни не слышала такого крика… Он заорал так, что, казалось, сам лес пораженно замер. Потом затих и обмяк. Он просто обвис на втором стволе перевернутой латинской «V», придавленный собственным рюкзаком.

Свой рюкзак я сбросила за несколько секунд, стараясь при этом вспомнить занятие по оказанию первой помощи. Потом я застыла.

Когда имеешь дела с травмой головы, человека нельзя перемещать… А что, если травма ноги? «Сначала главное» – то и дело напоминала себе я. Но что тут главное? Надо что-то выбрать. Сестры примолкли, не шевелились, шокированно смотрели на происходящее. Кто-то должен был взять командование на себя, и, похоже, этим кем-то пришлось стать мне.

Надо снять с него рюкзак, решила я. Расстегнула плечевые лямки, но когда просунула руки ему под бедра, чтобы расстегнуть нижний ремень, Хью очнулся с криком:

– Нет, Нет! Не надо!

Я все равно это сделала.

Его рюкзак упал наземь.

– О’кей. – Переводя дух, я отступила назад. – Встать можешь?

С секунду он обеими руками пытался оттолкнуться от ствола, потом по его телу прошла судорога боли.

– Нет.

Вот в чем заключалась проблема. Пусть он и казался самым хрупким из парней, но все равно был намного крупнее меня. Я повернулась к Сестрам.

– Снимайте рюкзаки, – велела я. – Надо его переложить.

– Нет! – закричал Хью.

Он висел вниз головой.

– Тебе нельзя так оставаться, – сказала я.

– Не трогайте меня! – взмолился Хью.

– Разве раненых можно перемещать? – нахмурившись, спросила одна из Сестер, но рюкзак сняла.

– Не знаю, – ответила я. – Но я знаю, что нельзя его оставлять вниз головой.

Девочки кивнули. Они поняли, о чем я.

– Вы двое берете за плечи, – велела я. – Я – за нижнюю половину. Просто перевернем его как оладушек и посадим вот туда. – Я указала на свободный от стволов участок тропы.

Каждая девочка взяла за плечо, а я обеими руками обхватила Хью за бедра – все это время Хью орал.

– На счет три! – крикнула я. – Раз! Два! Три!

Он орал так громко, что я думала, у меня лопнут барабанные перепонки. И, господи, какой же он был тяжелый! Но нам помог адреналин, и мы умудрились более-менее скоординированно перевернуть его и как можно мягче уложить на ровном месте.

На полпути Хью перестал орать, поскольку опять потерял сознание.

– Чертовски больно, наверное, – сказала Доси.

Тогда я провела ладонью по его бедру и ляжке. Я даже не знала, что нащупываю. Торчащие кости? Огромные гематомы? Я не только понятия не имела, что ищу, я понятия не имела, что буду делать, когда это найду. Но я ничего не нашла. Просто самая обычная нога. Может, все не так плохо?

И вот тут одна из Сестер, которые отступили на шаг, спросила:

– У него правда одна нога длиннее другой или так только кажется?

Я встала посмотреть. Да. Так и есть.

– Это плохо, – сказала другая Сестра.

Но Хью приходил в себя.

– А ну, тихо! – велела я Сестрам и повернулась к Хью: – Ты меня слышишь?

– Черт, черт, черт… – откликнулся Хью.

– Надо полагать, ты в сознании.

– Что-то сломано, – сказал он. – Я слышал треск.

– Ты вообще ногой шевельнуть можешь? – спросила я.

Он покачал головой.

– Даже не попробуешь?

– Я пытаюсь, – сказал он, и мы уставились на ногу. Абсолютно ничего.

– О’кей, – сказала я. – Значит, возможно, нога сломана. Или бедро. Или тазовая кость. – Тут я наклонилась и надавила ему на грудную клетку. Он снова завопил. – Или, возможно, ребра.

Хью, задыхаясь, закрыл глаза.

– С чего ты вообще стал наступать на деревья? – сказала я, роясь в рюкзаке в поисках тайленола, самого сильнодействующего болеутоляющего, какое у нас было. – Разве не помнишь, как Беккет меня в первый же день унижал?

– Он вечно из-за чего-нибудь бухтит, – сказал Хью.

– Ну, теперь мы знаем почему.

Я заставила его принять тайленол, хотя он едва им не подавился.

Выглядел Хью скверно. Кровь отлила от его лица. И хотя на ощупь он был холодным, лицо покрывали капельки пота.

– У него начинается шок, – сказала я.

– А кто бы не был шокирован? – сказала Доси.

– Кто пойдет за помощью? – спросила я, пропустив мимо ушей глупую реплику.

– Ты, – ответили Сестры хором.

Я не стала спорить. Пусть даже я была тут самой компетентной, это все равно немного. Достав карту, я задумалась, стоит ли брать с собой весь большой рюкзак или только маленький. Я решила, что, хотя с меньшим грузом пойду быстрее, но в случае, если потеряюсь, поранюсь или на меня нападет медведь (что казалось не столь уж невероятным), чем больше у меня будет при себе, тем лучше. Я взвалила на себя рюкзак и как раз застегивала его на бедрах, когда девочки меня остановили.

– Что нам делать? – спросили они.

Я покачала головой.

– Не знаю. – Но они были почти так же бледны, как сам Хью, и я поняла, что надо хоть что-то сказать: – Давайте ему почаще пить. Накройте чем-нибудь. Держите за руку.

Я протянула им малую аптечку с остатками тайленола.

– Записывайте все, что заметите. Разговаривайте с ним. Подбадривайте. Свадьбу планируйте.

Я уже собралась уходить, но Доси последовала за мной и схватила за руку.

– Что, если он умрет? – шепнула она.

Я потрясла головой с уверенностью, которой не чувствовала.

– Он не умрет.

Она все еще не отпускала мою руку.

Я сжала ее пальцы.

– Держитесь, – сказала я. – Я приведу помощь.

Она стояла на тропе и смотрела мне вслед, но довольно скоро я начала замечать, что тропа, по которой я иду, нисколько не походит на то, что я нарисовала у себя в голове, когда в прошлый раз изучала карту. Конечно, это было задолго до того, как мы начали анализировать, насколько сильно Джейк влюблен в Уинди. Надо полагать, обсуждение отвлекло меня гораздо больше, чем я думала, потому что вдруг до меня дошло, что мы спускались в пологий овраг, тогда как должны были идти по ровному участку. Остановившись, я сверилась с картой. И совсем как на уроке Беккета, увидела в трехмерной проекции, как должна выглядеть тропа, по которой мне полагается идти. А еще поняла, что место, на котором стою, совершенно на нее не похоже.

Я вдруг поняла, что мы шли неправильным путем, причем уже какое-то время – что в этом походе случалось нередко. Маркеры маршрутов, которые встречались в последние дни гораздо реже, были гораздо незаметнее, чем, наверное, следовало бы. В конце концов, где еще указатели столь важны, как в недрах глухого леса?

Жалобу подам в службу лесопарков, когда домой вернемся! Если выживем.

Развернувшись, я проделала весь путь назад, миновав Сестер и Хью.

– Мы неверной тропой пошли, – весело крикнула им я, прибегнув к тону Мэри Поппинс.

Девочки выглядели пораженными.

– Скоро вернусь! – крикнула я, не сбавляя шагу. – Возможно, завтра! – добавила я, когда была уже настолько далеко, что ни у кого не хватило бы энергии меня догонять.

Двадцать минут спустя я миновала развилку и двинулась по нужной тропе.

Теперь мне оставалось лишь догнать остальные две группы. На что потребовались часы.

Поскольку идти предстояло по абсолютно прямой тропе по сравнительно ровной местности, Беккет взял и увеличил путь, который предстояло пройти. Он предполагал, что первая группа придет в лагерь около часа пополудни, а самая медленная – моя – приплетется к трем. Но мы потеряли, по крайней мере, полчаса, просто чтобы стабилизировать состояние Хью. Не говоря уже о том, сколько времени у меня ушло, чтобы успокоить Сестер, которые, мягко говоря, впадали в панику, или на получасовой крюк, пока я шла по неверной тропе, плюс сорок минут, которые ушли на то, чтобы вернуться на нужную тропу. Не буду лгать, я устала. Но замедлить шаг – явно не вариант, поэтому я в буквальном смысле сделала вид, будто я локомотив, представляя себе, что мои руки – это стальные поршни, приводящие в движение колеса. Как бы безумно это ни звучало, помогло. Мне надо было только мерно двигаться и не сходить с колеи. Рано или поздно я их нагоню.

«Рано или поздно» обернулось шестью часами вечера. Остальные ели ужин, когда я наконец припыхтела в лагерь, и когда Беккет увидел меня, то вскочил и бросился ко мне со всех ног. Джейк тоже вскочил, и, невзирая на то, что мое дело было вопросом жизни и смерти, один его вид – даже с другого конца лагеря – на меня подействовал. Однажды я щелкнула выключателем, в котором, наверное, немного протекала проводка, и когда я коснулась его, в пальцы мне проникло немного тока. Недостаточно, чтобы причинять вред, просто столько, чтобы полностью привлечь мое внимание. Именно это напомнило мне нынешнее мое чувство – электрический ток, смесь жжения и дрожи. Но на сей раз было гораздо мощнее, настолько сильно, что мне пришлось потупиться, чтобы оборвать связь. Я не могла на него смотреть. Это было чересчур.

Что же это было? Столько всего случалось из-за Джейка. Я прекрасно помнила эти ощущения по тем эпизодам, когда влюблялась в юности, но это случалось много лет назад. Так почему же ощущение такое физическое? Как может пара глаз на расстоянии в двадцать футов оказывать столь сильное действие на тело другого человека? Дело просто в нервозности? Или в эмоциональном истощении после случившегося с Хью? Или, возможно, многократно усиленная вариация феномена, когда ты буквально чувствуешь, когда кто-то на тебя смотрит, и сразу к нему поворачиваешься? Я всегда задавалась вопросом, не пережиток ли это стадного животного инстинкта из недр времен. Конечно, люди не были стадными животными. Мы были хищниками. Но даже хищники на некотором уровне должны знать, что такое быть добычей.

– Где, черт побери, тебя носило? – спросил Беккет.

– Мы пропустили развилку на карте, – сказала я, – и нам потребовалось немного времени, чтобы во всем разобраться.

– Где остальные из твоей группы?

– Хью упал, и он ранен.

Беккет поискал глазами Джейка, который все еще стоял по стойке «смирно», наблюдая за нами.

– Джей-Дог, – крикнул он и жестом подозвал его к нам. Потом повернулся ко мне: – Упал?

– Он наступил на упавшее дерево. Его нога провалилась, и он потерял равновесие, а потом он упал на второе поваленное дерево в паре футов впереди.

– Я же вам, ребята, говорил, что так нельзя делать! Говорил же?

Я кивнула.

– Говорил.

Тут к нам присоединился Джейк, и теперь, когда у меня было время подготовиться, я смогла заставить себя встретиться с ним взглядом.

– Все произошло очень быстро, – продолжала я, – но, думаю, он, возможно, всем весом приземлился на левое бедро.

– Только левая сторона задета? – спросил Джейк.

– Насколько я могу судить, да, – ответила я.

Джейк с Беккетом переглянулись так, словно это было совсем скверно.

Поэтому я с ними согласилась.

– Дело скверное, – сказала я. – И думаю, у него шок.

Тут Джейк совсем посерьезнел и начал вытягивать из меня факты.

– Он был в сознании?

– По большей части. Хотя он упал в обморок, когда мы его переместили.

– Почему вы его переместили?

– Он повис на втором стволе головой вниз. Мне показалось, нехорошо будет так его оставлять.

Джейк кивнул:

– Здравая мысль.

Потом он спросил, может ли Хью вообще пошевелить ногой, и я ответила – нет. Он спросил, задыхался ли Хью, и была ли у него на губах кровавая пена, и я ответила – нет. Потом он задал уйму вопросов, ответов на которые я не знала. Насколько частый был пульс? (Мне не пришло в голову посчитать.) Он может пошевелить пальцами ног? (Я не проверила, даже не подумала, что надо снять с него ботинки.) Каково у него наполнение капилляров? (Я даже не знала, что это такое.)

– Извини, что не могу рассказать более полно.

– Как он выглядел, когда ты уходила?

– Скверно. Бледный. Кожа липкая.

Джейк посмотрел на Беккета:

– Его надо вывозить.

– Сегодня же?

– Всегда лучше раньше, чем позже.

Джейк действительно хотел попытаться найти нашу потерявшуюся группу посреди ночи? Что он возомнил? Что мы возьмем его за руку и туда отведем? Еще даже звезды не проступили. Даже те, у кого стопроцентное зрение, будут натыкаться на деревья.

Но Беккет посмотрел в небо и покачал головой.

– Слишком темно. Будь они на маршруте, я сказал бы – пошли за ними. Но они сбились с пути, и мы не знаем где.

Я знала, где они, но промолчала. Я защищала Джейка в ущерб Хью?

– И вообще, начать эвакуацию мы до утра не сможем. Час туда, час сюда – большой роли не играет.

На том было решено. С выходом подождем до рассвета.

– Поспишь сегодня с группой Уинди, – сказал мне Беккет.

Потом он собрал всю группу вместе, хлопнул в ладоши, чтобы привлечь их внимание, и изложил новости.

– Дело серьезное, ребята, и это не учебная тревога. Завтра проводим эвакуацию, с утра никакого завтрака. Снимаемся с лагеря в пять, никакой жратвы, никакого кофе, и выступаем. Подзаправиться сможете на месте, пока мы с Джейком займемся Хью. Не забудьте и нам оставить что-нибудь поесть. – Потом он прошелся взглядом по лицам. – Завтра будет сущий ад, ребята. Ложитесь сейчас же и отдохните, насколько сможете.

* * *

Наша «палаточная группа» уже расположилась, и им пришлось подвинуть спальные мешки, чтобы дать и мне место под брезентом. Я предпочла бы лечь с другой стороны – подальше от Джейка, но группа потеснилась, и я очутилась прямо рядом с ним.

Пока я, извиваясь, надевала в спальнике сменную футболку, остальные выпытывали детали, но мне не хотелось разговаривать. Я мало что им сообщила, и довольно скоро они последовали совету Беккета, свернулись калачиками и отрубились. За исключением меня. Я не могла расслабиться. Я лежала плашмя на спине, пыталась массировать себе ладони, чтобы расслабиться. Было так темно, а брезент – так высоко надо мной, что вполне мог бы быть небом. Я не могла перестать думать о Хью, о том, как он лежит у тропы, какое серое у него лицо. Я сделала все, что могла, с помощью одной-единственной страницы советов по оказанию первой помощи. Но этого было явно недостаточно, и я это понимала – такое странное, одинокое чувство.

– Ты все сделала правильно, ты сама знаешь, – произнес вдруг Джейк у самого моего уха. Он так долго лежал тихо, что казалось невозможным, что он все еще не спит.

Но я была рада, что он не спал. Я закрыла глаза.

– Мне страшно, вдруг Хью умрет.

– Не думай об этом. Мы сделаем все, что сможем. Скорее всего, с ним все будет в порядке.

– Скорее всего?

– Есть вероятность, что Сестры заболтают его до смерти.

Я слабо рассмеялась.

– Я понятия не имела, что делать, – сказала я. – У меня была всего одна страница заметок.

– Больше, чем было бы у кого-то еще.

– Кроме тебя.

– Да, но я-то в медицинский поступал.

– И теперь он там. А мы тут. И я не могу спать. – Я была совершенно выбита из колеи.

– Но тебе надо поспать, – сказал Джейк. – Завтра будет тяжко.

Но я не закрыла глаза, а сказала:

– Разве Беккету не следовало пойти нас искать? Когда после полудня мы не объявились? Разве он не должен был понять – что-то случилось?

– Он решил идти искать вас после ужина.

– После ужина?

– Он хотел сперва подзаправиться и как будто не слишком волновался. Думаю, он просто ожидал, что твоя группа…

– Опозорится.

– Пойдет медленным шагом. – Он слегка мне улыбнулся. – Но ты права. Он точно необученный профессионал.

– Как по-твоему, сколько ему лет?

– Не знай я, что обязательный возраст – двадцать один, то сказал бы, что семнадцать.

– Скорее уж пятнадцать.

– Не в преклонных годах, это уж точно.

– Но иногда он правда меня удивляет.

– Знаешь, – сказал Джейк, переворачиваясь на бок, чтобы лежать лицом ко мне, – пока мы вас, ребята, сегодня ждали, Беккет заставил нас проделать самое слезливое упражнение на свете. Он даже извинился за то, насколько оно слезливое. Но он сказал, что проделал его на самом первом своем курсе «ГТВ» и навсегда запомнил.

Я тоже перекатилась на бок лицом к нему. Я старалась говорить тише, чтобы не разбудить остальных.

– Что это было?

– Он сказал: «Подумайте о ком-то, кто вас любил. Или любит вас. О ком-то, кто вас поддерживает. Кто верит в вас. Кто будет готов пострадать за вас».

– Беккет такое сказал?

Джейк кивнул.

– Он сказал, что настанет день, когда все покажется так безнадежно, что преодолеть это можно будет только обратившись к человеку – кем бы он ни был – у нас в голове, и черпать силы у него.

Я всмотрелась в его лицо.

– Ты мне это говоришь, потому что завтра будет как раз такой день?

Он кивнул.

– Да, а еще ты как будто выбита из колеи. Тебе бы следовало заранее отыскать этого человека.

– А кто у тебя? – спросила я.

Ни тени заминки.

– Моя мама.

– Не папа?

– Папа у меня отличный, – сказал он. – Но он не такой, как мама. – Потом он задал тот же вопрос мне: – А у тебя кто?

И опять ни тени колебания:

– Мой брат.

Джейк поднял брови.

– Дункан? – переспросил он. – Правда?

В этот момент я могла бы что-нибудь подделать или разыграть, могла бы просто сказать «Да, Дункан», и никто, кроме меня, не узнал бы. Но это был не Дункан. Это был мой другой брат, тот, о котором я никогда не говорила. И вдруг, ни с того ни с сего этому двадцатидвухлетнему парню я рассказала всё.

Возможно, дело было в ночной тишине, когда мы двое лежали лицом друг к другу очень близко – единственные, вообще кто не спит, – и потому показалось, что это подходящее время делиться тайнами. Или в том, что мы говорили шепотом. Откуда мне знать? Но наверняка я знала другое: прямо сейчас я могу либо солгать ему, либо сказать правду – и по какой-то причине правда показалась не такой страшной.

– Нет, не Дункан. – Мне казалось, губы у меня движутся как в замедленной съемке. – Другой мой брат.

Джейк кивнул, точно этого и ожидал.

– Тот, которого ты потеряла.

– Верно. Брат, которого я потеряла. Нейтан.

Я подняла глаза, и Джейк встретился со мной взглядом.

– Ты про него знаешь? – Я никогда не знала наверняка, сколько Джейк о чем-либо знает.

Он едва заметно пожал плечами:

– Только что вы были очень близки. И что он умер за год до рождения Дункана.

– Верно. На самом деле он – причина, почему родился Дункан.

– Он погиб в результате несчастного случая, да?

– Он утонул. – Пока я произносила эти слова, знакомое чувство тоски наполнило мои легкие.

Я могла бы на этом остановиться, но по какой-то причине, которой сама не понимала, мне хотелось продолжать. Тогда я села по-турецки, постаравшись устроиться поближе и говорить тихо:

– Мы поехали в домик на озере, который принадлежал друзьям наших родителей. Взрослые пили и веселились. Нас, детей, была большая стайка, и считалось, что мы смотрим кино, но Нейтан хотел пойти на пристань для яхт и побегать в доках. Он умолял меня отвести его туда, но я отказалась, и, никому не сказав, он пошел один. Я просто хотела посмотреть кино, и знаешь, что самое смешное? Я даже не могу вспомнить, что это был за фильм. Можно подумать, такая деталь отпечатается в памяти, но нет, потерялась. Иногда я лежу в кровати и смотрю на вентилятор, пытаясь вспомнить. Время от времени я подумываю, не связаться ли с другими детьми, кто был там той ночью, и спросить, не помнит ли кто-нибудь что-то еще. Но потом я этого не делаю. Как позвонить совершенно незнакомому человеку двадцать лет спустя и задать подобный вопрос? Никак. Поэтому я никогда не узнаю. Это станет одним из великих безответных вопросов моей жизни.

Повозившись немного, Джейк сел по-турецки напротив меня, так что наши колени соприкоснулись.

– Тише, – шепнула я, глянув на спящих вокруг. – Ты их разбудишь.

– Ты что, шутишь? – шепнул он в ответ, тоже оглядываясь. – Их корабельной сиреной не разбудишь.

Улыбнувшись, я посмотрела на свои руки, лежавшие на коленях.

– Ты же знаешь, что это не твоя вина, – минуту спустя сказал Джейк.

Я отвела взгляд.

– Конечно, моя. Я же была старшей сестрой.

– Ты ничего плохого не сделала.

– Я должна была пойти с ним.

– Сколько тебе было? Девять лет?

Я кивнула. Я понимала, что пытается сказать Джейк. Я сознавала, что все непросто и что братья и сестры не то же, что родители, и что я давным-давно должна была себя простить. Но ничего из случившегося было не изменить, и хотя я понимала, что никакие сожаления прошлого не изменят, все равно за них цеплялась. Почему-то казалось, что это единственное, что может сделать в этой ситуации порядочный человек.

– Мне очень жаль, – тихо сказал Джейк.

– После мама была вне себя. Она была вне себя, когда искала его на озере. Даже после того, как его нашли в воде, она была вне себя. Словно не могла перестать искать. Ночь за ночью она просыпалась и расхаживала по дому. Два месяца спустя она забеременела.

– Намеренно?

Я кивнула:

– Думаю, да. Думаю, она пыталась заменить Нейтана. Но суть-то в том, что он был незаменим.

Джейк слегка улыбнулся:

– И вот так мир наградили Дунканом.

– Некоторые братья и сестры не ладят, – продолжала я. – Но мы с Нейтаном были настоящими друзьями. Он был на год младше, но это не имело значения. Мы ссорились, а потом всегда мирились. Мы строили крепости. Мы отправлялись в исследовательские экспедиции. Мы рисовали друг другу картинки. Мы поддерживали, а иногда выгораживали друг друга.

– То есть, в сущности, полная противоположность ваших отношений с Дунканом.

Я пожала плечами:

– Не знаю, о чем думала моя мать. Не успели мы оглянуться, в доме появился младенец – страдающий коликами, писклявый младенец, круглые сутки орущий. Младенцы и в лучших-то обстоятельствах – тяжелый груз для семьи, но Дункан был невыносим. Отец с головой ушел в работу. Мать работала на полставки библиотекарем, но ей пришлось уволиться, чтобы ухаживать за ребенком – а это было полной противоположностью тому, в чем она нуждалась. Она очутилась в ловушке в нашем доме с младенцем. А я…

Тут я умолкла.

– А ты? – подстегнул Джейк.

Я пожала плечами:

– Обо мне просто забыли.

Джейк наклонился поближе.

– Через год родители развелись, – продолжала я. – Папа переехал в Сан-Диего и нашел себе новую жену. Я с ним теперь почти не вижусь. А мама два года оставалась в нашем доме в Эванстоне и пыталась сама растить нас с Дунканом, но у нее просто не получилось, она не могла понять, как справиться. Это был неплохой дом в зажиточном районе, но денег вечно не хватало – или она просто не знала, как с ними управляться. Постоянно приходили штрафы и пени. То и дело нам отключали воду и электричество, и у нее уходило по несколько дней, чтобы их подключили снова. Повсюду горы одежды – столько, что уже не отличить грязной от чистой. Она все время плакала и забывала приготовить ужин. Она так часто забывала платить газонокосильщику, что он просто перестал приезжать, и трава у нас выросла почти метровой высоты. Бассейн на заднем дворе зарос водорослями. Я пыталась делать что-то: складывала одежду и научилась разогревать суп и жарить сыр на гриле, но однажды утром, вскоре после того как мне исполнилось тринадцать, она отвезла нас через весь город к Бабуле Джи-Джи и там оставила.

– Удача, что Бабуля Джи-Джи такая потрясающая.

Я кивнула.

– В этом мне повезло.

– Ты теперь вообще с мамой видишься?

Я смотрела в ночные тени в лесу.

– Время от времени мы идем выпить кофе, и она рассказывает про свою работу, а я все киваю и киваю. Она теперь графический дизайнер, а еще преподает йогу, и когда она спрашивает, как у меня дела, я отвечаю – все замечательно.

– Потому что ты замечательная и у тебя всегда все замечательно.

– Именно.

– Ее не было у тебя на свадьбе, да?

Я покачала головой.

– А папы?

Я кивнула.

– Я пригласила папу. Наверное, я меньше сердилась на него, хотя даже не знаю почему. Возможно, меньшего от него ожидала.

– Но он не повел тебя к алтарю, да?

Я покачала головой. Я не хотела, чтобы он вел меня к алтарю.

– Я сама себя замуж выдала.

– Я помню.

Я сделала глубокий вдох.

– Как видишь, я потеряла всех.

– Но не Дункана, – очень тихо произнес Джейк.

Я посмотрела на него недоуменно.

– Ты не потеряла Дункана. Он тебя любит. На самом деле любовь – это еще слишком мало сказано. Он тебя обожает. Ты его едва терпишь, а он бы тебе шкуру со спины отдал.

– Не хочу я его шкуру.

Джейк едва заметно пожал плечами:

– Сути это не меняет.

Сделав глубокий вдох, я задумалась надо всем, что сейчас ему рассказала. А потом сказала то, что, наверное, всегда знала, но до сего момента никогда ясно не формулировала.

– Наверное, я так и не простила его за то, что он не Нейтан. – Абсурдно было услышать такое из собственных уст.

Джейк посмотрел на меня внимательно:

– Похоже на правду. Но он не просил, чтобы его рожали. Его в эту ситуацию затянуло так же, как и тебя. По воле случая.

Когда мне было десять лет, все казалось абсолютно ясным: проблема в Дункане. Я поглубже закопала свою вину в смерти Нейтана и во всем обвинила Дункана. Он появился у нас в доме, и папа исчез, мама стала все больше сходить с ума, а на меня было всем наплевать. Сначала он был младенцем, который орал от колик, потом стал утомительным трехлеткой, потом шаловливым мальчишкой. Бабуля Джи-Джи любила нас, но плохо переносила маленьких детей, поэтому, начиная с тринадцати лет и пока не уехала в колледж, я играла роль няньки. Уехав, я испытала такое облегчение, что живу сама по себе, что больше не переосмысливала трагедию. Она случилась, я выжила, переехала, и теперь я в полном порядке. Вот только, так уж вышло, у меня есть бесячий младший брат, которого я терпеть не могу. И все это – его вина.

Но сейчас, разговаривая с Джейком, я взглянула на историю моей жизни под другим углом. Впервые я увидела Дункана как ребенка, лишенного матери и жаждущего внимания, даже моего, и готового сделать что угодно (даже украсть машину Бабули Джи-Джи в возрасте восьми лет), чтобы его получить. Я увидела, что мать была совершенно ослеплена горем, виной и сожалением, увидела, как она обвиняла в случившемся себя, как была сломлена и не знала, как снова взять себя в руки, и отца, который, топя горе в работе, совершенно неспособен был помочь матери и согнулся под грузом происходящего. Будь у меня выбор, я, возможно, тоже сразу уехала бы. Но выбора у меня не было. Мне пришлось остаться, а единственный человек в мире, который, возможно, сумел бы облегчить мне жизнь, погиб.

Джейк наблюдал, как я все это обдумываю. Я встретилась с ним взглядом.

– Думать о таком непросто. Но это основательно займет твои мысли во время завтрашней эвакуации.

Ах да. Эвакуация.

– Который час? – спросила я.

– Девять, – откликнулся Джейк. – Полночь походника.

– Наверное, надо заставить себя поспать.

Джейк перекатился, чтобы снова устроиться на боку лицом ко мне. Я последовала его примеру. Лежа рядом, лицом к лицу, мы довольно долго смотрели друг другу в глаза, потом я сказала:

– Спасибо, между прочим.

– За что?

Я не знала, как все перечислить. За то, что не спал, когда мне было грустно. За то, что лечил мои волдыри. За то, что раз за разом вступался за меня перед Беккетом. За то, что заботился о Дункане и был его другом. Я покачала головой:

– За все.

Я была готова, что это будет последнее слово, готова закончить день вот так, благодарностью. Я закрыла глаза.

Но тут Джейк позвал:

– Хелен?

Я открыла их снова.

– Я кое-что хотел тебе сказать.

О, боже.

– О’кей.

– Я правда сожалею о… – Он на секунду запнулся. – О той истории с поцелуями.

Я посмотрела на него пристально:

– Какой еще истории с поцелуями?

– Я тогда только-только узнал кое-какие дурные новости, – продолжал Джейк. – И я был сам не свой. Собственно, я все еще в себя не пришел.

Я ждала.

– Я просто принимал не самые удачные решения, вот и все.

– Что за плохие новости?

– Очень плохие.

– И ты не собираешься мне рассказать? Я тут всю душу вывернула, а ты не собираешься рассказать?

– На самом деле я узнал их прошлой осенью, но тогда еще некоторое время надеялся, вдруг все не так уж скверно, но оказалось, что именно так. А за три дня до того, как мы очутились в том мотеле, я узнал точно.

Он пытается сказать, что целовал меня только в поисках утешения? Или чтобы отвлечься от плохих новостей?

– Скажи мне.

Он всматривался в мое лицо, точно взаправду прикидывал, не сказать ли, но в конце концов покачал головой.

– Знаешь ли, это просто жестоко, – вырвалось у меня. – Ты же сам этот разговор завел.

– Но только чтобы извиниться.

– Я у тебя извинений не просила.

– Ты и не должна. Я был должен.

– Ничего ты мне не должен.

– Я просто хочу, чтобы ты знала – будь моя жизнь иной, будь она лучше, та ночь закончилась бы совершенно иначе.

И что, скажите на милость, это значит? Мне хотелось спросить, но одновременно казалось, что я стану слишком уязвимой, признав, будто мне есть дело.

– Не важно, – сказала я. – Это было тысячу лет назад.

– Это было на прошлой неделе.

– Ну так это была долгая неделя. На протяжении которой ты был ужасно занят.

Он нахмурился.

– Сестры проболтались, – сказала я. – Я знаю, чем ты занимался со всеми до единой девушки в походе. – Я и не догадывалась, насколько сильно ревную, пока не произнесла эти слова.

– Это была игра.

– Ты правда всех их перецеловал? – спросила я.

– Не знаю.

– Столько, что счет потерял?

– Это была игра.

– В том же смысле, что и «Скрэббл»?

– По-другому.

Я и хотела, чтобы было по-другому. Я так ужасно в тот момент этого хотела, что сама испугалась. И, реагируя на свой ужас, сделала единственное, что мне пришло в голову.

– Как знаешь. Мне все равно.

Я чувствовала как раз обратное, и так приятно было хотя бы сделать вид, что мне наплевать, что я поддалась этому чувству и добавила вот что:

– Пока ты играл в «Правду или действие», был звонок.

Он клюнул на приманку.

– Что за звонок?

– Из тех, когда бывший муж объявляет: он взял себя в руки, и ты самое лучшее, что с ним когда-либо случалось. И умоляет вернуться домой.

Джейк приподнялся на локте, чтобы рассмотреть выражение моего лица.

– Вернуться домой, и что дальше? Аннулировать свой развод?

– Не знаю, – сказала я. – Может, встречаться.

– Встречаться? – переспросил он. – Но нельзя встречаться с бывшим мужем.

– Почему нет?

– Это же шаг назад!

– По крайней мере, это к чему-то ведет.

Он вздохнул.

– Что ты ответила?

– Пожалуй, скажу тебе, каков был ответ, когда поделишься своими плохими новостями.

– Так нечестно.

– Жизнь вообще нечестная.

Джейк с минуту всматривался в мое лицо.

– Хелен, ты не можешь…

– Я могу делать, что захочу, – сказала я.

И прежде чем он успел ответить, я перекатилась в спальном мешке на другой бок, чтобы повернуться к нему спиной.

Глава 11

Беккет разбудил нас в половине пятого, и мы в темноте, молча собрали лагерь. Я умудрилась трижды споткнуться – о растяжку брезента, о камень, об упавший сук, – еще до того, как солнце задумалось, не взойти ли.

Когда мы взваливали на спину рюкзаки, я решила, что Беккет пойдет с парнями покрупней и Джейком вперед, чтобы двигаться как можно быстрее, и оставит остальных следовать по мере сил. Но вышло не так.

– Хелен! – Беккет указал мне встать впереди. – Ты поведешь.

– Что? – обернулся к нам Мейсон. – Мы никогда до места не доберемся.

– Она оказала первую помощь Хью. Она устроила на ночь Сестер. Она сумела найти дорогу назад и добраться до нас. Она – лидер.

– Но она самая медленная в группе.

Я подняла руку.

– На самом деле третья с конца.

– Беккет… – не унимался Мейсон.

Но Беккет ткнул в его сторону пальцем.

– Ни слова больше. Сегодня пойдешь замыкающим. Отправляйся в хвост.

Не знаю точно, что я почувствовала при новом назначении. Я уже отметила местоположение Хью на карте, и они, конечно, попадут туда гораздо быстрее, если пошлют крупных парней вперед, но казалось, что пытаться доказывать такую мелочь – пустая трата драгоценного времени. А спорить – еще большая трата, поэтому я обогнула всю колонну и вышла на тропу. Уинди пристроилась за моей спиной, Джейк – следом. Беккет шел в хвосте, чтобы присматривать за крупными парнями.

Мы шли с неплохой скоростью. Мысль о том, что Хью в смертельной опасности, заставляла меня удвоить шаг. К тому же поразительно, как быстро пойдешь, если кто-то назовет тебя медленной. Приятно было двигаться с такой сосредоточенностью и целеустремленностью. Наверное, за прошедшую неделю, сама того не заметив, я стала сильнее. Такое иногда случается.

Поначалу все молчали. В отличие от других переходов, когда все пели и болтали и вообще поднимали гам, сейчас было жутковато тихо. Мысленно я то и дело возвращалась к вчерашнему дню. Когда я решила проверить, сумею ли найти три хороших вещи, они пришли на ум всего за пару секунд. Я пустила в ход мои крайне ограниченные познания в первой помощи, чтобы помочь Хью. Я в реальном мире использовала мои трехмерные навыки чтения карты. И мне было откровение о моих отношениях с братом – в сущности, о всей моей жизни. Неплохо для одного из худших дней, какие могу припомнить.

Конечно, инстинктивно меня тянуло вспоминать и плохое тоже. Как неприятно было терпеть Сестер и их сплетни. Как страшно было смотреть, как нога Хью проваливается в ствол. Паника, когда я не знала, что делать, паника, что сделаю что-то не так. Ужас при мысли, что все зависит от меня. Разочарование при мысли, что мы свернули не туда и идем не в ту сторону.

Но в том, что я разрешила проблему с тропинками, было и свое удовольствие. Это, нельзя отрицать, было приятно.

Менее приятной была мысль, что Уинди и Джейк – пара. Признаюсь, мои мысли соскальзывали к этому, если я сознательно не уводила их в сторону. Проблема заключалась в том, что они действительно были бы прекрасной парой. Идеальной парой. Я даже доводов против этого не могла найти. Если не считать одного: каким бы печальным, безнадежным и собственническим это ни было, я хотела, чтобы Джейк был моим.

Неужели Сестры правы? Неужели Джейк с Уинди? Она ему нравится? Он совершенно про меня забыл – как я того и требовала? Всего неделю назад он как будто был по уши в меня влюблен. Но, может, он только вид делал, может, он вообще с девушками так поступает: придумывает влюбленность, чтобы заставить их делать то, чего они обычно не сделали бы. Должна признать, это мощное средство. Девушкам всегда хочется верить в любовь. Девушкам всегда хочется чувствовать, что их заметили, что ими восхищаются, их желают. Даже таким, кто знает, как обстоят дела на самом деле. Вроде меня.

Или, возможно, тогда я ему действительно нравилась, но это было до того, как он узнал о существовании Уинди, до того, как понял, что может меня получить. Возможно, теперь то, что, как ему казалось, он испытывает ко мне, затмили чудесные чувства к чудесной Уинди. И можно ли его за это винить?

Но одно было несомненно. Был ли он коварным соблазнителем или нет, я достаточно узнала его за неделю в походе, чтобы понимать, что во всех остальных отношениях он хороший парень. Сколько бы я ни старалась, пора признать: он мне нравится. Просто нравится. Конечно, это явно подпадало под категорию дурных мыслей, но я с изумлением обнаружила (и Уинди очень бы мной гордилась), что я и поистине хорошее могу из этого извлечь. Потому что тем утром, во время молчаливого перехода я призналась себе в целой уйме вещей: всякий раз, когда Джейк касался моего колена, чтобы поменять повязку, или заступался за меня перед Беккетом, или отводил глаза, когда я на него смотрела, я испытывала безумный всплеск тревожного удовольствия. И пусть я чувствовала бы себя совершенно несчастной, когда, скажем, обнаружила бы, что ему суждено жениться на Уинди и завести сотню фотогеничных и добросердечных детей, я и этим чувствам должна была воздать должное. Они ведь отличались от отупения и пустоты, в которых я провела прошлый год. Или еще больше. В голове у меня то и дело всплывало одно слово – Живая.

Я прилагала огромные усилия, чтобы испытывать благодарность за шанс на разбитое сердце и за все, что принесет мне «оживание», когда вдруг сообразила, что Уинди и Джейк нарушили утреннюю тишину и болтают на ходу.

– Поэтому систему удовольствия, – говорила Уинди, – модулируют нейромедиаторы, которые называются опиоиды. Они помогают нам получать удовольствие от хорошего и исключать неприятное. Но системой желания управляет допамин, от которого мы становимся дергаными и изводим себя тоской.

– То есть они вроде как нивелируют друг друга, – прослеживая ее мысль, сказал Джейк.

– Вот именно. Когда желание на пике, удовольствие и удовлетворение на низшей точке. Они… как бы на противоположных концах качелей.

Я понятия не имела, о чем вообще они говорят, но поймала себя на том, как ни с того ни с сего встреваю:

– Поэтому некоторые мужчины хотят только тех женщин, которых не могут получить? Потому что путают удовольствие и желание?

– Ага, – откликнулась Уинди. – Скорее всего. Все как будто вечно упирается в нейромедиаторы.

– А препарат тут какой-нибудь не поможет? – спросила я.

– Едва ли. Но иногда люди зацикливаются на тоске или желании. В конечном итоге им больше нравится хотеть, чем иметь.

– И я о том же! Это исправимо?

Уинди на минуту задумалась и только потом ответила:

– Ну, нейроны мозга гораздо пластичнее, чем раньше считалось. Теоретически все возможно. Но это в теории. Главное помнить, что, получив желаемое, мы не ощутим счастья.

– Совсем? – переспросила я.

– Разве что на короткое время. Счастье больше связано со способностью ценить, чем с приобретением или наличием чего-то.

– А! – протянула я.

Это меня слегка озадачило. Я всегда предполагала, что получать желаемое и есть определение счастья. Наверное, я тут вроде как не в свою область залезла.

Когда от меня больше вопросов не последовало, Уинди снова вернулась к Джейку.

– Так вот, тогда я и решила стать буддисткой. На первом курсе в Барнарде [5].

– Потрясающе, – сказал Джейк. – Я все собираюсь стать буддистом, но пока никак.

– Это не так трудно, – откликнулась Уинди. – Могу тебя научить.

– Конечно, – сказал Джейк. – Отлично.

Уинди училась в Барнарде? И была буддисткой? Вот чем она из всех выделялась, она была полна неожиданностей. С ней никогда не бывало скучно. И она всегда – и беззастенчиво – была сама собой. Я даже не могла придумать, чем она мне не нравится.

– Возможно, когда у нас будет день отдыха, я могла бы дать тебе урок, – предложила Уинди.

– Заметано, – откликнулся Джейк.

А может, и могла бы. Самую малость.

* * *

Нам потребовалось три часа, чтобы добраться до Хью. Когда мы пришли, он был в сознании и прихлебывал суп, который приготовили ему Сестры.

Джейк сразу взялся за дело, разрезал ножницами штаны и носки Хью, чтобы оценить ситуацию, и послал Уинди и крупных парней найти сук подлинней, чтобы смастерить шину.

– Ты собираешься наложить шину ему на ногу? – спросил Мэйсон.

Джейк покачал головой:

– Я собираюсь наложить шину ему на все тело.

Остальную группу Беккет согнал на некотором отдалении и начал готовить к эвакуации. Он разделил нас на две группы. Указав на троих, у кого были рюкзаки со внешними алюминиевыми рамами, он велел всё оттуда вынуть. Когда рюкзаки опустели, он велел владельцам распределить свои пожитки по оставшимся рюкзакам. Потом начал разбирать рамы.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Носилки для Хью.

У нас при себе были плоские нейлоновые ремни, которые Беккет несколько раз пропустил между рамами. Вместе они действительно образовали своего рода плетеный гамак. Закончив, Беккет расстелил на нем спальник для мягкости, и сам лег сверху.

– Неплохо, – сказал он, глядя на меня снизу вверх. – Не перина, но сойдет.

Пока мы завтракали, Джейк доложил о состоянии Хью. От талии до колена у него сплошной черный синяк, ногу вообще согнуть не может, а тот факт, что одна нога выглядит длиннее другой, вызывает подозрение, что бедренная кость у Хью и раздроблена, и смещена разом. Но он в сознании, и это очень хорошо. Тут на глазах у всей группы Джейк посмотрел на меня:

– Он говорил, Хелен – его героиня.

– Ты кое-что как надо сделала, девочка, – сказал Беккет. – Так держать.

Дальше командование взял на себя Беккет и изложил план. Шесть человек, половина группы, понесут носилки. Другая половина, разделившись на команды, будет переносить на короткие расстояния свои и чужие рюкзаки. По всей очевидности, мне предстояло нести носилки. И Джейку тоже. Нам надо будет добраться к ближайшему выходу из национального парка – это около трех миль, – откуда «Скорая помощь» заберет Хью в больницу.

– Мы что, просто бросим его у начала трека и двинем дальше? – спросил Мэйсон.

Беккет покачал головой:

– Там нас будет ждать администратор «ГТВ». Дальше всем займется она.

Была половина десятого утра. Пора было выдвигаться. Три мили – это не так далеко, подумала я про себя. Может, сегодня будет не так уж скверно.

Но тут Беккет обернулся с последним наставлением группе:

– Это будет самый долгий день в вашей жизни, ребята. Как бы тошно вам ни было, помните, Хью в десять раз хуже. Хорошо, что вчера вечером мы проделали небольшое упражнение на внутреннюю силу. Теперь пора обратиться к людям, которые вас любят. Они вам понадобятся.

Все это показалось мне чуток театральным. Беккет вообще как будто был склонен драматизировать. Однако оказывался прав. Я подошла, чтобы помочь переложить Хью на носилки. Парни собрались вокруг него, готовые поднять его и переместить, куда велят. Даже на мой взгляд, видок у них был угрожающий. Джейк велел всем завести руки под спину Хью, «как лопатки».

– Больно будет? – спросил Хью.

Джейк кивнул.

– Прости, приятель. Адски.

Он посмотрел на парней:

– Готовы?

– Подождите! – крикнул Хью.

Они стали ждать.

Но Хью просто тянул время. Я так ясно увидела ужас в его лице, что сделала шаг вперед, протиснулась между Джейком и Мэйсоном и схватила его за руку.

– Сожми мою руку, – велела я и совсем как Джейк воспользовалась тем, что он отвлекся, и рявкнула: – Раз, два, три! Подняли!

Никогда в моей жизни я не слышала, чтобы кто-то орал так, как Хью в тот момент. Если бы чистейшая мука могла подать голос, так бы и прозвучало. Когда он замолк, я поняла, что он снова потерял сознание.

Мы застегнули его в спальный мешок для тепла и защиты. Потом привязали нейлоновыми ремнями к носилкам – плотно, чтобы он не скользил из стороны в сторону.

– Сейчас он опять кричал бы, – сказал Джейк, – если бы был в сознании.

И вот пришло время выступать.

– Выдвигаемся, – приказал Беккет, когда мы, те, кому предстояло идти с носилками, заняли места вокруг рамы. Я предположила, что мы взвалим Хью себе на плечи, как делают на похоронах, но Беккет велел поднять носилки до уровня бедра и нести на выпрямленной вниз руке. – Так легче для вас, – пояснил он. – И безопаснее для него.

– Безопаснее? – переспросила я.

– На случай, если его уроним. – И добавил в ответ на мой взгляд: – Чего мы не сделаем.

Беккет привязал к раме шесть ремней, чтобы мы могли ухватиться за раму одной рукой, пропустить ремень себе через плечо и взяться за него другой рукой.

– Оберните конец ремня вот так. – Он продемонстрировал, что надо делать. – И выпрямите локоть.

«Это поможет, – подумала я. – Но не слишком».

Едва Беккет произнес: «Поднимаем на счет три… один, два, ТРИ!» – и я ощутила реальный вес, который нам придется нести следующие три мили, в гору и под гору, мои мышцы взмолились: «Нет! Опусти!»

Но я этого не сделала. Потому что никто другой этого не сделал и потому что другого выбора не было.

– Он слишком худой, чтобы быть таким тяжелым, – сказал вдруг Мэйсон.

– Прибавь вес рам. И спальных мешков.

– Весит он, вероятно, фунтов сто восемьдесят, – сказал Беккет. – Прибавь рамы, и думаю, получится двести. Может, больше.

– Ну так должно приходиться всего по тридцать фунтов на брата. Или около того.

– Да не так страшно.

Но было еще как страшно.

Не успели мы еще добраться до развилки на первоначальной тропе, плечи у меня горели, так сильно в них врезался ремень, а рука, вокруг которой он был обернут, посинела и запульсировала. Беккет предсказывал, что нам потребуется большая часть дня, чтобы выйти к началу маршрута, ведь тем, кто носит рюкзаки, в буквальном смысле придется пройти расстояние дважды – один раз с собственными рюкзаками и второй с рюкзаками тех, кто несет носилки. Мы, конечно, будем двигаться медленней – ради Хью и нас самих. Без сомнения, это было самое изнурительное, что я когда-либо требовала от своего тела.

«Думай о чем-нибудь другом», – пыталась приказать себе я. Беккет советовал обратиться к любимым людям. К кому-то, кто нас любит. Я постаралась вообразить, что впереди стоит Нейтан, подбадривая меня, как зритель на марафоне. Но это было слишком трудно, не говоря уже о том, что слишком глупо. У меня не оставалось сил на игру воображения, и я не могла поверить, что Беккет такое предложил – и вообще пытаться сделать две вещи зараз было еще труднее, чем по отдельности.

И вот тут Джейк сделал нечто совершенно неожиданное: завел маршевую кричалку.

До того мы рывками брели по треку, напирали и тянули носилки каждый в свою сторону, хромали, дергали и мучились, а голос Джейка зазвучал вдруг настолько громко и сильно, что мы разом выровнялись.

С уверенностью заправского сержанта на плацу, какую обычно видишь в кино, Джейк начал выкрикивать:

– Ать-два, левой! Ать-два, левой!

И ни с того ни с сего парни начали ему отвечать, орать в ответ то «ать-два», то какие-то строчки. Откуда они знали, что надо делать?

Потом Джейк перешел к «стихотворной части» – если она так называется:

Ать-два, ать-два,

Руки, ноги, голова,

Если в жизни станет туго,

Посмотри на рожу друга.

И парни ему вторили, не сбиваясь с шагу. По мере того как их ответы входили в ритм, под него же подстраивались и шаги.

Джейк снова перешел на «ать-два, левой, ать-два, левой!».

На этих словах он оглянулся на меня, увидел, что я не кричу со всеми, и сказал:

– Ты в отряде, Хелен через «Х».

Парни уже отвечали. Поэтому я тоже присоединилась.

Он нас завел. Благодаря кричалке, в которой «ать-два, левой!» чередовалось с рассказом о том, как ужасна жизнь, нести мертвый груз Хью через лес казалось чем-то почти сродни танцу.

Уж и не знаю, как звучала она в оригинале или где ее выучил Джейк, но некоторое время спустя он начал придумывать подходящие для нашей ситуации слова:

Ать-два, ать-два,

Мне подушкой трын-трава.

Пыль иду, глотаю ртом,

И с латте кругом облом,

Душ мне не принять никак,

Тонну весит наш чувак.

Я не могла понять, как Джейку это удается. В нем же не было ничего от вояки. Но мне ужасно нравилось. Меня все еще мучили чудовищные боли в руке и плечах? А то. Джейк каким-то образом умудрился сделать нашу жизнь лучше? Еще как.

Под конец пути от наших воплей Хью пришел в себя, моргнул несколько раз, слушал нас с минуту, а затем объявил:

– Я попал в ад.

– Ты и половины не знаешь, брат, – сказал идущий у его головы Мэйсон. – Ты еще моего пуканья не слышал.

– Реактивные выхлопы, – сказал Беккет, и все, даже Хью, хохотнули.

– Боже, больно смеяться, – сказал вдруг Хью. – Не надо меня смешить.

– Тогда никаких шуток про пуканье, – сказал Беккет, и Хью снова рассмеялся.

– Тут либо смеяться, либо плакать, – вставил один из крупных парней.

– А может, ни то, ни другое? – предложил Хью. – Как насчет ни того, ни другого?

* * *

Беккет был абсолютно прав. До выхода из национального парка мы добрались не раньше трех пополудни. В какой-то момент – во время кричалки Джейка – показалось, что мы перекроем прогноз Беккета и поспеем к двум. Но тут мы вышли на участок, где тропа была скользкой от летнего ливня. Земля раскисла, и с каждым шагом, какой мы делали, мы на полшага соскальзывали в грязи вниз под уклон – больше походило на тренировку на тренажере, чем на ходьбу. На полпути через эту грязь, сразу после остановки на ланч, понадобилось пересечь реку. Днем реки всегда полноводнее, потому что на теплом дневном воздухе летом тает снег на вершинах. В этой речке вода доходила парням до середины бедра, мне – почти по пояс. Нам и самим-то пришлось бы несладко, ведь ледяное течение било и тянуло нас за ноги при каждом шаге, но еще тяжелее было держать носилки с Хью выше уровня воды.

– Давайте, давайте! Так держать, ребята! – подбадривал Беккет, пока мы с трудом продвигались через реку. – Давайте не добавлять к списку недугов Хью еще и гипотермию.

На переход через реку у нас ушло двадцать минут, и когда мы выбрались на противоположный берег, кожа у меня на ногах стала ярко-красной от холода, а плечи – оба – сводило так, что они горели огнем.

На другом берегу мы опустили на землю Хью, который был в сознании, и я согнулась пополам, чтобы помахать руками и стряхнуть напряжение. Не сработало.

Распрямившись, я обнаружила рядом с собой Джейка.

– Вот так поделай, – сказал он, сгибая и разгибая мою руку.

Я только уставилась на него.

– Плечи болят, верно?

Я кивнула.

– О’кей, – сказал он. – Это поможет.

Я ему позволила. Я слишком устала, чтобы отказаться. Я за всю жизнь никогда так не уставала. Я пересекла грань, когда могла против чего-либо протестовать. Интересно, Джейк станет меня ругать за волдыри, которыми покрылись мои ладони? Но когда я посмотрела на его руки, то увидела, что и у него они в волдырях. И у всех остальных тоже. Даже у Беккета.

Словно прочитав мои мысли, Хью сказал:

– Кстати, спасибо. Спасибо, что меня вытаскиваете.

Кое-кто из парней растянулся на берегу реки. Другие внимательно смотрели, что Джейк проделывает с моими плечами, и пытались копировать.

Все пробормотали:

– Да без проблем, друг.

За исключением Беккета.

– Мне один вопрос весь день не давал покоя, – объявил он вдруг, и мы все разом повернулись к нему, а он покачал головой: – В этой группе хоть кто-нибудь, хоть раз в жизни еще наступит на упавший ствол?

* * *

Когда мы добрались к началу маршрута, администраторша «ГТВ» еще не объявилась. И «Скорая помощь» тоже. Беккет решил, что кое-кто останется с Хью, а остальная группа пойдет вперед ставить лагерь и готовить ужин. Оставить он собирался Джейка, поскольку он у нас санитар. И меня тоже.

– Ты больше всех Хью нравишься, – заявил Беккет.

Я посмотрела на Хью.

– Да?

Он улыбнулся и подмигнул.

– Мне вообще никто не нравится, – сказал он. – Но ты мне нравишься больше остальных.

Уже кое-что.

– И мне нужен еще один доброволец, – продолжал Беккет.

Рука Уинди взметнулась молнией. Что было забавно, потому что никто больше даже не собирался поднимать.

– И счастливая победительница у нас, – протянул для пущего эффекта Беккет, – Уинди!

– Ура! – крикнула Уинди, и вскинутая рука стала победным жестом.

Начало этого маршрута выглядело на все сто. В отличие от того, у которого высадили нас, тут были туалеты, и автоматы с газировкой, и электрические розетки – а потому кругом стояли вагончики на колесах, семьи жарили на гриле бургеры, и ходили бабушки в балахонах.

И мусор. Горы мусора. Едва мы пришли, я ничего другого и не видела. Обертки из-под шоколадных батончиков, банки из-под пива и пустые пакеты из-под чипсов повсюду. После целой недели в нетронутом лесу это шокировало. Да что не так с людьми? Не далее как вчера Беккет показался мне психом, когда сжигал мой список самосовершенствования. Но оглядываясь по сторонам на стоянке, я поняла. Что о себе возомнили эти люди, когда вторглись на природу и гадят? Мне хотелось поджечь весь до последнего мусор, какой я видела. И, возможно, всех до единого людей заодно.

Джейк с Беккетом решили оставить Хью притороченным к носилкам. Когда приедет машина «Скорой помощи», нам надо будет сразу их разобрать и отнести вместе с маленькими рюкзаками в лагерь. Группа отойдет на полмили в лес – подальше от столпотворения в начале маршрута, а мы пойдем туда, как только Хью увезут. Перед тем как группа ушла, одна из Сестер спросила, нельзя ли ей сходить в туалет под крышей.

– Нет, черт тебя побери, – отрезал Беккет. – Пойди посри в лесу, как настоящий походник.

Должна признать, я начала проникаться Беккетом.

Мы опустили Хью под пустовавшим навесом и там стали ждать машину «Скорой помощи». После того как мы столько тащили и тащились, чтобы доставить его сюда, казалось невероятно грубым, что «Скорая» заставляет себя ждать. Разве он недостаточно натерпелся? Я покормила Хью крекерами, а когда он заснул, объявила Уинди и Джейку, что тоже, пожалуй, подремлю. Я легла, пристроив голову на маленький рюкзак, закрыла глаза и на несколько минут отключилась.

Но мне не спалось. Да, я была вымотана, особенно после того, как болтала допоздна вчера с Джейком. Мне ничего так не хотелось, как провалиться в черное, отупляющее небытие, пусть даже все мое тело невероятно болело. Но вместо этого я – за неимением выбора – слушала, как болтают, устроившись на ближайшем столе для пикника, Уинди и Джейк.

Уинди рассказывала Джейку о каком-то русском ученом, который втайне одомашнил диких лис, и, в сущности, это было очень увлекательно, и какое-то время я даже получала удовольствие от подслушивания… пока Уинди не покончила с лисами и не сказала ни с того ни с сего:

– Джейк. Поцелуй меня.

Джейка это, казалось, ничуть не удивило.

– Сейчас?

– Сейчас.

– Ты правда думаешь, что самый подходящий момент?

– Я думаю, это идеальный момент.

Глаза у меня разом открылись, и я как будто не в силах была снова их закрыть. А ведь следовало проявить хотя бы толику такта. Но получилось как с зеваками при аварии: я в буквальном смысле не могла отвести взгляд, хотя и знала, какой это обернется травмой. По крайней мере, они сидели лицом к дороге, поэтому маловероятно, что повернулись бы и увидели меня. Но я не могла бы отвести взгляд, даже если бы попыталась.

– А тебе не кажется, что мы довольно грязные? – спросил Джейк.

Она покачала головой.

– Рот и губы – вообще единственные чистые у нас части тела.

Вполне логично. Чистка зубов – практически единственное, что нам дозволялось по части гигиены.

– И тебя не пугает, что от меня несет, как от скунса?

– Не слишком.

– Так мы сейчас это будем делать, да?

Он тянет время, подумала я, а Уинди сказала:

– Ага.

Но этого же не может происходить на самом деле, правда? Знаю, Сестры говорили, что Джейку нравится Уинди, но я-то им не поверила. В глубине души я цеплялась за мысль, что он влюблен в меня. Что все остальное – просто недопонимание и глупости двадцатилеток. Мое глупое, упрямое сердце все твердило и настаивало, что между нами есть что-то истинное, пусть даже никто не знает, что это.

До сего момента. До момента, когда он наклонился и прижался губами к ее губам, и в этот момент их соприкосновения со мной случилось нечто безумное: с секунду я не могла дышать. Пора было сделать вздох, но у меня никак не получалось. Я словно бы тонула в воздухе. Дышать я смогла, только когда отвела взгляд. А когда снова на них посмотрела, меня обуял ужас, вдруг в панике я охнула, и они оба теперь на меня смотрят. Но никаких звуков я не издала, а если и издала, они не услышали. Меня словно вовсе тут не было.

Самые долгие несколько минут в истории всех времен. Едва я снова посмотрела, как уже не могла отвести взгляд.

– А ведь и правда жаль, – произнес вдруг голос.

Я вздрогнула. Это был Хью, который пришел в себя и тоже за ними наблюдал.

– А я-то всегда думал, что на самом деле ты ему нравишься.

Я нахмурилась.

– Вчера ты совсем другое говорил.

– Да я просто дурака валял, – сказал Хью. Я дала ему попить, и он повторил: – Эй, мне правда жаль, что так вышло.

– Мне тоже. Только не умирай, ладно?

Хью кривовато усмехнулся:

– Не дождешься.

Когда я рискнула оглянуться на стол для пикника, Джейк с Уинди уже заканчивали целоваться. За их спинами как раз выезжала из-за поворота машина «Скорой помощи». Она шла без сирены, но мигалка вспыхивала вовсю, шины взвизгнули, и водитель притормозил перед нашим навесом.

Джейк спрыгнул со стола для пикника и пошел навстречу двум санитарам и администраторше «ГТВ», которая, выбравшись с пассажирского сиденья, обежала машину, чтобы посмотреть на Хью. У нее был очень тугой конский хвост и очки-авиаторы.

– Это в газеты попадет, – сказала она. – Как это случилось? – спросила она у Джейка, который выглядел, надо полагать, главным.

Джейк оглянулся на меня. Я встала и подошла.

– Он наступил на поваленное дерево, а оно оказалось гнилым. Он потерял равновесие и упал.

– Разве инструктор не говорил вам, что этого нельзя делать?

– Неоднократно, – сказала я.

Закрыв глаза, администраторша вздохнула.

– Значит, мы не несем ответственности.

– Но у него отец юрист, – сказал, кивнув на Хью, Джейк. – Поэтому на вашем месте я бы очень хорошо его лечил.

– Спасибо, – с чувством сказала администраторша, точно он дал ей отличный совет, а он отошел к санитарам, чтобы переговорить с ними.

Потребовалось немало времени, чтобы переложить Хью с наших самодельных носилок в машину «Скорой помощи». Все, что мы сделали, им надо было сделать заново и как следует. Я держалась поближе к Хью, пусть даже мне не позволили его касаться. Едва его привязали к настоящим носилкам, я протиснулась поближе и поцеловала его в щеку.

– Держись, будь храбрым, – велела ему я.

– Всегда. – Он чуть задыхался от боли, но поймал мой взгляд, а потом перевел его на Джейка: – Ты тоже.

– Я бы пообещала, что приеду навестить тебя в больнице, когда вернемся, но, полагаю, тебя там уже не будет.

– Нет уж, – откликнулся Хью. – К тому времени я буду уже на пляже в Майами.

– Береги себя. – Я сжала ему руку.

– Поберегу, если ты себя побережешь. – Он сжал мне руку в ответ.

Я отпустила его пальцы, его погрузили в машину, и я махала, пока они не скрылись из виду.

– Чертовски зрелищно, – сказал мне Джейк, когда я повернулась.

Но думать я могла только о том, как губы, произносящие эти слова, только что целовали Уинди. Я уставилась в землю. Я не могла говорить, видя эти губы.

* * *

Переход назад к группе показался много длиннее полумили.

Моя полная вымотанность лишь усугублялась тем, что Уинди словно бы вовсе не устала. Они с Джейком шагали впереди, а я все больше отставала. Как она могла не устать? У меня руки пульсировали. Шея и плечи казались стеклянными. Каким-то образом я умудрилась обгореть. Ботинки казались железными гирями, прикованными к моим ногам.

А впереди легким шагом шла Уинди, и светлый хвост ее волос раскачивался, словно она пританцовывала на ходу. Она подпрыгивала, она приподнималась на цыпочках. Она делала несколько шагов рысцой, чтобы догнать Джейка и говорить ему что-то, чего я не слышала. Зато я слышала хихиканье. Зато я слышала шлепки, когда она хлопала его по плечу за возмутительные реплики. Я чувствовала себя не просто старой, а тысячелетней.

Джейк то и дело останавливался, давая мне их нагнать.

– Вам незачем меня ждать, – говорила я всякий раз, когда их видела. – Просто идите.

– Мы тебя не бросим, – сказала Уинди, она хотела быть доброй, но этим «мы»… как ножом размахивала.

– Мне правда все равно, – ответила я, больше всего на свете желая именно этого: чтобы меня бросили, оставили позади.

– Но нам-то нет, – сказала Уинди и попыталась меня обнять.

Я увернулась.

– Давайте не останавливаться. Я не хочу отдыхать. Если остановлюсь, не смогу и шага ступить.

– Выглядишь ты скверно, – сказал Джейк.

А пошел ты, хотелось сказать мне. Но я просто продолжала переставлять ноги.

Вот так и обстоят дела. Какими бы ни были дурные новости Джейка (если они вообще существовали), их было достаточно, чтобы помешать ему завести интрижку со мной, но недостаточно, чтобы удержать от Уинди.

Вместо того чтобы меня игнорировать, как сделала бы любая другая безудержно влюбленная пара, они нарочно шли медленнее, чтобы мы все шли вместе. Как придурки. И вот, пожалуйста, мне остается только идти рядом с ними и размышлять о том, какой катастрофой обернулась моя жизнь. Мне пришло в голову, что надо бы увидеть в этом что-то хорошее: по меньшей мере, в этом походе я обменяла одну боль от разбитого сердца на другую. Хотя бы это уже не то самое стародавнее горе, которое преследовало меня весь прошлый год. Я пыталась считать это благодатью. Но в тот момент не слишком хорошо подчинялась приказам.

Джейк и Уинди. И правда ли его можно винить? Если бы я выбирала между Уинди – такой милой, такой веселой, такой полной надежд, любящей собак и в буквальном смысле изучающей счастье – и мной, ворчливой, разочарованной, скучной тридцатидвухлетней мной, тут и говорить не о чем. Джейк-то не виноват. И вообще никто, кроме меня, не виноват.

В том-то и проблема: я видела в нем столько хорошего, доброго, достойного (хотя, признаю, мне потребовались шесть лет, чтобы это понять), и я находила его таким привлекательным, что хотела, чтобы и он считал меня привлекательной. Но это же не от Джейка зависит. Нечестно было бы от него этого ждать. Мне надо было доказать себе самой, что я достойна любви.

Ну, да, конечно. Это сработает. Прямо сейчас и займусь.

Впереди Уинди и Джейк были поглощены разговором. Он спрашивал, почему она заинтересовалась позитивной психологией.

– Это случилось после того, как у моей мамы был рак молочной железы, после того, как она поправилась, – сказала она. – Моя младшая сестра начала курить и пить, стала впутываться в неприятности. Я пыталась найти способ ей помочь… но в процессе я помогла себе самой.

– Тебе нужна была помощь? – спросил Джейк.

– Я не нарушала правил, – сказала Уинди. – Я… как бы объяснить… слишком хорошо им следовала. Я старалась быть совершенной во всем. Ну, знаешь, получать самые лучшие оценки, занимать первые места на соревнованиях, быть звездой в спектаклях.

– Тебе удалось?

– Удалось, – ответила Уинди. – Но я была несчастна. Потом у меня были кое-какие небольшие проблемы с анорексией. И как раз в тот момент я себе сказала: «Хватит. Такой будет моя жизнь, если я ее не изменю».

Боже ты мой! Эта девочка просто не дает мне себя ненавидеть.

Мы подходили к лагерю. За деревьями мелькали пестрые куртки.

Это была середина похода. Назад возвращаться столько же, сколько идти вперед. Почему-то от этой мысли мне захотелось, еще сильнее захотелось снова попытаться стать лучшим человеком. Ну и что, что Джейк и Уинди целовались? Ну и что, что она ему больше нравится? Не буду на нее за это обижаться. Не буду тратить время на горечь. Я собираюсь извлечь урок из этого опыта и стать лучшим человеком. Мне нравилась Уинди. Я была руками и ногами за Уинди. В жизни ей нелегко пришлось, но она справилась. Она людей вдохновляет, черт побери! Она – как раз то вдохновение, за которым я сюда приехала. Она не наподдала всему миру, как Чак Норрис, когда стало тяжело. Она не превратилась в таксу с облезлым хвостом. Она нашла способ быть храброй в любви и заботиться о себе, а не только о других. Я собираюсь наказывать ее за то, что она такая милая? Обижаться на нее за добросердечие? Или ненавидеть за то, что она лучший человек, чем я? «Такова будет моя жизнь, если я ее не изменю».

Нет. Я заставлю себя притащиться в лагерь. И я обниму Уинди и пожелаю ей счастья. И Джейку тоже. И я сделаю глубокий вдох, заткнусь и сделаю наконец то, зачем сюда приехала.

Глава 12

На следующий день у нас должен был быть «День Ноль», поскольку за особо тяжелым переходом обязательно идет день отдыха, но Беккет не хотел устраивать «День Ноль» так близко к началу маршрута и лагерю туристов, которых называл «пустозвонами». Он жаждал вернуть нас глубже в лес, подальше от афронтов цивилизации и даже подыскал мысленно идеальное место – нечто под названием Расписной Луг. Он объяснил, что Расписной Луг в трех днях пути и что это самое красивое место в округе, поэтому стоит любых трудов.

Я оглядела нашу потрепанную группу. У всех, кто нес носилки, – волдыри на руках и сгорбленные, натертые плечи. Те, кто таскал рюкзаки, выглядели немногим лучше: исцарапанные ноги и мутные глаза. Не нашлось ни одного, кто был бы способен сидеть прямо.

– Разве после тяжелого перехода не положено отдыхать, босс? – спросил Мэйсон.

– Вы даже не знаете, что такое тяжелый переход, – откликнулся Беккет.

Поэтому мы двинулись дальше. Если все пойдет по плану, на Расписной Луг мы выйдем как раз к летнему солнцестоянию. Мы устроим себе «День Ноль», отдохнем и «подзарядим внутренние батареи» и закатим вечеринку по случаю солнцестояния. А еще тот вечер станет символом окончания второй недели в лесу и временем, когда придет пора готовиться к великому финалу похода – к Соло.

Но я даже думать не могла о Соло. На протяжении следующих трех дней я могла только ставить одну ногу впереди другой. Я не просто хотела отдохнуть, я нуждалась в отдыхе и считала, что Беккет чертовски ошибается, так нас подгоняя. Разве не он вечно читал нам нотации, что надо заботиться о себе на тропе? Я не понимала ход его мыслей и, признаюсь, не слишком ему доверяла как инструктору, но что я могла сделать? Он тут «босс». Он отдавал приказы и у него было прозвище, доказывающее его права.

Кстати о прозвищах – в первое утро того бесконечного трехдневного марш-броска к Расписному Лугу я наконец обзавелась собственным: Гоп-Стоп. В духе: «Ну, что опять стопоришься? Гоп-гоп, шевелись!»

Я так устала в тот первый день после эвакуации Хью и вообще так пала духом, что не могла придумать, зачем вообще иду, хотя и тащилась в хвосте за остальными. Хочу, чтобы меня эвакуировали, то и дело думала я, жалея, что тут нет Хью и что нельзя его выругать, что причинил столько проблем.

Мне досаждали всякие мелочи. В ботинок то и дело что-то попадало. Или рюкзак как будто сидел криво. Я то и дело останавливалась, чтобы что-то поправить. Надо было заново завязать хвост. Шляпа сидела слишком плотно. В тот день Беккет шел позади, и всякий раз, когда я останавливалась или даже сбавляла шаг, кричал:

– Ну чего стопоришься?

– Извини, – кричала я в ответ. – Трусы поправляю! – или еще какую-нибудь глупость.

К полудню меня окрестили. Ему уже не надо было больше даже спрашивать. Что бы там ни было, он уже знал, что это чушь.

– Шевелись, Гоп-Стоп! – кричал он. – Сейчас будет привал, Гоп-Стоп!

Под вечер, когда мы начали разбивать лагерь, Беккет напомнил всей группе наполнить бутылки водой.

– По края залейте, ребята! Завтра опять жаркий день! – Потом при всех повернулся и указал на меня: – Гоп-Стоп, тебя это тоже касается!

Так оно и прилипло. Группа была в восторге. В особенности парням нравилось безо всякой причины подойти ко мне и спросить: «Чего стопоришься, Гоп-Стоп?»

Так исполнилось мое желание иметь прозвище, – но, как это так часто случается с желаниями, все обернулось не так, как я надеялась.

– Можно смотреть на это иначе, – предложила Уинди. – Например, превратить во что-нибудь из фильма про банды. Ну, вроде: «Стоять, это гоп-стоп». Сложив пальцы обеих рук пистолетом, она наставила его на меня. Потом цокнула языком, изображая выстрел: – Бах! Бах.

– Но мы же знаем, что все не так. – Я не бандитка. Я просто очень плохой ходок.

– Люди забывчивы, – сказала Уинди.

– Не настолько же.

– А что, если, – начала она тоном, подразумевавшим «ну давай поиграем», – Йетти подойдет к тебе и скажет: «Что стопоришься, Гоп-Стоп?» – а ты развернешься и его пристрелишь? – Она снова изобразила: «Бах! Бах!» – потом крутанула на пальцах воображаемые пистолеты и вернула их назад в кобуру.

Я задумалась.

– Мне такого не провернуть, – сказала я наконец.

– На что спорим?

Покачав головой, я сморщила нос, всем своим видом говоря – едва ли.

– А можно мне тогда? – спросила она. – Просто чтобы проверить? Ради эксперимента?

Я пожала плечами:

– Валяй.

С этого момента Уинди, всякий раз произнося мое прозвище, складывала из пальцев пистолет. Иногда она стреляла в воздух, как Йосемити Сэм [6], и кричала: «Вы у меня узнаете, что такое Гоп-Стоп!» Иногда она доставала воображаемые пистолеты из воображаемой кобуры, наставляла, держа у бедра, на кого-нибудь, и спрашивала: «Где моя детка Гоп-Стоп?» Иногда выпрямляла одну руку, смотрела на кого-то поверх ствола и говорила: «Пойди найди мне Гоп-Стоп».

И вот ведь что – получилось. Еще до того, как мы добрались до Расписного Луга, Уинди превратила меня в заправского стрелка. Очень быстро гангстерские шуточки сменились шуточками в духе Дикого Запада, а я – стараниями Уинди – превратилась в Энни Оукли [7]. Остальные с радостью подхватили. Когда был мой черед готовить, слышалось: «Хорошая жратва, Гоп-Стоп». Когда помогала с «медвежьей подвеской», то кругом орали: «Зааркань его, Гоп-Стоп». Когда нам приходилось карабкаться на особо крутой склон и мне удавалось проделать весь путь без остановки, Беккет выкрикивал: «Так держать, Гоп-Стоп! Поддай шпор!»

Довольно скоро не одна только Уинди, говоря обо мне – или со мной, выхватывала воображаемые пистолеты. Встречая меня по пути к месту, где готовили еду, Вегас наставлял на меня два воображаемых пистолета и говорил: «Гоп-Стоп». Когда Йетти встречался со мной взглядом, то указывал на меня двумя пальцами и произносил: «Бах! Бах!» А Джейк, он же Джей-Дог, он же в последнее время Лучник (я не могла взять в толк, откуда взялась эта кличка) касался дулом воображаемого пистолета полей воображаемой шляпы.

– Почему они называют тебя Лучник? – спросила я утром накануне того для, когда добрались до Расписного Луга.

У него поникли плечи:

– Ты серьезно?

– Серьезно, – ответила я. – Ты что, любишь стрелять из лука?

Он покачал головой:

– У меня фамилия Арчер, ну вроде как лучник или стрелец. Как вышло, что ты не знаешь?

Что-то тут было не так.

– Это твоя фамилия? Но я думала, твоя фамилия… – Но тут в голову мне ничего не пришло, ведь я никогда не знала, какая у него фамилия, и выяснить ни разу не пыталась.

– Арчер, – просветил меня Джейк. – Джейкоб Сэмюэль Арчер.

– Джейкоб «Джей-Дог» Сэмюэль Арчер.

– Ага, – он снова покачал головой, – не самое лучшее мое прозвище.

Значит, у него были и другие. Ну, конечно.

– А что может быть лучше, чем Джей-Дог?

Он поднял глаза:

– Папа зовет меня «Док». Потом есть еще «Большой Джей», «Джей-Мани», «Джегерейстер», «Рэнджер», «Матрица», «ПолуНельсон», «Клуб-медик», «Ястреб». – Джейк задумался. – Всех и не перечислить. Он гений по части прозвищ. Около сотни наверное придумал.

– Например?

– Да как в голову взбредет. «Крабоход», «Макси-Джейк».

– А как ты называешь Дункана? – спросила я.

Джейк со вздохом потряс головой:

– Опять же много всего. Но уж точно не Дунком. «Дунк», «Дункерс», «Данкен Донатс», «Ди-трейн», «Ди-Бэг», «Ду-Литл», «Чак», «Чарльз».

– Почему Чарльз?

Джейк пожал плечами:

– Потому что это не его имя.

Я кивнула:

– По сути, любое значимое или незначимое слово в английском языке может функционировать как прозвище вообще безо всякой причины.

Он кивнул, словно разговор закончен, а потом добавил:

– Но у нас есть вроде как автоматическое.

– И какое?

– Братуха.

Довольно трогательно.

Но тут Джейк покачал головой:

– Хотя на самом деле нет. И оно тоже перетекает в «Братан», «Батон», «Бражку».

Он замолчал, выжидая, что я скажу.

Месяц назад – даже две недели назад – я покачала бы головой, точно они пара идиотов. Но теперь я научилась видеть прозвища в новом свете. И, так уж получается, Дункана. И Джейка тоже. Мне пришло в голову, что все до единого эти прозвища в основе своей служат дурацкой заменой слова «друг». И я испытала огромную благодарность, что у Дункана был Джейк. То, что они были друг у друга.

– Ему повезло, что у него есть ты, – сказала я.

– Повезло, – согласился Джейк. Потом сложил пальцы пистолетом, наставил на меня и сказал: – Но мне повезло больше.

* * *

Беккет не ошибался насчет Расписного Луга. При виде этого места действительно дух захватывало. Оно было лучше, чем он описывал, и лучше, чем я могла даже вообразить, пока не увидела своими глазами. Это было идеальное место для «Дня Ноль» и вечеринки по случаю летнего солнцестояния, и, когда мы добрались, я была рада, что мы сумели. Вроде как рада.

Вот что предстало перед нами, когда мы вышли из-за поворота и Беккет крикнул: «Вот он, ребята!» Залитая солнцем зеленая поляна, где на ветру трепетала трава по колено и покачивались полевые цветы. Белые бабочки. Прозрачное голубое небо в вышине, пушистые хлопчатые облака. По обе стороны – горные пики, замыкающие нас, как колыбель. Воздух был прохладным, а солнце – теплым. Каждый, кто выходил на луг, замирал при виде такой красоты. Невозможно было одновременно идти и впитывать ее.

– Ты был прав, – сказала я остановившемуся рядом со мной Беккету. – Он действительно как расписная картинка.

– Да, но его не потому называют Расписным.

Я посмотрела на него недоуменно.

– Тут была резня шошонов [8], – сказал Беккет. – Столько людей было убито, что луг был словно расписан кровью.

– Я и не знала, что их племя было настолько кровожадным, – сказала я, оглядывая луг.

Но Беккет скорчил гримасу.

– А они и не были. Это шошонов тут вырезали.

– О.

Беккет повернулся к группе.

– На востоке есть речушка, там поставим лагерь. А еще, говорят, тут есть призраки, поэтому ведите себя хорошо. – Расплывшись в улыбке, он огляделся по сторонам, и впервые я искренне подумала, что он мне нравится. – Добро пожаловать в мое любимое место во всем Абсарокасе.

* * *

Первым делом я сменила тяжелые ботинки на сандалии. От одного этого – а еще от того, что сняла рюкзак, – я почувствовала себя на сто фунтов легче. Волдыри у меня зажили, и при виде новенькой розовой кожи на их месте я испытала прилив странного оптимизма. Сделать сегодня еще предстояло много: поставить лагерь, приготовить ужин, но при мысли о целом роскошном дне ничегонеделания все остальное показалось легче. Я улыбалась всем и каждому. Я закрывала глаза, когда на меня дул ветер, и старалась впитать ощущение всей кожей. Я останавливалась присмотреться к оттенкам всех цветов в поле: пурпурный, нежно-голубой, ярко-желтый цвета.

«Вот оно!» – думала я. Вот это стоило всего остального. Ради этого места я сюда приехала, и переполнявшее меня благоговение было именно тем, чего я искала. Оно возмещало все унижения и обиды, волдыри и одиночество.

Готовить ужин тем вечером было счастьем. Засыпать тем вечером было счастьем. И следующий день был чистейшим счастьем, во всяком случае поначалу.

Проснулись мы, как обычно, приготовили кофе, съели завтрак, как обычно, и прибрались – каждая группа в своем лагере. Но вместо того, чтобы выстроиться цепочкой для марша через горы, мы вольны были заняться чем хотели. Утро выдалось холодным, но солнце, когда взошло, согрело мне кожу, и к десяти я уже сняла свитер. Остаток дня я ничего не делала. Восхитительное ничего. Кое-кто из крутых парней пошел разведывать окрестности, Вегас с Джейком отправились практиковаться в рыбной ловле на муху в речке. Кое-кто из девушек решил устроить «постирушку», иными словами, зачерпывать речную воду и нести на самый дальний, самый сухой край луга и там выливать на свои просоленные носки и футболки, а после выжимать их и раскладывать на камнях, чтобы прожарились на солнце.

Я смотрела, как они трудятся, но к ним не присоединилась. Мы давно уже пересекли черту, когда пытались почиститься. Вместо этого я растянулась на камне, чтобы самой прожариться на солнце. Попозже я, может, пойду наберу полевых цветов, засушу несколько в моем дневнике – кастилею, дикий бальзамин, кореопсис – и попытаюсь опознать еще какие-нибудь при помощи брошюры, которую одолжил мне Мэйсон. Возможно, помогу Уинди собирать одуванчики и клейтонии для салата к праздничному ужину. Могу покричать «Ура!» парням, когда они принесут три (больше Беккет ловить не позволил) рыбины, чтобы зажарить на ужин.

Но утром мне хотелось одного – решительно ничего не делать. Я практически таяла на нагретом солнцем камне. Резня резней, но сегодня под теплым солнышком это место было как раз таким, как я всегда представляла себе рай: солнечный свет, полевые цветы, луг… и воздух, прозрачный, как вода, и столь же живительный. И, как бы странно это ни звучало, именно тут я чувствовала невероятную близость к моему потерянному брату – точно почему-то была с ним совсем рядом. Нетрудно было представить себе его на этом лугу. Я видела его, восьмилетнего, с узловатыми коленками, в красных кедах, видела, как он несется вприпрыжку по высокой траве или сбегает на берег, посмотреть, чем заняты крутые парни. Ему бы тут понравилось. Он почти и был здесь, просто вне поля зрения. Если напрячь воображение, он и правда был здесь…

При этой мысли на глаза мне навернулись слезы. Но все было в порядке. Слишком красиво кругом, слишком безмятежно, чтобы по-настоящему горевать. Никогда раньше я не испытывала настоящей безмятежности, но здесь, под ласковым солнцем, какой у меня был выбор? Мне дарованы день отдыха, легкий ветерок, и я так размякла на камне, словно у меня вообще костей не было. А это напомнило мне стишок, который я любила читать моим первоклашкам – «Балладу о курице без костей». Я улыбнулась воспоминанию, и вдруг меня осенило: отныне, всякий раз читая его, я буду вспоминать этот день, это расслабленное мгновение на большом камне, и по этой причине воспоминание никогда меня не оставит. Ну правда же, у меня не было выбора, только быть счастливой.

И тут ко мне присоединились девочки. Уно, Доси и Камбуз.

Они покончили с постирушкой и устроились на моем камне погреться и обсохнуть.

– Слушай, Гоп-Стоп, – подала голос Доси, – ты выглядишь совсем вымотанной.

Я и была. В хорошем смысле.

– Ага, – согласилась я. – Загнали и в стойло поставили, не почистив.

Они в картинных позах разлеглись вокруг меня на камне, чтобы по моему примеру пожариться на солнце, и так приятно было, что они тут. За прошлый год я так привыкла быть одна, что все еще испытывала шок, оказываясь в обществе. Я была рада компании.

Поначалу они трепались о приятных вещах: о печенье, которое мы собираемся не печь, а жарить прямо в костре, о том, как лучше всего размять натруженное подколенное сухожилие, об «Эм-энд-эмс», которые Уно потеряла, а теперь нашла у себя в рюкзачке. Я с удовольствием слушала их и ловила себя на том, что думаю о них как о чирикающих пичужках. Это меня удивило, но я против воли решила, что рядом с ними весело. Пока Камбуз не сказала:

– А давайте планировать свадьбу.

– Мы думаем, им ее тут надо сыграть, – подала голос Уно.

– Кому? – спросила я, не открывая глаза.

– Джей-Догу и Сердцеедке, – ответили они хором.

Я что, только что чувствовала себя безмятежно? Я села.

– Мы думаем, им надо пожениться на этом лугу, – сказала Уно.

– Ведь это то место, – закончила за нее Доси, – где они обручатся.

Я потрясла головой:

– О чем вы говорите?

– Знаю из хорошего источника, – сказала Уно, – что Джей-Дог собирается здесь предложить руку и сердце Сердцеедке. Сегодня вечером. Во время вечеринки в честь летнего солнцестояния. На этом лугу.

Но это же мой луг! Мой и Нейтана. Я была счастлива здесь, черт возьми, – эдак целых пять минут.

– Будьте так добры, давайте называть всех настоящими именами, – сказала я.

– Это будет буддистская церемония, – не унималась Уно, – потому что Сердцеедка практикует буддизм.

– А что такое буддизм? – спросила Камбуз.

Да не может быть, чтобы кто-то такого не знал!

– Древняя религия американских индейцев, – авторитетно ответила Уно.

Ну вот! Уже двое невежд!

Я покачала головой:

– Никаких обручений сегодня не будет. Это просто совершенно не к месту.

– Уж поверь мне, – возразила Уно. – Я никогда не ошибаюсь.

Она серьезно так про себя думает?

– По части буддизма ты чертовски ошибаешься, – сказала я.

– Ладно, – пожала плечами она. – Но только не в любви.

– Да они каждую ночь спят, друг к другу прижавшись, – вставила Доси.

«Они же в разных «палаточных группах»!» – хотелось возразить мне, но вслух я спросила только:

– И где же вы, детишки, такого нахватались?

– Я своих источников не раскрываю, – парировала Доси.

На меня накатила сумасшедшая паника, которую я не могла объяснить.

– Во-первых, им еще учиться и учиться, а во‐вторых, они всего неделю как знакомы.

– На самом деле две, – возразила Уно. – Считая до сегодняшнего дня, две недели.

– Иногда просто знаешь, и всё, – подтвердила Доси.

– Ты что, не слышала про любовь с первого взгляда? – возмутилась Камбуз.

– От нас ото всех слишком воняет, чтобы в нас кто-то мог влюбиться, – заявила я. – Они даже белья не меняли с тех пор, как познакомились.

– Бэээ, – сказала Доси, приоткрывая глаза, чтобы прищуриться.

– Никто не обручается через неделю после знакомства, – настаивала я.

– Две недели.

– Вообще-то, мои родители так сделали, – внесла свою лепту Камбуз, подняв руку, точно в школе.

– Когда что-то верно, то верно, – сказала Уно.

– От судьбы не уйдешь, – согласилась Доси.

Сделав глубокий вдох, я подняла руки, делая знак «стоп», и сказала:

– О’кей.

Я не могла помешать им планировать свадьбу, но мне необязательно было оставаться и слушать. Встав, я сделала вид, будто тянусь.

– Развлекайтесь. Я пойду пройдусь.

– Не хочешь поучаствовать в мозговом штурме? – спросила Доси.

– Может, поработаю над проектом свадебного букета из полевых цветов.

– Потрясно! – выдохнула Доси, и я кивнула, точно в знак согласия.

Уходя с края луга, моего луга, я на секунду задержалась, чтобы взять себя в руки. Это же чушь! В буквальном смысле чушь. Пять минут безмятежности? Это все, что я получила? Проблеск небес, который затем превратился в свадебный ад, полный любви с первого взгляда? От меня не укрылась ирония, что сам факт моего тут пребывания лишает меня безмятежности, за которой я сюда пришла. И единственные два человека, с кем я могла бы поговорить о том, как я несчастна, как раз те двое, что делают меня несчастной.

Довольно долго я делала вид, будто собираю цветы, потом спустилась на берег речушки, чтобы по нему выйти назад к лагерю. Я решила, что попрошу у Уинди почитать ее книгу про счастье. Но добравшись в лагерь, заметила Джей-Дога и Сердцеедку: они сидели по-турецки, соприкасаясь коленями и закрыв глаза в медитации, пока Уинди учила Джейка искусству буддизма американских индейцев. В преддверии надвигающегося бракосочетания.

Соприкасаясь коленями. Вот так я сидела с Джейком!

О, боже… Я явно схожу с ума.

Тут я увидела поблизости Беккета и нездорово ему обрадовалась.

– Эй, Босс, – сказала я, поворачивая в его сторону. – Дай мне какое-нибудь задание.

Он поднял глаза:

– Любое?

Я кивнула:

– Любое.

Поэтому он позволил мне провести инвентаризацию и перепаковать аптечку первой помощи, рассортировать и переложить пакеты с едой, заштопать порванный брезент, помочь вытащить занозу из большого пальца на правой руке.

– Мне нравится твой сегодняшний настрой, Гоп-Стоп, – сказал вдруг Беккет. – Поведение, достойное Сертификата.

Противно признавать, как воодушевили меня эти слова, но что было, то было.

– Что дальше? – спросила я.

Беккет пососал большой палец.

– Пойди набери одуванчиков для салата на вечер. – Он жестом указал на луг. Потом поглядел в противоположную сторону. – Я бы послал тебя за ягодами, но не хочу мешать голубкам.

Три хорошие вещи. Есть сегодня три хорошие вещи? А ведь, в сущности, при всем моем дурном настроении я могла назвать гораздо больше трех. С легкостью. Я проснулась под синим непромокаемым брезентом под журчанье бегущего ручья. Я сварила замечательный утренний кофе, пусть даже так утверждаю только я сама. У меня было целое утро, полное свободы. Я отдохнула. Я с упоением ящерицы понежилась под солнышком на горячем камне. Меня омывали сотни ветерков. Я постояла среди полевых цветов. Я видела облако в форме сердца. Я помогла Беккету извлечь занозу. И я в буквальном смысле увидела мельком рай – и почувствовала близость человека, по которому скучала больше всего на свете, близость такую, какой не чувствовала годами.

В общем и целом удивительный день. Пусть даже в настоящий момент я чувствовала себя немного несчастной.

Продвигаясь по полю и взаправду собирая одуванчики (а не понарошку – дикие цветочки), я пыталась составить план, как стать менее несчастной. В начале похода мне хотелось стать такой крутой и черствой, чтобы меня ничего не задевало, а вышло как раз наоборот: я круглые сутки купаюсь в сплошных эмоциях. Ну, может, это не так уж и плохо, ведь теперь я хотя бы отупения не испытываю. И сердце у меня разбито не из-за Майка, а из-за Джейка, что тоже казалось прогрессом – уж, конечно, прийти в себя после парня (даже не парня, а так, непонятно кого, с кем я даже не занялась сексом хотя бы раз) будет проще, чем после полноправного мужа, с которым я прожила шесть лет. Так, во всяком случае, казалось. «Будь храброй», – напутствовал меня Хью. А Уинди сказала: «Счастье больше связано со способностью ценить, чем с приобретением или наличием чего-то». Может, не иметь то, чего я хочу, заставит меня ценить то, что я взаправду имею. Это казалось хотя бы выполнимым. Надо только попробовать. Сама попытка, решила я для себя, может считаться проявлением храбрости.

Поэтому, набрав одуванчиков, я вернулась под растянутый брезент, чтобы немного подремать, а когда проснулась, день уже перевалил за середину и начали готовить ужин. Ради вечеринки все «палаточные группы» объединили плиты. Уинди насыпала всем в бутылки для воды порошковый фруктовый пунш и называла его мохито. Кто-то собрал ежевику и добавил в салат из одуванчиков. Вегас поразил всех, сварганив очень вкусную заправку из дижонской горчицы и сухого молока. Три рыбины почистили и замариновали в сухом орегано и смеси перца с чесноком, и Печенька жарила их на гриле с упоением заправского шеф-повара.

Я протерла глаза, затянула волосы в хвост, почистила зубы и направилась к остальным.

Я найду способ получить удовольствие от праздника, я заслужила право получить от него удовольствие. Я не позволю каким-то там предложениям руки и сердца вогнать меня в депрессию. В жизни есть нечто большее, чем то, кто на ком женится. «Счастье больше связано со способностью ценить, чем с приобретением или наличием чего-то». Когда Уинди в первый раз это говорила, я не поняла, но сейчас это казалось вполне логичным. Я разработала стратегию. Сначала я сосредоточусь на еде и получу огромное удовольствие от каждого куска. Я сяду рядом с Беккетом, к которому я даже начала проникаться приязнью. Я от всего сердца приму участие в любом дурацком ритуале, какой он нам навяжет. Я полностью отдамся происходящему, не сдерживаясь, буду впитывать все мгновения. Если будут петь, я тоже спою. Если будут танцевать, я тоже станцую. Я насыщу мой мозг таким избытком благодарности за самую малую радость вокруг, что у меня не останется места для ревности, одиночества или горя. И если Джей-Дог действительно предложит руку и сердце Сердцеедке всего через две недели после знакомства – и через две недели и день после нашей почти ночи в мотеле, я буду слишком объята счастьем, чтобы расстроиться.

* * *

От запаха готовящейся рыбы текли слюнки, а на вкус она оказалась еще лучше. Я гладила языком каждый кусочек, упиваясь привкусом дымка. Когда Джейк подошел со своим ужином и сел рядом со мной, я вскочила и пересела к Беккету. Джейк слегка нахмурился, словно говоря: «А вот это дико», – но мое место тут же заняла Уинди, и все позабылось. За едой все поднимали тосты за ловивших рыбу и благодарили саму рыбу. А я еще вознесла безмолвную хвалу за существование на свете сливочного масла и за то, что оно не прогоркло в долгом походе.

Мы ели все вместе, сидя большим кругом вокруг плит, заменявших лагерный костер. Мы пели похабные песни. Оказалось, Вегас, когда учился в колледже в Мемфисе, был барабанщиком и теперь подначил прихвостней Мейсона тарабанить мелодии «Ран ДМС» камнями и палками. С появлением музыки детишки стали танцевать. Каким-то образом они умудрились захмелеть от лимонада или, может, от усталости или просто от счастья. Я старательно отводила взгляд от Джейка и Уинди, сидевших бок о бок. Камбуз оказалась отличной певицей и поразила всех песней под названием «Мачта Купидона», которой все до единого стали подпевать, а я никогда даже прежде не слышала. Судя по ритму, это была какая-то разновидность мельбурнского клубного танца, к которой прилагался собственный танец змейкой, и ребятишки вскочили, чтобы выстроиться друг за другом.

И вот тогда-то, когда Беккет потянул меня танцевать со всеми, а я запротестовала, что не знаю этот танец, Беккет сказал:

– Заткнись, черт побери, Гоп-Стоп. Это просто.

И, как выяснилось, не ошибся. Танец был такой простой, что группа дурачащихся неумех могла танцевать его без музыки, в двадцати милях от цивилизации, под звездами. Я, Уно, Доси, Печенька и Беккет танцевали в высокой траве, точно дружили испокон времен. Сам факт моего участия был удивителен, но еще удивительнее было то, что мой план сработал. Я так веселилась, что забыла быть несчастливой. Я даже забыла, что надо быть осторожной и не смотреть в сторону Джейка и Уинди.

Вот когда я нечаянно это сделала.

Как раз, когда Камбуз и барабанщики сделали перерыв и танец распался, перед тем, как я нашла, чем бы еще отвлечься, я забыла, что надо сопротивляться силе гравитации, тянувшей меня на них посмотреть – и случайно обнаружила, что их нет на прежнем месте.

Я огляделась по сторонам. Они не танцевали. Они не грелись у плит. Их как будто вообще тут не было. Я испытала укол беспокойства, ведь идти-то тут, в сущности, некуда. Они не могли просто пойти в бар на соседней улице. Что тут можно было делать, если не оставаться со всеми? Разве только улизнуть в лесок затем, зачем это обычно делают.

Я велела себе не стоять и не искать их взглядом, как идиотка, но делала именно это. И вот тогда я увидела кое-что еще. Кое-что гораздо интереснее отсутствия Джейка и Уинди.

Снежинки.

Глава 13

– Эй! – воскликнула я, потом громче: – Эй, смотрите! Снег!

Все остановились и уставились на меня.

Встряхнув головой, я указала вверх.

– Снег! – повторила я.

Тогда и они тоже увидели.

Да, конечно же. Снег. Пухлые, кружевные снежинки в ночь летнего солнцестояния. Они падали, кружась, подсвеченные огоньками походных плит.

– Э… – произнес Мейсон. – Разве сейчас не лето?

– То-то мне показалось, что вечер холодный! – восхищенно воскликнула Печенька, радуясь, что оказалась права.

Мы разом повернулись к Беккету, но он был поражен не меньше нас.

– Что делаем, Босс? – спросил Йети.

На лице Беккета застыло было выражение полнейшего недоумения, но потом, увидев перед собой десять человек, ждущих от него какого-то плана, он усилием воли взял себя в руки, – я прямо-таки видела по его глазам, как у него шестеренки крутятся, пока он пытается сообразить что-то наспех.

– Ладно, ребята, – сказал он, входя в роль. – Спору нет, у нас тут проблема со снегом.

И принялся отдавать всем и каждому приказы. Нам нужно прибраться после вечеринки, поддерживать пламя в плитах и вскипятить воду для какао; при этом он потребовал, чтобы в каждую чашку положили по чайной ложке сливочного масла.

– Мне наплевать, что вам тошно, – сказал он. – Калории вам понадобятся, чтобы не замерзнуть ночью.

Мы вытащили головы сыра и откромсали куски, чтобы пожевать. Мы связали брезенты так, чтобы получился один большой навес, под которым мы могли бы спать все вместе, чтобы сохранять тепло. Мы переоделись в сменные футболки, но Беккет велел нам надеть сверху дневную одежду – включая ветровки и куртки. Мы надели все, что не было сырым, – от митенок и лишних носков до шапок и шейных платков. А после забрались в спальники – точь-в-точь как дети, которые после уроков ночуют у друзей.

Я одержимо старалась найти место, где бы лечь подальше от Джейка и Уинди, но за места боролись все. В конечном итоге я оказалась зажатой между Вегасом и Йети, двумя самыми громкими храпунами в группе, и – сколь бы ужасно это ни было, все же это было лучше, чем худший мой вариант. Вот тогда я почувствовала, как кто-то стучит костяшками пальцев – точно в дверь – мне по затылку, и, извернувшись посмотреть, увидела в шести дюймах от себя лицо Джейка. Наши спальники лежали голова к голове.

– Сладких снов. – Он помахал мне.

Унди лежала рядышком с ним. Она тоже помахала.

– Не ревнуйте. – Я жестом указала на парней по обе стороны от меня. – И меняться не будем.

– Именно, Гоп-Стоп, – с ноткой нежности заявил Вегас. – Считай нас своими персональными грелками.

* * *

Когда на следующее утро я открыла глаза, то обнаружила, что брезент всего в дюйме от моего носа. Конечно, полог вчера привязали низко, но не настолько же. За ночь под весом снега он провис по меньшей мере на три фута. Я подняла руку, чтобы его коснуться, и на ощупь он был тяжелым и плотным – как налитый водой воздушный шар. Я толкнула его рукой, и сколько-то снега соскользнуло на сторону. Я проснулась первой, остальные еще дрыхли. Подтянув к груди ноги, я с силой ударила по брезенту, от чего с него съехала новая порция. С каждым моим пинком я стряхивала чуть больше снега, брезент становился легче и поднимался чуть дальше от моего лица.

Я пиналась, пока он не поднялся достаточно, чтобы я могла сесть и оглядеться, по ходу разбудив всех вокруг. Меня окружал пестрый ковер спальных мешков, а за ними простирался лес, такой же белый, как в Нарнии. Сами мы были в том же самом месте, но травянистый луг, и полевые цветы, и теплые скалы, на которых мы грелись на солнышке, исчезли. Всё до единого камешка и последней былинки было чистейше-белым. Сказочная зимняя страна летом.

Утро выдалось сюрреалистичное. Мы приготовили завтрак, понятия не имея, чего ждать от этого дня. Само собой разумеется, что не было никакого прогноза погоды, мы никак не могли узнать, чего ожидать. Нам оставалось только смотреть в небо и пытаться строить догадки. Беккет хотел остаться на лугу на случай, если снова пойдет снег. Если потеплеет, можно переместиться на более низкое место. Мы слонялись по лагерю в подвешенном состоянии, ждали, когда можно будет принять решение.

К полудню небо стало ясным и потеплело. Беккет объявил, что мы совершим короткий трехмильный переход к месту под названием Лосиный Хребет, где стоянка лучше защищена от ветра, – на случай, если температура снова упадет.

Мы шли почти до темноты. И шли медленно. Не в том дело, что снег был глубокий или это было физически тяжело, а в том, что мы в буквальном смысле не знали, где тропа. Беккет останавливал нас каждые десять минут, чтобы проверить и перепроверить ориентиры. Перед тем как мы вышли, он прошелся со мной по карте и во время перехода заставлял сверять с картой наше местонахождение. Довольно скоро я сообразила, что взаправду потеплело. Снег как будто тоже это заметил, потому что земля у нас под ногами раскисла.

Три мили до Лосиного Хребта мы тащились остаток дня и на место пришли почти в темноте: прекрасный белый снег по большей части растаял.

На следующее утро после завтрака Беккет объявил, что начинается наша третья и последняя неделя похода.

– Приехали, ребята, – сказал он. – Великий финал.

Под «великим финалом» он подразумевал Соло. Еще до конца недели он пошлет нас тремя отдельными группами выживать на протяжении двадцати четырех часов. Он велел нам составить списки, каких трех человек нам больше всего хотелось бы видеть в своей группе.

– Отнеситесь к этому серьезно, ребята, – предостерег он, вздергивая бровь. – И будьте осторожны в своих желаниях.

Я отнеслась к списку серьезно. Мне очень хотелось бы пойти с Уинди, но я была уверена, что она включит в свой список Джейка (и что Джейк в свою очередь включит в свой список ее), а мне не хотелось провести свои последние дни в Абсарокасе – подобно подростку – за теориями «Они уже или еще нет». Оставался ясным один факт: мне нужно как можно дальше, черт побери, убраться от них обоих.

В остальном меня не заботило, с кем я пойду. Честно.

В конечном итоге я написала: «Кто угодно, кроме Джейка», и дважды обвела это кружком, сложила свой листок бумаги и сдала.

Собрав все списки, Беккет запихал их в карман маленького рюкзака и сказал, что пару дней подумает над нашими просьбами и составит группы.

Тем временем нам предстояло выйти к тому месту, где трек расходился на три приблизительно одинаковые тропы – по тропе на каждую группу. Когда мы туда доберемся и несколько раз обсудим карты и стратегии, он на двадцать четыре часа предоставит нас самим себе и скрестит пальцы. За это время нам надо найти дорогу, найти воду, поставить и собрать лагерь и раз за разом принимать верные решения.

– Затем вы сюда и пришли, ребята. Это то, ради чего вы трудились. Пан или пропал. Убейте или будете убиты. Ешьте или будете съедены. – Потом он усмехнулся и пошевелил бровями. – Но еще не время. Не сегодня. Сегодня мы просто преодолеем жуткий проход под названием Промежность Дьявола.

* * *

Три дня спустя Беккет собрал всех после ужина, чтобы объявить группы для Соло.

– Помните, я просил написать мне, кого вы хотите видеть в своей группе? – спросил он.

Мы кивнули.

– Ну, я забыл упоминуть кое-что. Мне наплевать. – Он пожал плечами, мол, какая мне разница, что вы думаете. – Мне наплевать, кто вам нравится или не нравится, в кого вы влюблены, о ком видите сны в своем спальнике. Не имеет значения. Тут не до веселья. И это уж точно одна из немногих вещей в жизни, которая не имеет отношения к сексу. Это – выживание, ребята. Я подобрал вам не тех, кого вам хочется, а тех, кто вам нужен. Чтобы выжить. Навыки. Помните про них? Вы приехали сюда, чтобы освоить навыки выживания в дикой природе? Кто-то из вас внимательно слушал, кто-то даже записи делал. – Тут он сделал паузу, чтобы наставить на меня сложенный пистолетом палец. – А кто-то попусту тратил свое – и мое – время. Но то, что вам предстоит, либо сломает вас, либо вознесет на самый верх. – Запустив руку в карман маленького рюкзака, он достал собственный список. – Итак, группы. Состав обсуждению не подлежит. Не приходите ко мне сказать, что вам не нравится Вегас или что Флэш пердит во сне. Мне наплевать! Возможно, Доси высмеивает вас у вас за спиной, или, возможно, Сердцеедка вас не замечает. Очень жаль! Список составлен ради вашей безопасности и выживания. Вы используете это на всю катушку и поблагодарите, что вам выпал такой шанс.

Я скрестила пальцы. «Не Джейк, – мысленно твердила я. – Не Джейк, не Джейк, не Джейк».

– Джейк! – выкрикнул Беккет. – Ты пойдешь в Соло с… – Он снова сверился со списком: – Флэшем, Доси и Бедовой Джейн [9].

Я огляделась по сторонам. Бедовая Джейн? Это еще кто? И тут я сообразила, что Беккет снова наставил на меня сложенные пистолетом пальцы.

– Это ты, Гоп-Стоп, – сказал он. – У тебя новое прозвище. Привыкай. Бабах!

Уинди оказалась в одной группе с Йети, Грейхаундом и Камбуз. Не успел еще Беккет дочитать свой список, как она очутилась рядом со мной.

– Ты с Джейком? – спросила она. – Ты получила Джейка?

– Вот уж не просила.

– Поменяемся?

Я пожала плечами:

– Конечно.

Схватив меня за руку, Уинди потащила меня к Беккету.

– Можно нам поменяться местами? – спросила она. – В группах Соло?

Беккет склонил голову набок, мол – вы серьезно?

– Нет.

– Но я думала, тебе наплевать, кто с кем пойдет, – не отступала Уинди.

– Мне наплевать, с кем вы хотите пойти. Но не наплевать, кого я хочу видеть в какой группе.

Скрестив на груди руки, Уинди попыталась заставить Беккета отвести взгляд. Когда это не сработало, она взмахнула золотой гривой и была такова. Это была самая подростковая выходка, какую я когда-либо от нее видела.

Теперь пришел мой черед прожечь Беккета взглядом. Я тоже скрестила на груди руки.

– Я в моем списке написала «Кто угодно, кроме Джейка».

– Я знаю, – отозвался Беккет. – И получила Джейка.

– Не смешно.

– Чуток смешно.

– Ты дал мне Джейка, потому что я попросила кого угодно, кроме него?

Он опять склонил голову набок.

– Не совсем.

Понизив голос, я подалась к нему ближе.

– Послушай. В отличие от тебя, я не приезжаю бродить по горам каждое лето. Для меня это единственный раз в жизни. Я никогда раньше тут не бывала и никогда тут больше не буду, и хотя я совершенно и абсолютно не на своем месте, я чертовски стараюсь.

– Знаю, – кивнул Беккет. – По тебе видно.

– Я делала все, что ты просил. Я соблюдала каждое правило. Если ты говорил: «Сходи за водой», я шла за водой. Если ты говорил: «Неси носилки», я несла носилки. Я никогда не говорила «нет». Я всегда выкладывалась по полной.

– Я и это тоже знаю, – совсем тихо сказал Беккет.

– И одного, только одного человека мне хотелось не видеть в течение самой последней недели, которую я когда-либо проведу в этих горах. Какого черта ты подсунул мне Джейка?

Тут Беккет сделал глубокий вдох, задержал в легких воздух и с шумом его выдохнул. Потом он сделал шаг ко мне и наклонился к самому моему уху.

– Я дал тебе Джейка, потому что ты упряма и с тобой вечно что-то случается, а он у нас санитар, и я верю, что он тебя подлатает. Я дал тебе Джейка, потому что ты лучше всех у нас читаешь карты, а он практически слеп. И я дал тебе Джейка, потому что ты решительно никогда не веришь в себя, а он находит способ верить в тебя каждый божий день.

* * *

Он дал мне Джейка. И теперь моя обязанность – быть благодарной за шанс.

Наутро Беккет с каждой группой разобрал по карте предстоящий маршрут. Потом мы в буквальном смысле помахали друг другу на прощанье, разошлись в три разные стороны и начали наш поход.

Если повезет, мы увидимся завтра под вечер. А под «повезет» я имею в виду: не быть раздавленным падающим «мастером вдов», не наткнуться на голодного медведя, не задохнуться под оползнем, не иссохнуть от жажды, когда кончится вода, не утонуть в ледяной реке, не подавиться куском сыра за ужином, не сдаться и не сесть где-то умирать.

Столько возможностей!

Беккет огорошил меня шокирующим известием, что я лучше всех в группе читаю карты, но не поделился им с Флэшем, – он же Мейсон, он же Горная Гадина. С начала похода я выстроила сравнительно мирные отношения с Мэйсоном, главным образом стараясь не попадаться ему на глаза, ведь те, кто пересекал ему дорожку, в конечном итоге очень об этом жалели. Даже если в какой-то момент они добивались своего, он находил способ наказать их позже, например, заявив перед всей группой, что у них кусочек еды в зубах застрял. Или преследовал, например, когда они уходили по нужде, и рычал как медведь, стоило им спустить штаны. Или – не заморачивался, а просто ставил подножку на тропе. У него был неподдельный талант жестоко унижать людей, и я не могла взять в толк, что побудило Беккета поставить в одну группу Мейсона, который не способен замедлить шаг, с Доси, которая неспособна шагу прибавить. На первый взгляд это походило на рецепт катастрофы, но после вчерашних проницательных откровений Беккета я решила попробовать и довериться его суждению.

Так или иначе, едва мы выступили, Мэйсон буквально выхватил у меня из рук карту, сказав:

– Я ее возьму, спасибо.

Я не стала с ним спорить. Он казался вполне компетентным ходоком, хотя наверняка я знать не могла, ведь раньше он всегда был так далеко впереди на треке, что я практически его не видела. У меня не было потребности быть главной или необходимости подтверждать мои умения с картой. Я знала, что хорошо владею этим навыком, и внезапно сообразила, что знания мне было вполне довольно.

В том, кому за кем идти, особых вариантов не было. Мейсон шагал далеко впереди и останавливался каждые двадцать минут подождать остальных, роя ногой землю, как беспокойный бык. Доси замыкала цепочку, крича каждые пять минут: «Стоп, Гоп-Стоп, стоп!» – когда теряла меня из виду. А мы с Джейком шли приблизительно в одном темпе – приятном и располагающем поболтать.

– Ну и как тебе на дикой природе? – спросил Джейк.

– За всю мою жизнь мне не доводилось делать столько страшного, как за прошлые две с половиной недели.

– Но ты выжила.

– Пока, – согласилась. – И страх – чертовски не такой страшный, как раньше.

– Теперь ты бесстрашная.

– Нет, – откликнулась я. – Но стала бесстрашнее.

– Как Чак Норрис.

– Что?

– Ну, всякие шутки про то, какой Чак Норрис бесстрашный. Ну знаешь, «Чак Норрис не принимает душ. Он принимает кровавую баню».

– Откуда ты знаешь шутки про Чака Норриса?

– Все про них знают.

– Я не знала. До недавнего времени.

– Но ты же девушка.

– Мой дневник полон шутками про Чака Норриса, – сказала я. – Собираясь сюда, я взяла его себе ролевой моделью. Я все думала: «Что сделал бы Чак Норрис?»

Джейк пожал плечами.

– Наверное, я думал скорее «Что сделал бы Билл Мюррей?»

– Но в том-то и дело! – откликнулась я. – Я поехала сюда, чтобы стать крутой и злобной, а вышло иначе.

– И теперь ты мягкая и милая?

– Нет, не наоборот. Просто иная.

– И кто теперь у тебя образец для подражания?

– Не знаю. Может, Энни Оукли.

Сложив пальцы пистолетом, Джейк выстрелил в воздух. Я сделала себе зарубку на память поблагодарить Уинди, что так перекроила мое прозвище.

Приятно было снова тусоваться с Джейком. Я так отчаянно его избегала после эвакуации, что забыла, как славно с ним болтать. В сущности, мы столько шутили и валяли дурака, что не обратили внимания, куда идем. В утренние часы все было нормально, но около полудня стало очевидно, что с маршрутом что-то не так. Если верить Беккету, нашей группе следовало огибать холм, но в какой-то момент, когда мы нагнали Флэша, который буквально постукивал ботинком о землю в ожидании Доси, он вдруг признался:

– Похоже, тропа тут вроде как кончается, – сказал Флэш, указывая вперед на отсутствие тропы.

– Кончается? – переспросил Джейк.

– Тропа не может кончиться, – вставила я.

Я огляделась по сторонам. Довольно давно мы шли под глубокой тенью елей. Подлеска тут особо не наблюдалось. Почва песчаная, и это означало, что даже будь тут тропа, разглядеть было бы ее непросто.

И тут до меня дошло.

– Почему мы взбираемся на холм? – спросила я у Флэша. – По маршруту у нас никакого холма нет.

– Ты только сейчас заметила? – спросил он и повернулся к Джейку, чтобы поржать надо мной в мужской компании, но тут увидел, что и Джейк тоже только сейчас это заметил. Тогда он пожал плечами. – Мы срезаем путь.

– Нам не положено срезать путь, Мэйсон, – сказала я.

– Никто такого не говорил.

– На самом деле Беккет ясно это сказал, – возразил Джейк.

Я зажмурилась.

– Когда мы сошли с тропы?

Мейсон задумался.

– Часа два назад, может, три.

– Три часа? – переспросила я.

Именно тут неспешно объявилась Доси.

– Крутой у вас холм, – отдуваясь, заявила она.

Я во все глаза смотрела на Флэша.

– Ты просто увел нас с размеченной тропы, чтобы невесть как срезать путь, и не потрудился нам сообщить? – спросила я.

– Я решил, что если вам не нравится, вы что-то скажете.

– Мы не обращали внимания!

– Ну вот вам, пожалуйста, нарушили первое правило, – парировал Мейсон.

Что тут скажешь? Он меня подловил.

– Я думал, это совершенно очевидно, – не унимался Мэйсон. Вытащив из кармана карту, он показал трек, подковой огибающий полукруг холма. – Чем шагать все это расстояние, – он провел по участку пальцем, – почему не срезать вот тут?

– Потому что там нет тропы! – воскликнула я.

– Но тропа была! Я шел по тропе.

– Ага, по оленьей или по лосиной. А может, еще какой-нибудь. Но не человеческой! Не по тропе Национального парка.

Тут бы Флэшу сказать: «Ух ты, я полный идиот!» и попросить у нас прощения. А он почему-то решил перевести стрелки:

– А вы, ребята, почему внимания не обращали?

Потому что мы болтали! Потому что мы флиртовали! Потому что Джейк чертовски меня смешил и рассказывал шутки про Чака Норриса, и я вообще не помню, когда меня кто-то смешил!

– Потому что, – сказала я Мэйсону, для авторитетности уперев руки в боки, – считалось, что ты у нас лидер!

– Не кипятись, – откликнулся Мэйсон. – Просто развернемся и пойдем назад на тропу.

Но когда мы развернулись назад, никакой тропы там не было. Была уйма мелких звериных тропок, пересекавшихся в сухой земле. Никакой большой, простой, очевидной тропы, какие мы знали.

– Вот она! – Мэйсон указал на юго-восток.

– Это определенно не она, – возразила я. – Мы пришли с юго-запада.

– Я думала, мы вон оттуда пришли, – сказала Доси, решительно указывая на запад.

Я вздохнула.

– Дай мне карту, – сказала я.

Мэйсон повиновался.

– Ты знаешь, что держал ее вверх ногами, верно? – спросила я.

Мейсон моргнул.

– Я?

– Мейсон, – не выдержала я, – скажи, что ты пошутил.

Но глаза у него едва заметно расширились, и он очень медленно покачал головой.

Я достала из кармана компас.

– Хорошо, – сказала я. – Север здесь. – Потом я повернула карту на 180 градусов, пока стрелка «север» на карте не совпала со стрелкой на моем компасе. – Теперь карта сориентирована правильно.

Мейсон присвистнул.

Он что, проспал занятие по чтению карты? Я первой признаю, что чтение карт дикой местности требует определенного ощущения пространственных соотношений и что это не каждому дано, но две стрелки-то совместить любой сможет.

– Ты повел нас налево, тогда как нам следовало идти направо, – сказала я.

– И увел нас с тропы, – добавила Доси.

– Ладно, ладно, – сказала я. – Вот то, что нам известно. Тропа проходит между этим холмом… – я обвела его пальцем, – и вот этим холмом. – Я обвела другой. – Мы поднимались на этот холм. Значит, если спустимся с него, то рано или поздно выйдем на тропу.

– А если нет? – спросила Доси.

– Думаю, да, – успокоила ее я.

– А если…

– Доси! – заорал Флэш. – Ты не помогаешь!

– Давайте проверим бутылки с водой, – предложила я.

У всех нас оставалось приблизительно одинаково: пусты на две трети.

– Это самая серьезная наша забота, – сказал Джейк. – Вода.

– Тропа пересекает ручей здесь. – Я указала место на карте. – Поэтому, если мы сможем туда вернуться, поставим лагерь прямо там.

– Если? – пискнула Доси.

– Извини… – сказала я. – Когда. Когда мы сможем вернуться.

Мы начали спускаться с холма. Я держала в руке компас, чтобы мы не сбились с прямой линии, – под деревьями это было легче, но когда они поредели, подлесок стал гуще. Через час мы уже ломились практически через буш, и ноги у всех были исцарапаны в кровь. Мы все несколько раз спотыкались, но Джейк падал чаще других. У него даже лицо и руки были расцарапаны. Большим искушением было обогнуть эти заросли, пойдя по одной из оставленных животными тропок, которые вились вокруг нас, но мы боялись сбиться с курса. Превратности сбили нас в тесную группу, и шли мы как единое целое.

– Что будет, если сегодня вечером мы не найдем воду? – спросила Доси.

– Тогда найдем ее завтра, – откликнулась я.

– Сколько человек может обходиться без свежей воды? – спросила Доси.

– Три дня, – ответил Джейк. – Ну, во всяком случае, два до того, как начнутся галлюцинации.

– Джейк… – одернула я.

– Это – правило троек, – продолжал Джейк, точно развивал отвлеченную тему. – Можно обходиться три минуты без воздуха. Три дня без воды. И три недели без еды.

– Ты не помогаешь! – взревел Мейсон.

– Люди вроде бы в походах «ГТВ» уже погибали, да? – спросила вдруг Доси.

– Теперь у них новый менеджмент, – хором ответили мы с Джейком.

Нам потребовалось в общей сложности четыре часа, чтобы выбраться назад на тропу. Но, боже, какое же счастье было снова ее увидеть! Задыхающиеся и окровавленные, мы все равно обнялись. Мы спасены.

Вот только…

Спускаясь с холма, мы немного забрали назад и на тропу вышли в том месте, которое уже проходили. Если верить карте и если я прочла ее правильно, до ручья оставалась еще добрая миля… а времени было уже пять пополудни.

На ту последнюю милю у нас ушел еще час. А когда мы наконец вышли к переправе, то обнаружили кое-что, чего я не заметила на карте. Ручей, как я и утверждала, действительно пересекал тропу, вот только бежал по дну крутого оврага, практически ущелья. Сто футов или около того глубиной. Маршрут даже шел по жутко вихлявшемуся веревочному мосту, переброшенному через ущелье, – ни дать ни взять, из спагетти-вестерна.

Подойдя к началу веревочного моста, мы заглянули вниз. Внезапно мне пришла в голову мысль: а вдруг после всех наших стараний ложе ручья окажется сухим. Я скрестила пальцы. Мы смотрели вниз. Далеко внизу блестела влага.

Я закрыла глаза.

– Слава богу.

Джейк поднял руку – дай пять.

– Чертовски трудно будет добраться, – сказал он, – но вода там есть.

Итак, мы разбили лагерь. При ближайшем рассмотрении оказалось, что к ручью ведет тропка. Джейк предложил, что пойдет за водой со всеми четырьмя бутылками и котелком, хотя, оглядываясь назад, не могу себе представить, почему мы поручили такое дело парню в очках с толстенными стеклами. Доси начала готовить ужин, а мы с Мейсоном занялись навесом.

Когда непромокаемый брезент был натянут, я вернулась к плитке и обнаружила, что Джейк все еще не вернулся с водой. К тому же теперь начинало смеркаться.

Что-то пошло не так. Я просто знала.

– Держу пари, что трудно карабкаться на склон с котелком воды, – объявила я остальной нашей группе, хотя эти двое как будто ни о чем не догадывались. – Пойду помогу Джейку.

Тропинка к воде была крутой, ухабистой и непредсказуемой. Нередко приходилось подниматься, чтобы спуститься, или взять в сторону, чтобы продвинуться вперед. А еще приблизительно половина больших камней, на которые я наступала по пути, шатались у меня под ногой. Чем дальше я спускалась, тем больше волновалась, что обнаружу Джейка без сознания, растянувшимся на камнях у ручья.

Нашла я его, только когда спустилась на самый низ. Он был в сознании, но, судя по его виду, действительно упал. Он стоял на четвереньках, тяжело дышал, явно был вне себя. Услышав меня, он поднял голову, но не увидел меня. Глаза у него были красные, точно он плакал.

– Не приближайся! – крикнул он. – Я потерял очки.

Я сделала несколько шагов ближе.

– Стой! – крикнул он. – Ты на них наступишь! – На его лице читалась мука.

– Не наступлю, – ответила я. – Это не контактная линза.

– Я серьезно! Стой!

– Ладно, – сказала я.

Он был серьезен. В настоящей панике. Переключившись на учительский тон, я постаралась придать голосу как можно больше спокойствия:

– Я тебе помогу. Мы их найдем.

Джейк покачал головой. Он меня не слушал.

– Говорю тебе, они пропали.

– Мы их найдем, – повторила я, опустилась на колени и поползла к нему по камешкам. – Я двигаюсь медленно. Я ползу. Мы их найдем.

Он дышал так, словно только что пробежал спринтом марафон.

– Сделай глубокий вдох, – велела я. – Медленно.

Он кивнул и постарался дышать медленнее.

Я все ползла.

– Это Хелен, между прочим, – сказала я.

– Знаю.

– Но ты же не видишь.

– Нет, вижу. Просто размыто. И вообще я знаю твой голос. И твою походку.

– Мою походку?

– Она очень характерная.

– Ты поранился? – спросила я, подползая еще ближе.

– Не слишком.

– Я тебе помогу.

– О’кей.

– Дыши глубоко, медленно.

Он сделал несколько глубоких вдохов, и в этот момент я до него добралась. Едва я очутилась на расстоянии вытянутой руки, как он схватил меня и притянул к себе так, как утопающий хватается за спасательный круг. Он едва дух из меня не выбил и лицом вжался в ямку между плечом и шеей. С каждым его выдохом воздух ударял мне в кожу. Так тяжело дышат, когда панически чем-то напуганы… Я не могла взять в толк, что его так напугало, но в тот момент это не имело значения.

Я водила руками вверх-вниз по его спине, похлопывая и успокаивая по мере сил.

– Все хорошо, – повторяла я снова и снова. – Я тебе помогу.

Так мы стояли довольно долго, небо тускнело, воздух утрачивал тепло. Пока я обнимала Джейка, его дыхание замедлилось и успокоилось.

– Я думала, у тебя очки закреплены резинкой, – сказала я некоторое время спустя.

– Были. Но мы обвязали ею ботинок Йети, когда он на переходе развалился.

– И ничего более подходящего не нашлось?

– В тот момент – нет.

Я покачала головой:

– Вечный герой.

– Я такой дурак, – произнес он мне в шею.

– Ты не дурак, – откликнулась я. – Ты просто потерял очки.

– Я вообще не должен был здесь быть.

Я подумала о том, как он подделал свою медкарту.

– А вот это, пожалуй, правда.

Чуть отстранившись, он посмотрел вниз, на руки.

– Помнишь, я сказал, что записался в этот поход… а потом отменил? А потом снова записался?

– Вроде того, – ответила я. Но честно говоря, я не помнила.

– Я отменил поход, потому что у меня были проблемы со зрением. И после нескольких осмотров и обследований оказалось, что у меня наследственный порок зрения, заболевание, которое не лечится.

– То есть как ночная слепота?

– И это тоже.

Я ждала.

– В ближайшие несколько лет, – продолжал он, все еще потупившись, – я потеряю… – Тут он сделал глубокий вдох, задержал дыхание, медленно выдохнул и только тогда закончил: – Я ослепну.

А я только и смогла что отозваться эхом:

– Ослепнешь?

– У меня штука под называнием пигментный ретинит.

– Звучит скверно.

Он покачал головой.

– В глазу человека есть такие рецепторы. Палочковые и колбочковые фоточувствительные клетки. Палочковые расположены вдоль краев. Они отвечают за восприятие слабого света и периферийное зрение.

Он сделал паузу, чтобы удостовериться, что я его поняла.

– Угу, – сказала я.

– Колбочковые воспринимают цвета и мелкие детали.

– Угу.

– При таком наследственном заболевании колбочки и палочки начинают умирать.

Я покачала головой, точно это невозможно.

– Умирать?

– Клетки отмирают одна за другой.

– Почему?

Он пожал плечами:

– Вырабатывается какой-то не тот протеин. Там все очень мудрено. По сути, они просто перестают работать одна за другой. Большинство людей с таким заболеванием в юридическом смысле слепы [10] к сорока годам.

– Но с тобой так не будет!

Юридически слепы? К сорока?

– Не будет, – согласился он. – Со мной это случится раньше.

– Раньше? – Я повторяла за ним, как попугай, не желая признавать услышанное.

– У меня рецепторы, кажется, умирают очень быстро.

Я чувствовала, как отчаянно колотится у меня сердце. Такое ощущение возникает в кризисной ситуации, когда надо решить, что делать. Но сделать-то ничего нельзя.

– Все началось с нарушений ночного видения. Поначалу совсем немного. Два года назад. Это были палочковые рецепторы. На первом курсе я это проигнорировал. Но к началу четвертого, когда уже не мог читать, пошел к врачу.

– И тебе выписали очки.

Он кивнул.

– Это были колбочковые рецепторы.

– И что теперь делать? Какое назначили лечение?

– Нет никакого лечения.

Нет никакого лечения?

– Двадцать первый век на дворе, – возмутилась я. – Лечат всё. Даже то, что не нуждается в лечении.

Он пожал плечами:

– Не это.

– Люди не слепнут просто так!

Я пыталась вообразить, что Джейк, именно Джейк не способен видеть. Как насчет кривоватой усмешки, которой он вечно реагировал на чьи-то слова? Я любила ту кривоватую усмешку. Как ему так усмехаться, если он не видит, кому он усмехается?

– Считается, что витамин A немного помогает, – сказал он. – Поэтому я принимаю пищевые добавки. Кое-какие исследования указывают, что от рыбы есть толк.

– Рыбий жир и морковь? Это лучшее, что они смогли придумать? Твой врач кто, Багз Банни?

– Есть экспериментальная генная терапия, – ответил на это Джейк. – Ее проходил один девятилетний мальчик и после мог видеть грифельную доску в школе. Еще ее прошла одна девочка и впервые увидела светлячков.

– Тогда почему ты ее не проходишь? Прямо сейчас?

– Это не лечение. Это эксперимент.

– Но если эти детишки получили, ты тоже должен.

– Это не стакан лимонада. Это экспериментальная генная терапия.

– Но должен же быть…

– Нет никакого!

Я умолкла.

– Я весь прошлый год провел, перекапывая – при моей-то подготовке будущего медика! – всю доступную информацию. Если ты вообще ни одному моему слову не веришь, поверь этому: мне остается только ждать, когда свет погаснет.

Я зажала рукой рот. Джейк действительно не шутил. Этот невероятно талантливый, абсолютно независимый парень теряет зрение. Он это знает и знает, что ничего не может поделать, и это знание нес с собой каждый шаг, какой мы делали в этом походе, здесь, в глуши, в компании малолетних идиотов, сочувственно слушал, как они – как я – жаловались на лопнувшие волдыри, на то, что нас не понимают, и все на свете принимал как само собой разумеющееся.

Он слепнет. С чем ему придется столкнуться? Какой станет его жизнь в полной темноте? Как он одежду будет выбирать утром? Как покупать продукты? Или добираться от дома на работу? Как найдет себе книгу почитать? Я не могла придумать человека, которому меньше подходит подобное будущее. Он бросил медицинский вуз – ради чего? Чем, скажите на милость, он будет занимать свой поразительный мозг в темноте?

Мысли у меня неслись вскачь. Я думала обо всем красивом, что для него исчезнет: мерцающие огоньки, костры, послеполуденный солнечный свет, тени, трепещущие листья, дождевые тучи, улыбки. Я думала обо всем том, чего он вообще никогда не увидит. Он никогда не будет знать, как выглядят его дети – или его внуки. Он будет только слышать их голоса. От одной этой мысли словно бы воздух кончился. Я буквально почувствовала, как у меня сжимаются легкие.

– Ты меня убиваешь, – сказала я наконец.

И тут появилась та кривоватая усмешка.

– Не говори такого.

– Так вот почему ты подделал медкарту.

Он покачал головой:

– Что я за дурак.

– И поэтому не пошел в медицинский вуз.

– Верно.

– Почему ты просто мне не сказал?

Он покачал головой:

– Я не знал, как об этом заговорить.

– Твой папа знает?

– Да.

– Поэтому он не хотел, чтобы ты шел в поход?

– Поэтому он вообще не знает, что я пошел.

– Ты солгал отцу? Где, по его мнению, ты сейчас?

– В центре буддистской медитации в Беркшире.

– Хорошо, что ты познакомился с Уинди и она научила тебя медитировать.

– Это пригодится.

– И что он думает?

– Мой отец? То же, что и всегда. То есть если сделать вид, что все в порядке, все будет в порядке.

– Он не желает принимать реальность?

Джейк сделал вид, что над этим задумался.

– Да. Если посмотришь в словаре слово «нежелание», увидишь фото моего папы.

– Я не думала, что такое бывает.

– Он прозвал меня «Док». Глядя на меня, он в буквальном смысле видит человека, которым, по его мнению, мне полагается быть.

– Но он приспособится, верно?

Джейк нахмурился, подыскивая объяснение.

– Мой папа всегда хотел сына, только с определенным характером. Упорного, суперуспешного, первого ученика на любом курсе.

– Только не говори, что тебе поручили выступать с прощальной речью от имени курса.

Он пожал плечами, мол – «извини, так получилось».

– Но теперь все иначе.

Я покачала головой, переваривая услышанное.

– Поэтому ты не можешь водить машину в темноте?

Он кивнул.

– И поэтому так глупо повел себя в мотеле.

Я опустила глаза.

– Я последнее время сам не свой, – продолжал он.

Тут пошел дождик – не сильный, просто морось.

– Ужасно, что не могу увидеть тебя прямо сейчас, – сказал он вдруг.

– Спорим, что можешь. Если попытаешься.

На это он поднял глаза, и я поняла, что он не знает, о чем я.

Поэтому я взяла его руку – исцарапанную, мозолистую, грязную руку – и прижала к своему лицу. Он поднял вторую, чтобы коснуться с другой стороны, и водил пальцами по моему лицу, касаясь моей нижней челюсти, скул, бровей, носа. Он закрыл глаза, захваченный и сосредоточенный. От этого ощущения, от его интимности у меня захватило дух.

– Вот и ты, – сказал он наконец.

– Вот и я.

Я всматривалась в его лицо, пока он сконцентрировался на моем.

– Кстати, у тебя лучшая борода во всей группе, – сказала я.

– Да?

– Во всяком случае, самая густая.

– О, да! В моей семье у мужчин такая за день отрастает.

– Это нечто.

– Благословение и проклятие.

– Могу себе представить.

– На первом курсе я отрастил висячие усы и обрабатывал кончики воском, чтобы стояли.

– А у Беккета борода такая, что он похож на крысу, – сказала я.

– А у Вегаса – как пятна от яблока в карамели.

– Но у тебя просто Шварцвальд. При правильном освещении почти блестит. По части бород приз явно твой. Ты как парень из… ну… помнишь рекламу бумажных полотенец.

– Но у него-то вроде бы нет бороды.

– Ну… Если бы была.

С секунду он улыбался, потом улыбка погасла.

– Поверить не могу, что потерял долбаные очки, – сказал он, уронив руки.

Это подтолкнуло меня к действию. Свет уходит.

– Я их найду. – Я ткнула его пальцем в грудь. – Не двигайся.

Тут я снова опустилась на четвереньки, чтобы начать ползти, и в этот самый момент мы оба услышали хруст. Я опустила глаза. Я все это время стояла на них коленом.

– Нашла, – сказала я.

– Правда? – переспросил он.

– Да, – откликнулась я, подбирая две половинки.

– Они пополам сломались? – спросил он, щурясь.

– Нет, честное слово, – сказала я. – Одна дужка отломилась. Они так называются? Дужки?

– Но линзы в порядке?

Я вложила очки ему в руку, он протер их рубашкой и нацепил на нос.

– О боже, вот и ты! – сказал он и снова прижал меня к себе.

Я обняла его в ответ.

Потом без предупреждения он чуть отстранился, скользнул блестящей бородой по моей щеке и, не спрашивая разрешения, вообще об этом не подумав, перешел от объятий к поцелуям.

В сравнении с этим наш поцелуй в мотеле напоминал больше чмоканье в щечку. Этот же вообще ни на что не походил – тревожный, жадный поцелуй, Джейк запустил руки мне в волосы, чтобы меня удержать. Почему-то было похоже на последний поцелуй. На прощальный поцелуй. Тот, который затмевает все остальное. Одни поцелуи – как вызов, а другие – просто истина.

Не знаю, как он умудрился вложить в одно украденное мгновение столько тоски и желания, но он это сделал, это пока мы целовались, стоя на коленях под дождем, – самые грязные на свете два человека, какие целовались со времен пещерных людей. Словно все кругом перестало существовать. Я не могла бы отстраниться, даже если бы захотела. И я не хотела. Его губы были теплыми, его руки крепко прижимали меня. Теперь все было совершенно иначе. Ведь теперь я его знала. Он не был незнакомцем или просто каким-то приятелем моего брата. Он был Джейком. Джейком, у которого была сотня прозвищ. Джейком, с которым все становилось веселей. Джейком, который умел находить хорошее в любом человеке.

Джейком, который встречался с Уинди.

Вспомнив это, я отстранилась.

– Не самая удачная мысль, – сказала я.

Он отвел взгляд.

– Извини.

Я все еще переводила дух.

– Пустое.

– Мне не следовала этого делать.

Ему не следовало… ха! Не круто. Совсем не круто. Но я не разозлилась. Да и как я могла бы? Даже лучшие из нас совершают глупости в минуту горя. Сколь бы мне ни неприятно было быть той девчонкой, которая поступает так с подругой, я дала себе поблажку, поскольку правда не знала, что так выйдет. И Джейку я тоже поблажку сделала.

– Этого вообще не было. Идет?

– Идет, – ответил он, а потом добавил: – Что-то мы много всего делаем, чего никогда не было.

А я подумала про Уинди. Они вместе? Она его девушка? Мы только что обманули самого милого человека на свете? Ради всех нас хотелось бы надеяться, что нет. Но, будь я проклята, если спрошу.

– Знаешь что? – сказала я. – У тебя был трудный день. Я никому не скажу, если ты не скажешь.

Джейк улыбнулся печально.

– Я не скажу.

– Тогда заметано, – откликнулась я. – Расслабься. Все забыто.

Хотя, разумеется, все было далеко не так.

Мы помогли друг другу подняться, потом собрали бутылки с водой.

– Извини за очки, – сказала я, когда мы карабкались вверх по каменистой тропе.

– Да пустяки, – откликнулся Джейк, убирая в карман отломанную дужку очков. – Ничего такого, с чем скотч не справился бы.

* * *

Тем вечером, после ужасного ужина из неразварившихся сухих овощей, кипяченой воды, муки и соли мы без единого слова залезли в мешки и заснули так, словно мира вокруг вообще не существовало.

На несколько часов…

Пока нас не разбудил какой-то сохатый, у которого был брачный период. Какой-то очень шумный и очень похотливый сохатый. Так, во всяком случае, мы в тот момент решили. А в тот момент я осознала, что сохатые – совсем не бэмби. Это потом я прочла, что сохатые – своего рода буйволы в мире оленей. Некоторые из них весят под девятьсот фунтов. Той ночью я про сохатых вообще ничего не знала. Я знала лишь, что нечто непостижимо большое издает жуткие, настойчивые, похабные звуки в темноте – и неприлично близко. И когда я говорю «близко», я имею в виду – на расстоянии пяти футов. Возможно, четырех.

Мы все разом проснулись при первом же звуке. Это был протяжный, высокий, жуткий визг, который эхом пронесся через долину и буквально взорвал мне мозг. Он походил на вопль баньши [11]. Сначала одной баньши. Потом двух. Потом, наконец, пяти или шести. И все они вопили и топали слишком близко к нашему брезентовому навесу. Никогда в жизни я не испытывала такого парализующего страха. Я ни за что на свете не смогла бы шевельнуться, даже моргнуть. Если эти звери захотели бы растоптать меня, я не смогла бы даже убежать, настолько оцепенела. К счастью, выяснилось, что сохатые издают такие звуки, только когда заняты другими сохатыми. Рев длился, по крайней мере, двадцать бесконечных минут – считается, что за это время сохатые либо находят друг друга, либо сдаются. Потом – тишина.

– Что, черт возьми, это было? – спросила я, когда ужас немного отступил и я смогла говорить.

– Сохатый, – сказал Джейк.

– У них гон или случка, – добавил Флэш.

– Это не случка, – пояснил Джейк. – Скорее на «лосиный рев» похоже. Наверное, сейчас сезон спаривания.

– Вы же не всерьез? – спросила Доси.

– Я часто ходил в походы, – откликнулся Джейк.

– Что такое «лосиный рев»? – спросила я.

– Брачный зов, – объяснил Джейк. – А это не то же, что звуки самого спаривания.

– С чего ты взял, что это брачный зов?

– Звучит так.

– Что-то не похоже ни на одни известные мне звуки спаривания, – возразила Доси.

– Может, ты что-то не так делаешь, – внес свою лепту Флэш.

Мы еще с минуту прислушивались.

– Как, по-вашему, они закончили?

– Могут трубить всю ночь, – сказал Джейк.

В сущности, мы ничего не могли поделать, только попытаться снова заснуть, держать ушки на макушке и надеяться, что нас не затопчут насмерть – или не съедят, или, если уж на то пошло, не изберут объектом спаривания. Пока мы ждали, Доси и Флэш снова заснули. Но не я. Свернувшись калачиком в спальнике, я была уверена, что в жизни больше не засну.

– Не спишь? – шепнул некоторое время спустя Джейк.

– Нет.

– И я тоже.

– Мне интуиция подсказала.

– Тебе страшно?

– Безумно. На все сто в ужасе.

– Если я тебе напомню, что лоси вегетарианцы, это поможет?

– Не слишком.

После он с минуту молчал. Мы оба смотрели на брезент. Потом он сказал:

– А мы с тобой часто спим вместе.

Я перекатилась на бок, чтобы повернуться к нему.

– В каком-то смысле.

– Словно бы вселенная то и дело нас сводит.

– Скорее уж друг на друга швыряет.

Джейк с секунду молчал, потом все же сказал:

– Кстати, извини за сегодняшнее.

– За что ты извиняешься?

– Я знаю, сколько сил ты прилагаешь, чтобы быть счастливой. Я не хочу тебя расстраивать.

Он действительно меня расстроил. Но я пожала плечами.

– Сомневаюсь, что пытаться быть счастливой означает никогда не расстраиваться. Верно?

Джейк согласно кивнул:

– Верно.

– Как раз печаль придает смысл счастью.

– Мудрая мысль.

– Правда? Кажется, я научилась этому у Уинди.

– Нет. В этом вся ты.

– И вообще, – продолжала я, стараясь говорить тише. – Важнее всего было выручить тебя. И сломать твои очки.

– Трижды ура скотчу.

– Я хочу, чтобы ты знал. Мне очень жаль, что ты слепнешь.

– Ага, – очень тихо произнес он. – Наверное, я просто не хочу быть один.

– Ты и не будешь, – сказала я. – Разве ты не замечал, как люди за тобой следуют?

– Но я не буду самим собой.

– Будешь.

Мне хотелось сказать: «Возможно, все будет не так страшно. Возможно, каким-то образом ты еще больше будешь самим собой. Если кто-то способен найти в этом что-то хорошее, то только ты». Но я не знала, как это выразить, чтобы не показалось смехотворно поверхностным. Или невежественным. Или слащавым. Поэтому, помолчав, я сказала:

– Так ты медицинскую карту подделал, да?

– Ага.

– Почему?

– Отчасти потому что всегда хотел приехать сюда и пойти в этот поход. С чего бы зрению меня останавливать? Отчасти, потому что это было легко. И отчасти, потому что ты записалась.

– Я?

– Ага.

– Ты приехал из-за меня?

– Не совсем. Но да.

– Почему?

– Потому что казалось не только возможным, но и вероятным, что ты тут убьешься.

– И ты думал, что сможешь меня спасти?

– Нет, вероятно, нет. Я просто не хотел, чтобы ты умерла одна.

Я некоторое время это переваривала.

– Дункан тоже подумывал пойти, – добавил Джейк. – Ну, знаешь, для подспорья.

– Но?

– Но он вообще не в форме. Кроме того, не с кем было бы оставить Пикл.

– Дункан с самого начала знал?

– Да. И искренне намеревался быть лучшей на свете собачьей нянькой.

– Но вместо этого закатил лучшую на свете вечеринку.

– Моя вина, – сказал Джейк. – Не надо было позволять ему отвлекаться.

– Послушай-ка меня, – не выдержала я. – Это не твоя забота. Ему самому следует разгребать свое дерьмо.

– Ну, да, но у него выдалась тяжелая неделя, – сказал Джейк так, словно мы знаем, о чем речь.

Но я-то не знала. Я покачала головой, мол, «что еще?».

– Из-за Флориды, – сказал Джейк, точно это подстегнет мою память.

Я опять покачала головой. Дункан ездил во Флориду? Что ему там делать?

Джейк нахмурился.

– Флорида, – повторил он медленнее.

Я опять покачала головой:

– Ты никогда не встречала Флориду? Девушку Дункана? Они два года были вместе!

– Дункан встречался с девушкой по имени Флорида?

– Как вообще возможно, что ты не знаешь?

Я пожала плечами:

– Он был безумно влюблен. Думал, она Та Самая.

– Он думал, что девушка по имени Флорида может быть той самой?

– Тебе бы она понравилась, – сказал Джейк. – Фулбрайтовская стипендиатка.

– По имени Флорида?

– Но она его бросила. Он попросил ее переехать к нему, а она вроде как: «Ну уж нет. И хватит». Это было за три дня до вечеринки.

– Почему она его бросила?

– Обычная история с Дунканом. Слишком ребячливый. Слишком неряшливый. Слишком забывчивый. Девушки ой как ненавидят все это.

– Уж точно, – сказала я в защиту моего пола. – Это ужасно раздражает.

– Не понимаю, почему они не могут поискать хорошее, – не унимался Джейк. – Он лояльный. Он добросердечный. С ним чертовски весело.

– Он грязнуля, – продолжила я список Джейка. – Он неорганизованный. От него несет как от носков в спортзале.

Джейк с минуту всматривался в мое лицо.

– Ты посмотришь на него другими глазами. Добрее. Знаю, что посмотришь.

– Вот как?

– Да, – кивнул Джейк. – Как только увидишь его моими глазами, уже не сможешь иначе. – Он поудобнее устроился в спальнике. – Особенно когда я вообще перестану видеть. Тебе придется видеть в нем хорошее за нас обоих.

В своем роде нечестный удар, но, наверное, у него есть право. Я с минуту обдумывала сказанное, потом мне кое-что пришло в голову.

– Ты поэтому после похода едешь дальше? Чтобы посмотреть все те красоты?

– Ага. У меня есть список того, что надо посмотреть.

– Экзотические места, – сказала я, вспомнив все те, которые он перечислял в машине по дороге сюда.

– Одни экзотические, другие нет. Мне бы хотелось посмотреть на дом моего детства. И есть одна карусель в парке, куда меня когда-то водила бабушка. Я все думал, что, наверное, надо поехать в Техас и просмотреть у отца старинные фотографии моих прабабушки и прадедушки и прочих предков. И я уйму всего хочу сделать из списка.

Я перекатилась на бок, чтобы лежать к нему лицом.

– Хочу поплавать с аквалангом. Хочу поводить гоночный автомобиль. Хочу прокатиться на самых страшных американских горках в мире.

– Ты хотел погладить кита.

Он кивнул, радуясь, что ему напомнили.

– Тут мне повезло. Я с кондачка подал заявку в программу. Я увидел объявление на доске в студенческом центре и подумал: «Круто». Но с тех пор как меня взаправду взяли, я все думаю, это наверное…

– Судьба.

– Ну, я собирался сказать, новое направление.

– Так и вижу тебя, изучающим китов.

– Я об этом подумывал. Профессор, к которому меня приставили, везет с собой работающие под водой микрофоны, чтобы записывать песни китов. У китов есть высоко развитый язык, который работает на манер гидролокатора. У них есть специальные нейроны, так называемые шпиндельные клетки. У людей они тоже есть, и они как-то связаны с самосознанием, со способностью к сопереживанию и с языком. Только у китов они развились на пятнадцать миллионов лет раньше, чем у нас. – Он на секунду задумался. – Я мог бы сделать карьеру, пытаясь расшифровать то, что они говорят.

– Правда, поразительно было бы, если бы киты оказались умнее нас?

– Подозреваю, так и есть.

– И ты можешь стать тем самым, кто разберется, насколько.

Он слегка прищурился, точно над этим размышляет.

– Посмотрим, как пойдет интернатура, – сказал он, потом усмехнулся. – А тем временем ты будешь зажигать на бар-мицве.

О, боже, я совсем забыла! Я была в ужасе с того самого момента, как меня пригласили. А теперь вдруг событие пугающе замаячило на горизонте, притом совсем близко.

– Почему ты вообще согласилась? – спросил Джейк.

– Потому что меня попросили. И я хотела доказать, что больше не злюсь.

– На что?

– Я думала, ты уже знаешь эту историю.

Он покачал головой:

– Только отрывочно.

– Ну, в старших классах мой парень, – начала я, – изменил мне с моей лучшей подругой. Он меня бросил и объявил об этом на выпускном вечере, когда забрал назад букетик на корсаж. Мне пришлось просить подвезти меня домой худющего парня, который пришел без дамы, и заставил меня слушать «Богемскую рапсодию», и пытался засунуть мне язык в ухо.

– Он забрал у тебя букет?

– А год спустя моя теперь уже бывшая лучшая подруга случайно забеременела, и потому они решили пожениться. В девятнадцать. Она ради него приняла иудаизм. Все думали, что они испортили себе жизнь, но они все еще вместе. Он – бухгалтер, и у них двое детей. Не знаю, значит ли это, что они счастливы, но надо полагать, что они не менее несчастны, чем кто-либо еще. Во всяком случае, на Фейсбуке они смотрятся счастливыми.

Джейк закрыл глаза.

– Все смотрятся счастливыми на Фейсбуке.

– Я с ним девственность потеряла, знаешь ли.

Джейк открыл глаза, чтобы посмотреть на меня.

– Самое смешное, что его мама работала на Американскую федерацию планирования семьи, – продолжала я. – У него была коробка презервативов, и мы заполняли их… ну как шары водой, просто для забавы…

Передо мной возникло воспоминание о той ночи – столько лет прошло, а оно такое яркое.

– Потом забрались в кровать и… ну, само собой как-то произошло. Мы понятия не имели, что делаем. У него на потолке был плакат «Битлз». Помню, у меня было такое ощущение, что они за нами наблюдают.

– Которого диска плакат? – поинтересовался Джейк.

– «Сержанта Пеппера».

Джейк улыбнулся:

– Что, разумеется, разожгло в тебе фетишистскую страсть к уличным маршевым оркестрам.

– Разумеется, – кивнула я. – Марширующие оркестры и усы, как у моржа.

Джейк огладил бороду.

Хорошо было вспомнить ту ночь теперь, ввиду надвигающейся бар-мицвы: я и не знала, что так нежно храню это воспоминание. Забавно было. Мы были друзьями. Я подозревала, что немногие женщины с такой нежностью вспоминают свой первый раз, и тут же решила, что всегда буду благодарна за эту одну ночь.

– Его мама работала на Американскую федерацию планирования семьи, а твоя подружка все равно забеременела?

Я глянула на него искоса.

– Ага.

– Он был идиотом.

– Да нет, просто сбой где-то случился.

– Не потому, что она забеременела. А потому что вообще тебе изменил.

Услышать это было на удивление приятно. Я повернулась, чтобы встретиться глазами с Джейком.

– Спасибо.

– Любой, кто принимает подобную удачу как должное, заслуживает того, что получит.

Я потерла глаза.

– Он получил, что он хотел.

Но Джейк покачал головой:

– Ну уж нет.

Я нахмурилась:

– Что значит – ну уж нет?

Джейк пожал плечами.

– Ведь ты из таких.

– Каких таких?

– После кого не оправишься.

Я отвела взгляд.

А Джейк – нет.

– И теперь он пригласил тебя на бар-мицву незаконнорожденного.

– Сомневаюсь, что сейчас вообще говорят «незаконнорожденный».

– Ты знаешь, о чем я.

– Сомневаюсь, что младенца можно технически считать незаконнорожденным, пусть брак и был вынужденным.

– И ты согласилась пойти.

Я кивнула.

– И сразу же пожалела.

– Почему?

– Потому что теперь придется пойти.

Джейк бросил на меня долгий, оценивающий взгляд.

– Ты еще удивишь себя и прекрасно проведешь время, – объявил он. – Хочешь, поспорим, что ты ледяную скульптуру украдешь?

– Все, что я хочу, – возразила я, – это вернуться к Джи-Джи, смотреть глупое кино по телику, и принимать душ по три раза в день, и есть мороженое прямо из упаковки. Мне совсем не улыбается надевать каблуки, спандекс или лифчик на косточках.

Джейк зевнул.

– Соболезную, сестра.

Я тоже зевнула. Мы слишком заболтались. Я и не заметила, как вызванный лосем прилив адреналина рассеялся, и к тому времени, когда до меня дошло, как сильно я устала, я уже перешла за грань усталости, прямо-таки засыпала. Я глянула на Джейка, глаза у меня слипались.

– Может, слишком много информации о моем нижнем белье.

– Такой информации много не бывает, – откликнулся он, закрывая глаза.

Я снова зевнула и поглубже забралась в спальник, думая о том, что очень, очень не хочу идти на ту бар-мицву.

– Поехали со мной в Байху, – предложил вдруг Джейк, точно прочел мои мысли. – Это будет убедительное оправдание.

– Отличная мысль, – откликнулась я, проваливаясь в сон. «Извините. Все-таки не получится. У серых китов сейчас время телиться».

* * *

Второй день нашего Соло обернулся настолько же легким, насколько первый – тяжелым.

Пока мы собирали лагерь поутру, нам стало очевидно, что поставили мы его посреди прямо-таки лежбища сохатых. Повсюду вокруг нас виднелись пятна вытоптанной и примятой травы. Мы провели ночь в окружении спящих зверюг размером с летающую тарелку. Но теперь их и след простыл.

– Ранние пташки, – вынес вердикт Флэш, оглядываясь по сторонам.

Доси с Джейком объявили лидером меня, и Флэш не стал спорить.

– Веди нас назад в стойло, Гоп-Стоп, – сказал он, когда мы застегнули ремни рюкзаков.

И так я привела всех назад. Проще простого. Полезно держать карту нужной стороной вверх. Но вслух я этого не сказала. Кстати пришлось и то, что я обладала волшебным, совершенно бесполезным в реальном мире умением читать карты. Я вела нас с полной уверенностью. Мы держались тропы, мы держались все вместе, и единственное мелкое затруднение возникло в самом начале перехода, когда пришлось пересечь тот хлипкий мост – что Джейку в его прикрученных скотчем очках далось тяжелее, чем остальным. Мост скрипел и раскачивался, и бессчетное количество раз у меня сердце уходило в пятки, пока мы не перебрались благополучно на другую сторону.

Вернулись мы первыми, и, когда рассказали Беккету о наших приключениях, он покачал головой.

– Ушам своим не верю, ребята. Из вас что, вообще никто не слушал? – А потом добавил: – Кроме Бедовой Джейн?

Я ничего не могла с собой поделать. Сложив пальцы пистолетом, я сдула с воображаемого дула воображаемый дымок.

Как выяснилось, у каждой группы был свой рассказ о «соприкосновении со смертью». Группа Печеньки видела медведя, пережила нашествие комаров и подвернутое колено. Группу Уинди унесло течением при переходе через вздувшуюся реку, в результате все пару раз почти утонули, делали искусственное дыхание и пережили гипотермию. Задним числом казалось чудом, что мы все еще живы – если, конечно, предположить, что Хью выжил.

Никто вслух пока такого не говорил, но когда Соло остались позади, ничто уже не могло отвлечь нас от очевидного: это наша последняя ночь. Горьковато-сладкое ощущение, обостренное противоположными чувствами. Всем нам, включая меня, одинаково остро хотелось вернуться домой и остаться. Тем вечером мы без конца говорили о том, к чему нам не терпится вернуться (пицца, картошка фри, телевизор, душ, туалетная бумага), и о том, чего никогда больше не желаем делать (есть сухие восстановленные овощи и каши, рыть ямку для туалета, тащить взрослого парня три мили по лесу). Но это была чрезмерно громкая, чрезмерно бурная болтовня – попытка отогнать печаль, настойчиво делая вид, что тебе наплевать.

Последнее, что мы сделали перед тем, как забраться в спальники, – проголосовали за тех, кто получит Сертификат. Беккет отнесся к этому очень серьезно. Это был тайный, полностью демократический процесс, и все получали один голос, – за исключением Беккета, у которого было два.

– Каждый может голосовать за одного, и только одного, – сказал он. – Кроме меня. Я голосую дважды.

Нам полагалось рассмотреть наших товарищей по походу без предубеждения и принять во внимание то, как они изменились за время пребывания в лесу.

– Вы уже не те идиоты, которыми пришли сюда в первый день, – сказал Беккет. – Не забывайте об этом.

Считалось, что оценивать мы будем по следующим критериям: лидерские качества, сочувствие, упорство и достоинство. Только те, кто последовательно демонстрировал эти качества, могли рассчитывать вернуться домой с Сертификатом.

– Отнеситесь к делу серьезно, ребята, – предупредил Беккет. – Речь не о том, кто самый крупный или самый быстрый. Кто на всё обращал внимание? Кто лелеял каждое мгновение? Кто больше всего помогал другим? Кто ходил за водой, когда остальные отказывались?

– А за себя можно голосовать? – спросил Флэш.

Беккет едва заметно поднял бровь.

– Справедливости ради стоит отметить, что если ты из тех, кто голосует за себя, то, скорее всего, это будет единственный голос, какой ты получишь.

– Что, если мы не можем решить? – спросила Доси.

– Это не так трудно, – откликнулся Беккет. – В сущности, это совсем не трудно. Я, например, знаю, кому достанутся оба мои голоса. У нас только один очевидный победитель.

Детишки склонили головы над своими бюллетенями. Именно тогда Беккет встретился со мной взглядом. А потом наставил на меня палец и спустил курок.

Глава 14

В наше последнее утро все шло как обычно: мы проснулись, приготовили кофе, уложили рюкзаки и собрали лагерь – а после попрощались с лесом. На рассвете Беккет заставил нас целую минуту хранить молчание, воздавая должное Матери-Природе. Потом велел нам взяться за руки, а сам прочел прощальную молитву.

– Всезнающая мать, – начал он, склонив голову. – Прости, что люди все портят. Прости, что мы засоряем твою землю и лишаем воздуха рыбу твоих океанов посредством пластиковых пакетов из супермаркетов. Нам дарована на этой земле непостижимая красота, но мы ее не видим. Мы расхаживаем по ней слепые, злые и неблагодарные. Мне бы хотелось, чтобы наше тупое человечество стало лучше, но я не питаю особой надежды, что однажды это случится. Самое большее, что я могу сегодня, – сказать спасибо за этот мир, полный чудес. Мы попытаемся быть более благодарными. И менее нелепыми.

В первый день или в первую неделю я, наверное, закатила бы глаза, мол – что, парень серьезно? Но сейчас, когда он закончил, я захлопала. Остальные ко мне присоединились и стали выкрикивать что-то вроде:

– Давай, Босс!

– Говори как есть!

– Тихо вы! – рявкнул Беккет, но улыбнулся.

Вот и все. Мы в самый последний раз взвалили на плечи рюкзаки и застегнули ремни. Мы в самый последний раз заняли привычные уже места в цепочке. Все было совершенно как обычно, вот только у каждого мгновения был горьковато-сладкий привкус – последний раз. Последний шанс Флэшу обогнать Вегаса. Это был последний шанс Беккету крикнуть: «Выдвигаемся, ребята!» Последний шанс для Сестер плестись в хвосте и сплетничать.

Все утро детишки говорили про «следующий год» и строили планы, как вернутся и всё повторят, – от этого мне становилось грустнее всего. Ведь я знала, что ничего подобного не случится. Год – целая вечность, и они никогда не вернутся. Жизнь вмешается и возьмет свое. Возможно, в следующие пару лет один или два из них вернутся, но это никогда не будет та самая группа, в том самом месте, в тех самых обстоятельствах. Этот момент времени уже утрачен.

Я уж точно сюда не вернусь, но не потому что я не захочу. Только потому, что такова жизнь. Она движется слишком быстро, – и чем старше становишься, тем быстрее, как бы тебе ни хотелось ее замедлить.

Джейк дольше всех медлил надевать рюкзак. После молитвы, пока все обнимались, плакали и обменивались телефонами, Джейк стоял в сторонке на краю поляны, впитывая солнечные лучи того рассвета. Даже когда колонна уже выступила, он все оборачивался посмотреть последний раз.

Потом мы зашли под тень деревьев, туда, где тропы еще не коснулись лучи. Через час мы достигли конца маршрута. Нас ждал старенький бело-зеленый автобус «ГТВ» с открытыми дверьми. Оставалось только сесть внутрь.

Если смотреть со стороны, кажется, что три недели – это не так уж долго. Но мы плохо умеем «смотреть со стороны», и после того, как три недели мы шли пешим шагом, час на автобусе со скоростью сорока миль обернулся американскими горками. Мы охали и ахали на каждом спуске или подъеме и на каждом повороте. Кое-кто взаправду вскидывал над головой руки. Было упоительно, ужасающе и глупо.

В автобусе я села позади Сестер, которые всю поездку щебетали о том, кого номинировали на Сертификат и за кого, по их мнению, голосовали остальные. Рядом со мной сидела Уинди, которая закатила глаза, услышав, как Доси заявила:

– По-моему, Хью должен получить посмертный Сертификат.

– Ты вообще смысл слова «посмертный» знаешь, да? – спросила Уинди.

– О, – откликнулась Доси, никогда не смущавшаяся, что оказалась не права. – Это когда получаешь награду за то, чего не делал?

– Ты говоришь про «почетный», – поправила я.

– О’кей, – кивнула Доси. – Тогда такой для Хью.

По поводу остальных двух Сертификатов Уно и Доси разошлись во мнениях. Джейк был абсолютным победителем, но Уно хотела отдать второй Йети, который поцеловал ее во время вечеринки по случаю летнего солнцестояния.

– Во-первых, – сказала Доси, – когда он тебя поцеловал, то изменил своей девушке. А во‐вторых, поцелуи – это не походный навык.

– Но это был отличный поцелуй, – возразила Уно.

– Нет, – заявила Доси. – Он должен достаться девушке. – Она оглядела автобус в поисках кандидаток, потом повернулась к нам с Уинди. – Я выбираю Гоп-Стоп. Потому что она больше всех старалась. – Тут ее взгляд перескочил на Уинди. – И Сердцеедку, потому что она самая красивая.

Наплевать, что у Доси нелады с математикой, а критерии идиотские. Мне тоже хотелось, чтобы Сертификат получила Уинди. И она совершенно точно была самой красивой. А еще самой милой. И самой мудрой.

– А вы кого выбираете? – спросила Уно, облокачиваясь локтями о спинку сиденья.

– Я выбираю Джейка, – сказала я, – потому что он потрясающий санитар и потому что все время проходил в той дурацкой шляпе.

– Поддерживаю, – подняла руку Уинди.

– И я выбираю Уинди. За то, что упорно трудилась, верила в людей, за то, что умеет слушать и умудряется быть одновременно красивой и очень, очень милой и за то, что сохраняла дух элегантности, завязывая на треке волосы в фантастический шиньон.

Уинди наклонилась ко мне, от всего сердца обняла и поцеловала в щеку.

– Спасибо, подруга.

Доси кивнула:

– И Хью, верно?

Я покачала головой:

– Сомневаюсь, что Хью полагается почетный Сертификат. Он же знал, что нельзя наступать на поваленные деревья.

Уно и Доси с восторгом повернулись друг к другу и скорчили гримасы – «Ух ты, хрясь!». Потом Доси согнула пальцы, изображая кошачьи когти, и замяукала.

– Мне нравится Хью, – сказала я, – надеюсь, он поправляется, но не думаю, что он должен получить Сертификат из жалости.

– Тогда кто? – спросила Доси.

Я заколебалась. Я не могла назвать себя саму. Хотя, может, тогда мы с Флэшем могли бы голосовать друг за друга.

А вот Уинди не колебалась ни секунды.

– Ты! – Она наставила на меня сложенные пистолетом пальцы.

– Она не может себя назначить!

– Я ее назначаю! – воскликнула Уинди. – Она спасла Хью! Она – ниндзя по части чтения карты! Она всегда делала заметки во время лекций Беккета.

– Спасибо, – сказала я Уинди.

– Ты лучшая, Гоп-Стоп, – откликнулась та.

* * *

По возвращении в охотничий домик я приняла самый долгий в моей жизни душ – но только после того, как стащила с себя одежду, которую носила неделями, и отправила ее в мусорный бак.

В штаб-квартире хорошо подготовились. Наверное, к ним довольно часто заявлялись целые автобусы очень грязных людей, потому что душевых было много, а горячая вода лилась бесконечно. Я чувствовала себя немного виновато, что растрачиваю воду, а потом решила, что, пропустив двадцать душей подряд, заработала себе право постоять под горячими струями лишние пару минут. Или тридцать.

Я четырежды вымыла голову. Дважды наносила кондиционер. И вычесала колтуны. Я отскребла каждый дюйм моего тела. И все это – под самыми великолепными брызгами и в самом горячем пару в истории человечества.

Вечером нас ждал банкет, и девушки прихорашивались. Они словно бы жаждали отомстить за все лишения по части косметики, на которые их обрекли. Каждая комната в женском крыле превратилась в салон красоты: девушки с фенами, девушки со щипцами для завивки, девушки, накладывающие тушь, девушки, опрыскивающие себя фруктовыми спреями для тела. Поразительно, как они преобразились. Несомненно, они выглядели иначе, но сомневаюсь, что в конечном итоге они выглядели лучше. Конские хвосты и гигиеническая помада сменились вдруг уложенными прическами, взбитыми челками и подводкой для глаз. Я даже заскучала по лицам, к которым привыкла.

Признаюсь, я и сама не удержалась от толики туши и блеска для губ, но мне не хотелось перебарщивать. Волосы я собрала в два хвоста почти на шее и набросила легкое шифоновое платье, которое с собой привезла. Девчушки были в восторге от макияжа и от того, что можно выглядеть иначе, а у меня восторг вызывала возможность надеть что-то свободное, со множеством складок и почувствовать себя иначе. Одна только разница между моими ботинками весом в три фунта и сандалиями… ее просто не измеришь.

Я позволила Доси накрасить мне ногти и нарисовать на них веселенькие цветочки.

– Мне нравится, как у тебя сейчас волосы лежат, – сказала она за работой. Потом подалась ко мне и добавила: – Знаешь, а ты красивее, чем я думала.

– О, – откликнулась я, не зная, как реагировать. – А ты гораздо приятнее, чем я думала.

Она удивленно подняла глаза, и я скорчила гримаску. Тут она улыбнулась и вернулась к работе.

Уинди объявилась перед ужином – в джинсах и топе на бретельках, волосы забраны в ее фирменный шиньон. Остановившись в дверях, она поманила меня пальцем.

– Ты мне нужна, – только и сказала она.

Я пошла в ее комнату.

– У меня для тебя кое-что есть.

Когда мы пришли, она указала на свою кровать, где лежал веночек из маргариток.

– Тебе в волосы. Когда будешь получать Сертификат.

– Это ты сплела?

Она кивнула.

– Луг за домом порос маргаритками.

Водрузив венок мне на голову, она его закрепила.

– Если правильно высушить, останется на целую вечность.

– И как его сушить?

– По правде сказать, не помню.

– Мы ведь будем держать связь, правда? – спросила я вдруг.

Она кивнула.

– Могу быть твоим личным консультантом для Пикл.

– Прекрасно. В сущности, ты единственный человек в этом походе, с кем я буду поддерживать контакт.

– Кроме Джейка.

– Джейка?

– Он же друг твоего брата.

– А… – протянула я. – Так он тебе рассказал?

– Ну да, вроде как проговорился. – Тут она сообразила, что, возможно, навлекла на него неприятности. – Но я никому не сказала! Честное слово!

– Пустяк, – откликнулась я. – И вообще глупо было делать из этого тайну.

* * *

Угощением послужила пицца (ее доставили из «Пиццы-Хатт» в соседнем городке) – вот что с самого первого дня обсуждали, чего жаждали, о чем фантазировали все и каждый. Ничего особенного, но в большом зале охотничьего домика были окна, которые выходили на озеро, и гирлянды лампочек под потолком – так что получился почти настоящий праздник.

Когда один за другим стали приходить парни – все без бород (за исключением Беккета, который оставил жиденькую версию бороды Йосемити Сэма [12]), они как будто изменились еще больше девушек. Надо признать, тем вечером все мы выглядели прекрасно. Как только мы соскребли с себя трехнедельные наслоения пота, песка и прочей грязи, стали видны плоды пребывания на солнце и свежем воздухе. Мы были загорелыми, чистыми и здоровыми – пусть даже страдали волдырями и мозолями. Я никогда еще не была так счастлива, что я чистая. Беккет запустил через колонки записи «Стив Миллер Бэнд», а Вегас и Йети заправили лимонад водкой. Чертовски классная вышла вечеринка.

Джейк пришел последним (хотя я, конечно, не считала) и как раз шагнул в дверной проем, когда Уинди потянула меня на улицу идти его искать. До него было меньше пяти футов, когда это случилось, и в тот момент, когда он поднял глаза, я могла бы поклясться, что его взгляд сначала упал на меня и только потом перескочил на Уинди. И еще кое в чем я могла бы поклясться. В момент, когда он меня увидел, мне показалось, что я услышала, как он выдохнул: «Ух ты».

Но такого просто не могло быть. Наверное, кто-то подвинул стул или Беккет возился с микрофоном. Я не из тех женщин, какие вызывают у парней восхищение. Скорее уж возгласы вроде «Осторожно!» или «Ты собираешься это есть?!»

И все-таки мои мысли остаток вечера то и дело возвращались к этому мгновению, я не могла отвертеться от воспоминания, хотя с течением времени все больше и больше сомневалась. Я даже предалась параноидальному страху, что это я выдохнула «Ух ты!». Но, по крайней мере, мое сердце думало, будто знает, что произошло: Джейк увидел меня, и что-то его удивило, и, возможно, произвело на него впечатление, и, сколько бы я ни упорствовала в сомнениях в себе, это было слишком явно, чтобы отрицать.

Конечно, в тот же самый момент я испытала то же самое. Джейк явился на вечеринку такой привлекательный, в красной мексиканской рубахе, застиранных штанах хаки и сандалиях, и один его вид вызвал у меня дрожь. Он был загорелым и чисто выбритым, а еще он подстригся. А еще нашел кого-то, кто починил ему очки – и теперь выглядел совсем как тот парень, с которым я сюда приехала, но лучше, – и свои починенные очки употребил на то, чтобы сосредоточить все свое внимание на Уинди.

Это было чересчур. Что мне оставалось, кроме как уйти? Я даже не извинилась. Я просто повернулась и вышла. Не знаю даже, заметили ли они.

Снаружи, на террасе, выходившей на озеро, я несколько раз глубоко вздохнула. И что с того? Что с того? Я горжусь собой, черт возьми! Я сделала точно то, на что надеялась в этом походе. Я одержала верх. Я дошла. Я бросила офигенный вызов себе и ради разнообразия наподдала миру, а не наоборот.

И вдобавок мне удалось добиться смены парадигмы. Я научилась находить приятное в окружающих людях, пусть даже и вышла в поход с мыслью, что всех их ненавижу. И я приобрела по меньшей мере одну настоящую подругу – подругу, которая научила меня искать того, что я хочу, в ином месте. После того как год я практически ни с кем, кроме Пикл, не разговаривала, после года постоянной, неутихающей тоски хотя бы по подобию счастья, точно счастье – это приз, который можно выиграть, – я наконец поняла, что суть-то в том, чтобы не получать желаемого. Поскольку, когда не получаешь желаемого, учишься ценить то, что уже имеешь.

Я наконец поняла, что если постоянно пребывать в состоянии тоски и желания, то никогда не обретешь удовлетворения, и это откровение снизошло на меня в тот момент, когда меня захлестнула волна тоски по Джейку – и возможно, нужно, чтобы стало настолько плохо, чтобы я что-то усвоила. Но, стоя в одиночестве у озера, я могла только согнуться, прижаться лбом к перилам и ждать, когда ощущение спадет.

Мне это на пользу, решила я. Возможно, моему сердцу нужна была небольшая встряска – просто чтобы снова начать биться.

Я усилием воли взяла себя в руки. Жизнь раз за разом сбивает нас с ног, напомнила я себе, и лучшее, что можно сделать, это научиться подниматься. Завтра я поеду домой с Сертификатом – с доказательством того, что не побеждена. Это уже что-то. Это действительно что-то.

За спиной у меня смолкли звуки «Стива Миллера». Потом из динамиков раздалось постукивание, и голос Беккета слишком громко и слишком близко произнес:

– Эта штука включена?

Затем последовал положенный визг реверберации.

Наверное, это мне сигнал возвращаться.

Незаметно проскользнув в зал, я нашла местечко у выложенного камнем камина. Джейк и Уинди стояли бок о бок, но я старалась смотреть на сцену.

Беккет снова взялся за микрофон, на сей раз осторожнее.

– Ура участникам очередного успешного похода «ГТВ»! Никто не утонул! Никто не лишился головы! Все целы!

Собравшиеся ответили ему радостным гвалтом.

– Надеюсь, ребята, вам нравится пицца.

Опять гомон.

– Мы сейчас вручим Сертификаты, пока все еще трезвые.

Снова радостный гвалт.

– После вечер ваш, тратьте, как пожелаете!

Радостные вопли.

– Одно короткое объявление. Думаю, вы будете рады услышать, что Хью все еще жив.

Зал взорвался криками.

– У него перелом бедра со смещением, а потому жизнь не сахар, но все идет к тому, что он совершенно поправится. У нашего секретаря Марты есть его адрес, если захотите связаться.

– Да здравствует Хьюи Льюис! – крикнул Йети.

Новые крики ура.

– А теперь большой финал. Пожалуйста, барабанную дробь.

Вегас и Грейхаунд любезно выдали.

– Как вам, ребята, известно, «ГТВ» награждает Сертификатами за Заслуги трех лучших участников в каждой программе, то есть походе. Мы выбираем необязательно самых крупных или самых сильных. Мы выбираем тех, кто всякий раз старался изо всех сил. Тех, кто обращал внимание, тех, кто самим своим присутствием сделал это путешествие лучше для всех. Вы все голосовали за своих кандидатов в тайном голосовании, и трех человек, которых мы будем чествовать сегодня вечером, ждут великие дела. Получившие в прошлом Сертификаты «ГТВ» сегодня управляют корпорациями, возглавляют экспедиции и вообще правят миром. Это «морские котики» дикой природы, ребята!

Снова крики «ура».

– Наш секретарь Марта посчитала голоса и готова объявить результаты. Итак, слово берет… Марта!

На сцену вышла морщинистая, деловитая дама за шестьдесят и, встав рядом с Беккетом, подалась к микрофону:

– Я здесь, чтобы объявить участников, удостоенных в этом году Сертификата «Программы Абсарока».

Развернув листок бумаги, она надела очки для чтения.

Потом прищурилась.

– Первый участник, удостоенный…

Беккет отбил барабанную дробь по столу с пиццей. Я испытала укол тревоги.

– Джейкоб Сэмюэль Арчер.

Собравшиеся свистели и аплодировали. Уинди порывисто обняла Джейка. Парни кричали «Джей-Дог!», и «Джегермейстер», и по каким-то причинам «Джус».

Поднявшись на сцену, Джейк отвесил поклон.

Марта вручила ему Сертификат, а заодно медаль на красной ленте, точно мы на Олимпийских играх. Он наклонился, и она повесила медаль ему на шею.

Марта отступила к микрофону.

– Далее Сертификат получает…

Снова барабанная дробь.

– Уинди Энн Скай!

Я аплодировала со всеми, а про себя подумала: «Уинди Скай? Выходит, ее сестра – Шторми Скай? Ох уж эта Калифорния!»

Уинди запрыгнула на сцену и едва не сбила с ног Марту, так рвалась схватить ее в объятия. Она получила свой Сертификат и свою медаль, потом повернулась, обняла Джейка и поцеловала прямо в губы.

Я отвела взгляд.

– И наконец Сертификат получает, – продолжала Марта, – настоящий фаворит группы…

Заключительная барабанная дробь.

Уинди выстрелила в меня со сцены из воображаемых пистолетов:

– Бах! Бах!

– Хью Эдмунд Дейвенпорт!

Тут бы собравшимся положено взбеситься.

Я подняла брови, растянула губы в улыбке и подпрыгивала с криком: «Давай, Хью!» В точности, как все остальные.

– По очевидным причинам нам придется, – сказала Марта, когда радостные крики немного улеглись, – отправить мистеру Дейвенпорту Сертификат по почте. Поздравления всем. Отличная работа!

Но ее голос звучал приглушенно. Вручение памятных книг, толкотня и веселье тоже были словно бы сквозь туман. Что сейчас произошло? Хью действительно дали Сертификат? Джейк был самым вероятным кандидатом, тут ничего удивительного. И перед Уинди невозможно устоять. И вероятно, такой раздражительный, поверхностный, нелюдимый человек, каким я была в начале похода, не потягался бы с Хью, но это же была старая я. А новая я подружилась с этими детишками, так? Я была уже не Хелен и даже не Эллен. Я же Гоп-Стоп! У меня пальцы-пистолеты! Я карты читаю как ниндзя! Я, наконец, завоевала уважение Беккета, он лично меня выбрал. Ведь так?

Но ничего из этого не помогло мне попасть на сцену. Я огляделась по сторонам. Таково положение вещей, и ничего тут не поделаешь: я стою в толпе, меня толкают Вегас и Йети, которые приветственно орут. А Джейк и Уинди – олимпийцы по части красоты и обаяния – стоят на сцене со своими медалями, своими Сертификатами, парят на волнах обожания.

Уинди несколько пораженно уставилась на меня со сцены. Она подняла плечи, точно спрашивала меня: «Что, черт побери, сейчас произошло?»

Я чувствовала боль в груди, но пожала плечами в ответ, мол: «Не имеет значения! Я в порядке!»

Ну и что, что за Хью голосовали из сочувствия. Ему же несладко пришлось. Я помахала Уинди обеими руками, мол: «Брось! Радуйся!»

А она покачала головой, мол: «Не могу радоваться, раз тебя поимели».

Поэтому я пожала плечами, мол – такова жизнь, и помахала на прощание, как бы говоря: «Я сваливаю. Попразднуй хорошенько».

А она помахала в ответ, мол: «Очень тебя понимаю».

Когда парни начали скандировать: «Речь! Речь! Речь!» – я тихонько пробралась к боковой двери, чтобы незаметно сбежать. Что в целом получалось, пока я не остановилась на лишнюю долю секунды рядом с Сестрами, которые ели глазами Джейка и Уинди на сцене.

– Боже ты мой! – говорила Доси. – Правда же, они миленькие?

– Они как Кеннеди мира походников, – от всего сердца соглашалась Уно.

А еще секунду спустя я буквально налетела на Беккета, а когда сделала шаг назад и повернулась извиниться, услышала от него:

– Это ты должна была бы там быть, дружок. Ты оба моих голоса получила, даже сомнений не было. Они Уинди только потому выбрали, что она красивее.

Сделав глубокий вдох, я повернулась последний раз взглянуть на панораму этого микроотрезка моей жизни. А потом признала: пора, черт побери, домой.

* * *

Мне удалось добраться через вестибюль к основанию большой лестницы, ни с кем больше не столкнувшись, и я думала, что все уже позади, но тут услышала за спиной голос Джейка:

– Хелен! Подожди!

Я втянула в грудь побольше воздуха, задержала его и обернулась.

Он бежал ко мне со всех ног, медалька чуть-чуть подпрыгивала у него на груди.

– Красивая рубашка, – сказала я.

– Поверить не могу, что ты его не получила.

Я все еще сдерживалась.

– Невелика важность.

– Тебя ограбили!

– Я счастлива за всех вас, – сказала я. – Вы теперь – «морские котики» дикой природы. Даже Хью.

Он нахмурился.

– Он знал, что нельзя наступать на ствол.

В ответ я улыбнулась и чуть пожала плечами, мол: «О’кей, это правда».

Джейк огляделся по сторонам.

– Ты… ты уходишь?

– Ага. – Я так старалась говорить небрежно, что вышло придушенно. – Подумала, пора бы на боковую.

– Конечно. – Он кивнул. – Завтра далеко ехать.

Я кивнула.

– Очень далеко. И я не собираюсь останавливаться.

– Что… Отсюда до дома Джи-Джи?

– Я прикинула, часов пятнадцать получается, если буду гнать.

– Но ты же никогда с большой скоростью не ездишь.

– Иногда езжу.

– Что, если ты заснешь за рулем?

– Когда-то изобрели одну крутую штуку. Кофе называется. Со мной все будет нормально.

– Но зачем спешить назад?

– Просто я готова вернуться домой.

И только произнеся эти слова, я поняла, насколько они истинны.

– Кстати, о возвращении, – сказал он вдруг. – Знаю, что ты не хочешь, чтобы я ехал в Денвер автостопом.

Я застыла. Вот именно. Я не хотела, чтобы он куда-либо ехал автостопом. Разве недостаточно фильмов снято про опасности подобных путешествий? Нам что, правда нужно снова это обсуждать? Может, он собирается с духом попросить его подвезти? И, едва мне в голову пришла эта мысль, я поняла, что мне самой очень этого хочется. От одной только мысли сердце у меня ныло чуть меньше. Мы могли бы жевать шоколад, и слушать музыку, и перемывать косточки или подвергать психоанализу сумасшедших детишек из этого похода. Я с радостью послушала бы его мнение о Беккете. Плюс мне самой было что рассказать о Сестрах, что точно бы его рассмешило. И тут из недр памяти вдруг всплыл обрывок полночного разговора, когда он в полусне предложил поехать с ним в Байху. Он конечно же шутил. Скорее всего шутил. Но это лишь подлило масла в огонь. Мысль хотя бы куда-нибудь с ним поехать была такой привлекательной, что не успел он еще спросить, как я выпалила:

– Да.

Джейк нахмурился.

– Что да?

– Да, я отвезу тебя в Денвер, чтобы ты попал на свой рейс к лагуне китов. Или куда там еще.

Он уставился на меня, разинув рот.

– Отвезешь?

– Да.

Он слегка качнул головой.

– Но тебе же не по пути. Ты пропустишь бар-мицву.

Я пожала плечами:

– Ну и что?

– Но тогда они решат, что ты струсила.

– Наплевать.

Внезапно весь разговор показался слишком уж интимным. Более чем вероятно, следующим его вопросом будет «почему?». И что я тогда скажу? В приступе страха я бросилась придумывать отговорки:

– Если поедешь автостопом, тебя убьют и порубят на мелкие кусочки. Если ты погибнешь, жизни Дункана придет конец, а тогда он позаботится, чтобы и моей тоже пришел.

Джейк недоуменно моргнул.

– Эффект домино. – Я пожала плечами.

– Но это-то я и собирался сказать. Мне не нужно ехать автостопом. Меня подвезут.

Я подняла брови, как сделал бы счастливый человек.

– О! Отлично!

– Как выяснилось, у родителей Уинди есть еще один загородный дом. В Крестед-Бьюте. Она берет напрокат машину в Ривертоне и выезжает завтра.

Нелогично, но сперва я вцепилась в неверные сведения:

– У родителей Уинди два загородных дома?

Джейк пожал плечами.

Тут до меня дошла суть.

– Уинди везет тебя в Денвер?

Джейк кивнул, пытаясь разгадать выражение моего лица. Под его пристальным взглядом я растянула губы в улыбке.

– Замечательно, – сказала я. – Значит, я свободна.

Признаюсь, я цеплялась за надежду, что все это идиотское недоразумение. Что, невзирая на то что снова и снова повторяли все и каждый, Джейк с Уинди все-таки не предназначены друг для друга. Что каким-то образом, вопреки всякой вероятности этот вечер, этот поход – моя жизнь – сможет себя переписать.

До этих слов.

Джейк едет в Скалистые горы. С Уинди. А я еду на бар-мицву. Одна.

Я просто кивнула. Ни на что другое я была не способна.

Он сунул руки в карманы.

– Ну, – сказала я со странным ощущением, что из фойе исчезает весь кислород. – Загляни, как вернешься. Буду рада послушать про китов.

– Обязательно.

Ему давно было пора возвращаться на праздник. Но он все не уходил.

– Облегчением будет, что ни с кем не надо делить машину, да?

Я выдавила еще улыбку.

– Да. Ага. Я буду на полную громкость слушать все альбомы «Аббы».

Он кивнул в сторону гулянки.

– Беккет собирается изображать диджея. Думаю, у него найдется что-нибудь из «Аббы».

Это что, приглашение? Я просто покачала головой.

– Ну… – Он опустил глаза. – Спасибо, что подбросила. Я отлично провел время.

– Я тоже.

– И я рад, что ты не убилась в лесу.

Я кивнула.

– И я рада, что ты не убился.

– И прости за все поцелуи.

– Извинения не требуются.

У меня начала кружиться голова. Я напоминала себе, что надо дышать. Он едет в Скалистые горы, и я не знаю, когда снова его увижу, и моя жизнь, по-видимому, превратилась в песню Джона Денвера. Было такое ощущение, что я могу сказать что-то, чтобы изменить ход событий, но я понятия не имела что.

Я решилась и напоследок хорошенько всмотрелась в Джейка, чтобы впитать, как он выглядит – чисто выбритый и загорелый, в отглаженной хлопчатой рубашке. Картинка в голове. Сувенир на память.

Он поднял глаза, и наши взгляды встретились – и я чувствовала пульсирующий, электризующий трепет где-то под ребрами. На секунду я спросила себя, вдруг он тоже его ощутил. Он как будто бы тоже задерживал дыхание.

Он сделал шаг ближе.

– Хелен…

Но тут дверь из зала с грохотом распахнулась, и оттуда вывалились Мейсон и его прихлебатели – захмелевшие от лимонада с водкой и красот цивилизации. Они ринулись прямиком к Джейку и, едва он к ним повернулся, подхватили и взвалили себе на плечи.

– Уууу! – кричали в один голос прихлебатели.

– Куда это ты собрался, король выпускного? – спросил Мэйсон. – Мы с тобой еще не закончили!

Через открытую дверь мне было видно, что на стол водрузили стулья, на один уже посадили Уинди, второй ждал Джейка.

Компания потащила его, распевая «Король выпускного! Король выпускного!»: Джейк извернулся, точно хотел мне что-то крикнуть, но тут дверь качнулась и закрылась, и они исчезли.

Я несколько минут стояла неподвижно, оглядываясь по сторонам, вопреки всему надеясь, что Джейк снова выйдет. Не вышел. Когда я поняла, что слишком жалко выгляжу, стоя тут совсем одна, я повернулась и уговорила себя подняться назад по лестнице – изо всех сил стараясь думать о Трех Хороших Вещах за день и не вспомнив ни одной.

Глава 15

Я уехала тем же вечером и до Бабули Джи-Джи добралась к следующему. Нет, я не проехала все пятнадцать часов без остановки, и да, я заночевала в том же мотеле, где мы с Джейком останавливались по пути в Вайоминг, и так уж совпало, в той же комнате. И да, на контрасте с теми воспоминаниями я чувствовала себя такой одинокой, что почти не могла спать.

Когда пришло время ложиться, я лежала на прежней кровати Джейка в кромешной гостиничной темноте, спрашивая себя, а как будет выглядеть его темнота, когда наконец наступит. При задернутых толстых гостиничных шторах и погашенном свете тьма казалась плотной, как вата. Я как можно шире открывала глаза, стараясь уловить хотя бы лучик света, но ничего не менялось. Отчасти так я чувствовала себя ближе к Джейку – лежа в его кровати и воображая, что как бы смотрю его «будущими глазами». Глупая затея, но я никак не могла перестать, и после слишком долгого – час? два? – лежания без сна желание поговорить с ним стало таким мучительным, что я порылась в сумочке в поисках телефона, нашла его номер и нажала «Позвонить».

Я думала, что во всем сознаюсь. Кому какое дело, что это неловко? Кому какое дело, что он нашел кого-то получше? Я больше не могла держать это в себе.

А потом я нажала «Отбой» еще до первого гудка.

Слишком унизительно было ему звонить. Это же не какой-то мальчишка, которого я никогда больше не увижу. Это лучший друг Дункана. Я буду сталкиваться с ним – на День благодарения, на Рождество, на Новый год и день рождения Дункана – до конца моей жизни. Ошибки, какие я совершу с Джейком, будут преследовать меня вечно. А я уже совершила их немало.

Я уговорила себя не звонить, пока не рассветет. Если утром мне все еще будет хотеться ему позвонить, я позвоню. Никогда не звоните тому, в кого влюблены, после десяти вечера – из курса «Влюбленность для начинающих».

Поэтому я не позвонила. Я просто лежала в темноте и думала о том, какой он храбрый и как хорошо умеет находить во всем хорошее. Наконец я сдалась и позволила себе скучать по нему, по прикосновению его рук, по теплу и тяжести его тела, по тому, как от чего-то в его пристальном взгляде я чувствовала себя глубоко, душераздирающе неодинокой.

Пока наконец я не заснула одна в его кровати в мотеле.

* * *

К тому времени, когда к вечеру я добралась до дома Бабули Джи-Джи, как раз к ужину, я была сонной, издерганной из-за кофе и охрипшей, так как слишком громко подпевала Арете Франклин.

Когда я попыталась положить сумочку на кухонный стол, то промахнулась, и все содержимое – помада, кошелек, паршивый сотовый – высыпалось на пол.

Джи-Джи стояла у плиты. Повернувшись на шум, она улыбнулась при виде меня.

– Уже вернулась?

– Вернулась. – Присев под столом, я собирала мой хлам.

И знаете, что еще было у меня в сумочке? Стихотворение Джейка из моего лифчика. Я, вероятно, должна была сжечь его с остальными моими грязными вещами.

Я обещала его не читать, но теперь, когда поход позади, то смешное обещание как будто недорогого стоило. И потому, не спрашивая у себя разрешения и без тени заминки, там, на полу на кухне у Джи-Джи я развернула листок и прочла.

Не знаю, чего я ожидала, но это было именно то, что и сказал Джейк. Стихотворение Пабло Неруды. Точнее, отрывок. Но его хватило, чтобы я зажала себе рукой рот.

И знай, что если я проснусь в слезах,

Мне снилось – я дитя, я заблудился.

В ночной листве твои ищу я руки.

Джи-Джи нагнулась поискать меня под столом.

– Ты в порядке? – спросила она, когда меня нашла.

– Не совсем, – ответила я, складывая листок и убирая его назад в лифчик, где ему и место.

Выпрямившись, я подошла обнять бабушку.

Она отстранилась, чтобы хорошенько меня рассмотреть.

– Ты просто роскошна, дорогая.

– Едва ли.

– Да нет же. Горный воздух сотворил чудо. Ты сияешь.

– Что-то я не чувствую себя сияющей.

Но она не отступилась. У нее была манера говорить правду, в равной мере выматывающая и вдохновляющая.

– С тобой что-то произошло. Ты изменилась.

– Со мной много чего случилось. Я раз десять едва не убилась.

– Я хотела сказать, кое-что хорошее.

Я кивнула.

– Хорошее и плохое, всего понемногу.

– Расскажи про хорошее, – велела она, отворачиваясь, чтобы достать лосося из духовки.

К тому моменту я уже поднаторела в хорошем. Это давалось легко.

– Я видела красоты, которых не могла бы даже вообразить. Я столкнулась с невероятными трудностями и выжила. Я позволила людям меня удивить. Я пережила метель. Я приобрела настоящую подругу. Я пересмотрела саму мою жизнь.

Джи-Джи одобрительно кивнула.

– Много хорошего.

– И еще кое-что, – вырвалось у меня. – Я видела Нейтана.

К тому времени она уже занялась салатом, но тут остановилась и повернулась посмотреть на меня.

– Или… я почти видела его, – сказала я. – По крайней мере, его вспомнила. Вспомнила так ясно, как годами не вспоминала.

– Полагаю, это уже что-то. – В лице Джи-Джи смешались в равных долях радость и печаль.

Я рассказала ей все. Рассказывая о том, как ощутила на Расписном Лугу присутствие Нейтона, я не старалась избегать упоминаний о Джейке, но за ужином, пока Джи-Джи расспрашивала о походе, мне пришло в голову, что, возможно, мне удастся отвертеться. В принципе, видение Нейтена может послужить объяснением тому, что она интуитивно увидела в моей ауре. По крайней мере, это было убедительно. Наконец, я нашла способ залатать дыру, которая осталась после его ухода из моей жизни. Такой исцеляющий момент кого угодно может изменить.

Долив нам обеим вина, Джи-Джи сказала, словно закрывала тему:

– Я думала, этот поход – буквально самое худшее, что тебе приходило в голову. Но похоже, ты и впрямь что-то из него почерпнула.

– Я старалась.

Я кивнула, решив, что на этом все. Мне не хотелось, чтобы она читала мое сердце как карту. Мне самой читать его не хотелось. Я как раз собиралась завести разговор о чем-то другом, как бабушка меня опередила:

– Ну и? Расскажи мне о Джейке.

Подняв бокал, я сделала непроницаемое лицо.

– А что с ним? Джейк цел и невредим.

Она склонила голову набок.

– Все время выводил тебя из себя?

– Нет. – Я пожала плечами. – Он мне очень помог.

– Ходил за тобой по пятам, как щенок?

Я и не догадывалась, что она так ясно понимает, что между нами происходит.

– Я попросила, чтобы он держался на расстоянии.

– И у него получилось?

Я кивнула.

– Очень даже.

– Я рада, – сказала Джи-Джи. – Может, он наконец от тебя оправился.

Что-то в этих словах заставило меня опустить глаза. Я ткнула вилкой в салат.

Джи-Джи перестала жевать. И тут она все поняла. Положив вилку, она смотрела на меня в упор, пока я не подняла взгляд.

– Ну? – спросила она.

– Что ну?

– Ты в него влюбилась?

Я поперхнулась.

– А мне полагалось в него влюбиться?

Она пожала плечами:

– Почему нет?

– Он – подросток.

Она посмотрела на меня поверх очков.

– Далеко не подросток.

Тут она меня подловила.

– Он на десять лет моложе меня.

– Я была на десять лет моложе твоего дедушки, и нам было хорошо вместе.

– Тут другое. Он же мужчина.

На это она подняла бровь. Одну.

– Не будь такой занудой. Ты сама знаешь, что это не имеет значения.

Я знала, что это не имеет значения. Я все время это знала. Я опустила голову, зажмурила усталые глаза, потерла их.

Джи-Джи за мной наблюдала.

– Мы поговорим о чем-то реальном или будем и дальше искать оправдания? Я ведь могла бы сейчас смотреть новую серию «Золотых девчонок».

– Прекрасно. – Я расправила плечи. – Я в него влюбилась. Я глупо в него влюбилась.

– Это уже кое-что. – Джи-Джи откинулась на спинку стула.

Это был удачный момент остановиться. Но я избрала иное. После того как я неделями держала это в себе, я наконец все выложила:

– Я влюбилась в его волосы, в его бороду, в то, как собираются морщинки у глаз, когда он улыбается, в его дурацкие гавайские рубашки, в его уверенность, что ему все по плечу. И в то, как он налепливает пластыри. Я влюбилась в то, как он читает все на свете. Как он слушает, что ему говорят, и все запоминает. Как знает все на свете факты про океан и существа, которые в нем живут. Я влюбилась в его предплечья и в то, что два передних зуба у него чуть длиннее остальных. И в ямочки на щеках. И в то, как он поет. И в то, как он наблюдает за мной и обращает внимание на то, на что парни вообще никогда не обращали, и как улавливает что-то важное во мне, чего даже я сама не знаю. – Тут я помедлила, поскольку у меня перехватило дыхание. – Ты это хотела услышать?

Джи-Джи ответила мне довольной улыбкой.

– Чудесно.

Я резко вдохнула.

– Ничего чудесного.

– Как вообще он умудрился наконец этого добиться?

– Если честно, он поцеловал меня.

– Он тебя поцеловал?

– Да. Мы поспорили. И я проиграла. Поэтому он меня поцеловал.

– Держу пари, он отлично целуется.

– Да.

Джи-Джи наблюдала, как я над этим размышляю.

– Так или иначе нас прервали. Майк.

– Какой Майк? – спросила Джи-Джи.

– Майк. Мой бывший муж.

Она прищурилась, точно забыла, кто это.

– А, он.

– У него выдалась тяжелая ночь.

– Я и не знала, что вы все еще общаетесь.

– Мы не общались. До того момента. А когда момент прошел, Джейк сказал, что мы должны остановиться. Тогда я на него рассердилась, велела больше со мной не заговаривать и остаток похода пыталась его игнорировать.

Джи-Джи кивнула, словно все это очень разумно.

– И ты смогла?

Я вздохнула.

– Да. Более или менее. Ну, не очень. А потом он снова меня поцеловал.

– Интересно.

– Но ущерб уже был нанесен.

– Что-то не похоже на ущерб.

– Он подорвал мой процесс исцеления!

– Уверена, он не нарочно, дорогая.

– Не имеет значения.

– Кое-какое имеет.

– Он был эгоистом. Сам практически в этом признался. И он все испортил. Дважды!

– Не все. Ты приобрела кое-какие навыки жизни на природе.

– Плевать мне на жизнь на природе!

– Ну, – пожала плечами Джи-Джи, – хоть какой-то прогресс.

– Он влез мне в голову.

– И, похоже, в твое сердце.

– И в него тоже.

– Хорошо, что сердце способно оправляться.

– Только не мое.

– Ах, милая! – Она помолчала, встретившись со мной взглядом. – Но ведь это правда.

Я отпила вина.

– И можно ли его винить? – Она покачала головой. – Он так был в тебя влюблен.

Я сглотнула.

– Он тебе это сказал?

– Нет, по нему и так все видно было. Каждый праздничный обед. Всякий раз, когда ты приезжала на праздники или на выходные. Если ты делала картофельное пюре на кухне, он там же мыл посуду. Если ты выходила за чем-нибудь на рынок, он предлагал пойти с тобой. Ты говорила: «Мне не нужна твоя помощь, чтобы донести пакетик клюквы», – а он все равно настаивал, что пойдет. Каждый год он менял таблички за столом, чтобы сидеть рядом с тобой.

– Я думала, это делала ты.

– Нет. Но я всецело была за него. Он так очаровательно, так очевидно влюбился.

– Для меня это не было очевидно.

– Ты не обращала внимания.

Я подняла руку, чтобы потереть плечо.

– И вдруг! – продолжала Джи-Джи. – Он едет с тобой один! На несколько дней! И ты теперь не замужем! Странно, что он живьем тебя не съел, как Страшный Серый Волк.

– Джи-Джи!

– Похоже, он повел себя как истинный джентльмен.

– Не такой уж истинный.

– Бедняжка, – сказала она. – Теперь ты разрушила его жизнь.

– Это он разрушил мою! Он пришел в себя. В походе. Он уже нашел себе другую.

– Так вот почему ты злишься.

– Нет! – вспылила я. – Я злюсь, потому что не получила того, что хотела. Я хотела подняться надо всеми этими дурацкими заморочками! Я хотела сделать что-то удивительное! Я хотела преобразиться! Я хотела полностью погрузиться в ощущения!

– Я бы сказала, ты очень даже погрузилась.

– Я не то имела в виду.

– Вот что я тебе скажу. Когда ты уезжала, ты была скорее призраком, чем человеком. А теперь ты снова из плоти и крови.

– Это все поход! И горный воздух! И солнечный свет!

– Как скажешь.

– И говорю тебе, теперь у него другая.

– Ни на секунду в это не поверю.

– Он поехал с ней в Колорадо. Она потрясающая.

– Ты тоже.

– Совсем нет.

– Ты слишком мало в себя веришь. И в Джейка тоже. – Джи-Джи занесла вилку в воздухе. – Помнишь, как он привез ту блондинку на День благодарения? Как ее звали? Пиппи? Пайпер?

– Нет, – сказала я.

– Это было несколько лет назад. Ты тогда еще была замужем. А та девушка была просто красавица. И очень милая! И знаешь что?

– Что?

– Джейк все равно переставил таблички за столом.

Я сколько могла задерживала дыхание.

– Это катастрофа.

Джи-Джи отпила вина.

– Любовь всегда катастрофа. Вот почему с ней так интересно.

– Я повела себя подло. Я его прогнала.

Она покачала головой:

– Ты годами дурно с ним обращалась.

Тут мне кое-что пришло в голову.

– Может, он просто любит злых женщин. Может, я ему нравлюсь, только когда дурно с ним обращаюсь.

Джи-Джи улыбнулась так, словно я сказала нечто ужасно забавное.

– Ты нравишься ему не потому, что дурно с ним обращаешься. Ты нравишься ему, несмотря ни на что.

– Мы не знаем этого. Может, у него с головой не в порядке.

Она встретилась со мной взглядом.

– Но это не так.

Да, не так.

– Ему просто нравишься ты. Ему всегда нравилась ты. Он видит в тебе все хорошее. У него есть дар, и это – волшебное зрение любящего.

– Джи-Джи, – сказала я вдруг, нарушая данное Джейку слово, но не в силах сдержаться. – Он слепнет.

Я думала, мне придется объяснять про палочковые и колбочковые, но она подняла руку:

– Я знаю.

Я нахмурилась:

– Откуда?

– Дункан мне рассказал. Он мне все рассказывает.

Дункан все ей рассказывает?

– Но сама знаешь, дар-то у Джейка останется. Даже если видеть он не сможет.

Я кивнула. Конечно, она права.

– Он же сердцем видит, дорогая.

При этих ее словах на глаза мне навернулись слезы. Я их быстро стерла, но слишком поздно. Полились новые. Мысли о Джейке, о том, через что он проходит и как стоически это переносит, меня пристыдили. По сравнению с этим мои проблемы выглядели ужасающе мелкими. Я предаюсь эгоистичной жалости к себе, я вообще ничего вокруг себя не вижу. Неудивительно, что он уехал в горы. Совсем неудивительно.

– Извини, – сказала я.

– Не стоит, – откликнулась Бабуля. – Ты всегда мне больше всего нравишься, когда ты в полном раздрае.

– Вот как?

Она кивнула и сказала уже мягче:

– Ты оправишься.

Но любое «оправишься» казалось таким далеким.

– Не уверена, что знаю как.

Наклонившись через стол, Джи-Джи взяла обе мои руки в свои.

– Тебе никогда не нравились мальчики, которым нравилась ты. Ты же это за собой знаешь, так?

Я покачала головой.

– Ты всегда игнорировала парней, которым нравилась, ради тех, кому не нравилась.

– Неправда!

– Как насчет Дэйва из старших классов? Он бросил тебя ради твоей лучшей подруги.

– Я ему нравилась!

– Но недостаточно. И как насчет того симпатичного поэта, который посвящал тебе сонеты? А ты что сделала?

– Проигнорировала его.

– Именно. И потом в колледже, когда тебе надо было выбирать между регбистом и тем мальчиком с глупым автомобильчиком.

– Дарт с «Доджем».

– Тебе бы следовало выбрать Дарта! Он тебя обожал. А ты что сделала?

– Ходила на матчи регби.

– Точно. – Она кивнула. – Тебе словно нужны были только те, кому ты была не нужна. Словно вызов себе бросала, что добьешься их внимания.

Джи-Джи была недалека от истины.

– А потом я вышла за Майка. Алкоголика.

Джи-Джи кивнула:

– Который любил тебя…

– Но выпить любил еще больше.

Джи-Джи снова кивнула.

Она была права. Я попыталась это переварить.

– Почему ты не заговаривала об этом раньше?

Она покачала головой:

– Нельзя рассказывать людям, как им жить.

Я закрыла глаза:

– Потому что они должны сами разобраться.

– Верно, – согласилась Джи-Джи. – И теперь ты разобралась.

– Но слишком поздно.

– Ты сломала шаблон. Это уже кое-что. Возможно, ты потеряла Джейка. Возможно, он никогда не вернется. Возможно, он женится на этой девочке и заведет сотню младенцев…

– Хватит.

– Но это нормально. Он кое-чему тебя научил. Он научил тебя, как позволить кому-то хотя бы чуточку тебя любить. Такого урока уже достаточно, чтобы изменить твою жизнь.

Почему-то эта мысль вызвала новый поток слез. Возможно, она права. Возможно, я изменю свою жизнь и, возможно, научусь лучше любить, и, возможно, когда появится кто-то следующий, я наконец все сделаю правильно. Но я не хотела следующего. Я просто хотела Джейка.

Усмехнувшись, я вытерла глаза низом футболки.

– Не велика важность. Надо только пережить бар-мицву, поехать домой, забрать собаку, склеить осколки и начать новую и улучшенную жизнь. – Перспектива вдруг показалась ужасно унылой, а потому минуту спустя я добавила: – Может, возьму пару уроков танцев.

Джи-Джи кивнула.

– Гениальная идея, дорогая, – сказала она, будто одна идея способна решить все проблемы. – Ты всегда фантастически танцевала.

Мы позволили этой идее повиснуть в воздухе, пока я переваривала все то, о чем мы только что говорили. Наконец после долгого молчания я спросила:

– Так Дункан тебе все рассказывает?

– Все, – ответила она, чуть закатив глаза. – Намного больше, чем мне хотелось бы знать.

– Как по-твоему, от этого он тебе больше нравится? Или меньше?

– Больше, – сказала она. – Определенно больше.

– Сомневаюсь, что я дала бы тот же ответ.

– Ты к нему придешь. Продолжай работать. – Потом она встретилась со мной взглядом. – Дункану всегда лучше удается пытаться, чем добиваться успеха.

– Семейная черта.

Она улыбнулась.

– Вспомни об этом, когда он покажет тебе сумку-холодильник.

Я нахмурилась.

– Какую еще сумку-холодильник?

Но она только покачала головой и встала, чтобы отнести свою тарелку в раковину.

– Я не вправе говорить.

* * *

На следующее утро я проснулась поздно. Джи-Джи, сама едва проснувшись, варила на кухне кофе. Наступил день бар-мицвы. День, когда надо взглянуть в лицо прошлому и будущему на одном и том же мероприятии. Мне надо было сделать многое – помыть и уложить волосы, подобрать наряд и придумать способ убедить всех и каждого – включая меня саму, – что, невзирая на все факты, которые твердили обратное, моя жизнь сложилась прекрасно.

Мне бы следовало вскочить, принять душ и бежать выполнять программу. Но мне просто хотелось слоняться по дому в халате.

Джи-Джи рассматривала меня поверх чашки с кофе.

– Позволь мне нарисовать тебя, – сказала она наконец.

Я сморщила нос.

– Не хочу, чтобы меня рисовали.

– А вот и нет, – настаивала она. – Ты свернешься на зеленом диване и расскажешь еще про свой поход, и я запечатлею тебя влюбленной. – Она жестом очертила мою так называемую ауру.

– Скорее уж измученной.

– Невелика разница.

Что я могла сказать? Когда твоя восьмидесятитрехлетняя бабушка хочет нарисовать твой портрет, остается только ей позволить.

Все свои краски, мольберты и кисти она держала на веранде. Когда я была совсем маленькой, она часто рисовала мои портреты, но после, когда мы переехали к ней жить, делала это реже. Наверное, у бабушек, свободных от детей, больше времени на хобби. Большим исключением был портрет, который она написала перед самой моей свадьбой. Она написала меня в подвенечном платье, и портрет висел у нее над камином. Он мне нравился больше других. Портрет был очень достоверным, но она сделала меня намного красивее, чем я была в жизни. Я много раз просила мне его подарить, но она отказывалась.

Поэтому я села на зеленый бархатный диван на террасе, стала прихлебывать кофе и рассказывать ей о лесе и о том, чему научилась в горах. Я рассказала про метель, и про эвакуацию Хью, и про то, как мы заблудились на Соло. Я рассказала, как мы подтирались еловыми шишками и воняли как скунсы. Я рассказала, как вначале была в ужасе, как робела, но сумела завести друзей. Я сама себя удивила. Я в стольких смыслах была храброй.

– Ты всегда была храброй, – сказала Джи-Джи. – Ты всегда у меня была храбрецом.

– Вот как?

Она кивнула.

– А Дункан – трусишкой. В точности как ваша мама.

Я нахмурилась:

– Мама была трусихой?

Джи-Джи кивнула:

– Она боялась всего на свете. До сих пор боится.

– Но она йогу преподает!

Джи-Джи опять кивнула:

– Думаю, это ей помогает. Похоже, йога ее действительно успокаивает.

Я никогда в жизни не думала о своей матери как о трусихе.

– Я не помню ее испуганной, – сказала я.

– Ну, дети не видят своих родителей, пока сами не вырастут.

– Чего она боится?

– Да всего. Практически всего. Собак. Людей. Жизни.

Я шумно втянула воздух.

– Поэтому она нас бросила?

Джи-Джи застыла, только ее взгляд скользнул в мою сторону.

– Отчасти, наверное, и поэтому.

– В походе Джейк спрашивал меня о том, что произошло в тот день. Я сказала ему, что ей было с нами чересчур трудно. Она спихнула нас на тебя и никогда не возвращалась. Но он сказал, что это еще не вся история.

– Джейк умный мальчик.

– То есть это еще не вся история?

– А есть на свете какая-то история, которая уместится в две фразы?

Все мы знали то, что произошло – во всяком случае основные факты, но я вдруг осознала, что мне не хватает деталей.

– Расскажи, – попросила я.

– Ну… – Джи-Джи старательно водила кистью. – Она в самом деле привезла вас ко мне в тот день. Не знаю, намеревалась она вернуться или нет. Я часто задавалась вопросом, что творилось у нее в голове, когда она с вами прощалась.

– Она сказала, что мы увидимся утром.

– Да, сказала. Но я думаю, она знала, что этого не будет. Она слишком долго с вами мешкала.

– Так ты знала, что она не вернется?

– Нет! Я собиралась сделать вам утром оладьи, забросить вас домой и поехать на занятие по рисунку с натуры.

– Так что произошло?

– Ну, она уехала. Я накормила вас обоих спагетти, потом пришло время ложиться спать. Но твой брат забыл свое одеяльце. Как там он его называл?

– Мяколка.

– Да, точно. Он забыл свою Мяколку. Когда он сообразил, что пора ложиться, а одеяльца нет, он завывал как вдова на похоронах.

– Я помню, – сказала я. – Ему тогда было три года. У него была смешная полосатая пижама с носками.

– Я все думала, что он сдастся и заснет, но часа через полтора ты пришла ко мне как настоящая маленькая сиделка, – ты такой заботливой была! и сказала: «Тебе лучше съездить за ним, Джи-Джи. Не то он всю ночь не заснет».

– Я себя заботливой не считаю, – сказала я.

– Для Дункана ты была как раз такой. Вашей маме тогда приходилось очень тяжело. Дункан во многом был ребенком без матери. Но ты заняла ее место. Ты меняла ему подгузники. Ты укладывала его спать. Ты его укачивала.

– Я ничего этого не помню. Помню только, как на него обижалась.

– Конечно, ты на него обижалась! Ты такой ответственности не просила. Но все равно старалась изо всех сил. Ты понимала, сколького ему не хватает, и давала, что могла.

– О чем она только думала, когда завела еще ребенка?

– Я тысячу раз себя спрашивала. Ваш отец, можно сказать, ушел еще до того, как Дункан появился на свет.

Джи-Джи продолжала рисовать. На лице у нее было то же выражение, которое бывало всегда, когда она работала: словно она наполовину в реальном мире, наполовину в картине, – но теперь мы очутились на краю пропасти. Посмотрев внимательно на то, что успела нарисовать, Джи-Джи бросила кисть в банку с водой. Сняв халат, она села рядом со мной на зеленый диван и взяла меня за руку.

– Наверное, это важно, – сказала я, – раз ты отложила кисть.

– Той ночью твой брат ужасно действовал мне на нервы своим плачем. Когда ты сказала мне, что надо поехать за Мяколкой, я обрадовалась, что смогу вырваться из дома. Я поехала за одеялом и открыла дверь своим ключом. Вот тогда я и нашла вашу маму.

– Что ты хочешь сказать этим «нашла»?

Джи-Джи чуть крепче сжала мою руку.

– Она выпила целый пузырек обезболивающего и забралась в кровать с плюшевым мишкой Нейтана.

Я прижала свободную руку ко рту.

– Я нашла ее вовремя, и это все, что тебе нужно знать. Когда в четыре утра я вернулась домой из больницы, ты спала одетая на диване, а твой брат посапывал в постельке, как ангел. Не знаю, как ты справилась без Мяколки, но тебе удалось.

Я должна была произнести слова вслух.

– Она пыталась покончить с собой.

Джи-Джи едва заметно кивнула.

– После я нашла для нее место, где ей бы стало лучше. Но «лучше» – такое расплывчатое выражение. Она пробыла там полгода. Но даже когда вернулась, она была не в том состоянии, чтобы вас забрать. Я убедила ее продать дом и начать новую жизнь – какую сможет. Она нашла симпатичную квартирку, но квартира с одной спальней – это все, что она могла себе позволить. Она бесконечно говорила о том, как вас заберет, и я ей подыгрывала, но правда заключалась в том, что вам было лучше тут. А ей было лучше там.

Я поняла, что меня трясет.

– Ты никогда нам не говорила.

– Не мне рассказывать эту историю.

– А вот и нет! Это же наша история. Всей нашей семьи.

– Ты правда хотела бы, чтобы я рассказала тебе сразу, как приехала домой? Чтобы все это на тебя взвалила? Когда твой отец ушел, а ты так горевала по Нейтану? Вообрази себе маленькую девочку, которая спит на диване в кроссовках. Ты бы хотела, чтобы я вошла в гостиную, разбудила ее и рассказала, что на самом деле произошло?

Я покачала головой.

– Я никогда бы на тебя такое не взвалила.

– Но позже? Когда мы стали старше?

Она покачала головой.

– Она просила меня этого не делать.

Мне это казалось непостижимым. Так много всего было бы иначе, если бы она сказала нам правду.

– Почему? – прошептала я.

– Думаю, ей было стыдно.

– Я думала, мы ей не нужны.

Притянув меня к себе, Джи-Джи крепко меня обняла.

– Все же это лучше, чем правда.

Вот только я в этом сомневалась.

Джи-Джи долго меня обнимала, потом добавила:

– Я всегда считала – той ночью вы оба почувствовали, будто что-то не так. Возможно, это просто совпадение. Но правда в том, что вы оба очень постарались, чтобы я поехала тем вечером в ваш дом. Не знаю, как еще это понимать. Вы ее спасли.

* * *

На ланч Джи-Джи приготовила омлет-фритатту с грибами и шнитт-луком. Я сидела на своем любимом стуле, прокручивая в голове все, что она рассказала. Мне пришлось пересмотреть всю историю своей жизни. Одно дело – быть ребенком, который не нужен матери, и совсем другое – ребенком матери, которая не может оставить тебя у себя.

– Возможно, я позвоню маме, пока я тут, – сказала я наконец.

– Уверена, она будет рада.

– Можно сказать ей, что ты мне рассказала?

– Да. Я всегда предупреждала ее, что расскажу все, если ты попросишь.

– Думаешь, она рассердится?

Повернувшись ко мне, Джи-Джи покачала головой:

– Думаю, ей станет легче.

– Это мне стало легче, – сказала я.

Вся моя жизнь строилась вокруг вопроса, о существовании которого я даже не подозревала. Теперь на него нашелся ответ. Разумеется, ответы порождают новые вопросы. Но теперь я хотя бы знала, о чем спрашивать. И кого. Осваиваясь с услышанным, я почувствовала, как все мое тело расслабляется, точно, сама о том не подозревая, всю жизнь провела в напряжении.

– Это многое объясняет, да? – подала голос Джи-Джи.

Я кивнула, а потом подумала, что не знаю, чему, в сущности, киваю.

– Например, почему тебе так трудно позволить людям тебя любить.

Я перестала кивать. Неужели мне трудно?

– Может, ты просто решила – так давно, что сама даже не помнишь, – что вполне разумно быть одной.

– Но я терпеть не могу быть одна!

Джи-Джи погладила меня по голове.

– Вот именно.

* * *

После ланча я заставила себя пошевеливаться. Надо было накрасить ногти на ногах, натереть лосьоном локти, уложить волосы. В конце дня маячила бар-мицва, и я не могла взять в толк, как вообще согласилась на нее пойти. Но я механически совершала нужные телодвижения, вычеркивая пункты из списка. К тому времени, когда с основными делами было покончено, Джи-Джи уже ушла наверх подремать, и пришло время собираться.

Но сказать легче, чем сделать. Пока я принимала душ, меня обуял страх. Совсем непросто одеться для подобного мероприятия. Как правило, если четырнадцать лет не видела бойфренда, который бросил тебя ради твоей лучшей подруги, следовало бы выглядеть по возможности сексуальной. Но я никогда не была броской. Когда я смотрелась красивой, это было что-то неуловимое, а не явно сексуальное, что, в свою очередь, заставляло меня стремиться быть интересной. Не страшно. Я теперь достаточно взрослая и достаточно разного повидала, чтобы знать, что всегда лучше быть интересной, чем сексуальной.

За исключением подобного вечера. В подобный вечер я с удовольствием отказалась бы от интересности ради сексуальности. Я привезла с собой целый чемодан одежды, зная, что мне понадобится уйма вариантов, из каких можно выбрать, и я все перемерила по меньшей мере дважды, прежде чем остановиться на прямом розовом платье в духе пятидесятых и белых плетеных сандалиях на высоком каблуке. Волосы я собрала в два хвоста, потом накрутила их в пучки и стащила пару мини-палочек Джи-Джи для украшения. Что до макияжа, я предпочла сексуальный: толстый слой теней на верхних веках (опять же в стиле ретро), тушь и темно-красная помада.

Я была готова слишком рано. Я слишком много дала себе времени на сборы, и теперь придется нервно выхаживать по дому, пока не настанет время ехать. Я уставилась на себя в зеркало. У меня вид женщины, которая слишком старается? Мне хотелось казаться роскошной, но без усилий. Если стараешься выглядеть роскошной, нужного впечатления не произвести. Мне хотелось как можно меньше походить на замарашку, какой я была в старших классах. Чтобы всем стало ясно, как далеко позади я оставила те дни. Возможно, когда мы в те дни знали друг друга, я и была непримечательной, всклокоченной хиппи во вьетнамках, но я уже не та девушка. Я уже не та девушка, которой можно изменить, которую можно бросить ради другой. Я повзрослела и стала изумительной, черт побери! Я повзрослела и стала той, после встречи с которой не придешь в себя!

Я пыталась решить, не почистить ли еще раз на всякий случай зубы, когда в дверь позвонили. На несколько секунд – прежде чем бежать открывать – я застыла, подумав, что это, наверное, Джейк. Он за мной вернулся! Каким-то образом он уловил, какое потрясающее у меня платье, вежливо порвал с Уинди и приехал сюда автостопом! Идя к входной двери, я испытывала толику вины. Мне бы не хотелось, чтобы он разбил Уинди сердце. И все равно по моему телу пробегали искорки от предвкушения, и, открывая дверь, я задержала дыхание.

Но это не был Джейк.

Это был Дункан.

Обеими руками он держал большую сумку-холодильник и чуть откинулся назад, чтобы лучше уравновесить ее вес. Я уже собралась спросить его, что в ней, как он меня опередил.

– Привет, – сказал он, склоняя голову набок, – сексуально выглядишь.

Тысяча очков Дункану.

– Вовсе нет, – сказала я. Но улыбнулась.

Он пожал плечами:

– Как знаешь.

Я покачала головой:

– Что ты тут делаешь?

– Приехал погостить.

– Что в сумке?

– Так, кое-что.

– Почему ты позвонил?

– Я ключ потерял.

Вот в этот момент в любой другой период нашей жизни я закатила бы глаза и сказала: «Ну, конечно». Но на сей раз я этого не сделала. Я просто кивнула, что мне самой показалось признаком личностного роста.

Я отступила на шаг, давая ему пройти.

Переступив порог и с выдохом поставив сумку-холодильник на пол, Дункан нырнул назад за дорожной сумкой. Потом повернулся и сделал веселое лицо.

– Привет, сестренка! – И вдруг меня обнял. – Как там в лесу?

– Хорошо, – закивала я.

– Видела медведей?

– Только следы.

– Почти убилась?

– Несколько раз.

– Джейк заставил тебя в него влюбиться?

– Черт, нет.

Я посмотрела на брата: парусиновые штаны и мешковатая футболка. Я усилием воли приняла решение не спрашивать, как давно их не стирали. Я усилием воли приняла решение не цепляться к тому, что он только что бросил свои вещи посреди коридора у Джи-Джи, точно в любой момент прибегут слуги за ним убирать. Вместо этого я сказала:

– Рада тебя видеть.

– Чего?

– Я много думала о тебе в походе.

– Да?

– Расстроен из-за Флориды?

Он на секунду нахмурился, потом сообразил, что мне, наверное, рассказал Джейк.

– В порядке, – сказал он. – Я немножко шпионил за ней. Ну, ходил в ресторан, где она работает. Но не то чтоб это было жутко. Скорее печально.

Я могла бы спросить: «А есть ли разница?» – но этого не сделала.

– Она не из моей лиги.

– Джейк так и сказал.

– Как там Джейк? – спросил Дункан и мигом повеселел, что нашлась тема получше.

– Думаю, неплохо, – сказала я, точно тема меня не слишком интересует. – Поехал в Колорадо с очень хорошенькой девушкой.

Дункан нахмурился:

– Странно.

– Почему?

– Джейку не нравятся хорошенькие девушки. Ему нравишься ты.

– Вот спасибо.

– С ним всегда так было. Это как болезнь.

– Значит, теперь он вылечился.

– Надо было вас двоих много лет назад в лес отправить.

Он пытался меня рассмешить, но я только вздохнула.

– Так он не покалечился? – спросил, помолчав, Дункан. – Ничего такого?

Это был вопрос про его зрение. Дункан знал, но он не знал, знаю ли я.

– Ты про проблему с глазами?

– Так ты знаешь? – спросил Дункан.

Я кивнула:

– И ты тоже.

– Конечно, я знаю. Он – мой лучший друг.

– Но мне ты не сказал.

Вид у него стал неподдельно озадаченный.

– С чего бы?

Разумный вопрос. Месяц назад меня это не заинтересовало бы.

– Так он справился? – еще раз спросил Дункан. – Не покалечился?

– В какой-то момент он потерял очки, – сказала я. – Потом я их сломала. Но мы скрепили их скотчем.

Он кивнул.

– Большой фанат скотча.

Странно было видеть Дункана после того, как Джейк несколько недель расхваливал его положительные качества, и еще более странно, когда я знала то, что рассказала о нашей маме Джи-Джи. Почему-то, решительно ничего не меняя, этот рассказ изменил все. Я весь день колебалась, сообщать ли Дункану. Мне то казалось, что ему вообще не следует знать, а то – что нам обоим с самого начала надо было это узнать. Внезапно моим колебаниям пришел конец: я вдруг поняла, что должна ему сказать, и – пока мы стояли в коридоре дома, единственного дома детства, какой Дункан вообще помнил, – слова посыпались сами собой. Я испытывала почти такой же шок, что их произношу, как и он от услышанного.

– Мама пыталась покончить с собой.

Он побледнел.

– Что?

– Не сегодня! Когда мы были детьми.

Он уставился на меня во все глаза.

– Помнишь тот день, когда она оставила нас здесь и не вернулась? Это потому, что она пыталась покончить с собой.

– Я не помню тот день.

– А я помню.

– Тебе Джи-Джи рассказала?

Я кивнула.

– Сегодня?

Я кивнула.

– Почему сегодня?

– Потому что я попросила.

Дункан запустил руки в волосы.

– Я всегда думал, что мама нас бросила, потому что я был маленьким засранцем.

– Но в том-то и дело! – сказала я. – Будучи маленьким засранцем, ты ее спас!

Он нахмурился.

– Она забыла упаковать тебе Мяколку. Ты вопил так громко и так долго, что Джи-Джи наконец за ним поехала. Именно так она нашла маму. Мама наглоталась таблеток. И лежала, свернувшись, с плюшевым мишкой Нейтана.

Дункан зажмурился, потом открыл глаза.

– Так вот почему она так и не вернулась?

Я кивнула.

– Думаю, мне было лучше, когда я думал, что все это моя вина.

– Но это была не твоя вина. – И произнося эти слова, я осознала, что это так.

– Я думал, она просто нас не любит.

– Проливает несколько иной свет, да?

Почему-то меня утешило сознание, что у нас обоих ошибочное представление о нашем прошлом, что я не одна такая. И тут до меня дошло: какой бы одинокой я себя ни чувствовала в эти годы, Дункан всегда был рядом. Мы были одиноки вместе.

Мы еще немного об этом поговорили, стоя посреди коридора, перебирая ту немногую информацию, какая у меня была. Он удивлялся, что Джи-Джи не рассказала мне больше подробностей, а я объясняла, что они мне не нужны.

– Иногда, – сказала я, – и общей картины достаточно.

В конечном итоге он спросил, нельзя ли ему пойти со мной, когда я буду встречаться с мамой, а я ответила, что буду крайне благодарна за компанию.

– Прости, что вывалила все на тебя, когда ты только вошел, – закончила я.

Он сунул руки в карманы.

– Странно, но мне почему-то лучше.

Я кивнула. Я сама такое испытывала.

– И хуже тоже.

– Ага, – согласился он. – Намного хуже.

Поскольку тема как будто была исчерпана, наши взгляды скользнули к переносному холодильнику.

Наконец я не выдержала:

– Что там? Джи-Джи обмолвилась, мол, мне не надо лезть на стенку.

– Мне очень надо тебе сказать. Но сначала мне надо в туалет. И взять содовой из холодильника.

Я пожала плечами:

– Ладно.

– Так странно, когда хочется пить и помочиться одновременно, – сказал он, скрываясь за дверью. – По идее желания должны бы друг друга нивелировать.

– Наверное. – Я задумалась.

Тут он снова открыл дверь.

– Обещай, что не заглянешь в сумку.

– Там что-то для меня?

– В некотором роде.

Я пообещала не заглядывать.

– Отлично, – сказал Дункан. Потом вернулся и поставил для верности на холодильник дорожную сумку – как барьер на всякий случай.

– Иди уже в туалет! – Я усмехнулась.

Пока его не было, я ждала в коридоре. Что могла иметь в виду Джи-Джи? Что Дункан привез мне в переносном холодильнике? Холодное пиво – но какой-нибудь жуткой марки? Ужин из морепродуктов из моего любимого ресторана в Норт-энд, который уже небезопасно есть? Банку моего любимого мороженого, которое растаяло? Это ведь скорее всего какое-то блюдо, с которым что-то не так, верно? Я постаралась воздать брату должное. Он же гораздо лучше, чем я о нем думала.

Дункан вернулся, на ходу причмокивая кока-колой.

– Дункан, я очень тронута, что ты пытался привезти мне…

Но он поднял руку, меня останавливая. Потом вдруг у него вырвалась отрыжка, по громкости сравнимая с сиреной в тумане.

– Прости, – сказал он. – Пузырьки.

Мне не хотелось больше быть сварливой старшей сестрой, но руки сами собой скрестились у меня на груди.

– Послушай, – сказал Дункан. – По поводу сумки…

– Да. Я хочу поблагодарить тебя…

Он шагнул к переносному холодильнику.

– Ну у нас тут такая ситуация, когда принято говорить, мол, есть хорошая новость и плохая. Вот только…

Я посмотрела на сумку-холодильник.

– Вот только?

– Вот только нет хороших новостей.

– О.

– Я собирался сразу тебе сказать. Но ты меня огорошила историей про маму.

– Не тяни. От ожидания лучше не станет.

– А, ладно… – И все равно ничего не сказал. Он сделал глубокий вдох, но никаких слов не последовало.

Я глянула на часы.

– На самом деле мне уже надо ехать, поэтому…

– Пикл! – вырвалось у него.

У меня глаза на лоб вылезли.

– Моя собака Пикл?

Он сделал еще один глубокий вдох, поднял взгляд и наконец сказал:

– Она мертва! Она умерла.

Я недоуменно уставилась на него.

– Она сильно заболела, – продолжал он, словно репетировал эту речь. – А потом умерла.

У меня голова шла кругом.

– Как собака может умереть у ветеринара?

– У нее была такая штука… Она называется заворот кишок, – продолжал он. – Это такое желудочное заболевание, когда от газов желудок у собак растягивается и одновременно скручивается. В результате газы не проходят и практически разрывают желудок. Такое часто случается у крупных собак с широкой грудью.

Я покачала головой:

– Но Пикл – маленькая собака с узкой грудью!

Дункан кивнул.

– А еще это генетическое заболевание у такс.

Я никак не могла сложить воедино детали головоломки.

– Неужели в ветцентре ничего не могли сделать?

Дункан покачал головой.

– Это смертельно, если не начать лечение в течение часа.

– Но почему они не успели? – Голос у меня сорвался на визг.

Тут я увидела выражение на лице Дункана. Он не шутил. Это был уже не мой рыгающий кока-колой брат, который только что вошел. Его лицо было искажено тревогой.

– Вот сейчас ты начнешь меня ненавидеть. – При этих словах по щекам у него потекли слезы. – Она была не у ветеринара.

– Да нет же, она была в ветеринарном центре, – не унималась я. – Я сама ее туда отвезла.

– Да. – Дункан кивнул и очень тихо добавил: – А я потом забрал.

Глаза у меня снова вылезли на лоб.

– Ты ее забрал?

– Я не хотел, чтобы она месяц провела в клетке! Я хотел забрать ее домой, учить всяким трюкам и заботиться о ней, как ты меня попросила. Я собирался тебя удивить. Я хотел хотя бы раз сделать все, как надо! И нам было так весело! Я купил ей кулончик для ошейника со стразами! Она сжевала мою книгу «Над пропастью во ржи»! И я научил ее трюку! Я научил ее дрожать!

– Дрожать она и без тебя умела, – сказала я.

Это несколько выбило его из колеи.

– Говорю тебе, мы подружились! Она со мной была счастлива. А потом однажды я пришел домой, а у нее одышка.

– Откуда пришел?

– С работы! Я нашел работу.

– И где же?

Он поскреб себе шею.

– Забавно, но я получил работу в ветцентре.

– В каком ветцентре?

– В ветцентре Пикл! Когда я ее забирал, у них на доске висело объявление, что им нужен техник. Я подал резюме, и меня наняли, и я с тех самых пор там работаю. У меня получается.

– Ты был в ветеринарном центре Пикл, а она в это время умирала у тебя в квартире?

Дункан закрыл глаза, по щекам у него снова полились слезы, но он продолжил:

– Когда я ее нашел, то не мог отвезти на машине, потому что моя стояла на штрафстоянке после недоразумения на парковке, поэтому я, держа ее на руках, сел на велосипед и поехал двадцать два квартала до работы. Нас едва не сбил автобус. И все время я говорил с ней. Рассказывал, мол, надо только добраться до доктора Сэпсона. Мол, он тебя вылечит, все будет хорошо. Но к тому времени, когда я туда добрался, было слишком поздно. Она умерла у меня на руках.

Теперь и я тоже плакала.

– Она спала со мной каждую ночь, – сказал Дункан. – Она забиралась под мое одеяло с эмблемой «Будвайзера».

– Она любила прятаться, – сказала я.

– Мне так жаль, – минуту спустя прошептал Дункан.

– Ты прикончил мою собаку.

– Я пытался спасти ее! Я что угодно бы отдал, чтобы ее спасти!

– Но она умерла.

– Это была прекрасная собака, – сказал Дункан.

– Это была ужасная собака, – поправила его я.

– Не для меня. – Он едва выговаривал слова. – Я любил эту крысиную мордочку.

И в тот момент я поняла, что это действительно так. Сделав шаг к нему, я крепко его обняла.

– И я.

И тогда, в тот безумный день, казалось бы, впервые в жизни, нас объединило что-то хорошее.

* * *

Только потом, когда, совершив набег на коробку с печеньем в кладовой Джи-Джи, мы сидели за кухонным столом, мне пришло в голову спросить, при чем тут переносной холодильник.

– Ты не догадалась? – спросил Дункан. На верхней губе у него красовались молочные усы.

Я покачала головой.

– Там Пикл.

Я едва не уронила стакан.

– Что?!

Он – сама серьезность – кивнул:

– Я привез ее тебе.

– Пикл? – переспросила я, до меня все еще не доходило. – Она в переносном холодильнике?

Дункан кивнул.

Я обошла кухонный уголок и с порога уставилась на сумку-холодильник.

– И давно она там?

– Пять дней.

– Пять дней!

– Не беспокойся, – сказал он. – Там же лед.

Я переводила взгляд с сумки на Дункана и обратно.

– И вообще она в пакете с застежкой.

– Ты положил ее в пакет с застежкой?

Дункан кивнул:

– И основательно обмотал скотчем.

– И откуда у парней такая тяга к скотчу? – Тут в голову мне пришла невероятная, иррациональная мысль, и у меня вырвалось: – Но она же задохнется!

Голос Дункан стал мягким:

– Она не может задохнуться, Хелен. Она уже мертва.

Но мне вспомнилась история про Марту Вашингтон, которую я слышала в детстве: как выкопали ее гроб и обнаружили следы от ногтей на крышке.

– Может, она не совсем была мертва. Может, ты дважды ее убил!

Дункан сочувственно покачал головой:

– Она была мертва.

– Что, если она была просто без сознания… ну знаешь… замедленное сердцебиение.

Но Дункан покачал головой:

– Поверь мне. Этой собакой бейсбольный мяч можно было отбивать, когда я клал ее в пакет. Она мертва.

И вот так это было признано официально. Бессмысленно отрицать. Пикл, худшее домашнее животное на свете – а еще мое любимое – мертва.

Я не знала, что еще сделать, а потому направилась к задней двери.

– Ты куда? – спросил Дункан.

Остановившись, я на него оглянулась.

– Хоронить ее, – сказала я. – Бери сумку.

* * *

Вот как вышло, что я в розовом коктейльном платье и на каблуках копала могилу на заднем дворе дома моей бабушки. Дункан стоял возле меня, сжимая обмотанную скотчем, как погребальными бинтами, тушку Пикл, щеки у него были мокрые. Рубашка пропиталась водой там, где он прижимал к себе маленькую мумию. Будь у нас толика здравого смысла, могилу копал бы Дункан в грязных кедах. Но у нас его не было.

Место мы выбрали рядом с тем, где когда-то похоронили собаку нашего детства, Овцежорку. Суть была в том, чтобы они упокоились рядом и могли подружиться на небесах.

Я уже наполовину выкопала яму, и рядом со мной высилась кучка черной земли, когда Дункан сказал:

– Только не задень Свиножорку.

Остановившись, я повернулась к нему:

– Овцежорку.

– Так я и сказал.

– Ты сказал – Свиножорку.

– Не говорил я такого.

– Ты даже Овцежорку не помнишь?

– Да, конечно, помню. Он был бульдогом.

– Она. Это была девочка.

– И она умерла, проглотив ветку размером с себя.

Вот тут придраться не к чему. Это была чистая правда.

К тому времени, когда ямка стала достаточно глубокой, один мой пучок распустился, босоножки были заляпаны землей, один ремешок порвался. Дункан опустился на колени, чтобы положить сверток с нашей собакой в яму, и, пока он разравнивал землю, я, сбросив загубленные босоножки, сбегала в комнату за венком из маргариток, который сплела мне Уинди. Венок я положила на могилку. Мы произнесли несколько прощальных слов, и Дункан обнял меня за плечи, когда мы возвращались в дом.

Но только когда мы вернулись на кухню, я сообразила, что в другой руке у Дункана упаковка пива. Водрузив ее на кухонный стол, он вытащил и предложил мне банку.

И тут до меня дошло:

– Только не говори, что это пиво тоже приехало в переносном холодильнике!

Он замер, держа палец на жестяном кольце.

– А что?

– Ничего. – Я указала на заднюю дверь. – Вынеси во двор.

– Такой день, а мне нельзя пива?

– Только не покрытое жижей с мертвой собаки! – Я повернулась к раковине, чтобы соскрести с рук грязь.

– Она была в сумке с застежкой.

– Во двор! – приказала я самым властным тоном старшей сестры. – Сейчас же!

Дункан повиновался.

Когда он вернулся, я сказала:

– Пива можешь выпить на бар-мицве.

– Какой бар-мицва? – спросил он.

Я повернулась, чтобы на него посмотреть.

– Ты не можешь заявиться с мумией моей собаки и думать, что я одна пойду на бар-мицву незаконнорожденного сына моего бойфренда из старших классов!

Он покорно покачал головой:

– Не могу.

– Пойди надень чего-нибудь поприличнее, – велела я.

Дункан направился в свою комнату.

– А что надевают, когда без приглашения являются на бар-мицву?

– Что-нибудь приличное! – крикнула я. – С галстуком. – Потом сунула голую грязную ногу в раковину, чтобы ее тоже вымыть.

Когда я почистилась, пришлось смывать поплывший макияж, прикладывать на несколько минут к опухшим глазам лед и начинать сначала. На платье осталось несколько пятнышек земли, но оно выглядело сносно. Босоножки пришлось отправить в мусорное ведро, так что оставались только красные балетки без каблука. Я заново закрутила волосы и как раз наносила тени, когда в комнату ко мне заявился Дункан. Он где-то раздобыл узкий черный галстук, черные брюки от смокинга, в которых был на моей свадьбе (теперь они были ему на два дюйма коротки), и белую оксфордскую рубашку от своей школьной формы. Он походил на официанта, но я сказала:

– Очень красиво выглядишь.

Я хотя бы когда-то говорила ему нечто настолько доброе? Дункан даже заморгал от удивления.

– Спасибо, – сказал он, – ты тоже. Ты как леденец.

Повернувшись к зеркалу, я свирепо уставилась на мое опухшее, заплаканное лицо.

– На самом деле, – сказала я, – выгляжу я сейчас настолько плохо, что подумываю, не послать ли все к черту.

– Ты не можешь, – сказал Дункан. – Если пошлешь все теперь, они решат, что ты струсила.

Джейк говорил то же самое.

– Они подумают, что ты так и не пришла в себя после той истории.

– Ты хочешь сказать, что я должна пойти?

Дункан пожал плечами, как бы говоря – в принципе да.

– Возможно, на душе у тебя скверно, но по тебе этого не скажешь. Вообще не понимаю, как кто-то может выглядеть так потрясающе через минуту после того, как рыл могилу.

Это меня проняло. От такой милой похвалы я даже рассмеялась.

– Что? – переспросил Дункан.

Я встала, готовая ехать.

– Иди сюда.

Я обняла его второй раз за день, – а еще за последние десять лет.

– Спасибо за сеанс психотерапии.

Он несколько неловко обнял меня в ответ.

– Я думал, ты возненавидишь меня, когда узнаешь про Пикл.

Я не чувствовала ненависти. Как раз наоборот. Что само по себе было странно. Месяц назад я всыпала бы ему по пятое число, возможно, довела бы до слез. Месяц назад я размахивала бы собакой в переносном холодильнике как непреложным доказательством того, что у меня бесполезный, безнадежный, неизлечимо бесячий младший брат, которого мне никогда не понять, которого мне ни за что не полюбить. Но месяц может быть очень долгим сроком. Прежде я видела только, как Дункан снова и снова терпел неудачу или что-то проваливал. А теперь я слишком много знала о нем – и, в сущности, о себе самой, чтобы относиться к нему так необъективно. И я ему сопереживала. В том-то вся разница.

– Ты старался, как мог, – сказала я. – Я знаю, что старался. А теперь пойдем устроим веселую жизнь тринадцатилеткам.

Глава 16

Первым – в буквальном смысле первым, кого я увидела, когда мы вошли в бальный зал на последнем этаже исторического отеля «Мерсер» в Чикаго, был Дэвид – «Дэйв-О» – Хоффман. Первый бойфренд, первый любовник, первые муки разбитого сердца… Рада сообщить, что за четырнадцать лет, что я его не видела, он совершенно облысел. Неудивительно, что на Фейсбуке в профиле у него картинка со Скуби-Ду.

Он стоял у самой двери в костюме на несколько размеров больше, приветствовал гостей и выглядел гораздо старше, чем вправе смотреться любой мой бывший бойфренд. Направившись прямиком к нему, я помахала рукой.

– Привет, Дэйв.

Он повернулся, протянул руку и сказал: «Привет!» так чрезмерно громко и весело, что стало ясно – он понятия не имеет, кто я.

– Я Хелен, – сказала я, касаясь пальцами ключицы. – Хелен Карпентер. Из старшей школы.

Я видела, как на него нисходит озарение.

– Хелен! – А потом вдруг, словно слова вырвались сами собой: – Ты лучше выглядишь, чем тогда!

– А ты облысел, – рефлекторно парировала я. Упс! Это подло! И глупо! – Извини.

Дэйв расправил плечи.

– В некоторых культурах облысение – признак мужской силы.

– Да! – Я закивала с преувеличенным энтузиазмом. – Я определенно это слышала. Здравая мысль.

Теперь очередь Дэйва. Но он ничего не сказал. Просто задержал дыхание, прикидывая, в какую сторону повернуть разговор. Наконец он выбрал банальный гамбит:

– Как дела?

– Отлично. У меня все отлично. Даже лучше, чем отлично. – Я повернулась к Дункану: – Какое слово есть для обозначения того, что лучше, чем отлично?

Понизив на октаву голос, Дункан произнес с испанским акцентом:

– Excellenté.

Я повернулась назад к Дэйву:

– Вот-вот, excellenté.

Теперь он понемногу вспоминал. Он сморщил нос.

– Слышал про твой развод.

– Вот как? – переспросила я, чуть сникая. Наверное, я сама напросилась, упомянув облысение. А потом вдруг услышала собственный голос: – Я полностью пришла в себя. Собственно говоря, мой бывший позвонил на прошлой неделе и умолял к нему вернуться. Но я сказала «нет». Правда, у меня телефон умер, прежде чем я сказала «нет», и на некоторое время я ушла в горы, так что, строго говоря, я ему не отказала, но непременно откажу при ближайшем же удобном случае.

Дункан подался вперед, чтобы поймать мой взгляд.

– Что, правда?

Я кивнула.

– Умолял тебя вернуться?

Я кивнула.

– Ты же знаешь, что мы с Джейком скорее цепью тебя прикуем, чем позволим вернуться к тому придурку.

Тут Дэйв повернулся к Дункану:

– А это кто?

– Мой брат, Дункан, – сказала я.

– Привет, Дэйв-О. – Дункан помахал ему.

Дэйв расхохотался.

– О! А я думал, он твой бойфренд. В духе «Гарольда и Мод» [13].

Мне хотелось влепить ему оплеуху и спросить: «Сколько мне, по-твоему? Девяносто лет?» – но вслух я сказала:

– Нет! Просто младший братишка.

Дэйв нахмурился:

– Не помню, чтобы у тебя был младший брат.

– Он тогда пешком под стол ходил.

– Вообще-то мне было восемь! – возмутился Дункан.

– Слушай! – Дэйв повернулся ко мне всем телом, словно в голову ему только что пришла некая мысль. – Я всегда хотел извиниться за то, как поступил с тобой в школе.

Это меня ошарашило:

– Вот как?

– Поверить не могу, что забрал у тебя букетик.

– Это все, что ты помнишь? Только букетик?

Дэйв улыбнулся.

– Хорошо. – Он пожал плечами. – Поверить не могу, что и все остальное сделал.

– Думать надо было! У тебя же мама в Американской федерации планирования семьи работала!

– Мне вообще во многих отношениях думать надо было.

Я отмахнулась от извинений.

– Ты был ребенком, – сказала я. – Дети – идиоты.

– На самом деле, – подчеркнул Дункан, – взрослые – тоже идиоты.

– Согласна. – Я наставила на него палец, как пистолет. – Весь род людской – сущие идиоты.

Я оглянулась и посмотрела на Дэйва:

– Извинения приняты.

– Круто. – Он выставил вперед кулак.

Поскольку ничего лучше я не придумала, то стукнула по нему своим.

Тут вмешался Дункан:

– Великий вечер, а? Мальчик становится мужчиной? Кстати, мазл тов [14].

Дэйв кивнул.

– Сейчас у нас чуток запара, потому что затейник не придет. Желудочный грипп.

– Затейник? – спросила я.

– Это такой человек, который приходит на праздники и вовлекает детей в танцы. Они особенно полезны на бар-мицвах, где полно неловких подростков. А еще бабушек с дедушками. И никакой выпивки.

Дункан толкнул меня локтем в бок.

– Никакой выпивки? Ты должна мне пиво.

Дэйв кивнул в сторону зала, где топтались с ноги на ногу подростки.

– Мука мученическая, – сказал он.

Я оглядела собравшихся:

– То есть затейник помогает детям расслабиться?

Дэйв кивнул:

– Мы все на затейника поставили. Ну, знаете, некоторые люди арендуют круизный корабль или приглашают чирлидеров «Буллз». Ну а мы позвали затейника.

– Который слег с желудочным гриппом, – пояснил Дункан.

– Дарси на стену лезет. – Дэйв закатил глаза. – Вот уже двадцать минут висит на телефоне, пытаясь найти замену.

И тут появилась сама Дарси в лавандовом костюме и с телефоном возле уха.

– Вот и она, – сказал Дэйв, но Дарси на него шикнула.

Мы все ждали, когда она закончит разговор. Договорив, она повернулась к Дэйву.

– Ни одного свободного. Вообще никого! Во всем городе. Я так и знала, что такое случится.

– Дарси, – ответил на это Дэйв. – Смотри, кто пришел.

Сначала она посмотрела на Дункана, а когда его не узнала, перевела взгляд на меня. Меня она опознала.

– Хелен! – воскликнула она и потянулась меня обнять.

Я обняла ее в ответ. Ну и ладно.

– Как хорошо, что ты выбралась к нам, – сказала она, все еще не отпуская меня.

– Я тоже рада.

Тут она отстранилась.

– Мне так жаль, что Дэйв тогда так с тобой поступил.

Я на нее прищурилась. А ведь она предала меня сильнее. Наверное, от подруги обычно ждешь большего, чем от бойфренда.

– Не он один.

– Мы все еще чувствуем себя ужасно виноватыми.

Это «мы» показалось мне несколько пассивно-агрессивным.

– Нам бы хотелось пригласить тебя на обед и принести извинения по всей форме.

Я вскинула руки, делая знак «Стоп». Нет ничего во вселенной, чего мне хотелось бы меньше, чем весь ланч выслушивать извинения Дэйва и Дарси.

– Не стоит.

Она наклонилась ко мне ближе.

– Поверить не могу, что он забрал у тебя букетик. Я тогда даже не знала, мне гораздо позже рассказали.

– Букетик – это, в сущности, самое меньшее.

– Конечно, я тоже сыграла свою роль, – добавила Дарси.

– По слухам, роль секс-бомбы, – внезапно вклинился Дункан и пошевелил бровями. – Я прав, приятель? – спросил он у Дэйва.

Так Дэйву и надо! Как же я люблю брата!

Дарси выпрямилась во весь рост.

– А это кто?

– Мой младший брат Дункан.

Дарси прищурилась, роясь в памяти.

– Младший брат, который поджигал твои тампоны?

– Боже ты мой! – Дункан запрокинул голову, вспоминая. – Вот это было круто!

– Да, – ответила я, игнорируя его выходку. – Но в конечном итоге он оказался… – Я задумалась, подбирая слово.

– Excellenté, – подсказал Дункан.

– Вот именно. – Я кивнула, встретившись с ним взглядом.

Снова повисла пауза, которую мы попытались заполнить, оглядывая зал. Он действительно был набит семиклассниками. И пожилыми людьми. Я не могла не заметить, что обе группы смотрятся так, словно натянули собственные тела как костюмы на Хэллоуин. Но так трогательно было смотреть, как тщательно все принарядились. У мальчиков – пристегнутые бабочки, у некоторых девочек – даже туфельки «Мэри Джейнс» из лакированной кожи. Мне стало так их жаль. Ни за какие полцарства я не согласилась бы, чтобы мне снова стало тринадцать. Танцпол походил на пульсирующую черную дыру. Диско-шар вращался над пустотой, и гирлянды вспыхивали вокруг нее же. Детишки по одну сторону, старики – по другую. Никуда от такого не деться. Диспропорциональный «Титаник».

И тут мне пришла в голову мысль.

– Слушай, Дарси, – сказала я, до конца ее не додумав. – Ты же великолепно танцуешь. Ты могла бы их завести.

Она покачала головой:

– Нет, нет. Я же мать. Знаешь, как дети стесняются матерей? Если я попытаюсь, это буквально убьет моего ребенка. Он испустит дух от унижения.

Об этом я не подумала.

Зато Дарси уставилась на меня, словно ей пришла идея получше.

– Что? – спросила я.

– Ты тоже великолепно танцуешь. – На ее унылом лице расцветала надежда.

– О, нет…

– Они понятия не имеют, кто ты! – Ее брови взметнулись. Глаза сверкали.

– Нет, нет…

– Ты молодая!

– Я на три месяца старше тебя.

– Но ты выглядишь молодой! Ты не состарилась от кормления грудью и тусовки с женскими комитетами, где решают, кто когда возит детей на кружок! У тебя сумасшедшая прическа. Ты стопудово сойдешь за крутую!

– Она действительно крутая, – вклинился Дункан.

– Спасибо, дружок, – сказала я.

– Мы тебе заплатим! – предложила Дарси.

– Не хочу я, чтобы вы мне платили.

– Триста долларов, – сказал Дэйв.

– Мы удвоим! – сказала Дарси. – Ну, пожалуйста! – И начала подпрыгивать на месте, и внезапно стала совсем такой, как подруга, которую я так любила много лет назад. – Это худшая бар-мицва в истории человечества. Она в Книгу рекордов Гиннесса войдет, если ты нас не спасешь. Только ты на такое способна!

Я покачала головой. Я неплохо танцую. При определенных обстоятельствах. С друзьями. Когда я в настроении. Не в зале, полном чужих людей. Я чувствовала, как берет свое обычная моя застенчивость.

– Помнишь, как мы танцевали в выпускном классе? Помнишь, как врубали музыку в игровой на чердаке? Помнишь, что мы вытворяли? Попробуй вспомнить, каково это было. Подумай! На дворе девяностые, и до реальной жизни как до луны. Настоящая жизнь где-то далеко. И пусть папа стучал в потолок клюшкой и орал, чтобы мы прекратили, нам было наплевать.

Я действительно помнила. Это было целую жизнь назад, но я помнила.

– Я уже не та девочка, – покачала головой я. – Я даже танцев никаких не знаю.

Если не считать «Мачты Купидона». Но ее я даже в настоящем исполнении не слышала.

– Придумаешь по ходу! – воскликнула Дарси. – Они тоже никаких не знают.

Но я покачала головой:

– Я не могу. Извини, я просто не могу.

Дарси сглотнула, принимая поражение, лицо у нее снова жалко сморщилось.

– Конечно. Мне не следовало просить.

Вот уж точно, ей не следовало просить.

– Ну, – сказал, помолчав, Дэйв, готовый двигаться дальше. – Большое спасибо, что приехала. Ты действительно выглядишь намного лучше, чем в старших классах.

Я нахмурилась.

– Спасибо.

По логике теперь была очередь Дарси, но она уже снова повисла на телефоне.

– В следующий раз, когда будешь в городе, сходим выпьем кофе?

– Прекрасная идея, – сказала я, хотя мы оба знали, что этого никогда случится.

Один за другим они подошли меня обнять.

И вот с объятиями покончено. Я вольна идти на все четыре стороны. Я появилась, взглянула в лицо прошлому, посмотрела на блестящую лысину Дэйва – и теперь могу ехать домой ложиться спать.

Я посмотрела на Дункана:

– Готов ехать?

Он кивнул.

– Поверить не могу, что она тебя о таком попросила!

– И я.

– О чем только она думала?

Я покачал головой:

– Просто она мать, которая пытается помочь своему ребенку.

– Конечно, если бы ты правда была в настроении, – сказал вдруг Дункан, – не ради нее, а ради себя самой… Так уж вышло, что я потрясающе танцую.

Я к нему повернулась:

– Да?

Словно в ответ на невысказанный вопрос, диджей запустил «Мачту Купидона». Поначалу я ее не распознала, но, угадав ритм, повернулась посмотреть на пустой танцпол.

– Хелен? – окликнул Дункан.

– Я знаю этот танец, – пробормотала я.

Дункан словно бы прочел мои мысли, и его лицо расплылось в улыбке. Он поднял брови.

– Время фанка, леди Х?

Я пожала плечами – а какого черта! – и сдалась.

Годами после той катастрофы на выпускном балу я фантазировала о мести Дэйву и Дарси. Вот мы очутились, например, в круизе, корабль тонет, и я искренне пытаюсь поспеть к ним на спасательной шлюпке, и невзирая на доблестные попытки, наблюдаю, как акулы разрывают их на части.

Мне незачем было спасать их сегодня вечером. Незачем было даже пытаться. У меня были все до единой уважительные причины на свете оставить это судно тонуть и отправиться, черт побери, домой. Но на краю танцпола у меня случилось забавное маленькое прозреньице: а ведь я действительно люблю танцевать! И если я могла танцевать под аккомпанемент камней и палок в компании людей по имени Йети и Камбуз, то тут-то смогу и подавно.

Вот как вышло, что я решительно вышла на середину пустого танцпола, одна-одинешенька, собираясь танцевать танец, к которому и музыки-то не знала, и поманила стариков и детей, чтобы они ко мне присоединились. Ни один из них не тронулся с места, зато объявился Дункан и подал мне беспроводной микрофон.

– Привет всем, – сказала я в микрофон.

Мой голос прозвучал так громко, что даже я вздрогнула. Все повернулись в мою сторону, включая Дэйва и Дарси. При виде меня Дарси отняла трубку от уха.

– Я… э… Старшая сестра, а это – мой партнер… – Я повернулась к Дункану.

– Бильбо Бэггинс, – подсказал он.

Прикрыв микрофон рукой, я глянула на него – какого черта?

– Нет. Ты не можешь быть Бильбо Бэггинсом.

Я начала снова:

– А это – мой партнер, Ди-Дог. Мы здесь, чтобы научить вас кое-каким танцам, поэтому давайте-ка сюда. Кстати, а где Шон Хоффман?

Тринадцатилетний юнец, копия моего школьного бойфренда, только не лысый, поднял руку.

– Что ж, это яблоко недалеко от яблони упало! Мазл тов, Шон! Давай к нам. И тащи с собой друзей. Или бабушек.

Шон Хоффман с готовностью послушался.

– А где дамы? – сказала я в микрофон. – Девушки, вы мне нужны!

Из толпы вышла чья-то бабушка и подняла вверх оба больших пальца.

– Ладно, друзья. Самый легкий танец в мире. Я серьезно. Когда в песне поется «вправо», делаем шаг вправо. Когда поется «влево», делаем шаг влево. Как по-вашему, что надо делать, когда поется «А теперь пинок»?

Дети уставились на меня недоуменно.

Я прижала микрофон ко рту.

– Что надо делать, когда поется «а теперь пинок»? – потребовала я.

– Выбрасываем ногу вперед? – ответил наконец Шон.

Я указала на него микрофоном.

– Верно! Сто очков!

И в этот момент я вошла в ритм. В конце концов, я же учительница. Возможно, я многого не знаю, но в любом случае знаю больше, чем эти котята. Я умею давать уроки.

Тринадцать лет – всегда тринадцать лет, и всем надо с чего-то начинать. Я пробежала глазами по залу. Все больше детишек выходили на середину. В толпе они всегда чувствуют себя в безопасности. Слава богу, мелодия была заразительная.

Я начала первой. Дункан ко мне присоединился. Мы велели диджею прогнать песню еще три раза, и к концу почти у всех получилось. Дети понемногу расслаблялись. Мы пересекли порог ужаса. Их порог – и мой тоже.

– Теперь кое-что изменим, – сказала я и наконец дала знак диджею поставить другую песню. – А Ди-Дог вам продемонстрирует. Это «Стэп-хлоп». Делаете шаг, приставляете вторую ногу к первой и в этот момент хлопаете в ладоши. Потом в другую сторону. Это азы танца.

От «Стэп-хлопа» мы перешли к «Вращению», «Покачиванию», «Тряске», «Джону Траволте» и «Восьмерке». Я придумывала их по ходу. Это была чистой воды танцевальная импровизация, и я была хороша, но Дункан – еще лучше. В конечном итоге мы сменяли друг друга, и его вкладом стали «Зонт», «Скоростной поезд», «Хонки-Тонк», «Мэрилин Монро», «Не-Надо», «Банановая кожура» и «Поговори с рукой».

И знаете что? Они купились. Они приняли наш авторитет. Они поверили, что мы затейники. Черт, мы сами почти в это поверили. Довольно скоро танцевали даже бабушки с дедушками. Включая внезапно невесть откуда взявшуюся Бабулю Джи-Джи в роскошном красном брючном костюме.

– Что ты тут делаешь? – спросила я, перекрикивая музыку, когда мы оказались достаточно близко.

– Меня пригласили, – крикнула она в ответ, не сбиваясь с ритма. – Со спутником.

– Почему тебя пригласили? – крикнула я.

– Они меня любят! Я и на свадьбе у них была.

Я перестала танцевать.

– Ты ходила на их свадьбу?

Джи-Джи погрозила мне пальцем, изобразив собственную версию: «О нет, ты не могла!»

– Ты пошла на свадьбу изменившего мне бойфренда и моей лживой лучшей подруги?

Она пожала плечами:

– Они были такими милыми детьми.

– Но не со мной!

– Но не можешь же ты и дальше из-за того злиться!

Конечно, я могу злиться! Они же обидели меня! Ужасно обидели! Я имела полное право злиться до скончания времен, если бы захотела! Но именно тут до меня дошло, что я не хочу.

Джи-Джи это не извиняло.

– Я заочно злюсь, – сказала я. – Ты тайком, не сказав мне, пошла на их свадьбу! И сегодня не сказала, что сюда придешь.

– Тебе бы это не понравилось.

– Вот уж точно, черт побери, не понравилось бы!

Она послала мне воздушный поцелуй.

– В жизни не все разложено по полочкам, золотко.

– Но ты что, не знала, что тут со мной встретишься?

– Я поставила на то, что ты струсишь.

– Но я не струсила!

Бабуля Джи-Джи улыбнулась мне так, словно очень мной гордится, и кивнула:

– Вот именно, милая девочка. Будь храброй. Попытки спрятаться до добра никогда не доводили.

И тут ее закружило в «Торнадо», в котором она буквально налетела на престарелого джентльмена в желтом галстуке-бабочке, и я смотрела, как он кладет ей руку на талию и уводит в танце.

Все танцевали. Внезапно заиграл «Соул трейн», детишки вошли во вкус! Я им больше не нужна. Мое дело сделано. И так же внезапно я поняла, что готова уходить. Я махнула рукой Дункану, указывая на часы. В гуще танцующих он вытворял что-то безумное и поднял руку, показывая – еще пять минут.

Но я покачала головой.

– Я ухожу! – крикнула я ему, потом кивнула на Джи-Джи. – Поедешь с Бабулей!

– О’кей! – крикнул он и поднял большой палец. И прежде чем я успела отвернуться, крикнул еще: – Эй! Пообещай мне кое-что!

– Что?

– Никогда не называй меня иначе, чем Ди-Дог!

Я наставила на него палец-пистолет:

– Договорились!

Он собирается остаться. Он как рыба в воде на бар-мицве, полной чужих людей, и месяц назад я нашла бы способ обернуть это против него. Но, разумеется, месяц назад его тут вообще со мной не было бы.

Я подумала, не остановиться ли на пути к выходу у столика Дэйва и Дарси, дать им возможность меня поблагодарить, рассказать, какая же я потрясающая, но потом решила, что мне незачем их выслушивать. Я же не для них это сделала. Плюс мне нравилась идея исчезнуть в ночи как супергерой-затейник.

Но пока я уходила от танцпола и за спиной у меня пульсировала музыка, на меня снова накатила знакомая боль одиночества. Куда я иду? К чему возвращаюсь? Музыка, казалось бы, стихла, сменившись болтовней и смехом незнакомых людей. Мне тут не место, и все бы ничего, если бы я могла сказать, что где-то – где угодно – есть мое место. Остаток вечера предстал передо мной, как одиночная камера. Я одна пойду в лифт, одна спущусь, одна пройду через вестибюль в гараж, одна поеду назад к Джи-Джи, одна разденусь в спальне, где ночевала подростком, и заберусь в кровать. Одна.

У меня сдавило горло, словно я сейчас заплачу. Сгорбившись, я быстрее пошла к выходу, дрожа перед собственным будущим, точно всем телом прогибаясь под холодным зимним ветром. Мне хотелось убраться отсюда прежде, чем Дэйв с Дарси хотя бы мельком увидят меня в состоянии, далеком от триумфа.

Я практически так его и помню: веселый дружеский праздник, где толпу на танцполе объединили диско-шар и диджей, – и я от нее ухожу, как словно бы ухожу от всего, что могло бы предложить утешение, радость или ощущение сопричастности. Знаю, в тот момент на мне было розовое коктейльное платье, но в голове у меня возникла совсем иная картинка: девушка в изношенном зимнем пальто и шарфе, обхватив себя руками, чтобы стало теплее, бредет сквозь метель. Насквозь промерзшая, с опущенной головой. Пора снова собирать обломки себя. Пора пообещать себе, что проснусь утром и приведу в порядок свою жизнь – и выйду из этой борьбы на сей раз сильнее и лучше. Пора в очередной раз рявкнуть в будущее: «Ну давай же!»

Но я не могла. У меня было такое чувство, что я всю жизнь бреду сквозь бесконечную метель. И теперь наконец я слишком замерзла и устала, чтобы идти дальше.

Но, разумеется, я шла и шла. Не поднимая глаз, я пробиралась между столиками и гостями. До выхода уже было недалеко. Возможно, выбравшись из зала, я почувствую себя лучше.

И тут я на кого-то наткнулась, буквально врезалась с приглушенным ударом в чью-то грудь. Это вполне мог быть чей-то дедушка с костылем или семиклассник, у которого под брэкетами застрял кусочек тарталетки, но нет. Это был Джейк.

Мой Джейк. Джейк, который уехал в Колорадо. Со своей Уинди.

Я застыла. Вот он стоит в своих крутых очках, чисто выбритый. В оксфордской рубашке и хипстерском узком галстуке. Я никогда не видела его в галстуке, даже на моей свадьбе, и теперь Джейк смотрелся деловитым и взрослым. И вообще красивее, чем я помнила, что было уже чересчур, потому что и его обычной будничной внешности было более чем достаточно.

Столкнувшись с ним, я быстро отступила на шаг, почти отпрыгнула прочь, и он схватил меня за плечи. И, клянусь, метель прекратилась. Серое небо разом сменилось яркой полночной синевой, даже ветер унялся. В реальности вокруг нас, вероятно, ревела танцевальная музыка. Но я не помню ни единого звука.

Мы оба с секунду стояли так неподвижно, не отрывая друг от друга глаз. Голова у меня шла кругом. Была сотня причин, почему он никак не мог быть тут.

Наконец он слегка улыбнулся:

– Привет, Гоп-Стоп.

– Привет, Лучник, – выдала я первое же прозвище, какое пришло мне на ум.

Тут он, казалось, заметил, что все еще держит меня за плечи. Вздрогнув, он меня отпустил и тоже сделал шаг назад.

– Выглядишь потрясающе.

Я посмотрела на свое розовое коктейльное платье. Значит, все-таки никакого изношенного пальто на мне нет. Я покачала головой и подняла взгляд:

– Что ты тут делаешь?

– Я тут с Бабулей Джи-Джи. Как ее компания.

– Ты пришел с Джи-Джи?

Он кивнул.

– Кстати, крутые танцы.

– Ты видел?

Он пожал плечами:

– Мне больше всего «Беверли Хилбилли» понравился.

Я покачала головой.

– Почему ты здесь?

– Ну, – начал Джейк, – во‐первых, Дункан прислал мне паническое сообщение про катастрофу с Пикл.

– С этим мы разобрались, – сказала я.

– Он правда боялся, что не доживет до утра.

Я повернулась к танцполу, где открывался отличный вид на то, как Дункан отплясывает, подобно персонажу «Маппет-шоу».

– Как видишь, я оставила его в живых.

– Поэтому я заехал к вам, чтобы посмотреть, как он, и застал Бабулю Джи-Джи при полном параде. Она пригласила меня с собой, потому что ее изначальному спутнику понадобилось срочно делать операцию по шунтированию.

В фойе за спиной у Джейка звякнул лифт, и оттуда вывалился небольшой табун бабушек и дедушек.

– А еще, – добавил он, – я тут остановился. В отеле. Успел снять номер, как приехал в город.

– В этом отеле?

Он кивнул.

– Ты не можешь позволить себе снять здесь номер, – сказала я.

– Конечно, могу.

– У тебя же нет денег.

– А с чего ты взяла, что у меня нет денег?

– Тебе же пришлось просить подвезти тебя в Вайоминг.

Он задумался:

– Тогда были смягчающие обстоятельства.

– Ты вроде был на мели. Ты не на мели?

Он покачал головой:

– Я не на мели. Мама оставила мне заначку.

У меня ум за разум зашел.

– Но ты сказал, у тебя нет наличных.

– Наверное, так и было. В тот момент.

О чем мы вообще говорим? Он ответил на мой вопрос?

– Так вот зачем ты тут сегодня вечером? – сказала я, подводя итог. – Ты вернулся спасти жизнь моему брату, снял номер в модном отеле и решил пойти на свидание с моей бабушкой?

Джейк встретился со мной взглядом:

– Не в таком порядке, но да.

– О’кей.

Я ждала чего-то большего, какого-то знака, что хотя бы в какой-то – хотя бы в малой – степени присутствовала в его мыслях, как я думала о нем.

Но ничего.

И наконец мне вдруг надоело ждать. Если бы я что-то для него значила, он бы уже дал понять. Сказал бы с той же непринужденностью, с какой делал все на свете. Я сделала шаг назад. Бесполезно томиться и надеяться. Нет никакого предвкушения, только пытка. С меня довольно. Мое бедное, усталое сердце больше не вынесет.

Позади него, за дверью в бальный зал, по ту сторону фойе лифт звякнул и раздвинул двери в тот самый момент, когда я ощутила боль в груди, как бывает прямо перед тем, как заплачешь.

– Мне пора, – сказала я. В тот момент мне хотелось только добраться до лифта и чтобы за мной закрылись двери, а Джейк остался по ту сторону.

Но Джейк последовал за мной:

– Эй!

Я продолжала идти, но не успела дойти до лифта, как он нагнал меня и схватил за локоть, двери закрылись, и лифт уехал без меня.

– Ты куда? – вскинулся Джейк.

Я повернулась, и он увидел мои слезы.

– Подальше отсюда.

Он нахмурился:

– Что происходит?

Я правда не знаю, почему сказала ему все, как есть. Разве только, возможно, подозревала, что он уже знает. Я выпрямила спину и попыталась быть храброй. Руки у меня дрожали (черт, я всем телом дрожала), и, сжав кулаки, я сунула их в карманы. А потом, сделав глубокий вдох и уставившись в потолок, чтобы сдержать слезы, сказала:

– Увидев тебя сейчас, я на секунду решила, что ты вернулся ради меня.

Я всматривалась в звукоизоляцию на потолке. Я знала, что стоит мне опустить глаза, и слезы польются.

Когда Джейк заговорил, его голос звучал мягче:

– Но я же вернулся ради тебя. – Такой нежности в его голосе я еще не слышала.

Услышав это, я опустила глаза. Как и следовало ожидать, слезы закапали, у меня вырвался слабый всхлип.

– Правда?

Я подняла дрожащую руку, чтобы вытереть щеку.

Джейк кивнул.

– Почему ты раньше не сказал? – вскинулась я.

– Я не договорил. – Он пожал плечами.

И тут он сделал шаг, обнял меня и положил подбородок мне на затылок. Я прижалась щекой к лацкану его пиджака. Не знаю, как долго мы так простояли. Достаточно долго, чтобы лифт успел прийти, открыть двери, выпустить новый табун гостей и уехать снова.

– Вечером на банкете, – он продолжал, помолчав, – после того, как ты ушла, Уинди начала со мной заигрывать.

– И?

– И нам пришлось кое-что обсудить.

Я замерла.

– Почему?

– Потому что я ей нравился.

Отступив на шаг, я воззрилась на него изумленно:

– Конечно, ты ей нравился! Вы были парой!

Джейк собирался что-то сказать, но мой возглас его остановил. Нахмурившись, он сунул руки в карманы.

– Мы не были парой.

– А вот и были!

– Ну я-то, наверное, знал бы.

– Вы были парой! Идеальной парой! У вас обоих есть загородные дома в Мэне, вы оба любите арахисовое масло или что там еще. Ты практически руку и сердце ей предложил на Расписном Лугу. И я сама видела, как вы целовались с ней во время эвакуации Хью.

Джейк поморщился:

– Ты видела.

– Видела. Тот еще был поцелуй.

– Но это был не настоящий поцелуй.

– А выглядел еще каким настоящим.

– Но это понарошку.

– Да наплевать, – сказала я. – Не имеет значения.

– Для меня имеет.

Я отвела взгляд.

– Мы играли в «Правду или действие», – начал объяснять он. – В той идиотской игре она три раза меня подловила, чтобы я ее поцеловал, а потом «взяла паузу».

– В играх нельзя брать паузу.

– Уинди можно. А потом в походе она сказала, что хочет получить все разом. Вместо трех коротких поцелуев она захотела один гигантский.

– Ну и ты, конечно, постарался услужить.

– Ну, да, я же пообещал, что ее поцелую.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Чтобы ты знала, что произошло на самом деле. – Он провел рукой по волосам. – И, кстати, я никогда больше не буду играть в «Правду или действие».

Я подняла брови.

– Ты тем вечером поцеловал всех девчонок в группе.

Я хотела, чтобы он сказал «нет», но он пожал плечами.

– Вероятно. Я потерял счет.

Ноздри у меня раздулись.

– Ага, на следующий же день после ночи в мотеле.

– Для ясности: той ночи вообще никогда не было. Если ты помнишь, мы к тому времени были уже незнакомы. Ты сама настояла.

– И что? Я побежала целовать весь город?

– Не знаю. Возможно.

– Нет. Не побежала. Я сидела одна и чувствовала себя несчастной, как нормальный человек.

– Поначалу это была самая обычная игра в «Правду или действие». А потом девчонки начали подначивать друг друга, кто меня поцелует. Только меня. И все разрослось как снежный ком.

– То есть целовал ты их против воли?

– Вроде того. Нельзя же поцеловать одну и не поцеловать всех.

– Конечно, можно!

Он пожал плечами:

– Как только я начал, это послужило неплохим способом отвлечься.

– От чего отвлечься?

Он встретился со мной взглядом:

– От тебя.

Я не знала, как на это реагировать, поэтому повернулась и нажала кнопку вызова лифта – просто чтобы чем-то себя занять.

– Ты думала, у меня роман с Уинди? – спросил минуту спустя Джейк.

Я снова повернулась к нему:

– Все думали, что у тебя роман с Уинди! Бога ради, они вам богемно-хипстерскую свадьбу в лесу планировали!

– Ты ревновала?

Тут звякнул лифт, и открылись двери. Я решительно вошла в него. Джейк следом. Но ни один из нас даже не подумал нажать кнопку.

– Все ревновали! – огрызнулась я. – Ты получил бессчетные очки Сердцеедки. Как ты вообще мог не знать, что ей нравишься?

– Наверное, отчасти знал. Но я думал, она просто так развлекается, чтобы убить время. За неимением ничего лучшего.

– Нет! – Тут уж я разозлилась за Уинди. – Это было другое, это было самое настоящее «я-нашла-моего-будущего-мужа».

Джейк огляделся по сторонам и как будто только тут заметил, что мы в лифте.

– Кстати, а куда мы едем? – поинтересовался он.

Я нажала на кнопку «1».

– Вниз.

Он пожал плечами:

– Как только я понял, что у нее на уме, я ей объяснил, что она мне нравится, но не в этом смысле.

Я все еще была обижена за Уинди.

– Что значит «не в этом смысле»? Что в ней может не нравиться? Она же очаровательная! И чудесная! И умна не по годам! Все парни в походе были влюблены в Уинди. Она выбирает тебя, а тебе она не нужна? Тебе это неблагодарностью не кажется?

– Я не просил ее меня выбирать.

Я снова нажала на кнопку «1».

Но лифт не двинулся с места. Я несколько раз ее нажала. И все равно ничего. Тогда я нажала на «Открыть двери», но двери не открылись.

– Похоже, мы в ловушке.

– Ну и хорошо, – сказал Джейк.

Я посмотрела на него, нахмурившись.

– Ничего хорошего.

– Теперь ты со мной застряла, – сказал Джейк.

– Я уже раньше с тобой застревала.

В его глазах плясали смешинки.

– Правда?

Но я сердито всмотрелась в его лицо.

– Так что там с Уинди? Никак я тебя не пойму! Это зависимость от допамина?

– Почему мы говорим об Уинди?

– Ты хочешь только того, чего не можешь иметь?

– Я хочу не только того, что не могу иметь.

– Мой бывший муж был из таких, и это не дело. Радуйся тому, что имеешь. Довольствуйся тем, что дает тебе жизнь!

– Я пытаюсь! – выпалил он, бухнув ладонью о стенку лифта.

И в этот момент лифт провалился эдак на шесть дюймов.

В последовавшие затем секунды мы оба не шевелились: присев на корточки, мы ждали, что падение повторится. Не повторилось.

– Странно как-то, – прошептала я.

– Это я сделал? – прошептал в ответ Джейк.

– Может, совпадение.

Теперь лифт привлек его внимание. Он медленно протянул руку и нажал на «Открыть двери», но двери не открылись. Он нажал кнопку «1», но мы не двинулись с места. Он нажал все кнопки разом, но ничего не произошло. Тогда он нажал «Вызов диспетчера».

– Вам нужна помощь? – раздалось из динамика.

– Кажется, мы застряли в лифте.

– М-да, – раздалось из динамика.

Я посмотрела на Джейка:

– Он сказал «М-да»? И всё?

– Похоже на то.

– Приносим свои извинения, сэр, – снова раздался голос. – Мы думали, проблема решена. При первой же возможности кто-нибудь придет открыть двери.

– И когда это будет? – спросил Джейк, но голос уже отключился.

Джейк молча сделал шаг и прижался спиной к стене.

Я отступила к своей.

– Что это значит? – спросила я. – «Мы думали, проблема решена».

В голове у меня сама собой возникла картинка с перетертым кабелем.

Джейк покачал головой.

– И что нам теперь делать? – спросила я.

– Ждать, наверное. И не двигаться.

– И стараться не бить по стенам.

Тут я уставилась в пол. А Джейк уставился на меня.

– Итак, – сказала я наконец, – Уинди уехала в Колорадо.

– Она была вне себя.

– И что ты делал потом?

– Потусовался какое-то время с Беккетом. Он живет в Ривертоне, то есть практически рядом. Ты знала, что он играет в регги-группе?

– Это поднимает больше вопросов, чем дает ответов.

– Оказалось, один парень из их группы восстанавливает винтажные «Лендроверы». Прямо с нуля. У него их полный сарай, все на продажу. Вот так я и купил один.

– Ты купил винтажный «Лендровер»?

Он кивнул.

– В Ривертоне. Он у меня оранжевый.

– Та еще, наверное, у тебя была заначка.

Джейк пожал плечами.

– То есть попутчицы ты лишился, зато купил машину, – подытожила я. – Почему ты не в Денвере?

– Как раз это я пытаюсь тебе объяснить.

Я глянула на кнопки лифта:

– Хорошо. Давай послушаем.

– Ну, понимаешь, – начал Джейк, – по пути в Денвер я остановился переночевать, и тут у меня зазвонил телефон.

– Кто звонил?

– Ты.

Я покачала головой:

– Я тебе не звонила.

Он кивнул:

– Нет, звонила.

Я затрясла головой:

– Я правда не звонила.

– Ты не специально мне позвонила, – сказал он.

Тут до меня дошло. Глаза у меня расширились.

– Только не…

Он коротко кивнул:

– Случайный набор.

– Чертов телефон.

– Ага.

– Пожалуйста, скажи, что это была просто статика.

– Нет.

– А что тогда? Скажи мне!

– Ты. Ты пела.

Это было после ужина. Я мыла посуду. Я пела с тем редким упоением, с каким поешь, только когда никто не слушает. Зажмурившись, я стукнула головой о стенку лифта.

– Осторожней, – предостерег Джейк, оглядываясь по сторонам, не падаем ли мы снова.

– И долго это продолжалось?

– Довольно долго.

Я закрыла глаза рукой.

– Я сильно фальшивила?

– Частенько. Но очень мило.

Я рискнула выглянуть между пальцев.

– Сначала это была «Гордая Мэри». Но когда выяснилось, что тебе не даются высокие ноты, ты перешла… ну, к сущему попурри. Немного Дина Мартина. «Битлы». «Ерт», «Уинд-энд-Файр». Ты в какой-то момент Алу Яньковику подражала?

Я чуток выпрямилась, чтобы придать себе авторитета.

– И что с того?

Он насмешливо склонил голову набок:

– Да брось, «Найди себе яйцо и взбей», это же гениально.

Он пожал плечами.

Я нахмурилась:

– Тебе не следовало подслушивать. Надо было отключиться.

– Я не мог отключиться. Это было просто потрясающе.

Я скорчила гримаску, дескать, «да ладно».

– Я серьезно не мог отключиться. Я не хотел вешать трубку. Я понял, что слушать тебя предпочел бы всему остальному на свете. Я понял, что даже если ты терпеть меня не можешь, даже если ты заслуживаешь кого-то в тысячу раз лучше – и здоровее – меня, даже если единственно правильным было бы оставить тебя в покое, у меня все равно нет выбора, мне надо поехать за тобой. И на следующее утро «Лендровер» вроде как сам собой домой приехал.

Я помолчала.

– А как же киты?

– Я все равно успеваю. У меня еще целых три дня.

– Ты собираешься назад в Денвер?

– Ну да. Через пару дней. Но сначала мне надо было поговорить с тобой.

Над головами у нас лифт издал тихий протяжный скрежет. Задрав головы, мы оба вперились в потолок, пока он не перестал скрипеть. Я еще сильнее вжалась в стену.

– У меня все было распланировано. Я даже репетировал. Я собирался сказать, едва тебя увижу, а когда в самом деле увидел, когда ты очутилась передо мной, я струсил.

– Ты никогда не трусишь, – возразила я.

Он пожал плечами:

– В кои-то веки струсил.

– И что ты собирался мне сказать?

– Думаю, ты уже знаешь, – очень тихо произнес он.

– Тогда скажи. – Я почти шептала.

– Я собирался сказать… – Он сделал глубокий вдох. – Мне никогда не нравилась Уинди. В том походе не было никого, о ком бы я так много думал, за кого бы так волновался или с кем бы так хотел быть рядом, как с тобой.

Я замерла.

– У меня нет такой проблемы, как желать то, чего я не могу иметь. У меня есть проблема с тем, что я хочу тебя. Именно тебя. Ты моя проблема. Это не зависимость от допамина, это – зависимость от Хелен. И, кажется, я не могу от нее избавиться. – Он помолчал. – Так уже шесть лет тянется. Ты буквально меня не замечала, к тому же была замужем. Я даже, ну… не знаю, на кофе тебя не мог пригласить. Но справлялся, как мог. Все было в порядке.

– Хорошо, – сказала я, радуясь, что у него все в порядке.

– Но потом ты развелась. Помнишь тот день, когда я помогал затаскивать новый диван тебе в квартиру? Два лестничных пролета?

Я задумалась. Нет. Погодите… Да! Он мне действительно помогал.

– А где в тот день был Дункан?

– Дункан был на занятиях. Я ему даже не сказал, что к тебе поехал.

– Не сказал?

Он покачал головой:

– Я собирался признаться во всем, начав с того дня, как впервые тебя увидел, и кончая тем самым моментом. Ты хотя бы представляешь, чем я хотел с тобой заняться на том диване?

Я покачала головой. И вдруг вспомнила тот день.

– Я в тот день была просто невменяема.

Он кивнул:

– Ты все время плакала.

Я вспомнила:

– Не лучшее время открывать сердце.

Он покачал головой:

– Ага. Но я собирался попытаться снова. Я собирался пригласить тебя куда-нибудь, пока кто-то еще тебя не увел. Но прежде пошел за новыми очками и узнал, что слепну.

Я опустила взгляд:

– Поэтому больше не пытался.

– После этого все изменилось.

– Но не наверняка.

– Нет. Я не был уверен до самого Вайоминга. Надо было свыкнуться: был период отрицания, период попыток поторговаться. Куча обследований, чтобы понять, насколько все скверно. Но после я уже и не думал куда-то тебя приглашать. Тебе я даже с нормальным зрением не нравился.

– Ты же знаешь, что для меня это не имеет значения, да?

Он покачал головой:

– Когда я узнал точно, я не мог дышать. Я не мог есть. Само мое будущее буквально исчезало. Все, что я когда-либо хотел – стать врачом, завести кучу детей, научиться плавать с аквалангом, – все исчезло. Это было за день до того, как ты объявилась на вечеринке с Пикл.

Он замолк.

– Что еще?

Он посмотрел в потолок:

– У меня был билет на самолет в Вайоминг. Предполагалось, что я вылечу через два дня. Но едва я увидел тебя, два дня показались слишком долгим сроком.

– У тебя был билет на самолет?

Встретившись со мной взглядом, он кивнул.

– Ты говорил, что нет. – Он же говорил, Дункан пообещал, что я его подвезу!

Он кивнул:

– Верно.

– Почему?

Он покачал головой:

– Просто у меня было безумное ощущение, что ты можешь меня спасти.

Я сообразила, что все это время задерживала дыхание, и наконец выдохнула.

– Я даже себя саму спасти не могу.

– Но ты же меня спасла.

Я покачала головой.

– Любовь к тебе дала мне надежду. Даже безнадежная.

– Нет ничего безнадежного.

– Ты бы хотела, чтобы я обманом затащил тебя в постель?

– Почему ты просто мне не сказал?

Он покачал головой, точно сам этого не знал.

– Рано или поздно в ближайшие несколько лет зрение мне откажет. Свет погаснет. Это – факт, и ничто не может этого изменить. Будь я лучшим человеком, я оставил бы тебя в покое. Но я не могу, прости, я просто не могу. Вот зачем я по-настоящему приехал. Чтобы тебе это сказать. Чтобы наконец проявить мужество и сказать.

Решительно неправильно было, что мы в такой момент стояли по разным сторонам лифта. Когда парень говорит тебе такое, нужно по крайней мере быть в его объятиях. К черту лифт, подумала я.

Но словно в ответ на мои мысли, лифт под нами снова провалился. На фут? На два фута? Пол буквально ушел у нас из-под ног, потом мы оба приземлились лицом в ковер.

Едва все затихло, Джейк подполз ко мне:

– Ты в порядке?

Я кивнула.

– Теперь мы умрем?

– Нет, – ответил Джейк. – Мы просто будем тут торчать какое-то время между четырнадцатым и двенадцатым этажами.

– А куда подевался тринадцатый?

– Нет никакого тринадцатого.

– Этаж над двенадцатым не тринадцатый?

– Да, но его так не называют.

– Почему?

– Разве ты не знаешь? Это всем известно! Это же несчастливое число.

– Значит, четырнадцатый этаж на самом деле тринадцатый.

– Нет, – сказал он. – Тринадцатого этажа просто не существует. И это хорошо, потому что в настоящий момент нам нужно все везенье на свете.

С минуту мы лежали неподвижно, прислушиваясь, не раздастся ли успокаивающий голос из динамика или шум раздвигаемых насильно дверей. Вообще к хотя бы какому-нибудь звуку из внешнего мира. Но вместо этого зазвонил мой сотовый телефон.

Очень медленно подтянув к себе за ремешок сумочку, чтобы достать тебефон, я сказала:

– Может, это портье звонит. Ну знаешь, сказать что-то о лифте.

– И у него есть твой номер.

Логично. Это был не портье. Это был Майк.

Я отключила телефон.

Джейк смотрел, как гаснет на экранчике фотография Майка.

– Ты просто его выключила? – спросил он.

Я кивнула.

– Тебе неинтересно, почему он звонит?

– Я знаю, почему он звонит.

– Почему?

– Чтобы умолять меня вернуться.

– Ты не хочешь, чтобы тебя умоляли?

Я едва заметно качнула головой.

– Не он.

Джейк, флиртуя, прищурился.

– И кто же тебя должен умолять?

Но я просто улыбнулась.

– Ну вот, – сказал Джейк, пристально за мной наблюдая. – Я только что признался, как ужасно тебя люблю.

Я кивнула.

– И что ты обо всем этом думаешь?

В лифте, который вот-вот может упасть, ложная скромность показалась глупой. Поэтому я просто посмотрела Джейку в глаза и сказала, точно в замедленной съемке:

– Я тоже ужасно тебя люблю.

– Но как? – Он изумленно потряс головой. – Когда это случилось?

Я задумалась.

– Может, когда ты собирался помочиться в бутылку из-под минералки.

Он с улыбкой кивнул.

– Всякий раз срабатывает.

– Или когда выложил слово «блудливый», – продолжала я. – Или когда забыл вытереть капли воды с ключицы. Или когда упал с дерева из-за «медвежьей подвески».

– Такое на женщин действует?

– Или, – продолжала я, все еще думая, – когда ты постоянно спасал меня от Беккета, даже если я этого не заслуживала. Или когда ты перевязывал мне колено, и твои руки были такими нежными. Или когда ты в любой ситуации, несмотря ни на что, всякий раз поступал правильно, с сочувствием. Или когда ты был рядом, и я всякий раз неизменно чувствовала себя счастливее.

– Я думал, ты меня ненавидишь.

– Я и ненавидела. Как ненавидят тех, в кого влюблены.

– И в походе тоже?

Я кивнула.

– Все то время?

Я кивнула.

– Ты уж точно хорошо это скрывала.

– Я думала, тебе нравится Уинди.

– Даже когда я обнимал тебя у ручья?

– Я думала, мы изменяем Уинди. И чувствовала себя ужасно виноватой.

– Я думал, ты поцеловала меня из жалости.

Я покачала головой.

Он применил полученную информацию к воспоминаниям о том поцелуе.

– Если бы я знал, что ты меня не ненавидишь, постарался бы получше.

– У тебя и так неплохо получилось.

Джейк смотрел на меня в изумлении.

– Ты меня не ненавидишь.

– Совсем наоборот.

– То есть, если бы я поцеловал тебя снова, ты не возражала бы?

– Не возражала бы, – сказала я. – Но мы вот-вот умрем, поэтому тебе лучше поспешить.

И на том он снова меня поцеловал. Никаких уловок. Никаких игр. Только он и я, словно ничего больше не имело значения, на ковре в сломанном лифте на уровне этажа, которого не существовало вовсе.

Эпилог

У каждой истории должны быть начало и конец. Оглядываясь назад, я понимаю, что могла бы начать свой рассказ где угодно и на чем угодно остановиться. Например, я могла бы начать ее с того дня, когда познакомилась с Майком, и закончить тем днем, когда от него ушла. Я могла бы начать с того дня, когда мы потеряли Нейтана, и закончить днем, когда мы едва не потеряли мою маму. Я могла бы задержаться на горестях. Я могла бы нарисовать картину распадающегося брака или тонущей в горе семьи. Все это здесь.

Но я не эту историю хочу рассказать. Не о тех мгновениях моей жизни хочу подолгу думать. Они случились. Они были важны. Они оставили свой след. Но то, что мы помним, это то, за что мы держимся, а то, за что мы держимся, становится историей нашей жизни. История у нас только одна. И я твердо решила, что моя будет хорошей.

В конце концов жизнь всем нам дает в равной мере отчаяния, страданий и потерь – а потом еще и добавки. Тут спору нет. Но верно и другое: она дарит нам куски шоколадного торта, жаркие солнечные дни и легкий бриз, шуршащий в листве деревьев. Хорошее легко не заметить, но от этого оно не исчезает. По радио прозвучит забытая песня. Чужой человек поможет тебе поменять шину. Проходящая мимо дама скажет, какой красивый у тебя красный шарф. Ошибка обернется благословением. Тебя простит старый друг. Новый друг тебя рассмешит.

И потому изо всех мгновений, какие можно выбирать, я заканчиваю свою историю здесь, в лифте, на воспоминании, к которому всегда обращаюсь, когда мне нужно подумать о счастье и вспомнить, каково это – быть счастливой. Это образы, к которым я тянусь, когда вижу сны наяву. Или когда я не могу заснуть. Я ношу их с собой как стихотворение о любви, спрятанное в лифчике. Я так часто на него смотрела, что мне даже не нужно больше его читать. Но я все равно его читаю, позволяя взгляду ласкать малейшие детали, которые иначе могли бы исчезнуть. Так трудно оглядываться назад, не вспоминая все прочие мгновения, которые привели к этому, но иногда я стараюсь. Я закрываю глаза и вижу нас двоих, таких восторженных в начале нашей совместной жизни.

Вот то, что я знаю сейчас, чего не знают те двое: впереди горе и печаль, проблемы и беды, но что бы ни случилось, все тяготы мы вынесем вместе легче и лучше, чем сделали бы это по отдельности. Все до единой.

Но в том моем воспоминании мы этого не знаем. В том воспоминании мы слышим лязг, скрежет, какие-то удары металла о металл, и двери лифта открываются. Мы на несколько футов ниже уровня этажа, и, задрав головы, мы видим пожарных – и фойе, полное школьников, которые рассматривают нас, скорчившихся на полу.

Пожарники оттесняют толпу и спускают нам лестницу.

– У вас там все в порядке? – спрашивает один.

– В порядке, – говорю я.

– В полном, – говорит Джейк.

– Мы зафиксировали на месте кабину, – объясняет пожарник. – Можете подниматься, теперь безопасно.

Карабкаясь наверх в фойе, я вижу знакомые лица. Там Дэйв и Дарси, и Бабуля Джи-Джи со своим новым другом в галстуке-бабочке. И Дункан без пиджака, с оторванной пуговицей на воротнике. Он кричит «Ура» мне и «Так держать, Джей-Таун» – Джейку.

Тогда толпа разражается аплодисментами. Джейк помогает мне встать, и мы машем и раскланиваемся. Сложив руки рупором, Дункан кричит, перекрывая общий шум:

– Поцелуй ее, братан! Ты заслужил!

И у меня едва хватает времени заметить потрясенные лица собравшихся, как Джейк выбрасывает в салюте одну руку, а другой обнимает меня ради поцелуя, такого роскошного, что все фойе затихает. В тот момент я не думаю о том, что на нас смотрят семиклассники, или что наблюдают мои бабушка и младший брат, или что Дейв с Дарси прямо тут – смотрят на нас, точно они в кино. Я вообще не могу думать. Ни о чем. Я могу только чувствовать прикосновение теплых губ Джейка и его руку у меня на шее, а все остальное исчезает. Возможно, желать что-то – не то же самое, что иметь. Возможно, получив желаемое, не станешь счастливой. Но вот что я вам скажу: если затопившее меня в тот момент чувство – не счастье, то я уж и не знаю, что это вообще такое.

К тому времени, когда Джейк отстраняется, смотрит мне в глаза и говорит: «Это было неплохо, верно?» – я могу только кивнуть.

Следующие полчаса сливаются в единое пятно. Каким-то образом толпа рассеивается, санитары объявляют, что мы оба целы и невредимы, и портье предлагает Джейку пятидесятипроцентную скидку от стоимости его номера. Хотя, по-видимому, Джейк не слишком в ней нуждается.

Кстати, о номере Джейка. Он на седьмом этаже. Счастливое число «семь».

Вот туда мы наконец и отправляемся, сбежав ото всех остальных.

И, разумеется, спускаемся по лестнице.

1

Книга видной представительницы третьей волны феминизма Наоми Вульф, полное название «Миф о красоте: Стереотипы против женщин», основная ее идея заключается в том, что стандарты красоты являются социально обусловленным патриархальным обществом.

2

Цикл вестернов Ларри Макмертри.

3

Данное выражение – термин из психологии, как бы дико он ни выглядел. – (Прим. перев.).

4

Один из самых престижных колледжей США, эквивалент Йльского университета для женщин.

5

Женский гуманитарный колледж на Манхэттене, входит в ассоциацию семи старейших и наиболее престижных колледжей Восточного побережья США.

6

Карикатурный злодей Дикого Запада, персонаж мультипликационных сериалов «Луни Тьюнз» и «Мерри Мелодиз».

7

Американская женщина-стрелок, прославившаяся своей меткостью на представлениях Буффало Билла.

8

Североамериканская группа индейских племен.

9

Марта Джейн Каннари Бёрк, более известная как Бедовая Джейн (1852–1903), одна из самых знаменитых и печально известных фигур в истории Дикого Запада; профессиональная скаут, известна своим участием в индейских войнах с коренными жителями континента на поле боя. По многочисленным воспоминаниям, она также славилась добротой и состраданием, особенно к больным и нуждающимся.

10

Юридически слепыми признаются те, чья острота зрения – 20/200 или хуже, когда они носят контактные линзы.

11

Существо из ирландской мифологии, фея, издающая заунывный плач.

12

Персонаж американских мультфильмов.

13

Черная комедия Хэла Эшби, молодой герой которой влюбляется в восьмидесятилетнюю даму.

14

Мазл тов. (иврит) – пожелание удачи.

Content

Кэтрин Сэнтер
Счастье для начинающих

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

1