Геннадий Сорокин

Кочевая кровь

© Сорокин Г.Г., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Глава 1. Труп на свалке

– Да что ты понимаешь в любви! – Валерий Петрович, когда горячился, начинал помогать себе руками: пальцами показывал крохотные размеры, рукой указывал направления, кому куда идти, мог показать собеседнику фигу, что означало «ни за что!».

Сегодня Валерий Петрович был особенно эмоционален. Любовь он изобразил как невидимый хрустальный шар, который держал перед собой на ладони.

«Высоцкий в образе Гамлета так же держит череп какого-то Йорика, – подумал я. – Наверняка Десницкий видел эту фотографию, вот и подражает Высоцкому-Гамлету».

– Слушайте рассказ о настоящей любви! – продолжал Валерий Петрович. – Я эту любовь видел и с расстояния, и в упор. Я в крови был весь за-за этой любви!

– Ближе к теме, – предложил Гриша Першин, начальник следственного отделения нашего РОВД.

– Все, оставлю лирику, только суть! – согласился Валерий Петрович. – События происходят десять лет назад, в 1976 году. Я тогда только начал работать в милиции, но это не важно. Жил я на улице Гоголя в пятиэтажном доме. В соседнем подъезде жила семья Замараевых – дядя Миша и тетя Зоя. Я знал их с детства, а как не знать, они в соседнем подъезде жили, считай что родня. В семидесятые годы люди были дружнее, не то что сейчас. Так вот, сколько я знал эту тетю Зою, она всегда была в одном возрасте – древняя старуха, а муж ее был обычный мужик – он старился постепенно. Так вот, этот дядя Миша отличался от всех на свете – он, никого не стесняясь, мог сказать: «Я люблю свою жену!» У нас же как предписано: любишь не любишь, а на публику свои чувства не выноси. А он плевал на все и мог свою старушку на улице обнять и в щеку чмокнуть. Любил он ее! Но она померла. Дяде Мише тогда было лет 65, не больше, а старуха была его на восемь лет старше. Он ее на фронте встретил и там с ней сошелся, вернулся домой, с женой развелся и стал жить с этой тетей Зоей. После ее смерти осунулся, как лунатик стал: идет по двору и ничего не видит. Я не знаю, как бы он ее хоронил, но тут съехалась вся родня, дети взяли организацию похорон в свои руки, и все пошло чин-чинарем: гроб, саван, венчик на лоб, ночное бдение. В тот день, когда покойницу привезли в квартиру и выставили тело для прощания, я заходил к ним. Дядя Миша на кухне мужикам говорит: «Я без нее жить не хочу и не буду!» Они ему: «Да ладно, Миша, сейчас с похоронами управимся, там время пройдет, и жизнь наладится. Ты еще не старый, в твои годы не поздно все заново начинать». Дядя Миша ничего не стал отвечать, выпил стакан водки, взял табуретку, сел у гроба, положил голову жене на грудь и замер. Я утром прихожу, он в той же позе сидит, за ночь не пошевелился. У меня мысль мелькнула: «Не помер ли?» Нет, смотрю, спина шевелится, значит, дышит. Наступает полдень. К дяде Мише подходит сосед, трогает за плечо: «Миша, пора к выносу готовиться». Он встрепенулся, голову поднял и говорит: «Все собрались? Ну, давайте, ребята, а мне к Зое пора!» Пока до нас смысл сказанного дошел, он достает из внутреннего кармана пиджака пистолет, упирает дуло в подбородок и жмет на курок. Бац! – и мозги по всей квартире. Нехорошо, конечно, получилось: все, кто рядом стоял – в крови, бабы визжат, суматоха, гроб с покойницей перевернули, сын с табуретки упал и руку сломал. Зато все поняли, как он ее любил! Сказал: «Жить без Зои не хочу!» – и не стал.

– Пародия какая-то, а не любовь! – возразил я. – Какая-то история для девочек-подростков: «Я любила этого мальчика, а он меня нет; наглотаюсь таблеток и умру, пускай ему стыдно будет!»

– Где он ствол взял? – спросил практичный Першин.

– С войны привез. – После театрализованного выступления у Валерия Петровича наступила фаза успокоения. Он вернулся за свой стол, закурил. До окончания первомайского бдения оставался еще час.

– Я как-то думал над ситуацией, когда один из супругов умирает в расцвете лет, – начал я, но Валерий Петрович перебил:

– Андрей, чего там ты думал! Ты бы женился вначале, а потом о семейной жизни рассуждал!

– Если на то пошло, – жестко возразил я, – то я как бы дважды был женат, только до ЗАГСа все дойти никак не удавалось. Но не в этом суть. Штамп в паспорте ума не прибавляет. Кольцо на пальце – не залог вечной любви. Все мы смертны, и все можем покинуть этот мир до наступления глубокой старости. Так вот, я прикидывал, что скажу своей любимой жене в минуту расставания. Моя последняя воля будет выглядеть так: «Как только меня закопают на кладбище, так отбрось все условности и живи, наслаждайся жизнью! Никакого траура, никаких черных одежд и свечек в церкви. Если встретишь хорошего мужчину – выходи за него замуж, не раздумывая. Моя душа в путешествии к звездам будет радоваться твоему счастью, а уныние и вдовство – это удел религиозных фанатичек. Человек создан для счастья, все остальное – ханжество!» Вот так! И это есть любовь! Настоящая любовь – это не мозгами на соседей брызгать, а желать счастья любимому человеку с тобой и без тебя. И никто на свете не переубедит меня!

– Как-то я уже слышал подобное, – вступил в разговор Александр Сергеевич Васильев, начальник уголовного розыска и мой непосредственный шеф. – Иду по улице, впереди меня мужчина и женщина. Он что-то рассказывает ей, и до меня доносится одна фраза: «Запомни, в мои жизненные планы не входит присутствовать на твоих похоронах». Красиво, лаконично.

– Да это цинизм какой-то – рассуждать, кто раньше умрет! – Валерий Петрович передохнул, набрался сил для нового диспута.

– А на похоронах стреляться – не цинизм? – буром попер я. – Мог бы на кладбище встать у ее могилы и тогда на курок нажать.

– Не, Андрей, ты ерунду говоришь! – не согласился Першин. – На могиле стреляться – еще больше мороки. Сам представь, тело самоубийцы упадет в могилу. Его по-любому доставать придется – на экспертизу везти. В квартире хоть… Ай, нет! И то, и то, по большому счету, – скотство, неуважение к людям. Почему бы этому дяде Мише после похорон не застрелиться? Пришел бы один на ее могилку, посидел, вспомнил былое – и жми на курок!

– Бред собачий! – возмутился Васильев. – Если он один застрелится, то неизвестно, кому пистолет достанется. Нынче на кладбищах полно темных личностей ошивается, найдут ствол и бандитам за копейки продадут.

– А какой пистолет у него был? – спросил я.

– Браунинг. Маленький такой, в ладошку помещается. Одну пулю он израсходовал, а еще две в магазине остались.

На столе у Валерия Петровича зазвонил телефон. Мы переглянулись: поздний звонок ничего хорошего не предвещал.

– Начальник отдела охраны общественного порядка Десницкий, – представился Валерий Петрович. – Чего там? А кто проверял? И что, есть следы насильственной смерти? Я понял тебя, сейчас решим, кому выезжать.

Десницкий вернул трубку на место.

– На свалке обнаружили труп, следов насильственной смерти нет, но постовые, которые осматривали тело, требуют приезда начальства. Что-то с этим покойником не то. Кто поедет?

Васильев, не задумываясь, указал на меня.

– Андрей Николаевич съездит. Его дома семеро по лавкам не ждут. К тому же свалка – это его участок.

– Чертовщина какая-то! – пробормотал я. – Как Первое мая, так мне убийство достается: то одноклассницу застрелили, то в прошлом году сосед по общежитию жену зарезал. Сколько сейчас времени? Половина восьмого? С этим трупом придется до темноты возиться, там же свалка, там ночью можно ноги переломать. Кто его нашел, кому в праздник дома не сидится?

– Давай, Андрей, собирайся, на месте все узнаешь. Если что-то серьезное, сообщи в райотдел – все по свалке ползать будем.

На место происшествия мы выехали на дежурном «уазике». Я, как представитель руководства райотдела, занял переднее место, эксперт-криминалист и два оперативника уселись сзади. За рулем был Сергей Смакотин по кличке Доктор. Свое прозвище он получил за тягу к знаниям – после службы в армии дважды пытался поступить в мединститут и всякий раз не мог написать сочинение хотя бы на «тройку». «Ничего не понимаю! – возмущался Смакотин. – Зачем врачу разбираться в литературе? С больными о творчестве Пушкина толковать?» В этом году Серега собрался штурмовать мединститут в третий раз. Представляю, как это будет выглядеть: заходит Смакотин в экзаменационную аудиторию. Навстречу ему выбегает председатель приемной комиссии: «Здравствуйте, уважаемый! Надеюсь, за прошедший год вы осилили роман Горького «Мать»? Нет?! А чем вы занимались, изучали правописание «жи-ши»?» Я как-то спросил у Смакотина: «Серега, а чего ты рвешься в мед? Шел бы в технический вуз, ты же водитель, для тебя любой двигатель как открытая книга». Доктор в ответ обиженно надул щеки: «Мечтаю человеком быть, а не в мазуте ковыряться».

На выезде из РОВД, на всю торцевую сторону пятиэтажного дома, недавно повесили огромный плакат с изображением прилизанного рабочего. «Социализм – это трезвость!» – утверждал плакат.

– Помнится, когда я еще в школу ходил, – сказал Доктор, выворачивая на проспект, – висел здесь плакат с Брежневым. Он призывал за мир бороться, а сейчас наляпали какого-то ублюдка, сам не пьет и нам не советует. «Трезвость – норма жизни!» Когда пьяные матросы революцию делали, про трезвость, поди, никто не вспоминал!

«Вот оно, одно из последствий перестройки! – по-думал я. – Раньше Доктор не рискнул бы публично героев революции оплевывать, а теперь – пожалуйста! Плюрализм, свобода мнений! Демократия и гласность. Надолго ли, спрашивается?»

Лично я старался избегать диспутов на политические темы. Гласность, какая бы она ни была, все равно имеет свои пределы. Ляпнешь в приливе откровения свое мнение о политике партии – враз карьеру на корню загубишь. Партия, она такая – кому-то болтать разрешает, а за кем-то бдительно присматривает.

– Андрей Николаевич, – по годам Смакотин был мне ровесник, но служебный этикет предписывал обращаться к офицеру по имени-отчеству, – ты не слышал, говорят, на Украине атомный реактор взорвался?

– В первый раз слышу. Ты откуда такую новость узнал?

– По «Голосу Америки» передавали. Врут, поди. Буржуи всегда врут. Помнится, как-то раз они сообщили, что Брежнев помер. Все плевались, говорили: «Ложь! Провокация!», а на другой день оказалось, что скопытился «дорогой Леонид Ильич».

– У тебя хорошо «Голос Америки» ловит? – спросил с заднего сиденья эксперт.

– Да так себе, потрескивает. Все хочу антенну на крышу вывести, может быть, тогда помех меньше будет.

«Еще пару лет назад только безумец мог признаться, что он слушает радиостанции, финансируемые ЦРУ. Сейчас ничего, можно на эту тему поговорить. А про взрыв атомной электростанции я еще ничего не слышал. Наверное, точно где-то бабахнуло, если официальные власти молчат».

На красный сигнал светофора мы остановились. У перекрестка – два агитационных стенда. На левом: «Решения XXVII съезда КПСС – в жизнь!» На правом – уже знакомый нам рабочий, но в компании с женщиной и интеллигентом в очках. «Трудящиеся Кировского района голосуют за трезвость!» – провозглашает троица.

– Кто эти трудящиеся, которые постоянно за что-то голосуют? – спросил Доктор, показывая рукой на плакат. – Сколько себя помню, всегда какие-то «трудящиеся» выступают с инициативами, от которых хоть стой, хоть падай! Почему меня никто голосовать за трезвость не зовет, все за моей спиной решают?

– Хватит стоять, поехали! – я щелкнул тумблером, на крыше завыла сирена, замелькали проблесковые маячки.

– Как скажешь, Андрей Николаевич! – Доктор переключил скорость, автомобиль, взвизгнув шинами, рванул по проспекту.

– «А город подумал, ученья идут!» – сострил эксперт. – Менты на срочный вызов помчались.

Попетляв по лабиринту улиц, мы выехали на трассу, ведущую в районный центр Мокроусово. Пять километров по асфальту – и вот он, съезд на городской полигон по захоронению и обработке твердых бытовых отходов, в просторечье именуемый свалкой.

Дорогу на полигон преграждал шлагбаум. Вывеска у сторожевой будки извещала: «Въезд без талонов строго запрещен!» На табличке поменьше – объявление: «С 1 по 4 мая полигон не работает».

Рядом с въездом на свалку стоял патрульный «уазик» из нашего райотдела. Завидев нас, из него вышел милиционер, открыл шлагбаум, жестом предложил следовать за ним. На двух автомобилях мы заехали в глубь полигона. Из патрульной машины вышел водитель.

– Дальше дороги нет, – сказал он. – Пешком пройдете по тропинке до начала горы и увидите, там наши стоят, труп охраняют. Я назад вернусь, буду судебного медика с прокурором ждать.

Обходя кучи строительного мусора, мы дошли до подножия искусственной горы.

– Привет! – я поздоровался со старшим патруля, подошел к трупу. – Чего всполошились, на нем вроде бы крови нет. Лицо чистое, без синяков.

– Ты присмотрись, Андрей Николаевич, ничего странного не находишь?

Я присел у трупа. Покойному на вид было лет двадцать. Бледное лицо, аккуратная модельная стрижка. Одет паренек был – дай бог каждому! Венгерская куртка-ветровка, под ней вельветовая рубашка фирмы «Ли», на ногах кроссовки. Упитанные ягодицы обтягивали фирменные джинсы с тройной строчкой по бокам.

– Полет мысли понял. – Я встал, потряс успевшими затечь ногами. – Такому франту совершенно нечего делать на городской свалке. Кто его обнаружил?

– Никто, – старший патруля сплюнул, достал папироску, дунул в гильзу, закурил. – Сигнал об обнаружении трупа прошел по «02». Анонимный звонок.

– Сторож ничего не видел? – кивнул я в сторону въезда на полигон.

– Сторож спит пьяный. Я пытался его растормошить – бесполезно.

– Свидетелей нет?

– Какие свидетели, Андрей Николаевич! Первое мая – все советские люди давно уже водку пьют и холодцом закусывают. Одни мы здесь, до утра ни одна живая душа из своей норы не выползет.

Приехавший в сумерках судебно-медицинский эксперт поворочал труп, пощупал ребра, проверил целостность конечностей.

– Я не берусь сказать, от чего он умер, – медик встал, аккуратно снял резиновые перчатки.

– Зачем вы меня вызвали? – стал возмущаться следователь прокуратуры. – Что, протокол осмотра сами составить не в состоянии? Обычный «мирный» труп, а вы шум подняли, меня с праздника сдернули.

– Спору нет, труп «мирный», – сказал я. – Только как он сюда попал?

– Сам пришел, ногами, – насупился следователь.

– Да, да, сам! Прямо с демонстрации на свалку завернул, больше же некуда! Ты посмотри, как он одет! На нем джинсы «Леви Страусс», они на базаре двести пятьдесят рубликов стоят. Ты в таких джинсах пойдешь по свалке гулять? То-то! Его мертвого сюда привезли и на руках до склона горы дотащили.

– Не горячись, Андрей! – примирительно сказал медик. – До вскрытия он все равно будет «мирным» трупом. Давайте побыстрее с ним закончим, и по домам!

– Я поехал! – следователь развернулся и пошел к сторожке.

– Осмотр писать не будешь? – крикнул я ему вдогонку.

– В прокуратуре напишу!

– Грузите тело! – скомандовал медик санитарам. – Поехали, Андрей, заедем в морг, я тебе соточку чистейшего спирта-ректификата налью! Выпьешь – соколом проскользнет! Праздник же, поехали!

Я подумал и отказался. Посиделки в морге могли затянуться до полуночи, а то и дольше. На чем мне потом до дому добираться? Пешком, через весь город, как-то неохота, такси ночью не ходят. Частник не рискнет подвозить одинокого мужчину.

Проводив медиков, я позвал оперативников на гору. В сгустившихся сумерках на окраине полигона стал виден отвал – котлован, в котором под рыхлым слоем пепла мерцали раскаленные уголья – метра три медленно прогорающего мусора.

– Вот так выглядит ад на земле, – сказал я операм. – Если бы кто-то хотел уничтожить труп, то лучшего места просто не придумать. Любой предмет, брошенный в отвал, погружается в огненную лаву и в считаные секунды либо сгорит, либо расплавится. Мертвеца до отвала не донесли, а демонстративно оставили на видном месте. Сдается, неспроста его нам подбросили.

Домой я вернулся ближе к полуночи. В крохотной двенадцатиметровой комнате в общежитии меня никто не ждал. Наскоро поужинав магазинными пельменями, я лег спать.

Глава 2. Ни там, ни тут

В ноябре 1983 года я восстанавливался в больнице после ранения[1]. Свободного времени в стационаре – хоть отбавляй, а заняться нечем. Лежа на скрипучей казенной койке, я часами разглядывал потолок. Блуждая взглядом по неровностям побелки, я мысленно то погружался в прошлое, то пытался спрогнозировать будущее. Мне было уже двадцать три года – самое время подвести предварительные итоги и решить: как жить дальше?

«Как жить дальше?» Этот философский вопрос можно разделить на две составляющие: придерживаться ли прежних мировоззрений и, самое главное, с кем жить? С кем, черт возьми, связать свою судьбу: с Мариной или с Наташкой? Какую из сестер выбрать: старшую или младшую?

Мои нравственные принципы незыблемы – я как был врагом условностей, так и останусь им, а вот с сестрами полная ерунда, ничего не понять. Проклятый учитель Седов спутал все карты и откинул меня на обочину жизни, в больницу, а любая больница – это своего рода жизненный изолятор, в котором ты находишься в подвешенном состоянии: ни там, ни тут; ни на работе, ни в отпуске; ни холостой, ни женатый. В больнице ты как огурец в консервной банке – плаваешь в мутном лекарственном растворе и ждешь своего дальнейшего применения: или на праздничный стол в качестве основной закуски, или в мусорное ведро, к отбросам.

Итак, сестер две. К обеим я в женихи не набивался, но свою дальнейшую судьбу планирую связать с одной из них, а вот с какой именно – пока непонятно.

Как будущая жена, меня вполне устраивала Марина – симпатичная рыжеволосая девушка без патриархальных предрассудков и условностей. В кровати Марина была неистощима на фантазии, каждая ночь с ней была по-своему яркой и запоминающейся. На генетическом уровне в Марину была заложена снисходительность к традиционным мужским слабостям: выпивке с друзьями, флирту на стороне, охоте, рыбалке, футболу. Она считала, что если муж заявился домой под утро, пьяный, со следами чужой губной помады на одежде, то это не вселенская катастрофа, а всего лишь повод для бурного выяснения отношений, после которого супруг на пару месяцев присмиреет и станет вести себя как самый образцовый семьянин. О такой жене, как Марина, мечтали все холостяки в Верх-Иланске.

Ах, Верх-Иланск, окраина земли! За все время ссылки в нем я не встретил ни одного мужика, который бы сказал: «Я женился по любви». Все женились на «порядочных хозяйственных девушках», будущих матерях своих детей. Для счастливой жизни в поселке любовь была необязательна. Гораздо большее значение имело умение невесты содержать огород в чистоте и порядке. Любовь, она ведь со стороны забора не видна, а так каждый прохожий полюбуется аккуратно прополотыми грядками и скажет: «Повезло ему с женой, ни одной травинки в огороде нет!» Марина, я в этом уверен, вылизала бы нашу усадьбу до блеска, да вот только жить в поселке она категорически не хотела, а у меня не было никаких возможностей вернуться в город.

Город, мой любимый город, крупный областной центр, где я познакомился с Мариной.

Осенью 1982 года я поселился в рабочем общежитии первого хлебокомбината. В этой же общаге жила Антонова Марина. До самого лета 1983 года между мной и Антоновой никаких отношений не было, мы даже здоровались друг с другом через раз. Был ли в то время у Марины парень, я не помню, а вот у меня была вполне официальная невеста – Калмыкова Лариса. С Ларисой жизнь не сложилась, и уже в начале весны я оказался свободным мужчиной. В конце мая по ложному доносу меня обвинили в применении незаконных методов расследования, хотели уволить из милиции, но в последний момент передумали и ограничились сравнительно легким наказанием – переводом на новое место службы в сельскую местность в поселок Верх-Иланск. В ожидании переезда я сблизился с Мариной, которая оказалась уроженкой Верх-Иланска. Тот период наших отношений я бы назвал «пристрелочным». Неделю или полторы до моего отъезда мы присматривались друг к другу, пытались понять, имеют наши отношения дальнейшую перспективу или нет. Марина решила, что имеют, и объявила себя моей невестой. Невеста так невеста! – я возражать не стал. Скажу больше: если бы Марина согласилась бросить завод и переехать в Верх-Иланск, я бы не задумываясь женился на ней. Но она в «родные пенаты» возвращаться не хотела, и на все лето наши отношения перешли в стадию «письма-встречи».

В сентябре Марина приехала в поселок в отпуск. Поселилась, естественно, у меня. Почти три недели мы прожили как муж и жена. На новой работе меня спрашивали: «Когда свадьба?» Я под разными предлогами уходил от ответа, так как ни о каком бракосочетании речи не было. Марина была против. В ее жизненные планы принятие скоропалительных решений не входило. Позиция Марины была такова: жених и невеста могут жить в разных городах, супруги обязаны быть вместе. Не проговаривая своих мыслей до конца, Марина дала понять, что если я к весне вернусь в город, то она с великой радостью выйдет за меня замуж, а если останусь прозябать в поселке, то – не судьба! Не сложилось. Дальше каждый пойдет своей дорогой.

Ничего обидного в ее намеках не было. Если обстоятельства сильнее человека, то какой смысл биться головой о стену? Что это даст, если стена из прочного монолитного бетона?

Не сговариваясь, примерной датой окончания наших отношений мы стали считать лето 1984 года, а еще точнее, тот момент, когда Марина получит ордер на собственную комнату гостиничного типа. Эта КГТ меняла смысл наших отношений, она превращала Марину из хорошенькой незамужней девушки в завидную невесту. Собственное жилье в городе – это прочный фундамент для создания будущей семьи. Осенью 1983 года я в архитектурно-житейский треугольник «Марина – город – гостинка» никак не вписывался.

Но, как бы то ни было, до будущего лета Марина решила остаться в статусе моей невесты. Чтобы я не блудил по поселку в поисках временной подружки, она подтолкнула к отношениям со мной свою младшую сестру – и крупно просчиталась. Наталья сама имела на меня виды. Она ведь тоже умела просчитывать перспективу и прекрасно знала, что с отъездом сестры мои отношения с ней станут затухать, как костер, в который в дождливую погоду забыли подбросить дров. И самое главное, Наташа видела, что между мной и Мариной нет никакой любви, а наш временный союз не более чем стечение обстоятельств: мне нужна хозяйка в дом, а Марине не терпелось выйти замуж за приличного непьющего мужчину.

В середине сентября весь Верх-Иланск копал картошку. До этого момента между мной и сестрами складывались забавные отношения. Я и Марина жили вместе, но оба понимали, что это ненадолго. В это же самое время я и Наталья «прощупывали» друг друга. Мной подсознательно двигало желание подобрать кандидатку на замену Марине. Зима-то близко! Не получится с одной сестрой, можно сразу же переключиться на другую. Мои побуждения просты и понятны – мужчина не приспособлен длительное время жить без женщины, а вот что двигало Натальей, я затрудняюсь сказать. Иногда мне казалось, что она просто дразнит меня: то подпустит к себе, то отгонит, а иногда я читал в ее глазах: «Одно слово – и я твоя».

Шел день за днем, но я не мог понять: какая из сестер лишняя? По уму – Марина. Чем раньше мы расстанемся, тем лучше. Но, с другой стороны, Марина – вот она, а Наталья то дарит мне свои многозначительные улыбки, то нет, то целуется со мной в библиотеке, то при встрече отводит глаза. Могла бы сказать что-нибудь конкретное, и я бы в тот же день сделал выбор. Хотя легко сказать «сделал выбор»! Как бы это выглядело: «Марина, дорогая, я передумал на тебе жениться. Возвращайся к родителям, а Наталью с вещами отправляй ко мне».

До самой копки картошки я плыл по течению – куда принесет, так тому и быть.

По верх-иланскому обычаю все холостяки обязаны были помогать собирать урожай своим родственникам или знакомым. Я поехал с Антоновыми (а с кем еще, коли Марина – моя невеста?). Совместный труд сближает – час-два поработаешь в поле, и будущий тесть становится тебе ближайшим родственником.

Наступил полдень. Я и Михаил Антонов разговорились, и он открытым текстом сказал, что Наталья – более подходящая пара для меня, чем Марина. Вот сказал так сказал! Его старшая дочь живет со мной, а жениться он мне советует на младшей. Как это понимать: Антоновы в семейном кругу обсудили мою кандидатуру и приняли решение поменять мне невесту? В какой момент должна состояться замена? Какова моя роль в этой пьесе? От меня требуется какое-то участие или все произойдет автоматически: Марина уезжает в город, а Наталья переселяется ко мне? А если я возьму и пошлю их всех куда подальше и начну ухаживать за какой-нибудь третьей девушкой? О нет, такой номер не пройдет. Тут весь поселок против меня ополчится, скажут: «Ты чего нам все лето мозги пудрил? Мы тебя за зятя Михаила Ильича считаем, а ты с ним родниться отказываешься? Так серьезные дела не делаются. Не получается со старшей дочкой – ну и бог с ним! Женись на младшей. Нечего в поселке интриговать. Здесь не город, здесь надо постоянство соблюдать».

С отъездом Марины я встал перед выбором: что делать, сохранять видимость отношений с ней или плюнуть на все и предложить руку и сердце Наталье? Кого бы я выбрал из них, если бы познакомился с обеими только сейчас? Пожалуй, Наталью. К Марине душа моя не испытывала трепетных чувств. Спать вместе – не значит любить.

Пока я размышлял о любви, в верх-иланском ДК произошел взрыв. Примчавшись на место происшествия, я метался в поисках Натальи и, увидев ее, понял: если бы она погибла, я бы лишился самого близкого человека на земле.

Проклятый учитель Седов! Если бы не он, то в октябре-ноябре я повел бы Наталью в ЗАГС и был бы счастлив с ней, но трагические события в том же верх-иланском ДК перевернули все с ног на голову. Я оказался в одной больнице, Наталья – в другой.

Пока мы были изолированы друг от друга, свои права на меня заявила Марина. В первый раз она пришла ко мне через пару дней после операции. Время для свидания было самое неподходящее: в носу у меня торчали трубки воздуховода, подпитывающие кислородом раненое легкое, другой трубкой я был связан с аппаратом, беспрерывно откачивающим жидкость из грудной клетки.

– Как ты сюда попала? – прошептал я.

– Тс-с! – Марина ладошкой прикрыла мне рот. – Я записалась на санпропускнике как твоя жена. Они не хотели меня пропускать, но я настояла.

Как только меня перевели в общую палату, Марина стала приходить каждый день. Вначале я думал, что ею движет жалость, но быстро понял, что она просто твердо придерживается первоначального плана – до лета я ее жених, и этим все сказано.

«Ничего у нас с тобой, Мариночка, не выйдет, – иногда с сожалением, иногда со злорадством думал я. – В декабре меня выпишут, и я вернусь в Верх-Иланск. В январе закончит лечение Наталья. Как только мы встретимся, я надену ей на палец обручальное кольцо и уже больше никогда не отпущу от себя».

Медленно и тягуче тянулись дни в больнице, но иногда в них проскальзывали интересные запоминающиеся моменты.

По будним дням в нашем отделении уколы ставила медсестра Колосова Татьяна – хорошенькая незамужняя девушка с фигуркой гибкой, как тело саламандры. Халатики Колосова носила такие короткие, что когда она нагибалась над соседом по койке, я мог рассмотреть ее ноги до самого неприличия.

«А может, стоит плюнуть на все? – в который раз уже думал я. – Какого черта я мечусь между двумя сестрами, когда в мире полным-полно красавиц на любой вкус? Взять хотя бы эту Татьяну. Какая у нее фигура, какие стройные ножки! Дежурила бы она по ночам, я бы к ней подкатил, потолковали бы о творчестве Маяковского».

Попробовать, что ли? Или не стоит?

Все получилось само собой. Как-то утром Колосова пришла с набором шприцов и всем в нашей палате поставила уколы: кому один, а кому и три подряд. Настала моя очередь.

– Андрей Николаевич, поворачивайтесь на живот! – скомандовала Колосова.

– Татьяна, вы луч света в этом темном царстве, – пробормотал я, оголяя ягодицы. – Татьяна, я не успел сказать: вы сегодня прекрасно выглядите!

– Что вы, Андрей Николаевич! – поскромничала она. – Ваша жена – вот кто всегда прекрасно выглядит.

В больнице все реакции заторможены. После упоминания о жене мне бы следовало спрыгнуть с кровати, но поздно. Удар! Колосова специально вонзает иглу в самое больное место. Это ее месть, чтобы не заигрывал без серьезных намерений. Морщась от боли, я натянул штаны.

– Андрей Николаевич, вы помассируйте больное место, легче станет.

«Ну, хорошо! – решаю я. – Настанет день, сочтемся».

Как по заказу, через неделю Колосову поставили дежурить в ночную смену. Я дождался, пока наступит поздний вечер и все больные разбредутся по палатам. Колосова, заполнив формуляр выдачи лекарств, пошла в административное крыло, но я нагнал ее и зажал в темном углу.

– Дурак, что ли? – зашипела она, без предисловия переходя на «ты». – Отцепись сейчас же, нас же увидеть могут!

– Один раз поцелую – и все! – прошептал я. – Один раз, Таня, всего один раз.

– Пусти меня, или я закричу, – злобно прошептала Колосова. – Я на тебя докладную напишу!

– В милицию заявление подай. Я давно никого из коллег не видел.

Татьяна попыталась вырваться из моих объятий, но куда там! Я уже почти выздоровел, боль в переломанных ребрах прошла, руки вновь окрепли.

– Какой же ты мерзкий! Как от тебя табаком ра-зит…

Женщину нельзя поцеловать, если она не захочет. Татьяна крутила, крутила головой и смирилась. Я чувственно поцеловал ее.

– Пошли в сестринскую, – прошептала она. – Я сегодня одна на этаже дежурю.

– Зачем? – «удивился» я. – Один поцелуй – и все! Продолжения не будет.

Оставив обескураженную медсестру поправлять наряд, я пошел спать.

До самой выписки она со мной не разговаривала. В день сдачи больничного имущества Колосова встретила меня в коридоре и вложила в руку записку с номером ее домашнего телефона.

«Зачем он мне в Верх-Иланске?» – подумал я и выбросил бумажку.

Наступил декабрь. Я вышел на работу, Наталья уехала на восстановительное лечение в санаторий в Краснодарском крае. Марина жила своей жизнью в городе. Сомнений в дальнейшем раскладе не было никаких: я – Наталья – ЗАГС. Но коварная синусоида вновь показала свой непредсказуемый характер: меня, с повышением по службе, перевели в Кировский райотдел областного центра. Марина, узнав о моем возвращении, вцепилась в меня мертвой хваткой, и теперь уже Наташа не имела никаких шансов пойти со мной под венец.

Глава 3. Трещины по льду

После выписки из больницы и повышения по службе я переехал к Марине в рабочее общежитие. По иронии судьбы, она жила в той же комнате, которую занимал до отъезда я. Что у меня, что у Марины штор на окнах не было. Когда я жил в этой комнате, мне, честно говоря, было лень вешать гардину, бегать по магазинам в поисках материи для штор, и, самое главное, я никого не стеснялся. Окна моей комнаты выходили на хлебозавод. Если кто-то из рабочих поздним вечером увидит в окне мой обнаженный торс, это не беда.

Поступая в школу милиции, я прошел столько медицинских комиссий, что чувство стыда у меня атрофировалось на всю оставшуюся жизнь. В первый раз неловко было голым стоять перед незнакомыми мужчинами и женщинами в белых халатах, а потом привык.

Мне стесняться было некого, а вот как Марина жила без штор?

Первый звоночек прозвенел, но я на него не обратил внимания. Мне было не до того. Меня сжирала, давила и плющила вселенская тоска.

Дважды в год, в октябре, перед днем рождения и в самом конце декабря я ощущал упадок физических и моральных сил. Депрессия, хандра, апатия – это состояние можно назвать как угодно. Выйти из него можно или через спиртное, или с головой погрузившись в работу.

В конце декабря 1983 года я ни напиться, ни работать еще не мог. Пить не советовали врачи. «Пожалей свою печень! – напутствовал меня завотделением. – За время лечения мы в тебя столько антибиотиков впихнули, что как минимум пару месяцев надо попоститься. Бокальчик шампанского в Новый год, и ни грамма больше!» К работе на новом месте я еще толком не приступил.

В последнюю пятницу уходящего года я стоял в своей комнате, прижавшись лбом к стеклу. За окном валил снег. На душе скребли кошки. Кривая «синусоиды жизни», поднявшись вверх (выписка, повышение, возвращение в город), внезапно ухнула вниз, и я не мог понять, что изменилось в окружающем мире и что ввергло меня в уныние. Правильно ли я поступил, что вместо Верх-Иланска и Натальи выбрал город и Марину? Где грань между любовью и практицизмом, между непреодолимыми обстоятельствами и малодушием?

А чего это я только в себе ищу причины моего расставания с Наташкой? Почему во всем должен быть виноват один я? В день моего рождения я предложил ей выйти за меня замуж, но она отказалась. Экая гордячка! Я что, должен был на колени вставать? Я никому до нее жениться не предлагал, опыта в таких делах у меня никакого нет. Могла бы войти в мое положение: провел бурную ночь с женщиной – она оказалась девственницей. Это как удар копытом в лоб. Был умный – стал дурак. Был самонадеянный молодой человек, стал растерянный юноша с вещественными доказательствами первой любви на руках. Один мой приятель как-то сказал: «Если я встречу девственницу, то женюсь на ней, даже если она будет страшнее атомной войны». До сих пор холостяком ходит. Он не встретил, а мне выпало.

Из снежной пелены на заводскую площадь вынырнули два пьяных мужика. Постояли, посовещались и пошли в сторону слесарных мастерских. Пятница! Рабочий класс имеет право расслабиться после трудовой недели.

За моей спиной хлопнула дверь. Вернулась Марина.

– Ты не соскучился? – она обняла меня, чмокнула в шею. – Побудешь еще немного один, я сбегаю на пять минут, поговорю с девчонками из тридцатой комнаты.

«Каждый вечер одно и то же. Она видит своих подружек на заводе, но все новости обсуждает исключительно вечером в общежитии. За день наговориться не могут, что ли?»

Я прислушался к звукам в коридоре. За время, прожитое в общаге, я научился безошибочно определять приближение грандиозной попойки. Сейчас в общежитии стояло обманчивое затишье, но день-то – пятница! И до самого главного праздника в году совсем ничего.

«Интересно, – подумал я, – сегодня будет «мужской» день или «женский»? Судя по звукам, мужики сегодня не в теме, значит, перепьются девчонки. Тишина. Марина ускакала. Сегодня, чую, будет весело. А может, наступит день «Всеобщей тоски», такое уже как-то было под Восьмое марта».

День «Всеобщей тоски», как я его назвал, начался с тревожной тишины. Был обычный будний день, среда или четверг. Одна девушка рассталась со своим парнем и решила залить горе вином. Соседки по комнате поддержали ее. Потом к посиделкам присоединились еще две женские комнаты, потом еще и еще, и к вечеру все незамужние бабенки на этаже были «на рогах». Шум, разборки на повышенных тонах, женский визг, мужской хохот, пошлые предложения: «Анжела, да не плачь ты! Пошли к нам в комнату. Мы сегодня с Саньком вдвоем. Утешим тебя, как сможем».

Как-то раз, уже на закате наших отношений, пошли мы с Ларисой Калмыковой в кино. Перед фильмом шел тележурнал о неизученных человеком особенностях жизни животных, рыб и птиц. Например, никто не может объяснить, почему океанские рыбы, идущие многокилометровыми косяками к Гренландии, внезапно, как по команде, все одновременно меняют направление своего движения. Или птицы, клубящиеся стаями перед отлетом в дальние края: летели все на юг – бац! – и всей стаей сменили направление на запад, а потом – снова на юг.

– У нас в общаге то же самое, – сказал я Ларисе. – Иногда, без повода и праздника, впадают в загул или мужики, или женщины, или все разом. Я пытался понять природу этого явления, но оно, с точки зрения здравого смысла, необъяснимо.

– У вас там оргии каждую неделю, а ты хотел, чтобы я к тебе в общагу переехала? – усмехнулась Лариса.

– Не каждую неделю и даже не каждый месяц, – возразил я. – Рыбы тоже не каждый день к новому морю плывут.

– Я не хочу быть рыбой, – поставила Лариса точку в наших отношениях.

Сейчас она живет с приемщиком стеклотары. Меха, золото, автомобиль «Волга». Девичьи мечты о сытой благополучной жизни сбылись.

«А я-то о чем мечтаю, о любви или о теплой стайке и корыте, полном свежих помоев? Мне стоит успокоиться и перестать твердить каждому встречному, что я – враг условностей, или продолжить метаться в поисках неизвестно чего? Что такое любовь, не объяснил ни один поэт, ни один философ. Любовь бывает разная, и, наверное, у каждого своя: кто страдает от любви, кто-то поет песни, кто-то плачет в одиночестве, а кто-то скачет от счастья. Я упустил тот миг, когда мои чувства к Наталье были истинными. Сейчас я пытаюсь вернуться к исходной точке, но тщетно. Я не могу понять, когда я был по отношению к ней по-настоящему искренним. Я даже не могу понять, мои чувства к Наталье – это любовь или это неосознанное влечение к женщине, с которой можно смело создавать семью и не заботиться о воспитании детей и быте? Пришла бы она сейчас и объяснила мне: скотина я или тряпка. Если я скотина, то все еще поправимо. Я откажусь от должности в городе и вернусь в Верх-Иланск, но если она считает, что я сошелся с Маринкой в силу обстоятельств, то между нами все кончено».

В коридоре раздался женский смех. Я угадал. Сегодня наши заводские рыбины повернули в сторону винного магазина. Сейчас посмеются, походят туда-сюда, и начнется выяснение отношений: кто у кого мужика отбил.

«Я городской житель. Я родился и вырос в городе. Для меня остаться в Верх-Иланске – это поступок, это решение, которое перечеркивает всю мою дальнейшую карьеру в милиции. Если здраво рассудить, то даже начальник районного отдела милиции в сельской местности – это должность менее престижная, чем начальник ОУР в городском райотделе. Если мне оставаться в поселке, то должен быть сильный побудительный мотив – любовь, любовь, и ничего более любви! Могла же она сказать: «Я передумала, я хочу быть твоей женой». Могла, но не стала. А может, времени не было и все еще впереди?»

От этой мысли у меня все внутри похолодело. Я ясно и зримо представил, как в комнату врывается Наталья, отталкивает сестру и с размаху бьет меня по щекам: «Подонок, тварь, предатель!» О, по щекам – это было бы нормально! Это чувства, это любовь. Вот если она вернется и одарит меня презрительным равнодушием, то тут – все, тут конец.

«Что выбрать: город, жену, с которой я буду «просто» жить, или Наталью с ее непонятным отношением ко мне? Что лучше: быть как все или искать свою половинку? А если я до седых волос не встречу женщину своей мечты, тогда как?»

В коридоре что-то грохнулось, у мужского туалета грузчик Иванов витиевато выругался матом, у соседей снизу заплакал ребенок, на секунду-другую в общаге повисла тишина и… многоголосый женский хор тоскливо и протяжно затянул: «Жить без любви совсем непросто, но как на свете без любви прожить?»

«Тьфу ты! И так на душе паскудно, так еще и они завыли, как по покойнику. То спят со всеми подряд, то страдают по большой и чистой любви. Анжелкин же голос солирует. Пробы на ней ставить некуда, а все туда же, жить ей непросто! Конечно, непросто: два аборта за год, и оба зачатия неизвестно от кого».

По шагам я определил, что возвращается Марина. Скрипнула давно не смазанная дверь, подали свой голос рассохшиеся половицы. Марина обняла меня сзади и затряслась в пьяных рыданиях. Горячие слезы потекли мне на шею. Сквозь всхлипывания она шептала:

– Андрюшенька, я так люблю тебя. Я буду любить тебя вечно. Я все тебе прощу.

– Что ты собралась мне прощать? – напрягся я.

– Все, все, что ты успел сделать, я все тебе прощу. И Ингу, и Лариску, и даже ее.

– Кого «ее»? – спросил я металлическим голосом.

– Не знаю кого, но чувствую, что между мной и тобой была женщина. Забудь про нее. У тебя есть я, и больше ты ни о ком не думай.

– Никого между нами не было! – я повернулся к Марине и поцеловал ее соленые от слез губы.

Будильник на полке показывал десять вечера. Я недвижимо простоял у окна три часа. Все это время моя душа металась по планете Земля, но так и не нашла, с кем бы посоветоваться и получить ответы на мучившие меня вопросы. Наталья была далеко, Марина – рядом. Я перешагнул через себя и остался с ней.

Наступил новый, 1984 год. По настоянию Марины мы встречали его у моих родителей. Отец с матерью были очарованы моей избранницей. Особенно понравилось моей матушке стремление Марины поступить в институт и получить высшее образование. Согласно теориям моей мамаши, у мужа и жены должно быть одинаковое образование. Она искренне считала, что если у меня диплом юриста, то с пэтэушницей я никогда не создам нормальной семьи. «Вам будет не о чем разговаривать», – убеждала меня мать. Я всегда относился к ее ретроградским теориям скептически, но какое-то рациональное зерно в них было.

Хотя если брать в пример Верх-Иланск, то высшее образование у женщины там ценилось гораздо ниже, чем умение делать вкусные заготовки на зиму. Что говорить, прав Карл Маркс: «Бытие определяет сознание». Зачем доярке диплом гуманитария? Рассказывать коровам, почему в произведениях Алексея Толстого нецензурные слова пишутся с точками посередине, а у Маяковского – без всяких точек?

«Ели ты женишься на Марине, то сделаешь правильный выбор!» – внушала мне мать.

«Женюсь, когда с жильем определимся», – отвечал я.

В марте к нам в гости, буквально на полчаса, приехала Наталья. После расставания в больнице я видел ее в первый раз. Наташка вела себя так, словно между мной и ею никогда ничего не было. Мои худшие опасения сбылись – она стала равнодушна ко мне.

– Желаю вам долгой счастливой жизни! – прощаясь, сказала Наташа.

– Спасибо! – я по-родственному чмокнул ее в щечку.

Марина поморщилась. Видать, кое-что про Верх-Иланск она все-таки знала, а если не знала, то догадывалась, а если не догадывалась, то могла догадываться. Словом, Наташа была холодна ко мне, а Марина не очень-то обрадовалась визиту сестры.

Наверное, пожелания Натальи не были искренними. «Счастливо жить» с Мариной у меня не получилось. Наши разногласия начались едва ли не с первых дней совместной жизни.

В январе 1984 года от Кировского райисполкома мне выделили ордерную комнату гостиничного типа в общежитии на улице Металлистов. Комнатушка была крохотная – 12 квадратных метров, но как жилье, вполне пригодная: окно выходило на солнечную сторону, в санузле белел фарфором унитаз, в сидячую ванну можно было напустить горячей воды и блаженствовать, распаривая больные ребра.

Марина, осмотрев комнату, жить в ней категорически отказалась.

– Андрей, мне из Кировского района до работы добираться часа полтора, не меньше. В смену я больше не работаю, только в день. Во сколько я должна вставать, чтобы успеть на завод к девяти часам?

– В Кировском тоже есть хлебозавод, отчего бы тебе не перевестись туда? – возразил я.

– Никуда я переводиться не буду. Здесь я в смену пойду работать, а на своем хлебозаводе я через год-два стану главным технологом. Зачем мне идти на понижение?

– Что ты предлагаешь? – помрачнел я.

– Давай обменяем эту комнату на другую, в Заводском или Центральном районе.

– Марина! – я еле сдержался, чтобы не нагрубить ей. – Ты прекрасно знаешь, что Кировский район – это гетто, никто сюда меняться не станет. Кировский район – самый непрестижный в городе, мы даже с доплатой отсюда не выберемся.

– Тогда давай дождемся, когда мне дадут гостинку, и две КГТ обменяем на однокомнатную квартиру, где-нибудь поближе к заводу.

– Здорово! Если тебе добираться до работы полтора часа, то это катастрофа, а если мне – то в самый раз. Марина, ты отработала день и пошла домой, а я в любой день могу на работе допоздна задержаться. Ты обо мне нисколько не думаешь?

– Ты мужчина, ты все выдержишь, – она прильнула ко мне, ласково замурлыкала, и я уступил.

Временно мы пустили в мою КГТ квартирантов, а сами стали снимать квартиру в Центральном районе. Летом Марина получила обещанную ордерную гостинку, и мы стали прорабатывать варианты обмена, но, как я и ожидал, переехать в Кировский район желающих не было. Я бы сам туда по доброй воле ни за что не поехал, но меня никто не спрашивал, что я хочу, а чего нет.

Как-то, проштудировав газету с объявлениями об обмене жилплощади, я подумал:

«А не пора ли нам разбежаться: Марина – в свою комнату, а я – в свою? Общую квартиру мы никогда не выменяем. Если кто и предлагает обмен, то с солидной доплатой. О, доплата! Это вариант, это страховка».

Под предлогом накопления денег на доплату при обмене я стал с получки по десятке оставлять себе. Марина не возражала, да и как ей возражать, если о своей зарплате она вообще передо мной не отчитывалась?

Дальше – больше, но пока все так, по мелочи. К примеру, пошли мы с Мариной в кино. Ей захотелось посмотреть нашумевший фильм «Вокзал для двоих». Вышли мы из кинотеатра, Марина спрашивает:

– Как тебе фильм?

– Полная чепуха! Посуди сама, мужика осуждают за дорожное происшествие. Статья у него легкая, предусматривает отбытие наказания в колонии-поселении. Скажи мне, что он в зоне за колючей проволокой делает? За что ему режим наказания изменили? Он, по фильму, положительный мужик, не «баклан» и не фраер, так за что же его в колонию упекли?

– Андрей, ты ничего не понимаешь! – возмутилась Марина.

– Это я-то не понимаю? Марина, режиссер фильма вешает зрителю лапшу на уши, а я должен ему верить? С маленькой лжи начинается большое недоверие. Скажи мне, этот же режиссер снял «Иронию судьбы»? Вот где полный бред! Никогда не мог понять этот фильм. Предположим, все вокруг дураки, один Женя Лукашин умный. Он, напившись до бесчувствия, каким-то таинственным образом проникает в самолет. Да кто бы его туда пьяного пустил? Как бы он регистрацию на рейс прошел? Но это так, придирки. Теперь суть – Лукашин перед отлетом пьет смесь водки с пивом. Он «ерш» пьет. Все, дальше фильм снимать не надо. Любой, кто хоть раз в жизни попробовал «ерша», знает, что после такого пойла Лукашин спал бы всю новогоднюю ночь мертвецким сном, а не скакал по незнакомой квартире в поисках счастья. Представь нормального человека в состоянии тяжелого похмелья. Он что будет делать? Перезрелой Барбаре Брыльске в любви признаваться? Да ничего подобного! Он либо блевать всю ночь будет, либо похмелится и дальше спать ляжет. Теперь о хозяйке квартиры. Она входит и видит в своей кровати незнакомого мужика. Зачем ей из чайника его поливать? А если это вор, он проснется и зарежет ее? Барбара Брыльска должна была позвать соседей на помощь, скрутить Лукашина и сдать его в милицию. Ты бы как поступила? То-то! Не пойду больше на советские фильмы, в них одно вранье. На той неделе Бельмондо покажут. На него лучше сходим.

Или вот еще. Наводя уборку в квартире, Марина нашла ложку, подаренную мне стариком Кусакиным, автором учения о роли синусоиды в жизни человека.

– Зачем ты хранишь всякий хлам? Давай выбросим эту уродливую ложку.

– Марина! – взорвался я. – Даже не смей об этом говорить! Эту ложку я держал в руках, когда душа старика Кусакина устремилась к звездам. Если бы не эта ложка, то я и твой отец до конца бы не поняли друг друга и сейчас я бы не сидел с тобой, а лежал бы на Верх-Иланском кладбище под двухметровым слоем земли.

Но все наши разногласия по фильмам, книгам и оценке людей были больше эмоциональными, чем существенными. В конце концов, с годами супруги притираются друг к другу, у них вырабатывается единое мировоззрение, они одинаково начинают воспринимать происходящие вокруг них события. Но бывает так, что один из супругов совершает поступок, от которого по льду семейной жизни пробегают глубокие трещины, над которыми ни время, ни обстоятельства не властны – эти трещины не срастутся и не зарубцуются. Ледоход неизбежен.

В наших отношениях лед треснул под тяжестью простой меховой шапки.

Еще лет пять назад мой несостоявшийся тесть Михаил Ильич сдал на мясо бычка и купил дочерям по паре финских сапог и по норковой шапке-формовке производства барнаульской меховой фабрики «Сибирячка». По меркам конца 1970-х годов эта шапка выглядела вполне прилично: у нее был каракулевый верх, а козырек, наушники и затыльник изготовлены из меха норки. Марина пару раз заикалась, что неплохо бы ей обновить гардероб и купить на зиму новый головной убор, но я сумел отбить ее поползновения на семейный бюджет.

– Марина, какая шапка, о чем ты говоришь? Нам сейчас на доплату понадобится уйма денег, взять их негде, нам даже сотни никто не даст взаймы. У нас всех поступлений – это две наши зарплаты, и давай исходить из них. Квартира, как я считаю, важнее, чем новые вещи.

– Что же теперь, мне голой ходить? – возразила она.

– Почему же голой? Тебе этой шапки еще на пару лет хватит, а там обживемся и новую купим.

Марина вытащила из шкафа свою старую формовку и показала ее затыльник, вышарканный до засаленной кожи.

– Что ты мне тычешь этой лысиной? – скривился я. – У тебя на пальто приличный воротник, из-под него ничего не видно. Марина, я в кроличьей шапке хожу, и ничего, а мне бы по статусу тоже одежку поприличнее надо. Я хоть мелкий, но начальник.

– Ты начальник над мужиками, вам все равно, в чем ходить, а я в женском коллективе работаю. У нас если у кого затяжка на колготках появится, то это на полдня обсуждений. А уж потертая шапка! Да меня все засмеют, скажут: «Ты где такое старье нашла, от бабушки досталось?»

– До переезда никаких обновок! – отрезал я. – Иначе мы будем еще неизвестно сколько болтаться между небом и землей. И потом, когда мы в новую квартиру въедем, чем ты ее обставлять будешь?

Она, вздохнув, согласилась.

Здесь надо заметить, что, живя на съемной квартире, мы не покупали ни мебели, ни бытовой техники. Обстановка на кухне, шкафы и кровать принадлежали хозяевам квартиры. Телевизор и холодильник мы взяли напрокат. Случись нам завтра переезжать, спать в новой квартире пришлось бы на полу, так как у нас даже своей раскладушки не было.

В середине октября выпал первый снег, и уже через неделю установились морозы. Моя прошлогодняя шапка за лето усохла, мех на ней скомкался и поблек. Пришлось покупать новую. Через начальника БХСС нашего райотдела я достал кроличью ушанку за пятнадцать рублей и был вполне ею доволен: новый кроличий мех выглядит не хуже, чем потасканная норка.

Марина, осмотрев обновку, пробурчала что-то типа «только о себе думаешь!» и на этом успокоилась. Сама она стала ходить в старой шапке, но каждый раз, надевая ее, горестно вздыхала: «Господи, на кого я похожа, на кикимору какую-то!» Я не обращал внимания на ее нытье, и, как оказалось, зря.

Перед 7 Ноября Марина вернулась с работы с бумажным свертком. Мило улыбаясь, она развернула его, и я ахнул: в пакете была лисья шапка, точно такая же, как на Барбаре Брыльске в день ее первого свидания с алкашом Лукашиным.

– Полюбуйся, что я достала! – похвалилась Марина. – Всего десятку переплатила от госцены.

– Сколько такой малахай стоит? – осторожно спросил я. – Двести шестьдесят рублей?! Марина, ты с ума сошла? Это же на десятку больше, чем моя зарплата!

– Я не виновата, что вам в милиции так мало платят. – Сияя от счастья, она надела обновку и стала крутиться у зеркала. – Классно! Как раз по мне.

– Марина, мы вроде договаривались с новой шапкой подождать…

– Ничего мы не договаривались! – раздраженно отрезала она. – Андрей, этой шапкой мы убьем двух зайцев: я буду ходить в новой, а ты станешь носить мою старую. Сам же говоришь, что она вполне еще ничего.

Мои чувства в этот миг не передать словами. Первым желанием было влепить ей пощечину, чтобы не врала и не хамила, но я сдержался. Горячность в семейных отношениях до добра не доводит. С другой стороны, за кого она меня принимает? Она что, думает, я поверю в спонтанность покупки? Откуда у нее с собой деньги взялись? Пошла Марина на работу и просто так, на всякий случай, взяла с собой половину отложенных на доплату денег? Так, что ли? Уходя из дома, она мне ничего о предстоящей покупке не говорила и со мной не советовалась. И потом, что еще за хамство: «Ты в моей старой шапке походишь!»? С какой это радости я должен ее обноски донашивать? Она будет в роскоши утопать, а я в старье ходить?

– Марина, почему ты мне не сказала, что присмотрела новую шапку? – стараясь сохранять спокойствие, спросил я.

– Я не знала, что ее куплю, – нагло соврала она.

Я, чтобы унять бушевавший внутри меня гнев, уткнулся в телевизор. Кажется, шла какая-то юмористическая передача, но я не осознавал ничего из происходящего на экране.

«С бухты-барахты такие приобретения не делают, – размышлял я. – Марина договорилась о покупке не вчера и не сегодня. Я даже представляю, как это было: кто-то из ее знакомых наткнулся на распродажу и купил этот малахай, не задумываясь о его размере. Дома выяснилось, что шапка мала или велика, и ее решили продать с наценкой рублей в десять-пятнадцать. Наверняка Марина несколько раз мерила эту лису, приценивалась и решилась».

– Скажи, я в этой шапке представительно выгляжу? Я в ней похожа на будущего главного технолога? – Марина, ослепленная покупкой, не поняла, что лед между нами треснул и в образовавшийся проем уже проступила темная холодная вода.

– Хорошая шапка, носи ее на здоровье.

– Померяй мою старую ушанку, она должна быть тебе в самый раз.

– Ни за что! Оставь ее себе, на субботники ходить.

– Как хочешь, – равнодушно ответила Марина и занялась домашними делами.

Я сидел перед телевизором и чувствовал себя человеком, которого ближайшие родственники обманом обокрали и выставили за дверь.

«Сегодня она шапку без моего ведома купила, завтра сапоги захочет. Какой, к черту, обмен, нам разбегаться надо, пока она не начала врать по-настоящему. Это же надо додуматься – предложить за ней вещи донашивать! С детства, наверное, привыкла все старье Наташке спихивать».

Прошло время, и наша жизнь вошла в прежнее русло, но это была только видимость прежних отношений. Ни вранья, ни хамства я Марине не простил.

Прошел ноябрь, пролетел, как один день, декабрь. Наступил новый, 1985 год. Марина предложила встречать его у моих родителей, но я наотрез отказался. Мне не хотелось выслушивать нудные разговоры за столом, а на кухне отвечать на заданные шепотом вопросы: «Марина не беременная? Вы когда распишетесь?»

Главный праздник в году мы решили отмечать у себя дома. Компанию нам составили две семейные пары и Наталья, которая к тому времени перебралась из Верх-Иланска в город.

Наступающий 1985 год запомнился мне каким-то повсеместным безудержным весельем и ликованием: «Перемены! В стране грядут грандиозные перемены!» Казалось, внешне ничего не изменилось: страной правил верный ленинец Константин Устинович Черненко, устои социализма были незыблемы, граница СССР на замке, но что-то было уже не так, что-то сдвинулось с места, повеял ветер перемен.

Так бывает суровой зимой: внезапно наступает кратковременная оттепель, и к вечеру по улицам и дворам проносится мягкий, теплый, пропитанный влагой ветерок. Его ласковое касание дурманит головы и заставляет чаще биться сердца: «Весна, весна не за горами! Пригреет солнце, сойдут снега, и наступит время всеобщего счастья и благоденствия». Не знаю почему, но лично для меня теплый зимний ветерок ассоциировался с любовью и успехом.

В наступающем году ни яркой любви, ни грандиозных успехов по службе я не ожидал, а вот в жизни страны замаячили перемены. Вид полуживого Черненко ни у кого не оставлял сомнений – скоро и этого повезут на орудийном лафете к Кремлевской стене. А кто придет на его место? Вдруг фортуна улыбнется советскому народу и правителем станет молодой и прогрессивный деятель, который изменит жизнь к лучшему? Надоели эти шамкающие старики, бубнящие с телевизоров одно и то же: «Жить стало лучше, жить стало веселей!» Кому жить лучше стало, вам, что ли? У нас как не было ни качественной еды, ни модной одежды, так и нет. Как ждали годами получение квартиры, так и ждем. Даешь молодого царя! Свободу советской молодежи! Откроем настежь окна и врубим на всю мощь «Назарет» и «Юрай Хип», пускай седые ретрограды заткнут уши и поймут: их время ушло.

Но все это только предчувствия. Это еще даже не оттепель, а всего лишь потепление: было минус сорок, а стало минус тридцать пять – шапки, валенки, тулупы, но жить-то хоть чуть-чуть, но уже интереснее.

В новогоднюю полночь мы с гостями под бой курантов чокнулись шампанским, пожелали друг другу всего наилучшего, отведали марокканских мандаринов и взялись за водку. Через пару часов я, устав от болтовни Маринкиных знакомых, пошел покурить на кухню. Наталья – следом. Свет мы не включали.

– Что-то ты не весел, Андрюша, – сказала она. – Проблемы на работе или устал от семейной жизни? Ты сам знал, на что идешь. Не мог подождать?

– Так получилось, – бесцветно ответил я.

– Скажи… – Наталья шагнула ко мне, и я почувствовал, как сердце встрепенулось в груди, и свежая, дающая жизненные силы кровь понеслась по венам и артериям с новой силой. – Скажи мне, Андрюша, если бы я тебя сейчас позвала, ты бы ушел со мной? – прошептала она.

– Да, – так же шепотом ответил я. – Если позовешь – я твой. Ни минуты лишней здесь не останусь.

– Я не позову, Андрюша. Не хочу сестре дорогу переходить.

– А как же Верх-Иланск? Ты не забыла, как нам на мой день рождения «горько» кричали?

– В Верх-Иланске не считается. Забудь обо всем, что там было.

– До гробовой доски буду помнить каждый миг с тобой. – Я притянул Наталью к себе и стал жадно, запоем, целовать. В темноте, на фоне окна, наши слившиеся силуэты были хорошо видны, но мне было все равно. Пока мы наслаждались друг другом, на кухню кто-то пытался войти, но, увидев интимную сцену, повернул назад.

Идиллию нарушила Марина, включившая в коридоре свет. Дальнейшее празднование Нового года проходило под ее неусыпным контролем. Под утро гости разошлись, и мы легли спать. Мне Марина постелила на полу, а сестру, во избежание эксцессов, уложила рядом с собой на кровать. Когда я проснулся, Натальи уже не было.

– Ты все хорошо помнишь, что вчера вытворял? – хмуро спросила Марина.

– Смутно, – смалодушничал я.

А надо было бы сказать: «Послушай, Марина, я ведь не дурак и не дебил. У меня все в порядке со слухом. Тогда, на картофельном поле, ты что имела в виду, когда сказала матери: «Сама подумай, если она согласна, то что?» Ты ведь предложила Наташке со мной встречаться, так ведь? По твоему плану я должен был всю зиму с младшей сестренкой миловаться, а по весне опять к тебе вернуться? А ты не подумала, что мне с Наташкой будет лучше, чем с тобой? Марина, как ты вообще представляла окончание этой увлекательной истории? Ты увозишь меня в город, а Наталья остается в поселке, довольная, что у нее всю зиму был хороший любовник? Это же бред, Марина. Это бред не потому, что вы сестры, а потому, что ты меня за недоумка считаешь: то сестру подсовываешь, то старую шапку. Я уже взрослый мальчик и сам могу понять, с кем мне спать и что носить».

– Ты точно ничего не помнишь? – повторила Марина прокурорским тоном.

– Нет, а что-то случилось? Я нахамил кому-то из гостей?

– Будем считать, что не успел.

На этом новогодние разборки закончились.

В конце января начальник РОВД отчитывался в областном управлении о результатах оперативно-служебной деятельности за год. Вернувшись, он собрал у себя в кабинете весь руководящий состав: «Коллеги, наша работа признана удовлетворительной. За успешное окончание года я предлагаю выпить по рюмашке!» Выпили. В итоге я так наотмечался, что приполз домой еле живой. Марина не стала скандалить и уложила меня спать. Проснулся я в полной темноте. На полке тикал будильник, за окном потрескивали от мороза деревья. Рядом со мной, закутавшись в одеяло, мирно посапывала Марина.

«Я не любил ее и не буду любить никогда, – отчетливо и трезво понял я. – Чем раньше мы расстанемся, тем будет лучше для нас обоих».

Я встал, пошел на кухню, не включая свет, закурил. За окном в космической дали сверкали звезды. Где-то там, среди них, неслась к своей цели душа старика Кусакина. Туда же со временем, в великое бесконечное путешествие, отправится и моя душа.

«Жизнь коротка, чтобы ставить самому над собой эксперименты. Гордиев узел можно было разрубить в новогоднюю ночь, но я спасовал. И зря. Ничего хорошего нас с Мариной уже не ждет, дальше будет только хуже».

Я открыл форточку, вдохнул колючего морозного воздуха.

«На улице минус сорок, не меньше. Да и черт с ним! Жить без любви, непонятно во имя чего – это же условность, самая обыденная и пошлая из всех условностей. Я – враг условностей, а значит, я должен действовать. Нельзя откладывать расставание в долгий ящик. Нельзя дожидаться той поры, когда мы возненавидим друг друга. Лучше расстаться сейчас, когда у нас ни детей, ни совместного имущества. Я оставлю все нажитое Марине и пойду навстречу новому изгибу синусоиды. Стоять на месте – это падать в пропасть. Синусоида слабохарактерных не прощает. Пора!»

Я подошел к кровати, встал на колени, нежно поцеловал Марину в щеку. Она улыбнулась во сне. Я почувствовал себя последней сволочью, но отступать было некуда.

– Марина, – прошептал я, – Марина, я ухожу.

– Куда? – не открывая глаз, спросила она. – Ночь на дворе, куда ты собрался?

– Марина, я ухожу навсегда.

Она, не вставая с кровати, потянулась, сладко зевнула.

– До утра подождать не можешь?

– Марина, если ты не поняла, я повторю: я ухожу от тебя и больше никогда не вернусь. Мы никогда больше не будем вместе. Все. Сегодня был последний день, когда мы спали в одной постели. Дальше я пойду своей дорогой, а ты иди своей.

– Андрей, посмотри на меня. Ты еще не протрезвел? – Она села на кровати, ладошкой стерла с лица остатки сна. – Завтра не скажешь, что ты ничего из сегодняшней ночи не помнишь?

– Марина, я трезв, как никогда. Будет время, собери мои вещи, я на выходных заеду за ними.

– Если ты это все серьезно говоришь, то иди, я тебя держать не буду.

Я включил свет, собрался, подошел к двери.

– Извини, Марина, что так получилось. Поверь, мне мерзко на душе, паскудно, но я ничего не могу поделать. Нам надо расстаться.

Я замолчал, не зная, что дальше говорить. Мне хотелось объяснить ей, что трещины на льду никогда не срастутся, но нужные слова не приходили на ум.

– Андрей, ты когда-нибудь любил меня? – серьезно спросила Марина.

– Наверное, нет, – ответил я после небольшой паузы.

– Тогда иди. Попробуй с Наташкой, она примет тебя.

Я, не разуваясь, вернулся к кровати, чмокнул Марину в губы и ушел в звенящую от мороза стужу.

Как говорится, удивительное – рядом! Не прошло и нескольких месяцев, как мое место у Марины занял другой мужчина. Спрашивается: она тоже готовилась к нашему расставанию и заранее присмотрела себе «запасной аэродром»? Вернее, не так. «Запасной аэро-дром» – это женщина, так что Марина присмотрела себе «запасной истребитель». Получается, что не успели мои шасси оторваться от ее взлетной полосы, как на посадку уже зашел другой самолет. Вот как бывает. Век живи – век учись и никому не доверяй! Пока не встретишь того человека, которому сам захочешь купить новую шапку, – в дерюге будешь ходить, в рванье, но для любимой последний рубль не пожалеешь.

Глава 4. Старик Кусакин и его учение

Во время войны Михаил Антонов, отец Натальи и Марины, попал в плен. После освобождения он был осужден на десять лет как изменник Родины. В пятидесятых годах Михаил Ильич отбывал наказание в лесоповальной зоне в Красноярском крае. С 1950 по 1955 год в этом же лагере находился Сергей Архипович Кусакин, осужденный по политической статье.

Осенью 1983 года, почувствовав приближение смерти, Кусакин попросил меня передать Антонову дневник, который он вел во время заключения. В момент передачи дневника смертельно больной Кусакин умер у меня на руках. На память о нашем кратком знакомстве у меня осталась самодельная алюминиевая ложка, которую Кусакин собственноручно изготовил в лагере.

Дневник Сергея Кусакина был разделен на две части. Первая – это заметки автора о жизни в лесоповальной зоне. Вторая часть – обрывки из философских воззрений автора. Отношение Кусакина к природе человеческого бытия и мое личное отношение к жизни полностью совпадали. На базе философских заметок бывшего зэка я разработал учение о Синусоиде, авторство которого приписал великому и мудрому Сергею Кусакину. Со временем я стал забывать, что в учении о Синусоиде я почерпнул у Кусакина, а что дополнил сам. Жизнь человека динамична, и мне пришлось вносить в учение многочисленные вставки, отвечающие потребностям дня.

Учение старика Кусакина в моей редакции состояло из двух частей: «Синусоидальность развития жизни» и «Путь бессмертной души человека».

О том, что наша жизнь состоит из бесконечной череды взлетов и падений, знает каждый. Образно говоря, жизнь человека контрастна, как матросская тельняшка, – полоска белая, полоска черная. Мудрость старика Кусакина заключается в том, что он смог описать синусоидальный переход от взлета к падению и дать рецепт, как пережить падение и не возгордиться на вершине успеха и славы.

В своем учении старик Кусакин делал упор на волю человека, на его обязанность перед самим собой бороться с любыми напастями и невзгодами. «Как бы низко ты ни упал, – писал старик Кусакин, – у тебя всегда есть шанс переменить жизнь к лучшему и заставить синусоиду пойти вверх практически вертикально. Никто за тебя жизненные трудности не преодолеет, никто не пройдет за тебя тернистый путь испытаний и страстей». Пребывающему на вершине синусоиды Кусакин советовал готовиться к падению: «Будь готов к тому, что в любой момент весь мир ополчится против тебя. Помни, ты в силах замедлить падение синусоиды, сделать путь вниз более пологим и безболезненным».

Кроме внешней синусоиды, или синусоидального развития жизни человека, в учении старика Кусакина много говорилось о внутренней синусоиде, или личном отношении индивидуума к взлетам и падениям. Все невзгоды Кусакин советовал воспринимать как временное испытание, из которого необходимо извлечь урок на будущее.

Скажем, порезав палец, не стоит искать в этом событии позитив: «Ура! Наконец-то из меня вытечет лишняя кровь!» Кровь никогда лишней не бывает. Из пореза пальца надо извлечь урок и в другой раз быть более осторожным с ножом.

Более сложный, социальный пример. Некто признается жене, что изменил ей. Взбешенная супруга расцарапывает изменнику лицо и выгоняет его вон. Урок, который должен извлечь некто, состоит не в том, чтобы в следующем браке молчать об изменах, а в умении обратить предстоящее падение в пологий изгиб. Супругу надо подготовить к известию о прелюбодеянии и сказать примерно так: «Моя похоть сильнее меня. Сегодня ночью я останусь у Маруси, но ты, дорогая, не волнуйся, Маруся женщина порядочная, никакой заразы от нее я в дом не принесу». Скандал после такого заявления неизбежен, зато, когда правда о супружеской измене вылезет наружу, жена отнесется к ней с олимпийским спокойствием.

Вторая часть учения старика Кусакина была посвящена взаимосвязи движения внутренней синусоиды человека и пути, по которому будет двигаться душа человека после его смерти.

Душа человека нематериальна и бессмертна. После смерти она покидает мертвую оболочку и становится временно свободной. Дальнейший ее путь достоверно неизвестен, но все мировые религии утверждают, что душа человека попадет или в рай, или в ад. В христианской религии ад описан подробно, со знанием дела, а что ждет душу человека в раю – неизвестно.

Старик Кусакин считал, что после смерти человека его душа будет двигаться или вверх, к звездам, или вниз, в вечный мрак и небытие. Путь вверх или вниз зависит от изгиба внутренней синусоиды в момент смерти человека. Если индивидуум умер в момент падения, то есть пребывал в состоянии уныния и душевного бездействия, то его душа устремится вниз, в царство вечного мрака и пустоты. Достигнув нижней точки пустоты, душа навсегда исчезнет.

С движением наверх интереснее. Отделившись от тела человека на подъеме синусоиды, душа отправляется в вечное путешествие к звездам, к другим мирам. В этом бесконечном путешествии нет строго предписанного маршрута и временных рамок. Скажем, муж умер в расцвете лет. Никто не мешает его душе проболтаться в районе Сатурна лет сорок, подождать душу жены и только потом, вместе, полететь к загадочному Сириусу или таинственному Ориону.

Изгиб внутренней синусоиды человека и внешняя жизнь человека могут не совпадать. Например, большой начальник, очень успешный и состоятельный человек, узнает от друзей, что его жена кокетничала с соседом. Начальник в отчаянье хватается за сердце и умирает. Внутренняя синусоида его обрывается в момент падения. Душа начальника летит в пустоту. Но перед самой смертью, когда наступает последний миг земного существования, у начальника все еще остается шанс заставить синусоиду пойти вверх. Надо просто восхититься своей женой: «Обалдеть! Ей пятьдесят лет, а как улыбнется – ни одного мужика равнодушным не оставит».

Или еще пример. Нищий, всеми презираемый бродяга насобирал пустых бутылок, сдал их, купил дешевого вермута, выпил с друзьями и умер, улыбаясь удачно прожитому дню. Без сомнения, душа его устремится к звездам, а старая изношенная оболочка останется валяться в грязной удушливой теплотрассе.

Сформулировав для себя основные положения учения о Синусоиде, я стал охотно рассказывать о них всем желающим. Как зримое свидетельство моего знакомства со стариком Кусакиным, я демонстрировал изготовленную им на лесоповале ложку. Корявая, выплавленная из алюминиевой проволоки ложка имела силу бронебойного снаряда. Потрогав ее, любой скептик переставал сомневаться в моем личном знакомстве с величайшим философом современности – мудрым стариком Кусакиным.

Глава 5. Мой коллектив

Структура отдела уголовного розыска Кировского РОВД: начальник, два заместителя – я и Костя Лиходеевский, десять оперуполномоченных. За Костей и его операми закреплен центр района, за мной – окраины: частный сектор, два военных завода, полигон твердых бытовых отходов и прилегающий к нему поселок Нахаловка.

На военных заводах «Прогресс» и «Коммунар» выпускали порох и ракетное топливо. Информация об этой продукции была секретной, но все в районе знали, в каком цехе производят порох для снарядов, а в каком – для охотничьих патронов. Обслуживала территорию заводов ведомственная милиция.

Постоянной головной болью для милиции Кировского района была Нахаловка – самовольно построенный поселок с населением примерно в триста человек. На городских градостроительных картах поселок отсутствовал, то есть ни один дом в нем не имел почтового адреса. Жители Нахаловки были прописаны кто где, многие жили без документов.

Основным источником существования в поселке была работа на свалке: обработка строительного мусора и извлечение из него кирпичей, сбор пустых бутылок и металлолома, сортировка бытового мусора. Самые нищие семьи в Нахаловке одевались и кормились на свалке в прямом смысле слова. Уровень преступности в поселке официально был ниже, чем в остальном городе – большинство совершенных в Нахаловке преступлений не регистрировались и сообщений о них в милицию не поступало. Фактически же Нахаловка была общегородским рассадником преступности, этаким криминальным гетто, советским Чикаго тридцатых годов.

Став заместителем начальника уголовного розыска, я получил в свое подчинение четверых оперуполномоченных.

Первый – Горбунов Иван, тридцатилетний атлетически сложенный мужчина ростом под два метра. Срочную службу Иван проходил на Чукотке в радиотехнических войсках. Как-то по недосмотру начальства рядом с группой военнослужащих начала работать мощная радиолокационная станция. Двое попавших под ее излучение солдат умерли от малокровия, остальные получили такую дозу облучения, что остались инвалидами на всю жизнь. Горбунову повезло: от смертоносного луча его защитили тела сослуживцев. После обследования в госпитале Иван был переведен на новое место службы, о ЧП на Чукотке ему настоятельно порекомендовали забыть. Последствия электромагнитного излучения дали о себе знать уже после демобилизации – к двадцати пяти годам Горбунов Иван полностью облысел, а потенция у него стала «плавающей», она то появлялась, то исчезала надолго. В тот период, когда мужская сила возвращалась к Горбунову, он думал только о женщинах. Я с пониманием относился к этой его особенности и в период «брачного гона» старался работой Ваню сильно не нагружать.

Второй мой подчиненный – Далайханов Айдар, двадцатисемилетний мужчина невысокого роста, среднего телосложения, близорукий, по характеру спокойный, выдержанный. Родился Далайханов в Казахстане в интернациональной семье: отец – казах, мать – немка. От редкого смешения кровей Айдар получил необычайную внешность: как любой азиат, он был кареглазым, черноволосым, смуглым, но с тонкими европейскими чертами лица. По паспорту Далайханов был русским, а внешне – непонятно кто. За своего земляка его принимали и дагестанцы, и турки-месхетинцы, и курды. Работавшие в нашем райотделе татары считали его азербайджанским евреем, а настоящие евреи имели на этот счет свое мнение. От отца-казаха Айдару передались сложные отношения со спиртным: если он выпивал хоть одну рюмку водки, то остановиться уже не мог и напивался до полной невменяемости. Зная за собой такую особенность, употреблял алкогольные напитки Далайханов крайне редко и только в кругу проверенных друзей.

Третий член нашего небольшого коллектива – Меркушин Леонид, мой ровесник. Русоволосый, кареглазый, всегда аккуратно подстриженный и добротно, опрятно одетый. Внешне Меркушин был «человеком толпы» – заурядная серая личность с незапоминающимся лицом. По характеру он был инертным, как газ аргон: вдохнешь его – и не почувствуешь ни вкуса, ни запаха. В глазах Меркушина я никогда не видел охотничьего азарта, без – которого невозможно представить настоящего сыщика. В работе он был похож на собаку-поводыря, сопровождающую слепого хозяина. Идет такая собака по городу и ни разу не ошибется маршрутом, на бродячую кошку не залает, любую ямку на дороге обойдет. Всем хороша собака-поводырь, но по природе своей она бездушна, с ней в веселые собачьи игры не поиграешь, она просто не поймет, зачем надо бежать за мячиком, когда за ним можно спокойно, неспешно перебирая лапами, дойти. Я относился к Меркушину по-товарищески ровно, никогда не позволял себе повысить на него голос. Последний штрих к портрету Леонида Меркушина – в декабре прошлого года он сочетался законным браком с Антоновой Натальей. Я был приглашен на их свадьбу, но прийти отказался.

Четвертым моим оперативником был Спортсмен. Я относился к нему как к человеческому браку, как к шестому пальцу на руке у одной моей знакомой. От Спортсмена мне не было никакого толка, а вот вред был – он занимал у меня штатную единицу, на его место я не мог принять другого человека. На работе Спортсмен появлялся очень редко. Все служебное время он тренировался в футбольной команде добровольного спортивного общества «Динамо». Преступников Спортсмен видел только в кино.

Без сомнения, играть в мячик во славу советского спорта – это великое дело, только зарплату за эти игрища надо получать не в милиции, а в другом месте. И офицерский китель по праздникам надевать не стоит. Незачем.

В Кировском районном отделе милиции я и мои опера занимали один просторный кабинет на третьем этаже. Мое рабочее место было у окна, стол Далайханова был напротив. У входной двери размещались Горбунов и Меркушин. Спортсмен отдельного рабочего места не имел.

Глава 6. Два задания

Утром в понедельник я выступил перед своими операми с краткой речью:

– Первого мая неизвестные лица подбросили нам на свалку труп своего товарища. О покойнике известно следующее: возраст – примерно двадцать лет; одет дорого, модно, в молодежном стиле; кожа тела чистая. Руки гладкие, без трудовых мозолей, под ногтями грязи нет. Я получил заключение судебно-медицинской экспертизы. Смерть незнакомца наступила от разрыва сосуда головного мозга. У этого парня была врожденная аневризма, ему категорически нельзя было употреблять спиртное. В день смерти он выпил спиртного грамм сто пятьдесят, кровеносный сосуд лопнул, произошло кровоизлияние в головной мозг, и наступила смерть.

– Он мгновенно умер или некоторое время мог двигаться? – уточнил Горбунов.

– После разрыва сосуда он прожил еще час-полтора, но самостоятельно передвигаться уже не мог. С момента смерти прошло четверо суток, но никто не заявил об исчезновении данного молодого человека. Сведем вместе все исходные данные, обратим особое внимание на чистые ухоженные руки, на модную одежду, на обстоятельства смерти – и… мы получим иногороднего студента. Сегодня первый рабочий день после праздников, сегодня его начнут искать.

– Андрей, – недовольно сказал Далайханов, – если это мирный труп, то на кой черт нам им заниматься? У меня три кражи нераскрытых, у Ивана – мордобой в общежитии, у Меркушина – хулиганство у магазина «Березка». Может, плюнем на покойничка, если он жрать не просит?

– Ни за что! – четко проговаривая каждое слово, ответил я. – Во-первых, мне не нравится, что кто-то привез труп к нам на свалку. Городская свалка – место общественное, но это не повод к нам со всего города мертвецов свозить. Во-вторых, что немаловажно: труп оставили на видном месте, а не скинули в отвал. Я лично расцениваю это как вызов нашему коллективу. И, в-третьих, покойник может оказаться сыном высокопоставленных родителей. Сейчас они чухнутся, что их сыночка нет, и начнут разборки: как он оказался за городом, почему его никто не искал? Мы должны сыграть на опережение и установить личность погибшего молодого человека и обстоятельства его смерти. Собутыльники покойника должны понести заслуженное наказание.

– Если это студенты, – задумчиво сказал Иван, – то их всех из института повыгоняют. Коллективная пьянка, то, се, как только шум поднимется, никого не пощадят.

– Задание всем понятно? – повысив голос, спросил я. – К вечеру вы должны установить всех участников попойки и привести их сюда. Казнить студентов или миловать, я решу на месте.

– Андрей, – вновь вступил в разговор Айдар, – нам официально действовать или по своим каналам?

– Работайте через деканаты. Начнем темнить, сами на неприятности напросимся.

Отправив оперов выполнять задание, я поехал в областное УВД на «секретное» совещание. У дверей в Большой зал УВД прохаживались приехавшие заранее милицейские начальники со всего города. Завидев меня, из толпы вышел Слава Сергиец, на днях назначенный начальником ОУР Заводского РОВД.

– Привет, бродяга! – Сергиец крепко пожал мне руку. – Растешь потихоньку? Не знаешь, на кой черт нас тут собрали?

– Понятия не имею. Мне велели приехать к десяти на совещание – я приехал. Как дела в отделе? Геннадия Александровича скоро коронуют?

– Хрен его знает, честно говоря. Сами не поймем, что вокруг него происходит. В третий раз на него представление в УВД уходит, и в третий раз не хотят нам Клементьева начальником РОВД ставить. Уже почти полгода, как мы без главного руля живем. А как у вас жизнь, ветры перестройки еще не дуют из всех щелей?

– Пока бог миловал. Слава, ты скажи мне вот что. У меня есть прикомандированный спортсмен. От него никак нельзя избавиться?

– Никак. Спортсмен – лицо неприкосновенное.

– Проходим все в зал! – раздался от дверей голос референта начальника УВД. – Не забываем регистрироваться у секретаря совещания. Напоминаю: пользоваться письменными принадлежностями во время совещания категорически запрещено. На слух все запоминайте.

Совещание открыл заместитель начальника областного УВД полковник Волобуев.

– Запоминайте диспозицию! – с ходу, без вступления начал он. – По маршруту Алма-Ата – Томск движется пассажирский состав. Три последних вагона в этом поезде занимают цыгане-люли. По имеющейся у нас информации, цыгане купили билеты до Томска, но выйти захотят у нас в городе. Ваша задача – в среду, седьмого мая, блокировать железнодорожный вокзал и не допустить высадки цыган у нас в области. Что хотите делайте, лбы расшибите, но никаких люли чтобы я в городе не видел!

В наступившей тишине Волобуев грозно осмотрел зал и, не попрощавшись, вышел. Место за трибуной занял незнакомый штабной офицер. На вид ему было около сорока лет. Лицо худое, изможденное, бледное – ни дать ни взять граф Монте-Кристо, устроившийся на работу в милицию.

– Товарищи! – обратился он к собравшимся. – Микрофон у нас работает еле-еле, так что я призываю вас к тишине и порядку. Если кто-то будет мешать мне вести совещание, то я удалю его из зала. Секретарь совещания, доложите о явке личного состава.

Пока секретарь что-то вполголоса докладывал «графу», ко мне склонился Костя Лиходеевский.

– Его фамилия – Комаров, – сказал он, кивая на трибуну. – Поговаривают, что не сегодня завтра начальником штаба станет.

– Не комсомолец?

– Да нет, наш он, мент. В Центральном раньше работал.

– Заткнитесь оба! – зашипел на нас начальник РОВД. – Если мне Комаров сейчас замечание сделает, я вас в отделе в порошок сотру!

Будущий начальник штаба, закончив с формальностями, еще раз призвал всех к порядку и продолжил:

– Небольшая справка. Люли – это цыгане-кочевники из Средней Азии. Люли делятся на несколько племен. Каждое племя состоит из родов, а роды из семейств. По оперативным данным, к нам едет род Ас-маагут, из племен так называемых «северных» люли. Сколько цыган намеревается проехать через нашу область, мы точно не знаем, но примерно можем посчитать. Цыгане занимают три плацкартных вагона по пятьдесят четыре лежачих места – это минимум сто шестьдесят два взрослых человека. Умножим это число на три, и мы получим примерное количество взрослых и подростков в племени. Сразу же оговорюсь: по количеству проданных билетов число цыган в вагоне вычислить невозможно. По опыту коллег из транспортной милиции могу сказать, что как только цыгане заполняют вагон, проводники закрываются у себя в купе и не выходят до самого конца поездки. Цыгане-люли – исключительно мобильная нация. Скарба с собой они возят минимум. Если барон племени решит выйти у нас в городе, то на высадку из вагонов у них уйдут считаные минуты. Опять-таки, из опыта транспортников, могу сказать, как происходит высадка люли в новом месте. Первыми из вагонов выпрыгивают молоденькие девушки с орущими младенцами на руках. За ними старухи с тюками, следом – все остальные женщины с поклажей и детьми. Мужчины идут налегке, вещей они не носят. Барон племени, с сопровождающими родственниками-мужчинами, выходит в числе последних. Запоминайте, коллеги: если цыгане начнут высадку, то вы их уже не остановите. Все видели, как десантники покидают самолет? Тут будет то же самое: прыгнул человек из вагона – обратно его уже не загонишь. Как только первая цыганка с младенцем ступит на перрон, так оглянуться не успеете, как все племя расползется по вокзалу.

Для предотвращения появления на нашей территории цыган-люли мы приняли следующее решение: всеми силами областной и городской милиции блокировать вокзал, перрон и все подъездные пути. Во время стоянки поезда Алма-Ата – Томск никого из пассажиров азиатской внешности из вагонов не выпускать. Из трех последних вагонов не выпускать вообще никого. Запомните, если какой-то случайный пассажир по нашей вине проедет свою станцию – это не беда, отпишемся, в крайнем случае компенсируем понесенные убытки.

Я посмотрел на гипсовый профиль Ленина над головой докладчика.

«Если это перестройка, то жизнь становится интереснее, – подумал я. – Забавно получается, на семидесятом году торжества идей Октября части советских граждан запрещено свободно перемещаться по территории СССР. Или мы с началом перестройки перестали считать люли своими соотечественниками? А как же ленинские идеи о всеобщем равенстве и братстве народов?»

– Товарищи, сейчас с дополнительной информацией перед нами выступит представитель КГБ. Прошу вас, Александр Евгеньевич.

Место за трибуной занял одетый в штатское незнакомый мужчина.

– Товарищи, – обратился он к залу хриплым прокуренным голосом, – империалистические державы, не сумев победить нас в открытом противостоянии, пошли другим путем. Сейчас все свое внимание западные спецслужбы переключили на межнациональные отношения в СССР. Цель их происков – посеять зерна межнациональной вражды и недоверия между народами Советского Союза и расколоть наше некогда монолитное общество. Особенно успешно заокеанские разведки действуют в республиках советской Прибалтики. Не буду скрывать: в Эстонии, Латвии и Литве бациллой национализма уже заражена часть студенчества и интеллигенции. По указке своих американских хозяев они в любой момент готовы выступить в роли пятой колонны. Но сейчас не то время, чтобы мы допустили образование на своей территории бандитских формирований наподобие «Лесных братьев». Любой вооруженный мятеж тут же будет подавлен всеми силами Советской армии и Внутренних войск. Опасаясь быть уничтоженными в открытом столкновении, прибалтийские националисты стали активно разрабатывать нишу идеологической войны против СССР. Методика действий наших внутренних врагов такова: под видом изучения внутренней жизни в Советском Союзе корреспонденты прибалтийских газет, журналов, радио и телевидения разъезжают по нашей стране и собирают всю негативную информацию, о которой только могут узнать. Весь собранный негатив тут же передается в западные средства массовой информации, которые на его базе стряпают гнусные пасквили, не имеющие ничего общего с советской действительностью.

Контрразведчик сделал глоток воды из стакана, ладошкой смахнул каплю с губ и продолжил:

– В железнодорожном составе, в котором через нашу область едут цыгане-люли, их тайно сопровождает корреспондент молодежной редакции литовского телевидения. Если мы допустим высадку люли у нас в городе, этот литовский хлыщ нас такой грязью обольет, что вовек не отмоемся.

После этих слов в зале установилась гробовая тишина. Каждый из милицейских руководителей стал прикидывать, что делать, если прибалтийский корреспондент будет выявлен и разоблачен на его участке. Мне почему-то представился огнедышащий отвал, куда сталкивают белокурого мужчину со связанными за спиной руками.

– Обстановка очень серьезная, товарищи, – продолжил чекист. – Некоторые наши граждане воспринимают провозглашенную партией политику гласности как призыв к вседозволенности и огульному поношению ценностей социалистического строя. Но одним из завоеваний социализма является дружба между народами. Те, кто отрицает советскую идеологию, автоматически отрицают проверенное временем братство советских народов. К чему ведет рост национализма, мы можем видеть на примере Великобритании, страны, по западным меркам относительно благополучной. В британском Ольстере уже который год подряд идет настоящая гражданская война. Там день и ночь гремят выстрелы и взрываются бомбы.

«Что-то он не то нам рассказывает, – подумал я. – В Северной Ирландии воюют между собой протестанты и католики, а никак не англичане и ирландцы. Но в целом он прав. Если хорошенько натравить одну нацию на другую, малой кровью не отделаешься».

Поблагодарив за внимание, представитель КГБ покинул зал. Вопросов ему никто задавать не рискнул, хотя выступление чекиста явно было недосказанным. На главный вопрос «что делать с прибалтийским корреспондентом после его задержания?» контрразведчик ответа не дал.

Место за трибуной вновь занял Комаров. Он предложил задать вопросы ему.

– Товарищ майор, – спросил кто-то из первых рядов, – цыгане едут в Томск. Как отнесутся к их приезду наши томские коллеги? Не развернут ли они цыган назад прямо на вокзале?

– О городе Томске пускай болит голова у томского начальника милиции, – усмехнулся Комаров. – Что будет происходить за пределами нашей области, нас не касается.

– У меня вопрос, товарищ майор, – со своего места поднялся Геннадий Клементьев. – В нашем, Заводском районе проживает небольшая цыганская диаспора, семей примерно двадцать. До сих пор особых хлопот они нам не доставляли.

– Чем в повседневной жизни занимаются ваши цыгане? – спросил Комаров.

– Женщины гадают в людных местах, попрошайничают, перепродают дефицитные товары, мошенничают и воруют все, что плохо лежит. Мужчины целыми днями валяются дома, пьют водку и играют в карты.

– Все слышали, какие виды традиционного цыганского промысла назвал товарищ Клементьев? Из всего перечисленного запомните одно – «попрошайничество». Теперь вернемся к люли. Они в своей повседневной деятельности разительно отличаются от всех привычных цыган. Люли, в силу их исторического развития, не гадают и не занимаются перепродажей товаров. Они даже селятся не в городе, а на свалке. Основной доход люли получают с переработки бытового мусора и попрошайничества. Теперь представьте, что будет, когда на улицах нашего города столкнутся две группы попрошаек: с одной стороны – наши местные цыгане, с другой стороны – люли. Город у нас не резиновый, много подаянием не соберешь. При столкновении двух групп женщин-попрошаек неизбежно произойдет дележ территории. Естественно, наши цыгане грудью встанут на защиту своих «промысловых угодий». Но люли тоже кормиться с чего-то надо. Я даже думать не хочу, во что может вылиться это противостояние. Люли хоть и считаются самой мирной цыганской народностью, но ножи у них тоже имеются.

Я посмотрел на гипсового Ильича, на прицепленный к занавесу лозунг: «Перестройка – дело каждого!»

«Если всмотреться в профиль Ленина, – подумал я, – то он всегда лукаво ухмыляется, мол, не все так просто, ребята! Покопаетесь еще в грязи, что я вам оставил».

Пока я рассматривал Ленина, в зале возник спор.

– Геннадий Александрович! – в голосе Комарова послышались повелительные нотки. – Вы что, нам предлагаете изолировать всех местных цыган и держать их в импровизированном концлагере до тех пор, пока люли не уедут? Не проще ли поставить заслон перед кочевниками и не допустить их появления в городе? Все, вопрос закрыт! У секретаря совещания получите разнарядку, кто сколько человек должен будет выставить на вокзал седьмого мая. Тактически операцией будет руководить подполковник Орехов, начальник отдела обеспечения охраны общественного порядка областного УВД. Теперь перейдем к делам текущим.

Все начальники в зале, как по команде, склонили головы к нераскрытым ежедневникам. Отвечать за текущие дела никому не хотелось.

– Подполковник Клементьев, – Комаров обратился к Геннадию Александровичу по званию, что означало «сейчас ты у меня за свой язык поплатишься!», – чем вы объясните падение показателей в вашем районе?

Клементьев встал.

– У меня общий процент раскрываемости преступлений остался на уровне прошлого года.

– При чем здесь общий процент? – «удивился» Комаров. – Давайте поговорим о частностях. У вас в Заводском районе раскрываемость квартирных краж упала на ноль два процента, по раскрытию уличных хулиганств вы отстаете от прошлого года на целый процент! Сейчас май месяц, вы с чем думаете к полугодию подходить?

«Зря он стал спорить с Комаровым, – подумал я. – У кого цифры в руках, тот всегда прав».

– Малышев! – закончив тыкать Клементьева носом в упущения по службе, Комаров поднял с места нашего начальника РОВД. – Городская свалка находится на твоей территории? Завтра представишь мне обзорную справку о ней. Даже не так. Не будем откладывать полезное дело в долгий ящик. После совещания зайдешь ко мне и все устно доложишь.

Еще некоторое время будущий начальник штаба опрашивал руководителей органов о перспективах окончания полугодия, кого-то из начальников хвалил, кому-то угрожал выговором. За полчаса до обеда Комаров объявил об окончании совещания и распустил всех по домам. Я и Малышев пошли к нему на ковер.

В кабинете у Комарова начальник райотдела подтолкнул меня вперед.

– Товарищ майор, вот он, Лаптев, все вам расскажет о городской свалке. Он лучше меня разбирается в обстановке на полигоне.

– Присаживайтесь, товарищ Лаптев, – предложил бледнолицый «граф». – Рассказывайте, что там у вас и как.

Я подошел к столу Комарова, не спрашивая разрешения, по-хозяйски разложил на столешнице папки с бумагами.

– Это территория, занимаемая полигоном твердых бытовых отходов, – я провел рукой над папками, посмотрел на «графа». Он согласно кивнул, такой наглядный рассказ его устраивал. – Полигон делится на две части: свалка бытовых отходов и полигон для строительного мусора. У полигона для строительного мусора день и ночь горит отвал. Отвал – это такая широкая траншея, в которую бульдозером спихивают все, что может гореть. Один раз в неделю отвал подпитывается самосвалом угля.

Комаров закурил, выложил пачку папирос перед собой. Я забрал папиросы и пристроил их на углу у крайней папки.

– Это недостроенное одноподъездное пятиэтажное здание, – сказал я, показывая на пачку «Беломора». – От него сейчас торчит один остов. Сколько я ни пытался узнать, зачем кто-то начал строительство здания на границе полигона твердых бытовых отходов, все тщетно. В управлении градостроительства и БТИ на него нет никакой документации. Стройтрест, который занимался его возведением, слился с головной организацией и весь архив передал ей. Сейчас архив находится в городе Новосибирске, и я к нему доступа не имею.

– Какой у нас все-таки бардак в стране! – искренне возмутился Комаров. – Давно пора порядок наводить. Если здраво подумать, зачем строить здание рядом с помойкой?

Мы с Малышевым пожали плечами, мол, не наше дело за стройками следить. Меня так эти руины вообще не касались – их возвели лет десять назад, когда я еще в средней школе учился.

– Сейчас я вам расскажу одну историю, – оживился Комаров. – Как-то поехали мы за грибами большой компанией. От ближайшего населенного пункта удалились в лес километров на пять, не меньше. Смотрим, посреди поляны лежит бетонный блок, толстый такой, для фундамента. Блок уже весь мхом порос, в землю просел. Вот спрашивается, кому было надо бетонный блок в чащу переть? Его же просто так не утащишь – грузовик нужен как минимум. Походили мы вокруг блока, так ничего и не поняли. Ну да ладно, это было небольшое лирическое отступление. Продолжайте, товарищ Лаптев!

На левый угол стола я положил свою фуражку.

– Это поселок, именуемый в народе Нахаловка.

Комаров согласно кивнул, название ему было знакомо.

– Для управления градостроительства и архитектуры этого поселка не существует, но по факту он есть. Жители его в основном занимаются работами на полигоне. Главный их промысел – сбор пустых бутылок.

– Все хорошо, все понятно! – перебил меня Комаров. – Допустим, гипотетически, что цыгане-люли прорвались к нам в город. Где они остановятся?

– Вот здесь, у полигона бытовых отходов, напротив поселка Нахаловка.

– Не рискованно для них?

– Если цыгане не станут покушаться на стеклотару, то, я думаю, большого конфликта с местным населением у них не будет.

– Так, еще вопрос. Почему вы думаете, что люли станут табором у свалки с бытовыми отходами, а не у полигона со строительным мусором?

– Строительный мусор – вещь специфическая. Жители Нахаловки, например, разбирают вывезенную на полигон кирпичную кладку на отдельные кирпичи и продают их для дачного строительства. Схема добычи кирпичей и их сбыта давно отлажена, в них задействованы не только жители Нахаловки, но и водители грузовиков, бригадиры-посредники. Человеку со стороны там делать нечего. Если он и насобирает кирпичей, шифера или досок, то просто никуда не сможет его сбыть. Другое дело – бытовые отходы. Там всякое может попасться.

Комаров минуту подумал, отстучал пальцами барабанную дробь по столу, выудил из «недостроенного здания» папиросу, закурил.

– Завтра к утру набросайте для меня коротенькую справочку о полигоне. Схемы рисовать не надо, в экономические аспекты жизни маргинальных слоев общества углубляться не стоит. Опишите все в двух словах, с упором на географическое расположение объектов. Николай Алексеевич, – обратился Комаров к моему начальнику, – я констатирую похвальное знание вашими сотрудниками обстановки в районе. Не зря партия учит нас, что вся сила преобразовательного движения – в молодежи. Работайте в этом направлении. Успехов вам!

– Смотри не возгордись, «племя младое, незнакомое», – подколол меня Малышев на выходе из областного УВД.

Я пропустил его язвительный пассаж мимо ушей и спросил то, что меня заинтересовало в ходе совещания:

– Николай Алексеевич, я начал работать с Клементьевым в 1982 году. Если не ошибаюсь, его еще два года назад в начальники райотдела прочили, а воз и ныне там. Кто ему палки в колеса ставит?

– Клементьев сам себе ходу не дает. Ты знаешь, что ментов губит? Вот и весь сказ. Про справочку для Комарова не забудь!

Малышев перешел через дорогу, сел в ожидавшую его служебную «Волгу» и укатил. Скорее всего, домой, обедать. Начальники всегда едят дома, на обедах в столовой экономят. Я посмотрел по сторонам. Никого из знакомых, кто бы подбросил меня на машине до райотдела, уже не было. Пробормотав: «Всегда так», я пошел на остановку общественного транспорта.

По пути я вспомнил о Клементьеве.

«Как говорится, «губит ментов не пиво»! Губят их или водка, или женщины. В особом пристрастии к слабому полу я вроде бы Геннадия Александровича не замечал, а вот про спиртное ничего сказать не могу – давненько его не видел».

По трудно объяснимым причинам с тех пор, как я перешел работать в Кировский РОВД, Геннадий Александрович Клементьев стал относиться ко мне с прохладцей, словно я кулуарно критиковал фасон его новых брюк. Так бывает – поддерживаешь с человеком приятельские отношения, потом бах! – ни с бухты-барахты, на ровном месте, разошлись пути в разные стороны, и от былых теплых чувств осталось только холодное «Здравствуйте!» при встрече.

На остановку подошел переполненный трамвай. Спрашивается, куда все эти граждане в разгар рабочего времени едут? Что им всем надо в Кировском районе? Ничего интересного там нет. Пока нет. Вот если цыгане прорвутся, то жизнь наверняка колоритнее станет.

Пробившись сквозь толпу на заднюю площадку, я оттеснил от поручня какую-то костлявую гражданку и замер, разглядывая пейзаж за окном.

На областном дворце спорта, во всю торцевую стену, красовался плакат «Социализм – это спорт!». Под лозунгом о сплаве спорта и социализма к финишной ленточке бежали одетые в трусы и майки немолодые спортсмены. По замыслу автора плаката, бегуны были рабочими, после трудовой недели занимающимися бегом на длинные дистанции. Логично! Спиртного в стране не достать, что еще остается делать? Бежать, бежать куда глаза глядят!

Зачем у нас на каждом углу развешивают плакаты, которые ничего, кроме раздражения, не вызывают? Мы живем в обстановке тотальной лжи и лицемерия. Ничему верить нельзя! Включишь телевизор: как хорошо в стране советской жить! Всюду радостные лица и изобилие. Зайдешь в магазин, а там – мама дорогая! – за каким-то разжиженным молоком очередь в полкилометра. По всему городу плакаты, призывающие к трезвости, а вечером идешь домой – пьяные на каждом углу стоят. Сегодня в гастроном у моего общежития завезут водку. После двух часов у винно-водочного отдела будет «битва народов», все трезвенники района за бутылкой слетятся. И так везде и во всем – кругом одно вранье. Такое ощущение, что мы живем в двух параллельных измерениях: реальном и вымышленном, где все благостно и гладко.

Сквозь толпу на заднюю площадку пробилась кондукторша. Я показал ей служебное удостоверение. Она сморщилась, словно я попросил у нее денег до зарплаты, и, расталкивая пассажиров локтями, двинулась назад.

До сей поры я считал, что второй, параллельный мир – это жители Нахаловки, добывающие себе пропитание на городской свалке. В Нахаловке ведь «советская власть» – понятие относительное. Одному богу известно, сколько отвал поглотил мужчин и женщин, погибших в пьяных разборках. Теперь выясняется, что Нахаловка – это относительно мирный и культурный поселок. Оказывается, на просторах страны победившего социализма все еще кочуют полудикие племена, на которые советская власть давно махнула рукой. Живите, ребята, как хотите! Только не у нас в области, а желательно где-нибудь подальше. Махните, например, всем племенем на остров Вайгач. Там классные места: свежий воздух, полное рыбы море, тюлени, птички гагары. Разобьете палатки на берегу Баренцева моря, научитесь белых медведей палкой отгонять. Чем не жизнь? Все лучше, чем по советским помойкам шлындать.

Трамвай на стыке рельсов тряхнуло. Я глянул на очередной плакат, призывающий заняться спортом, и засмеялся. Мне вдруг представилось, что у советской власти дошли руки до цыган-люли и кочевники стали заниматься спортом. Раннее утро. На окраину табора выбегает бородатый барон в красных спортивных трусах, за ним – его жены в длинных цветастых юбках, за ними – дети, старухи, подростки. Раз-два! Раз-два! И – побежали трусцой вокруг палаток! А куда денешься? Социализм в стране, а социализм – это спорт.

Глава 7. Студенты

Неприятности начались ближе к вечеру. Вначале позвонил Айдар. Слышимость в телефоне была неважная, все время что-то потрескивало, шуршало.

– Андрей, мы всех студентов установили, сейчас сидим с ними в деканате мединститута.

– Везите всех сюда, – распорядился я.

– Не все так гладко, как мы думали. Есть одна проблема, но это не телефонный разговор. Здесь, как бы тебе сказать, замешана одна девочка, а ее папа у нас работает. Что делать?

– Девочку пока отбрось, а остальных – в отдел.

– Андрей, я не знаю, как бы это сказать, словом, девочка замешана в этой теме по самые уши. Короче, «подарок» у нас появился с ее подачи. Это она предложила к нам «гостя» привезти.

– Кто ее отец? – напрягся я, ожидая услышать фамилию какого-нибудь высокого чина из областного управления.

– Не могу говорить, я здесь не один в помещении… Сейчас, подожди минуту… Ты еще на связи? Короче, о девочке уже в деканате знают, подельники ее с ходу заложили, ни минуты не запирались.

– Если уши вылезли наружу, то вези всех сюда. Девочка, часом, не генеральская дочка?

– Да нет, у нее родитель всего-навсего подполковник. – Дальше в трубке что-то зашипело, и окончание его фразы я не расслышал.

– Айдар, ты меня слышишь? – спросил я потрескивающую пустоту. – Возвращайтесь в отдел. От подполковника я как-нибудь отплююсь.

Первым из института приехал Горбунов.

– Андрей, – в неформальной обстановке он обращался ко мне по имени, – мы решили студентов в два захода привезти. Вначале я с парнями приехал, вторым рейсом – Айдар с девчонками подтянется. Одна девочка, скажу тебе, очень даже ничего. Фигуристая, глазастая.

– Ваня, я тебя не свататься отправлял. Где студенты?

– В коридоре дожидаются.

– Заводи по одному.

– Андрей, по одному расспрашивать смысла нет, они все одно и то же говорят. Давай со всеми разом покончим.

Я согласился. Горбунов ввел в кабинет трех запуганных юношей лет двадцати.

– Рассказывайте мне все события по порядку, – приказал я.

– Мы уже за сегодня сто раз про это проклятое Первое мая рассказали, – пробубнил один из студентов.

– Мне плевать, кому ты и что рассказывал! – вспылил я. – Запомни, здесь я – главный! Понадобится, будешь мне до утра вспоминать, кто у вас за столом икнул, а кто воздух втихаря испортил. Ты меня понял?

– Парни, – примирительно обратился к студентам здоровяк Горбунов, – это Андрей Николаевич, наш начальник. Сергей, расскажи ему всю историю по порядку, как нам с Айдаром Кайратовичем рассказывал.

Самый высокий из студентов, шмыгнув носом, осторожно присел на предложенный стул. Я протянул ему сигареты, он отрицательно помотал головой: «Не курю!»

– Значит, так, Сергей, – обратился я к студенту. – Запомни: от меня зависит, как мы квалифицируем вашу выходку с покойником. Если ты думаешь, что перевозить мертвеца с места на место – это не уголовное преступление, то ты глубоко ошибаешься. Как говорится, «в жизни всегда есть место подвигу», и уголовной статеечке в ней всегда место найдется. Давай, дружище, соберись с духом и поведай мне, как вы провели светлый праздник Первомай. Я на основании твоего рассказа сделаю выводы, что же произошло в этот прискорбный день: испуг, помноженный на жизненную неопытность, или умышленное надругательство над телом покойного. Поехали, я весь внимание.

– После демонстрации Первого мая мы решили собраться у Вити Жихарева, – обреченно начал студент. – В тот день у него предки съехали на дачу, так что хата была пустая. Спиртное, две бутылки портвейна «777», мы купили заранее. Всего нас к Жихареву пошло шесть человек: четверо парней и две девчонки.

– Стоп! – жестко перебил я рассказчика. – Ты не тетя Валя Леонтьева, сказочки мне на уши вешать не надо. Что за бред ты несешь, уважаемый? Вы собрались с девчонками выпить-закусить и взяли всего два «огнетушителя»? А если не хватит, то в ближайшем магазине решили докупить? Посмотри мне в глаза! У тебя есть знакомый директор гастронома, который в праздничный день откроет тебе «закрома Родины»? Нет? Еще не успел нужными связями обзавестись? Тогда не ври мне про две бутылки портвейна на шесть человек.

– У моих родителей брага стояла, – дерзко, с вызовом заявил сидящий у дверей студент.

– Твоя фамилия Жихарев? Это вы у тебя дома собирались? Бражку хоть ничего родители поставили, не на томатной пасте?

– На томатной, – неохотно признался он.

«Вот и вся разгадка трупа на свалке, – догадался я. – Дома у парня была фляга с брагой. Если бы они вызвали «Скорую помощь», то следом приехала бы милиция. Осмотр трупа, осмотр места происшествия. Сорокалитровая фляга с бражкой не коробок спичек, в карман не спрячешь. Выбор у них был невелик – либо прятать труп и уводить подозрения от квартиры, либо подставлять родителей Жихарева под удар. Вот тебе и «сухой закон»! Вот тебе и следствие борьбы за трезвость».

– Продолжай, – велел я Сергею. – За брагу не беспокойтесь, мы самогоноварением не занимаемся. Труп, это да, это по адресу, а за бражкой пусть участковый охотится.

– Сели мы за стол, распили бутылку вина, – продолжил студент Сергей. – По телевизору начался праздничный парад. Мы разлили еще по стакану, и тут Грибанов, это тот, который умер, как закричит: «Зуб, зуб!» – и повалился на пол.

– Он вначале рукой схватился за щеку, – добавил Жихарев, – а уж потом закричал и упал. Я сперва ничего не понял, подумал, что он из-за зубной боли сознание потерял, а потом смотрю, у него по ногам конвульсия пошла, руки трясутся, глаза помутнели.

– Мы решили, что это приступ эпилепсии, – вновь вступил в разговор Сергей. – Попробовали его откачать – не получилось. Он умер у нас на руках примерно через час, как начался припадок.

– Это не припадок был, – заметил я. – Он умер от врожденной аневризмы головного мозга. Спасти его вы бы все равно не смогли, но, как я вижу, даже не пытались. Вам не жалко было своего товарища, когда он в судорогах помирал у вас под ногами?

Студенты опустили головы. Наступила нехорошая тишина.

– Ладно, поехали дальше! – велел я.

Сергей неприязненно посмотрел на Жихарева и продолжил:

– Одна девчонка с нашей группы, ее Света зовут, предложила вывезти труп за город. Она говорит: «Умер он сам по себе, так что давайте вывезем за город, куда-нибудь в поле, и получится, что он сам туда пришел и там уже умер». Мы все согласились. Мы же не должны все страдать, потому что у него сосуд в голове лопнул.

– Вам не страшно было с покойником в одной комнате сидеть? – спросил я.

– А чего бояться, мы же в мединституте учимся. Настроения, конечно, никакого не было, а так, сдвинули его к стене, чтобы ходить не мешал, да сели за стол думать, что дальше делать.

– Да, да, – задумчиво сказал я. – Положили покойничка лицом к плинтусу и сели за стол. Праздник же, чего раньше времени веселье заканчивать? Клянусь вам, парни, я не удивлюсь, если вы после его смерти по стаканчику-другому бражки пропустили, так сказать, за упокой души новопреставленного. Хорошо, хоть к танцам не приступили. Или поплясали с полчасика? Жихарев, скажи мне, а ведь куда проще, чем с покойником мудрить, вылить брагу, прополоскать – и делу конец! Чистая фляга, она как чистая совесть – любой в нее заглянет и компромата не найдет.

– Ага, – насупился Жихарев, – а что бы я потом родичам сказал, куда бражка делась?

– Обалдеть, какая у тебя логика, – изумился я. – Пропажа браги – это катастрофа, а труп в квартире – это так, пустячок. Теперь тебе твоя бражка боком выйдет.

– Она не моя, а родителей, – уточнил Жихарев.

– Едем дальше, – предложил я. – Итак, у вас есть труп. Шустрая девочка предложила вывезти его за город. Что дальше было?

– Андрей пошел за ключами от машины, – Сергей показал на парня, доселе молчавшего.

Кивком головы я велел своему тезке вступить в разговор.

– Я сходил домой, – мрачно начал студент Андрей. – У родителей были гости. Пока они сидели за столом, я незаметно взял ключи от гаража. Потом пошел в гаражный кооператив, завел отцовские «Жигули» и приехал к Жихареву. Я и Сергей взяли Грибанова под руки, спустили в машину и запихали на заднее сиденье. Девчонки нас страховали, смотрели, чтобы никого у подъезда не было.

– Ловко вам все с рук сошло. Вначале ты, пьяненький, на отцовской машине разъезжаешь по городу, потом вы мертвеца по лестнице спускаете и в «Жигули» усаживаете. Сколько примерно времени было?

– Около пяти вечера, – ответил Жихарев.

– Понятно. Самый разгар веселья, все еще не дошли до кондиции и за столом сидят. Гаишников тоже можно понять, они телевизор смотрят, конца смены ждут. Поехали дальше. Кто дорогу показывал? Кто в автомобиль сел?

– Я был за рулем, – начал перечислять тезка. – Серега сел на переднее сиденье, остальные – сзади. Всех называть? Грибанова сдвинули влево, рядом сел Жихарев, у окна Светка. Еще одна девчонка, Таня, пошла домой. Вначале мы просто выехали из города, потом случайно увидели указатель «Полигон твердых бытовых отходов». Поехали туда. Свернули с трассы, подъехали к полигону. Светка сбегала, посмотрела, кто в сторожке у шлагбаума. Там спал пьяный сторож. Мы подъехали к сторожке, открыли шлагбаум и заехали на полигон. По нему двигались, пока не уперлись в гору мусора. Вышли из машины, посмотрели – вокруг никого. Вытащили Грибанова, взяли вчетвером его за руки за ноги и понесли вдоль горы. Когда отошли метров на тридцать, положили его на землю, а сами вернулись назад. Я подвез ребят до дома Жихарева, поставил машину в гараж и пошел домой.

– Отец не догадался, что ты на его «Жигулях» разъезжал? – спросил я.

– Он еще в гараже не был, не видел, что я почти весь бензин искатал.

– Так-с! – я, подражая Комарову, отстучал пальцами по столу барабанную дробь. – Дальше что было? Кто какой план предложил?

Студент Сергей тяжело вздохнул, с откровенной неприязнью посмотрел на Жихарева.

– Еще перед поездкой мы договорились, что если у нас все удачно пройдет, то скажем, что Грибанов ушел от нас в три часа и поехал к себе в общежитие.

«Неопытные детишки! – подумал я. – Избавиться от трупа у них ума хватило – и на этом все! Дальше – ни алиби, ни раскадровки действий по времени и пространству».

В кабинет вошел Айдар. Жестом вызвал меня в коридор.

– Я привез девчонок, – доложил он.

– Где они?

– Спросил бы лучше: «Кто они?» Одна так себе, а другая – начальника Заводского РОВД дочка.

– Кто-кто?! – мне подурнело. Неприятный холодный ком скатился вниз живота, в ногах появилась предательская слабость.

Вот так номер, вот так удар судьбы!

«Все сходится, – подумал я, – даже фамилию уточнять не надо. Дочь у Геннадия Александровича Клементьева зовут Светой, учится на втором курсе мединститута. Естественно, что именно ей пришла в голову мысль вывезти труп за город. Дети милиционеров на генетическом уровне впитывают в себя основы криминального мышления. А как иначе? Дома постоянные разговоры о раскрытии и расследовании преступлений, тут волей-неволей научишься изворачиваться и ловчить».

– Где она? – упавшим голосом спросил я.

– Вон, у окна стоит, – ответил Айдар. – Светленькая такая, волосы до плеч.

– Скажи ей, чтобы оставалась на месте. Сам иди к Лиходеевскому и попроси его кабинет на полчаса для конфиденциального разговора. Ты Клементьеву ничего не сообщал?

– Ему из деканата позвонили. Преподаватели, пока мы там были, обзвонили всех родителей. Они бы уже тут были, да не знают, из какого мы отдела. Погоди, сейчас справки наведут и устроят нам Содом и Гоморру. У того пацана, который выше всех ростом, у Сергея, мамаша в горпромторге работает. Сейчас она всех знакомых на уши поставит, всем своим блатным прозвонится.

– Иди к Лиходеевскому, проси кабинет.

Оставив Клементьеву на потом, я вернулся к студентам.

– Коротко – кто как провел остаток дня первого мая?

– Я посидел за столом с гостями, посмотрел телевизор и лег спать, – ответил тезка.

– Я вернулся домой и весь остаток вечера провел с родителями, – доложил Сергей.

Жихарев помолчал, посмотрел на свои запылившиеся за день туфли, глубоко вздохнул и выдал:

– Я и Клементьева вернулись ко мне домой. Она помогла мне прибраться в квартире. Мы помыли посуду, попили чай, и она ушла к себе домой.

– Врешь ты все! – внезапно выпалил Сергей. – Сам же похвалялся, что до утра с ней кувыркался! Ты же сегодня перед лекциями в туалете парням заявил, что Клементьева – шлюха, каких свет не видывал!

– Я это сказал, – парировал Жихарев, – чтобы тебя позлить. Ты же к ней в трусы залезть мечтаешь, да она тебе все никак не дает. Пластик жвачки предложи, тогда согласится.

– Стоп! – я с размаху хлопнул ладонью по столу. – Кто с кем спал, будете разбираться в другом месте. Мой вам совет: если решите драться по-серьезному, а не так себе, до первой крови, то поезжайте в другой район. Идите на трамвай. Через шесть остановок отсюда моя территория закончится, там и бейтесь, а у меня в районе разборки наводить не надо. Честно скажу, по второму кругу я на ваши трусливые рожи смотреть не желаю.

Дверь в кабинет открылась, заглянул Далайханов.

– Дело сделано – пастбище очищено.

– Иван, Айдар, – обратился я к операм, – сейчас в две руки возьмите с них объяснения и отпускайте студентов по домам. Если за ними приедут родители, с них тоже возьмите коротенькие объяснения.

– Что теперь с нами будет? – спросил тезка.

– В юридическом плане или в житейском? С нашей стороны можете ничего не опасаться. Мы вынесем постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Я лично в ваших действиях состава преступления не вижу. Грибанов, как ни крути, умер от врожденного заболевания. Спиртное вы ему насильно не вливали, так что в своей смерти он сам виноват. А вот в житейском плане – тут я вам ничего не скажу. Вы повели себя во всех отношениях трусливо. Вы же не знали и не могли знать, что никакая «Скорая помощь» Грибанову не поможет. Он валялся в агонии у вас под ногами, а вы только о своей безопасности думали. Что мне вам сказать? По нашим законам за трусость не судят, а остальное – не в моей компетенции.

Я вышел в коридор.

– Айдар, приедет Клементьев, будет спрашивать про дочку, ничего ему не говори. Выдержишь натиск?

– Андрей, я же нерусский, бараном прикинусь, на Ваньку все стрелки переведу.

– Отлично, так и поступим. Света! – позвал я.

В дальнем конце коридора с лавочки поднялась одетая в ветровку девушка.

– Света, пошли поговорим.

Пока время есть.

Глава 8. Отец и дочь

Впервые я увидел дочь Геннадия Александровича осенью 1983 года, когда останавливался переночевать у него дома[2]. Светлана тогда была худенькой угловатой девочкой, погруженной в свои подростковые проблемы: родители ее не понимали, у парней-сверстников она успехом не пользовалась. Мне, естественно, о парнях Света ничего не рассказывала, но я-то видел, как она старается произвести на меня впечатление.

Во второй мой приезд мы со Светой сидели на кухне вдвоем, и я, воспользовавшись моментом, хлопнул ее по упругой попе, чтобы она не мнила себя секс-символом местного разлива. Это был единственный раз, когда я дотронулся до Светы, и единственный раз, когда мы достаточно откровенно поговорили на личные темы. Все остальные наши встречи были мимолетными и в присутствии ее родителей.

Как девушку, с которой можно завязать интимные отношения, я Светлану никогда не рассматривал. Для меня она с самого начала была дочерью моего бывшего начальника, и никем более. Интересно, конечно, было наблюдать, как она крутится передо мной, но я не обольщался. Приди вместо меня в гости к Клементьевым любой другой молодой мужчина – Света точно так же дефилировала бы перед ним в обтягивающем халате.

Я не видел Свету около года. За прошедшее время она похорошела. Юношеские прыщи больше не донимали ее, тонкие ножки перестали походить на ходули, приставленные к миниатюрной фигурке. Я бы сказал, что Клементьева за время учебы в институте поправилась на размер и приятно округлилась в нужных местах. Длинные волосы она обесцветила, стала пользоваться яркой косметикой. На мой взгляд, количество румян и теней, нанесенных на ее личико, было избыточным, но тут ничего не поделаешь – мода! Мода и родительский кошелек. Самый простенький набор турецких теней на базаре стоит не меньше полтинника. Не каждому по карману. Геннадию Александровичу доход позволял выбрасывать деньги на ветер.

«Господи, сколько же она слоев штукатурки на себя нанесла? – рассматривая Свету вблизи, подумал я. – Как с такой косметикой можно в институт ходить, все же на тебя внимание обращать будут? А может, я что-то не понимаю в женской моде? Нет-нет, ретроградом я не становлюсь. Просто есть здравый смысл, который подсказывает, что русская женщина не должна быть похожа на индейца, вставшего на тропу войны. И еще. Спрашивается, зачем она перекрасилась в блондинку, если и так светленькая была? Прежний цвет волос был нисколько не хуже».

Впустив Светлану в кабинет Лиходеевского, я прикрыл за собой дверь, указал девушке на свободный стул, сел напротив.

– Привет, Светлана Геннадьевна! Давно не виделись. Как жизнь? Какими судьбами в наших краях?

Светлана села на предложенное место, скривила губы, скептически осмотрела кабинет.

– Закурить есть? – развязным тоном спросила она.

– Не рановато ты курить начала? Родители ругаться не будут?

– Пускай ругаются, – фыркнула девушка. – Я не маленькая, чтобы от них прятаться.

– Вижу, вижу – подросла. А дома ты куришь? У отца сигаретки стреляешь?

– Дома не курю, – неохотно ответила она.

Я выложил перед Светой на стол пачку «Родопи» и спички. Она закурила, держа сигарету самыми кончиками пальцев.

– Что нам теперь будет? – помолчав, спросила она.

– Десять минут назад твой однокурсник меня спрашивал о том же самом. Отвечу. Я в ваших действиях состава преступления не усматриваю, так что в возбуждении уголовного дела откажу.

– Понятно, что откажешь, – усмехнулась Света. – Уголовного дела я не боюсь. Папа не даст меня под раздачу подставить, отмажет, или ему самому головы не сносить. У вас в связи с перестройкой ничего не поменялось – если на меня возбудят уголовное дело, то отца автоматически из милиции уволят?

– Не сразу, но уволят.

– Вот видишь, чего мне бояться? Папа не за меня заступится, он свою задницу прикрывать будет. Скажи лучше, нас из института отчислят или на первый раз простят?

– Я думаю, отчислят.

– Я тоже так думаю. Пока время есть, надо самой документы из института забрать и этим летом в университет поступить. Скажу в приемной комиссии, что ошиблась в выборе профессии – училась, училась и поняла, что боюсь крови. Пойду в педагоги, буду нести детишкам доброе, светлое, вечное.

– Света, ученики, как увидят тебя в такой раскраске, от страха под парты попрячутся.

– Лишь бы не описались от страха, а остальное – ерунда.

«Она специально себя так ведет или за время учебы в институте успела нахвататься вульгарностей? – по-думал я. – Забавно, моя мать всех крашеных блондинок, независимо от возраста и социального положения, считает развратными женщинами. Если бы сейчас при разговоре присутствовала моя мамаша, она бы навсегда укрепилась в своем мнении».

Светлана затушила окурок, не вставая с места, потянулась, подняла с пола свою модную сумку с ремнем через плечо.

– Отец скоро за мной приедет? – как бы между прочим спросила она.

– Не знаю. Я ему не сообщал, что ты у нас в отделе. Света, рядом с тобой телефон стоит, позвони папе, доложи, где ты есть.

– Больно надо, сам найдет!

Она достала из сумки ватку, пузырек с бесцветной жидкостью, смочила ватку, тщательно протерла пальцы правой руки.

– У меня по молодости была одна знакомая, так она, чтобы руки табаком не пахли, курила сигарету, зажав двумя щепочками. Кстати, тоже была любительница во взрослую жизнь поиграть. В шестнадцать лет первый аборт сделала.

– Андрей, за кого ты меня принимаешь? – дернулась она.

– Света, с самого начала разговора мне было жутко интересно, как ты ко мне станешь обращаться. По имени-отчеству – вроде слишком официально, а просто по имени – как-то вызывающе получится, я ведь старше тебя и уже кое-чего в жизни добился, а ты пока только кривляться научилась. Не надо, Света. Я тебя не для того позвал, чтобы ты мне свою независимость демонстрировала.

Она моментально остыла, печально выдохнула, отодвинула от себя ставшую ненужной сумку, подняла голову, посмотрела мне в глаза.

– Скажи, ты помнишь тот день, когда заигрывал со мной у нас на кухне?

– В мыслях не было к тебе приставать, – побожился я.

– Не выкручивайся, я помню, как ты на меня смотрел. Ты был первым мужчиной, который так откровенно меня рассматривал. Да черт с ним, смотрел и смотрел, я не об этом. Скажи, что ты по поводу моего парня думаешь? Он все вам выложил, ничего не утаил?

– Ты про Жихарева спрашиваешь? Я не дал ему углубиться в интимную тему, а вот в институте он, похоже, прошедшую ночь в красках описал. На мой взгляд, лучше бы ты с Андреем дружбу водила. Или с Сергеем, у которого мать в торговле работает.

– Понятненько, – протянула она. – К тому, что было, он добавил свои эротические фантазии, и мне теперь одна дорога – побыстрее из института уматывать, пока меня на весь город не ославили. Почему все мужики такие болтливые? Как добьются своего, так обязательно надо перед друзьями похвалиться. Нездоровый коллективизм. Ничего нельзя в тайне сохранить.

– Не люби болтуна – не породишь слухов.

– А ты не болтливый? На тебя можно в трудную минуту положиться? Скажи мне честно, Андрей, если меня из дома выгонят, к себе пожить возьмешь?

– Чего-чего? – изумился я.

– Того-того! – передразнила она. – Не прикидывайся, что не расслышал или не понял, о чем я говорю. Ты думаешь, я не знаю, что сейчас дома будет? Отец выпьет рюмку-другую и станет меня по всей квартире гонять. Мать заступится. Пока они будут спорить, я успею из дома убежать. Раньше я у бабушки отсиживалась, а сейчас ее нет, друзей нет, вместо подруг – одни сволочи. Остаешься только ты. У тебя же сейчас жены нет, приютишь меня на время, пока пыль уляжется?

– Я вижу, ты недурно осведомлена о моем семейном положении, – обескураженно ответил я.

– Чего там, осведомлена! Отец как в Верх-Иланск съездит, так о тебе разговоров на весь день: от этой ушел, с той не ужился… Родители на свадьбе у Наташи Антоновой были, говорят, ты даже в ЗАГС не пришел. Обиделся, что ли?

– Пошли, – отрезал я. – Рандеву окончено.

– Никуда я не пойду, пока ты мне не ответишь.

Я встал, подошел к окну, посмотрел на крыши соседних домов.

– Отец давно пить начал? – не поворачиваясь, спросил я.

– Давненько, – невесело вздохнула она. – Как придет с работы, у него один разговор: «Я устал, мне надо стресс снять». Рюмка-две, и начинает меня жизни учить. Будешь с него пример брать, таким же станешь.

– Как брат поживает?

– Как поживает? – усмехнувшись, переспросила она. – Маленький он еще. У него пока кораблики и пираты на уме. Год-два пройдет, и он вступит в стадию «девочки, сигареты, портвейн».

– Наоборот, Света. Мальчики взрослеют в обратном порядке: вначале сигареты, в финале – девушки.

– Зачем ты про Сашу спрашиваешь, отвлечь меня хочешь? Сам-то в тринадцать лет чем занимался?

– Мне было легче. У меня в тринадцать лет отец не выпивал. Он и сейчас не пьет.

– Пьет не пьет, какая разница? Сам же говорил, что никогда не мог с родителями общий язык найти. Они тебе когда курить разрешили?

– Никогда. До тех пор, пока я не уехал в Омск, я при родителях не курил.

– Андрей, – жалобно позвала она, – я же серьезно спросила. Если меня из дома выгонят, я могу к тебе прийти?

Я обернулся. Чем меньше оставалось времени до встречи с отцом, тем больше Светлана сжималась, словно из нее частями выпустили избыточный воздух. Уменьшившись в объеме, Света стала похожа на ту прежнюю девчушку, с которой я откровенно болтал на кухне три года назад.

«Куда только подевалась вся напускная вульгарность? – подумал я. – Какие дивные метаморфозы! Куранты на Спасской башне пробили час «икс», и, как по мановению волшебной палочки, распутная девка растворилась в кабинете, а вместо нее за столом осталась сидеть запуганная девчушка, которая зачем-то накрасилась, как вокзальная буфетчица».

Мне стало по-человечески жалко Свету, но лезть в чужую жизнь я не собирался. Сами как-нибудь разберутся.

– Пошли, – негромко сказал я. – Не будет тебя сегодня отец воспитывать. Чего на тебе злость вымещать, если поезд ушел? Поздно уже крыльями хлопать. О будущем думать надо.

– Если я сегодня таблетками отравлюсь, моя смерть на твоей совести будет.

– Перед тем как травиться, напиши записку, что это я в твоей смерти виноват.

Мне показалось, что она готова разреветься. Жизненный опыт подсказывает, что если у женщины от обиды задрожали губы, то слезы уже на подходе.

– Ты про записку не забудь, – глядя Свете в глаза, сказал я, – а то ведь нехорошо получится – в твоей смерти виноват я один, а подумают на родителей. Все, хватит нюни распускать! Пошли ко мне объяснение писать.

Дверь в кабинет рывком распахнулась. На пороге, во всей своей красе, стоял Геннадий Александрович Клементьев. По его раскрасневшемуся лицу было понятно, что перед поездкой он успел приложиться к бутылке.

– Вот вы где! – воскликнул Клементьев.

«Вовремя! – подумал я. – Еще немного, и я не знал бы, куда ее девать. В город одну отпускать ни то ни се – предчувствия дурные, а к себе вести… Нет уж, пускай сами разбираются!»

– Вы все, закончили? – обдав меня водочным перегаром, спросил Клементьев.

– Осталось письменное объяснение получить, – ответил я.

– Завтра допросите, а сегодня мне надо во всей этой истории разобраться. А ну-ка, Света, встань!

Геннадий Александрович придирчиво осмотрел дочь с ног до головы, словно проверял, не растеряла ли она за день одежду, не лишилась ли руки или глаза.

– Иди вниз, машина у подъезда, – приказал он дочери.

«Если она сейчас вместо его служебной «Волги» рванет во дворы, а ночью ко мне придет, вот так история будет! Не дай бог таких испытаний! Геннадию Александровичу Света, какая бы она ни была, все равно дочерью останется, а он на меня потом все свои родительские промахи вывалит, во всем меня обвинит: и в том, что было, и в том, к чему я никакого отношения не имею».

– Пойдемте ко мне, – предложил я. – Это чужой кабинет, пора его освободить.

Мы вышли в коридор. Светлана без лишних напоминаний, покорно, как овечка на заклание, пошла вниз. Клементьев проводил ее долгим взглядом, достал сигарету, прикурил.

– В этом деле никаких подводных камней нет? – спросил он.

– Завтра сам лично «отказной» сделаю, – заверил я. – Если надо будет, с прокурором договорюсь, объясню, что к чему.

– Не то ты говоришь, Андрей, не то, – прервал меня Клементьев. – Надо сделать так, чтобы Светка в этом деле вообще не фигурировала. Надави на этих щенков, пусть дадут показания, что она ушла с гулянки еще до того, как этот ухарь окочурился. Пойми меня правильно. В последнее время на меня в областном УВД зуб точат, ко всему придираются. Если дойдет до генерала слух, что моя дочь замешана в темной истории, он взбесится на ровном месте. Отправит меня в ссылку в какую-нибудь дыру вроде Верх-Иланска. Ты сам был в таком положении и должен понимать, что такое из областного центра в тьмутаракань вылететь. Поработай с этими сопляками, ночь длинная, к утру заговорят как надо.

– Геннадий Александрович, – не задумываясь, ответил я, – я сейчас этих пацанов выпущу, а вы куда хотите, туда их и везите. Можете их в Заводском отделе до утра продержать, а можете до конца недели у себя оставить. Я ничего переписывать не буду.

– Вот так всегда, – нехорошо усмехнулся Клементьев. – В радости друзей полон дом, а в беде положиться не на кого. Я вижу, ты позабыл, кто тебе в трудные времена поддержку оказал. Я, честно говоря, считал тебя своим другом, а ты оказался дерьмом.

Он отшвырнул недокуренную сигарету на пол и ушел на лестницу.

«Если Светка вечером придет, оставлю ее у себя, – решил я. – С папашей ее моя дружба закончилась, а девчонку жалко».

Не прошло и получаса после ухода Клементьева, как меня вызвал к себе начальник райотдела.

– Что там у тебя с Клементьевой? – мрачно спросил он. – Ей помочь никак нельзя?

– Николай Алексеевич, – я картинно развел руками, – вы – начальник милиции. Одно слово, и я принесу материал по факту смерти гражданина Грибанова вам. Что хотите с ним, то и делайте!

– Что ты заводишься с полоборота! – дернулся Малышев. – Один пришел, руками размахивает, другой гримасничает, как пьяница перед зеркалом. Я тебя по-человечески спрашиваю: там все глухо, просвета нет?

– На нее показания дают все, кто присутствовал в квартире в момент смерти Грибанова. Как им Клементьев собрался рот заткнуть? Они уже в институте в деканате все рассказали, а мы – так, последняя инстанция, от которой ничего не зависит. Отказной я сделаю, с прокурором поговорю.

– К прокурору не суйся, лучше с замом поговори, чтобы отказной подписал. У нашего прокурора с Клементьевым какие-то личные счеты. Как узнает, что его дочка с мертвецом в одной машине по городу каталась, так специально дело возбудит, чтобы ему нервы потрепать. Ты про аналитическую записку для Комарова не забыл?

– Помню я про графа Монте-Кристо, помню!

– С чего это ты его графом стал величать?

– Бледный он, как Эдмон Дантес после трех пятилеток в замке Иф. Николай Алексеевич, так я пошел? Мне, кроме отказного и справки, еще один материал проверить надо.

– Иди, иди. За Клементьева не беспокойся, станет возбухать, я его успокою.

История со Светой Клементьевой продолжилась и после рабочего дня. Часов около десяти в дверь моей комнаты в общежитии настойчиво постучали. Готовый ко всякому обороту дела, я открыл дверь. Марина! Вот так подарок. Не ожидал, ничего не скажешь.

– Андрей, ты что, не можешь людям помочь? – с порога начала она. – Где-то ты прыткий, а где-то в кусты прячешься? Чего тебе стоит, вели своим операм протоколы переписать. Зачем девчонке жизнь губить? Ее теперь из института выгонят, из комсомола исключат. Ты этого хочешь?

– Марина, ты с кем приехала: с мужем или на такси? – повеселев, спросил я. – Оставайся у меня. Мужу скажешь, что до утра со мной спорила, но ничего не получилось. Мариночка, любовь моя, как же я соскучился по тебе!

Я притянул бывшую невесту к себе, попытался поцеловать в губы.

– Идиот! – вырвалась она. – Я к тебе по делу приехала, а ты…

– Марина! – отрезал я. – Запомни, я в тюрьму ради дяди со стороны садиться не собираюсь. Если вам с Клементьевым надо, то сами и меркуйте, а меня в подсудное дело не втягивайте. Сейчас не те времена, чтобы протоколы переписывать.

– Как знаешь! – Марина, не попрощавшись, выскользнула прочь.

Я закурил, посидел, подождал, не придет ли еще кто-нибудь на ночь глядя. Желающих походатайствовать за Светлану Клементьеву больше не было. Около полуночи я лег спать и проснулся через два часа.

«А чем у меня сегодня Меркушин целый день занимался? За студентами он не ездил, на совещание не ходил. А, вспомнил, он сегодня отдыхал после суточного дежурства. Благоденствовал».

Я быстро собрался и по темным подворотням напрямик вышел в соседний двор, где была единственная в округе телефонная будка. Подсвечивая зажженной спичкой, я набрал пятизначный номер. После шестого гудка раздался голос заспанной Натальи:

– Алло! Кто там, кого надо?

– Наташа, это я. Не разбудил?

– Андрей, ты с ума сошел? Третий час ночи. У тебя что-то случилось?

– Наташа, Света Клементьева не у тебя?

– Нет, конечно, что ей у меня ночью делать. Погоди, Андрей, а с ней что-то случилось?

Я повесил трубку на место и пошел спать.

Глава 9. Еще раз о любви

Во вторник утром мы ждали вызова на рекогносцировку на вокзал. Заняться было нечем, вернее, работы было полно, но браться за текущие дела не хотелось: не успеешь раскрыть оперативное дело, как тебя дернут на выезд.

За свежезаваренным чаем и сигаретами разговор зашел о любви. Рассказ Ивана о том, как он после армии ухаживал за замужней соседкой, показался нам пресным. Я своими похождениями делиться с коллегами не спешил, у Меркушина, похоже, по части любви ничего интересного не было. Оставался Айдар.

– Короче, – энергично начал он, – расскажу вам одну поучительную историю, но не совсем о любви, но суть та же – любовь, но она будет без чувств. Нет, нет, все не так. Любовь, естественно, будет и с чувствами, и с эмоциями, но закончится она никак. Ни трагически, ни возвышенно – никак. Словом, в апреле месяце приехали ко мне из Казахстана в гости родители и родственники со стороны матери, то бишь, кроме отца, все немцы. Тетка Эльза приехала. Манерная такая тетя. Есть же выражение «тургеневская девушка». А у немцев кто главный писатель, Гете? Вот тетка Эльза, она, значит, гетевская женщина. Она, если кофе с утра не выпьет, ничего по дому делать не будет. Серьезно вам говорю! Кофе нет – она с кровати не встанет, скажет, что у нее мигрень. Головная боль по-научному как, мигрень? Вот, значит, ее без кофе по утрам всегда мигрень донимает. Короче, приехали все родственники и давай у меня допытываться: «Жениться еще не надумал? Невесту уже подобрал?» Как можно невесту подобрать? Это же не кошелек на тротуаре найти. Идешь вечерком по улице, глядь – у мусорной урны кошелек лежит. Открываешь его, а тебе со сторублевой купюры Владимир Ильич Ленин лукаво подмигивает и говорит: «Здравствуй, товарищ! Пиво попьем или по кабакам прошвырнемся?» Словом, достали они меня со своей женитьбой. Думаю: «Надо что-то делать, а то они мне до отъезда всю плешь проедят».

Настала суббота. Сели мы за праздничный стол, выпили по рюмке, и тетка Эльза спрашивает: «Айдар, ты с кем вчера по телефону так ласково говорил? Наверное, ты что-то скрываешь от нас?» Я улыбнулся: «Вы угадали, тетя Эльза, я с девушкой говорил. Если у нас все получится, то летом женюсь на ней». Тут вся родня оживилась, еще по стопочке пропустили. Родичи давай меня расспрашивать: «Кто такая, как зовут, кто родители?» Я отвечаю: «Девушка – просто прелесть! Зовут Анжела, фамилия – Ли». Напомню вам, у меня вся родня из Казахстана, там корейцев полным-полно живет, лук выращивают. Корейские фамилии мои родичи прекрасно знают. Так вот, сказал я «Ли», и за столом установилась гробовая тишина. Сейчас я объясню вам, как это было. Представьте: праздничный стол, белая накрахмаленная скатерть, гости в нарядных одеждах. И вдруг, ни с того ни с сего, один из гостей плюет прямо в фирменное хозяйское блюдо. Что произойдет в первые секунды? Все замолчат, и каждый подумает о своем. Первая мысль – показалось. Вторая мысль?

– С ума сошел, – засмеялся Иван.

– Отлично! – одобрил Айдар. – Третья мысль?

– Скучно ему стало, – предположил я.

– Тоже неплохо, – согласился Далайханов. – Но все это не столь важно – в первые секунды все гарантированно замолчат. И у нас за столом установилась такая же тишина. Первым в себя пришел отец. Он так аккуратно спрашивает: «Айдар, а твоя девушка кто по национальности?» Я отвечаю: «Кореянка». Что тут началось! Тетя Эльза в обморок упала, маманю до вечера сердечными каплями отпаивали, а двоюродная сестра так покраснела, будто я ее прилюдно за грудь ущипнул. Мужики, надо сказать, крепились. Они увели меня на кухню и давай уговаривать: «Ты б не спешил с женитьбой. Молодой ты еще семьей обзаводиться. Осмотрись вокруг, может, с другой девушкой познакомишься». Все меня уговаривают, а про нацию моей «невесты» – ни слова! Табу. А почему табу? Да просто все родственники представили, какие у нас дети будут, представили – и выпали в осадок. Сейчас я вам дальше объясню. С материнской родней все понятно, они – ссыльные немцы. А у папани моего не все чисто. Он, без сомнения, казах, но немного с разбавленной кровью.

Суть здесь вот в чем. Ходит среди северных казахов такая легенда, мол, испокон веков были мы азиатами: узкоглазыми, смуглолицыми, с жиденькими козлиными бородками. Даже Чингисхан нашу кровь не подпортил, он родня нам, хоть и монгол. Сразу же расскажу обратную историю. Сколько я в армии ни встречал грузин, все в один голос утверждают: «Мы, грузины, со времен Адама и Евы были все рыжие и голубоглазые, а потом пришел Чингисхан и все испортил». Суть поняли? Нам, казахам, Чингисхан пофигу, а у грузин он всю генетику задом наперед перевернул. Теперь вернемся к северным казахам. У нас обратная легенда – жили мы как азиаты, пришел Буденный и всех осветлил. Понятно, не один Буденный пришел, а с целой армией конников, но есть у нас такая легенда. Как родится ребенок со светлой кожей и европейским разрезом глаз, так Буденного поминают. Так вот, мой папаша, как подопьет, тоже на Буденного намекает, мол, мать его матери могла с Семеном Михайловичем в одной юрте на ночь остаться. Прикинули, мужики? Поняли, откуда мои корни растут?

Мы засмеялись:

– Давай дальше, буденновец!

– Ах, Анжела, как я любил ее! О, что это была за женщина! Груди – как две спелых, налитых соком айвы, попа – прикоснешься – и потенция до утра уснуть не даст. (При этих словах Горбунов встрепенулся и стал похож на охотничью собаку, уловившую шуршание дичи в камышах.) Талия у Анжелы… А ноги? Ровнее и заманчивее ног я в жизни не встречал. Но все это так, лирика. Теперь предметнее – у Анжелы была нежнейшая бархатистая кожа. Проводишь пальчиками по щечкам, и по руке ток идет до самого сердца. Не кожа – персик! Словами не описать. Теперь посмотрите на меня.

Он вышел на середину кабинета.

– Я, конечно, не Ален Делон, но когда иду по улице и улыбаюсь девушкам, то они улыбаются мне в ответ и плевать им, что у меня отец казах, да не просто казах, а с примесью буденновской крови. Не буду скромничать, у меня с женщинами…

– Айдар, с тобой все понятно! – прервал рассказчика Иван. – Давно известно, что мужик чуть-чуть красивее обезьяны – уже красавец. Давай дальше, не отдаляйся от темы.

«Похоже, что наш Ваня заочно запал на Анжелу, – догадался я. – Теперь не успокоится, пока про нее всю подноготную не узнает».

– Так вот, – продолжил Далайханов. – Идет Анжела по улице – все мужики облизываются. Иду я по улице – «и от улыбок девичьих вся улица светла». Идем мы вместе по проспекту – прохожие нам вслед пальцем у виска крутят. Суть понятна? Раздельно мы – славные ребята, а вместе смотримся как две макаки. Анжелка у меня месяц жила, так все соседи по подъезду при встрече со мной глаза в сторону отводили. Какая тут может быть любовь? Мы же не на необитаемом острове живем, с общественным мнением, как ни крути, считаться приходится.

– А как же поговорка «Любовь зла, полюбишь и козла»? – спросил я.

– Спору нет, – ответил Далайханов, – козу-то ты полюбишь, вот только жить с ней не сможешь.

«Вот тебе и весь интернационализм, – подумал я. – Прав Айдар, сто тысяч раз прав. Общественное мнение способно загубить любую, даже самую пылкую и страстную любовь».

– Так что с Анжелой? – гнул свое Иван.

– А, с Анжелой! – Айдар сел на свое место, закурил. – Приходят ко мне два ее брата. Щупленькие такие ребята, оба каратисты. Помните, в прошлом году один кореец у винного магазина троим бугаям бока намял? Это ее старший брат был. Второй такой же. Сам видел, он с места, без всякой разминки, ногой выше головы бьет. Но братья ее ко мне не драться пришли. Они говорят: «Если у тебя с нашей Анжелой все серьезно, докажи нам, что ты сможешь принять наши обычаи». Суть такая – если я ее люблю по-настоящему, то пойду ради Анжелы на любые жертвы. Смогу, так сказать, ради нее блевануть на праздничный стол. Я отвечаю братьям: «Давайте, я готов к испытаниям!» Они мне говорят: «Сейчас пойдем на пустырь, поймаем бродячую собаку и зажарим ее. Если ты любишь нашу сестренку, то поешь с нами собачьего мяса, а если нет, то не вздумай жениться на ней. Встречайся, «люби», а о ЗАГСе и детях думать не смей». Вот так, друзья мои, прошла моя любовь к прекрасной кореянке. Был бы я русским, никто бы мне слова поперек не сказал, а так – все как представят, какое потомство будет от брака полуказаха-полунемца и кореянки, так все в аут уходят.

У Горбунова промелькнула самодовольная улыбка. Наверняка он подумал: «А я-то – русский, мне и карты в руки! Теперь осталось только адрес узнать».

– Леня! – громко позвал я. Меркушин дернулся от неожиданности. – Леня, а ты бы смог жениться на кореянке?

– Зачем говорить в сослагательном наклонении? – немного помявшись, ответил Меркушин. – Я встретил женщину своей мечты и доволен жизнью. Скоро у нас будет ребенок, так зачем мне какая-то мифическая кореянка?

«Давай, давай, – подумал я. – Наталья еще родить не успела, а ты уже нам все уши прожужжал, что скоро станешь папой. А если задуматься, какой из тебя муж и отец? Если бы ты был настоящим семьянином, то сегодня при встрече ты должен был бы схватить меня за грудки и заорать: «Еще раз мою беременную жену среди ночи разбудишь, я из тебя, подлеца, всю душу вытрясу!» Вот так должен поступить настоящий мужик. Плевать, что я для Меркушина начальник и физически сильнее его. Плевать на все – жена дороже… Если любишь ее. Хотя бы чуть-чуть».

Пока я витал в облаках между Натальей и ее законным мужем, Далайханов вернулся к событиям, связанным с приездом родни.

– Короче, после кореянки все родственники со мной разговаривают, как с больным на голову. Ласково так говорят, увещевают, на путь истинный наставляют. Я вижу, что далеко зашел, и поворотил обратно. Говорю: «Вы правы, спешить с женитьбой не надо». Тетка на радостях мне в комиссионке классную джинсовую куртку купила. Отец втихаря от матери сунул сотку, а мать втайне от отца дала полтинник. Перед отъездом они от всей семьи преподнесли мне подарок – туфли «Саламандра». У них, в Казахстане, с немецкой обувью попроще: сдал десять барашков в потребкооперацию – получи талончик на фирменную «Саламандру». Вот так, ребята, моя печальная любовь закончилась, переродилась и обернулась крепким советским рублем. Как в сказке: была Царевна-лебедь, стал царь Рубль.

– Айдар, короче, где с Анжелой познакомиться можно? – нетерпеливо спросил Иван. – Если она замужем – не беда, ты адресок мне шепни, а я там сам определюсь.

– Зачем тебе адрес? Она в Центральном РОВД в секретариате работает. Напиши какой-нибудь пустяковый запрос, приедешь, познакомишься.

– Так это ты вот про какую Анжелу нам в уши втираешь! – догадался я. – Видел я ее на днях, ничего в ней такого обалденного нет. Кореянка как кореянка. Молоденькая, на личико приятная, но далеко не сказочная красавица. Бедра широкие, а попа у нее такая… не девичья.

– Андрей! – возмутился Айдар. – На вкус и цвет товарищей нет! Для тебя она просто кореянка, а для меня совсем не кореянка, а Анжела! Женщина моих сладких грез. Я ее, правда, давно не видел, могла и подурнеть.

– Да, история что надо! – сказал я. – У тебя, Айдар, получилось как в песне Высоцкого: «Если вся моя родня будет ей не рада, не пеняйте на меня – я уйду из стада!»

– Вот-вот, – согласился Айдар, – ни то, ни это стадо нас принимать не захотело, а уйти от общества мы не смогли. Отсюда мораль: перед тем как влюбиться, подумай, что об этом скажут окружающие.

В кабинет заглянул Костя Лиходеевский:

– Что, мужики, засиделись? Пошли во двор, автобус за нами приехал. Как бояре на вокзал поедем, на мягких сиденьях.

Мы стали собираться на выезд.

– Кстати, – спросил я, вспомнив о делах служебных, – откуда наш покойник родом?

– Который? Тот, со свалки? Из Омска приехал, – ответил Иван.

– Оба – Омск! Это интересно.

– Это тебе интересно, ты там учился. А мне что Омск, что Томск, буквы разные, а города одинаковые. Ни там, ни там ни разу не был.

– Я был в Томске, – вставил Меркушин.

Но его никто дослушивать не стал, все пошли на выход.

Глава 10. Рекогносцировка

На перроне железнодорожного вокзала нас, человек тридцать офицеров со всего города, построили в две шеренги. Выход из вокзала на перрон перекрыли, всех праздношатающихся граждан с платформы согнали на привокзальную площадь.

Инструктировал личный состав подполковник Орехов, грузный и неповоротливый, как медведь, мужичина.

– Состав с люли прибудет на первую платформу завтра в шесть ноль пять утра. Как вы можете видеть, перрон на первой платформе находится на одном уровне с выходом из пассажирского вагона. При движении в вагонах лестничная площадка приподнята и закреплена к стене. Я считаю, что первоочередной нашей задачей будет не дать цыганам опустить эту площадку на лестницу и обеспечить себе удобный выход из вагона. Все запомнили? Если площадка прикреплена к стене, по ней не пройдешь, и на перрон придется прыгать.

– Сергей Петрович! – из строя вышел начальник Ленинского РОВД. – А зачем мудрить с площадкой? Не проще ли подать состав на второй путь? Тогда цыганам придется спускаться по лесенке вниз и потом прыгать на землю. Удобнее же будет их из вагонов не выпускать.

– Руководство железной дороги категорически против. По расписанию для поезда Алма-Ата – Томск выделяется первая платформа. Все остальные подъездные пути в это время будут заняты.

Со стороны вокзала появился Комаров. Прищурившись, он оглядел офицерское воинство, встретился взглядом со мной и кивком отозвал меня в сторону.

– Про платформу все поняли? – продолжил инструктаж Орехов. – Теперь подойдем к краю перрона. Из пассажирского вагона можно выйти с двух сторон. Со стороны вокзала мы разобрались, осталось определиться, как будем действовать со стороны второго пути.

Все офицеры прошли на край перрона, я остался с Комаровым.

– Я прочитал твою аналитическую записку, – сказал он. – Угадай, какая мысль появилась у меня после ознакомления с ней?

– Мысль такая: отчего бы не расстрелять всех поголовно обитателей свалки, все равно они для нашего общества потерянные люди, а вреда от них хватает.

– Угадал! В точку. Я понимаю, что эти мысли нельзя вслух произнести, но ведь они сами в голову лезут!

В милиции не принято обращаться к собеседнику по званию. Если звучит «лейтенант» или «подполковник», то это разговаривают либо незнакомые люди, либо старший дает выволочку младшему по званию.

– Николай Павлович, – сказал я, – когда я в первый раз побывал на свалке, я сам лично был готов взять в руки автомат. Я с юных лет крови ни своей, ни чужой не боюсь, так что рука расстреливать бродяг у меня бы не дрогнула. Но прошел день, другой, я вник в обстановку и понял, что если мы ликвидируем на свалке всех, абсолютно всех: калек, женщин, стариков, детей, – это ничего не изменит. Свалка дает прокорм примерно тремстам человекам. Ликвидируем всех поголовно в Нахаловке, завтра на их место придут другие. Мало того что на свалке появятся новые люди, они еще и сами отрегулируют численность населения. Скажем, если на полигон придет триста первый человек, то исчезнет кто-то из старых обитателей либо новичок будет сброшен в отвал. У меня был хороший консультант по жизни и обычаям полигонного мира.

– Интересно – кто? – Комаров достал сигареты, предложил мне. Я отказался: субординацию пока никто не отменял.

– О жизни на свалке мне рассказывала девушка по имени Инга. Она до тринадцати лет жила в такой же Нахаловке, как у нас в городе.

– А в тринадцать лет опомнилась и перебралась в город? – скептически усмехнулся многоопытный «граф Монте-Кристо».

– В канун своего четырнадцатилетия она зарезала свою мать и была помещена в спецучилище.

– Как зарезала? – опешил Комаров.

– Насмерть. Мамаша уснула пьяная, тут ее Инга ножом в сердце и прикончила.

– Какая отличная биография! – восхитился Николай Павлович. – Ее никак нельзя к нам на свалку внедрить? Она среди наших маргиналов будет авторитетной личностью.

– Угу! – согласился я. – В юном возрасте свою мамашу зарезать – для людей свалки такой же отличительный знак, как орден Ленина на груди у почетного комбайнера.

Комаров повеселел, посмотрел по сторонам.

– Вот тебе мой совет, дружище! Засунь свою фронду себе в задницу и помалкивай!

– Не понял, Николай Павлович.

– А чего тут понимать? – засмеялся бледнолицый «граф». – Ты что, действительно не знаешь, кто у нас орден Ленина за работу на комбайне имеет? Какой, однако, у тебя пробел в общественно-политической подготовке. Хорошо, поработаю за вашего замполита. Найди стенд с членами политбюро ЦК КПСС. Фотография бывшего комбайнера там обычно в левом верхнем углу висит. Иногда, бывает, ее в центре размещают, но это уже лизоблюдство. Он, бывший комбайнер, сказал, что в политбюро все равны.

– Понял, понял! Раньше на этом месте борец за мир во всем мире висел.

– Вот что, Андрей Николаевич! – оказывается, Комаров помнил мое имя-отчество. – Переходи на работу ко мне в штаб. У тебя острый аналитический ум, похвальная работоспособность. Я ведь специально тебе велел справку написать в неудобное для тебя время, и ты справился. Отличный документ, не стыдно будет генералу показать. Хватит, наверное, тебе за ворами да грабителями гоняться, пора за серьезную работу браться.

– Николай Павлович, честно скажу, ваше предложение лестно для меня, но я пока не готов к штабной работе. У меня еще юношеская романтика не выветрилась. Я в уголовный розыск пошел как романтик и пока им остаюсь. Как почувствую тягу к кабинетной работе, сам к вам приду.

– Как знаешь! – пожал плечами Комаров. – У меня сейчас вакансия есть, завтра может и не быть.

– Если бы я был женат и мне предложили перейти работать в штаб… Спокойная кабинетная работа. В девять утра в управление пришел, в шесть часов вечера бумаги в сейф спрятал – и ты свободен! Ни ночных дежурств, ни ежедневной нервотрепки, ни авралов, когда сутками не появляешься дома. В столовой управления всегда вкусные обеды. По коридорам ходят интересные девушки в коротких форменных юбках. Но было одно «но» – ласковая супруга меня в скромной комнатушке не ждала, дети в колыбельке не пищали…

У Натальи скоро запищит. Интересно, кто у них родится, мальчик или девочка? Если родится мальчик, то могу поклясться на самодельной ложке старика Кусакина, Андреем они его ни за что не назовут. Хотя Андрей и Сергей – самые распространенные мужские имена. Как бы это звучало: Андрей Леонидович? Мерзко звучит. Пусть лучше сына Феоктистом назовут, чтобы все смеялись при знакомстве.

Как вихрь в пыльной подворотне, на перроне появился заместитель генерала Волобуев.

– Ну что, осмотрели поле боя? – весело выкрикнул он.

Орехов вновь построил офицеров в две шеренги. Я занял свое место в середине строя. Волобуев прошелся перед нами взад-вперед, остановился напротив меня.

– Лейтенант, иди ко мне! – ткнув пальцем в шеренгу, приказал он.

Волобуев показывал, похоже, на меня, но я локтем подтолкнул вперед стоявшего рядом Горбунова. Иван, не разобравшись, кого вызывают, молодцеватым строевым шагом подошел к Волобуеву и завопил на весь вокзал:

– Товарищ полковник, лейтенант Горбунов по вашему приказанию прибыл!

– Не ори ты так, – отмахнулся от Ивана заместитель генерала. – Повернись к строю. Все посмотрели на этого молодца? Когда-то, много лет назад, я был таким же юным и безусым. В те давние времена в одном крупном южном городе случился националистический мятеж. Я участвовал в его подавлении и могу вам кое-что рассказать. Первыми в атаку пойдут женщины с детьми. Независимо от того, дотронетесь вы до женщины или нет, она станет благим матом визжать: «Убивают! Ребенка по голове ударили! У меня кровь по лицу течет!» После этих воплей на вас ринется разъяренная толпа, и тогда держитесь, мужики, толпа пощады не знает!

«Если бы не перестройка, хрен бы он такие откровенные речи перед нами толкал, – подумал я. – А если у Натальи родится девочка, как они ее назовут?»

– У вас наверняка возник резонный вопрос: почему в пекло предстоящего сражения мы кидаем не патрульных милиционеров, а офицеров уголовного розыска и руководителей структурных подразделений? Отвечу. Вся надежда на вашу выдержку и стойкость. Вы должны вынести грязные оскорбления, вонючие плевки в лицо, удары чем придется по голове и рукам. Вы должны своими телами защитить наш город, но в то же время не нанести никому из кочевников увечий. Ни одна женщина и ни один ребенок-люли не должны пострадать. Столь ответственную работу мы можем доверить только отборным представителям офицерского корпуса. Патрульные милиционеры, силы ГАИ и вневедомственной охраны будут стоять во втором эшелоне обороны, за вашими спинами.

Волобуев поправил фуражку, приосанился.

– Товарищи офицеры!

Мы вытянулись по струнке.

– Задача ясна? Желаю вам завтра всем удачи!

Козырнув строю, Волобуев, подгоняемый ветром, одному ему дующим в спину, пронесся по перрону и скрылся в вокзальных дверях. Орехов распустил строй, но оставил всех на платформе.

– Мать его, – подошел ко мне Сергиец, – Андрюха, с тобой уже областные боссы советуются, того и гляди в большие начальники выбьешься. Как займешь высокое кресло, меня к себе замом возьми.

Я посмотрел на бывшего коллегу. Он не шутил.

– Андрей Николаевич, иди сюда! – позвал меня Комаров.

– Вот так и растут люди, – сказал кто-то мне в спину.

Комаров и Орехов стояли на краю платформы. Я подошел, по-уставному представляться не стал.

– Ты что заканчивал? – ткнул в алый ромбик у меня на груди Орехов.

– Омскую высшую школу милиции, – с гордостью ответил я.

– Как человек грамотный, с высшим специальным образованием, расскажи мне, что ты с такой уксусной физиономией стоял, когда я расстановку личного состава делал? Тебя что-то не устраивает?

Смелость города берет! Терять мне нечего, могу и областным тузам дерзить. В меру, конечно.

– Меня не устраивает вот что, – уверенно начал я. – Мы, исходя из каких-то своих побуждений, собираемся грубейшим образом нарушить права советских граждан. Люли нам соотечественники, у них, у кого есть, советские паспорта. Мы планируем ограничить люли свободу перемещения. Они законным образом приобрели билеты до нашего города, и у нас нет никаких оснований препятствовать им высадиться в пункте назначения. Но!

Я показал рукой на выход из вокзала на перрон.

– Предположим, в тот момент, когда состав уже подъезжает к перрону, с одним из пассажиров, ожидающих поезд, стало плохо. У него открылась кровавая рвота, он упал на землю и бьется в конвульсиях. В этом случае начальник вокзала обязан объявить карантин и блокировать поезд, чтобы не допустить заражения пассажиров и не распространить инфекцию по всему пути следования состава.

– Отлично! – хлопнул меня по плечу Комаров.

– Задумку понял, – усмехнулся Орехов. – У входа на вокзал валяется в кровавой рвоте гражданин, рядом врачи в белых халатах суетятся, милиция место происшествия оцепила. Какие, к черту, пассажиры! Опасной инфекции должен быть поставлен заслон! Но этот наш болезненный пассажир должен блевать очень натурально, иначе прибалтийский корреспондент нас разоблачит.

– У меня один знакомый с перепоя делает так, – разъяснил Комаров. – Утром, когда его ломает и корежит, он залезает в ванну и пьет холодную воду из-под крана до тех пор, пока она из него назад фонтаном хлестать не начинает. Это он так желудок от вчерашнего водочного яда чистит. Говорит, здорово помогает.

– Томатный сок, вода до упора, в нужный момент два пальца в рот, – задумчиво пробормотал Орехов. – Великолепно! Хрен эта прибалтийская сволочь чего поймет! Остальные пассажиры поезда пострадают, но это ерунда. У нас карантин, по городу может поползти опасная инфекция. Потом диагноз у больного не подтвердится, но в нужный момент мы поступим очень даже правильно и осмотрительно. Молодец, лейтенант! Надо тебя на карандаш взять. Ты откуда такой орел?

– Заместитель начальника уголовного розыска Кировского РОВД! – я ответил таким гордым тоном, словно представлялся сотрудником обкома партии.

– Иди, иди, заместитель, мы тут остальное сами порешаем.

Орехов и Комаров посовещались минут пять и вызвали к себе Клементьева. Он подошел к боссам, мрачно их выслушал и вернулся к офицерам. Я бочком, бочком подкрался к Клементьеву поближе, чтобы послушать, что ему наговорили областники.

– Вот, падла, задача привалила! – возмущался Геннадий Александрович. – Завтра нам надо организовать человека, который будет валяться в блевоте у входных дверей на вокзал. У нас сегодня в районе никаких мероприятий нет? Выловите мне мелкого хулигана приличной наружности, не старого и не больного. Он у меня завтра поутру томатный сок литрами пить будет.

Распределив роли и задачи, Орехов скомандовал возвращаться по местам. На перроне я несколько раз перехватывал взгляд Клементьева, но он всем своим видом демонстрировал, что со мной не знаком.

– Куда нас определили? – спросил я у Горбунова по дороге в отдел.

– Второй вагон с конца поезда, вторые двери, вход со стороны подъездных путей. Цыгане над нами будут стоять. У наших дверей держим оборону я, ты, Айдар и Меркушин. Лиходеевскому достались первые двери.

– Со стороны перрона ловчее было бы стенкой встать. Ваня, скажи честно, чего ты так заорал, когда тебя Орехов вызвал?

– Да ну их нафиг, полковников этих! Я их с армейских времен боюсь. А с тобой чего Комаров тер, по плечу тебя похлопывал?

– Работать к себе в штаб звал.

– Андрей, ты нас не бросай. Придет вместо тебя какой-нибудь комсомолец-активист, мы с ним рехнемся. Мне из Ленинского райотдела ребята рассказывали, как у них был начальником такой живчик. Что ни день, так новый почин во благо перестройки, а про личное время можешь позабыть.

По случаю завтрашней операции Малышев разрешил нам разойтись по домам пораньше, всего-навсего в шесть вечера. Не успели мы собраться, как в кабинете зазвонил телефон. Наталья!

– Андрей, Меркушина рядом нет? Уже домой пошел? Послушай, что за новости, что за ночные звонки? Тебе что, делать нечего?

– Я же не просто так звонил. Мне про Светку Клементьеву узнать надо было.

Далайханов и Иван догадались, с кем я говорю, но сделали вид, что к разговору не прислушиваются и заняты своими делами.

– А с чего это тебя Клементьева так заинтересовала?

– Она собиралась из дома уйти, а куда ей податься, как не к землякам? У Марины ее не было, могла к тебе пойти.

– Андрюша, – из трубки вместо голоса стал сочиться приторный яд, – что это ты так о Свете забеспокоился, на молоденьких потянуло?

Я бросил трубку на аппарат.

– Айдар, еще раз эта женщина позвонит, скажи, что меня нет на месте и неизвестно, когда буду. Если завтра или хоть когда позвонит, – повысил я голос, – то меня для нее никогда нет!

Далайханов согласно кивнул. Он уже не раз выслушивал такие указания, потом я их отменял. Меркушин об этих звонках ничего не знал. Если в кабинете никого не было и трубку брал он, то Наталья делала вид, что звонит ему.

Злой на Наташку, на Клементьева-отца и главным образом на Меркушина, я спустился в дежурную часть. За телетайпом сидела Оксана, моя ровесница.

– Оксана, – я по-товарищески положил телетайпистке руку на плечо, – помоги мне, сделай доброе дело. Мне надо переговорить с одной девушкой, но так, чтобы ее родители об этом не узнали.

– Андрей Николаевич, – она аккуратно скинула мою руку, – что за тайны мадридского двора?

– Оксана, ее отец должен быть на работе. Трубку возьмет или мать, или она. Матери представишься ее одногруппницей по институту. Имя можешь любое выдумать, я потом девчонке все объясню.

– В какие вы меня авантюры втягиваете, Андрей Николаевич! – кокетливо повела плечиками Оксана. – Какой номер набирать?

Трубку у Клементьевых взяла жена Геннадия Александровича. Минут пять, а то и больше, телетайпистка выслушивала ее с кислым выражением лица.

– Хорошо, я все поняла, – закончила разговор Оксана.

Я вопросительно посмотрел на нее.

– Вы все слышали? – сухо спросила телетайпистка. – Она меня сейчас за комсомольское собрание пропесочила. Ее дочке там за какой-то проступок втык давали, и никто из однокурсников за нее слова не сказал. Андрей Николаевич, пожалуйста, больше меня в свои авантюры не втягивайте. Я еще от гневных мамаш нотации не слушала.

Извинившись за Клементьеву, я вернулся в кабинет.

– Андрей, – сказал Иван, – звонила какая-то женщина, просила тебе передать, что дочка, о которой ты интересовался, ночевала у родителей.

Я посмотрел на Айдара. Он легким кивком головы дал понять: звонила Наталья.

– Все, по домам! – скомандовал я.

На выходе из райотдела я краем глаза уловил движение у гаражей. Небольшая мальчишеская фигурка. Подросток. Я быстро осмотрелся по сторонам и свернул в его сторону.

– Здравствуйте, дядя Андрей! – поприветствовал меня мальчишка.

– Елки-палки! – выругался я. – Ты совсем с ума сошел? Как ты по чужому району до отдела дошел? К тебе местные хулиганы не подкатывали?

– Нет, – засмеялся Саша Клементьев. – Возле трамвайной остановки двое хотели остановить, но я от них убежал, а здесь, у райотдела, ко мне местные подходить побоялись.

– Давно меня ждешь?

– С часок, наверное. У меня к вам письмо, – он протянул сложенный квадратиком листок.

– Прочитал, пока вез? – строго спросил я, разворачивая послание.

– Прочитал, – с улыбкой ответил он.

Письмо было написано женской рукой: «А.Н.! Я завтра позвоню в 15.00, пожалуйста, будь на месте. С.К.».

– Пошли на остановку, я тебя провожу, – предложил я. – Что у вас вчера дома было?

– То же, что и на прошлой неделе. Отец кричал: «Лучше бы я тебя, проститутку, в колыбельке удавил!» Мать на него кричала: «Не смей пьяный детей воспитывать!» Светке досталось по первое число. Мама не смогла отца удержать, и он Светке прямо в ухо кулаком зарядил. Говорит, что не хотел, но у нее ухо распухло, как пельмень, синее стало.

– Как же она в институт с таким ухом пошла? У нее же сегодня комсомольское собрание.

– Кремом тональным синяк замазала, волосами прикрыла и пошла. Дядя Андрей, да ты за нас не беспокойся, мы уже привыкли к скандалам. Светку жалко, ей иногда здорово достается. Сама виновата, нечего выделываться. Специально иногда папу доводит до белого каления, а потом из дома убегает.

– Тебе тоже перепадает? – спросил я участливо.

– Бывает. За оценки ремнем достается. Как родительское собрание в школе, так хоть за Светкой следом убегай. Дядя Андрей, я решил, что когда вырасту, своих детей ни за что за оценки бить не буду!

– Не забудь свои слова, когда вырастешь. Твой отец, когда в школе учился, наверняка так же думал.

Я дождался трамвая, посадил Сашу в вагон и пошел домой. Завтра мне предстоял трудный день.

Глава 11. Карабут!

В пять утра из Кировского района до вокзала добраться можно только пешком. Общественный транспорт еще не работает, а такси с началом антиалкогольной кампании перестали выходить на линию по ночам. Таксистам просто нерентабельно стало обслуживать ночных клиентов. Работая в третью смену, они, палец о палец не ударив, без всякой магии и колдовства полную выручку делали уже к двенадцати ночи. Как-то один таксист, подвозивший меня из аэропорта, признался: «Никогда мы так кучеряво не жили, как с началом перестройки. Дай бог доброго здоровья Михаилу Сергеевичу!»

Михаил Сергеевич на такси не ездит и не знает, что его «сухой закон» работает не на благо населения, а на карман барыгам и спекулянтам. Открытый еще в начале прошлого века закон соответствия цены и объема гласит: как только на рынке образуется дефицит товара, так на этот товар автоматически повышается цена. Советские таксисты политэкономию не учили, но в особенностях оборота дефицитных товаров разбирались не хуже Карла Маркса. Каждый вечер они с «черного хода» в винный магазин затаривались водкой или, на худой конец, крепленым вином. Бутылка водки стоит десять рублей, после закрытия винно-водочных магазинов ее цена автоматически взлетает до четвертного. Итого пятнадцать рублей с каждой бутылки водки. За вечер таксист продает минимум пять пузырей. Спрашивается, на фига ему по ночам по городу ездить, бензин зря жечь? Он не сходя с места, со стоянки такси или с условной «точки» за два-три часа и план для таксопарка сделает, и себе на хлеб с маслом заработает, и бензин для поездок на дачу сэкономит.

В областном УВД о проблемах с транспортом знали и решили их самым разумным путем. Ранним утром седьмого мая по заранее разработанным маршрутам прошли служебные автобусы и собрали выдвинувшийся к остановкам личный состав. За мной автобус приехал на соседнюю остановку, но это ерунда! До остановки я дошел за десять минут, а пешком до вокзала плелся бы не один час.

В салоне автобуса я плюхнулся на заднее сиденье, рядом с Горбуновым. В руках у него был завернутый в материю согнутый в кольцо узкий предмет.

– Что это? – спросил я, ощупывая загадочное кольцо.

– Шланг с собой взял, – на ухо шепнул мне Иван.

– Какой еще шланг? – я вытащил наружу кончик закольцованного изделия. Это действительно был кусок резинового водопроводного шланга, в который для прочности и веса затолкали отрезок металлического тросика.

– Что-то напоминает, – пробормотал я.

– В комнате вещественных доказательств на время взял, – признался Горбунов. – Помнишь драку у винного магазина в прошлом месяце? Оттуда дровишки. Какой-то нетерпеливый гражданин этим «шлангом» себе дорогу к прилавку пробивал.

– Ты форму старую надел? – спросил я, вернув кончик шланга под материю. – Чую, будет сегодня славная буча! Я прошлогодний китель надел, изорвут его в клочья, так не жалко.

До вокзала ехать полчаса. Время утреннее, самый сон! Я откинулся на сиденье и закемарил.

В том, что нас ждет жесткое противостояние с цыганами, никто не сомневался. Все разговоры про выдержку и самообладание – это так, для приличия, для красного словца. На самом деле как только словесная перепалка между ментами и цыганами перерастет в физическое соприкосновение, тут же начнется неконтролируемая драка. И дело тут не в цыганах и не в милиционерах. Драка – это неизбежный результат столкновения двух сторон, имеющих разные цели, помноженный на мгновенно возникающую личную неприязнь.

«Сегодня будет славная буча! – думал я сквозь дремоту. – Сегодня одними оторванными погонами не отделаемся».

На железнодорожном вокзале было безлюдно. Всех пассажиров, кроме ожидающих посадки на поезд Алма-Ата – Томск, удалили на привокзальную площадь. Буфеты закрыли, в окошечках круглосуточно работающих касс появились таблички «Перерыв». Отъезжающих пассажиров выстроили в нестройную колонну. Они должны были произвести посадку в первую дверь первого вагона, а там уж разобраться по составу, кто куда купил место. У входа на вокзал выстроились машины «Скорой помощи». Даже пожарную автоцистерну подогнали. Возле нее прохаживались пожарные в военной форме. Гражданским огнеборцам участие в предстоящем карантине не доверили.

На перроне штабные офицеры построили всех приехавших милиционеров в две шеренги, проверили явку личного состава. По команде Орехова участники предстоящей обороны вокзала разбились на тринадцать групп заслона, резерв и шесть мобильных групп. Количество групп заслона соответствовало количеству выходов из трех пассажирских вагонов, идущих в конце поезда. Мобильные группы должны были прикрывать все остальные пассажирские вагоны со стороны перрона. Резерв из десяти человек Орехов планировал бросить на место возможного прорыва. Старшим групп заслона тыловики под роспись раздали баллончики со слезоточивым газом «Черемуха». Я свой баллончик тут же отдал Айдару. По моему личному плану он должен был действовать во второй линии, прикрывая нас с Горбуновым. Меркушину я отвел роль оперативного резерва.

– Ну что, готовы? – осмотрев свое воинство, спросил Орехов. – Состав прибывает через десять минут. Где наши «больные»?

Из вокзала на перрон вышли двое небритых, одетых в рабочие куртки мужика. За ними следом – врачи в белых халатах, санитары с носилками, железнодорожные служащие в синей форме.

– Про гостя номер один все помнят? – спросил Орехов. – Смотрите не упустите его.

Под «гостем № 1» был зашифрован прибалтийский корреспондент. Сколько нам говорили про него, но никто так и не разъяснил, что же с ним делать при встрече. Я так понял, что если у корреспондента будет с собой фотоаппарат, то его надо ненавязчиво разбить, а самому агенту ЦРУ пару раз врезать по печени, чтобы на всю жизнь запомнил наше сибирское гостеприимство.

– Ну что, пошли? – спросил Васильев. Ему, начальнику ОУР Кировского РОВД, доверили руководить всеми силами со стороны подъездных путей.

– Пошли, ребята! – отозвался Лиходеевский. В руке у него, как у фокусника, буквально из ниоткуда появилась телескопическая миниатюрная дубинка М-65. Где он ее достал? Я такую дубинку только в школе милиции, в кабинете спецтехники видел.

Медленно, нудно и тягуче (как дни в больнице) потянулись минуты ожидания. Я сунул в зубы уже десятую сигарету за утро, прикурил и вспомнил Верх-Иланск.

«Как там спокойно жилось! Ни цыган, ни вокзалов. Кража двух кур – уже событие, а здесь что ни день, то десяток преступлений, только успевай раскрывать».

– Разбились на группы! – крикнул с перрона Орехов. – По радиосвязи сообщили, поезд подходит!

На перроне засуетились основные группы прикрытия. Мы и оперативники из Ленинского РОВД разбрелись вдоль железнодорожного полотна. У нас была вторая линия обороны: вначале цыгане попробуют высадиться на перрон и только потом откроют двери с противоположной стороны вагонов. С нашей стороны будет шесть дверей, по две на вагон, и еще один выход с торца последнего вагона. Мой вагон предпоследний. Мой выход второй от головы состава. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, будут блокировать первый выход из последнего вагона опера из Ленинского отдела. Косте Лиходеевскому достался мой же вагон, но передние двери.

– А-а-а! – завопил кто-то на перроне. Все как по команде посмотрели в его сторону. Кричал один из «больных».

– Вот вам, падлы легавые! – вопил «зараженный» гражданин. – Прощай, Родина! Товарищи, не поминайте лихом! Хрен вам всем, козлы! Умру, но не забуду мать родную!

Мужик в спецовке сунул два пальца в рот, и из него фонтаном изверглась кровавого цвета жидкость. «Падай на землю, сволочь!» – закричали на «зараженного» менты. Мужик нехотя лег в кровавую лужу. Второй «зараженный» без лишних напоминаний присел на корточки. Его тошнило более интеллигентно.

Отфыркиваясь и посвистывая, поезд Алма-Ата – Томск въехал на станцию. Операция «Карантин» началась, и началась не так, как запланировали: состав проехал метров на двадцать дальше, и нам рысцой пришлось догонять наш вагон. В промелькнувшем купе проводников я заметил два испуганных женских личика. Понятно, они на станции выходить из своего укрытия не будут. Цыгане сами откроют двери. Наверняка у них давно припасены нужные ключи.

Как и предположил Орехов, высадку люли попытались осуществить со стороны вокзала, там, где было удобнее выходить из вагонов. Дело здесь вот в чем: в каждом тамбуре есть подвижная площадка, прикрывающая в пути ступеньки вагона. В закрытом положении она находится вровень с перроном. С нашей стороны цыганам, чтобы спуститься на землю, придется площадку открывать или прыгать с нее с высоты метра полтора, не меньше.

Через окно в тамбуре мы видели, как у дверей столпились женщины в цветастых нарядах. По плацкартным купе суетились смуглолицые мужики. Цыгане, и мужики, и женщины, курили в вагоне и выбрасывали окурки в открытые форточки прямо на насыпь. Один окурок попал в Меркушина. Он отряхнул рукав, выругался и на время пропал из моего поля зрения.

А с той стороны вагонов уже кипела буча!

– Пустите меня к почтовому ящику! – орал какой-то невидимый пассажир. – Мне письмо сбросить срочно надо!

– На следующей станции сбросишь, у нас карантин!

– Вы на меня посмотрите, уроды! Я что, на цыгана похож?

– Ты сейчас за урода ответишь!

– Не бейте меня, смотрите, на мне трусы надеты! Цыгане трусов не носят. Я русский, просто загорел на юге.

– Гражданин, наденьте сейчас же штаны! Откуда мы знаем, может быть, ты эти трусы украл? Молодой человек, не высовывайся из вагона, у нас тут все кругом заражено! Эпидемия! Видишь, мертвец у входа на вокзал валяется?

С грохотом открылась наша дверь. Молоденькая цыганка перехватила грудного ребенка в другую руку и наклонилась к защелке лестничной площадки. Иван не раздумывая врезал по ее руке шлангом. Цыганка заверещала как резаная, но от входа отползла. На ее место немедленно заступила другая женщина с ребенком. Она, перед тем как нагнуться, плюнула в нас и обругала самыми непристойными русскими матерками. Но и ей мы не дали отсоединить защелку, а прыгать прямо на нас цыганки не решались. Несколько минут или мгновений – время летело кувырком, не понять, прошли секунды или часы – мы противостояли натиску. Но вот Иван зазевался, и ему прилетело по голове палкой. Горбунов выронил шланг и сделал шаг в сторону. Я поднял с земли шланг и пошел в атаку. Айдар что-то кричал мне сзади, где был Меркушин, я не видел.

Воспользовавшись нашим минутным замешательством, цыганки открыли площадку. Я, вскочив на первую ступеньку лесенки, одной рукой схватился за поручень, другой стал бить по ногам наступающих женщин. От одного резкого замаха шланг у меня из руки вылетел. Я тут же схватился за замок площадки, одними пальцами отжал его и, преодолевая силу пружины, вернул площадку на место. Путь к высадке люли был вновь перекрыт. Я взглянул вверх и увидел… Нет, ничего я не увидел. В глазах мелькнули искры, и я рухнул с лесенки на землю. Рот наполнился соленой кровью. Оказывается, пока я возился с площадкой, одна из цыганок прицелилась и очень точно нанесла мне удар носком сапога в рот.

Не медля ни секунды, плюясь во все стороны кровью, я вскочил на ноги. Айдар, идя вслед за мной, встал на последнюю ступеньку и атаковал толпу в тамбуре струей слезоточивого газа из баллончика. Женщины завизжали, завопили: «Убил! Глаза выжег! Ослепил, подонок!» И дальше матом, отборным русским матом. Почему все нерусские матерятся только на нашем языке? У них что, своих ругательств нет? О великий и могучий русский язык, как тебя любят все народы и народности СССР!

Отошедший от нокдауна Иван поднял шланг и принялся за работу. Удар за ударом, натиск за натиском! Когда цыганам удавалось оттеснить Горбунова от лесенки, в дело вступал Айдар и травил толпу «Черемухой». И так раз за разом: Иван бьет, его бьют, Далайханов слезоточивым газом в тамбур брызжет.

Я быстро очухался от удара, перестал языком зализывать рану с внутренней стороны губы. Достал носовой платок и заложил его между зубами и губой. Со стороны, наверное, забавно смотрелось, как человек с торчащим изо рта платком пытается жестами давать подчиненным указания, но мне было не до смеха. Кровь пропитывала платок, и когда она остановится, я не знал.

Неожиданно вся толпа схлынула из тамбура. Вместо них в дверном проеме появилась старуха в поношенной цветастой грязной юбке. Платок у нее на голове был завязан узлом на лбу, как у Бабы-яги в детских кинофильмах. Старуха сунула руку в мешочек, висящий у нее на груди, что-то достала из него. На секунду я встретился с ней глазами. Ее взгляд полыхал дикой первобытной ненавистью. Причмокнув губами, старуха вскинула руку к плечу и пронзительно закричала: «Карабут!»

Она кинула в нас горсть порошка. Порошок в воздухе вспыхнул ярким пламенем, но не обдал жаром, а чуть опалил: у Ивана обгорели ресницы и брови, я вроде бы не пострадал, но от вспышки прямо перед глазами на секунду ослеп.

– Я тебе сейчас дам «Карабут»! – закричал за моей спиной Васильев.

Бах! Бах! Щелкнули выстрелы из пистолета. Ответных воплей не последовало, значит, наш начальник стрелял в воздух поверх голов.

«Чух, чух!» – простонал приготовившийся к движению поезд.

Я открыл глаза и посмотрел в сторону головного вагона. Мать его, вот так зрелище! Между путей стоял Меркушин и мягко, по-доброму, улыбался кому-то в нашем вагоне. Ну не подонок ли? Нас бьют, огнем жгут, а он стоит и лыбится, как школьник, рассматривающий первую пятерку в дневнике. Я подскочил к нему и хотел со всей силы врезать предателю в ухо, но на секунду глянул в окно и замер: Меркушину из плацкартного купе ответно улыбалась молоденькая девушка лет пятнадцати, не больше. Девушка была очень красивой. Она не была ни цыганкой, ни азиаткой. У нее были типично европейские черты лица. Если по Айдару с первого взгляда понятно, что он плод любви людей разных национальностей, то по девчонке я бы так не сказал. У нее были длинные, ниже плеч, черные волосы, прямой нос, широко распахнутые карие глаза. Больше я о ней ничего сказать не могу, так как видел ее в окне поезда мельком и только до уровня груди.

Меркушин, не обращая ни на кого внимания, послал девчонке воздушный поцелуй. Она беззвучно засмеялась и на грязном окне пальцем написала: «Я – Айгюль». Леня кивнул головой – прочитал. Девчонка помахала ему рукой, он, тая от умиления, помахал в ответ.

Леня и девчонка не замечали никого вокруг. Они были заняты только собой и со стороны казались милой доброй парочкой, наблюдающей за игрой котенка с солнечным зайчиком.

«Вот ведь сукин сын! – с ненавистью подумал я. – У него Наташка беременная, а он тут цыганкам поцелуйчики раздаривает. Застучать его, что ли? Пускай Наталья знает, на какое ничтожество она меня променяла. Стоило ли меня, как пса подзаборного, гнать от себя, чтобы выйти замуж за Меркушина? Скотина, ведь по-другому не скажешь… Я скотина, не Наталья. Незачем мне было к ней жить приходить».

Выпустив воздух, ухнув, чмокнув, дернувшись всеми вагонами, состав тронулся. Цыгане заметались по вагонам, загалдели. В нашем тамбуре никто не бегал и не кричал. У открытой двери одинокая старуха руками выделывала загадочные пассы, колдовала, наверное. Отыскав меня взглядом, старуха ткнула в мою сторону скрюченным пальцем и крикнула: «Карабут!»

Поезд набирал ход. Я выхватил у Ивана шланг и побежал за вагонами. На миг мне удалось сравняться со старухой, и я с размаху запустил ей в голову шлангом. Попал или нет, не знаю, надеюсь, что попал.

Последние вагоны, стуча колесами, пролетели мимо меня. Я выскочил между рельсов и двум мужикам-цыганам, стоящим в торцевой двери, погрозил кулаком:

– Ублюдки! Только появитесь на моей свалке, я вашей старухе слово «карабут» на лбу каленым железом выжгу!

Мужики в ответ показали мне интернациональный неприличный жест. Мои угрозы они вряд ли расслышали, но смысл поняли.

Сплюнув кровью, я пошел вдоль путей. Оборона города закончилась. Задачу мы выполнили.

У подъема на перрон меня дожидался Костя Лиходеевский. Он держал заслон у первых дверей моего вагона, но был от меня так далеко, что если бы цыгане шарахнули по Косте атомной бомбой, то я бы этого не заметил.

– Держи свой платок, оставишь на память, – он протянул мне пропитанный кровью матерчатый комок.

Я отрицательно покачал головой:

– Зачем он нужен? Блин, я даже не видел, когда он у меня изо рта вылетел.

– Андрюха, если та старуха колдунья, то своей кровью разбрасываться нельзя. Береженого бог бережет!

– Вот тебе, бабушка, и весь материализм! Костя, а может, ты прав. Зря рисковать не стоит.

Я запихал платок в карман и посмотрел на товарища. Удар ногой достался ему прямо в переносицу, и теперь оба глаза у Лиходеевского постепенно заплывали. К вечеру его лицо так опухнет, что глаз не будет видно.

– Костя, скажи, кто нас убеждал, что люли – самая мирная нация на свете? Встречу Комарова, все ему выскажу.

– Молчи, брат! Не нашего ума дело начальству оценки давать.

На вокзале меня, уставшего и эмоционально выжатого как лимон, встретил Орехов и направил к врачам. Молодой травматолог вколол мне во внутреннюю сторону губы два болезненных укола и велел дожидаться транспорта в больницу. В дежурном травмпункте изнутри губы мне наложили семь швов. Через несколько дней я перед зеркалом самостоятельно разрезал нитки и снял швы. Губа зажила, но рубец остался. Теперь иногда, от нечего делать, я разминаю его языком, и мне кажется, что со временем он становится меньше.

Глава 12. В Омск!

Вернувшись из травмпункта в райотдел, я узнал удручающую новость: оказывается, жертвы были напрасны – цыгане, отъехав от города на десяток километров, дернули стоп-кран, вышли в чистом поле и растворились на просторах нашей области. Куда делся прибалтийский корреспондент, никто не знал. Возможно, его вообще не было в поезде.

В отделе я первым делом поднялся к начальнику РОВД. У него в кабинете покуривали, обсуждая прошедшее утро, Васильев и замполит.

– Я прибыл, – нарочито шамкая распухшей губой, доложился я.

– Прибыл и прибыл, черт с тобой, – пробурчал Малышев.

– Дай-ка я на тебя посмотрю, – замполит подошел ко мне, попросил вывернуть губу наизнанку. – Мать его, из-за каких-то цыган половина отдела искалечена. Кого будем на Девятое мая в оцепление выставлять?

– В День Победы обычно все спокойно проходит, – заметил Васильев. – Ветераны огненными шарами не бросаются. Андрей, расскажи-ка нам, что у тебя перед самым отъездом поезда произошло?

– Вышла в тамбур старуха, злая и страшная, как ведьма. На шее у нее было ожерелье из маленьких крысиных черепов, на одном рукаве нашита скандинавская руна «Волчий крюк», на другом – дракон масляной краской нарисован. Верхние клыки у нее свисали на нижнюю челюсть, из уголков рта капала ядовитая слюна.

Замполит и Васильев недоуменно переглянулись. Начальник милиции показал им жестом: «Пускай продолжает».

– Взгляд у старухи был зловещий. Так на охотника с ножом смотрит попавший в капкан волк. Охотник-то думает: «Волк ослаб, сейчас я подойду и зарежу его». А волк хоть и потерял много крови, но силы у него еще есть. Он весь сжался в пружину и ждет, когда настанет время для последнего прыжка охотнику в горло. Вот такой у старухи был взгляд. Я хотел ей сказать: «Гражданка, вы не нервничайте, в вашем возрасте волноваться нельзя». Но ничего не успел сделать. Старуха посмотрела на меня и как закричит: «Карабут!» Я опешил, не знаю, как ей объяснить, что неприличными словами в общественном месте выражаться нельзя. Тут бабуля сунула руку в мешочек на груди, достала горсть порошка и взорвала нас с Горбуновым.

– Андрей Николаевич, – спокойно и рассудительно обратился ко мне Малышев, – скажи, когда тебе врачи губу штопали, они, часом, голову тебе не проверили? Здорово смахивает, что цыгане тебе так по черепушке въехали, что у тебя шарики за ролики заскакивать стали.

– Ничего у меня в голове не стряслось, – «обиженно» пробормотал я. – Не хотите слушать правдивый рассказ, могу все по-другому объяснить. Мы стояли у тамбура. Как по команде все цыганки из него вышли, и появилась старуха, похожая на ведьму из детских кинофильмов. Она бросила в нас порошок, который вспыхнул в воздухе, как фосфорная бомба.

– Она точно кричала «карабут»?

– Точнее не придумать. Я потом ей это слово вслед кричал. А что, кто-то знает, как оно переводится?

– В том-то и дело, – усмехнулся Малышев, – что никто не знает, что это слово означает, но все же умные, все только и переспрашивают: «Она точно «карабут» кричала, вы ничего не путаете?» Мне за утро уже сто человек из областного управления позвонили, всех «карабут» интересует.

– Я думаю, – сказал я, – что «карабут» означает или «Смерть тебе!», или «Будь ты проклят!». По поводу бомбы у меня вот какие мысли. У старухи есть порошок, который вспыхивает на воздухе. Пока порошок у нее в сумочке на груди, он в контакт с окружающим кислородом не вступает. Потом она берет его в руку, и порошок меняет свои химические или физические свойства. Она или нагревает его теплом руки, или у нее ладошка такая потная, что порошок становится взрывоопасным.

– Знаешь, как это со стороны выглядело? – спросил Васильев. – Стоишь ты, губу разбитую платочком вытираешь. Рядом Горбунов шлангом машет. Взрыв, вспышка, вокруг вас огненный клубок. Я думал: все, больше вас в живых не увижу. Представьте, мужики, стоят мои орлы, и вдруг вокруг них образуется огненный шар. Жуть! Как тут за пистолет не схватиться.

– Тебе, кстати, про стрельбу областники что сказали? – поинтересовался начальник милиции.

– Пиши, говорят, объяснение о незаконном применении оружия. На первый раз строгий выговор дадут. Я пытался им объяснить, что был уверен, что у меня двух сотрудников живьем сожгли, но им-то, бюрократам, без разницы! Говорят, надо было вначале убедиться, что твои опера мертвые лежат, а уж потом стрелять в воздух. Угу! Если бы они мертвые лежали, я бы в старуху всю обойму разрядил, а не в воздух.

– Андрей Николаевич, – вступил в разговор замполит, – ты, как я помню, высшую школу милиции оканчивал. Откуда у тебя такие познания в химии?

– Я еще и в обычной школе учился, на уроки химии ходил. Помню, учительница бросала в воду натрий, и он горел в воде, а калий или кальций – тот вообще взрывался. До эксперимента натрий в керосине держали. Аналогия с порошком напрашивается сама собой.

– Холодный огонь, – сделал вывод Малышев. – Если бы порошок у этой ведьмы горел с большой теплоотдачей, то вы бы опаленными бровями Горбунова не отделались.

– Николай Алексеевич, – обратился я к Малышеву и ко всем остальным сразу. – Пока я ехал на работу, меня терзала вот какая мысль. В каждой вагонной двери есть ручка. Двери открываются внутрь. Если в ручку вставить палку, то изнутри вагона дверь не открыть. Отчего бы нам не устраивать побоище на вокзале, а просто блокировать двери у последних вагонов?

– Ты сейчас сам ответил на свой вопрос, – сказал начальник РОВД. – Мы всем оперативным составом городской милиции бились, защищая тринадцать дверей. Если бы последние вагоны были блокированы, то цыгане пошли бы по всему составу. Посчитай, сколько тогда пришлось бы дверей перекрывать. Один вагон – четыре двери, в поезде двенадцать пассажирских вагонов плюс вагон-ресторан. Ты в школе, кроме химии, математику учил?

– У меня просьба есть, – сказал я. – К вечеру действие уколов перестанет действовать, и у меня все лицо распухнет. С такой физиономией появляться перед советскими гражданами нельзя. Я же не смогу каждому встречному объяснять, что получил по зубам не в пьяной драке, а при исполнении служебных обязанностей. Мне с разбитым лицом лучше дома посидеть, травками губу пополоскать. До понедельника я прошу отгул. В больницу я не пойду, а вот небольшой отпуск прошу предоставить.

Васильев недовольно поморщился.

– Сиди с разбитой харей в кабинете, кто тебя видит? Ты уже знаешь, что цыгане десантировались с поезда у станции Ореховка? Не сегодня завтра у нас на свалке появятся. Кто ими заниматься будет?

– Вот и я про цыган! – запальчиво воскликнул я. – Мне надо передохнуть, сил набраться. Я что, не знаю, что ли, что после приезда люли начнется? Мрак и темень. Раскладушка, чай вместо обеда, сигареты, язва желудка, нервное расстройство, водка, психбольница. Печальный, бесславный конец. Еще один наш боец сгорел на работе!

Я прижал руки к груди, изображая, как замполит над моей могилой произносит прощальную речь. Замполит понял, в чей огород камушек, но никак не отреагировал. Он и не такое видел за двадцать лет службы.

– Парень, который был обнаружен у нас на свалке, родом из Омска. Наверняка его родители уже приехали за телом, но остались соседи по подъезду, учителя в школе. Я прошу вашего разрешения на выезд в командировку в Омск.

– Зачем? – хором спросили Малышев и Васильев.

– Как зачем? – ответил за меня замполит. – Андрей Николаевич хочет за государственный счет прокатиться в город своей юности. По всей стране советской ему с разбитым лицом путешествовать ничто не мешает, а на работу он выйти стесняется. Что ты в Омске забыл?

– На меня в последнее время столько всего навалилось, что я действительно хочу развеяться и отдохнуть, старинных знакомых проведать. Мне одна история с Клементьевым вот где сидит!

Я ребром ладони провел по горлу. Выдохнул. Сел в углу.

«Клементьев был моим последним козырем, – по-думал я. – Если я им Малышева не прошибу, придется о затее с Омском позабыть. За свои деньги я туда не поеду».

– Если Андрей Николаевич уедет в командировку, то кто за него останется? – спросил начальник милиции. Аргумент с Клементьевым подействовал на него, но еще не очень убедительно.

– Да пускай съездит! – смилостивился Васильев. – Я сам его прикрою. Мне не западло по свалке пройтись. Я не брезгливый.

На столе у Малышева противно зазвонил телефон. Он, поморщившись (достали за день!), взял трубку. Представился, выслушал собеседника, буркнул: «Понял».

– Корешок твой звонил, – сказал начальник милиции, обращаясь ко мне. – Он что, правда тебя к себе на работу звал?

– Кто? Комаров? Звал. Говорит, будешь у меня жить как у Христа за пазухой. Хочешь – в Омск поезжай, а хочешь – в Сочи. Если вызовут тебя на службу в субботу, то сразу же премию за переработку.

– В Магадан тебя надо отправить, – предложил замполит. – Там таким болтунам, как ты, самое место.

– Ничего не получится! – парировал я. – Перестройка. Гласность. Все болтуны из Магадана в Москву перебрались, речи для комбайнеров в газету «Правда» готовят.

– Каких комбайнеров? – поморщился Васильев. Бедный мой шеф! Дожил до седых волос, а биографию Генерального секретаря ЦК КПСС не знает.

– Сейчас я вас повеселю, – сказал, закуривая, Малышев. – Звонил Комаров. В областном УВД пересмотрели свое отношение к люли. Указание: к люли не соваться, в их дела не вмешиваться. Если между нашими цыганами и люли вспыхнет конфликт, то нам предписано быть на стороне люли.

– Какие еще «наши цыгане»? – удивился я. – У нас цыган – один клан Оглы. Люли их в порошок сотрут и по ветру развеют. Я все спросить хотел, кто нам такую чушь в уши вдул, что люли безобидные, как мышки-полевки?

– Александр Сергеевич, – обратился Малышев к Васильеву, – сегодня же поезжай в Нахаловку, собери местных авторитетов и передай им: сунутся к люли – я прикажу устроить им «ночь длинных ножей». Никого не пощажу. Кто у них сейчас за главного?

Васильев посмотрел на меня.

– Некто Дичок, в миру – Анатолий Козлов, – ответил за начальника я. – Сорок лет, три ходки, одна из них – за убийство. Регулярно напивается до пьяного психоза. Был в Нахаловке такой Вася-Бородач, исчез в начале апреля. Сто процентов – его Дичок завалил и в отвале сжег. У меня с Толей Козловым отношения не очень.

– Я с ним порешаю, – заверил Васильев. – Знаю я человека, с которым Дичок спорить не будет.

– Блин, что за метаморфозы такие! – возмутился за всех замполит. – То дави этих люли танками, то ковровую дорожку перед ними расстилай! Что за несколько часов могло произойти?

Малышев пожал плечами: «Не знаю».

– Вернемся ко мне, – предложил я. – Общественно-политическая обстановка в нашей области изменилась. Может быть, отпустите меня в Омск?

Малышев вновь пожал плечами – дескать: «Мне-то что? Поезжай».

– Приноси рапорт и план командировки, – сказал он, – я подпишу. Проездные документы в областном УВД получишь. Ох, представляю, как в бухгалтерии удивятся, когда на твою физиономию глянут. Александр Сергеевич, ты как, не против отпустить Лаптева?

– Пусть отдохнет. Я бы сам куда-нибудь уехал, да грехи не пускают.

В приподнятом настроении я поднялся к себе на этаж. Дверь в наш кабинет была открыта. Айдар, как только увидел меня, кивком головы попросил остаться в коридоре.

– Что случилось? – спросил я.

– Пришла клементьевская дочка. Я ее у Лиходеевского посадил.

– А у нас что, неприемный день?

– Азиатское чутье подсказывает, что лучше ей с нашим Леней не встречаться. Они знакомы?

– Отец Клементьевой из Верх-Иланска, а этот, наш балбес, ну, дальше понятно?

– У меня иногда такое ощущение, что Верх-Иланск – это громаднейший мегаполис. Куда ни ткни, везде выходцы из этого поселка. Почему у нас никого из Казахстана нет?

– Зато немцев полно, с ними роднись. Значит, так. Забирай Ивана, и погуляйте полчасика. Свете Клементьевой скажи, что я скоро освобожусь.

Дождавшись, когда мы с Меркушиным остались вдвоем, я спросил его:

– Леня, потрудись мне объяснить, чем ты сегодня занимался на вокзале?

– Андрей Николаевич, – мягко улыбнулся он, – я выполнял ваши указания. Вы велели мне быть в резерве, вот я и не совался к дверям.

«Он еще не отошел от умиления от встречи с цыганкой, – с ужасом подумал я. – У него улыбка стала как у тихого шизофреника. Быть может, люли умеют колдовать через стекло? Черт возьми, а как же Наталья?»

– Ты видел, как нас чуть не спалила старуха из вагона?

– Нет, Андрей Николаевич, – заулыбался Меркушин. – Я видел ангела. И вы ее видели. Эта девушка не человек, она – ангел. Ее зовут Айгюль.

«Если я сейчас отправлю его на психиатрическую экспертизу, все решат, что я свожу счеты с более удачливым соперником. А он-то мне никогда поперек дороги не был! Что делать, оставить все как есть или предупредить Наташку, что у нее муженек умом тронулся? А если он отойдет к вечеру, то получится, что я клевещу на парня. Хрен с ним! Тихие шизофреники – они безопасные, за нож не хватаются. С другой стороны, тихое помешательство не лечится. Буйных помешанных выводят из психоза, а вот таких, с мягонькой улыбочкой, – никогда».

– Леня, давай оставим разговоры про ангелоподобную девушку между нами. У тебя кража по улице Смирнова висит, ты помнишь? Бери папочку в руки – и вперед, на раскрытие!

– Вот она, похожа? – Меркушин достал из стола лист бумаги. Цыганка на нем была нарисована с фотографической точностью, но изображение ее казалось каким-то неживым, холодным.

– Я не знал, что ты так хорошо рисуешь, – удивился я.

– Я тоже до сегодняшнего дня не знал, – признался он. – Когда мы приехали с вокзала, мне вдруг захотелось ее нарисовать. Я сел, взял авторучку, и вот что получилось. Здорово, правда?

– Наталью сможешь так нарисовать? – без всякого подвоха спросил я.

– Нет, ее не смогу, – слегка помрачнел он. – Только Айгюль.

– Иди, Леня, работай. Надеюсь, к вечеру у тебя голова пройдет.

Я выпроводил Меркушина и велел привести Клементьеву.

– Здравствуй, Света, садись. Честно говоря, я не думал, что ты сама появишься. Как вычислила меня, я же на одном месте не сижу?

– Чего тут вычислять? Если ты намерен со мной поговорить, то будешь ждать звонка у служебного телефона. Время и место оговорено. Я поменяла звонок на собственную явку.

– Недурно. Теперь объясни мне один момент. Если бы вы бросили тело Грибанова в отвал, то его бы никогда никто не нашел. Почему вы оставили его на дороге, вернее, на тропинке у склона?

– Я ничего про отвал не знаю, в первый раз про него слышу.

– Понятно. Какое у тебя дело ко мне нарисовалось?

– Займи сто рублей, я хочу уехать из города.

– Задумка неплохая. Куда поедешь, чем будешь заниматься?

– Не знаю, еще точно не решила. Обоснуюсь на новом месте, пойду работать, тогда тебе деньги по почте вышлю. Я понимаю, сто рублей – большая сумма, но я верну тебе все, до копеечки.

– Ты никуда не сможешь уехать. Как только твой отец поймет, что ты скрылась из города, он тут же объявит тебя в розыск. Не забывай, Света, твой папа – начальник районной милиции, он влиятельный человек. Геннадий Александрович один раз пальцами щелкнет, и ориентировки о твоем розыске будут развешаны у всех отделов милиции. Ты никуда не сможешь устроиться, тебя первый же участковый назад доставит.

– Дай закурить, – попросила она.

– Держи, – я выщелкнул из пачки сигарету, протянул ей.

Клементьева закурила, сбрасывая пепел в пепельницу Горбунова.

«Кури, Света, и уматывай отсюда! – решил я. – Ничего я не буду для тебя делать. История повторяется, и мне она не по душе».

Сколько раз я потом прокручивал в уме эту сцену у меня в кабинете и все никак не мог понять, что же именно меня так оттолкнуло от Светы Клементьевой седьмого мая? Ее яркая косметика или просьба закурить? Мне почему-то показалось, что в моем кабинете она могла бы обойтись без сигареты. И еще. Она могла бы прийти поговорить ненакрашенная, или накрашенная, но не так вызывающе. Наталья же не накладывает на веки тени в два пальца толщиной, и ничего, очень даже привлекательно смотрится. Айгюль была без намека на косметику, а вон как Меркушина очаровала!

– Я могу сегодня у тебя переночевать? – спросила Света, выпуская в потолок тонкую струйку дыма. – Я не стесню тебя, могу и на полу поспать, к тебе приставать не стану.

«Угу, – промелькнула мысль, – ты не станешь приставать – само собой все получится. На полу я тебе постелить не смогу. У меня нечего на пол стелить, остается кровать, больше у меня в комнате прилечь негде. Прижавшись друг к другу в тесной кровати, могут спать или лица одного пола, или близкие родственники. У нас без последствий обниматься не получится».

– Я ночую сегодня на работе, – соврал я.

– Дай мне ключи, скажи адрес, я у тебя беспорядок не наведу.

– Нет, Света, не получится. Возвращайся домой. Все у тебя наладится. Отец долго не сможет на тебя сердиться, а я в ваши дела вмешиваться не хочу. Я не дам тебе ни денег, ни ключей.

Она встала, затушила окурок, невесело ухмыльнулась:

– Девчонки говорили мне, что ты еще тот мудак. Ладно, поищу помощи в другом месте.

Света вышла, оставив входную дверь в кабинет открытой. Свежий воздух из распахнутой форточки качнул слои дыма над столами и вытянул их вслед за разобиженной клементьевской дочкой.

После ее ухода первым моим желанием было позвонить Наталье, спросить, давно ли она меня стала мудаком считать. А Марина? Той-то что неймется? Выждав несколько минут, я успокоился и решил, что сестры Антоновы тут ни при чем. Не будут ни Наталья, ни Маринка меня непотребными словами называть. Как ни крути, расстался я и с той, и с другой сестрой достаточно мирно, без взаимных проклятий. Выдумала все Света, а для авторитета на сестер сослалась.

Я попытался заняться делами, но Клементьева не выходила у меня из головы.

«На себя бы посмотрела! – раздраженно подумал я. – Размалевана, как проститутка из квартала «Красных фонарей». Курит, спит черт знает с кем и ко мне в кровать напрашивается. Как мне ее у себя дома оставлять? Случись меж нами любовь, а в ней гонококк сидит. «Здравствуй, товарищ! Рассказать, на каком автобусе до кожвендиспансера доехать?» Нет, нет, спасибо! Это как раз тот случай, когда лучше спать одному. Пускай Света сама со своей родней разбирается».

Пройдет десять лет, и Света Клементьева признается мне, что, выйдя от меня, она поехала в общежитие мединститута, где в первый раз попробовала морфий. «Если бы не ты, – заявит она, – я бы никогда не узнала, что такое наркотики».

Глава 13. Наталья

Фирменный скорый поезд «Байкал», следующий по маршруту Иркутск – Москва, мчался по просторам Сибири. Я лежал на верхней полке купе и смотрел, как за полями и перелесками опускается за горизонт солнце. Мои соседи по купе о чем-то спорили внизу, а я витал в нематериальных мирах, там, где нет границ между временем и пространством. Хочешь – вернешься в прошлое, а хочешь – перед тобой приоткроется завеса будущего. Чуть-чуть приоткроется, на полсантиметра. Но будущего не бывает без прошлого. События, которые тебя ждут, как правило, уходят корнями в дни минувшие. Чтобы понять новый изгиб синусоиды, стоит обернуться и посмотреть: вчера был подъем или спад? Если вчера жизнь летела под откос, то в чем причина падения? Не разобравшись в своих неудачах, не добьешься успехов в будущем.

Хорошо думается в поезде под стук колес! Легко уносится душа в прошлое, где меня неизменно поджидает Наталья: то добрая, то разозленная, то моя, то чужая. Наташа, Наташа, кто же из нас был не прав, на каком перекрестке наши пути разошлись? Что там было?

После ранения в верх-иланском ДК Наталья до середины ноября 1983 года лечилась в областной больнице. Чем-то она приглянулась заведующему отделением, и он выписал ей направление на продолжение лечения и реабилитацию в санаторий в Краснодарском крае. В санатории публика подобралась самая разношерстная: были здесь и больные, приехавшие проходить курс дополнительного лечения, и совершенно здоровые граждане, доставшие путевки по блату и приехавшие в теплые края отдохнуть и развлечься.

Тамаре Григорьевне Пястунович путевку подарил муж, высокопоставленный работник нашего обкома партии. В санатории Тамара Григорьевна скучала. От нечего делать она взяла под покровительство Наталью, больную и безобидную. Тамара Григорьевна и Наташа часами гуляли по территории санатория, спускались в город, пили минеральную воду из открытых источников.

Как-то Наталья обмолвилась мне, что за ней и Тамарой Григорьевной в санатории ухаживали выздоравливающие и отдыхающие мужчины, но как далеко зашли эти «ухаживания», она не говорила. Словом, Наталья с Тамарой Григорьевной сдружились. Разница в возрасте в двадцать лет не помешала им найти общие интересы.

Тамара Григорьевна преподавала в нашем университете на кафедре прикладной математики. Чтобы не потерять квалификацию, она сама для себя писала алгебраические задачи и сама же их решала. Как-то листок с задачами попался Наталье. Она попросила у своей новой подруги разъяснить алгоритм решения интегральных уравнений. Тамара Григорьевна удивилась необычной просьбе, но отказывать не стала. Забавно же посмотреть, как девчушка со средним образованием будет пытаться решить задачку из курса высшей математики.

Пару дней Наташа корпела над интегралами и попросила новые задания, потом еще и еще. Конец этой санаторно-математической олимпиады был такой: Пястунович и Наталья купили в городе сборник задач по высшей математике. Сев в холле санатория, они вырвали из сборника по листочку и стали решать. Наталья пришла к правильному ответу быстрее и более коротким путем, чем преподавательница высшей математики, занимающаяся цифрами всю жизнь.

– М-да, – призадумалась Пястунович. – Наташенька, у тебя что по математике в школе было? Тройка? А по физике? Ничего не понимаю. Откуда у тебя такие неординарные способности к точным наукам? Пошли прогуляемся к главврачу.

Как я понял, главврач был неравнодушен к Тамаре Григорьевне. По ее просьбе он провел обследование Натальи и пришел к выводу, что проснувшийся в ней математический дар – это последствия перенесенной травмы головы.

– Мозг человека, – сказал он женщинам, – это целая неизведанная планета! Космос, Галактика, Вселенная! Никому и никогда не постичь способностей, скрытых в извилинах серого вещества. Травма головы у Натальи Михайловны открыла дверь к ранее скрытым резервам памяти и аналитического мышления. Вам, милочка, надо менять работу. Быть сельским библиотекарем с такими математическими способностями – это зарывать талант в землю.

– Да-да, – согласилась Тамара Григорьевна. – В деревне Наташеньке больше делать нечего.

Путевка у Пястунович закончилась на две недели раньше, чем выписалась Наталья. Вернувшись в город, Тамара Григорьевна развила кипучую деятельность: она убедила ректора университета взять Наталью Антонову лаборанткой на кафедру прикладной математики и предоставить ей место в общежитии. Ректор с приемом на работу какой-то чудо-девушки согласился, а вот с общежитием стал упрямиться: «Нет мест!» Тамара Григорьевна посмотрела в его честные глаза и тихо сказала: «Мне мужу пожаловаться или вы сами в состоянии решить мелкие административно-бытовые вопросы?» Идти на ковер к всемогущему секретарю обкома ректор не пожелал и жилье Наталье выделил.

Долго Наташа в университете не задержалась. Как-то на кафедру к ним зашел работавший в секретном НИИ приятель Тамары Григорьевны. Подивившись рассказу о необычайных способностях, пробудившихся у провинциальной девчушки, он поговорил с Наташей и пригласил ее пройти тестирование в своей организации. Так Наталья Антонова попала в закрытый НИИ, где стала заниматься разработкой программ для ЭВМ. Отсутствие у нее диплома о высшем образовании никого не волновало: самые сложные алгебраические задачки Наташа щелкала, как голодная белочка кедровые орешки. Начальство НИИ было довольно новой сотрудницей – тихой, скромной, трудолюбивой. Уже через полгода ей, по лимиту Министерства обороны, выделили отдельную однокомнатную квартиру, через квоту горкома партии провели телефон.

В начале 1985 года Наталья получала четыреста рублей в месяц – зарплаты в секретных учреждениях были самыми высокими в СССР, а оклады у программистов-математиков устанавливались выше, чем у «секретных» инженеров или руководителей среднего звена.

Не прошло и полутора лет после трагических событий в Верх-Иланске, как Наталья не только обосновалась в городе, а стала самой завидной невестой в областном центре. О такой будущей супруге можно только мечтать: квартира с телефоном, высокооплачиваемая работа, льготы на приобретение дефицитных товаров в спецраспределителе. Собой хороша, умна, скромна, трудолюбива. Сокровище, а не невеста!

В первых числах февраля 1985 года я побросал вещички в спортивную сумку и пошел на штурм блистательной Натальи.

Был морозный зимний день. На улице висел колючий туман. Нахохлившиеся вороны на крышах гаражей у дома Наташи внимательно наблюдали за мной.

«Спросить бы у ворон, не ждет ли меня у Наташки конкурент? – подумал я, останавливаясь у ее подъезда. – Если ждет, то я его выгоню. Наталья моя. Второй раз я ее не упущу!»

Покурив и собравшись с духом, я поднялся на третий этаж и позвонил в дверь. Наталья, одетая в короткий домашний халатик, открыла мне.

– Привет! – она пропустила меня внутрь. – Я думала, когда ты придешь? От сестры ушел неделю назад, а у меня еще не обозначился.

– Почему ты решила, что я обязательно должен прийти к тебе? – недовольно пробурчал я.

– Когда мы с тобой в Новый год целовались у вас на кухне, я поняла – мальчик мой. В Верх-Иланске тебя не заполучила, так теперь добилась. Ты, правда, потрепанный стал за это время, но ничего, у меня придешь в божеский вид.

Она внезапно прервалась, пристально посмотрела на меня.

– Андрюша, ты ко мне жить пришел или так, трудные времена переждать? Если на время, то разворачивайся и иди назад. Я ни в любовниках, ни в сожителях не нуждаюсь.

Я был готов к такому развитию событий. Из внутреннего кармана пиджака достал паспорт и протянул ей.

– Хоть сейчас штамп ставь. Я – твой, паспорт – твой. От меня еще что-то требуется? Я тебе еще в Верх-Иланске предлагал за меня замуж идти, ты мне что ответила? Наташа, я, конечно, виноват, что все так некрасиво получилось, но только не надо на меня одного всех собак вешать. Ты влезь в мою шкуру и посмотри моими глазами на поле, где мы картошку собирали. Я что должен был о вас с Маринкой подумать? Есть две сестры, меня, как эстафетную палочку, друг другу передают, и ни одна из них ничего конкретно не говорит. Черт с ним, можно подождать, пока Маринка не уехала в город, а потом?

– У-у, вот как ты заговорил! – протянула она. – Ты, Андрюша, раздевайся, чего в прихожей стоять? В сумке свое приданое принес? Немного же ты с Мариной нажил. Или ты, как благородный мужчина, все ей оставил?

– Извини, ошибся дверью. Рад был повидаться, – я развернулся к двери.

– Андрей, не надо мне свой характер показывать! – жестко сказала она. – Пришел так пришел, чего дергаться? Хочешь отношения выяснить – я не против, но у меня есть одно условие: все, что было до твоего прихода, вот до этого самого момента, про все мы забываем и никогда, ни при каких условиях друг другу не предъявляем. Если ты согласен, оставайся. Если нет – я больше не желаю тебя видеть.

– Странно, я думал, грехи только за мной водятся.

– Мало ли что ты думал! С одной очень запоминающейся ночи много воды утекло. Я, Андрей, не собираюсь перед тобой отчитываться. Мне вроде ни скрывать, ни стыдиться нечего…

Я не дал ей договорить, притянул к себе, поцеловал в губы.

– Наташа, я люблю тебя. Давай вернемся в тот вечер, когда праздновали мой день рождения. Ты помнишь, как все было? Гости перепились и кричали нам «горько».

Она ответно поцеловала меня.

– Оставайся, Андрюша, начнем жизнь с чистого листа.

После ранения Наталья внешне изменилась. Осколок гранаты, содравший у нее с головы половину скальпа, навсегда изменил цвет ее волос: половина головы осталась прежнего черного цвета, а половина стала седой, белой как снег. Придя ко мне в больницу, Наталья негодовала: «Что за насмешка судьбы? У матери глаза разного цвета, а у меня с головой та же история». «Зато волосы красить будет удобно», – подбодрил ее я.

Так и получилось. Наталья стала экспериментировать с прическами. После начала работы в университете она перекрасилась в жгучую брюнетку, когда мы стали жить вместе – начала обесцвечиваться. Наталья была единственной крашеной блондинкой на свете, которая не вызывала у моей матери чувства неприятия.

– Наташенька, тебе светленькой даже лучше, – ворковала маманя, поглаживая мою невесту по мягким, волнами спускающимся на плечи волосам.

Еще бы матери не лебезить перед Наташкой – она стояла в очереди на покупку автомобиля. Гараж Наталья еще осенью приобрела по сходной цене у соседа-алкаша и теперь намеревалась обзавестись «железным конем». Для моей матери, да и для отца тоже, человек, имеющий свой личный автомобиль, был существом высшего порядка, небожителем. «Господи, у вас своя машина будет! – с замиранием в голосе шептала мать. – На дачу нас подвозить будете, весной не надо будет никому кланяться, чтобы рассаду из дома увезти».

Встряска головы не только прибавила Наталье способностей к математике, но и изменила обмен веществ в ее организме. За год-полтора после лечения Наташа располнела, но не потолстела до безобразия, а стала крупнее, породистее. Джинсы и юбки, которые стали ей малы, перекочевали в гардероб Марины.

– Все у нас не как у людей, – ворчала Марина, рассматривая очередную предложенную вещь. – У всех младшие за старшими донашивают, а у нас все наоборот.

– Да нет, кое-что идет в нужном порядке, – как-то выпив лишнего, ляпнул я.

Сестры сделали вид, что намека не поняли, а Маринкин ухажер, простоватый Сергунчик, так тот вообще не догадался, о чем идет речь. Вернее, о ком – я-то предмет одушевленный.

«Вулкан пробуждается, – думал я, наблюдая за Натальей. – Ох, не правы были верх-иланские пареньки, считающие ее инфантильной!»

Через неделю совместной жизни Наташа пришла с работы с обновкой.

– Андрей, – позвала она меня из зала, – скажи, эта юбка на мне сзади нормально сидит?

Я вышел из кухни. Она вертелась у зеркала, рассматривая себя так и этак.

– Юбка на тебе сидит идеально. Кстати, что это? Наташа, это же настоящая «Монтана»? Дорого стоит?

– Не дороже денег. Давно хотела себе такую юбку. Ты знаешь, на ком я в первый раз увидела настоящую фирменную вещь? На тебе. Помню, прогуливается такой красавчик по поселку в фирменной «Монтане». Я тогда решила, что буду откладывать с зарплаты, во всем себе отказывать стану, но хоть одну настоящую вещь да куплю. Потом все как-то забылось, а сейчас вспомнилось. У тебя «Монтана» еще жива?

– При смерти. На картошку в ней ездить можно, по городу ходить нельзя. Наташа, а вам разрешают на работе в таких коротких юбках ходить?

– Нам все разрешают, если хорошо работаешь.

Поселившись у Натальи, я с удивлением узнал, что она способна часами болтать по телефону. Причем собеседниками были ее коллеги по институту. Днем она видела их, а вечером обсуждала с ними события прошедшего дня: кто в чем пришел, у кого в семье назрела конфликтная ситуация, кто распускает слухи об интрижке новой лаборантки с начальником отделения. Иногда собеседником была Тамара Григорьевна. Не знаю, о чем они говорили, но после общения с Пястунович Наталья смотрела на меня как-то оценивающе, как в детской присказке: «Сейчас известная японская певица исполнит вам песню «Сомнение», что переводится на русский язык: «А тому ли я дала?»

При личной встрече Тамара Григорьевна мне не понравилась. За ее вежливыми улыбками скрывалось плохо сдерживаемое раздражение. Наверное, она считала, что умница и красавица Наташа выбрала не того мужчину. Не сомневаюсь, что эта старая блудница сыграла свою роль в нашем расставании.

День шел за днем, я начинал привыкать к «новой» Наталье, которая совсем не походила на скромную библиотекаршу из провинциального ДК. С каждым днем мои давние мысли больше и больше находили свое подтверждение.

Как-то в Верх-Иланске между нами, молодыми мужчинами, зашел разговор о девушках на выданье. Наташу Антонову долго не обсуждали. О ней все парни были единого мнения: «Ни рыба ни мясо. Инфантильная. Себе на уме. Как будущая жена и хозяйка, изъянов не имеет, но нет в ней чего-то вкусного: изюминки или перчика».

– Она реально никакая, – подытожил Виктор Горшков, мой тогдашний сосед по кабинету. – Андрей, скажи свое веское слово, ты же с ее сестрой трешься. Вы расписаться еще не надумали?

– Рано пока. ЗАГС от нас никуда не убежит.

От ответа о Наталье я ушел, а мог бы сказать:

«Целовался я с ней на днях в библиотеке. Это не женщина, ребята, это вулкан, просто он пока находится в спящем состоянии. Придет время, и из этого вулкана начнет извергаться лава, вот тогда он проявит себя во всей красе. Везувий римляне столетиями считали мертвой горой, потом он так врезал по городу Помпеи, показал свой истинный норов, что до сих пор историки о количестве жертв спорят. Могу дать гарантию, что если бы жителям Помпеи кто-то сказал, что гора возле их города скоро станет самым известным вулканом в мире, они бы долго смеялись».

Вулкан пробуждался, и я это видел и чувствовал лучше всех.

Дав Наталье слово не задавать вопросов о ее жизни «от меня и до меня», я слово сдержал, но для себя сделал кое-какие выводы. Не вела Наташа в последние пару лет жизнь затворницы! Научилась кое-чему. Сбила ее с пути праведного Тамара Григорьевна, любительница отдыхать в санатории без мужа.

Жить к Наталье я перебрался в субботу, а уже в следующий вторник мы подали заявление в ЗАГС. Бракосочетание нам назначили на конец мая. Три месяца ожидания свадьбы наше государство отводило на проверку чувств и твердости намерений создать крепкую ячейку советского общества. Я всегда считал этот срок надуманной формальностью – оказалось, что был не прав. За три месяца может многое произойти.

В 1985 году была необычайно ранняя весна. Казалось, что перестройка принесла с собой и кардинальное обновление погоды. Всегда апрель в Сибири был холодным и дождливым, а тут стал теплым и солнечным. Уже ко Дню Победы девушки скинули с себя длиннополые плащи и стали дефилировать по улицам с голыми ногами. Идет такая нимфа по проспекту – глаз не отвести!

– Андрей, я сейчас обижусь! – одергивала меня Наталья. – Что ты, как хищник, взглядом по сторонам рыщешь? Что ты пялишься на каждую вертихвостку? Тебе со мной неинтересно стало, новую жертву вы-сматриваешь?

– Наташа, – оправдывался я, – мне что, с закрытыми глазами ходить? Не собирай ерунду, никого я не высматриваю.

Чем ближе был день нашей свадьбы, тем острее я чувствовал, как мое отношение к Наташе раздваивается и делится еще на сто противоречащих друг другу частей.

«А если это любовь? – размышлял я бессонными ночами. – Иногда мне кажется, что я не могу жить без нее, а иногда она мне совершенно безразлична. Временами меня трясет от одной только мысли, что кто-то кроме меня был с ней близок, а потом проходит день-другой, и этот ее бывший любовник, или любовники, уже никак не волнуют меня. Я чувствую в ней друга, я нисколько не сомневаюсь, что, случись со мной несчастье, Наташка бросит все и придет на помощь, но сделает это в силу своих понятий о порядочности, а не в силу пылкой преданной любви ко мне».

У одного мужика в Верх-Иланске жила старая больная собака. Соседи советовали пристрелить ее, но он отказывался. Новую псину охранять двор привел, а старую не выгонял.

– Иди сюда, Жучка! – подзывал он собаку.

Она на пузе подползала к хозяину, осторожно цепляла стертыми клыками кусок хлеба с ладони.

– Помни мою доброту, – мужик трепал собаку по загривку, возвращался в дом и выносил здоровенному цепному кобелю полную миску суповых костей.

«Я не старая больная собака, – думал я, обнимая спящую Наташу, – хотя что-то в этом сравнении есть. Иногда во взгляде Натальи сквозит снисхождение: «Цени мой выбор, Андрюша! У меня таких, как ты, очередь длиной в километр стоит, а я тебе свою молодость и красоту дарю». И еще свой кошелек она дарит и в квартире своей жить разрешает».

Был как-то между нами разговор о той, первой и единственной «ночи любви» в Верх-Иланске. Я уже знал, что она скажет, но еще раз выслушивать о том, что это она меня в кровать уложила, а не я ее соблазнил, было неприятно.

– Наташа, – раздраженно сказал я, – мне кажется, ты бравируешь своим поведением в тот день.

– Конечно! – самодовольно согласилась она. – Ты был ярким парнем, по поселковым меркам. Сказала бы я своим одноклассницам, кого в постель уложила, они бы собственным ядом подавились. Ты знаешь, что мне Марина сказала, когда о тебе узнала? И потом, Андрюша, что за претензии в мой адрес? Я же выслушиваю твою болтовню о всяких шлюхах, с которыми ты спал до меня. Или ты думаешь, что мне приятно, когда ты меня с той же Мариной сравниваешь? Марина, конечно, не потаскуха, но две сестры – это не один человек, у каждой из нас своя жизнь. Если так получилось, что ты из ее кровати перебрался ко мне, то забудь про Марину. И еще, Андрюша. В следующий раз, когда Марина со своим Сергунчиком придет к нам в гости, не веди себя так, словно она с ручной обезьяной пришла. Я тебя у Марины не отбивала, мог бы до сих пор с ней жить.

– Я, Наташа, ушел потому, что понял, что не люблю ее.

– А меня ты любишь? – спросила она, склонив голову набок.

– Я тебе сказал об этом, как только переступил порог.

– Хочется верить, хотя временами ты ведешь себя как свинья.

«Какая запутанная синусоида! – в ночной темноте я поглаживал Наталью, ощущая то щемящее чувство нежности к ней, то, через секунду, откровенную неприязнь. – В учении старика Кусакина развитие синусоиды идет в одной плоскости, а наше пространство трехмерно. А что, если синусоида, идя вверх, делает в то же самое время поворот вбок? Тогда подъем синусоиды – это путь к счастью или ноль, топтание на месте? Рано помер старик Кусакин, ох как рано! Вживую он не все смог мне объяснить, а из его тетради всю глубину учения не познать, приходится самому додумывать некоторые моменты».

За две недели до нашей свадьбы Наталья приобрела свадебное платье. Надо же такому случиться, что именно в тот день на работе отмечали день рождения моего начальника. В самый разгар веселья Зоя Конопацких, сорокалетняя начальница отдела дознания, спьяну пошатнулась и оставила на вороте моей рубашки оттиск напомаженных губ.

– Что это? – сквозь зубы спросила утром Наталья. – Ты это специально?

Я попытался объяснить ей, что даже сильно пьяный не полезу к Зойке обниматься.

– Наташа, – сказал я, – не ищи грязи там, где ее нет! Я не вижу в этой помаде ничего катастрофического! Вспомни физику. Если помада у меня на рубашке, то это Зойка в меня ткнулась, а не я в нее. Наташа, я не придал этому пятну никакого значения и не пытался скрыть его. Хотел бы обмануть тебя – поменялся бы на работе с кем-нибудь рубашками или в форме бы пришел.

– Форму бы ты пьяный надевать не стал, а про обмен рубашками надо запомнить, – холодно произнесла она.

Всю неделю я увивался вокруг Натальи, как только мог. Я сто раз искренне попросил прощения, и она отошла, стала обсуждать со мной детали предстоящей свадьбы.

Везувий, как и две тысячи лет назад, взорвался неожиданно.

Была последняя суббота моей холостяцкой жизни. Приглашения гостям были разосланы, банкет в столовой заказан, белое свадебное платье дожидалось своего часа в шкафу. Мои родственники шныряли по магазинам в поисках подарков для новобрачных, родственники Натальи решили подарить что-то вскладчину.

В состоянии безмятежности и покоя я лежал на диване. Конфликт из-за рубашки был улажен, впереди меня ждали пьяные гости, неискренние слащавые тосты, крики «Горько!» и долгая семейная жизнь. Наталья мыла пол. Передвинув тазик с грязной водой к дивану, она выжала тряпку, выпрямилась, посмотрела на меня и как шарахнет тряпкой в воду! Брызги по всей квартире. Ничего не понимая, я вскочил с дивана.

– Наташа, ты чего? – воскликнул я в изумлении.

– Ничего не выйдет! – срываясь в истерику, выкрикнула она. – Свадьбы не будет. Собирайся и уматывай отсюда. Все кончено. Считай, что вторая попытка не удалась. Я не смогу с тобой жить. Ты витаешь в облаках, ты живешь в выдуманном мире, а мне на земле муж нужен. Андрей, посмотри на себя со стороны. Ты ведешь себя как школьник, который еще не решил, в кого из девочек в классе он влюблен. Ты мечешься, ты сам не знаешь, что тебе надо. Когда тебе плохо, ты приползаешь ко мне и просишь тебя пожалеть, а как только у тебя от задницы отлегло, ты зыркаешь по сторонам, выискиваешь, кому бы подарить свое трепещущее от любви сердце. Господи, как мне все это надоело! Синусоиды, звезды, старик Кусакин, ложка, плошка – какая дура это выдержит? Да я лучше в девках останусь, чем с тобой жить буду. Андрей, вопрос решен. Собирай свои вещи и уходи. Уматывай. Убирайся.

– А как же свадьба? – усмехнувшись, спросил я.

– Свадьба – это пьянка для гостей. Это условность, как ты любишь выражаться.

– Наташа, я, конечно же, уйду, но так, чисто теоретически, скажи, а что с нашим заявлением будет? Нам надо будет идти в ЗАГС и новое заявление писать?

– Ничего не надо. Тамаре Григорьевне скажу, она позвонит и отменит регистрацию.

– Ах, Тамара Григорьевна! Тогда да, тогда дело серьезное. Наташа, я за один раз все не унесу, позвони мне на работу, скажи, когда могу вернуться за остальными вещами.

Я покидал в сумку первые попавшиеся под руку вещи и, не попрощавшись, вышел из дома. Наталья осталась плакать в зале. Начавшееся бурное извержение вулкана закончилось медленно опускающимся на землю пеплом. Ни тебе взаимных проклятий, ни упреков, ни угроз, ни заверений в любви. Все было буднично и просто: она сказала «уходи», и я ушел.

Глава 14. Воспоминания под стук колес

Скорый поезд мчал меня в Омск, в город, объявленный адмиралом Колчаком столицей Российской империи. Адмирал хотел в Омске свергнуть советскую власть, но у него ничего не получилось, пришлось бежать в Иркутск. Тамошние комиссары схватили его и бросили в темницу.

Сидит адмирал в сырой камере, ждет расстрела и думает: «На кой черт я выделывался, зачем рубаху на груди рвал, если народ не подхватил моего почина? Был бы я умнее, погрузил бы царское золотишко на пароход да махнул в Америку! Сидел бы сейчас на берегу океана в окружении красивых женщин, покуривал сигару и философствовал на отвлеченные темы».

Мне ехать до Омска двенадцать часов, одну ночь. Общаться и знакомиться я ни с кем не собирался. Я лежал на верхней полке, размышлял о жизни. Мои соседи внизу спорили о политике. О чем же еще спорить во времена перестройки! Это раньше мужики трепались о бабах, о футболе, о работе и начальстве. Сейчас только политика. О чем хоть говорят? Я прислушался.

– Зря вы так, – утверждал приятный баритон. – Я был на первомайских торжествах и сам видел на лицах демонстрантов неподдельный энтузиазм. Если раньше, при Брежневе, на демонстрацию ходили водки за углом хлебнуть да «ура!» покричать, то нынче народ вышел на улицу продемонстрировать свою поддержку новому курсу правительства.

– Да, да, – согласился еще один невидимый собеседник. – Горбачев сумел всколыхнуть общество и вытащить народ из трясины застоя. Впереди нас ждут славные времена, великие свершения! Перестройка – это верный курс.

– Помнится, – возразил им сидящий у дверей скептик, – в истории уже был пример, когда пришел мессия и позвал народ за собой. Но у мессии, кроме слов, для толпы больше ничего не нашлось, и уже через неделю те же люди, которые встречали его пальмовыми ветвями, кричали на площади: «Распни его!» Такая же участь Горбачева ждет, если народ не накормит. Одной свободой слова сыт не будешь.

«Не дай бог, если среди них есть провокатор КГБ! Пора этот разговор переводить в другое русло».

– Мужики, – свесился я со своей полки, – отгадайте одну загадку: почему бочка весом в сорок килограммов – неподъемная тяжесть, а сорокакилограммовая девушка – это пушинка? Уловили мысль? Любой из вас девчонку весом сорок килограммов легко подхватит на руки и унесет куда угодно, а с бочкой такой номер не выйдет. Почему?

Я вернулся на полку и сделал вид, что заснул. Мужики долго и оживленно обсуждали мою загадку, заглядывали ко мне, шептали: «Спит!» – и начинали снова спорить о женщинах и килограммах, и так до самого отбоя.

Среди ночи я проснулся от шепота внизу. В купе стояла темнота, даже дежурная лампочка не горела.

– Ты что, дорого за десятку, – шептал поборник перестройки. – Сегодня какая дежурит, темненькая? А вторая где будет, в тамбуре постоит? Не, не пойду. За пятерку еще куда ни шло, а за чирик – дорого.

– Как хочешь, других-то развлечений нет, а путь долгий, – тихо ответил скептик. – Я в прошлый раз достойно оттянулся, будет что в Первопрестольной вспомнить.

Напротив меня во сне заворочался любитель демонстраций. Я повернулся к стенке, попробовал уснуть, но сон не шел, в голову лезли разные мысли:

«Ничто не ново под луной! Все сюжеты классических трагедий известны еще со времен Древней Греции. К примеру, история любви Айдара и Анжелы – это не что иное, как переложенная на современный лад пьеса Шекспира «Ромео и Джульетта». История старика, застрелившегося у гроба жены, – это «Лебединая верность». Нечто похожее на перипетии моих взаимоотношений с Натальей наверняка описано тысячу лет назад. Представим: Древний Египет. Идет фараон вдоль пирамид и наступает на грабли. Хлоп! Фараон в задумчивости чешет лоб и идет на берег Нила, кормить аллигаторов. Идет вдоль пирамид молоденькая жена фараона, песенки поет. Наступает на грабли и получает черенком в лоб. Стоит, плачет. Подходит фараон: «Не плачь, любимая! Эти грабли послал нам бог Анубис. Принцип действия их хитер и сложен, но мы должны понять, как эти грабли работают. Дорогая, наступи на них еще раз. Посмотрим, что получится».

А что получилось у нас с Натальей?

В начале июля Наталья предложила встретиться, поговорить. Местом для рандеву мы выбрали тихий заброшенный парк в Заводском районе. В субботу в назначенный час я был на месте, у колонн с едва просматриваемой вывеской «ПКО Машиностроителей». Наталья появилась с опозданием на двадцать минут. Одета она была по-летнему легкомысленно: коротенькое платьишко, легкие босоножки, вместо дамской сумочки – холщовая сумка с трафаретом Че Гевары.

Чтобы задать правильные интонации предстоящему разговору, она подставила щеку для поцелуя. После обмена формальными любезностями мы вошли в парк.

– Андрей, я хочу выйти замуж за одного хорошего человека.

– Поздравляю, – ответил я сухо.

– Ты, похоже, чем-то недоволен? – Наталья остановилась, посмотрела на меня. – Давай сегодня, сейчас, вот на этом месте, выясним отношения и больше не будем возвращаться к этому вопросу.

– Наташа, а что, собственно говоря, ты хочешь выяснить? Мы оба понимаем, что жить вместе у нас не сложилось. Я лично не собираюсь копаться в делах минувших и выискивать, кто прав, кто виноват. Если хочешь, давай во всем винить меня.

– Андрей, ты начал за здравие, а закончил – за упокой. Мы не смогли жить вместе не потому, что кто-то из нас плохой, а другой – невинная жертва, мы просто с тобой разные люди, которым лучше быть друзьями на расстоянии, чем мужем и женой в одной квартире. Давай я первая начну, а ты меня послушаешь.

– Хорошо, но перед тем, как ты начнешь, я хочу, чтобы ты знала одну вещь. Я тебе говорил об этом и еще раз повторюсь. Умирая в верх-иланском ДК, я искренне считал, что ты – последний человек, которого я вижу в своей жизни. Пока ты зажимала мне рану в легких, я угасал разумом. Посмотри на меня!

Я вытянул перед собой согнутые в локтях руки.

– Это точка «А», – я пошевелил пальцами левой руки, – а это точка «Б». Между ними – пустота. В точке «А» я потерял сознание, а очнулся только в точке «Б», в машине «Скорой помощи». Вот это временно́е расстояние между точками, это была моя смерть в миниатюре. Без всякого сомнения, я бы скончался до приезда врачей. Пневмоторакс – не то ранение, с которым можно справиться, потеряв сознание. Ты спасла меня на пути от точки «А» к точке «Б», ты была моим ангелом-хранителем в прямом смысле слова. Теперь скажи: есть на свете человек, который в здравом уме станет плеваться в собственного ангела? Я – не буду. Ты как-то попрекнула меня, что я кичусь своими понятиями порядочности и чту законы синусоиды…

– Андрюша, – взмолилась она, – пожалуйста, не надо про синусоиду! Я слышала твои теории не раз, не надо повторяться.

– Хорошо, оставим синусоиду в покое. Отец твой понял бы меня, а дочерям, как я вижу, этого не дано.

– Не дано так не дано! Давай ты меня послушаешь.

– Последний штрих. Мы не смогли быть мужем и женой, но это не значит, что я перестал относиться к тебе как к человеку, который спас меня. Независимо от того, как ты будешь относиться ко мне, я всегда готов прийти тебе на помощь. Все!

– Наконец-то ты дал мне возможность открыть рот. Спасибо. Теперь не дергайся, не нервничай, а просто послушай меня. Я пыталась остаться с тобой, я хотела быть с тобой, но вовремя поняла, что это пустая затея. Когда я в первый раз увидела тебя в Верх-Иланске, я была очарована тобой. Ты, Андрюша, моя первая безответная любовь. Я любила тебя на расстоянии, я никогда бы в жизни не подошла к тебе и не призналась, что каждую ночь вижу тебя в своих сладких снах. Ни разу толком с тобой не поговорив, я наделила тебя всеми мыслимыми добродетелями на свете. Ты был моим принцем на белом коне, ты был моим сказочным героем, моим единственным на всю жизнь возлюбленным. Я как-то сидела дома и плакала от того, что никогда не смогу подойти к тебе и признаться в своих чувствах. Если бы не Марина, женихом которой ты числился, я бы наплевала на все предрассудки и сделала бы шаг первой, но Марина – она же не чужая мне, она сестра моя, родная сестра, единственная.

– Сдвинула бы Марину в сторону, кто тебе не давал, – скептически заметил я.

– Андрей, не перебивай меня! Имей терпение, дай мне высказаться. Так вот, сижу я, роняю горькие слезы на подол. Подходит отец и говорит: «Дуреха, никуда он от тебя не денется! Время и расстояние не дадут ему шансов создать семью с Мариной. Потерпи немного, и Андрей сам обратит на тебя внимание». Потом ты вытащил отца из тюрьмы, потом мы копали картошку. Скажи, отец ведь тебе открытым текстом сказал, чтобы ты расстался с Мариной и женился на мне?

– Ничего подобного! – возразил я. – Во-первых, этот разговор завел я, и не с твоим отцом, а с братом, с Петром. Дело было так…

– Андрюша, какая разница, как было дело! Тебе предложили, ты – не отказался. Там, на картофельном поле, ты из мифического сказочного героя превратился для меня в осязаемого человека, которого я люблю. Временно ты был с Мариной, мне оставалось только подождать до ее отъезда и брать быка за рога. Если абстрагироваться от условностей и от Марины, то для меня ты был суженым, которого забрали в армию. Пройдет срок, ты вернешься в родной поселок, и мы поженимся. Я же видела по тебе, что ты все правильно понял. Это Марина, хотя она и старше меня и опытней, в облаках витала. Она ведь искренне считала, что мы с тобой будем встречаться всю зиму, а весной я безропотно верну тебя назад. Я так не считала. Я знала, что если сойдусь с тобой, то никуда тебя из своих рук не выпущу. И вот настал день, когда мы стали близки, и все получилось совсем не так, как я ожидала. Я ждала от первой ночи любви чего-то сказочного, возвышенного, а получилось… Все получилось, как получилось. Была у меня мечта, да вся вышла. Нельзя в бараке вместо грязных стен видеть хрустальные залы.

– Наташа, если бы ты сказала в тот вечер, что это у тебя в первый раз, я бы, клянусь тебе, вел себя по-другому.

– Ха-ха! – усмехнулась она. – Какой легендарный соблазнитель девственниц был моим первым мужчиной! Что бы ты сделал, если я ждала сказки, а ее в принципе быть не могло? Не изображай из себя толстокожего носорога. Не веди себя так, как вел себя утром, когда нашел пятно на простыне. Что ты мне тогда сказал, помнишь?

– Помню, – начиная потихоньку раздражаться, ответил я. – Я сказал: «Если хочешь, давай поженимся».

– Какое трогательное предложение руки и сердца! Ты хотел, чтобы я после этого воскликнула: «Андрюша, как я счастлива, наконец-то сбылись мои мечты»? Ты сам в то утро не знал, чего хотел, а я уже знала, что у меня осталось два пути: бросить тебя и пойти на дорогу ждать нового принца либо плюнуть на все чувства и выстраивать с тобой отношения, как с простым земным мужчиной, который даже толком замуж позвать не может. Я выбрала второй путь, я навсегда рассталась с невинными девичьими грезами. И не кори себя, что ты был выпивши в тот день, что ты вел себя совсем не так, как стоит вести себя с девушкой, с которой у тебя раньше не было интимных отношений. Ты ни в чем не виноват. Ты обычный земной человек, который не в состоянии материализовать мои мечты в реальность. Никто не в состоянии, ни один мужчина. Тем более что первый раз уже никогда не повторится.

– Взаимность на взаимность. Я был твоим первым мужчиной, а ты первая и единственная девственница в моей жизни.

– Не огорчайся, повстречаешь еще. Это у меня второго шанса не будет, а у тебя другая физиология. Хотя о какой взаимности ты говоришь? Я что, твое признание о единственной девственнице должна расценивать как похвалу? Оставь эти глупости при себе. Я хотела, чтобы ты был моим первым мужчиной, и я этого добилась и об этом никогда не пожалела. Но давай спустимся с небес на землю. Не корю тебя, что ты вприпрыжку, при первой же возможности, вернулся в город и вновь сошелся с Мариной. В конце концов, мы расстались с тобой на той ноте, когда мы друг другу ничего не обещали. Ты был свободным от обязательств мужчиной и поступил так, как счел нужным. Мог бы ждать меня, но предпочел мою сестру.

– Давай уж внесем ясность в этот вопрос, – возразил я. – Это она меня предпочла, а я-то вел себя пассивно, ждал, куда течением вынесет.

– Андрюша, какая это ерунда, кто кого из вас предпочел. У тебя на лбу было написано, что Марина тебе не пара. Стоило ли экспериментировать? Постельные утехи не могут долго заменять весь остальной мир. Не смотри на меня так! Это Марина мне похвалялась, какой ты отменный любовник. Я к вам в кровать не лезла. Зачем? Я с самого начала знала, что ты от Марины ко мне придешь. Оставалось еще раз подождать и посмотреть, что из этого получится. Не получилось ровным счетом ни-че-го. Ты оказался не тем мужчиной, с которым бы я хотела связать свою судьбу. Мои последние надежды на брак по любви растаяли, и я благодарна тебе, что ты не вел себя лицемерно, не юлил и не прикидывался, что любишь меня. Или у тебя были ко мне пылкие чувства?

– Были. Временами я безумно любил тебя, а временами – нет.

– У меня то же самое, только по прямой нисходящей линии. У меня и сейчас не угасли к тебе чувства, но все это уже не то, это фантомные боли от разбившейся мечты. Нам не суждено быть вместе. Давай выстраивать отношения как друзья, а не как бывшие влюбленные.

– Наташа, ты та уникальная женщина, расставшись с которой я не чувствую… – я остановился посреди аллеи, посмотрел на колышущиеся в высоте кроны деревьев. – Так, а чего, собственно говоря, я не чувствую? Чего-то отрицательного я не чувствую, а вот чего именно, сказать не могу.

– После Марины у тебя что осталось?

– После Марины была ты, ее сестра. Странно было бы мне выражать неприятие к Марине, если я сам от нее ушел. Вы сестры, мне пришлось бы так и так с ней отношения поддерживать. Семьями дружить, как ни дико это звучит.

– Ничего дикого в этом нет. Вы с Мариной, как два ребенка в песочнице, поиграли, поиграли и разошлись по домам, а там – прошел день, прошел год, вы оба повзрослели, и вам теперь совершенно ни к чему вспоминать, как вы куличики из песка пекли.

– Пожалуй, тут ты права. Когда Марина собирается замуж?

– В декабре, она квартиру ждет. Хочет реализовать твой давнишний план: две гостинки – на одну однокомнатную. У Сергунчика, кстати, хорошая комната в Центральном районе. К зиме они квартиру выменяют.

– Марина зимой под венец собралась, а ты чего спешишь?

– Андрюша, я с самого начала хочу тебе рассказать о моем замужестве, но ты меня все время в сторону уводишь. Вернемся в тот день, когда мы окончательно расстались. Ты ушел, я из мечтательницы превратилась в реалистку.

«А вот тут-то ты выдаешь желаемое за действительное, – промелькнула у меня пропитанная скептицизмом мысль. – Не была ты наивной мечтательницей в последнее время. Я видел тебя романтической, даже немного взбалмошной девушкой только один раз – в Новый год, у нас с Мариной на кухне. Все остальное время, пока мы жили вместе, был голый практицизм: «Сходи за хлебом. Почему в этот раз зарплата на десятку меньше, чем в прошлом месяце? Тебе надо купить новые туфли, у этих кожа потрескалась».

Пересекая наш путь, дорожку перебежала рыжая белка. В заброшенном парке белки чувствовали себя хозяевами. Людей они не боялись.

– После твоего ухода, – продолжала Наталья, – я твердо решила больше не испытывать судьбу, не искать неизвестно чего, а найти себе мужчину, который будет меня любить. Неважно, что его любовь будет приземленная и неромантическая. У каждого любовь своя. Мне от будущего мужа нужно только одно: чтобы он любил меня, не лез в мои личные дела и был предан мне, как домашняя собачонка.

– Ни фига себе, какие у тебя понятия о любви и семейной жизни!

– Андрюша, я тебе русским языком объяснила, что я не собираюсь ждать, пока влюблюсь в кого-нибудь. Я хочу, чтобы любили меня и не лезли мне в душу.

– А если ты после замужества влюбишься?

– А если нет? А если я больше никогда до самой старости никого не полюблю? Мне уже двадцать три года, пора свою семью иметь и о ребенке подумать.

– И это все?

– Нет, не все. – Наталья вмиг стала серьезной, по-деловому строгой. – У нас в институте ходит конкретный слух, настолько конкретный, что он не может быть просто слухом. Говорят, что в следующем году будет свернута программа перевооружения армии и мы окажемся в подвешенном состоянии. Я хочу переждать смутные времена в декрете, а потом видно будет.

– Наташа, я совсем не это имел в виду. Я хотел спросить: так ты уже нашла мужчину, который будет тебя любить?

– Почему «будет»? Он меня уже любит, и не как ты…

– Погоди в мою сторону камни бросать, – недовольно перебил я. – Если ты не познакомилась с ним во времена оные, когда у нас лежало заявление в ЗАГСе, то ты этого своего нового хахаля знаешь совсем-то ничего. Ты его даже двух месяцев не знаешь!

– Мы познакомились ровно месяц назад, но это ни о чем не говорит. Он любит меня и хочет на мне жениться. Мы уже подали заявление, так что в октябре я сменю фамилию. Теперь самое главное. Я хочу, чтобы ты с ним познакомился и сказал свое мнение о нем как о человеке. Ты неплохо разбираешься в людях. Свежий взгляд мне не повредит.

– А если я выскажусь о нем только в негативном плане? Тогда ты отменишь свадьбу и будешь искать нового мужа?

– Андрюша, ты же не свинья! Есть объективные обстоятельства, по которым я никогда не стану твоей женой, так зачем же ты мне будешь палки в колеса вставлять? Ты минуту назад говорил, что будешь мне другом, а не злобным ревнивцем, у которого невесту из-под носа увели. Или ты мне врешь все утро?

– Клянусь аурой над могилой старика Кусакина, я не солгал тебе ни единого слова. Если ты хочешь, чтобы я познакомился с твоим женихом, я согласен. Я не стану обливать его грязью и дам ему самую объективную оценку, на которую только способен. Кстати, Марина как-то без моих советов обошлась и ничего паренька подыскала.

– Я не Марина, мне надо знать твое мнение.

– Говори, когда и куда я должен прийти. Кстати, кстати, кстати! А в каком качестве я появлюсь перед твоим женихом?

– Как в каком? – искренне удивилась она. – Ты бывший муж Марины. Про меня и тебя мой жених ничего не знает. Я не собираюсь перед ним свои секреты раскрывать. Ты придешь к нам в следующие выходные и вернешь долг, который я тебе, как бывшему родственнику, давала. Я приглашу тебя за стол, посидим, ты познакомишься с моим женихом, а потом расскажешь свое мнение о нем.

– К «вам» – это имеется в виду, что он уже у тебя живет? Быстро, однако. Не успела высохнуть пыль от моих копыт, как появился новый жеребец.

– Андрей, я ведь обидеться могу. Мой жених у меня не живет и со мной не спит. До регистрации брака он ко мне не прикоснется. Он терпеливый мужчина, подождет первой брачной ночи.

– А, как это, собственно говоря… – замялся я. Нужные слова на ум не приходили, а ссориться с Натальей я не хотел.

– А вот так! – весело передразнила она. – Если он меня любит, то дурацких вопросов задавать не станет. Джентльмены, Андрюша, в грязном белье не копаются. Я, конечно же, не собираюсь ему лепить историю о девочке-недотроге, но о моих мужчинах он знать ничего не будет.

– Наташа, давно тебя хотел спросить: а если твой внезапно появившийся дар так же внезапно уйдет, что тогда? В библиотеку вернешься?

– Андрей, у меня не дар работать с цифрами появился, у меня пробудилась способность аналитически и абстрактно мыслить. Это как умение езды на велосипеде – если оно есть, то со временем не пропадет. Не смогу работать программистом, найду другую работу. Держи сто рублей, это будет «долг», который ты принесешь.

За разговорами мы прошлись по единственной асфальтированной аллейке в парке туда-сюда несколько раз. Редкие прохожие, попадающиеся навстречу, не обращали на нас внимания. Наверное, они принимали нас за семейную пару, обсуждающую предстоящую покупку стиральной машины.

В парке было тихо, щебетали птицы. Наталья большую часть прогулки держала меня под руку. Я ощущал тепло и упругость ее тела и был счастлив, как бывает счастлив человек, удачно разрешивший запутанную проблему; как грузчик, забравшийся по шатающемуся трапу на борт судна с тяжелым мешком на плечах; как путник, три года пешком пробиравшийся через леса и горы к холодному северному морю.

«Она больше никогда не будет моей? А ведь это славно! Из мути непонятных отношений я вылез на берег и теперь-то точно знаю, что там, позади, все закончилось и продолжения больше ждать не стоит. Господи, облегчение-то какое!»

У поворота на полуразрушенный детский городок мы остановились. Шустрая белка спрыгнула на дорожку напротив нас. Я достал сигареты, снял с пачки целлофановую обертку, присел на корточки, помял целлофан пальцами. Белка, привлеченная шуршанием, сделала пару осторожных шагов ко мне, принюхалась, подпрыгнула на месте и убежала в кусты.

– Все как в жизни, – сказал я. – Шуршащая обертка всегда будет привлекательнее шишки на сосне.

– Старик Кусакин по этому поводу ничего не говорил? – сдерживая улыбку, спросила Наталья.

– Говорил. При случае расскажу тебе его суждения о поспешной женитьбе. Пошли, Наташа, я сделаю все, как ты пожелаешь.

На выходе из парка мы попрощались и разошлись в разные стороны.

В следующее воскресенье я был у Натальи. Она открыла мне дверь, одетая в платье, которого я раньше не видел. Волосы Наталья перекрасила в русый цвет. Даже в плохо освещенном коридоре было видно, что до моего прихода она посидела с косметичкой перед зеркалом.

«Не для меня же она так нарядилась! – подумал я. – Вот как надо мужчину подманивать! Пришел к девушке в гости – она встречает тебя не в мятом халате, а в модном платьишке, с накрашенными губками. Мятый халатик появится потом, после регистрации брака».

– Наталья Михайловна, простите за внезапное вторжение, я вам долг принес, – я протянул хозяйке полтинник. – Остальное потом верну, как заработаю.

Наташка, поджав губы, показала мне кулак.

– Проходите, Андрей Николаевич, я вас чаем угощу! Вы давно были в Верх-Иланске? Я уже который месяц к маме вырваться не могу.

Она провела меня в зал. Посреди комнаты, за покрытым скатертью столом, сидел незнакомый мужчина лет тридцати. Мужчина был в рубашке с длинными рукавами, при галстуке, на левой руке – часы «Электроника» в металлическом корпусе.

– Леонид, – представился он.

– А как по батюшке? – спросил я.

– Я предлагаю без формальностей – просто Леонид. Меркушин.

За все время совместной жизни с Натальей стол в зале мы накрывали один раз, на Восьмое марта, когда принимали гостей. Ни разу в жизни Наташа не выставляла передо мной вазочку с печеньем. У нас под-разумевалось: захочешь – сам возьмешь. А тут – все как в благородном семействе: скатерть белая, вместо домашних кружек – чашки из сервиза.

«Вот так надо ловить рыбку на живца! – подумал я. – Белка сразу распознает обман, а наивный мужик клюнет!»

– Мужчины, – проворковала Наталья, – быть может, по рюмочке, за знакомство?

Меркушин отказался. Глядя на его постную физио-номию, я почувствовал кураж.

– Отчего бы не причаститься в хорошей компании! Помнится, когда я жил здесь…

Наталья за спиной Меркушина замерла как вкопанная.

– Здесь, – продолжил я, – это в смысле тут, рядом, на улице Челюскинцев, мы там с Мариной квартиру снимали. Так вот, у нас в подъезде все мужики считали, что в воскресенье сам бог велел пропустить рюмку-другую. А в Верх-Иланске, так там иногда в пятницу начинают к воскресенью готовиться. Помнится, пришел я к Наташиному папе благословение на брак с Мариной спрашивать, так он мне говорит: выпей, зятек, с одной стопки печень не посадишь!

Наталья погрозила мне кулаком и пошла на кухню за спиртным.

– Вы, Леонид, где работаете? – спросил я.

– В милиции, – с гордостью ответил он.

Я с нескрываемым интересом посмотрел на «сменщика».

– После окончания института я поработал на гражданке, а там зарплаты – копеечные, – увлеченный сам собой, продолжил Леонид. – Знакомые предложили помочь устроиться в милицию. Я согласился.

– В первый раз слышу, что в милиции хорошо платят, – аккуратно возразил я.

– Не то чтобы хорошо, но побольше, чем в проектном институте. Так вот, устроился я инспектором в штаб городского УВД. Получил звание, все вроде бы хорошо, но чувствую – не мое это! Нет настоящей, живой работы. В штабе сидишь, целый день бумажки с места на место перекладываешь, а хочется проявить себя, побывать в серьезном деле. Я, Андрей, на днях написал рапорт на перевод в уголовный розыск. Попробую себя на переднем крае борьбы с преступностью.

В зал вернулась хозяйка с рюмками и бутылкой коньяка. Меркушин засуетился, стал помогать расставлять посуду на стол, сбегал на кухню, порезал лимон. Пока он отсутствовал, Наталья показывала мне пантомиму: крутила пальцем у виска, высунув язык, закатывала глаза к потолку, стучала себя согнутым пальцем по лбу. Я улыбался ей в ответ.

– Ну что, за знакомство! – поднял я первый тост.

Мы с Меркушиным выпили. Наташа чуть прикоснулась губами к рюмке и отставила ее в сторону. За первой рюмкой последовала вторая. Обстановка за столом разрядилась, беседа пошла веселее. Через некоторое время до Меркушина дошло, что темп и сущность моих вопросов – это не что иное, как замаскированный под дружескую беседу допрос.

– Андрей, – обескураженно спросил он, – а вы, часом, не в милиции работаете?

– С младых ногтей ношу погоны! – засмеялся я.

Меркушин поскучнел. Наверняка он в душе крупно пожалел, что соловьем заливался про романтику службы в уголовном розыске.

– Кем вы сейчас работаете? – осторожно спросил он.

– Нынче я – заместитель начальника ОУР Кировского РОВД, а до этого трудился в Верх-Иланске. Если вас, Леонид, в ближайшем месяце переведут в уголовный розыск, то мы будем коллегами. Пока только у нас в Кировском отделе некомплект.

– Буду рад трудиться с вами в одном коллективе, – подавленно произнес он.

– Я схожу принесу горячего чая, – Наталья вышла на кухню, чем-то там звякнула и бесшумно показалась в дверном проеме. Двумя пальцами она показала мне идущего человечка, потом прикоснулась указательным пальцем к запястью, выставила перед собой ладонь с четырьмя растопыренными пальцами, постучала себя по лбу и в заключение ткнула пальцем в пол. В переводе с языка жестов это означало: «Уходи. Через четыре часа вернешься назад».

Я взглянул на часы.

– Спасибо, хозяева, пора и честь знать! Давайте рюмочку на посошок, и я пошел.

Удерживать меня, даже для приличия, никто не стал. Я пошел обуваться в коридор, Наталья и Меркушин вышли провожать.

– Андрей, – после спиртного Леонид немного осмелел, – можно я задам вам личный вопрос? Почему вы разошлись с Мариной, она такая женщина интересная, домовитая.

– Не каждой женщине, Леня, дано быть женой сотрудника милиции. Цени Наталью Михайловну, она будет тебе крепким тылом!

Меркушин растроганно попрощался со мной, Наталья глазами показала: «Вернешься!»

Целых четыре часа я слонялся по городу. Сходил в кинотеатр на дневной сеанс. Обошел весь центр города, заглянул в книжный магазин, у киоска грамзаписи послушал современную музыку. В назначенное время я вернулся назад. Наталья встретила меня в домашнем халате, стол в зале был сдвинут в угол.

– Как ни парадоксально, но Леониду ты понравился, – сказала она.

– Мне бы тоже будущий начальник понравился, даже если бы он был полной свиньей, – парировал я. – Наташа, что-то я не представляю твоего ухажера в роли лихого опера. Инфантильный он какой-то, без живинки в глазах.

– Рассказывай дальше! – велела она.

– Жених твой похож на пресную булку. Всем он хорош, но нет в нем изюминки, горькой перчинки нет. Он как река Иланка: медленно-медленно течет по своему руслу, и не надо ждать от Иланки наводнения, она никогда не выйдет из своих берегов. Как муж, он будет всем хорош, а как у меня в коллективе приживется – я не знаю.

– Я надеюсь, ты не станешь над ним измываться? Ты поможешь ему на первых порах?

– Посмотрим. Наташа, я честно отработал свою роль и жажду получить компенсацию за пропавший выходной.

– Коньяк и чай в приличном обществе ты считаешь зря потраченным временем? – с наигранной обидой в голосе произнесла она. – И что же ты хочешь, позволь узнать?

– Любви и ласки, – серьезно ответил я.

– Даже думать об этом не смей! – отрезала Наталья. – Никакого разврата не будет.

– Какой еще разврат! – всплеснул я руками. – Сама посуди, в первый раз я не знал, что это первый раз. В последний раз я не знал, что это финал, ты вы-гнала меня так быстро, что я опомниться не успел. Наташа, давай доведем расставание до логического конца: последние объятия, последнее прости.

Я шагнул к ней, но Наталья отстранилась от меня вытянутыми руками.

– Не смей прикасаться ко мне! Между нами все кончено. Подумай, какими глазами я буду смотреть на Леню? Что это за начало семейной жизни?

– Да вы еще не начали, так что никакого особенного разврата не будет. Теперь серьезно. Наташа, я четыре часа слонялся по городу и проголодался как волк. Столовые все закрыты, в общаге у меня шаром покати. Твой долг – покормить меня. Отставим интим в сторону. Я есть хочу, пошли на кухню.

Она долго скептически рассматривала меня и наконец решилась: «Пошли покормлю».

Я покинул ее спустя три часа. Засиделся!

Глава 15. Семья Моисеенко

В Омск я прибыл ранним утром 9 мая. Городские улицы были пустынными. Без проблем и приключений я добрался до школы милиции, пришел на кафедру марксистско-ленинской философии и научного коммунизма. С конца прошлого года начальником кафедры был Владимир Павлович Моисеенко, в годы учебы – мой научный руководитель, старший товарищ и отец Марины[3].

Марина Моисеенко с детства была девочкой любопытной и раскрепощенной. В седьмом классе она впервые попробовала «запретный плод», и вкус его Марине понравился. В канун наступающего 1981 года Конституция Карловна, мать Марины, решила серьезно поговорить с шестнадцатилетней дочерью.

– Марина, – жестко, как привыкла разговаривать со своими студентами, сказала Конституция Карловна, – тебе не кажется, что к окончанию школы ты превратишься в обыкновенную шлюху? Я в твои годы о сущности половых отношений только догадывалась, а тебе впору практическое пособие на эту тему писать. Марина, так ты скатишься на самое дно и вместо института принесешь в подоле ляльку неизвестно от кого.

– В девках я рожать не собираюсь, за это можешь не беспокоиться, а насчет всего остального… Мама, ты посмотри вокруг, сейчас вся молодежь так живет.

– Ты для меня – не вся молодежь. Ты для меня – единственная дочь, которой я желаю только добра. Если ты считаешь себя взрослой, то, я думаю, адекватно отреагируешь на мое предложение. Мы найдем тебе парня, с которым ты сможешь поддерживать интимные отношения. Я даже соглашусь, чтобы вы встречались у нас дома.

– Я согласна, но этот парень должен быть красивым, умным и не бояться вас. Тебя, мамочка, он не должен бояться.

Выбор четы Моисеенко пал на меня. Особой красотой я никогда не отличался, а по остальным параметрам подходил. Под благовидным предлогом Владимир Павлович позвал меня, курсанта третьего курса, к себе домой. После работы с научно-методическим материалом я был приглашен за стол, где собралась вся семья.

С первого взгляда Марина не понравилась мне: невысокого роста, полноватая, с явно просматривающимися азиатскими чертами лица. После обеда я и Марина пошли прогуляться по городу.

– Продолжим знакомство поближе? – сказала она, доставая из кармана ключ от пустой квартиры своей знакомой.

– Хорошее предложение, – согласился я.

К концу третьего курса я догадался, в каком качестве приглашен в семью Моисеенко. Меня роль приходящего «друга» дочери вполне устраивала. До самого окончания школы милиции я был… Кем же я был в семье Моисеенко? Значит, так: я помогал Владимиру Павловичу в подготовке материалов для защиты докторской диссертации, иногда выпивал с ним, слушал его пространные рассуждения о научно-фантастической литературе и жизни. По указанию Конституции Карловны безропотно бегал в магазин за хлебом и молоком, помогал ей наклеивать обои. По выходным я оставался у Моисеенко на ночь и спал в одной кровати с Мариной. Я бы назвал свой статус в семье Моисеенко – приходящий любовник дочери и по совместительству друг семьи. По окончании школы милиции я трогательно простился с Мариной, попрощался с ее родителями и уехал в родной город.

После отъезда с Мариной я не переписывался и не перезванивался, а вот ее отцу иногда писал.

9 мая Владимир Павлович пришел на работу к восьми утра. Заметив незнакомого человека, слоняющегося в коридоре, он строго спросил:

– Товарищ, вы с заочного отделения, пересдавать пришли? Все вопросы только после праздников.

– Владимир Павлович, это я!

Мы обнялись, как давно не видевшиеся друзья. С момента нашей последней встречи Владимир Павлович совсем полысел, стал носить очки с толстыми линзами.

– Заматерел ты, Андрюша, – сказал Моисеенко, осмотрев меня и так, и этак. – Какими судьбами в Омск? Ты где остановился?

В своем кабинете Владимир Павлович угостил меня кофе и, как настоящий ученый-социолог, стал расспрашивать не о житье-бытье, а об учении старика Кусакина. Я вкратце поведал об основных положениях учения о «синусоидальном развитии жизни» и роли учения Кусакина в познании процессов, происходящих в обществе.

– Особенно прельщает меня в учении старика Кусакина пассаж о движении души человека после его смерти. Суть его очень проста: если ты умер на подъеме движения личной синусоиды, то твоя душа летит в космос, в бесконечное путешествие к звездам. Если помер на спаде, то тебя ждет забвение и вечная пустота. На мой взгляд, вечное путешествие к звездам и другим мирам более привлекательно, чем христианский рай, о котором ничего не известно.

– Насчет рая ты отчасти прав, – согласился Моисеенко. – Прописав страдания грешников в аду, отцы-основатели христианской церкви обошли вниманием рай. Я лично нигде не мог найти внятного разъяснения, что ждет христианина в раю.

В дверь к нам заглянула приятная девушка – секретарь-машинистка кафедры философии. В выходной день ей, вольнонаемной, делать на работе нечего. Увидев незнакомого человека, она смутилась, не зная, что сказать. Моисеенко соображал быстрее: он дал девушке незначительное задание и отпустил после его выполнения домой.

– Должен признать, Андрей, что из твоих писем я не все понял об учении старика Кусакина. Вживую ты разъясняешь интереснее и понятнее. Я бы посоветовал тебе написать об этом учении доклад для выступления на научно-практической конференции МВД. Доклад я бы назвал так: «Современные антинаучные религиозные учения как тормоз в развитии перестройки». Если тебе будет нужен вызов на конференцию, только скажи – я через Москву организую. Сейчас пойдем к нам, пообедаем. Прошу тебя, при Конституции Карловне ни слова об учении старика Кусакина. Еще прошу – не вступай с ней в полемику о перестройке. О чем угодно говори, только не о Горбачеве.

Дождавшись возвращения курсантов в школу с праздничных мероприятий, мы с Владимиром Павловичем пошли на остановку. По пути он зашел в магазин, а ко мне, откуда-то со стороны сквера, подскочили цыганки, человек десять.

– Ай, молодой и красивый, ты не с наших краев! – заворковала-защебетала цыганка лет сорока, одетая в традиционные яркие одежды. – Дай ручку, я тебе погадаю, всю правду расскажу и кое-что покажу, а денег не попрошу.

Цыганки обступили меня, зашумели, сбивая с толку, стали сзади дергать за рукав:

– Дай рубль ребеночку на хлебушек. Дай закурить, золотой мой, у тебя же есть сигареты, вон пачка торчит.

Прохожие, завидев толпу цыганок, спешили побыстрее пройти мимо нас или вовсе перейти на другую сторону улицы.

– Стоп! – резко и громко скомандовал я. – Вы же люли? Разве люли гадают?

При слове «стоп» цыганки игриво улыбались, при упоминании люли помрачнели.

– Какой же ты ублюдок! – заявила цыганка, собиравшаяся погадать мне.

– С виду на русского похож, а на самом деле – чмо, каких свет не видывал, – добавила мамаша, просившая денег на хлеб.

Как по команде цыганки развернулись и ушли в сквер.

– Андрей, я видел диво! – восхитился вернувшийся из магазина Моисеенко. – Ты что им сказал? Ты представляешь, они иногда даже нам, преподавателям в форме, проходу не дают. Как идешь, то денег попросят, то закурить, а от тебя они как сиганули, только пятки засверкали.

– Я сказал цыганкам, что они похожи на люли. Цыганки оскорбились.

– Кто такие «люли»? – заинтересованно спросил Моисеенко. В нем, судя по тону, проснулся ученый-социолог.

– Владимир Павлович! – словно в отчаянье, взмахнул я руками. – Вы учение старика Кусакина считаете антинаучным, а от люли вам дурно станет. Вы не поверите, что в конце ХХ века в советском государстве могут быть кочевые племена, живущие по законам Средневековья. Вы же сами видели, цыганки морщатся от одного упоминания о люли.

– Рассказывай, – велел Моисеенко. – Я не цыганка, я марксист, меня грязью в современном обществе не испугаешь.

Дома Владимира Павловича ждал праздничный обед. Мое появление Конституция Карловна восприняла спокойно: пришел так пришел. Она, честно признаться, всегда недолюбливала меня. За столом разговор быстро перешел от бытовых тем к перестройке. На моих глазах в словесных баталиях схлестнулись два противоположных лагеря: сторонника и противников курса на обновление советского общества. Минут через двадцать ожесточенного диспута Конституция Карловна вспомнила обо мне.

– Андрей, что ты скажешь о курсе, провозглашенном на последнем съезде КПСС? Как, ты не читал материала съезда и не знаешь, что произошла катастрофа вселенского масштаба? Володя, это твой ученик, инфантильный ко всему на свете. Андрей, неужели ты не знаешь, что Горбачев и его камарилья предали нас и весь советский народ? Господи, куда мы катимся? – Конституция Карловна картинно схватилась за голову. – Да будет тебе известно, что на последнем съезде партии Горбачев отменил курс на построение коммунизма и призвал нас всех развивать социализм. Ты представляешь, что он заявил? Он предал идеалы революции и всего коммунистического движения в целом.

– Комбайнер, что с него взять, – сказал я в шутку.

– Он не комбайнер, – взвизгнула Конституция Карловна, – он – изменник Родины! Его место на скамье подсудимых. По нему плачет Колыма. Ты только вдумайся, с момента революции наш народ уверенно шел к построению бесклассового общества, и вот он, проходимец, заявляет, что мы шли не туда и нам надо остановиться и постоять на месте. Но любому человеку, знакомому с основами диалектики и марксизма, понятно, что если общество не движется вперед, то оно неизбежно пойдет назад! Коммунизм – это общественно-экономическая формация, а социализм – нет. Социализм сам по себе развивать нельзя, как нельзя развивать отдельно третий месяц беременности. За третьим месяцем вынашивания ребенка будет либо четвертый месяц, либо выкидыш. Годами третий месяц существовать не может. Вот так, спиралеобразно, идет развитие общества вверх, и оно не может остановиться в какой-то точке.

Помахав руками, Конституция Карловна на мгновенье выдохлась и замолчала. Владимир Павлович, воспользовавшись затишьем, разлил по рюмкам коньяк. Я, сам не зная почему, решил подбавить огоньку в спор.

– Если общество не пойдет по спирали вверх, – заметил я, – то оно пойдет вниз, и это будет спад синусоиды, только и всего.

При упоминании об антинаучной синусоиде в глазах Владимира Павловича появился ужас, но его жена не знала об учении старика Кусакина и на мою эскападу внимания не обратила.

– Ты зря все так драматизируешь, – сказал Моисеенко жене.

– Я не сгущаю краски, я смотрю на вещи реально, – набираясь сил для нового всплеска энергии, ответила Конституция Карловна. – Запомни, если слухи о кооперативном движении не пустопорожняя болтовня, то это путь к капитализму. Кооператив – это частная собственность на средства производства, это путевка в мир чистогана, это капитализм. С появлением первого кооператива, выпускающего любую продукцию, все, за что боролись наши деды и отцы, будет окончательно предано. Нельзя в одном обществе существовать двум укладам, двум разным экономическим моделям развития производства. Как только развращающий душок капитализма начнет смердеть, так в нашем народе разовьется такая тяга к личному обогащению, что ее никакими увещеваниями не уймешь. Ты лично при капитализме что будешь делать? Закон божий вместо научного атеизма преподавать?

– Не утрируй, – вяло отмахнулся Владимир Павлович.

– Капитализм, как сказал Маркс, это мракобесие замшелого клерикализма. Вспомни царскую Россию, там что в школах крестьянским детям преподавали?

Я заулыбался. Хозяйка недовольно посмотрела на меня.

– Я не юродствую, Конституция Карловна, – оправдывая свое поведение, сказал я. – Мне тут пришло на ум, что если мы не строим коммунизм, то надо гимн СССР переделывать. Там же есть строка «Партия Ленина, сила народная, нас к торжеству коммунизма ведет».

– Раньше в гимне были другие слова: «Партия Ленина, партия Сталина», а не какая-то эфемерная «сила народная», – отозвалась хозяйка. – Что такое – некая «сила народная»? Этого никто не знает. Раньше, при Сталине, был четко выверенный курс, но пришел реформатор Хрущев и навел смуту: гимн изменил, Сталина из него выбросил и зачем-то обозначил сроки построения коммунизма. Он, Хрущев, предтеча Горбачева, такой же горлопан и пустобрех. Но Хрущев не покушался на основы нашего строя, а этот комбайнер посмел. Он бы вспомнил историю, к чему ведет рост религиозного самосознания. Как только в наших городах зазвонят церковные колокола, так на смену советской дружбе народов придет религиозная нетерпимость и начнутся межнациональные войны. Для Советского Союза воинствующий клерикализм – это путь к гражданской войне.

Конституция Карловна, никого не приглашая, налила себе рюмку коньяка, выпила, зажевала крохотным бутербродиком с красной рыбой.

– Андрей, – прожевав, сказала она, – ты всегда смотрел не в ту сторону. Скажи мне, сейчас ты доволен переменами в обществе?

– А какие, собственно говоря, перемены наступили? Ввели «сухой закон»? Я никогда не был трезвенником и не могу приветствовать попрание права человека выпить стопку водки после тяжелого трудового дня. В остальном я перемен в обществе не вижу. У нас в области все тузы сидят на своих местах, с высоких трибун те же речи говорят.

– Они еще не поняли, что произошло. Все привыкли, как ты, относиться к материалам съезда как к пустой формальности. Собрались делегаты в Кремле, помахали мандатами и разъехались. Ничего подобного! Эра спокойствия и благополучия закончилась, на пороге – смута, невиданная со времен Гражданской войны.

Я разлил остатки коньяка, следуя примеру хозяйки, никого не приглашая, выпил. Закусил. Владимир Павлович, поколебавшись, последовал моему примеру.

– Андрей, – вновь вспомнила обо мне Конституция Карловна, – как ты лично видишь, что нас ожидает? Мне интересен твой свежий взгляд.

– Я могу судить только о двух институтах общества: профсоюзах и комсомоле. В партийные дела я никогда не лез и давать оценки внутрипартийной жизни не могу. О профсоюзах я скажу так: это организация, занимающаяся обслуживанием самой себя. Мне довелось близко общаться с профсоюзными деятелями, но даже они не смогли объяснить, чем занимаются профсоюзы при социализме. При капитализме понятно – профсоюзы отстаивают права трудящихся перед собственниками производства, а у нас? Перед кем и какие права они должны отстаивать? Если у нас общенародная собственность на средства производства и нет класса эксплуататоров, то любая борьба против собственника производства есть борьба против государства.

– С профсоюзами все понятно, – отмахнулась Конституция Карловна. – Я давно поняла, что проф-союзы – это не школа коммунизма, а пережиток капиталистического строя.

– Тогда поговорим о комсомоле. Комсомол делится на две части: низ, куда принимают всех молодых людей по достижении определенного возраста, и верх – это комсомольские вожаки всех мастей. О низах говорить не стоит. В комсомоле состоят миллионы юношей и девушек, но все они числятся в этой организации исключительно формально. Скажу больше: я ни разу в жизни не встречал ни одного комсомольца, который бы серьезно верил в построение коммунистического общества. Что такое коммунизм, по большому счету, не знает никто. Коммунизм и христианский рай – это два понятия, о которых все говорят, но истинной сущности которых никто не знает.

Конституция Карловна устало усмехнулась:

– Поедешь назад, я подарю тебе учебник научного коммунизма, почитаешь на досуге.

– Я Андрею пятерку по научному коммунизму поставил, – сказал Владимир Павлович.

– Ты поставил ему «отлично» не за знания, а за пересказ учебной программы, – возразила хозяйка. – В душе наш Андрюша всегда был фрондером, он, помнится, как-то назвал научный коммунизм «сказковедением».

– Я и сейчас так считаю, – твердо заявил я. – Нельзя изучать на научной основе то, чего нет. Но давайте вернемся к комсомолу. В основе своей это организация, членам которой наплевать на Устав ВЛКСМ и на всю комсомольскую жизнь как таковую. Есть в обществе требование быть комсомольцем – молодежь вступает в ВЛКСМ. Отменят такое требование – в комсомоле никого не останется, взносов на зарплату первому секретарю ЦК ВЛКСМ не хватит.

Я встал, прошелся по гостиной. У балкона была дверь в бывшую комнату Марины. Заглядывать туда я не стал, хотя меня распирало от любопытства: что же там сейчас?

– Андрей, – обратился ко мне Владимир Павлович голосом человека, уставшего от бесконечных споров, – ты иногда рассуждаешь как мой ровесник, но тебе же не сорок лет.

– Владимир Павлович, это не я рассуждаю, как сорокалетний мужчина, это слишком много развелось мужиков, которые глаголят, как щенки. Я рассуждаю в соответствии со своим жизненным опытом и своими жизненными устоями. Вам, как никому другому, известно, что я, еще учась в школе милиции, выдвинул теорию социальной мимикрии, а от нее к познанию синусоиды – один шаг.

– К познанию чего Андрей сделал шаг? – обращаясь к мужу, спросила Конституция Карловна.

– Потом расскажу. Андрей где-то нахватался антинаучных теорий и теперь пытается встроить их в окружающую действительность.

– Вернемся к комсомолу, – предложил я. – У комсомола, кроме низов, есть актив и есть органы управления – те комсомольцы, которые решили использовать членство в ВЛКСМ как трамплин для продвижения наверх. Честно скажу вам, я бо́льших проституток, чем современные комсомольские вожаки, не встречал. Стоит такой молодежный деятель за трибуной, и во взгляде его видно неприкрытое презрение ко всем собравшимся в зале комсомольцам. Собрали как-то нас, молодых офицеров милиции с комсомольскими билетами в кармане, на конференцию. Вышел лощеный хлыщ из горкома ВЛКСМ и начал нас учить, как преступления раскрывать и как надо советскую Родину крепко любить. Он говорил с нами, как с неразумными детьми: то есть он знает, в чем правда жизни, а мы, недоумки – нет. Мы, по его мнению, не достигли еще того уровня умственного развития, когда человек сам определяет, что хорошо, а что плохо. Глядя на этого «товарища» на трибуне, я понял, почему произошла революция в 1917 году. Вышел такой же хрен на трибуну, стал матросам объяснять, как морские узлы вязать, они его, недолго думая, на штыки подняли, а там отступать уже некуда – надо Зимний дворец брать. Не хочу быть пророком, но помяните мое слово: если придут к власти нынешние комсомольские вожаки, они нам таких лекарств пропишут, что не все больные доживут до выздоровления. Комсомольские прорабы перестройки безнравственны по своей сущности. Им по фигу, кому служить: хоть светлой идее, хоть Мамоне. Если наступит капитализм, они уверенно поведут нас в светлое завтра, которое было вчера, и с тем же энтузиазмом, что сейчас вещают о перестройке, они будут воспевать систему Тейлора и капитализм. Лично я надеюсь, что этого никогда не будет. Я, может быть, скептик и фрондер, но не революционер.

Хозяйка закурила папиросу. Видать, моя речь проняла ее – курила Конституция Карловна очень редко и даже шутила, что смерть от табака ей не грозит. Владимир Павлович помрачнел. Спрашивается: чего обижаться? Он что, сам не понимает, что верить в идею и говорить о ней – это разные вещи?

– Андрей, – выпустив в потолок густую струю дыма, сказала хозяйка, – в твоем городе живет один подонок, мерзкий отвратительный тип по фамилии Погудин. Он опубликовал в журнале «Коммунист» статью «Наш ответ ретроградам». Более гнусного пасквиля на саму идею бесклассового общества трудно представить. Этот человек – зарвавшийся хам, и ему надо дать отпор. Ни один журнал мой письменный ответ публиковать не станет. Я напишу ему личное письмо, а ты передашь из рук в руки.

– У вас есть его адрес? – усомнился я.

– Ты же в милиции работаешь, Андрюша. Узнаешь, где он живет, по своим каналам. Ты когда уезжаешь? Завтра? Зайди к нам перед отъездом, я дам тебе письмо. За ночь напишу.

– Как Марину увидеть? – спросил я.

– Позвони, – Владимир Павлович указал на телефон.

Я набрал номер. Марина заверещала от радости, услышав меня, и потребовала немедленно приехать к ней. Я попрощался с хозяевами до завтра и поехал проведать подругу юности.

Марина с мужем жила в центре города, в прошлом году у них родился ребенок. Муж Марины, судя по фотографии, был намного старшее ее, работал инженером на военном заводе, неплохо зарабатывал. 9 мая он был в командировке в Красноярске.

С первых минут нашей встречи Марина болтала без умолку. Она рассказала о себе, о муже, о родителях и обо всех наших общих знакомых.

– Ты у меня останешься? – спросила она в конце длинного монолога.

– Если муж не приедет. Здесь пятый этаж, с балкона не выпрыгнешь.

– Я с мужем утром разговаривала, он еще неделю будет в отъезде. Кстати, Андрей, а ты еще не женился? Не спеши. Хомут на шею всегда надеть успеешь. Ты не представляешь, что такое семейная жизнь! Я уже год не могу нормального любовника найти. Все какие-то одноразовые типы попадаются.

– На кой черт тебе любовник, если муж еще не старый?

– У каждой нормальной женщины должен быть любовник. На одном муже замыкаться нельзя. Муж – это добытчик, это квартира, машина, зарплата, а любовник – это отдушина в мир чувств и любви. Хороший муж и любовь – понятия несовместимые.

– Ты не пробовала выйти замуж по любви?

– Даже не думала. Что я стану делать с мужем, у которого зарплата сотни три? А жить где? В общаге? Нет уж, увольте.

– А если муж догадается, что у него голова не от перхоти чешется?

– Как он догадается? Я сюда никого не привожу. У меня от родительской квартиры ключи есть.

Утром я проснулся от яростного стука в дверь. «Открывай! – кричал мужчина. – Открывай, или я дверь вынесу!»

Я вскочил с кровати, стал искать по комнате джинсы и носки. Маринка лениво потянулась, села на кровати.

– Дай ему мусорное ведро, – предложил я. – Пока он сходит на улицу, я успею собраться.

Марина накинула халат, открыла входную дверь, обругала раннего гостя и вернулась в спальню.

– Раздевайся. Это сосед спьяну этажом ошибся.

Вечером на вокзале меня провожал Владимир Павлович. От него я получил конверт с письмом к Погудину. Точно по расписанию подошел мой поезд. Я попрощался с Моисеенко и поехал домой.

Глава 16. Сюрприз

Опять стук вагонных колес, опять споры о перестройке. Я лежал на верхней полке и дремал. Вступать в диспут у меня не было никакого желания. Изменится общественно-политический строй в стране или не изменится – моя профессия всегда будет востребована. И при социализме, и при капитализме кто-то должен будет ловить воров. Профессия сыщика вечна.

«Как там без меня на работе? – думал я, засыпая. – Как Меркушин, очнулся от чар или Наталью ждет развод? А мне что делать, если он окончательно с катушек съедет? Как не вовремя появились эти люли! Наталье скоро рожать, а у нее муж в цыганку влюбился. Вот так сюрприз для Наташи! Не все ей подарки делать».

О сюрпризе для меня Наталья заговорила еще в сентябре, за месяц до своей свадьбы. Вначале я думал, что она готовит мне подарок на день рождения, но 9 октября Наталья даже не позвонила и не поздравила. «Наверное, передумала, – решил я. – У нее теперь других забот полно».

Регистрация брака Натальи и Меркушина должна была состояться в субботу 26 октября. Я решил не ходить на свадьбу. Чего мне там делать, лицемерно улыбаться и тосты за счастливую жизнь новобрачных поднимать?

В пятницу, накануне торжества, я приехал домой пораньше. Приготовил скромный ужин, достал бутылку водки, выпить рюмку-другую под невеселые размышления. В восемь вечера раздался стук в дверь. Я открыл. Вошла Наталья с объемистой спортивной сумкой.

– Сюрприз принесла? – спросил я, кивая на сумку.

– Иди в ванную и выйдешь, когда я тебя позову, – велела она.

Я подчинился. Посидел на краешке ванной, выкурил сигарету.

– Выходи! – позвала Наталья.

Я вышел и замер, не веря глазам своим: на столе – бутылка шампанского, коробка шоколадных конфет, два фужера. Но не это сбило меня с толку. Наталья была в свадебном наряде, в том самом роскошном белом платье, в котором должна была сочетаться браком со мной.

– Как я выгляжу? – игриво спросила она.

– Обалденно! Если сейчас ко мне нагрянет твой жених, то кого-то из нас он убьет.

– Для жениха я на прощальном девичнике. Он у меня парень покладистый, приступами ревности не страдает. Прошу к столу! Открывай шампанское, отметим последний день моей свободной жизни. Дальше я буду примерной домашней девочкой.

Я раскрыл бутылку, разлил шампанское, поднял свой фужер.

– Что мне пожелать? – спросил я.

– Ничего не надо. Давай выпьем за нашу дружбу. Я надеюсь, что ты и впредь будешь для меня верным товарищем, а не бывшим женихом. У нас не сложилось, но это не повод для ненависти. За нас, Андрей!

Под шампанское и конфеты время пролетело быстро, за окном наступила ранняя осенняя темнота. Наталья встала из-за стола, расправила складки на юбке.

– Иди ко мне, – позвала она.

– Будем танцевать? – серьезно спросил я.

– Нет, Андрюша, ты будешь меня любить. В последний раз или не в последний, но сегодня я хочу выжать из тебя все.

– Я не могу так сразу, – запротестовал я. – Давай хоть платье снимем.

– Сможешь, – заверила она. – Ты сделаешь все так, как я хочу. Иди ко мне поближе, не бойся этого платья, оно не кусается.

– Свет будем выключать? – спросил я.

– Не надо. Я хочу видеть тебя, а ты должен видеть меня в этом свадебном платье. Я в платье – это и есть мой сюрприз.

Угомонились мы около двух ночи. Наталья стала собираться домой.

– Платье оставляю тебе на память, – сказала она, посматривая на часы.

– Ты как до дому доберешься? Давай я тебя провожу до остановки, там частника поймаем.

– За мной сейчас машина придет.

– Наташа, ты завтра на свадьбе не будешь сонной выглядеть? – заботливо спросил я.

– До утра еще времени много, успею выспаться. Ты на регистрацию брака придешь?

– Нет, конечно, что мне там делать?

– Я тоже думаю, что тебе не стоит появляться на свадьбе. Невеста с воспаленными глазами – это девушка, которая проплакала всю ночь, прощаясь с беззаботной молодостью. Невеста и гость с одинаковыми лицами – это повод для размышлений.

– За тобой кто приедет?

– Друг, просто друг. Не любовник, а так себе, знакомый.

Во Дворце бракосочетаний Наталья выкинула номер, которого от нее никто не ждал. Она не захотела принимать фамилию мужа и осталась Антоновой. Меркушин безропотно проглотил это унижение. Я бы на его месте взбесился, а он сделал вид, что ничего не произошло и что он заранее знал о ее решении. После свадьбы Наталья забеременела. Как говорил Меркушин, рожать ей предстояло в конце июля.

Глава 17. Вход закрыт! Ключа нет

В понедельник утром, перед совещанием у начальника РОВД, я успел повидаться с Айдаром.

– Как Меркушин? Отошел от цыганки? – спросил я.

– Он ждет встречи с ней. Ты знаешь, что вчера вечером люли заехали к нам на свалку?

– Знаю. По Меркушину видно, что он не в себе?

– Смею тебя заверить, с крышей у него все в порядке. Он просто влюбился, как мальчишка.

– Любовь и идиотизм иногда стоят так близко, что не понять, где влюбленный, а где дурак. Умный человек не станет млеть от цыганки, которую видел один раз в жизни. Айдар, передай Ивану: Меркушина ни под каким предлогом на свалку одного не отпускать. Сам готовься на выезд. Чую, сегодня нас ждет познавательный день.

В девять утра Малышев собрал совещание руководящего состава милиции Кировского района.

– Коллеги, – спокойным размеренным тоном начал он, – вчера на полигоне твердых бытовых отходов встали табором цыгане-люли. Если кто-то еще не знает об этом племени, поинтересуйтесь у офицеров, бывших на инструктивном совещании в областном УВД, они поделятся с вами информацией. Теперь отвлечемся от люли и поговорим о делах текущих: о процентах раскрываемости преступлений и перспективах окончания пяти месяцев. Цыгане цыганами, а окончание полугодия не за горами.

После основной части планерки у начальника милиции остались я, Лиходеевский, Васильев и Десницкий.

– Андрей Николаевич, как твоя губа? – спросил Малышев. – Жить будешь? Отлично. Валерий Петрович, в двух словах, что у нас с охраной общественного порядка?

– Самыми многолюдными местами в районе являются универмаг, сельскохозяйственный рынок и площадь перед ДК, – перечислил Десницкий. – В этих точках мы удвоим количество нарядов, в райотделе организуем дежурство мобильной резервной группы. Николай Алексеевич, у меня сразу же вопрос: что делать с цыганками? Предположим, подойдут мои милиционеры к женщине, которая сидит на асфальте и выпрашивает милостыню. Что дальше? Если бы женщина была русская, ее бы задержали и доставили в райотдел, а с цыганками как?

– Не знаю, – помрачнел Малышев. – Закон для всех один: попрошайничество в общественном месте – это административно наказуемое деяние.

Начальник милиции достал сигареты, закурил:

– Я спрашивал в областном УВД: «Как мне поступать с люли?» Никто не знает. С одной стороны, мы не можем допустить появления на наших улицах паразитического элемента, а с другой… У люли что ни женщина – то мать-героиня, ее в райотделе в клетку не посадишь и за попрошайничество не оштрафуешь. Давайте поступим так: если цыганки ни к кому не пристают, а мирно сидят на земле – пускай сидят, а если начинают прохожих за рукав дергать, то тут будем меры принимать.

– Понятно, – недовольно пробурчал Десницкий.

Ответ начальника милиции его не устроил. Что означает «меры принимать»? Пожарными водометами улицу расчистить – это тоже «принять меры».

– Валерий Петрович, – начал раздражаться Малышев, – еще ничего не случилось, а ты уже скуксился. На парней посмотри: у одного губа насквозь пробита, у другого глаза только сегодня открылись – и ничего! Бодры и веселы. Готовы к великим свершениям. Скажи своим милиционерам: за волосы цыганок таскать не надо, но и спуску им давать нельзя! Если они обоснуются с детьми около универмага, гоните их прочь, а если сядут возле «стекляшки» или «березки», то черт с ними, пусть мелочь клянчат. Творчески надо подходить к этому вопросу, не формально. Никто нам ответа на поставленные вопросы не даст, а спросить спросят.

Малышев ввинтил окурок в пепельницу.

– С меня спросят! – неожиданно жестко рубанул он. – Мне на ковре в райкоме стоять, если жалобы от граждан пойдут. Мне, а не тебе! Иди, работай. Составь дополнительный план действий, продумай нестандартные ситуации. Вспомни главную заповедь бюрократа: больше бумаги – чище совесть! Иди, иди, не смотри на меня. Я за тебя планы писать не стану.

Десницкий, бурча под нос «с меня тоже спросят», вышел из кабинета. Остались только мы, сотрудники уголовного розыска.

– Что у нас по Нахаловке? – спросил Малышев.

– Я собрал местных авторитетов, поговорил с ними, – ответил Васильев. – Дичок и прочая шушера заверили, что если люли на их территорию не вторгнутся, то они к ним не полезут.

– А если перепьются? – усомнился начальник РОВД.

– Если в Нахаловке массовая пьянка, то им на все наплевать. Пьяные бичи – люди неуправляемые. Николай Алексеевич, я буду держать ситуацию под контролем. Костя центр перекроет, Андрей Николаевич сверху посмотрит, что в таборе делается.

– Мне бинокль будет нужен, – сказал я.

– В следствии возьмешь, – распорядился Малышев.

Выполняя указание начальника РОВД, я пошел в следственный отдел.

– Гриша, – сказал я начальнику следствия, – у тебя по краже у морского офицера есть изъятое вещественное доказательство – бинокль. Дай его мне на день.

– Не могу, – начал противиться Першин.

– Гриша! – копируя Малышева, я без перехода перешел на повышенные интонации. – Что за чушь ты несешь? Могу не могу, бред какой-то! Я же не виноват, что советская власть запрещает бинокли продавать. Мне для дела бинокль нужен, отдам его в целости и сохранности. Родина в опасности, Гриша! Кочевники на дворе. На губу мою посмотри – это их рук дело.

Аргумент с губой подействовал убедительно. Бинокль он мне дал, расписку не потребовал.

На служебном автомобиле мы с Далайхановым доехали до въезда на полигон, дальше пошли пешком. По дороге к недостроенному зданию Айдар развлекал меня разговорами.

– Видел здание нового райкома партии в Центральном районе? Знаешь, как оно называется в народе? «Член КПСС». Многоподъездный жилой дом у реки видел? Извилистый такой, как змейка. Это – «линия партии». А вот это сооружение народ из Нахаловки зовет «Зуб дракона». Заметь, Андрей, насколько жители Нахаловки романтичнее городских обывателей.

– Зуб так зуб! – ответил я. – Полезли.

По пыльным и грязным ступенькам мы поднялись на пятый этаж недостроенного здания на окраине полигона. Нашли комнату, выходящую окнами на свалку. Я поднял к глазам бинокль.

На самом краю свалки с бытовыми отходами был разбит палаточный лагерь. Тридцать две палатки различных размеров: от маленьких, на два-три человека, до больших, рассчитанных на взвод солдат. Между палатками женщины в цветастых одеждах устанавливали на растяжках палки. Мужчин видно не было.

– Айдар, как ты думаешь, сколько в таком таборе людей?

– Я не специалист по кочевой жизни. Если я иногда говорю о юртах, то это ничего не значит. Я в настоящей юрте ни разу в жизни не был. Дай посмотрю, что там делается!

Я протянул ему бинокль, сам осмотрел комнату: на полу лежал нетронутый слой пыли и грязи. Это хорошо. Это значит, что до нас здесь еще никто не был.

– Андрей, они что, белье собираются сушить? Ничего не понимаю. Я не ошибаюсь, они ведь веревки для белья натягивают?

– Здесь негде белье стирать, – возразил я. – Ближайший ручеек протекает от лагеря в ста метрах.

– Андрей, – не отрываясь от бинокля, сказал Айдар, – у тебя сложилось впечатление, что нашего Леню Меркушина настигла детская болезнь под названием «Первая любовь»?

Он покрутил колесики наведения резкости на бинокле, посмотрел в сторону Нахаловки и вернул бинокль мне.

– Был у нас в армии один парень моего призыва, – продолжил Айдар. – Год служил, письма домой писал, фотографию любимой девушки в блокноте хранил. Я его как-то спросил: «Как у вас, все уже было?» Он от злости побелел, позеленел, драться кинулся. Нас разняли, о стычке забыли. Как-то смотрим: нет паренька! Стали искать – нигде в части нет. Думали, повесился в укромном месте, а его просто нет. Через неделю узнаем новость: нашего солдатика в родном городе на вокзале патруль задержал. Командир части в ярости рвет и мечет: дезертирство! Статья. Суд. Меня послали выступить общественным защитником на суде. Я его спрашиваю: «Ты рехнулся? Год осталось служить, а ты в бега подался?» Знаешь, что он мне ответил? Он говорит: «Мне показалось, что в последнем письме моя девушка что-то недоговаривает, вот я и поехал посмотреть, ждет она меня или нет». Прикинь, он прекрасно знал, что за дезертирство его ждет трибунал, но сорвался с места и помчался навстречу статье. Перед нами потом военный психолог выступал, говорит: «Вся беда вашего сослуживца в том, что он влюбился в первый раз в жизни перед самой армией, а первая любовь как детская болезнь: чем раньше ею переболеешь, тем легче перенесешь. Первая любовь – она всегда трагическая, на грани истерики, зато иммунитет дает на всю оставшуюся жизнь».

– Девчонка-то хоть ничего была? Симпатичная?

– Ты не поверишь: страшненькая, а он – влюбился! Первая любовь – штука непредсказуемая. Это потом мозги включаются, а в первый раз любая коза белым лебедем кажется. Ты когда влюбился в первый раз?

– В десятом классе.

– Поздно. Я уже в восьмом от безответной любви страдал. Зато теперь меня ни одна цыганка с толку не собьет.

– Айдар, а если это не первая любовь, а колдовские чары? Наташка уверяла меня, что Меркушин любит ее.

– Скажем так: это, конечно же, не мое дело, но она зачем-то тебе о его любви рассказывает. Странные у вас отношения. Она за Меркушина замуж выходит, а своими девичьими тайнами с тобой делится. У нее же есть сестра, могла бы с ней… а, черт, извини! Промазал. Сестра в вашем многоугольнике тоже свой след оставила. Но подруги-то у Натальи есть! Могла бы подругам душу излить. Ты-то на кой хрен ей сдался?

– Мы расстались с ней друзьями, – неуверенно возразил я.

– Мы с Анжелой тоже не врагами расстались, но это ничего не значит. С кем она нынче спит и кто ее любит – зачем мне это знать? Из праздного любопытства? Давай завяжем разговор о тебе. Я про Меркушина хочу сказать. Я видел глаза людей, которые по-настоящему влюбляются в первый раз. Клянусь тебе: у нашего Лени в глазах бушевал огонь первого чувства, помноженного на возраст. Даю гарантию: если Меркушин встретит цыганку, он станет неуправляемым, как кобель, который почуял сучку в период течки.

– Держи, – я протянул Далайханову бинокль. – Смотри в центр лагеря. Около большой брезентовой палатки ходит девчонка в голубой блузке и красном платочке. Видишь ее? Это Айгюль.

– Как ты на таком большом расстоянии разглядел ее, лица-то не видно?

– Айдар, посмотри на остальных женщин в племени – они все коротконогие, и только у одной ноги от ушей растут. Убедился? Это Айгюль. Она не люли, она приблудная у них. Она европейка. Один – ноль в нашу пользу! Если она не цыганка, то колдовать не умеет.

– Один – ноль в пользу дьявола, – парировал Далайханов. – Если Меркушин не околдован, то это первая любовь, и еще неизвестно, что лучше. В тридцать лет поймать первое чувство… Андрей, посмотри на табор, я ничего не пойму! Цыганки стаскивают тряпки со свалки и сушат их на веревках между палаток?

– Сушат, проветривают, от грязи очищают. Заметь, из женщин одна Айгюль не работает – прохаживается, столбики поправляет. Поехали в отдел! Здесь больше делать нечего.

На въезде в город Далайханов задумчиво сказал:

– Я вот что подумал: если наш птенчик залетит, куда не надо, они ему быстренько перышки общиплют и в котле сварят. Прикинь, он в их законах – ни в зуб ногой, слово не так скажет, на старуху с порошком не так посмотрит – она его заколдует.

– Она не цыганка, колдовать не умеет.

– Откуда у нее огненный порошок?

– Учебник химии на свалке нашла, прочитала, как кальций с дорожной пылью смешивать, и сделала порошок.

В райотделе Горбунов сообщил нам настораживающую новость:

– Меркушин на больничный пошел. Как только вы уехали, он сгонял в поликлинику, сказался больным и теперь до пятницы будет бюллетенить.

– Чем он заболел? – еле сдерживая злость, спросил я.

– Радикулит.

– Классная болезнь! – хлопнул себя по ляжкам Далайханов. – Никаких анализов не надо. Пришел к врачу, пожаловался, что спину скрутило, разогнуться не можешь, – и отдыхай, пока не надоест. Мужики, давайте я вернусь на «Зуб дракона», посмотрю, может, он уже в таборе, помогает Айгюль тряпки развешивать?

– Никуда ехать не надо. Пока еще ничего не случилось, вот если жена начнет его искать, тогда – да, тогда…

Я прервался на полуслове, призадумался. Стоит ли посвящать Наталью в события последних дней или отсидеться в стороне? С одной стороны, это подлость – держать ее в неведении, а с другой – зачем к беременной женщине раньше времени лезть с дурными известиями?

В кабинете громко, на всю Вселенную, зазвонил телефон. Я в ужасе уставился на него: «А если это Наташка? Что я ей буду объяснять?»

– Меня нет, я на выезде, – сказал я первое, что пришло на ум.

Трубку поднял Горбунов. Представился, с улыбкой выслушал собеседника.

– Андрей, тебя Малышев вызывает.

Никогда еще с такой радостью я не шел к начальнику: уж лучше любой разнос от Малышева, чем объяснения с Натальей! Я лучше выговор приму с благодарностью, чем от нее услышу: «Вот я влипла!»

Начальник милиции, заслушивая мой доклад, никак не мог понять, чему я радуюсь.

– Тебе не сильно в прошлый раз по голове перепало? – спросил он. – Что-то ты стал улыбаться там, где не надо. Сходи к врачу, проверься.

– Николай Алексеевич, каюсь, вспомнил забавный момент и не уследил за собой, повеселел на ровном месте.

– Мне из отдела кадров доложили, что у тебя Меркушин заболел. Что с ним?

– Радикулит, болезнь века.

– Не вовремя он болеть надумал! – нахмурился Малышев. – У нас людей не хватает, а у него какой-то радикулит проклюнулся. Сколько ему лет? Тридцать? Рановато спиной маяться.

Малышев закурил, протянул мне листок с адресом.

– У нас в городе живет некто Погудин, ученый-социолог, специалист по малочисленным народам Средней Азии. Съезди к нему, проконсультируйся, может, что-то стоящее узнаешь о люли. Как-то нам надо к ним подход искать. Но учти, говорят, что этот Погудин – резкий тип, чуть что не так, по матушке послать может. У него покровители в самой Москве есть, его научные статьи в журнале «Коммунист» печатают.

– Как зовут Погудина? – заинтересовался я. – Алексей Ермолаевич? Меня он не пошлет, у меня есть к нему письмо от женщины. Почитает, подобреет, вспомнит общих знакомых, тут я его за жабры и возьму.

Глава 18. Окно в параллельный мир

Социолог Погудин согласился принять меня в своем рабочем кабинете на улице Правды в центре города. Под кабинет горисполком выделил Погудину трехкомнатную квартиру в жилом доме на первом этаже.

В назначенный час я позвонил в дверь. Открыла Светлана Клементьева.

– Здравствуйте. Я к Алексею Ермолаевичу, – официальным тоном произнес я.

– Проходите, – не менее официально ответила Светлана. – Алексей Ермолаевич примет вас через десять минут.

Ожидать аудиенции мне предложили в небольшой комнате рядом с кухней. Показав мне на узкий гостевой диван, Клементьева заняла место за столом и стала что-то записывать в толстую тетрадь. Одета она была в деловом стиле: строгая темная юбка ниже колен, белая блузка. На лице никакой косметики, волосы собраны в пучок. Все десять минут ожидания мы просидели молча, словно незнакомые люди.

«Быстро ее жизнь в тиски взяла, – думал я, украдкой рассматривая Клементьеву. – Папаша, наверное, на тепленькое местечко устроил. Хорошая у Светы работа – двери посетителям открывать. Судя по серьезному личику, разговаривать со мной она не собирается. Да и черт с ней, было бы от чего печалиться!»

На столе у Светланы щелкнул интерком. Искаженный динамиком мужской голос велел пригласить посетителя. Клементьева встала из-за стола, одернула юбку, предложила мне следовать за ней. Идти пришлось недалеко, в соседнюю комнату, по коридору – два шага.

«Вот как в приличном обществе принято, – внутренне усмехнувшись, отметил я. – Ни шага по квартире сделать без сопровождающего нельзя. Зачем такие понты? Я же не воровать сюда пришел, мог бы самостоятельно дорогу найти. Три двери в коридоре – захочешь, не ошибешься».

У кабинета Погудина Светлана остановилась, постучала в дверь. Тот же мужской голос, что я слышал по интеркому, разрешил войти. Проходя мимо Клементьевой, я легонько хлопнул ее по обтянутой юбкой ягодице. Она никак не отреагировала на мою выходку. На работе человек! Эмоции проявлять нельзя – начальник может неправильно понять.

Кабинет Погудина состоял из двух больших комнат. В первой был массивный рабочий стол, два глубоких кожаных кресла, шкафы вдоль стен. В одном из кресел, закинув ногу на ногу, сидел светловолосый мужчина, одетый как лондонский денди (добротные туфли на толстой подошве, слегка вытертые фирменные джинсы, рубашка из микровельветовой ткани). Стоил его прикид рублей пятьсот, не меньше.

«Он или иностранец, или прибалт», – решил я.

Хозяином кабинета был высокий крупный мужчина лет пятидесяти, статью и выправкой больше похожий на строевого армейского офицера, чем на кабинетного ученого. Одет он был в простенькие брюки и светлую рубашку без галстука.

– У вас будет двадцать минут, и ни секундой больше! – вместо приветствия произнес Погудин. – Мне звонили из приемной вашего генерала, потом звонил какой-то Комаров из штаба УВД, и все просили проконсультировать вас, но толком никто не объяснил, что от меня надо. Я занятой человек, у меня каждая минута расписана, так что постарайтесь уложиться в отведенный срок.

Я обернулся, посмотрел на белокурого гостя. Незнакомец задумчиво разминал сигарету, всем своим видом демонстрируя безразличие к моему визиту.

– У меня к вам письмо личного характера, – я протянул хозяину кабинета конверт.

– Что? Какое еще письмо? – удивился Погудин. – От кого? Моисеенко Конституция Карловна. Кто такая, почему не знаю?

– Она ваш научный оппонент, жена профессора Моисеенко Владимира Павловича.

Погудин разорвал конверт, пробежал глазами первые строки.

– Почему она не ответила мне со страниц партийной прессы? – строго спросил он. – Что за странная манера – вступать в диспут посредством частной переписки? Как это письмо попало к вам? Вы вообще кто? Вы из УВД или посланец этой ретроградки Моисеенко?

– Отвечу по порядку. Я из милиции. 9 мая был в служебной командировке в Омске. Профессор Моисеенко пригласил меня к себе домой. За обедом разговор зашел о перестройке. Конституция Карловна пожаловалась, что партийные журналы отказываются ее печатать, и попросила меня, в частном порядке, передать вам письмо.

– Вот оно, Янис! – Погудин выскочил из-за стола, подбежал к гостю. – Посмотри! Вот оно!

Он потряс письмом у лица невозмутимого прибалта.

– Сколько лет они вытирали об меня ноги, сколько лет они травили меня и затыкали мне рот. Но настали другие времена, и теперь уже они не могут дать мне ответ со страниц печати! Правда всегда найдет дорогу, а ложь обречена на забвение. Я помню конференцию в Минске в 1981 году. Я выступал с тезисами о необходимости обновления общества. О, как там все было! Профессор Балицкий назвал меня слепым щенком, который позабыл, с чьих рук молоко слизывал. Где теперь Балицкий? На пенсии, выращивает кривые огурцы на даче и пишет мемуары в стол. Где Борис Панченко, «звезда» брежневской социологии? В утиле, на обочине.

Выговорившись, Погудин вернулся на место, нажал кнопку интеркома.

– Светлана Геннадьевна, приготовьте три кофе.

Гость из Прибалтики чиркнул спичкой, закурил.

– Простите, молодой человек, – обратился ко мне Погудин, – я не расслышал, как вас зовут?

– Андрей Николаевич.

– Отлично, Андрей Николаевич! Вы принесли мне хорошее известие: враги перестройки и обновления общества повержены, знамена их растоптаны. Скажите, каков был антураж при написании этого письма?

– Антураж? – я взглянул на сияющего от самодовольства хозяина и мгновенно понял, как надо отвечать. – Антураж был обычным. Поздно вечером я и маркиз де Вильфор прискакали под стены замка. Светила полная луна, в болоте квакали лягушки, стражники на башнях готовились к сдаче караула.

– Дальше понятно! – засмеялся Погудин. – Графиня Моисеенко вынесла из потайной двери письмо.

– Отнюдь! – возразил я. – Графиня уже спала. Письмо вынесла ее служанка.

– Алексей, не издевайся над парнем, – подал голос Янис. – Какой к черту антураж! Кони, жабы, служанки. Парень к тебе по делу пришел, а ты, как молодой аспирант, упиваешься победой в научном споре.

– Вы знаете о содержимом этого послания? – пропустив мимо ушей замечание гостя, спросил Погудин.

– Догадываюсь, но мне оно не интересно. Вот если бы Конституция Карловна, втайне от мужа, написала вам любовное послание, то – да, тут бы я полюбопытствовал: вскрыл конверт над чайником и прочитал, в каких словах дамы в ее возрасте выражают свои чувства.

– Понял, Янис? – засмеялся хозяин. – Напишешь любовнице письмо, не доверяй его доставку милиционеру. Прочитает и в оборот тебя возьмет.

Постучавшись, вошла Клементьева с крохотным круглым подносом в руках. Как положено в интеллигентных домах, поверх деловой одежды у Светы был надет кокетливый передничек.

– Светлана Геннадьевна, оставьте кофе на столе, – распорядился Погудин, – дальше мы сами разберемся. Вот еще что. До обеда я отменяю все мероприятия. Если позвонят из обкома, переключите линию на кабинет, для остальных – я уехал в университет.

Я взял кружку с дымящимся свежезаваренным кофе, осторожно сделал глоток. Если бы Света принесла кофе только мне, я бы его пить не стал. Наверняка она, чтобы отомстить за выходку в дверях, плюнула бы в посуду или подсыпала бы слабительного.

– Вы интересный молодой человек, Андрей Николаевич! Позвольте узнать, что привело вас ко мне и к чему весь этот ажиотаж вокруг люли? Они, в общем-то, люди безобидные.

Я обернулся на прибалтийского шпиона.

– Господин Янис, вы были в поезде, когда люли устроили погром? – спросил я.

Белокурый корреспондент молодежной редакции литовского телевидения встал, с хрустом потянулся, прошел к столу Погудина, сел напротив меня.

– Я был на месте инцидента. Как губа, зажила?

– Вашими молитвами, – усмехнулся я. – Не подскажете, какая сволочь мне лицо разбила? Я хотел бы с ней поквитаться. Бить женщину по лицу я не стану, а вот…

– Янис! – перебил меня Погудин. – Что же ты молчал все это время?

– Я боялся, что вы про перестройку начнете говорить. – Прибалт прикоснулся губами к кофе, поморщился. – Передержала на огне. Варить кофе – это искусство! Вам, русским, оно не дано. Вы слишком поздно вступили на тропу европейской цивилизации.

Погудин щелкнул интеркомом.

– Светлана Геннадьевна, еще кофе, рюмки и лимон.

– Вот это разговор! – поддержал корреспондент. – Под коньячок любой кофе как нектар идет.

– Андрей Николаевич, – спросил Погудин, – как вы догадались, что мой гость – тот самый прибалтийский корреспондент, которого вы всей областной милицией ловили?

– Ваш гость – высокий светловолосый мужчина с правильными, арийского типа, чертами лица. Он говорит с легким, почти незаметным акцентом. Вы называете его Янис. Одет он в европейском молодежном стиле. Увидев меня, господин Янис опустил глаза. Вывод – он меня раньше видел, а я его – нет. Остальное – дело техники.

– Недурно! – похвалил Погудин.

– Господин Янис – первый прибалт, которого я вижу вживую, – дополнил я.

Постучав, вошла Светлана в передничке. Вместе с кофе она принесла пузатые коньячные рюмки, тонко порезанный лимон, разломанную на дольки шоколадку, молотый кофе в мисочке. Отпустив ее, Погудин достал из встроенного в шкаф бара бутылку армянского коньяка, разлил на троих.

– На правах старшего товарища научу тебя правильно пить коньяк, – сказал мне Погудин. – Первую рюмку никогда не закусывай. Первая рюмка – это вкус и букет коньяка. Вторую рюмку надо закусить так, – он насыпал на дольку лимона щепотку молотого кофе. – Выпил вторую рюмку, посиди минутку, почувствуй, как коньяк разойдется по жилам, потом возьми лимон и рассасывай его. Попробуй, понравилось?

Я согласно кивнул головой.

– Так что ты хочешь узнать о люли? – спросил Алексей Ермолаевич.

– Все, абсолютно все. Эти цыгане…

– Ни в коем разе! – перебил меня Погудин. – Никогда не называй люли цыганами! Цыгане – это ромалы, их дух – романипэ, их кровь – романа рат. Люли не имеют к романипэ и романа рат ни малейшего отношения. Ни по крови, ни по духу люли цыганами не являются.

– Так кто же они? – удивился я.

– Таджики. Люли по языку и по крови – таджики, но все народы Средней Азии считают их цыганами, а все ромалэ считают таджиками. Сами люли считают, что они отдельный уникальный народ. Народ-изгой, народ – вечный странник.

Погудин закурил, откинулся в кресле.

– Есть такая легенда, которую чтут и любят сами люли, – продолжил он. – В древние времена жили в Средней Азии брат и сестра: мальчик Лю и девочка Ли. Пришли завоеватели, убили родителей Лю и Ли, брата с сестрой разлучили. Через много лет они повзрослели, встретились и полюбили друг друга, не зная, что являются родными братом и сестрой. Лю и Ли пошли к мулле и попросили разрешения на брак. Мулла пришел в ужас, проклял их и выгнал в пустыню. С тех пор весь род люли живет сам по себе, по своим законам. Формально они – мусульмане-сунниты, а на практике… Как говорится: люли не едят свинину, когда свинины нет.

Погудин встал из-за стола, прошелся по кабинету, вернулся на место. От коньяка он порозовел, в глазах появился блеск готового к спору ученого-социолога.

– Двоемыслие! – воскликнул он. – Я ничего не смогу тебе объяснить, если ты не поймешь сути двое-мыслия.

– Красивое слово, – согласился я.

– Понятие двоемыслия ввел в оборот великий английский писатель Джордж Оруэлл. Сущность двоемыслия он раскрывает в своем романе-антиутопии «1984». Данный роман у нас запрещен, но это не беда! Я постараюсь объяснить суть двоемыслия. Итак, когда человек говорит одно, а думает другое – это лицемерие. Оно не имеет к двоемыслию никакого отношения. А вот когда человек верит в существование в одном предмете двух разных предметов, то это и есть двоемыслие. Постарайся привести пример, как ты понял сущность двоемыслия.

Нисколько не смутившись от такого поворота в разговоре, я подумал секунду-другую и сказал первое, что пришло на ум:

– В конце 1970-х годов в газете «Комсомольская правда» много писали о романе «1984». Тоталитарный строй, вертолеты, с которых правительственные агенты заглядывают в окна, шпиономания. В наших газетах Джорджа Оруэлла называли «прогрессивным западноевропейским писателем», а теперь выясняется, что его главное произведение у нас в стране запрещено. На мой взгляд, это самое настоящее двоемыслие.

– Браво! – воскликнул Погудин. – Метко сказано, в самое яблочко.

– Молодец! – похвалил прибалт. – Не ожидал от полицейского-держиморды такого кругозора.

– Теперь от двоемыслия вернемся к люли, – продолжал развивать тему Погудин. – Итак, люли – это несколько племен, которые значительно отличаются друг от друга. Как мы, православные русские, отличаемся обычаями и менталитетом от поляков-католиков, так северные племена люли отличаются от южных. То племя, что приехало к нам, – это северные люли, или маагуты. Слово «маагут» переводится как «бродяга, нищий». То же самое слово, но с приставкой «ас» можно перевести как «певец, затейник». В самом названии северных люли есть двоемыслие – как хочешь, так и переводи его. Замечу сразу, что маагуты пользуются тремя языками одновременно: для общения с внешним миром они используют русский язык, в Таджикистане и между собой они говорят на таджикском, а в узком, избранном кругу говорят на тайном древнем языке. Сущность маагутов можно понять по их отношению к женщинам.

Девочки-люли, как все южанки, рано взрослеют. В отличие от европейских девочек, начало менструаций в 11–12 лет у люли – обычное дело. У нас, у европейцев, все, что связано с особенностями женского организма, является запретной для публичного обсуждения темой, у маагутов – наоборот. Как только у девочки появляются менструальные выделения, об этом узнает все племя, и девочка меняет свой социальный статус – она из категории «детей» переходит в тонкую прослойку, которую я условно называю «девушки». В «девушках» девочка-люли пребывает недолго, всего год. За это время, как считают маагуты, организм ее укрепится и станет готов для продолжения рода. Теперь считайте сами: в 11 лет у девочки менархе, в 12 она переходит в разряд невест, в 13 лет ее выдают замуж, а в 14–15 лет она в первый раз рожает. В 20 лет у женщины-люли уже двое-трое детей, в тридцать лет она многодетная мать, к сорока годам выглядит как старуха. С рождения и до смерти женщина-маагутка обязана трудиться во благо своей семьи. В первый раз на добычу денег ее выносят в младенческом возрасте, потом девочка самостоятельно просит милостыню, собирает вещи на свалке, занимается домашними делами. До замужества она беспрекословно подчиняется отцу, после свадьбы – мужу. Если муж умрет, то она переходит в семью его старшего брата, нет братьев – вливается в семью отца мужа. Никогда за все время своей жизни женщина-маагутка не принадлежит сама себе.

Теперь о двоемыслии. Замуж женщина-маагутка выходит девственницей. Бракосочетание выглядит так: родители жениха и невесты оговаривают сумму калыма за невесту и назначают день свадьбы. После первой брачной ночи жених демонстрирует родственникам и гостям простыню (часто единственную в семье!) со следами крови. С этого момента калым переходит во владение жениха, брак считается заключенным. Если крови нет, то невесту с позором возвращают отцу. Семья «бракованной» невесты обязана вернуть жениху калым в двойном размере. Про женщин, в общих чертах, все поняли?

Теперь о мужчинах. До женитьбы мальчик-маагут живет в семье отца и работает на его кошелек. После свадьбы он начинает жить отдельно. Женятся мальчики в 15–16 лет. После женитьбы мужчина-маагут не работает, его содержание ложится на плечи жены и детей.

– Алексей Ермолаевич, – не выдержал я, – а что же тогда их мужики всю жизнь делают?

– Наслаждаются жизнью: играют в карты, пьют водку и вино, спят, едят, размножаются. Мужчина-маагут – это высшая ценность в племени. Его способность воспроизводить потомство – залог процветания народа.

– Параллельный мир, помноженный на Средневековье!

– И помноженный на двоемыслие! Сейчас вы все поймете! – Погудин разгорячился, вновь вскочил с места, стал расхаживать по кабинету. – У маагутов есть несколько праздников, которых нет у других народов. Один из них – День весны, отмечается 22 мая каждого года.

– Маагуты приехали к нам на свалку праздновать День весны? – спросил я.

– Слушай меня внимательно и не перебивай! – строго осадил Погудин. – В племенах маагутов, как и у цыган, нет единого органа управления. Все вопросы в племени решает коллегиальный орган – совет старейшин. Для общения с внешним миром из совета старейшин избирают мужчину, которого мы условно называем «цыганским бароном». Запомни: барон – это не феодал и не единоличный правитель племени. На стоянке в Казахстане или в Узбекистане у барона нет никакой власти, а вот во время кочевья барон имеет право принимать любые управленческие решения. 22 мая на нашей свалке встретятся и временно сольются два племени маагутов. Смысл праздника – обмен невестами. В самом начале праздника оба племени выставляют невест. Родители потенциальных женихов осматривают товар, выбирают сыновьям невесту и оговаривают сумму калыма. Два первых дня идет выбор невест, на третий день – свадьба, на четвертый – осмотр простыни. На пятый день племена разъедутся. Теперь наконец-то суть!

Погудин вернулся за стол, разлил остатки коньяка по рюмкам.

– Маагуты практикуют временные браки. Во время Дня весны любой женатый мужчина, заплатив калым, может взять себе временную жену – обязательно замужнюю женщину, а не вдову и не девицу. По окончании праздника он возвращает ее мужу. Частенько, по прошествии девяти месяцев, бывшие временные жены рожают от бывших временных мужей. Теперь смысл, суть! Родившегося от временного брака ребенка глава семейства будет искренне считать своим родным ребенком. Двоемыслие – продавая жену во временный брак, мужчина заранее соглашается признать чужого ребенка своим. Спрашивается, к чему такие жесткие ограничения при заключении брака, если через год жену можно сдать в аренду? Ответ: при женитьбе девственность – это залог «качества» товара, только и всего.

– Внутри племени есть временные браки? – спросил я.

– Нет. Смысл временного брака – обмен кровью между племенами. Маагуты, как и все люли в целом, – это замкнутые родоплеменные образования. Никогда женщина люли не родит от человека другой народности.

– А если любовь, страстная, всепожирающая? Случайная, мимолетная связь – и беременность? А если женщину изнасилуют? Пошла она милостыню собирать, а ее наши местные бичи затащат в кусты и надругаются, тогда как?

– У маагутов есть законы на все случаи жизни. Женщина, родившая не от соплеменника, должна либо уйти из племени в изгнание, либо избавиться от ребенка. Рожают маагутки в таборе. Как они избавляются от нежеланных детей, объяснять не надо? После смерти младенца женщине разрешают остаться в племени, но до конца дней своих она будет считаться обесчещенной. Из семьи мужа ее возвращают в семью отца, где она будет доживать свой век на правах старухи, то есть вечной работницы, без намеков на личную жизнь.

– Тогда у меня вопрос! – оживился я. – А как же Айгюль? Она же явно не люли!

– Она молдаванка, – вступил в разговор Янис. – Ас-маагуты нашли ее во время странствий в Казах-стане. Родители бросили девочку, семья нынешнего барона подобрала ее и удочерила. Барон племени относится к ней как к своей родной дочери. Я общался с Айгюль. Она воспитана как маагутка, она чтит законы своего племени. В умственном развитии Айгюль недалеко ушла, а вот в житейском плане – хоть завтра замуж. Кстати, у меня подарочек от нее есть.

Янис сходил в другую комнату и вернулся с самодельной тряпичной куколкой.

– Айгюль просила передать куклу человеку, для которого она сделала ее.

– Кто же этот человек? – неприязненно спросил я.

– Зульмат, бабушка Айгюль, сказала, что кукла сама найдет путь к ее новому хозяину. Зульмат – это та старуха, которая обсыпала вас огненным порошком.

– Помню, помню бабушку Зульмат! Я в нее шлангом не попал? Жаль! Честно признаюсь, в голову ей метил. Карабут, мать его! Кстати, Алексей Ермолаевич, как слово «карабут» переводится?

– Я не филолог и не переводчик с древних языков, но постараюсь объяснить значение этого многозначного слова. «Карабут» при обращении к другу и соплеменнику означает «прими тепло моего очага», то есть это приглашение погостить, остановиться на ночлег. Если девушка говорит парню «карабут», то это объяснение в любви, его можно перевести как «прими огонь моего сердца». При обращении к врагу «карабут» – это «сгори в аду!».

– Так, так, – постучал я пальцами по столу. – Старушка в гости меня не звала, в любви не объяснялась, но хочет, чтобы я ее куколку до адресата доставил. Не дождется!

– Старуха никак не могла объясниться тебе в любви. Слово «карабут» как признание в любви может произнести исключительно незамужняя девушка. Не забывай, что у маагутов женщины мужчин не выбирают. Если девушка, вопреки законам племени, рискует признаться в любви, то у нее два пути. Первый – мужчина принимает ее любовь, и они навсегда покидают племя, второй – если «карабут» остается безответным, то девушка становится изгоем и автоматически переходит на вечное проживание в семью отца. Отвергнутая женщина для маагутов – это низшая каста, переходный тип от домашнего животного к человеку.

– Мать его! – воскликнул я. – Давайте посмотрим на все со стороны. Конец ХХ века, СССР – страна победившего социализма. В кабинете известного ученого-социолога трое советских граждан с высшим образованием спокойно обсуждают дикие средневековые обычаи, царящие среди части наших советских граждан. Параллельный мир, который никто не хочет замечать. Двоемыслие в государственных масштабах! Любой советский мальчик должен пройти по установленной обществом цепочке взросления: октябренок, пионер, комсомолец, солдат Советской армии, муж, работник, пенсионер. Я должен быть комсомольцем, а для маагутов этот закон не писан – никого из них в комсомоле не ждут. Почему в одной стране одновременно существуют два параллельных мира? Неужели маагутов нельзя интегрировать в со-временное общество? Определять социальный статус девочки по стадиям полового взросления – это же дикость!

– Как ты интегрируешь маагутов в наше общество? – эмоционально возразил Погудин. – Девочка-маагутка мечтает побыстрее стать взрослой, для нее менархе – это путь наверх, в сытую благополучную жизнь. Ты в подростковом возрасте разве не хотел быть взрослым, иметь собственные деньги в кармане и поступать так, как пожелаешь? Девочка-маагутка до замужества пашет день и ночь на семью своего отца, а выйдя замуж, будет работать на свою семью. Есть разница? В семье отца она объедками со стола питается, а в своей семье вторая порция из котелка – ее. Как ты объяснишь маагутке, что вначале надо учиться, а потом работать, если она работает с пеленок? Чем громче кричит младенец – тем больше его матери подают. Как ты объяснишь мальчику-маагуту, что надо ходить в школу, если после пятнадцати лет он уже никогда больше не будет работать? Зачем ему грамотность, если весь его «трудовой стаж» гарантированно закончится на другой день после свадьбы? Есть только один путь для интеграции маагутов – забирать детей из семьи сразу же, после рождения. Кто будет это делать? Никто. У нас в стране и так детские дома переполнены, а тут еще сотни младенцев, которых ни одна мать без боя не отдаст. Так и будем жить: мы – тут, они – там, в параллельном мире. Я скажу тебе крамольную вещь: и для нас, и для маагутов будет лучше, если наши миры не будут пересекаться.

– Вы коммунист, Алексей Ермолаевич? – с легкой иронией спросил я.

– Конечно, коммунист. Но кроме партбилета у меня есть голова на плечах. Я реально смотрю на вещи и лучше других вижу, что для нашего общества есть только один путь обновления – перестройка!

Часа в четыре вечера Светлана Клементьева напомнила Погудину, что пора сделать важный звонок в Москву. Я стал прощаться с хозяевами.

– Куклу заберешь? – спросил Янис.

– В руки не возьму! Я человек не суеверный, но огненный порошок своими глазами видел. Если эта кукла способна сама найти человека, для которого ее сделали, то пускай ножками к нему топает, а я посмотрю, как у нее это получится.

– В КГБ с доносом не побежишь?

– Перестань, Янис! – одернул его Погудин. – Какой КГБ? Ты наш, советский гражданин, а не американский шпион. Пойдем, Андрей Николаевич.

Хозяин проводил меня до дверей. Открыв замок, вполголоса спросил:

– Надеюсь, через полчаса ко мне с обыском не нагрянут?

– Алексей Ермолаевич, – так же тихо ответил я, – о чем вы говорите? Я, кроме вас и девушки в переднике, больше никого в квартире не видел. Рад был познакомиться!

– Погоди, – хозяин вернулся в кабинет, стал что-то искать там.

Из дверей подсобной комнаты выглянула Света, по-свойски улыбнувшись, погрозила кулаком. Взгляд у Светы был чистым и ясным, как у человека, очнувшегося от алкогольного дурмана, или как у заплутавшего путника, нашедшего наконец-то путь домой.

«Вот так – хлопнул девочку по попе, как заново познакомился».

В коридор вернулся хозяин-социолог с тоненькой брошюркой.

– Только для тебя, Андрей Николаевич. Никому в руки ее не давай, как прочтешь – сожги!

Я пожал социологу руку, забрал брошюрку и пошел в отдел.

Глава 19. Мужской разговор

Во вторник Малышев распорядился выставить на полигоне скрытый пост наблюдения за табором люли. Местом расположения поста выбрали самую удобную точку – недостроенное здание «зуб дракона». В качестве наблюдателей назначили постовых милиционеров, по двое в смену. Оружие им, как водится, не дали, зато снабдили рацией и изъятым у воров биноклем.

Першин, начальник следствия, вначале запротестовал: «Как я могу отдать на руки вверенное имущество? А если проверка? А вдруг потерпевший за своими вещами придет?» Малышев послушал его, послушал и как заорет: «Твой потерпевший что, в магазине бинокль купил? Он на работе его спер, так что жаловаться ни к кому не пойдет!» Скрепя сердце Григорий Михайлович лично составил «акт на списание вещественного доказательства»: техничка убирала в комнате вещдоков, нечаянно махнула тряпкой, бинокль упал и разбился вдребезги. Не повезло морскому офицеру, ничего не скажешь! Придется новый бинокль на работе тырить.

В пятницу утром ко мне заглянул молоденький постовой милиционер Антон Серегин.

– Андрей Николаевич, можно вас на минутку? – спросил он.

– У тебя разговор с глазу на глаз? – уточнил я. – Парни, нам надо поговорить.

Горбунов и Далайханов быстро собрались и вышли из кабинета.

– Что случилось, Антон? Рассказывай.

– Тут такое дело… – Постовой мялся, не зная, с чего начать.

– Ты говори как есть, влип, что ли, куда?

– Я-то никуда не влип, а вот ваш опер… В общем, так: вчера мы со сменщиком дежурили на «зубе дракона», за люли наблюдали. За табором скучно бдеть, и я стал окрестности осматривать: то на Нахаловку посмотрю, то на КПП: везде одно и то же – скукотища! Тут, в лесочке у самого «зуба», кукушка закуковала. Я решил рассмотреть ее в бинокль, резкость навел, а там ваш опер на полянке цыганку за плечи обнимает, а напротив них мужик белобрысый стоит, руками размахивает, объясняет им что-то. Я немного левее посмотрел, вижу, в кустах двое цыган залегли, подслушивают, о чем Меркушин с белобрысым разговаривают. С полянки цыган не видно, а с высоты «зуба дракона» они как на ладони.

Я достал сигареты, угостил постового. Он с удовольствием закурил и продолжил:

– Поговорили они, значит, и разошлись: Меркушин с цыганкой – в одну сторону, а белобрысый мужик – в другую, на выход из свалки. Цыгане, которые в кустах прятались, в табор ушли. Такие вот дела, Андрей Николаевич. Если ваш опер на свалке секретное задание выполнял, то предупредите, что цыгане его вычислили и за ним слежку устроили.

– Хорошо, Антон! Я учту твои наблюдения. Ты мне вот что скажи, цыганка была молоденькая?

– По лицу, с расстояния, не понять, а по фигуре – подросток еще. Если бы она русская была, я бы ей лет пятнадцать дал, а так по ним не поймешь, кому сколько лет. Худенькая девчонка, стройненькая, волосы ниже плеч.

– Спасибо за информацию, дружище! Ты нам очень помог! Вот еще что, ты Десницкому доложил про Меркушина?

– Нет, – заулыбался Серегин. – Он нас послал за табором наблюдать, а они в лесу встречались, вне зоны наблюдения.

Через полчаса после его ухода позвонили из поликлиники УВД и сообщили, что Меркушин в назначенный час не пришел на прием к терапевту.

– Где ваш сотрудник, как мы ему больничный продлевать будем? – угрожающе спрашивала врач. – Если в понедельник товарищ Меркушин не явится на прием, я выпишу его за нарушение режима.

– Выписывайте, – безразличным тоном ответил я.

Перед окончанием рабочего дня позвонила Наталья.

– Меркушина рядом нет? – голос у нее был встревоженный, нервный. – Андрей, нам надо срочно встретиться. Сквер у телефонной станции знаешь? В семь вечера буду ждать тебя там.

Положив трубку, я спросил у парней:

– Где у нас Меркушин, кто-нибудь может мне объяснить?

Опера пожали плечами: «Вроде болеет – ревматизм».

– Если он объявится в мое отсутствие, передайте ему открытым текстом: если к понедельнику со мной на связь не выйдет, пускай на себя пеняет. Я его покрывать не собираюсь.

Наталья дожидалась меня на лавочке у входа в сквер. Увидев, как я перехожу дорогу, она встала, помахала рукой.

– Привет, что у тебя стряслось? – спросил я.

– Катастрофа. Давай пройдемся, я все объясню.

Она взяла меня под руку, и мы пошли по центральной аллее сквера.

– Андрюша, у меня такая проблема, что я могу довериться только тебе. Я не хочу, чтобы о ней еще кто-то знал: ни Марина, ни Меркушин. Никто. Только ты и я. Дай мне слово, что этот разговор останется между нами.

– Наташа! – раздраженно воскликнул я. – Хочешь, я сейчас развернусь и пойду по своим делам? Что за понты на ровном месте, что за условности? Ты прекрасно знаешь, что я выполню любую твою просьбу, зачем лишний антураж наводить?

– Ты всегда так! – обиделась она. – Ни о чем тебя нельзя попросить! Мне плохо, а ты про какой-то антураж толкуешь. Слово новое узнал? Еще своего проклятого старика Кусакина приплети. У меня несчастье, а ты даже дослушать меня не желаешь. Иди куда хочешь, сама со своими бедами справлюсь!

«С беременными нельзя спорить. Слово не так скажешь, сразу слезы на глазах».

– Каюсь, Наташа, был не прав! – пошел я на мировую. – Говори, что случилось, я помогу тебе, чем смогу.

– Андрей, мне стыдно признаться, но я ничего не могу поделать. Андрюша, у меня появились вши. Представь, два дня голова чесалась, я чувствую, кто-то кусает, потрясла волосами над газетой – и на тебе! Ползают, гадины. Ты можешь купить средство от педикулеза? Я со стыда сгорю в аптеке, у меня сил не хватит сказать, зачем пришла.

– Обалдеть, какая новость! Наташа, откуда у тебя вши? Насколько я помню, ты моешь голову через день да каждый день.

– Не знаю, грешу на беременность. Я где-то слышала, что у беременных организм ослаблен, вот они и могут появиться. Не знаю я, откуда вши взялись. Я ни с кем особенно не общаюсь, подхватить нигде не должна. Сами появились.

– Дустовое мыло пойдет? Оно лучшее средство от насекомых, но я не знаю, можно ли им беременной голову мыть. Яд все-таки.

– Где ты возьмешь такое мыло, его же нигде не продают?

– Его не только нигде не продают, его производство запретили много лет назад, но у людей запасы остались. У меня знакомые не так давно у собаки блох выводили.

– Андрюша, возьми у них мыло, только, ради бога, не проговорись, для кого. Я даже Меркушину ничего говорить не собираюсь…

– Наташа, – перебил я ее, – у тебя что, беременность на голову влияет? С какой радости я буду докладываться, для кого мыло беру? Ты знаешь, как им пользоваться?

– Конечно, знаю, в деревне выросла! Ты Маринке только не проговорись, я сквозь землю провалюсь, если она узнает.

– Я Марину видел так давно, что позабыл, как она выглядит. Кстати, Наташа, если у тебя завелись вши, то у Меркушина они гарантированно появятся.

– Не появятся, мы раздельно спим: я – на кровати, он – на раскладушке.

«Угу! – подумал я. – Спите врозь, а расчески на трюмо рядом лежат, подушки в один шкаф складываете. Скажи муженьку спасибо, что он только вшей в дом принес, а мог бы сифилисом тебя наградить или туберкулезом. Черт его знает, чем они в таборе болеют».

– Андрей, когда у вас аврал закончится? – неожиданно переменила тему разговора Наталья. – Я уже устала одна по вечерам сидеть. Зачем вы Меркушина во вторую смену работать поставили? Он приходит с работы, когда я уже ко сну готовлюсь.

«Оба! – промелькнула мысль. – Про больничный и ревматизм Наталья не знает! Ай да Меркушин, ай да выдумщик! Для нас он болеет, для нее – пашет в две смены».

– Ничего тебе подсказать не могу, меня начальство на другой фронт работы перекинуло. Я не видел твоего мужа с понедельника. Встречу, узнаю, когда у него запарка пройдет.

Злой на себя, на Наталью и ее непутевого мужа, я пришел домой.

Что делать: раскрыть ей правду или, как страусу, спрятать голову в песок? Как я ей объясню, где пропадает Меркушин? «Наташа, ты не волнуйся, беременным волноваться вредно, но тут такое дело: твой муженек влюбился в цыганку, по лесу с ней гуляет, обнимает ее. Когда у него заскок закончится, я не знаю, но в конце мая табор уедет, и Леня вернется в семью. Потерпи немного, поразмышляй, откуда насекомые в голове появились».

Взвесив все «за» и «против», я решил не вмешиваться в чужие дела.

В воскресенье утром я передал Наташе обещанное мыло. Встречались мы в том же сквере, тайно, по-воровски, как два заговорщика. Она сидела на лавочке, я подошел, положил сверток рядом с ней, сделал вид, что перешнуровываю туфли.

– Наташа, ты долго намыленную голову не держи: дуст ведь – яд, может через кожу в организм проникнуть, плод отравить.

– Где Меркушин? – вместо ответа спросила она.

– Не знаю, – я закончил возиться со шнурками и пошел прочь.

Леонид Меркушин пришел ко мне в общежитие в тот же день, часов в пять вечера. Не знаю почему, но я не удивился его визиту.

– Проходи, – пригласил я, – располагайся, как дома. С чем пришел?

– Я хочу поговорить с тобой как мужчина с мужчиной, – мрачно заявил он.

– Ого, вот как! Мужской разговор – это серьезно. Мы, Леня, уже на «ты» перешли?

Он исподлобья посмотрел на меня. Тяжелый взгляд, нехороший.

– Рассказывай, Леня! На условности наплюй и говори все как есть.

– Я все про вас знаю, – Меркушин расправил плечи, приосанился, гордо сжал губы в строгую линию. Получилось неэффектно, так себе, гримасы начинающего актера самодеятельного театра.

– Что ты про нас знаешь? – спросил я тоном учителя, подбодряющего любимого ученика у доски. – И про кого – про нас? Ты садись, Леня, чего стоять-то? В ногах правды нет.

– Я знаю все про тебя и про Наташу, – на одном дыхании выдохнул он.

– А, вот ты про что… Слушай анекдот. Прибегает муж домой и с порога кричит: «Несчастная, я все знаю!» Жена в ответ: «Если ты знаешь все, назови длину экватора». Смысл ясен? Если ты пришел предъявить мне обвинения, то начни с объективной стороны преступления: время, место, способ совершения деяния.

– Я знаю, где Наташа была в ночь перед свадьбой.

Он посмотрел мне в глаза, но я нисколько не смутился. Я уже просчитал, зачем он пришел.

– Она была у тебя, вот в этой комнате.

Он замолчал, ждал, как я отреагирую: начну оправдываться или, наоборот, перейду в наступление.

– Леня, что за драматические паузы? – насмешливо спросил я. – Ты же не чтец-декламатор, давай дальше, а то встал на полуслове. Итак, в ночь перед свадьбой Наталья была у меня, и что с того?

Он тяжело опустился на стул у окна, помолчал, собираясь с духом.

– В пятницу, перед свадьбой, Наташа сказала, что устроит девичник, попрощается с вольной жизнью. Я не поверил ей и решил проследить, куда она пойдет. Она пошла к тебе. С собой Наташа взяла битком набитую спортивную сумку, а вышла от тебя без нее. Я проверил шкафы. У Наташи висело старое свадебное платье. После визита к тебе оно исчезло. Вы что здесь, свадьбу разыгрывали?

– Да будет тебе известно, что всю прошлую весну я и Наталья совершенно открыто, ни от кого не таясь, жили под одной крышей как муж и жена. Зачем нам свадьбу играть, если мы расстались? Белое платье надевают для регистрации брака, а не в момент его расторжения.

– Я уверен, что это платье сейчас висит в твоем шкафу, – он театральным жестом указал на место хранения доказательств неверности своей невесты.

Глядя на его напыщенную физиономию, я рассмеялся.

– Леня, актер из тебя – никакой, просто никудышный! Пафоса в твоем обвинении нет, напряга! Что это за вялый жест: «Вон, там!» Что там, платье? И что дальше? А дальше вот что: Наталья не захотела в этом платье за тебя замуж выходить и подарила его мне. Это платье мы покупали, когда жили вместе. Это платье – наше совместное имущество, и оно, Леня, денег стоит. Зачем добру пропадать, если его можно использовать по назначению? Буду жениться, на свадебном наряде для своей невесты сэкономлю.

– Я все про вас знаю, – заученно повторил он. – Она вышла от тебя в три часа ночи и уехала на «Жигулях» бежевого цвета. Потом Наташа засыпала прямо за свадебным столом. Все гости не могли понять, что с ней такое, но я-то знал, почему у нее глаза закрываются. По твоей вине у нас не было первой брачной ночи – невеста после банкета спала мертвецким сном. Дошла до кровати и вырубилась, словно из забоя вернулась.

– Она вырубилась, а ты после ночи, проведенной на улице, был бодр и весел? Дай-ка вспомнить тот день… Холодно было, конец октября. Лужи замерзли, в воздухе кружили редкие снежинки… Наталья пробыла у меня часов шесть-семь. Ты чем все это время занимался? В окна мои заглядывал? Как ты на таком холоде воспаление легких не заработал? В подъезд заходил, грелся или у тебя с собой бутылочка была? Прошелся от угла до угла, хлебнул из горлышка, по-думал о невесте, которая в этот момент стонет от наслаждения в руках другого мужика… Скажи мне, ты на свадьбе чувствовал на ее губах тепло моих губ? Посмотри мне в глаза и скажи, там, посреди зала, когда вы обменялись кольцами и ты поцеловал ее, ты о чем думал? О том, как этими губами она меня ласкала? Ты тряпка, Леня, ты – чмо!

От возбуждения я заметался по комнате. Меркушин молча сидел, понурив голову.

– Леня, Леня, что же ты за человек! – всплеснул я руками. – Перед самой свадьбой тебе наплевали в душу, а ты облизнулся и сделал вид, что ничего не произошло. Скажи, почему ты не врезал Наташке прямо там, в ЗАГСе? Чего ты побоялся: статьи, зоны? Плюнул бы на все, размахнулся и как дал ей по уху, чтобы летела через весь зал вверх тормашками. Как закричал бы: «Сволочь, проститутка!» Или тебе жалко ее было? Но честь-то дороже. Боишься кулаки в ход пускать, так букетом бы ее по морде отхлестал. Пускай бы она на своей свадьбе дурой была, а не ты.

Я остановился напротив Меркушина, уперев руки в боки.

– Леня, коли ты не устроил скандал на свадьбе, то засунь свои обвинения себе в задницу и иди отсюда вон! После вашей женитьбы у меня с Натальей ничего не было, так что если видишь в зеркале рога, то это вопрос не ко мне.

Я закурил, сел на кровать, откинулся на стену.

«Первый раунд за мной, – рассматривая поверженного Меркушина, решил я. – Теперь приступим ко второй части марлезонского балета».

– Зачем мне было портить свадьбу? – тихо сказал Леонид. – Я с самого начала знал, что Наташа не любит меня. Единственный человек, которого она любила, а может быть, и до сих пор любит, – это ты. Ты всегда был занозой в наших отношениях.

– Но-но, не путай причину и следствие! – возразил я. – Мы расстались, и расстались навсегда, до того, как вы познакомились. Представь разломанный надвое кусок хлеба: как ты ни складывай половинки, они больше не срастутся.

– Я тоже ей не пара, – спокойно, словно констатируя общеизвестный факт, заметил он. – Мы могли бы быть хорошими мужем и женой, если бы не копались в своих чувствах, а поступали как все, но как у всех у нас не получилось. Ты, насмехаясь надо мной, сказал, что наплевал мне в душу, но это не так. Наплевать можно в чувства, а у меня их к Наташе не было. Я думал, что были, но ошибался. Мое влечение к ней – это не любовь, а так себе, фикция, туман над озером. Наступил солнечный день, и туман рассеялся. Ты плюнул мне в душу, а попал в пустоту. Промах! Досадный промах и у тебя, и у меня.

– Господи, объясни мне, дураку, зачем ты на ней женился, если не любил ее?

– Я думал, мы будем жить как все, а все живут без любви: жены при первой же возможности изменяют мужьям, варят борщи на кухне, воспитывают детей, а мужики гуляют на стороне и пьют оттого, что жизнь не сложилась.

– Зря ты так обобщаешь! При всем моем неоднозначном отношении к родителям, я уверен, что моя мать не изменяла моему отцу. Да и он не гулена.

– Можно подумать, что твоя мама станет тебе рассказывать, как и что у нее по молодости было. К сорока годам все успокаиваются, а когда кровь кипит, когда хочется проверить ощущения и есть возможность согрешить, тогда супружеская верность уходит на второй план. Чужая душа – потемки. Я бы ни за кого гарантии не дал.

– Оставь в покое чужие души и расскажи про свою: ты же выговориться пришел, а не мои оскорбительные монологи выслушивать.

– Все было «до» и было «после». Когда меня познакомили с Наташей, я понял, что она подыскивает себе мужа: годы подошли, ребеночка захотелось. Какая там любовь! Ей был нужен муж, а мне – жена. При таком раскладе зачем в ЗАГСе кулаками махать? Не с тобой изменит, так с другим. Не сейчас, так потом. Погоди немного: родит Наташа, окрепнет, отправит ребеночка в детский сад и начнет искать развлечений. Так все живут, и ты так будешь жить, когда женишься.

– Во, видел? – я показал Меркушину неприличный жест. – Меня с собой не равняй. Я живу и буду жить по своим законам. Что для тебя норма, то для меня – условность, а я враг условностей, я презираю их. Я жил с Наташкой, жил с ее сестрой, и я любил их: вначале одну, потом другую, и я был искренен в своих чувствах. Другое дело, что у меня ветер в голове и я подчас сам не пойму, чего хочу. Наталья быстрее меня поняла, что я не успокоился и все еще чего-то ищу. Поняла и показала мне на дверь. Все, это был конец: хлеб разломился, крошки упали на пол, мышки крошки съели – любовь прошла, и нам незачем больше встречаться. В одну реку дважды не входят. Оставь, Леня, дурные мысли. Быть может, Наталья не любит тебя, но она порядочная женщина, в трудную минуту мужа не бросит.

– Вернись к ней, так будет лучше для нас для всех, – предложил Меркушин.

– Отличная мысль, Леонид! Ты сам до этого додумался или подсказал кто? Давай отбросим в сторону все, что я говорил о себе и о Наталье. Предположим, что с первого раза до тебя не дошло, что мы расстались раз и навсегда. Давай посмотрим на твое предложение с другой стороны, с житейской: я возвращаюсь к Наталье, и она с распростертыми объятьями принимает меня назад. Проходит два месяца, и в нашей семье появляется ребеночек. Твой ребенок, Леня, не мой! Я что, должен до старости твоего отпрыска воспитывать? Даю тебе твердую гарантию: я в состоянии наштамповать своих собственных детей столько, сколько захочу. Зачем мне твое дите, не подскажешь?

– Женятся же люди на женщинах с детьми, – не-уверенно возразил он.

– Женятся, спору нет! – вскочил я с кровати. – Но женятся либо в силу обстоятельств, либо по большой любви. Я тебе весь день талдычу, что я не люблю Наташку, а ты, как вижу, не хочешь этого понять! Я не вернусь к ней, я не хочу наступать на грабли, которые уже били меня в лоб! Синусоида сделала изгиб, поезд ушел, обратный реверс в локомотиве не работает. Ребеночек уже зачат, он уже ножками ей в живот стучит, наружу просится, а ты предлагаешь мне ему отцом быть? Леня, ты же инертный, как амеба, что тебя в браке не устраивает? В цыганку влюбился? Пройдет. Очень скоро пройдет.

– Я не вернусь к Наташе, – безапелляционным тоном заявил он.

– Молодец! Ты поступаешь как настоящий мужчина – не оставляешь беременную женщину одну, меня к ней посылаешь. Разуй глаза и посмотри вокруг! Ты что, собрался на малолетней маагутке жениться? Ты, Леня, идиот, каких свет не видывал. Ты и Айгюль – антиподы, вам никогда не быть вместе. Даже если сейчас между вами полыхает самая пылкая любовь на свете, она погаснет, как только наступит праздник весны и твою возлюбленную насильно выдадут замуж. Ты знаешь, в чем суть праздника весны? Ты знаешь, что означают слова «романипэ» и «карабут»? Куда ты суешься, Леня? В Средневековье? На что ты рассчитываешь?

– Я люблю ее, – прошептал Меркушин.

– Что толку с твоей любви? – наседал я. – Кроме чувств всегда есть окружающий мир, и в этом мире вам не быть вдвоем. Ты – чужак для маагутов, они никогда не возьмут тебя в племя. Твоя кровь для них – дерьмо! Посмотри на мою губу. Маагуты вовсе не безобидное сборище недоумков, за свою женщину они тебе головенку свернут и не поморщатся.

Я внезапно успокоился, взял стул, сел напротив гостя.

– Как профессионал спрашиваю: сколько ей лет?

– Зачем тебе это? – насторожился он.

– Леня, если девчонка не достигла половой зрелости, ты за нее можешь в тюрьму сесть. Это маагутам можно жениться на сопливых девчонках, с тобой такой номер не пройдет. Сколько ей лет?

– Пятнадцать. У нее все нормально с половым развитием.

– Не будь таким уверенным. Если у девочки грудь выросла и попа округлилась, это еще не значит, что она уже достигла возраста деторождения. Я сталкивался с некрасивой ситуацией, когда девочка была крупных габаритов, год с мужиком жила, а там, внутри, к зачатию еще готова не была.

– Я же не собираюсь завтра детей заводить, – уже увереннее возразил он. – Можно подождать, пока она повзрослеет.

– Едем дальше. Она читать-писать умеет или только имя на стекле вывести способна?

– Читает по слогам, пишет печатными буквами. Она никогда в школе не училась, но это не беда, я научу ее всему.

– Давно в тебе Макаренко проснулся? Ты, Леня, сходи в зоопарк, укради там обезьяну и начни свой путь в педагогику с нее. Так ведь правильнее будет, Леня: на обезьянах вначале надо потренироваться, а уж потом девчонку из Средневековья в ХХ век тащить.

– Она совсем не глупышка. Если бы ты с ней поговорил…

– Даже близко к ней не подойду! Леня, ты помнишь, что Айдар рассказывал? Он ведь говорил о со-временной цивилизованной девушке, не о дикарке из кочевого племени. Представь, что Айгюль сбежала из табора и поселилась с тобой в городской квартире. Ты отмыл ее, обул, одел, научил, как пользоваться унитазом и зубной щеткой, а дальше что? В первый класс ее отправишь, закорючки в прописях выводить? Она кем работать будет, если с самого рождения умеет только воровать и побираться? Или она под твоим чутким руководством станет обычной домохозяйкой: будет огурцы на зиму солить, нарожает кучу забавных детишек? – тут я хотел сказать: «Вшей из головы выведет», но вовремя осекся. – Леня, Айгюль с рождения заражена кочевой кровью, она не сможет жить на одном месте.

Меркушин встал, стряхнул с плеча невидимую соринку.

– Ты вернешься к Наталье или нет? – с нескрываемой неприязнью спросил он.

– Я – нет, а ты возвращайся. Она пока про твое увлечение ничего не знает.

– Я могу надеяться, что этот разговор останется между нами?

– Надейся, но помни: если что-то будет угрожать Наталье, я всегда приду ей на помощь.

– Да что с ней может случиться, с твоей Натальей! Дай срок, она разродится, оклемается и прискачет к тебе на случку.

Движением быстрым, как бросок кобры, я схватил одной рукой Меркушина за грудки.

– Запомни, тварь, – отчеканил я, – если в понедельник тебя не будет на работе, я доложу рапортом, что ты неделю болтался неизвестно где. Я лоб расшибу, но добьюсь, чтобы тебя вышвырнули из милиции. Это все, а сейчас – пошел вон!

Меркушин поправил одежду на груди, развернулся и молча пошел к двери.

– Леня, тряпичная куколка нашла тебя? – в спину спросил я.

Мой вопрос остался без ответа.

Глава 20. Штормовое предупреждение

В понедельник Меркушин принес закрытый больничный. Как ему удалось объясниться с врачами, я не знаю, но, думаю, без коробочки шоколадных конфет тут не обошлось.

– Я выздоровел, готов приступить к исполнению служебных обязанностей, – торжественно доложил он.

– Работай, – разрешил я.

Ближе к обеду к нам заглянул Палыч, вольнонаемный завхоз РОВД. Палычу было около шестидесяти лет, но на пенсию он уходить не собирался. «Чем я на пенсии кормиться буду?» – объяснял он свое решение работать до упора, пока ноги носят.

– На завтра передали штормовое предупреждение, – объявил Палыч. – Форточки открытыми не оставляйте, будете с работы уходить – окна проверьте.

– Палыч, – подал со своего места голос Айдар, – сколько работаю, в первый раз о «штормовом предупреждении» слышу.

– Перестройка. Скоро и не такое услышишь.

Во вторник утром, 20 мая, я проснулся раньше обычного. За окном только-только начало светать. Небо было чистое, ничто не предвещало обещанного шторма. Повалявшись в кровати, я встал, закурил натощак, поставил на плитку чайник.

«Интересно, вернулся Меркушин к Наталье или нет? – размышлял я. – Я бы на его месте вернулся. Дураку же понятно, что с дикаркой переспать можно, а жить – нельзя. Параллельный мир! Вход в него закрыт. Движение синусоиды в параллельном мире наукой не изучено».

На работе с самого утра все пребывали в приподнятом настроении. Еще бы! 20-е число каждого месяца – это «День чекиста», день зарплаты. Священный день раздачи долгов и пополнения заначек.

На службу во вторник Меркушин пришел в форме.

– Я дежурствами поменялся, – объяснил он.

«Поменялся так поменялся, – подумал я. – Обычное дело: сегодня я за тебя отдежурю, завтра ты меня выручишь… За ум, что ли, Леня взялся? В глазах осмысленность появилась, стал служебными делами интересоваться. Позвонить Наташке, спросить, как дела? Нет, не стоит. Ей звонить – только на неприятности нарываться».

Перед обедом с проверкой по кабинетам прошелся завхоз.

– Окна, окна закрыть не забудьте! – пробурчал он.

– Какие окна, Палыч! – отозвался Горбушин. – Ты посмотри на улицу: на небе – ни облачка. Врут твои синоптики про шторм.

– Может, и врут! – судя по тону, завхоз был не в настроении. – Но только ты учти, что климат в Сибири за последние десятилетия поменялся. Раньше как было: зимой лютый холод. В школу идешь, а у дороги птички мертвые валяются – на лету замерзли. Летом жарко, осенью дождливо. Так было. А сейчас? Зимой температура может до нуля упасть, а в июне, в прошлом году, снег пошел. Изменение климата! Всеобщее потепление. Прожгли космическими ракетами озоновый слой Земли, климат стал меняться, погода стала непредсказуемой.

– Палыч, ты что, серьезно считаешь, что климат потеплел из-за ракетных запусков?

– Может, он оттого потеплел, что ты много куришь, – это дело не мое, но если у вас форточку разобьет, то за свои деньги стеклить будете.

Дежурный по райотделу позвонил ровно в четыре часа.

– Лаптев, я почему дежурного опера найти не могу? Сигнал о краже проверить надо, а Меркушин как ушел час назад обедать, так еще не возвращался. Давай другого опера, если этот пропал.

– Айдар, сгребайся, и вниз! – распорядился я. – Вместо Меркушина на сигнал съездишь.

Далайханов взял папку с бланками протоколов, дошел до дверей, остановился.

– А где Меркушин? – спросил он.

Вот тут-то у меня в груди похолодело.

– Он оружие получил? – вполголоса спросил я.

– Получил, – так же тихо ответил Горбунов.

– И куда он делся?

– Перед обедом папку собрал и пошел, – ответил Айдар. – Я был уверен, что он на выезд отправился.

Стараясь не впадать в панику, я подошел к столу Меркушина, открыл верхний ящик. Рисунки с портретами Айгюль исчезли. Всю предыдущую неделю лежали на месте (каюсь, проверял), а тут пропали.

– Спокойно, ребята, не будем раньше времени воду мутить, – сказал я операм. – Айдар, заменяй на сегодня Меркушина. Иван, бросай все дела и сиди в кабинете, будь готов ко всему, а я попытаюсь узнать, куда он делся.

– Шеф, напиши на него рапорт, – злобно предложил Айдар. – У Меркушина с крышей проблемы, он нас всех подставит.

– Рапорт написать никогда не поздно, а пока давайте без лишнего шума начнем его поиски. Собственно говоря, пока еще ничего не случилось. Задержался человек с обеда, с кем не бывает.

– Андрей, сам себе не ври, – глядя мне в глаза, сказал Иван. – Если мы все втроем внутренне готовы к самому худшему, то это самое худшее уже случилось – мы лишились коллеги. Если мы ничего не знаем о его планах, то он нам – чужой человек, если не враг.

– Е-мое! – выругался я. – Делайте, как я сказал. Появится Меркушин, разберемся, как дальше быть.

Я спустился в дежурную часть, полистал книгу происшествий. Начало дня было спокойным. Меркушин съездил на один выезд и быстро вернулся – сигнал не подтвердился.

«Где он может быть? – тоскливо думал я. – Спросить-то не у кого».

К пяти вечера на небе стали собираться тучи, на улице слегка похолодало. Меркушин о себе знать не давал. Напряжение нарастало.

«Если он не появится к шести часам, я доложу Малышеву, – решил я. – Покрывать его – смерти подобно. Неизвестно, где он находится и что делает».

Ровно в шесть, чтобы убедиться, что я иду по правильному пути, я вновь спустился в дежурку. Словно дождавшись моего прихода, хрипло запищала рация.

– «Тюльпан», «Тюльпан», ответь «Гнезду».

Я замер на месте. Холодный стальной обруч сжал сердце. Вселенская тоска заполнила душу. «Гнездо» – это позывной поста на последнем этаже «зуба дракона».

– «Тюльпан» на связи, – отозвался дежурный.

– «Тюльпан», у нас стрельба со стороны леса, – доложил пост на свалке.

Я выхватил передатчик у дежурного, нажал клавишу связи.

– Это Лаптев. С кем я говорю?

– Ты что, чокнулся? – запротестовал дежурный, попытался отобрать микрофон, но я оттолкнул его, жестом велел не вмешиваться.

– Это Серегин, – отозвалось «Гнездо».

– Антон, где стрельба? – спокойно, словно ничего не произошло, спросил я.

– Два выстрела со стороны поляны, про которую я рассказывал. Из пистолета стреляли.

– Что там сейчас на поляне происходит?

– Нам солнце в глаза бьет, ничего не видно. Спуститься, посмотреть?

– Оставайтесь на месте и будьте на связи, – распорядился я.

– Где Малышев? – спросил я у дежурного.

– В городское УВД поехал. Васильев с ним, замполит. – Дежурный побледнел, он понял, что случилось что-то непоправимое, что требует немедленного вмешательства начальства – а руководства в отделе нет!

– Где Далайханов? На выезде? – спокойным уверенным тоном спросил я. – Вторая «дежурка» на месте? Приготовь мне рацию, батарею заряди самую лучшую. Водителю дежурной машины: на выезд! Мне – готовь ствол.

– Андрей Николаевич, – растерянно ответил дежурный, – ты вроде еще не начальник РОВД, чего командовать начал?

– Делай, как я сказал. Разбираться потом будем. На стрельбу я поеду.

– Пистолет-то тебе зачем? – дежурный все еще не знал, как ему поступить: искать Малышева или положиться на меня.

– Я что, по-твоему, на стрельбу должен с пустыми руками выезжать? Готовь ствол, сейчас карточку-заместитель принесу.

– Андрей Николаевич, а опер твой где? – прозрел дежурный.

Я ответил ему жестко и рифмованно. Телетайпистка у окна засмущалась. Сколько лет работает в милиции, а все еще не привыкла, что люди матом разговаривают!

В окно дежурной части ударил первый порыв надвигающегося шторма. На улице заклубилась пыль, с грохотом захлопнулась входная дверь в райотдел.

Не обращая ни на кого внимания, я забежал на свой этаж, трясущимися руками открыл сейф, достал карточку-заместитель. Иван, ни о чем не спрашивая, накинул ветровку, взял дежурную папку.

– Поехали! – скомандовал я.

В дежурной части я получил переносную рацию «Виола» и пистолет. За радиостанцию расписываться не стал, за ствол оставил карточку-заместитель.

– Мой позывной будет «Омск», – сказал я дежурному. – До выяснения обстоятельств всю болтовню в эфире прекратить. Вернется первая группа, зря их никуда не гоняй. Найди Малышева и доложи, что на стрельбу выехал я лично.

– Следователя с собой берешь? – робко поинтересовался дежурный.

– На хрен! Чую, мне там не до писанины будет.

Дежурным водителем был Смакотин (Доктор). Я велел ему врубить сирену и гнать, наплевав на все правила дорожного движения. По дороге я запросил «Гнездо» об обстановке.

– На поляне у кромки леса лежит тело мужчины, – доложил Серегин. – Около него собираются цыгане. Больше ничего сказать не могу, у нас видимость падает с каждой минутой.

– Ветер в их сторону, – уверенно заявил Доктор. – С отвала пепел и мусор им в лицо. Темно-то как становится! Сегодня что, бурю обещали?

Ему никто не ответил. На душе было тошно, не до разговоров.

– Андрей Николаевич, – Доктор мастерски вырулил на крутом повороте, подбавил газу, – если дождь пойдет, я к «зубу дракона» проехать не смогу – дорогу так развезет, что даже на двух мостах не проедешь. Где у них стрельба?

– За недостроенным зданием, метров пятьсот по бездорожью. Там кругом следы бывшей промышленной свалки: арматура торчит из земли, стекло битое, куски бетона. Вот что, Доктор, ты останешься у КПП и будешь на связи. Твой позывной – «Доктор».

– А почему не как обычно, не «Тюльпан-3»? – поинтересовался водитель.

– Если на свалке начнется заваруха, мне не до цифр будет. «Тюльпан» – это отдел, а ты – «Доктор». Если за нарушение правил связи накажут, то меня.

– Да я что, боюсь, что ли? – обиделся Смакотин. – Как надо, так и буду отвечать.

У КПП машина остановилась. Мы с Горбуновым вышли из автомобиля, осмотрелись.

– У меня туфли хорошие, – усмехаясь, сказал Иван.

– У тебя туфли, у меня – «Монтана». Как на грех, сегодня надел, – я поправил пистолет в наплечной кобуре, застегнул доверху молнию на ветровке. – Пошли, Ваня, будь готов ко всему. Ты зарплату получить успел?

– Я из кабинета не выходил. Сам же велел на месте сидеть.

До «зуба дракона» мы дошли по тропинке. Дальше, до самого леса, начиналось бездорожье. У недостроенного здания нас ждал Серегин.

– Андрей Николаевич, может, мне с вами? – спросил он.

– Оставайтесь на посту. У вас самая верхняя точка, если наша рация начнет садиться, мы только через вас с отделом и с КПП связаться сможем. И еще. Считайте выстрелы. Если один – значит, «внимание, у нас напряженная обстановка!». Три выстрела – «ситуация критическая». Четвертый выстрел будет значить, что я открыл огонь на поражение. До трех выстрелов сидите наверху и докладывайте в отдел обстановку. Выстрелю на поражение – один остается на посту, второй спускается к подъезду и ждет нас. По одному категорически запрещаю к лесу подходить. Понятно?

На подходе к лесу все вокруг стихло. Тяжелые грозовые тучи неспешно скользили по небу над самыми верхушками деревьев. Видимость упала, наступили преждевременные сумерки. Заморосил мелкий-мелкий дождик.

Через лес на полянку шла короткая узенькая тропинка, со всех сторон окруженная высоченными тополями и густым кустарником. Как сквозь ущелье, мы прошли по ней и замерли. На опушке, лицом вниз, лежал мужчина в милицейской форме. На другой стороне поляны толпились мужчины цыганской внешности – там, догадался я, лежало второе тело.

Я и Горбунов присели на корточки у милиционера, осторожно перевернули его лицом вверх. Меркушин. Лицо и голова залиты кровью, признаков жизни не подает.

С сухим треском в стороне Нахаловки ушла в землю первая молния. Громыхнуло, но не сильно. Дождь стих.

Я осторожно ощупал голову Меркушина: сзади, на темени, кости черепа слегка двигались под рукой, лоб и макушка были целыми. Я перестал ощупывать раненого, осмотрел свою ладонь. Кровь на ней была жидкая, легко стекала вниз. Это хороший признак. Если бы кровь была мертвая, загустевшая, тогда готовьте некролог.

Пальцами я проверил на шее Меркушина пульс. Сердце билось – он живой, но без сознания.

– Ваня, – я опустился на колени, – иди к толпе, посмотри, что там. Если совсем хреново, в драку не вступай – кричи и беги назад, но не ко мне, а чуть в сторону.

– Я побегу влево, вон к тем кустам, – Горбунов поднялся, повел плечами, проверяя подвижность суставов рук. – Андрей, начнешь стрельбу, бери правее, меня случайно не зацепи.

Он неспешно, осматриваясь по сторонам, пошел на другую сторону поляны. Рация осталась у меня, но мне было не до эфира. Я снял ветровку, скинул рядом с собой кобуру, пистолет затолкал за пояс джинсов.

«Ну что же, начнем! – отчаянно и решительно по-думал я. – Действие первое: защищаем голову раненого от грязи».

Я сдернул с себя рубашку, приподнял голову Меркушина, подсунул под нее колено. Краем рубахи очистил, как мог, голову раненого от грязи. Орудуя двумя руками, я обмотал голову Меркушина рубахой, рукава завязал ему под подбородком. Получился уродливый чепец, защищающий голову Лени со всех сторон.

«Отлично! Работа – блеск! – мысленно похвалил я себя. – Теперь как нам выбираться отсюда? Носилок нет, куска брезента нет, как нести раненого – непонятно».

Я встал на ноги, посмотрел на другую сторону поляны – ко мне от толпы шли два цыгана. Около Ивана столпились мужики, что-то эмоционально объясняли ему, размахивая руками.

«Э, не, ребята! Я сегодня к себе никого подпускать не собираюсь. Здесь где-то меркушинский ствол гуляет, так что не обессудьте за хамский прием».

Я выхватил пистолет, передернул затвор и трижды выстрелил в воздух в направлении идущих ко мне маагутов. В наступивших сумерках пламя из ствола ПМ хлестануло чуть ли не на метр. Зрелище! Грохот, пламя, дым, за спиной молнии сверкают.

– Назад, сукины дети! – заорал я. – Кто подойдет – тому пуля в лоб!

Маагуты развернулись и побежали назад. Иван по оговоренному маршруту рванул ко мне.

Над кронами деревьев прошелестел электрический разряд. Ослепительно сверкнула молния. Оглушающе ударил гром. Вновь пошел мелкий дождик.

– Ты чего стрелял? – подбежал ничего не понимающий Иван. – У меня там все спокойно было…

– Ваня, ствола-то у Меркушина нет! Посмотри сам – кобура пустая. Я не собираюсь при таких обстоятельствах маагутам второй пистолет дарить. Давай линять отсюда, пока дождь не припустил.

– Там, – Горбунов рукой указал на противоположную сторону поляны, – там труп лежит. Две дырки в груди. Знаешь, кто покойник? Барон. По ходу, это его наш Леня завалил.

– Ты что, пошутил, что ли? – крикнул я, но договорить не успел. Молния прошила небо над лесом рядом с нами. Я инстинктивно зажал уши руками. Вовремя! Гром ударил так, что на поляну полетели мелкие листочки с кустов.

– Ваня! – продолжил кричать я. – Ты посмотри, до толпы метров сто, не меньше. С такого расстояния из пистолета по человеку никто не попадет.

– Они говорят, что он с близкого расстояния выстрелил в барона и побежал в сторону «зуба дракона», но не успел убежать. Кто-то, они не говорят кто, выскочил из кустов и ударил Леню палкой по голове.

– Хрен им всем, уродам! – я рубанул ладонью по согнутой руке. – Посмотри, Леня лежит головой к барону. Он что, спиной вперед бежал? А пистолет его куда делся, по пути выронил? Пройдись вдоль кустов, посмотри, там или палка со следами крови будет, или прут арматуры.

Я взял рацию и стал вызывать дежурный автомобиль от КПП. Тщетно! Гроза, помехи, рация маломощная – дерьмо эта «Виола», а не средство мобильной связи.

– «Омск», это «Гнездо», – отозвался пост на «зубе дракона». – «Омск», «Доктор» вас не слышит, помехи эфир забили, он только нам отозваться может.

– «Гнездо», у меня тяжелораненый. Передай «Доктору», пусть движется к нам, на въезд в лес.

Шипение в эфире, потрескивание.

– «Омск», «Доктор» говорит, что не сможет про-ехать, – доложилось «Гнездо».

– Мать его, – заорал я в микрофон, – или он приедет сюда, или я приду и угроблю его прямо там, у КПП. Скажи ему, у меня мент раненый на руках! Если мы его отсюда не вытащим…

Молния сверкнула где-то совсем рядом, но гром не ударил по ушам, а раскатился по всей поляне. С прутком арматуры подошел Горбунов.

– Ни черта не видно! Андрюха, похоже, это наш прут. Мокрый он весь…

– Он мокрый от дождя, а не от крови.

– Андрей, чего молнии-то так хлещут? Сроду такого не видел.

– Здесь, вокруг нас, вся земля в железе. Свалка! Притягивает железо молнии, вот они и шьют все вокруг. Давай идти к выходу. Оставь прут рядом с Меркушиным. Ваня, ты запомнил место, где барон лежит? Чую, они сейчас унесут тело.

Горбунов наклонился, поднял Меркушина на руки, прижал к себе, как ребенка.

– Андрей, иди рядом, голову ему держи, чтобы шею не свернуть.

Сразу две молнии, одна за другой, озарили небо. Начался сильный дождь.

На выходе из леса мы встали. Медленно, объезжая только ему видимые препятствия, по пустырю полз к нам «уазик» с включенными фарами. Неожиданно проснулась рация.

– «Гнездо», «Омск», «Доктор» – на связи «Антрацит». Кто может, доложите обстановку!

– Андрюха, «Антрацит» – это областное УВД?

– Оно, родимое! Теперь начнется: опер с дежурства самовольно ушел, по башке неизвестно от кого получил, пистолет потерял. Барона застрелил. Ваня, ты там Айгюль не видел?

– Там одни мужики были и два пацана – сыновья барона. Младший брат барона пошел к тебе, но ты его выстрелами отогнал.

– Ваня, маагуты что, представлялись тебе по очереди? Откуда ты знаешь, кто из них кому брат?

– Когда я подошел, один мужик говорит, что он – брат барона, а это – сыновья убитого. Больше там никто не представлялся. Они между собой на своем языке толковали, а со мной только один разговаривал, тот, который братом назвался.

– Ты им сказал, что ты из милиции?

– Конечно, сказал.

– Как труп лежал? Что-нибудь примечательное видел?

– Ничего я не видел! Лежит мужик бородатый, вся грудь в крови. Я спрашиваю: «Что с ним?» Брат барона отвечает: «Мы слышали два выстрела, прибежали из табора на поляну, видим, барон лежит. Разорвали рубаху, а у него две дырки рядом с сердцем».

К выходу из леса подполз «уазик». Осторожно, чтобы не свернуть раненому шею, мы загрузили его на заднее сиденье и двинулись к КПП. Метрах в пятидесяти от «зуба дракона» наш автомобиль наехал на препятствие и проколол заднее колесо. Доктор вышел, осмотрел повреждение и заявил, что дальше поехать не сможет.

– Андрей Николаевич, – объяснил он, – запасное колесо я сейчас не поставлю, у меня домкрат в землю провалится, а если поедем с пробитым колесом и попадем в ямку, то застрянем и не выберемся.

– Доктор! – я похлопал водителя по плечу. – Вперед! На скатах езжай. Угробим машину – не беда. Главное – раненого до КПП доставить.

– Как скажешь! – пробурчал Смакотин и включил первую передачу.

С пробитым колесом мы обогнули «зуб дракона», заюлили на скользкой дороге и съехали всем передком в яму. Доктор подключил второй мост, дал газу, и автомобиль прочно увяз в грязи.

– Жди подмоги, – распорядился я. – Ваня, тем же порядком, пошли на КПП.

Мы вылезли из автомобиля и мгновенно промокли: на улице хлестал ливень. Дорога впереди нас была размыта, идти по ней можно было только мелкими шажками, осторожно обходя скользкие кочки и рытвины. Здоровяк Горбунов взял на руки бесчувственного Меркушина, я пошел рядом, поддерживая голову раненого.

– Андрюха! – сквозь грохот ливня прокричал Иван. – Живыми дойдем – я в церкви большую комсомольскую свечку поставлю! Мать его, а это-то что?! – завопил он.

Ответить я не успел. По полю навстречу нам, как сатана в огненной колеснице, неслась шаровая молния.

«Ну, вот и все, – обреченно подумал я. – Никуда мы не дойдем, здесь навсегда останемся. Шаровая молния реагирует на движение и тепло, человек в чистом поле для нее – идеальная мишень».

Молния была сюрреалистически красива: она переливалась всеми оттенками ярко-голубого электрического света, нервно пульсировала и дышала, как живая. Не долетев до нас совсем чуть-чуть, она взмыла вверх огненным шаром и взорвалась над нашими головами. Электрический удар от ее взрыва был такой силы, что мы разлетелись в разные стороны: я – на одну сторону дороги, Иван – на другую. Бедняга Меркушин вылетел у Горбунова из рук и упал на дорогу, там, где мы стояли.

Минуту или две я лежал на земле, прислушиваясь к своему организму. Ничего в теле не ныло, ничего не болело. Руки-ноги шевелились, электрическая рябь в глазах прошла. Я жив! Я цел! Что с остальными? На коленях я подполз к Меркушину, нащупал пульс на шее – живой.

– Ваня, ты как? – крикнул я, не поднимаясь с земли.

– Я здесь, – отозвался он над моей головой. – Как наш мальчик?

– Пульс есть, сердце бьется. Ты сможешь его дальше нести? Сможешь? Тогда пошли дальше, Иван!

У самого КПП я поскользнулся и упал, сбив Горбунова с ног. Раздался противный хруст сломанной кости. Кто ранен? Я посмотрел на распластанного на земле Меркушина. Правая рука у него была неестественно согнута. Перелом. Открытый или закрытый, через одежду не понять.

– Что дальше делать будем? – ни к кому не обращаясь, спросил я.

– Андрюха, может, волоком его потащим? – предложил Горбунов.

– Не получится, Ваня. Он без сознания, потащим волоком – шею свернем. Давай теперь я попробую его нести.

– Даже не пытайся. Он тяжелый, не удержишь…

Из пелены дождя, со стороны КПП, к нам подошли двое мужчин с носилками, погрузили на них раненого и ушли. Мы поплелись за ними следом.

У въезда на полигон стоял автомобиль «РАФ» «Скорой помощи». Незнакомые мужики загрузили носилки с Меркушиным в салон и куда-то исчезли. Мы с Горбуновым вошли в сторожку КПП.

– Кайф-то какой, Ваня! – воскликнул я, опускаясь на дощатый пол. – Сейчас бы водки стакан и сигарету в зубы, и я бы считал этот день самым лучшим в своей жизни. Ваня, посмотри, у сторожа в столе курева нет?

В сторожку открылась дверь. На улице был апокалипсис: ревел ветер, ниагарским водопадом низвергались с небес на землю ледяные струи дождя. Дождя или ливня? Как правильнее назвать природное явление, когда с неба льет так, что пальцев вытянутой перед собой руки не видно?

– Мальчики, подъем! – до боли знакомым голосом сказала вошедшая в сторожку девушка с медицинским саквояжем в руках.

– Танюшенька, солнышко ты мое! – Я на коленях подполз к ней, попытался поцеловать руку. – Таня, свет очей моих, прости меня за гнусный поступок в твоей гнусной больнице и объясни, что ты делаешь здесь, в преддверии ада на земле?

– Я перешла в «Скорую помощь» работать, – ответила Татьяна Колосова. – В больнице с начальством не поладила и вот теперь мотаюсь сутки через трое. Ты, Андрей Николаевич, чего расселся? Вставай, снимай штаны – у меня для тебя подарочек припасен.

– Есть! – воскликнул от стола Горбунов. – Есть папиросы. Живем, Андрюха!

Я встал, скинул на пол куртку, одним движением спустил штаны. Колосова достала из саквояжа ампулу, надрезала резаком кончик, отломила головку, набрала лекарство в шприц.

– Ну что, Андрей Николаевич, пришла пора поквитаться за былое. Поворачивайся тыльной частью, сейчас ты у меня вспомнишь, как дерзил в больнице.

– Девушка, – вступился за меня Горбунов, – это мой начальник, замечательный человек. Не убивайте его, нам и так сегодня досталось.

– Вижу, что досталось, – Колосова вонзила иглу мне в ягодицу. – Андрей Николаевич, придется потерпеть, лекарство очень болючее.

– Что колем? – морщась от боли, спросил я.

– Противостолбнячную сыворотку. Мой врач, как вас увидела, сказала: «Мужики в грязи извалялись, могут инфекцию через микропорезы подхватить». Вам, молодой человек, – обратилась она к Ивану, – особое приглашение нужно?

– Я не могу, как он, – ответил Горбунов. – Я человек стеснительный.

– Ваня, посмотри на пол, где я сидел, – сказал я. – С нас вода ручьем бежит. Раздевайся, Ваня. Нашу одежду надо выжимать и сушить, пока воспаление легких не подхватили.

– Я так не могу. – Иван повернулся к Колосовой спиной, чуть-чуть приспустил штаны. – Девушка, вас Таня зовут? Давайте познакомимся. Меня зовут Иван… Ох, мать его, вот это лекарство!

Колосова убрала шприц, достала из саквояжа плоскую фляжку.

– Врач передала вам из наших личных запасов. По глоточку, не больше!

– Девушка, хочу вам признаться, я – холостой, – сказал Иван.

Он взял фляжку, сделал богатырский глоток.

– Фу-у! – с шумом выдохнул Горбунов. – Это что такое?

– Спирт медицинский, разведенный до семидесяти градусов, – ответила Колосова. – Спрашивать надо, молодой человек, а не пить залпом половину фляги. Здесь есть вода запить?

Иван, стараясь не дышать, открыл дверь, высунул наружу руки, набрал пригоршню дождевой воды, жадно выпил.

– Девушка, я хочу пригласить вас на свидание, – серьезно произнес он.

– Поздно, – Татьяна показала обручальное колечко на правой руке.

– Хорошее дело никогда не поздно, – возразил я.

– Андрей Николаевич, – Колосова улыбнулась знакомой ехидной улыбочкой, – а как ваша жизнь семейная? Ребеночка еще не родили?

– Таня, я не женат. Я тебе в больнице толковал, что мое сердце не занято, а ты мне не верила. Сейчас ничего не изменилось: и паспорт, и душа моя – девственно чисты.

– А как же рыженькая девица, которая навещала вас каждый день? Она, помнится, чьей-то женой представлялась.

– Рыженькая девица давно замужем, – уверенно заявил я. – Таня, давай встретимся, я тебе паспорт покажу, чтобы ты убедилась, что я никогда не вру. По мелочам.

Дверь в сторожку открылась, вошел насквозь мокрый мужик.

– Там, это, – сказал он, показывая на дверь, – там врач уезжать собралась, медсестру в машину зовет.

Я подошел вплотную к Колосовой и прошептал ей на ухо:

– Мне стыдно за свое поведение в больнице. Давай встретимся. Если я живой останусь, хочу прощения попросить. Я серьезно, Таня. Поверь, сегодня не тот день, чтобы шутом прикидываться.

Она отстранилась от меня. Улыбнулась. Достала из саквояжа листок бумаги.

– Диктуй телефон. Надумаю встретиться, позвоню.

После ее ухода я выжал одежду, надел ее, мокрую, на себя, сел в угол, закурил хозяйскую папироску.

– Я здешний сторож, – сказал мужик. – Это я помогал вашего товарища на носилках нести. Врач сказала, что живой будет. Крови он много потерял, но ничего, в больничке оклемается. Еще она говорит, что вы вовремя его до машины донесли…

Я закрыл глаза и мгновенно уснул.

Глава 21. Исчезнувший мертвец

В четыре часа ночи на КПП приехал штабной автобус с районным и областным милицейским начальством. Меня и Горбунова разбудили, вызвали к себе.

В штабном автобусе главным был Комаров. Рядом с ним, за откидным рабочим столом, расположились Малышев, Васильев и Десницкий. Двое незнакомых мужчин устроились в конце автобуса. Пока, в самом начале совещания, они выступали в качестве зрителей.

Позевывая, я рассказал руководству о событиях прошедшего вечера. Никаких оценок и комментариев я не давал.

– До восхода солнца еще час времени, – выслушав меня, сказал Комаров. – Пока все свободны. В начале шестого выдвинемся на поляну.

– Николай Павлович, – попросил я слово, – мы по такой грязи до поляны не скоро дойдем.

– Как дойдем или доедем – это не твое дело.

Спросив разрешения остаться в автобусе, я забился в угол около радиостанции и попробовал уснуть, но вместо крепкого освежающего сна погрузился в мутную полудрему. Впереди меня, за командирским столиком, вполголоса переговаривались офицеры.

– Александр Сергеевич, Валерий Петрович, – обратился к Васильеву и Десницкому начальник РОВД, – завтра, вернее уже сегодня, организуйте сбор средств с личного состава: с сержантов – по пять рублей, с офицеров – по десятке.

– На ликвидацию аварии на Чернобыльской АЭС? – уточнил Десницкий.

Ему никто не ответил. Я на секунду-другую провалился в сон и вынырнул из него, когда Комаров рассказывал о маагутах.

– На тряпках можно огромные деньги сделать. Не забывайте, что в Средней Азии в сельской местности царит дикая нищета. Для многих дехкан поношенная куртка с нашей свалки – как дорогой кафтан. Я поинтересовался у знающих людей суммой калыма за невесту. Вы не поверите, о каких деньгах идет речь! За обычную девчушку – тысяча, за красивую и породистую – пять штук! «Москвич-412» можно купить.

– Мама дорогая! – изумился Десницкий. – Я бы лучше холостяком остался, чем такие деньжищи за невесту платить.

– Не женишься, кто тебя кормить будет? – Даже не видя лица Комарова, я отчетливо представил его ехидную улыбку. – У маагутов мужики не работают, их жены и дети содержат.

«Интересно, в какую ценовую категорию входит Айгюль? – отвлекшись от разговора, подумал я. – Наверняка ее папаша запросит калым по высшему разряду… Уже ничего не запросит, его на поляне застрелили».

– Пора! – громко произнес Комаров. – Андрей Николаевич, хватит спать! Вставай, у нас пересадка.

Я встрепенулся, встал, зевнул, прикрыв ладошкой рот.

– Альберт Львович, посмотрите парня, – попросил Комаров одного из незнакомцев в конце автобуса.

Невысокого роста полный мужчина подошел ко мне, предложил сесть, посветил фонариком в глаза, посчитал пульс на запястье.

– Где второй? – спросил он. – Давайте второго, а я пока с этим определюсь. Расскажите мне о шаровой молнии: как она летела, где взорвалась? Как вы себя чувствовали после взрыва?

– Если сейчас пойдем на поляну, я покажу это место: там как бы дорога через поле идет, но на самом деле никакой дороги нет, видимость одна. Молния летела к нам со стороны КПП. Величиной она была с футбольный мяч. Летела она низко над землей, я еще подумал, что если она попадет в меня, то дырку прямо посреди груди выжжет. Когда молния летела, то под ней на земле вся грязь кипела и в стороны брызгами летела. Зрелище, скажу вам, апокалипсическое! Она как живая пульсировала, она билась, как вырванное из груди чудовища голубое сердце. Метрах в пяти от нас молния горкой взмыла вверх и взорвалась где-то у нас за спиной. Вопрос можно? Мое психическое состояние и молния как-то связаны?

– У человеческого организма есть предел физической и психической выносливости. Моя задача определить, способны ли вы сейчас к длительным психофизическим нагрузкам.

– У меня все тело болит, а с головой – полный порядок.

К нам подошел Горбунов, молча встал рядом.

– Тело у вас болит от ударно-светового шока. Надеюсь, вы не думаете, что вас по дороге раскидало взрывной волной?

– А чем еще? – удивились мы с Горбуновым.

– От взрыва молнии у вас обоих произошло мгновенное рефлекторное сокращение всех мышц тела.

– Какое сокращение? – не понял Иван.

– Рефлекторное. Слышали, наверное, как человека ударом тока сбрасывает с табуретки? Очень распространенная история: любопытный индивидуум сует палец в цоколь для электрической лампочки и летит потом по всей комнате. В цоколе никакого взрыва не происходит. Падение с табуретки влечет непроизвольное сокращение мышц под воздействием разряда электротока. С вами было то же самое – мышцы тела непроизвольно сократились, и вы полетели с дороги в разные стороны. Вас как зовут? – обратился Альберт Львович к Горбунову. – Давайте я вас посмотрю.

Наблюдая, как незнакомец проверяет рефлексы у Ивана, я подумал: «Этот человек не врач. Возможно, он медик по образованию, но сейчас он представляет другую организацию. Скорее всего, он из КГБ».

Закончив осматривать Горбунова, Альберт Львович повернулся ко мне.

– Андрей Николаевич, у товарища Горбунова ярко выраженное постстрессовое состояние, а у вас психический блок. Навскидку предположу, что история с шаровой молнией была вторична, а до нее вы испытали настоящий стресс. События на поляне как-то связаны с вами лично?

Запираться было бесполезно. Простодушный с виду толстячок видел меня насквозь.

– Раненый милиционер – муж моей хорошей знакомой, – ответил я.

– Настолько хорошей, – понимающе улыбнулся Альберт Львович, – что вы не знаете, как ей сообщить о его ранении? Успокойтесь. Эту неприятную миссию мы возьмем на себя.

– Николай Павлович! – позвал он Комарова. – Я дам парням по паре таблеток, до обеда продержатся.

– Что за таблетки? – недоверчиво спросил Горбунов.

– Экстракт колы, психостимулятор и биоэнергетик. В войну такие таблетки давали полевым разведчикам для повышения выносливости. Запивать их не надо. Положите под язык, они сами рассосутся.

Иван взял таблетки, зачем-то обнюхал их.

– Они на потенцию не повлияют? – спросил он.

– Конечно, повлияют! – повеселел толстячок. – Это же стимулятор и энергетик: где мог один раз, легко сделаешь трижды.

– Товарищ доктор, – запротестовал Горбунов. – Это же несправедливо!

– Не называйте меня доктором! – строго осадил его Альберт Львович.

– Так все равно же несправедливо! – возмущенно замахал руками Горбунов. – Товарищ Лаптев в два раза худее меня – ему две таблетки, а я – здоровый такой, и мне – тоже две? Когда я служил в армии, мне дополнительный сахар давали и две «шайбы» масла. Мне надо четыре таблетки, никак не меньше.

– Держите! – толстячок протянул ему еще две пилюли.

– На баб в стойбище бросаться не начни, – недовольным тоном прокомментировал поведение Горбунова Комаров.

– Буду держать себя в руках, – заверил Иван.

«Добродушный Пиквик совсем не доктор! Если Комаров не смеет ему возразить, то этот дядя высоко летает. Интересно, откуда он?»

По команде Комарова все пошли на выход. Незаметно от окружающих Иван сплюнул таблетки в кулак и спрятал их в карман.

У штабного автобуса нас ожидали два армейских вездехода «Урал». Когда они подъехали, я не слышал, наверное, спал, убаюканный разговорами о люли. Мне велели сесть в кабину первого автомобиля, Ивану показали на кузов. Рядом со мной в кабине сел Малышев.

– Поехали! – распорядился он.

Как только «Уралы» тронулись, я склонился к начальнику милиции.

– Откуда все про шаровую молнию знают?

– С «Гнезда» доложили. Они видели, как молния над вами взорвалась. Пока «Скорая помощь» на связь не вышла, мы считали вас погибшими. Представь мое состояние, когда я слышу по рации истеричный вопль: «Наших парней на куски шаровой молнией разорвало!» Это мне надо колу горстями пить, стресс снимать.

– Альберт Львович из КГБ?

– Понятия не имею, в первый раз его вижу. Его Комаров с собой привез.

У тропинки через лес грузовики остановились. Дальше можно было пройти только пешком. Выстроившись гуськом, мы пошли на полянку, после ночного ливня заболоченную по самые щиколотки.

– Вот здесь, головой вперед, лежал Меркушин, – показал я. – Судя по его позе, он получил удар по темени, когда шел в сторону табора, а никак не от него. Вот, кстати, прут. Мы нашли его в кустах. Возможно, удар нанесли именно им.

– Здесь железяки под каждым кустом, – усомнился в ценности находки Васильев.

– Все следы смыло! – подал за нашими спинами голос эксперт-криминалист. – Мне что, пустое место фотографировать? Андрей, покажи еще раз, где он лежал.

Хлюпая туфлями по грязи, я встал на то место, где нашел Меркушина. Эксперт с разных ракурсов сделал несколько снимков.

– Стрелял ты откуда? – Васильев выдернул из земли прут, осмотрел его, отбросил в сторону.

– Где стоял, там и стрелял. Мои гильзы должны лежать правее, у кустов.

– А Меркушин откуда стрелял?

– Я сомневаюсь, что это он стрелял.

– Меркушинские гильзы можно миноискателем поискать, – предложил эксперт.

– Задницей своей поищи, – огрызнулся начальник уголовного розыска. – Здесь вся земля железом нашпигована, а он миноискатель предлагает! У тебя от металла так фонить будет, словно ты по складу металлолома прогуливаешься.

– Разбились цепью! – скомандовал Малышев. – Все смотрим под ноги, ищем гильзы или, если повезет, пистолет. Все готовы? Горбунов, вперед! Остальные, цепью, за мной!

На середине полянки я остановился. За указывавшим дорогу Ваней Горбуновым цепью шли человек тридцать мужиков, одетых в простенькие куртки и плащи-дождевики. Обуты все были в резиновые сапоги. Некоторых попутчиков я знал – это были сотрудники Кировского РОВД и оперативники из других отделов милиции. Идущих в центре цепи мужиков я видел впервые, но по их хмурым лицам догадался, что мы из одной организации.

«Как Малышев за ночь смог собрать такую мощную бригаду? – подивился я. – С коллегами все понятно – послал дежурный автомобиль и поднял всех по тревоге, а вот как с сотрудниками других отделов? Откуда Комаров узнал о событиях на полигоне и кто, черт возьми, этот проницательный толстячок?»

На противоположном краю поляны мы встали полукругом. Горбунов вышел в центр и стал объяснять, где лежал убитый барон, где стояли его родственники, кто и что говорил по поводу смерти вожака маагутов.

– Короче, Иван, – в центр полукруга вышел Васильев. – Ты сам видел на теле барона огнестрельные ранения?

– Я к нему не нагибался, вдруг сзади по голове ударят, как Меркушина…

– Ты видел ранения или нет? – потребовал точный ответ Васильев.

– Ранения я не видел, но у него вся рубаха была кровью залита. Мертвый он был, мертвее не придумать.

– Пошли в табор! – принял решение Комаров. – Что толку тут стоять, грязь месить?

– Разбиваемся на группы! – скомандовал Малышев. – Старшие групп ко мне! Задачу все помнят? Вперед! Группы прикрытия оцепляют табор, группа захвата – за мной!

По дороге в палаточный городок загадочный Альберт Львович пристроился рядом со мной. Вполголоса, так, чтобы нас не слышал никто из посторонних, он спросил:

– Вы хорошо запомнили старуху, обсыпавшую вас огненным порошком?

– Я даже знаю, как ее зовут и где ее искать, – ответил я.

– Андрей Николаевич, как обнаружите старушку, дайте знать. Я заберу ее с собой. Остальные в таборе меня не интересуют.

– Альберт Львович, я могу спросить? Вы из КГБ?

– Нет, нет, что вы! – запротестовал толстячок. – Я из Министерства обороны. Мое звание – полковник. Скажу вам больше – вопрос о стоянке маагутов решался при моем непосредственном участии. Ваши начальники были настроены изгнать племя за пределы области, но мы, через научный отдел ЦК КПСС, отменили это решение.

– Дочь барона вас не интересует?

– Мне надо посмотреть на нее, и я определю, представляет она интерес или нет… Таблетки начали действовать? Часов на шесть их хватит, потом надо обязательно лечь и поспать. Вот еще что. Ваш организм начнет выходить из стрессового состояния к исходу дня. Как почувствуете, что начало знобить, примите эту таблеточку.

– А моему коллеге? Мы оба до костей промокли. Здесь ночью такой ливень был…

– У вашего напарника другая энергетика, – не стал дослушивать меня полковник. – Сейчас он находится во власти «эффекта самца», так что с ним ничего не будет. Сегодня ваш коллега может лечь спать в сырой канаве и даже легкого насморка не подхватит. Внутренняя энергетика человека способна подавить любые инфекционные болезни.

– Так уж и любые? – усомнился я.

– Не все, конечно. Сифилис, гонорею, туберкулез энергетика не подавит, а вот грипп или ангину – запросто.

– «Эффект самца» как-то связан с таблетками колы?

– Конечно. Ваш товарищ сейчас думает не о маагутах или своем здоровье, а о женщинах.

За разговором мы дошли до табора. В лагере еще все спали, и только у самой большой палатки стоял на страже худенький смуглолицый паренек.

– Нам сюда, – показал я на паренька.

– Нельзя, нельзя! – замахал он руками. – Там женщины, посторонним мужчинам входить нельзя.

Костя Лиходеевский без лишних разговоров схватил парнишку за шиворот и отбросил прочь от входа. Раздался хруст защелкиваемых на запястьях наручников. Парень, предупреждая родственников об опасности, что-то закричал на незнакомом языке. Я откинул полог палатки и первым вошел внутрь.

«Так вот как живут самые зажиточные из маагутов! – подумал я. – Стоит один раз одним глазком взглянуть на внутреннее убранство жилища барона, и тяга к кочевой романтике пропадет на веки вечные».

Изнутри палатка барона была разбита на несколько зон. Первая – открытый очаг посреди жилища. Слева и справа от него – кучи тряпья, в которых спали младшие дети. У торца палатки, напротив входа, на тюках и тюфяках сидела мрачная осунувшаяся женщина, судя по всему, жена барона. Справа от нее на куче тряпья, скрестив ноги по-турецки, восседала старушка Зульмат с сумкой-кошельком на шее, слева, на тюфяках, сидели Айгюль и парень лет шестнадцати, старший сын барона. Никакой мебели в палатке не было. Пол – земляной, воздух – спертый, затхлый.

– Айгюль, – сказал я, – вставай, пойдешь с нами.

– Она никуда не пойдет, – грубо ответил старший сын.

– Заткнись, сопляк! – осадил его Горбунов. – Айгюль, если ты не хочешь, чтобы я тебя за волосы вытащил, собирайся и выходи на улицу.

– Я никуда не пойду! – решительно заявила девушка.

Иван сделал шаг вперед. Старший сын барона вскочил на ноги, быстрым движением выхватил из-за голенища сапога нож и бросился вперед. Ваня Горбунов встретил его молодецким апперкотом в челюсть. Паренек оторвался от земли и улетел в центр баронского ложа, под ноги к матери.

– Еще раз повторить или не надо? – спросил я. – Зульмат, ты тоже собирайся.

Старуха поднялась со своего насеста, молча вышла наружу. Айгюль осталась на месте.

«Вот чем маагуты отличаются от цыган, – подумал я. – Никто не буйствует, не вопит, не хватает нас за ноги. Даже жена барона безмолвствует. У Оглы бы сейчас творилось светопреставление, а эти спокойны, как аксакалы в фильме «Белое солнце пустыни». И еще. Сын барона, его мать и старуха полностью одеты и обуты. Ждали нас. Готовились к встрече. А коли так, то бросок с ножом – это чистой воды понты, показуха».

– Костя, – повернулся я к Лиходеевскому, – мы забираем с собой девчонку, ее брата и жену барона. Действуйте, а я пошел к начальству.

Не успели мы двинуться с места, как Айгюль завизжала во весь голос, забилась в истерике. Я не стал досматривать до конца ее сольное представление и вышел на улицу.

У палатки Альберт Львович осматривал старуху, светил фонариком ей в глаза.

– В этом кошеле на шее у нее был огненный порошок, – сказал я.

Старуха скривилась и плюнула мне в лицо, но не попала.

– Карабут, Зульмат! – подмигнул я матери барона. – Карабут!

– Твое песье сердце сожрут демоны в аду! – оскалилась старуха.

– Я сам сожру твоих демонов, Зульмат!

– Не мешай! – отстранил меня от старухи Альберт Львович.

– Мне надо было возле поезда тебя сжечь, но я пожалела твою никчемную душу! – выкрикнула мать барона. – Зря я только попугала вас, псов облезлых. Если мы встретимся еще раз, я испепелю тебя!

– Зульмат, – я обратился к старухе жестко, как к своему еще не поверженному врагу, – я арестую твоих внуков, я засажу в тюрьму на веки вечные Айгюль. Ты у меня одна назад в Казахстан вернешься, остальные зиму в Сибири встретят.

– Будь ты проклят, чудовище! – завопила старуха.

– Нет, так дело не пойдет, – запротестовал полковник Советской армии. – Пошли, Зульмат, отойдем в сторонку.

Из палатки раздался истошный девичий визг. Старуха рванулась помочь внучке, но страховавшие Альберта Львовича милиционеры заломили ей руки за спину, защелкнули наручники.

– Что там такое? – подскочил к нам Комаров.

– Театр одного актера, – ответил я. – Часть первая: «Арест невинного дитяти».

Лиходеевский за шиворот выволок Айгюль из палатки, отпустил ее и влепил такую затрещину, что девчонка упала перед ним на колени.

– Я тебе, мразь, что пообещал? – закричал Лиходеевский. – Я тебя сейчас до смерти забью!

– Костя, что случилось? – подскочил к нему Васильев.

– Руку прокусила, сволочь, – Лиходеевский показал окровавленное запястье. – Не дай бог, она заразная! У нее изо рта, как у змеи, слюни капают!

– На краю табора стоит «Скорая помощь», – сказал Комаров. – Беги к ним, пускай тебе сыворотку вколют.

Альберт Львович, не обращая ни на кого внимания, подошел к Айгюль, помог ей встать на ноги и, взяв за подбородок, посмотрел девушке в глаза. Под его пристальным взглядом только что бесчинствовавшая дочь барона съежилась, обмякла, стала безвольной.

– Очень интересный экземпляр! – пробормотал полковник. – Энергия второй линии. Стадия упадка. Хороший стимулятор природного действия.

– Альберт Львович, на нее надо наручники надеть, – предупредил Васильев.

– Как тебя зовут? Айгюль? – ласково спросил Альберт Львович. – Девочка моя, что это у тебя зрачки такие расширенные? Бабушка дала понюхать порошок из грибов? Ай, какая у нас бабушка-затейница! У самой энергии не хватает, так она решила тебя на нас натравить?

К палатке подошли двое солдат с эмблемами танковых войск в петлицах. Они были как близнецы-братья: оба высокие, широкоплечие, коротко подстриженные, в сдвинутых набекрень пилотках.

– Вы уже здесь? – обернулся к ним полковник. – Старушку – в мою машину. Я сейчас освобожусь, и мы поедем.

Солдаты, как видно, не впервой провожали пожилых женщин до машины.

– Слышь, ты, крыса старая, – сказал один из них, – рыпнешься по дороге, я тебе последние мозги вышибу.

Мать барона метнула в меня полный ненависти взгляд и покорно пошла за солдатами. Она, видать, почуяла, что ребята из танковых войск шутить не будут. Солдаты – это же не менты, им соцзаконность соблюдать необязательно.

– До завтрашнего утра девчонку изолировать, – распорядился Альберт Львович. – Пока я не решил, что с ней делать, но к вечеру определюсь.

Он повернулся к дочери барона.

– Айгюль, девочка моя, ночью ты провалишься в тревожный сон и переместишься в страну духов, где демоны зла будут рвать твое сердце на части. Когда ты очнешься и почувствуешь, что тебе так плохо, что хуже некуда, тогда рассоси эту пилюлю, и тебе сразу же полегчает.

О, дивные метаморфозы! Злобная юная фурия, которая минуты назад билась в истерике, кусалась, плевалась, царапалась, вмиг превратилась в кроткую овечку. Она, чувствуется, знала, какая ломка ожидает ее. Нюханье грибочков даром не проходит.

Девушка, слегка поклонившись, взяла таблетку, спрятала ее в один из карманов пышной юбки.

– До вечера, товарищи!

Загадочный полковник пожал мне и Васильеву руки и ушел вслед за своими солдатами.

– Теперь займемся делом! – оживился Васильев. – Где покойник?

Ему никто не ответил. Убитого барона в лагере не было.

– Горбунов, найди братьев барона. Ты с кем из них разговаривал?

Иван в сопровождении оперов прошелся по палаткам, привел двух бородатых мужчин.

– Где покойник? – жестко спросил у бородачей начальник уголовного розыска.

– Мы его здесь на ночь оставили, – один из братьев указал на вход в палатку. – В жилище мертвого заносить нельзя. Он тут лежал.

– И куда же он делся? – наседал на них Васильев. – Он что, вознесся на небеса или его дождем растворило? Куда вы мертвеца дели, сукины дети?

– Не надо так ругаться, – заговорил старший брат барона. – Мы не дети собаки, мы вольные ас-маагуты. По нашим обычаям ночь перед захоронением покойник проводит под звездами, у стен своего дома. Я лично вчера оставил его здесь, в том месте, где сейчас Айгюль стоит. Куда он исчез, мы не знаем.

– Внимание! – поднял руку Васильев. – Осматриваем весь лагерь, все палатки. Вытряхиваем все тряпки наружу. Обыскиваем всех: мужчин, женщин, детей. Ищем пистолет и мертвого мужчину.

«Ничего не найдем – ни пистолета, ни покойника, – отрешенно подумал я. – Ствол они спрятали где-то за лагерем, а барона волоком оттащили к отвалу и сожгли».

– Ты чего призадумался? – подошел ко мне Малышев. – Умные мысли посетили?

– Если они бросили тело в отвал, то от барона сейчас даже косточек не осталось.

– Погоди, – вмешался в наш разговор Комаров, – вчера такой ливень был, какой отвал?

– Николай Павлович, – устало ответил я, – в отвале день и ночь горит уголь. Никакие капли дождя до поверхности отвала не долетают – испаряются в воздухе. В прошлом году часть отвала решили затушить. Пожарную цистерну вылили, вода вниз ушла, по рву растеклась, а сверху как полыхал уголь, так и продолжал гореть.

– Если они волоком оттащили тело к отвалу, – стал вслух размышлять Малышев, – то сейчас мы никаких следов волочения не найдем – все ливнем смыло. Далеко отсюда до отвала?

– Если вокруг полигона, по ровной дороге, – метров восемьсот будет. Можно пройтись, проверить, не слетела ли обувь с барона, не потеряли ли по дороге что-нибудь интересное.

– Бери двух человек и иди к отвалу.

Обыск в лагере длился до полудня. Ни пистолета, ни покойного барона не нашли. Осмотр дороги к отвалу тоже ничего не дал. По общему решению, мы задержали и доставили в райотдел обоих сыновей барона, его братьев и Айгюль. Жену барона оставили присматривать за маленькими детьми.

«Забавно, – думал я по пути в РОВД, – барон только вчера умер, а уже сегодня утром его старший брат по-хозяйски порыкивает на вдову. Итак, жена барона с детьми уходит жить к старшему брату, а кому остается имущество покойного и его жилище?»

Глава 22. Взбесившийся телефон

Вымотавшись за прошедшие сутки морально и физически, я прилег отдохнуть в кабинете – составил в рядок стулья, одну шинель постелил под голову, второй укрылся. Поспать мне удалось совсем немного. В кабинет, открыв дверь своим ключом, вошел незнакомый молодой человек в форме старшего лейтенанта милиции.

– Ты кто? – с трудом продирая глаза, спросил я.

– Я ваш сотрудник, – смущенно ответил офицер.

– Мой? Классно, ничего не скажешь. Как тебя зовут?

– Родион Николаев. Меня к вам перевели вместо Алексея Иванова.

– А Алексей Иванов кто такой? У тебя, кстати, откуда ключ от нашей берлоги?

– Алексей дал. Его в Москву в футбольный клуб «Динамо» перевели, а меня к вам откомандировали.

– Так ты спортсмен! – догадался я. – Тебе ключ по наследству достался. Ты к нам надолго? Чем думаешь заниматься?

– У меня в графике свободная неделя между сборами. Могу повестки разносить, при допросах присутствовать.

– Не слишком ли жирно за офицерскую зарплату повестки по домам разносить?

Спортсмен обиделся.

– Я за эту зарплату пашу день и ночь. Я лучший биатлонист в области.

– Скажи, какая мне разница, биатлонист ты, или пловец, или шахматист? Ты ничего не умеешь делать, и за неделю, что ты будешь протирать штаны в моем кабинете, я ничему тебя не смогу научить.

Родион хотел что-то возразить, но не успел. Резко и противно зазвонил телефон. Ни Ивана, ни Айдара рядом не было, так что пришлось отвечать самому.

Звонила Наталья.

– Ты можешь мне объяснить, что происходит? – с вызовом спросила она. – Меркушин действительно ранен или он таким образом от меня скрывается?

– Сходи к нему в больницу и узнай все сама. Погоди минуту.

Я достал два рубля с мелочью, выложил на стол.

– Родион, вчера при выполнении боевого задания тяжело ранили нашего сотрудника. Мне пришлось всю ночь провести на месте происшествия. Не в службу, а в дружбу: сходи в гастроном, купи хлеба и колбасы, а то я с голоду сдохну.

Спортсмен с готовностью сгреб деньги и помчался выполнять ответственное поручение.

– Наташа, здесь посторонние были. Теперь давай поговорим.

– Что с Меркушиным?

– Травматическое ранение головы с повреждением костей свода черепа, перелом правой руки, потеря сознания, ушиб головного мозга. Примерно так. Вчера, когда я тащил его через полигон, он был без сознания, но живой. Что с ним сейчас, в данную минуту, я не знаю.

– Это его на задании так уделали? – усомнилась она. – Андрей, если бы его бандиты ранили, ты бы в кабинете не сидел. Тут что-то не так.

– Что не так? – начал злиться я. – Я тебе его ранения не в том порядке перечислил? Не обессудь! Я не врач, в каком виде нашел его на свалке, о таком и говорю.

– Ты что-то скрываешь от меня, – уверенно заявила Наталья.

– Есть предположение, что вчера вечером Леня застрелил человека из табельного оружия.

– О господи! – в отчаянии выдохнула она. – Это все из-за женщины?

– Я вижу, ты неплохо осведомлена о его личной жизни. Может быть, со мной поделишься некоторыми подробностями?

– Меркушин не ночевал дома в ночь с субботы на воскресенье… Андрей, у тебя действительно был с ним откровенный мужской разговор или Меркушин все выдумал?

– Был. Говорили. Друг друга не поняли.

– Ах, вы не поняли друг друга! – вскипела праведным гневом телефонная трубка. – Почему я ничего не знаю про ваш разговор? Почему ты ведешь себя как подлец? Не ты ли мне говорил, что останешься мне другом и не бросишь меня в трудную минуту? Теперь я вижу, чего стоят твои слова. О чем вы договаривались с Меркушиным? Вы меня что, как вещь поделить вздумали? Ты подонок, Андрей! Ты – самый гнусный интриган на свете.

Я не стал дослушивать Наталью и положил трубку на место. Второй звонок не заставил себя ждать.

– Ты трубку не бросай, а то я приду и такой скандал тебе на работе устрою, что мало не покажется. Объясняй, что происходит?

– Ошибка в выборе объекта. Ты не за того человека замуж вышла.

– А за кого надо было выходить? За тебя, что ли? Что ты, что он – одного поля ягоды. Никому из мужиков верить нельзя! Передай Меркушину, как выпишется из больницы, пускай уматывает из моего дома. И ты у меня не вздумай появляться.

«Что толку объясняться с человеком, который не желает тебя выслушивать? Успокоится, тогда поговорим».

Свободной рукой я нажал рычажки телефона.

«Где спортсмен? Нафиг такие биатлонисты нужны, если он за колбасой целый час ходит?»

Еще звонок.

– Ты ко мне вечером можешь заехать? – спросила Наталья.

– Если доживу до вечера, заеду. Я вторые сутки на ногах, меня вчера шаровая молния чуть по полю не размазала. Наташа, ты меня в своих бедах не вини, я тебя под венец под дулом автомата не гнал.

– Что Меркушин тебе рассказывал? – судя по голосу, она успокоилась. Как, однако, у беременных быстро меняется настроение! Минуту назад она видеть меня не желала, теперь о встрече просит.

– Наташа, у нас был долгий разговор глухого со слепым. Меркушин признался, что выследил тебя перед свадьбой. Он не любит тебя, Наташа, и никогда не любил.

– Кто его новая женщина? – перебила она. – У него с ней серьезно или так, временный бзик?

– Откуда же я знаю, серьезно у него или нет? Ты дождись, когда Леня очнется, и поговори с ним на эту тему. Ты ему законная жена, и пусть он перед тобой отчитывается, а я в чужие дела никогда не лез и лезть не собираюсь.

– Я правильно сделала, что тебя выгнала, – уверенным тоном заявила Наталья. – Появится Меркушин, и его выгоню. Лучше одной жить, чем ваши подлые рожи каждый день видеть. Не вздумай мне звонить, меня тошнит от твоего голоса. Прощай, я больше не хочу тебя знать.

В трубке раздались длинные гудки отбоя.

«Все, что ли? – подумал я, опасливо посматривая на замолчавший аппарат. – Какое счастье, что у меня дома телефона нет!»

Вернулся радостный спортсмен с целым кульком покупок. Телефон очнулся и зазвонил в четвертый раз.

– Тебя уже перестало тошнить? – насмешливо спросил я. – Быстро что-то.

– Зайди ко мне, поговорим, – ответила трубка голосом Малышева.

– Николай Алексеевич, я это не вам!

– Я понял. – Начальник милиции дал отбой.

– Блин, промахнулся! – раздосадовался я сам на себя. – Вот так, Родион, работают в милиции: ни поесть, ни поспать. Ты что принес?

Спортсмен развернул кулек.

– Колбаса, сыр, батон, масло, повидло. Сыр и повидло директор гастронома по блату дала. Я с ее сыном в одной команде занимаюсь. Он еще юниор, но парень перспективный.

– Понятно. Родион, набери воды и поставь чайник. Будет звонить некая Наталья Михайловна Антонова, скажи ей, что я выехал на задание. Для всех остальных я – у начальника РОВД.

Глава 23. Энергетика любви

В кабинете у Малышева курили и пили кофе: он, Васильев и Альберт Львович. Военный полковник рассказывал:

– Гласность – это не только газетная болтовня. Гласность – это здравый смысл в чистом виде. Представьте, до недавнего времени я даже знакомым не мог сказать, где работаю. С жены подписку о неразглашении брали! Сейчас я могу признаться собственным детям, что работаю в военном институте, который занимается вопросами парапсихологии и биоэнергетики.

Прервавшись на полуслове, Альберт Львович подошел ко мне, заглянул в глаза.

– Что-то вы неважно выглядите, Андрей Николаевич.

– Креплюсь, как могу.

– Присаживайтесь, у нас будет интересный разговор.

Невесело вздохнув, я сел напротив Васильева. Малышев скептически посмотрел на меня, щелкнул интеркомом.

– Людмила Даниловна, – обратился он к секретарше, – приготовьте нам чай и печенье.

– Николай Алексеевич, – от возбуждения я заерзал на месте, – пускай она ко мне в кабинет сходит, колбасу принесет. Я вторые сутки ничего не ел. Я не доживу до конца разговора, помру с голоду.

Начальник милиции дал распоряжение секретарше изъять продукты в моем кабинете и приготовить бутерброды.

– С организационными вопросами закончили? – серьезным тоном спросил Альберт Львович. – Займемся делом. Я представляю военную контрразведку. В сферу моей деятельности входит наблюдение и изучение лиц, имеющих необычайные способности в биоэнергетике и биокоррекции. Так получилось, что события прошлых суток связали нас крепким узлом. Мне надо понять биоэнергетическую сущность событий на свалке, вам нужно раскрыть нападение на вашего сотрудника и найти утерянный им пистолет. Про исчезнувшего барона я ничего не говорю, так как он меня нисколько не интересует. Я предлагаю вам взаимовыгодное сотрудничество. Вы рассказываете мне все, что знаете о связи Меркушина с маагутами, а я постараюсь извлечь из вашей информации полезное зерно. Если мы сейчас придем к соглашению, этот разговор останется между нами. Поверьте, мне ваши милицейские дела не интересны, никаких каверз я вам подстраивать не собираюсь. Но если вы откажетесь быть со мной предельно откровенными, то я обращусь за помощью к Комарову. Тогда, друзья мои, не обессудьте. За пропавший пистолет с вас голову снимут.

Васильев засмеялся:

– И сказала девушка: «Женись на мне! А если откажешься, то у меня есть пять братьев – все поголовно драчуны и психопаты; все уже по разу в зоне за поножовщину отсидели. Сейчас мои братья дурью маются, высматривают, кому бы ребра переломать».

– Примерно так, – нисколько не смутившись, подтвердил военный полковник.

Малышев двумя ладонями хлопнул по столу:

– Андрей Николаевич, рассказывать будешь ты. Я приказываю тебе с максимальной откровенностью ответить на все вопросы, которые задаст Альберт Львович. Если в процессе рассказа потребуется назвать меня козлом, не стесняйся, называй. Мне Комаров дал срок до пятницы. Если послезавтра я не доложу, что пистолет Меркушина найден, то нас ждет кадровая комиссия областного УВД. Решение генерала я могу объявить заранее: мне – неполное служебное соответствие, вас за промахи в воспитании личного состава уволят.

– Друзья мои, – примирительно обратился к нам Альберт Львович, – мы делаем одно общее дело: стоим на страже интересов государства. Я охраняю государственные секреты, вы боретесь с преступностью. Давайте подойдем к сложившейся проблеме с позиций государственников, а не представителей различных ведомств.

– Я готов! – отрапортовал я.

– Меня козлом называть не вздумай, – сказал Васильев. – Нам еще вместе работать до кадровой комиссии, мало ли как может сложиться.

В кабинет вошла секретарша с подносом бутербродов. Не дожидаясь чая, я набросился на еду. Мои собеседники подождали, пока я перекушу, и предложили начать резать правду-матку о Меркушине. Я рассказал им все, что знал.

– Очень интересно! – похвалил меня Альберт Львович. – Теперь вопрос первый: какие отношения у вас с женой Меркушина? Стоп! Не так. Любите ли вы его жену сейчас и любили ли ее в прошлом?

– В 1983 году я стал встречаться с Мариной, старшей сестрой Натальи Антоновой. Так получилось, что я жил в отдаленном поселке, а Марина – в городе. Наступала зима, и я решил жениться на Наталье. В октябре того же года меня и Наталью взорвал гранатой некий гражданин Седов. Умирая, я видел перед собой Наталью и искренне считал, что она последняя женщина, которую я вижу в своей жизни. Наталья спасла меня, и я окончательно решил жениться на ней, но стал жить с ее сестрой. Через год я понял, что нисколько не люблю Марину, и ушел от нее к Наталье. Весной прошлого года Наталья выгнала меня и вышла замуж за Меркушина.

– Я спросил о любви, – напомнил полковник.

– Временами мне казалось, что я люблю Наталью, но проходило время, и я понимал, что в глубине души жду встречи с другой женщиной. Наташа быстро разобралась в моих чувствах и показала мне на дверь.

– Очень хорошо! – вновь похвалил меня полковник. – Тот миг, когда вы умирали на руках у Антоновой Натальи, был пиком вашей любви к ней.

– Да я бы так не сказал, – вяло возразил я.

– Поверьте профессионалу. С точки зрения биоэнергетики описанный вами момент – это апофеоз любви мужчины к женщине. Давайте отвлечемся на минуту и поговорим о понятии любви. Для парапсихолога и биоэнергетика любовь – это совпадение ритмов биотоков мужчины и женщины, сопровождающееся взаимным обменом одинаково заряженной внутренней энергии. Я не слишком мудрено говорю? Ничего, потерпите. Нам эта любовь в дальнейшем пригодится. Для биохимика любовь – это процесс окисления нейронов мозга. Если я и биохимик придем к поэту, то он высмеет нас, скажет: «Вы – глупцы! Любовь – это прекрасное возвышенное чувство, а не окисление нейронов мозга!» Поэт встанет в позу и прочтет: «Я помню чудное мгновенье…» А теперь – стоп! Что помнит Пушкин об Анне Керн? Он помнит не руки и губы своей возлюбленной, он помнит только один-единственный миг! Мгновение! Это мгновение есть высшая стадия любви. Почему это происходит? В биоэнергетическом поле мужчины всегда есть брешь, которую он подсознательно пытается заполнить положительной энергией женщины. Иногда, очень редко, это удается. Тот миг, когда у мужчины любовная брешь заполняется любовной энергией женщины, называется высшей стадией любви или счастьем. Поймите меня правильно, с точки зрения биоэнергетики любовь – это миг, а не год счастливой совместной жизни. Миг – это апофеоз, после него идет спад. Мужчина может после пика любви разлюбить женщину через час, а может всю оставшуюся жизнь вспоминать «чудное мгновение». Даю вам гарантию, после Анны Керн Пушкин больше никого так пылко не любил. Второй раз апофеоза любви он не испытал. Теперь к Андрею Николаевичу. В какой-то миг он и Наталья Антонова слились в биоэнергетической любви, и они были счастливы. Апофеоз пройден.

– Нет, нет, нет! – запротестовал я. – Это что же получается, что я больше никогда никого не полюблю? Я не могу жить с Натальей, и она не хочет жить со мной.

– Андрей Николаевич, я ученый, а не гадалка. Я не предсказываю судьбу человека, но вам могу сказать: ищите женщину, и вы найдете свое счастье. Дальше слушайте меня и не перебивайте. Теперь я объясню вам, какова сила внешней биоэнергии человека. Перенесемся на свалку. Идет ливень, хлещут молнии. По размокшей дороге Андрей Николаевич тащит находящегося в бессознательном состоянии Меркушина, которого в душе глубоко презирает. Навстречу Лаптеву летит шаровая молния, блуждающий сгусток электрической энергии. Андрей Николаевич понимает, что настал его смертный час. Теперь влезем в его шкуру, посмотрим на молнию глазами Лаптева: он должен умереть из-за человека, который предал его возлюбленную, единственного человека, с которым он испытал пик любви. В какой-то миг в Лаптеве поднимается биоэнергетическая ярость такой силы, что он своей внешней энергией перебрасывает молнию через себя. Ничего подобного второй раз он не совершит, но там, на свалке, он своей энергией победил смерть.

– Я, когда увидел молнию, впал в оцепенение, – неуверенно возразил я. – Я даже рукой не мог пошевелить.

– Проявление внешней энергии не зависит от движения конечностей. Даю слово ученого, что всплеск энергии у тебя был такой силы, что если бы вместо молнии напротив тебя стоял человек, ты бы убил его одним взглядом. Ты бы своей внешней энергией остановил ему биотоки, передающие информацию от мозга к сердцу, и человек умер бы без всякого видимого воздействия. Понятно вам, что такое сила внешней биоэнергии человека? Теперь запомните – у Лаптева был единичный всплеск энергии, а старуха Зульмат в молодости обладала способностью управлять такой энергией постоянно. Она контактер первой линии. Она уникум, который представляет потенциальную опасность для общества и государства. По нашим подсчетам, контактеров первой линии – один человек на сто тысяч населения. Контактеров линии «ноль» – один на несколько миллионов. По молодости лет старуха Зульмат одним щелчком отправила бы шаровую молнию в небеса. Она много лет назад была способна латать бреши в биоэнергетическом поле человека, она могла одним взглядом ввести мужчину в состояние апофеоза любви. Вот такая она, беззубая старушка Зульмат! Увидит, что ты подсознательно ищешь женщину, и устроит тебе на ровном месте то самое «чудное мгновение», воспетое влюбленным Пушкиным.

– У нас в городе пятьсот тысяч населения, – задумчиво сказал Малышев. – Значит, у нас могут проживать пять контактеров первой линии?

– Четыре человека, – откровенно ответил полковник. – Все находятся под надзором КГБ. Контактеров нельзя оставлять без присмотра. Это не только у нас. Во всех странах контрразведка постоянно держит контактеров первой линии в поле зрения. К слову сказать, так было во все времена. Вспомните Иисуса Христа. Мощнейший контактер! Как стал проповедовать, то есть нести свою биоэнергию вовне, так сразу же попал под надзор римской администрации и иудейского духовенства.

– Вы, коммунист и материалист, считаете Иисуса Христа исторической личностью? – с интересом спросил Васильев.

– Без малейшего сомнения! – с жаром ответил Альберт Львович. – Вознесся Он на небеса или нет, я не знаю, но своими проповедями Он обращал в свою веру тысячи людей. Это исторически доказанный факт. Христианство не могло возникнуть на пустом месте. Иисус Христос – это контактер линии «ноль». Сила его энергии живет уже две тысячи лет. Нимб над головой Иисуса – это признание человечеством его энергетического превосходства. Давайте больше не будем о связи религии и биоэнергетики. Поговорим лучше о связи возраста контактеров и силе их энергии. У Иисуса Христа энергия, обращенная вовне, иссякла в возрасте тридцати трех лет. Как только он потерял способность управлять массами, тут же был схвачен и казнен. Другой показательный пример – апостол Павел, самый мощный контактер в истории человечества. Павел был человеком средних способностей и женоненавистником. Вживую Павел Христа никогда не видел, но в какой-то момент уверовал в Него и получил сверхъестественные способности управлять своей внешней энергией. Апостол Павел один обратил в христианство больше людей, чем сам Иисус Христос и все его апостолы, вместе взятые. Способность управлять своей внешней энергией у апостола Павла оставалась до самой смерти. Загадочно, правда? Один становится беспомощным в расцвете лет, другой полжизни не подозревал о своих способностях. Теперь забудем о религии и поговорим о Зульмат.

Альберт Львович отстучал пальцами дробь по столу, на минуту задумался, потом изрек:

– Мы все с вами мужчины и материалисты, так что не будем из себя изображать застенчивых гимназисток конца прошлого века. Представьте, что есть некий любвеобильный мужчина. Он каждый день без малейшего труда удовлетворяет десяток женщин. Сила его потенции не имеет границ. Проходят годы, и наш казанова превращается в дряхлого немощного старика, в импотента. И вот он видит женщину и решает заняться с ней любовью. Альтернатива у него такова: выпить зелье, совершить половой акт и через месяц умереть либо воздержаться от любви и прожить еще десяток лет. Точно такой же выбор, но в плане выброса биоэнергии, стоял перед старушкой Зульмат. Вспомните события на вокзале, а я вам разъясню их с точки зрения биоэнергетики. Итак, вся городская милиция бьется с женщинами-маагутками, пытающимися высадиться из вагонов. Леонид Меркушин стоит немного в стороне и ничего не делает. Старуха Зульмат видит, что у него в энергетическом поле зияет брешь: Меркушин жаждет любви, он недоволен своей семейной жизнью, он еще не испытал апофеоза любви ни со своей женой, ни с какой-то другой женщиной. Старуха Зульмат открывает окно в купе и окликает Меркушина. Глаза в глаза – контакт состоялся. Она силой своей внешней энергии латает ему дыру в биополе, и Меркушин испытывает физическое счастье – он наконец-то чувствует себя влюбленным. В кого? В Айгюль. Она в поезде работает как помощник контактера, как проводник его внешней энергии. Была бы любая другая девушка на месте Айгюль, Меркушин пылко и страстно полюбил бы ее. Теперь вспомним мои предыдущие слова: выплеснув остатки энергии, старуха Зульмат обрекла себя на скорую гибель. Я общался с ней сегодня. Ей осталось жить совсем ничего, у нее иссякла вся жизненная энергия. Фактически она – живой труп, который взбадривает себя порошком из грибов и отваром опийного мака.

– А как насчет огненного порошка? – спросил я, вспомнив старушку Зульмат в тамбуре.

– Огненный клубок – это периферийный раздражитель. Меркушин пребывает в состоянии биоэнергетического счастья, он уже испытал апофеоз любви. Это состояние надо закрепить. Старуха обсыпает вас порошком, происходит яркая вспышка, за ней следуют вопли, крики, стрельба. Наступает хаос. А что же делает Меркушин? Он улыбается Айгюль и блаженствует. На подсознательном уровне Айгюль для Меркушина – это мир спокойствия и блаженства. Он начинает на уровне биотоков чувствовать, что пока он и Айгюль вместе, ему никакие беды не страшны. Теперь мой главный вопрос: зачем и ради чего старуха жертвует своей жизнью? Если бы Меркушин был носителем государственных секретов, а старуха агентом иностранной разведки, то ситуация была бы понятной. Меркушин влюбляется в Айгюль, и ему ставят условие: либо он остается с любимой, либо навсегда будет лишен возможности видеть ее. Обычно после такого ультиматума носители государственных секретов или стреляются, если дорожат своей честью, или с легкостью предают своих товарищей и государство.

– Вербовать Меркушина через влюбленность – это полная чушь! – воскликнул Малышев. – Ему просто нечего разглашать. Сколько у него агентов на связи?

– Агентов у него два, – ответил Васильев, – но стоит ли огород городить ради ничтожнейшего результата? Не может кочевников интересовать состояние борьбы с преступностью в пункте их временного пребывания. Зачем им это, да еще ценой жизни единственного угасающего контактера?

– А пистолет? – не подумав, спросил я.

– А если танк взять? – раздраженно спросил Малышев. – Знаешь, как танк выглядит? У него пушка есть, пулеметы. Залезь-ка в танк и попробуй стрельнуть из пушки, я посмотрю, что у тебя получится.

– При чем здесь танк? – не понял я.

– Никто из маагутов в армии или милиции не служил. Откуда им, полудиким кочевникам, знать, как из пистолета стрелять? Или ты скажешь, что палить из ПМ ума много не надо? Из танка тоже просто стрелять. Только куда попадешь?

– Николай Алексеевич совершенно правильно говорит, – поддержал его Васильев. – Зачем кочевникам пистолет с ограниченным числом патронов, если у них никогда огнестрельного оружия не было? Вспомни обыск у них в таборе – мы даже ни одного охотничьего ружья не нашли. Не станут маагуты ради пистолета такую кашу заваривать.

– Тогда кто убил барона? – с вызовом спросил я.

– Меркушин, – хором ответили начальник милиции и мой непосредственный босс.

– Заметьте, товарищи, я в ваш служебный спор не вмешиваюсь и свое мнение не высказываю, – вставил военный полковник. – У меня нет своего мнения на этот счет. Я не представляю, зачем старуха Зульмат пожертвовала своей последней энергией.

– Альберт Львович, а с чего это старушка на меня так взъелась? – спросил я.

– У тебя после схватки с молнией пробивалась наружу остаточная энергия. Старуха почувствовала ее, и ей просто стало обидно, что она лишилась своего дара, а ты ходишь и над ней издеваешься. «Карабут» кто ей говорил?

– Нет, не то! – возразил я. – В таборе все играли как по нотам. Энергия здесь ни при чем. Скорее всего, старуха решила вызвать «огонь на себя» и отвлечь нас от кого-то из членов своей семьи. У Айгюль есть способности контактера?

– Она всего лишь придаток контактера, но мнит себя сильной личностью. Завтра, когда вы будете ее допрашивать, она попытается выплеснуть на вас свою энергию и очаровать кого-то из вас. Посмотрим, кого она изберет для своего колдовства. Кстати, кстати! Увлекшись Зульмат, я позабыл кое-что рассказать вам об Айгюль. Девочка уже пережила апофеоз любви.

– С кем? – изумились мы. – С Меркушиным?

– Не знаю. Айгюль на контакт не идет, а я не медиум, чтобы видеть невидимое.

– Завтра я раскручу ее, – уверенно заявил я.

– Ты лучше пистолет найди, – съязвил Малышев.

– Пистолет я найду, девку раскручу. Они у меня всем табором заплатят за шаровую молнию. Вы посмотрите на меня: я же в форме сижу, у меня вся одежда в негодность пришла. Вчера я был в фирменной «Монтане». Я берег ее много лет и вчера, под дождем, ухряпал джинсы так, что теперь их в приличном доме вместо половой тряпки стыдно использовать.

Альберт Львович засмеялся.

– Мне нравятся метафоры Андрея Николаевича! Про его энергетический бой с шаровой молнией я догадался после сравнения молнии с сердцем дракона. Вырванное из груди чудовища животрепещущее сердце – это хорошо сказано! Рука сама тянется к копью, чтобы поразить его.

– Коли мы прошлись по теоретической части, то давайте уделим внимание практике, – предложил Малышев. – Как они обработали Меркушина?

– Он сам их нашел, – ответил военный полковник. – Влюбленный Меркушин как узнал, что маагуты встали табором на свалке, тут же побежал к ним. Энергетическая любовь требует постоянного подогрева, одними воспоминаниями об апофеозе ее не накормишь.

– Откуда у него появился дар к рисованию? – спросил я. – Леня раньше только примитивные домики в блокноте рисовал, а тут так Айгюль изобразил – просто закачаешься!

– В каждом человеке заложены безграничные способности к творчеству. Каждый человек – скрытый талант. Дар к рисованию у Меркушина – это побочный продукт воздействия на него энергии старухи Зульмат. Дело случая! Мог бы петь начать или стихи сочинять.

– Про куклу. Теперь я спрошу про куклу. – От возбуждения я не мог усидеть на месте, мне захотелось действовать, и действовать немедленно. – Айгюль для Меркушина сделала тряпичную куколку. Могла старуха Зульмат зарядить своей энергией эту куклу?

– Зарядить биоэнергией неодушевленный предмет нельзя. Кукла использовалась Айгюль как фетиш, как напоминание о себе. Была бы она цивилизованная девушка, подарила бы свою фотографию или платочек, а так решила куколкой обойтись. Что было под рукой, то и подарила. Отобрала у младших детей игрушку и выдала ее за свой сокровенный подарок.

У Малышева зазвонил телефон. Я вздрогнул. Я сразу же понял, кто это звонит.

«Сколько сейчас времени? Восемь часов вечера? Мать его, мы совещаемся уже пять часов подряд! Пять часов пролетело как один миг».

– Жена Меркушина звонила, – закончив говорить по телефону, сообщил Малышев. – Она утверждает, что ты обещал сегодня навестить ее, а сам не пришел. Еще она жалуется, что муж у нее в больнице, а никто из сослуживцев не хочет прийти, проведать ее, помочь по хозяйству.

– Давайте я к ней спортсмена отправлю! – предложил я. – С него все равно толку никакого нет, пускай для Натальи Михайловны за хлебом бегает.

– Скоро ей рожать? – поинтересовался Васильев.

– В конце июля. Дай бог, Меркушин к этому времени оклемается.

– Ты поедешь к ней? – требовательно спросил Малышев. – Если поедешь, я тебе свою машину дам.

– Никуда я не поеду! У меня завтра трудный день. Я что, Наталью не знаю, что ли? Она капризная стала до невозможности. Чуть что не так, на оскорбления переходит, – я встал, по-ленински вскинул руку. – «Меня блевать от одного твоего вида тянет!»

– А, так это ты с ней о рвотном рефлексе поговорить хотел? – догадался начальник милиции. – Тогда понятно. Поезжай домой, отдохни. Я к Наталье Михайловне сам съезжу, послушаю, какие негодяи у меня в коллективе работают.

– Позволю себе высказать одно наблюдение, – поднялся с места Альберт Львович. – Если жена не берет фамилию мужа, то она внутренне считает его чужим человеком, временным попутчиком. Актрисы и поэтессы не в счет, а для остальных жить под девичьей фамилией – это демонстрировать свое пренебрежение к супругу. Что, товарищи, до завтра?

Мы попрощались и разъехались кто куда.

Глава 24. Слабое звено

В ночь с 21 на 22 мая на полигон на шести бортовых «КамАЗах» приехало второе племя ас-маагутов. В Советском Союзе запрещено иметь в личной собственности грузовые автомобили, а водители грузовиков обязаны двигаться строго по маршруту, отмеченному в путевом листе. Маагутов эти запреты не касались. «КамАЗы» они арендовали в отдаленном совхозе в Таджикистане. Барон племени официально числился экспедитором совхоза-арендодателя и по договору поставки вез фрукты из Средней Азии в Сибирь. Вместо фруктов кузова автомобилей были забиты людьми и их нехитрыми пожитками. Путевые листы были составлены таким образом, что конечный пункт назначения для колонны «КамАЗов» мог быть в любой точке страны.

Начальник ГАИ нашего отдела так прокомментировал хитроумно составленные маршрутные документы:

– Маагуты могли бы вообще без документов ездить. Если их колонну остановят на посту ГАИ, то через минуту отпустят без всякой проверки документов. Кто захочет связываться с оравой женщин и детей, которые в любую минуту могут высадиться из машин?

Утром 22 мая я встал в мрачном настроении.

«Пора заканчивать с холостяцкой жизнью. Любовь любовью, а завтрак каждый день самому себе готовить надоело. Вещи стирать надоело, пол мыть, спать одному надоело. Надо найти подходящую хозяйственную девушку. Пускай я не буду ее любить пылко и страстно, но от бытовых проблем она меня избавит. Кого пригласить в сожительницы?»

Раньше я был твердо убежден, что при наличии собственного жилья женщина появится автоматически, как пена на закипающем варенье. Теперь выяснилось, что не всякая дама пойдет жить в общежитие, а те женщины, что согласны делить со мной жилплощадь, не устраивают меня.

«Какой-то замкнутый круг, – подумал я, доставая утюг. – Женщину, которую полюбишь всем сердцем, можно искать до самой смерти. Жить одному – не вариант. Сходиться с девушкой ради глаженых рубашек – гнусная условность. Временно можно пойти на условности, но нет ничего более постоянного, чем что-то временное. Сойдешься на год, она родит, и увязнешь на долгие-долгие годы».

Так ничего и не решив, разбитый и недовольный жизнью, я пошел на работу.

Сменившиеся с поста на недостроенном здании милиционеры доложили:

– Новое племя явно цивилизованнее и богаче. У них музыка играет, палатки новенькие, дровяные печки переносные, кастрюли вместо котлов.

– Конечно, новое племя цивилизованнее, – согласился Малышев, – если у них барон числится экспедитором, а среди мужчин как минимум шестеро умеют управлять автомобилем.

Расследование нападения на Меркушина и убийства барона я продолжил с изучения протоколов допросов его братьев. Тот брат, что представлялся старшим, на самом деле был средним из сыновей Зульмат. Старшинство он принял, как только увидел старшего брата (барона) мертвым.

«Быстро у них, однако, – подумал я, просматривая бумаги. – Не успел барон концы отдать, как его жена уже перешла в собственность к другому брату, а тот стал величать себя самым старшим мужчиной в роду. Этот новоявленный старший брат получил от смерти барона одну выгоду. Сейчас мы отпустим его, он на празднике весны прикупит себе временную жену и будет наслаждаться жизнью: своя жена работает по хозяйству, вдова в резерве, временная жена для любовных утех. И, самое главное, ни одна из жен слова поперек ему сказать не посмеет!»

– Давайте брата ко мне! – распорядился я.

Старший брат барона, который вовсе не старший, а средний (двоемыслие в чистом виде), был мужчиной неопределенного возраста. Если бы не борода, я бы дал ему лет тридцать пять, а с бородой он выглядел на все пятьдесят.

– Как тебя зовут? – спросил я брата. Он назвался. Я понял, что сломаю язык, если попытаюсь повторить его имя.

– Я буду звать тебя Салех, – сказал я брату. Он охотно согласился. – Скажи, Салех, куда делся труп твоего брата?

– Я не знаю. Мы положили его у палатки. Когда вы приехали, брата уже не было.

– Послушай, как-то не по-человечески получается. Согласен, по вашим законам мертвеца в дом заносить нельзя, но присмотреть за его телом кто-то должен?

Маагут улыбнулся.

– Бог дал, бог взял! Душа брата ушла на небо, мертвое тело осталось. По обычаю, у покойника должны сидеть родственники, но в ту ночь был ливень. Зачем живым мокнуть ради мертвого? Покойник-то никуда не сбежит.

– У вас он куда-то сбежал.

– Я ничем не могу помочь. Я спал у себя дома, а за телом должны были присматривать сыновья барона. Они сидели, сидели, промокли, зашли просушиться – брат исчез.

– Мне сказали, что твоего брата застрелили. Это так?

– Две маленькие круглые дырки в груди. Выстрелы я слышал, а что там происходило на поляне, сам не видел. Никто из наших не видел.

– Салех, теперь ты будешь бароном племени?

– Кто станет нашим лидером, решит общий сход мужчин. Скорее всего, бароном изберут моего двоюродного брата Эммумали. Сейчас он самый авторитетный мужчина в племени.

Горбунов, до этого молча сидевший за своим столом, подошел к нам.

– Андрей, можно я спрошу у него кое-что? Салех, как вы любовью занимаетесь, если в палатке спят все вместе: ты с женой, дети, старухи?

Маагут не понял, что значит «заниматься любовью». Мы на пальцах объяснили. Он засмеялся:

– Когда я хочу заняться с женой любовью, все в палатке спят.

– А если кто-то не спит? – упорствовал Иван.

– Так не бывает! – заверил Салех. – Когда я кашляну в кулак три раза, все спят и не шевелятся.

– А если твой старший сын захочет заняться любовью? – прикинувшись простачком, спросил я.

– С кем он займется любовью? – усмехнулся бородач. – Если он женится, то у него должен быть свой дом. У меня в палатке только я могу заниматься любовью, и никто больше.

Поговорив с Салехом еще с полчаса, я распорядился отпустить его. Пускай идет в табор, празднует День весны. Все равно он нам ничего о гибели своего брата не скажет. Покойный барон для него уже перестал существовать.

– Второго брата звать? – спросил Айдар.

– Он дал такие же показания? – поинтересовался я. – Пускай валит на свалку. Давайте лучше займемся слабым звеном – младшим сыном барона.

«Младший сын» барона, Мехмон, был вторым по старшинству мальчиком в семье. Всего у барона было четверо сыновей и две дочери: родная и приемная, Айгюль. С дочерьми барону не повезло. Калым с их замужества сытую старость ему не обеспечит.

Мехмону было тринадцать лет. По маагутским меркам, сложный переходный возраст – пахать на папашу уже надоело, а жениться еще рано. Это примерно как состояние обычного советского парня перед самым призывом в армию: все для тебя временно, никто тебя всерьез не воспринимает. «Вернешься из армии, поговорим!»

– Садись, Мехмон! – я указал парню на табурет. На обычный стул, обитый материей, мы сажать его не решились. Кстати, дядя его тоже на табурете сидел.

– Мехмон, где пистолет? – строго спросил я. – Кто ударил моего лучшего друга по голове?

– Я ничего не знаю, – заученно ответил паренек.

– Куда делся труп твоего отца?

– Не знаю. Начался дождь, я зашел в палатку, его тело исчезло.

– Понятно. Я арестовываю тебя, Мехмон! – серьезным тоном сказал я.

– А вот хрен тебе, легавая падла! – пацан показал неприличный жест. – Ты мне ничего не сможешь сделать, мне всего тринадцать лет. Мне в камере все рассказали, так что меня теперь вокруг пальца не обведешь!

– Заметь, Иван, – обратился я к Горбунову, – как он хорошо говорит по-русски. Какие метафоры! «Я теперь стреляный воробей, меня на мякине не проведешь!»

– Молодой человек, – вмешался в разговор спортсмен, – как вам не стыдно так вести себя?

Паренек ответил ему отборным матом. Мы засмеялись.

– Родион, ты сиди и слушай. Мы же тебя не учим, как на лыжах бегать, вот и ты не суйся, куда не просят.

– Мехмон, – я сел напротив маагута, – слушай расклад. По нашим советским законам до четырнадцати лет тебя действительно нельзя привлечь к уголовной ответственности за любое преступление. Даже за убийство. Но мужики в камере, которые консультировали тебя, они ведь не знали, что вы проломили голову моему лучшему другу. За своего корешка я на тебе отыграюсь.

– Ничего ты мне не сделаешь! – убежденно заявил Мехмон.

– Я ничего делать не буду, тут ты прав. Другие люди есть. Теперь слушай меня. Для начала я посажу тебя в детский приемник-распределитель. Тридцать суток в нем будут устанавливать твою личность. Ты знаешь, что такое детский приемник-распределитель? Это такая детская тюрьма, куда сажают малолетних бродяг и держат их за решеткой, пока не установят, кто их родители.

– У меня есть мать и братья, – возразил Мехмон.

– У тебя документов никаких нет, а про показания родни можешь забыть. Твое племя откочует после праздника весны, а ты останешься здесь, за решеткой.

– У меня есть свидетельство о рождении, – занервничал паренек.

– В твоем свидетельстве о рождении нет фотографии.

– У всех нет фотографии, – возразил Мехмон.

– Спору нет! Только вот на всех не пишут рапорт, что он опасный бродяга, а я на тебя напишу. Кому поверят в приемнике-распределителе – тебе или мне?

– Так незаконно делать, – занервничал маагут.

– Согласен! Тринадцатилетнего подростка тоже нельзя в камере двое суток держать, а ты-то сидел. И месяц будешь сидеть. Веришь, что я тебя на месяц упакую?

Он промолчал.

– Это еще не все, Мехмон! Это только начало, это еще цветочки! Дальше будут ягодки.

– Дайте закурить, – попросил паренек.

– По нашим законам подросткам до шестнадцати лет курить запрещено. Я же не могу нарушать законы государства, которому служу? Слушай дальше. Я найду двух бичей, и они дадут показания, что лично видели, как именно ты ударил моего коллегу металлическим прутом по голове. Мехмон, посмотри на меня! – рыкнул я. – Если бы был суд, то показаний двух свидетелей было бы недостаточно, чтобы упрятать тебя за решетку. Но суда-то не будет! Мы тебя в административном порядке отправим в спецшколу. Ты знаешь, что такое спецшкола? Это хуже, чем зона. Спецшкола – это «бессрочка», туда ты заедешь без срока освобождения. Из спецшколы тебя могут освободить через год, а могут продержать в ней до восемнадцати лет.

Парень опустил голову. Он понял, что с ним никто не шутит, что он может распрощаться со свободой на долгие годы прямо сейчас, вот здесь, в моем кабинете. Представляю его состояние. Еще вчера он был вольным кочевником и почти женихом, а тут замаячила перспектива стать юным зэком.

– В спецшколе жестокие нравы, – давил я на него. – Тебя в обязательном порядке отправят учиться. По годам тебе надо пойти в шестой класс, но тебя отправят в первый. Учиться ты будешь плохо. Ты смышленый паренек, неглупый, но ты никогда не ходил в школу и никогда не сможешь освоить школьную программу. За то, что ты будешь получать двойки по всем предметам, тебя будут в отряде бить каждый день.

Он недоумевающе посмотрел на меня.

– Каждый отряд борется за успеваемость. Любая двойка в школе – это минус всему отряду. Если отряд отстает в показателях по школьной успеваемости, то всех в отряде лишают просмотра кино, а в выходные заставляют полдня маршировать на плацу. За то, что ты лишишь остальных пацанов в отряде воскресного отдыха, они будут тебя бить. И это не все, Мехмон!

Я встал, с грохотом отодвинул в сторону стул.

– Не пройдет и полгода, как ты превратишься в забитое бесправное существо. Над тобой будут издеваться все в отряде. Ты опустишься, станешь выполнять прихоти всех старших пацанов, и настанет день, когда самый авторитетный парень в отряде отведет тебя в темный угол и предложит удовлетворить его как мужчину. Ты станешь протестовать, но тебя будут бить до тех пор, пока ты не согласишься. Один раз с одним, с самым авторитетным парнем в отряде. Потом с другим. Потом с третьим. Через год воспитатели узнают, что тебя в отряде используют как женщину, и потребуют у администрации спецшколы избавиться от тебя. Тебе дадут на руки бумаги об освобождении и выгонят вон. Ты выйдешь за ворота спецшколы и начнешь искать сук, на котором можно повеситься. Так ведь, Мехмон?

– Почему? – не удержался от вопроса спортсмен.

– А потому! – жестко и властно заявил я. – Нет для маагутов хуже позора, чем иметь в роду мужчину, которого использовали как женщину. Если он рискнет после спецшколы приблизиться к своему табору, то родственники-мужчины будут обязаны немедленно убить его. В нашем мире он жить не сможет, потому что он дикарь, а для маагутов он перестанет существовать как человек. Вот так-то, мальчик Мехмон! Ты думал, я с тобой в бирюльки буду играть и о советских законах дискутировать? Нет, дружок! За нападение на нашего офицера и моего лучшего друга я уничтожу тебя. Ты на своей шкуре узнаешь, что такое карабут! Все, в камеру его! Айдар! – повернулся я к Далайханову. – К вечеру найди двух бичей, которые уверенно опознают его. На той неделе он у меня пойдет по этапу, а пока пускай в приемнике-распределителе посидит, с местной шпаной познакомится.

Горбунов увел Мехмона в камеру.

– Как говорит наш любимый генсек: «Процесс пошел!», – я с удовлетворением потер руки. – Через час мальчик попросится на допрос.

– Это все правда, что вы тут говорили? – спросил обескураженно спортсмен. – Про спецшколу, про двух бичей?

– Родион, молчи, не мешай мне работать! – огрызнулся я. – Если я не найду к завтрашнему дню пистолет, то меня уволят в конце месяца. Ты понял? Я за малолетними шлюхами по помойкам не бегаю, но уволят именно меня.

– Начнем работать со старшим сыном? – спросил Айдар.

– Давай передохнем немного, – предложил я.

– Мужики, – взмолился спортсмен, – расскажите, в спецшколах действительно такие порядки, что за оценки бьют?

– В любой колонии для несовершеннолетних за оценки будут лупить, если ты не авторитет. У всех план, Родион! У нас – раскрываемость преступлений, у них – успеваемость. Социалистическое устройство хозяйствования. Процентная система. Давайте старшего сына! Хотя он мне нафиг не нужен, честно говоря.

– Андрей Николаевич, – не унимался спортсмен, – а если сейчас в камере парнишку опять чему-то не тому научат? Он же со взрослыми бандитами сидит.

– Не на курорте, не сдохнет!

Спортсмен хоть и носил милицейские погоны, но ментом не был. Я не стал объяснять ему, что сейчас в одной камере с Мехмоном сидят два наших агента, играющие роль опытных зэков. Они пацану такого ужаса про спецшколу нагонят, что он от страха в штаны наделает.

«Что тебе менты говорят? – участливо спросят сокамерники. – В спецшколу отправят? Да, паренек, тебе не позавидуешь! Лучше трешку на общем режиме отсидеть, чем год в «бессрочке» париться. Бить тебя будут каждый день. За что? За то, что плохо кровать заправил, плохо маршировал на утреннем построении, плохо стихотворение выучил. Ты хоть одно стихотворение знаешь? То-то! Бить тебя будут беспощадно, пока не согласишься девочкой стать. А что менты от тебя требуют? Рассказать, куда пистолет спрятал? Паренек, зачем тебе пистолет? Застрелиться после спецшколы? Не получится. Тебе за год в спецухе так мозги отшибут, что позабудешь, где ствол закопал».

Старшего сына покойного барона звали Алижон. Ему было пятнадцать лет. Физически он был крупнее брата, шире в плечах, с развитой грудной клеткой.

Допрос Алижона начал Горбунов. На все вопросы молодой маагут отвечал односложно: «не видел», «не знаю», «я плохо говорю по-русски».

Я вступил в дело, когда расспрашивать Алижона было уже не о чем.

– Скажи, дружище, – по-товарищески обратился я к сыну барона, – мы испортили тебе женитьбу? Как я понимаю, сейчас второе племя уедет и ты останешься холостяком?

Он пренебрежительно фыркнул.

– Полгода потерплю. В сентябре будет День осени, тогда женюсь. Мы уже уплатили задаток, так что жена от меня никуда не денется.

– А ее сейчас не могут перекупить?

– Двойной задаток отдавать придется, а у нее скупые родители.

– Ее отец не барон?

– Младший брат барона, авторитетный мужчина. У него свой «КамАЗ» есть, большой дом под Алма-Атой.

– Алижон, объясни мне, почему в другом племени – цивилизация, а вы все по старинке живете.

Парень помрачнел. Вопрос об отсталости своего племени был для него неприятен.

– Скоро все изменится, – неохотно ответил он.

– Алижон, мы продержим тебя за решеткой до конца недели, но я могу выпустить любого из твоих родственников. У нас по камерам сидят два твоих дяди, бабушка, Айгюль и брат. Кого отпустим?

– Дядю Салеха, старшего брата отца.

– Вот как? – изобразил я удивление. – Я думал, ты скажешь – бабушку или сестру, а ты дядю хочешь освободить…

– Бабушка Зульмат и Айгюль – женщины, а дядя будет за хозяйством присматривать.

– У тебя еще мать осталась.

– Мать с детьми уйдет жить к дяде Салеху, а моя палатка останется пустой. Кто-то же должен о моих вещах позаботиться, не женщины же! Дядя Салех не даст никому постороннему в мой дом войти.

– Мехмон тоже уйдет к дяде?

– Конечно. Он младший брат и, пока не женится, будет жить в семье старшего брата моего отца.

– Так ты один останешься? А кто тебя кормить будет?

– Бабушка и Айгюль.

– Странно, – с нескрываемым недоверием сказал я. – Разве Айгюль не должны выдать замуж? Я отпущу ее, пускай идет к своему суженому. Она уже взрослая, ей пора свою семью иметь. Калым за нее ты получишь?

Алижон с ненавистью посмотрел на меня и замкнулся. Больше мы от него не добились ни слова.

После обеда на допрос попросился Мехмон. Вернее, проситься он стал через полчаса пребывания в камере, но я решил промариновать его. Ожидание расплаты изматывает душу больше, чем сама кара за совершенные грехи.

– Если я покажу, где пистолет, вы меня отпустите? – с порога спросил он.

Я внутренне возликовал, но виду не подал. Наоборот, я нахмурился, помрачнел.

– Ты сюда торговаться пришел? Иван, отведи его назад, в камеру. Я вижу, мальчик перепутал милицию с колхозным рынком.

– Нет, нет, не надо в камеру! – паренек крепко вцепился в косяк. – Я так покажу, куда мы его спрятали. Я сам его закапывал, я помню, где он лежит.

– Вот это другой разговор! – одобрил я. – Поедешь сейчас с Айдаром Кайратовичем и отдашь ему пистолет. Как только ствол будет у меня на столе, я отпущу тебя.

Айдар стал собираться на выезд. Он долго копался в ящиках стола, ожидая, пока я не подам условный знак. Я покурил, перебросился парой слов с Иваном и, как бы между делом, спросил у Мехмона:

– Кто сегодня будет старшим в вашей семье? Ты вернешься домой, Алижон будет сидеть у нас… Сегодня в таборе ты будешь главным?

– Нет, – мрачно ответил парень. – Алижон. Я теперь буду в семье дяди Салеха. Мне даже собственный дом охранять не дадут.

– Странно, – задумчиво сказал я. – Я думал, кто на свободе – тот и главный.

– Если бы Алижона посадили года на три, тогда бы дом отошел ко мне, а он бы, когда вернулся, заводил новую семью.

– Сколько вам за Айгюль калыма уплатят? – задал я главный вопрос.

– Я не знаю. Деньгами в семье отец распоряжался.

«Теперь Алижон будет всем имуществом семьи распоряжаться, а замуж выдавать Айгюль он не спешит. Такой верный куш на кону, а он от живых денег отказывается».

После их отъезда спортсмен спросил:

– Андрей Николаевич, у меня волосы дыбом встают от того, что я здесь слышал. Эти самые, как их, маагуты, они что, действительно женщин продают? Это же дикость, варварство! Как можно насильно выдать девушку замуж, да еще деньги за нее получить?

– Параллельный мир, в нем царят свои законы. Кстати, не только у маагутов за женщину положено калым уплатить. Вся Средняя Азия так живет: в городах цивилизация, в кишлаках – средневековье.

Не прошло и часа, как вернулся Айдар. Он с довольной улыбкой подошел к столу и выложил передо мной грязный, уже успевший заржаветь пистолет Макарова. Я отщелкнул обойму, посчитал патроны. Двух штук не хватало.

– Как раскрутка? – спросил я.

– Я подловил его! – торжественно воскликнул Далайханов.

Дверь в наш кабинет с грохотом распахнулась. Влетел возбужденный до предела Васильев.

– Где ствол?! – закричал он.

– На месте! – гордо ответил я.

– Мать его! – Васильев тяжело опустился на стул, взялся рукой за сердце. – Я думал, до завтрашнего утра не доживу. Теперь все, мужики, теперь – полный порядок!

На лестничной клетке и в коридоре раздался топот ног. К нам, посмотреть на пистолет, прибежали Малышев, замполит, Лиходеевский и еще кто-то. Всем хотелось лично потрогать ствол, но начальник милиции забрал его себе и пошел докладывать Комарову, что никакой утраты оружия не было: дежурный по райотделу при приеме оружейной комнаты обсчитался на один пистолет и теперь будет наказан за невнимательность.

Все-таки это принципиально разные вещи: когда пистолет не покидал райотдела и когда он болтался двое суток черт знает где! Если две пули из пистолета Меркушина получил барон, то ствол можно считать чистым – больше из него никого не ранили и не убили.

Как только толпа схлынула, я продолжил расспрашивать Айдара:

– На поляне были?

– Все как договаривались, – ответил сияющий коллега. – Мы уже откопали пистолет, идем назад. Я спрашиваю: «Брат, поди, силу не рассчитал, когда мента по голове ударил?» Пацан на автомате отвечает: «За Айгюль на него злой был». Потом заткнулся, и все, как язык проглотил.

– Иван, Родион, Айдар! До восьми вечера все свободны. Водку не пить, победу не праздновать. Половину дела мы сделали, осталось самое трудное – помериться силами с Айгюль.

Глава 25. Айгюль

На переносице у Айгюль были едва заметные веснушки – признак элитарности у маагутов. У европейцев таким аналогом считаются платиновые блондинки скандинавской внешности, но у нас нет единого подхода к критериям оценки женской красоты, а у маагутов есть. По меркам всех племен люли Айгюль была красива только из-за наличия веснушек.

Айгюль было пятнадцать лет. В этом году ее должны были выдать замуж, но убийство барона и арест всех членов семьи ставили крест на свадьбе весной. Если ничего не изменится, то осенью она отпочкуется от родного племени и перейдет жить в семью мужа.

Айгюль была симпатичной девушкой с приятными чертами лица, темноглазая, худенькая. Одета она была в синюю блузку, длинную цветастую юбку, на голове – кокетливо повязанный платочек.

«Если ее отмыть, привести волосы в порядок, одеть как современную городскую девушку, то получится вполне заурядная девчушка. Симпатичная, но не более того».

Мы посадили Айгюль спиной к окну, так, чтобы она могла видеть нас всех четверых. Допрос начал я. С первой же минуты мне стало понятно, что он ни к чему не приведет.

– Расскажи, какие отношения у тебя были с нашим сотрудником Леонидом Меркушиным?

– Я никогда не знала такого человека. У меня нет ни одного знакомого милиционера.

– Айгюль, посмотри на его фотографию. Разве ты видишь его в первый раз?

– Я видела его из окна поезда, больше мы не встречались.

– Ровно неделю назад ты гуляла с Меркушиным по поляне около недостроенного здания. Навстречу вам попался Янис – белокурый мужчина из Прибалтики, он ехал с вами в одном вагоне. Янис что-то рассказывал вам. Что он говорил?

– Я не гуляла по поляне и не видела Яниса.

– Ты передала ему для Меркушина тряпичную куколку. Ты сама эту куколку сделала?

– Я никому никаких кукол не передавала. Дайте закурить, у меня во рту пересохло.

– Я не обязан угощать тебя сигаретами.

Айгюль жалостно посмотрела на спортсмена.

– Мужики, что вам, жалко? Дайте девчонке сигарету, я вам потом целую пачку куплю.

– Я не ела весь день, – захныкала Айгюль. – У меня в боку колет от голода. Дайте кусок хлеба!

– Здесь не столовая. Тебя в тюрьме покормят, – жестко отрезал я.

– А до тюрьмы меня что, голодом надо морить? Водички хоть попить дайте.

– Давайте я сгоняю в магазин, куплю ей покушать, – предложил спортсмен.

– Какой магазин? – возразил Айдар. – На часы посмотри! Девять вечера, все магазины уже закрыты.

– У меня знакомые рядом живут. Я могу сходить к ним, попросить пару бутербродов.

– Сходи, – разрешил я.

Айгюль повеселела. Она села поудобнее, закинула ногу на ногу, сдвинула платочек с головы на шею.

– Айдар, Иван, работайте, а я пойду позвоню.

Я спустился на второй этаж и стал дожидаться спортсмена. Как только он вприпрыжку поскакал по лестнице, я остановил его.

– Стоп! Пошли в сторонку, поговорим.

Он нехотя подчинился.

На втором этаже в райотделе уже никого не было, все сотрудники разошлись по домам. Мы могли бы разговаривать у лестничной клетки, но я решил перестраховаться и отвел спортсмена в конец коридора.

– Что ты чувствовал, когда девчонка смотрела на тебя? – требовательно спросил я.

– Ничего не чувствовал, – с нарастающим раздражением ответил он. – Я вот что хочу сказать, когда вы с парнями-маагутами себя так ведете, это можно понять, но над девушкой-то зачем издеваться? По ней же видно, что она со вчерашнего дня ничего не ела. Она сидит перед вами, беззащитная, хрупкая, а вы со всех сторон наседаете на нее, как стая волков.

– Родион, – повысил я голос, – если ты сейчас же не ответишь, что ты почувствовал, когда Айгюль улыбалась тебе, я прикажу закрыть тебя в клетку.

– Она, она… – растерянно пробормотал спортсмен.

– Она уже одному моему сотруднику поулыбалась, теперь он с пробитой головой в больнице лежит. У этой девчонки бабка колдунья, сама она обладает повышенной биоэнергетикой. Так что ты чувствовал?

Спортсмен встрепенулся.

– Я напишу на вас официальный рапорт, – неожиданно заявил он. – Вы применяете незаконные методы дознания к несовершеннолетним.

– Понятно. На мой вопрос ты отвечать не будешь?

– Что я тебе должен ответить? – закричал спортсмен. – Она еще ребенок, а вы ведете себя с ней как фашисты! Что вам, трудно ей сигарету дать? Сами дымите, как три паровоза, а ей даже разок затянуться не дали.

– Родион, иди домой и больше сегодня в отдел не приходи.

– Я пошел на тебя рапорт писать.

– Пиши и запомни: если ты до утра переступишь порог моего кабинета, то остаток ночи проведешь в клетке вместе с бродягами и алкашами. Я не посмотрю, что ты офицер милиции, хотя какой ты, к черту, офицер! Ты – биатлонист, у которого мозгов не хватает понять, что девчонка подавила твою энергетику и заставляет тебя плясать под свою дудку. Пошел вон отсюда!

Спортсмен отошел к лестнице, обернулся и зло сказал:

– Завтра же рапорт будет на столе у начальника областного УВД!

– Прокурору не забудь копию направить, в парт-ком, в обком партии. Всем пиши, Родион, всем!

Вслед за спортсменом я спустился на первый этаж, постучался в окошечко к дежурному.

– Передай всей смене: до прихода Малышева моего нового сотрудника, того, который спортсмен, в здание райотдела не впускать. Попробует войти – задержать и посадить в отдельную клетку.

Дежурный, заранее проинструктированный начальником милиции, согласно кивнул. Я поднялся к себе.

– Айгюль, поехали прокатимся по вечернему городу. Иван, Айдар, вы свободны.

У дверей райотдела нас ждал дежурный «уазик». Мы посадили Айгюль в клетку для задержанных в корме автомобиля и поехали в СМЭ. Там нас уже ждали.

– Кого привез? – спросила меня заведующая отделом экспертиз живых лиц.

– Девушку пятнадцати лет от роду.

– Вот эту? – заведующая неприязненно посмотрела на Айгюль. – Ну, пошли, красотка.

Она завела ее в смотровой кабинет, а я остался в просторном пустом холле.

Заведующую звали Маргарита Иосифовна, я был с ней в хороших отношениях. Она была той редкой женщиной, которой однажды удалось вогнать меня в краску. Дело было так: сидели мы теплой компанией – несколько оперов и медики из СМЭ. Медики и менты – родственные души, одинаково циничные и прямолинейные. Сидели мы, выпивали, болтали о всякой всячине. Рассказывая какой-то забавный случай, Маргарита Иосифовна говорит: «Пошли мы с Надькой на гулянку, а я-то знаю, что она женщина на передок слабая…» Эта Надька сидела рядом со мной, закусывала как ни в чем не бывало. Она нисколько не смутилась, а мне почему-то стало так стыдно, что я покраснел…

Маргарита Иосифовна вышла из смотровой через пару минут.

– Андрей, она не хочет раздеваться. Сам понимаешь, силой мы ее осматривать не будем.

Я попросил вывести Айгюль в холл.

– Слушай меня внимательно, девочка, – спокойным уверенным тоном сказал я. – Если ты сейчас не пройдешь в эту комнату и не разденешься перед врачами, то мы с тобой вернемся в райотдел. Там я вызову своих людей и фотографа. Мы силой разденем тебя догола и сделаем несколько фотоснимков. К утру фотограф их распечатает, и я лично отвезу фотографии в твой табор и раздам всем мужчинам. Про соседнее племя я тоже не забуду. Пусть женихи видят, какая ты есть на самом деле. Я считаю до трех. После слова «три» мы едем в отдел. Раз!

Девушка плюнула на мраморный пол и пошла в смотровую. Минут через двадцать вышла заведующая, попросила у меня сигарету, закурила.

– Андрей, – выпустив тонкую струйку дыма, сказала она, – нет ничего более мерзкого на свете, чем женщина, не соблюдающая правила личной гигиены. Твоя девушка что изнутри, что снаружи – одна сплошная помойка. Ты где ее нашел?

– На городской свалке. Она живет там.

– Тогда понятно. Что ты хочешь про нее узнать?

– Она девственница или нет?

– Нет, конечно. Посмотри на ее бедра, сразу же все видно.

– Давно она живет половой жизнью?

Маргарита Иосифовна засмеялась:

– Тебя что, точная дата интересует? С год живет, не меньше. Что ты еще про нее хочешь узнать? Педикулез, рахитические изменения грудной клетки в детстве, увеличенная печень тебя не интересуют?

– Нет. Ее печень к моему расследованию отношения не имеет.

– Ты в глаза девочке смотрел? Ничего странного в ней не находишь?

– Зрачки узкие?

– Она наркоманка со стажем. Я не специалист в наркологии, но навскидку могу предположить, что девчонка принимает сильные психотропные вещества.

– Грибы нюхает, – усмехнулся я.

– Грибы? – удивилась заведующая. – Какие грибы? Ты шутишь?

– У этой девчонки бабка – колдунья. Она ей порошок из грибов готовит. Какие грибы – понятия не имею. У нее ломки в ближайшее время не наступит?

– Давай я вколю ей психостимулятор, до утра точно продержится.

Всю обратную дорогу Айгюль жалобно плакала. Я на ее рыдания не обращал ни малейшего внимания, а вот водитель дежурного автомобиля занервничал:

– Андрей Николаевич, что она так жалостливо скулит?

– Смотри за дорогой! – отрезал я. – Девчонка не твоего ума дело.

На въезде во двор райотдела я заметил спортсмена. Он прятался у гаражей, дожидаясь, когда мы вернемся назад.

По пустынному зданию мы поднялись ко мне на этаж. Айгюль, как только вошла в кабинет, плакать перестала, повернулась ко мне и стала расстегивать пуговки на блузке.

Я сел на краешек стола, достал сигарету.

– Айгюль, зачем ты раздеваешься? – насмешливо спросил я. – Врач сказала мне, что у тебя красивые бедра, а про грудь ничего не говорила. Ты юбку будешь снимать?

Девушка откинула в сторону блузку. Бюстгальтера на ней не было. Маагуты, и мужчины, и женщины, не носят нижнее белье.

– Ты же этого хочешь? – сквозь зубы процедила она. – Или я тебе не нравлюсь?

– Мне – нет. Меркушин по тебе вздыхал, да плохо кончил. Ты ему слово «карабут» не говорила?

– Я тебе слово «карабут» скажу, чтобы ты сдох!

В ее глазах полыхнула такая ненависть, что неподготовленный человек просто испугался бы: как бы она не вцепилась ему в горло.

– Я позову людей на помощь, – заявила она. – Ты хотел меня изнасиловать, а я сопротивлялась. Смотри, смотри, что ты со мной сделал!

Айгюль ногтями расцарапала себе лицо, грудь, плечи. По животу она так сильно чиркнула ногтем, что мгновенно образовался кровоточащий рубец.

– А-а-а! – завизжала она во весь голос. – Насилуют, помогите!

Я остался сидеть, где сидел. Дверь в кабинет распахнулась, влетел Игорь Левчук, наш опер. Из одежды на нем были только милицейские брюки и домашняя майка, на ногах – тапочки.

Ни слова не говоря, он подскочил к Айгюль и схватил ее за волосы.

– Что ты орешь, падла! – закричал на девушку Игорь. – Что ты здесь за концерты ночью устраиваешь, людям спать не даешь? Я тебя сейчас так по щекам отхлещу, что завтра челюсти вместе свести не сможешь!

Как-то к нам в отдел зашел режиссер областного театра. Увидев Левчука, он сказал:

– У этого товарища специфическое «зверское» лицо. Ему можно злодеев без грима играть. Если бы такой тип в темной подворотне спросил у меня закурить, я бы без лишних напоминаний сам карманы вывернул.

Помочь мне ночью поработать с Айгюль Левчуку приказал Васильев.

– Андрюха, это та паскудина, из-за которой Меркушину голову пробили? – хриплым голосом спросил сослуживец. – Давай ее в окно выкинем, а потом скажем, что сама выбросилась. Пошли, сучка, сейчас ты у меня полетаешь!

Левчук подтащил отчаянно сопротивляющуюся Айгюль к окну, заставил взглянуть вниз. Для живущей на земле девушки третий этаж был вершиной небоскреба. Она, превозмогая боль, согнула колени, опустилась на пол.

– Оставь ее, – велел я. – Дальше мы сами разберемся.

Рыча проклятия, Левчук ушел.

– Айгюль, – спокойно и насмешливо сказал я, – ты зря себя исцарапала. Посмотри на мои руки – у меня ногти коротко подстрижены, мне царапаться нечем.

Девушка осталась сидеть на полу. Она всхлипнула пару раз, утерла слюни в уголках рта, расправила юбку.

– Блузку надевать будешь? – участливо спросил я.

– Давай, – ответила она безразличным тоном.

– Теперь поговорим? Или как?

– Что ты от меня хочешь? – Не вставая с пола, она накинула блузку, ловко застегнула пуговки.

– Ты заманила моего лучшего друга в ловушку. Я хочу знать: зачем?

– Никто его не заманивал, он сам согласился. – Она замолчала, уставившись в пол.

– Айгюль, так дело не пойдет! – с наездом сказал я. – Или ты мне все расскажешь, или мы вернемся к разговору про фотографа. Даже не так! Фотограф нам больше не нужен. Врачи мне рассказали про тебя такое…

– Меня отец изнасиловал, – упавшим голосом сказала она. – Бабушка Зульмат решила отомстить ему. Она заколдовала вашего Меркушина, и он согласился убить барона. Я вызвала отца на поляну, Меркушин застрелил его и хотел убежать, но кто-то, я не видела кто, ударил его по голове. Это все, больше я ничего не знаю.

– Красивый рассказ, мне нравится, – одобрил я. – Только на правду не похож. Твой отец ни за что на свете не стал бы насиловать тебя. Он бы лучше собаку на свалке изнасиловал, но тебя бы он никогда не тронул. Ты, вернее, твоя девственность стоит целого состояния. За тебя барону уплатили бы тысяч пять, не меньше. За одни веснушки бы сотни три накинули, а ты – «изнасиловал», сам себя богатого калыма лишил! Я допускаю, что отец может переспать с приемной дочерью, но только не у вас в племени, где невесты – товар.

Она молчала, а я продолжал:

– Айгюль, мне лично Меркушин сказал, что он любит тебя и хочет на тебе жениться. Он явно снял для вас квартиру в городе. Ты была в этой квартире?

– Никуда я с ним не ходила, кто бы меня отпустил из табора.

– Куколку ему Янис отдал? Я видел эту куклу, у нее глаза из пуговок сделаны.

– Я никаких кукол никому не давала. Отпусти меня домой. Я устала, я есть хочу. У нас палатка пустая стоит, растащат же все тряпки, спать не на чем будет.

– Я Алижона домой отпустил. Ему жениться надо. У вас деньги на его женитьбу приготовлены или думали с твоего калыма заплатить?

– Женщины деньгами не распоряжаются.

– Айгюль, посмотри на меня, – потребовал я. – Тебе не было жалко Меркушина? Он ведь по-настоящему влюбился в тебя. Твоя бабка только подтолкнула его, а дальше Леня сам покатился. Скажи, тебе не хотелось уйти из табора и жить нормальной человеческой жизнью, родить детей, быть полноправной хозяйкой в семье?

Она подняла голову, нехорошо, с презрением ухмыльнулась.

– Карабут! – передразнила она меня. – Я что, дура, человеку с грязной кровью в любви признаваться? Вы живете как шакалы, а грязными считаете нас. От твоего друга всегда так дурно пахло, что я рядом с ним стоять не могла. Семью с ним создать! Собакам на смех! Мужчина должен быть мужчиной, а твой друг был тряпкой. Он обнять меня боялся, какая тут любовь!

– А твой братик когда тебя обнимать стал?

– Не твое дело, – вырвалось у нее.

– Айгюль, он сейчас женится, а ты у него в вечных прислужницах будешь?

– Такова моя участь, – с притворной печалью сказала она. – Твой друг изнасиловал меня, отец это увидел и хотел заступиться, но Меркушин застрелил его. Теперь мне, по законам нашего племени, вечно придется жить в семье старшего мужчины в роду. Твой друг сломал мне судьбу, обесчестил меня.

– Не свисти! Ты уже давно не девственница, так что Меркушин к твоему бесчестию отношения не имеет.

– Имеет, имеет! Как только я вернусь в табор, все узнают, почему я не могу выйти замуж.

– Стоило ли обрекать себя на такие муки? – задумчиво спросил я.

– На какие муки? – лукаво улыбнулась девушка. – Если ты обо всем догадался, то никаких мук не было, нет и не будет. Давай разойдемся при своих. Я в таборе расскажу, что меня изнасиловал Меркушин. Ты своим начальникам и друзьям скажешь, что Меркушин заступился за меня, а насильником был отец. Все останутся довольными.

– Хороший план. Ты давно его продумала?

– Пока в поезде ехали, время было. Тут вы подвернулись, грех было не воспользоваться.

– Куда вы дели труп? – для порядка спросил я.

– Мужчины женщинам о своих делах не докладывают.

– Пошли в камеру. Посидишь там немного, придет добрый дяденька, поговорит с тобой и отпустит. Мне ты больше не нужна.

Глава 26. Напутствие мудрого полковника

«Утро начинается с рассвета!» – поется в популярной песне. Ничего подобного! В ХХ веке живем, утро начинается с телефона. В восемь утра позвонила… Наталья, кто же еще! Давно же не общались, соскучились друг по другу.

– Прости, я была не права, – заявила Наталья Михайловна. – Но и ты был не прав! Мог бы обо всем мне честно рассказать. Почему я должна выслушивать правду от твоего начальника, а не от тебя? Мне твой начальник быть другом не обещал.

– Наташа, давай я приеду к тебе, и мы обо всем поговорим.

– О чем нам говорить, ты ведешь себя как подонок. Почему ты не рассказал про цыганку? Теперь-то я догадалась, откуда мне Меркушин «подарочек» принес. А ты ведь все знал и молчал! Скажи: «Я не хотел тебе, беременной, неприятности доставлять». Скажи так, я слушаю.

– Хочешь, я тебе сейчас так отвечу, что уши в трубочку свернутся?

– Я твоему начальнику пожалуюсь, что ты меня, беременную, оскорбляешь. Ваш начальник – очень понимающий мужчина. Он приезжал ко мне, все честно рассказал, попросил прощения за вас, подлецов и изменников. Ты когда приедешь?

– Сегодня вечером устроит?

– Приезжай, я дома буду. Хотя я, честно говоря, видеть тебя не желаю. Я как представлю твою мерзкую рожу, так у меня завтрак наружу просится. Часов в семь приедешь? Я буду ждать.

Следом еще один звонок.

– Привет, это я, – мягко проворковала в трубке Колосова. – Узнал? Твои планы не поменялись?

– Таня, ты единственный человек на свете, кого я хотел бы сейчас увидеть.

– Сейчас не получится. В следующий вторник у меня будет свободное время до обеда. Могу пригласить тебя к себе домой.

– Давай лучше у меня встретимся. У меня убогая обстановка, зато муж из командировки раньше срока не приедет.

– Муж будет на работе.

– Таня, записывай адрес! Посмотришь, как я живу, убедишься, что у меня нет никакой жены: ни рыжей, ни блондинки. Я холостяк с чистой душой и чистым паспортом.

Она засмеялась:

– Мы вроде бы встретиться собираемся, а не брачный договор подписывать. Диктуй! Если ничего не изменится, во вторник в десять я у тебя.

После ее звонка я сел писать рапорт: «Прошу предоставить мне день отгула по состоянию здоровья». Нет, не пойдет. Малышева здоровьем не прошибешь. А с другой стороны, не я ли пистолет нашел? Могу я отдохнуть полдня или нет? Напишу рапорт «по семейным обстоятельствам». Будет спрашивать, отвечу, что Наталья попросила ей помочь. Наталье-то он не откажет!

К половине девятого на работу пришли Далайханов и Горбунов. Спортсмена не было. Да и черт с ним! Кошка скребет на свой хребет. Мне после пистолета никакие доносы не страшны. А вот его-то, голубчика, я отправлю на беседу к Альберту Львовичу. Пусть полковник проверит, не тронулся ли умом очередной кандидат в ухажеры Айгюль.

После утреннего развода начальник милиции оставил меня и Васильева.

– Есть ли что-то новое по убийству барона и нападению на Меркушина? – спросил Малышев.

– Айгюль предложила два варианта развития событий: в одном Меркушин выступает как насильник, в другом – как герой. Нам не подходит ни тот, ни другой.

Я рассказал начальникам о результатах своего ночного общения с дочерью барона.

В конце моего рассказа на столе у начальника милиции ожил телефон.

– Да! – недовольным тоном ответил Малышев. – Доброе утро, Евгений Яковлевич! Что у меня случилось? Нога с утра болела, а так вроде бы все хорошо. В отделе как дела? В порядке. Что-что? Мои сотрудники зверствуют, над подростками издеваются? Откуда такая информация? А, спортсмен донос накатал! Что пишет?

Малышев достал сигарету, прижав трубку к уху плечом, прикурил. Жестом показал мне: «На тебя жалуются!» Я уже без его подсказки понял, кто и по какому поводу звонит.

– Евгений Яковлевич, я понимаю вашу озабоченность состоянием соцзаконности в моем отделе, но у меня есть один вопрос: потерпевшая дала показания о применении к ней незаконных методов дознания? Как это «при чем»! Если бы Лаптев напился водки и дал спортсмену в глаз, тогда – да, тогда я согласен – для возбуждения служебного расследования достаточно одного рапорта. Если в деле замешаны гражданские лица, то нужно объяснение от потерпевшей стороны… Евгений Яковлевич, вы поезжайте на городскую свалку и возьмите объяснение у девушки, но я сразу же предупреждаю: если кому-то из вас голову проломят или заколдуют, то я – пас! Я вас предупредил, с меня взятки гладки… Как заколдуют? А что, вы не в курсе, что девчонка – потомственная колдунья, а ее бабка – самая известная ведьма в Западной Сибири? Вот дела! А как вы собираетесь расследование проводить, не выходя из кабинета? Так дело не пойдет, что это еще за заочное судилище? Вы поезжайте на свалку, посмотрите на все своими глазами.

Я сложил пальцы решеткой и показал на первый этаж: «Айгюль у нас, в клетке». Малышев отмахнулся: «Сам справлюсь!»

– Там, на свалке, вы встретите старушку Зульмат, – серьезным тоном продолжал начальник РОВД, – она крикнет: «Карабут!», заколдует вас, и вы побежите всей толпой для нее грибы ядовитые собирать. Она такая, старушка Зульмат, я сам видел, как она колдует. Она в прошлый раз вышла из палатки, как закричит: «Карабут», а тут Лаптев стоял, и у нее ничего не получилось. Лаптева той ночью шаровой молнией в лоб шибануло, и он жив остался. Энергия старухи ударилась об энергию Лаптева, и она, старушка, взлетела над землей, но ее солдаты поймали и обратно вернули. Какие солдаты? Танкисты. Здоровенные такие лбы, ни в один танк не влезут… Евгений Яковлевич, это все видели: Комаров видел, Альберт Львович видел, танкисты видели, мои опера, Васильев, да все там были! Если бы не Лаптев, я бы сейчас в психушке от последствий колдовства лечился… Нет, со старухой нам работать не доверили, ею военный полковник из Москвы занимался. Нам девчонка досталась. Она тоже «карабут» говорить умеет. У меня после ее колдовства один сотрудник с пробитой головой лежит, а другой у вас на своих коллег доносы строчит… Я давно это говорил! Нельзя спортсменов подпускать к оперативной игре. Человеку со стороны нашей работы не понять… Всего хорошего, к вечеру будет!

Малышев положил телефонную трубку, загасил в пепельнице окурок.

– Александр Сергеевич, – сказал он Васильеву, – чтобы к вечеру было заключение служебного расследования в отношении биатлониста. Вывод расследования: «Попал под психологическое воздействие несовершеннолетней подозреваемой, препятствовал проведению оперативно-розыскных мероприятий. Рекомендация: перевести для дальнейшего прохождения службы в другой территориальный орган». Что у нас с Меркушиным? Не пришел в себя? Как очнется, пускай рапорт на увольнение пишет. Или как нам поступить?

Начальник милиции нажал интерком, вызвал к себе инспектора отдела кадров.

– Ирина Павловна, – спросил он, – как нам с приказом на увольнение быть?

– Я оставила номер для приказа от 20 мая. Как Меркушин очнется, так напишет рапорт на увольнение по собственному желанию, мы его этим же числом уволим.

Дождавшись ухода Ирины Павловны, я сказал:

– В этом деле у нас нет ни вещественных доказательств, ни свидетелей. У нас даже заявления о пропаже барона нет. Трупа его нет. Ничего нет! Стоит ли нам уголовное дело об убийстве возбуждать, когда убитого нет?

– Я обсужу этот вопрос с прокурором, – по-деловому отозвался начальник милиции.

– Теперь о Меркушине, – вступил в разговор Васильев. – В официальном порядке ничего мы никому не докажем. Честь мундира требует привлечь к ответственности виновных, а разум подсказывает, что привлекать некого.

– Совсем некого? – глядя на меня, спросил Малышев.

– Организатором нападения на Меркушина была старуха Зульмат, – ответил я. – На поляну Леонида заманила Айгюль. Удар по голове нанес старший сын барона Алижон. Кому предъявим обвинение? Из подозреваемых двое несовершеннолетних. Как только за дело возьмется следователь, так тут же появится адвокат и научит, какие надо давать показания. Я считаю, перспектив раскрытия это дело не имеет.

– А если не имеет, – поддержал меня Васильев, – то стоит ли огород городить? Могло же быть так: Меркушин уволился, пошел на свалку, поскользнулся и упал головой на камень. Сам-то он момента нападения помнить не будет, его сзади ударили.

– Не надо бежать впереди лошади! – осадил нас начальник милиции. – Нет никакого сомнения – Меркушин предал нас: ушел с дежурства с оружием, неизвестно чем на поляне занимался. Я нисколько не удивлюсь, если барона застрелил именно он, а не пацаны, которые пистолета в руках не держали. Но есть одно «но»: сам Меркушин. Давайте дождемся, когда он придет в себя и даст показания, тогда и решим, что с ним делать.

Малышев отпустил нас, но я остался, протянул ему рапорт на отгул. Начальник милиции, ни о чем не спрашивая, подписал его.

Вечером я встретился с Альбертом Львовичем, рассказал ему про Айгюль и спортсмена.

– Люди спорта заточены на результат, – ответил полковник. – Пробежал быстрее всех дистанцию, и ты счастлив! Спорт – это не реальная жизнь, это эрзац жизни, это существование в защищенной от внешнего мира оболочке, в коконе. Сборы, тренировки, стадионы, соревнования – это не грязь повседневных будней, это обособленный замкнутый мирок, в котором свои законы. Если ты с детских лет живешь одним спортом, то любой сильный внешний раздражитель легко выбьет тебя из колеи. Наш биатлонист сделал попытку высунуть голову из кокона, но напоролся на биоэнергетику Айгюль. Его не в чем винить. У него нет иммунитета против реальной жизни. Я напишу свое заключение по этому поводу, за последствия его рапорта можешь не волноваться.

– Айгюль действительно наркоманка?

– Наркомания – это процесс, когда наркотик входит в обмен веществ человека. Психостимуляторы, которыми Зульмат пичкает свою внучку, в обмен веществ не входят, иначе она бы умерла от ломки у вас в отделе. Порошок грибов поддерживает повышенную биоэнергетику Айгюль, без него она будет бессильна.

– Из каких грибов старуха делает порошок?

Полковник засмеялся:

– Андрей Николаевич, зачем тебе это? Ты что, собрался сам порошок понюхать? Не майся дурью, держись от психостимуляторов подальше. Не меняй реальную жизнь на мнимую биоэнергетическую подпитку. У тебя своей энергии предостаточно.

– Альберт Львович, я как раз про энергию и хотел спросить. Вы в прошлый раз про моих женщин так объяснили, что я не понял, чего мне ждать дальше. Если я пережил пик любви с Натальей Антоновой, то теперь все, теперь я остался у разбитого корыта и мой удел – писать декадентские стишки?

– Ты встретишь липучую женщину, переживешь еще один апофеоз любви и будешь с ней счастлив.

– Ну вот, – расстроился я. – Почему как мне, так липучую женщину? Других вариантов нет?

Полковник посмотрел на часы, всем своим видом показывая, что у него нет на меня времени. Я взмолился:

– Альберт Львович! Вряд ли мы увидимся еще. Пять минут ничего не решат…

– Хорошо. Выступлю в роли предсказателя, хотя это идет вразрез с моими правилами. Для тебя, «победителя» шаровой молнии, я сделаю исключение. Через день, или через тридцать лет, ты встретишь женщину с пониженной энергетикой. Она будет закомплексованной, скромной. Она будет стесняться носить короткие юбки, разговаривать на интимные темы, сама мысль о сексе будет вгонять ее в краску. Когда она встретит тебя, то поглотит твою избыточную энергию, и у вас наступит биоэнергетическое равновесие. Как только ты лишишься избытка энергии, почувствуешь, что влип. Понял, что значит слово «липучая»? Это не она ко всем липнет, это ты к ней приклеишься и будешь ощущать себя счастливым человеком, потому что тебе больше не надо будет искать свою половинку. Все женщины, которых ты встречал до сегодняшнего дня, обладают либо нормальной энергетикой, либо повышенной. Они не пара тебе. Вспомни свой собственный рассказ – как только у Натальи появились способности к математике, так она тут же стала для тебя чужим человеком. Оставалась бы она сельским библиотекарем с пониженной энергетикой, ты был бы счастлив с ней.

– Липучая женщина после знакомства со мной останется скромной тихоней?

– О нет! – засмеялся полковник. – Она расцветет прекрасным цветком, а ты – успокоишься. Мой тебе совет: не пытайся искать липучую женщину по внешним признакам. Ей может быть пятнадцать лет, а может и сорок. Она может быть несчастливой в браке матерью троих детей, а может оказаться молодой и красивой, но одно я тебе гарантирую: при встрече с ней ты почувствуешь ничем не объяснимое, непреодолимое желание быть рядом с ней. Другие женщины станут тебе неинтересны. На энергетическом уровне они для тебя – пройденный этап, а вот липучая женщина каждый день станет открываться для тебя с новой стороны, и так будет до бесконечности: ты отдаешь ей энергию, она принимает. На этом все! Давай прощаться. Никому об этом разговоре не рассказывай, а то засмеют. Энергия – тонкая материя, ее нельзя пощупать, и не всем дано это понять.

Полный сумбурных мыслей, я поднялся к себе на этаж.

«Полковник прав. Как только Наталья стала командовать мной, мы тут же разбежались. У Натальи после взрыва проснулась избыточная энергия, и мы внутренне стали чужими людьми. Где мне найти липучую женщину? О великая синусоида, не дай мне влюбиться в сорокалетнюю мать троих детей! Пускай липучая женщина еще ходит в школу. Я влюблюсь в нее, подожду пару лет, женюсь и буду счастлив. Зачем мне чужие дети? Любить-то я буду их мать, а не ее потомство. Кем может работать липучая женщина? Как будет происходить обмен энергией? Ничего не понять! Одно радует – встреча с липучей женщиной еще предстоит».

Обдумав сложившуюся ситуацию, я решил не ходить к Наталье. Зачем я буду перед ней оправдываться? Я не виноват, что у нее избыточная энергия появилась. Займусь-ка я делами служебными, все больше прока будет.

Я набрал номер рабочего кабинета Погудина. Ответила Светлана Клементьева. Я предложил ей встретиться.

– Завтра я буду занята, – холодно ответила Клементьева.

– Можешь приезжать вместе с Геннадием Александровичем. Разговор будет касаться вас обоих.

При упоминании отца девушка присмирела, уточнила, когда и куда приезжать.

– Андрей, – в кабинет вошел Айдар, – что с Айгюль делать?

– Отпускай. Объясни ей, как до свалки добраться, к ночи пешком дойдет.

Глава 27. Свидание с дважды тещей

Клементьева пришла, одетая в скромненькое платьице ниже колен. Косметики минимум. На допрос пришла девушка. Что же, начнем!

– Света, ты знаешь историю с Меркушиным?

– Краем уха слышала. Отец матери что-то о нем рассказывал, я сильно не прислушивалась.

– Ты с Антоновыми на эту тему не говорила?

– Я сейчас почти ни с кем не общаюсь – времени нет.

– Не будем ходить вокруг да около. Я введу тебя в курс дела. Двадцатого мая около шести часов вечера на поляне около городской свалки застрелили человека. Стрелял или Меркушин, или наш общий знакомый Янис. Если убийца – гость из Прибалтики, тебя ждут большие проблемы.

Я откровенно блефовал. Даже если Янис собственноручно расправился с бароном, то никакие проблемы Клементьеву не ждали.

– Будешь записывать? – спокойно спросила Светлана. – Во вторник, двадцатого мая, Янис был в гостях у Погудина с обеда и до восьми часов. Убить человека на другом конце города он никак не мог.

– Ты работаешь до восьми вечера? – с нескрываемым подозрением спросил я.

– Я работаю до шести, но если Алексей Ермолаевич попросит задержаться, остаюсь.

– Когда Янис уехал?

– На другой день утром.

– Так-с, – протянул я. – Как я понимаю, во вторник был прощальный ужин? О чем разговаривали за столом? Говорили ли о переменах, которые должны наступить в племени маагутов?

– Мы про них вообще не говорили, – выпалила Клементьева и испуганно замолчала. Проболталась девочка! Секретарше не место за хозяйским столом.

– Света, ты выкладываешь мне все начистоту, а я гарантирую тебе, что этот разговор останется между нами. Янис в тот день вообще никуда не уходил?

Она глубоко вздохнула, но вместо ответа только согласно кивнула головой.

– Вечером Погудин домой уехал, а вы остались?

Она снова кивнула.

– Света, ты со мной в молчанку не играй. Я убийством занимаюсь, а не расследованием твоей личной жизни. Выкладывай мне все про Яниса. Какое у тебя мнение о нем сложилось?

– Это очень брезгливый и высокомерный человек. Я не представляю, как он ехал с люли в одном поезде. – Она подняла голову, жалобно посмотрела на меня. – Андрей, давай ты будешь задавать вопросы, а я – отвечать. Мне так легче будет.

Я допрашивал ее с полчаса. Ничего существенного не узнал.

– Света, у тебя не создалось впечатления, что Янис ждал каких-то перемен в племени?

– Я в разговорах не участвовала, один вечер за столом была, и все. В тот день Янис рассказывал о жизни в Прибалтике, про люли даже словом не обмолвился.

– У него была тряпичная кукла. Не знаешь, куда она делась?

Клементьева опустила голову и тихо, еле слышно ответила:

– Я ее Меркушину отнесла.

– Ты?! – изумился я. – Вот это история!

– Я же не знала, кому несу. Погудин дал куклу и назвал адрес, куда надо ее занести. Я пришла, дверь открыл Меркушин. Взял куклу, поцеловал ее, как ребенка, мне предлагал в дом зайти, но я отказалась и сразу же ушла.

– Наташка убьет тебя за это.

– Я же не знала, кому несу куклу! – стала оправдываться она. – Мне назвали адрес не квартиры Меркушина, а в доме около кинотеатра «Ударник». Я думала, там знакомые Яниса живут, а оказалось…

– Наталья никогда не простит тебе этой куклы. Она настроена всем отомстить за меркушинские выходки. Я, конечно, ничего ей рассказывать не буду, а вот сам Леня, когда отойдет и начнет каяться, тут всякого можно ожидать. Ладно, не переживай, я думаю, что все обойдется.

– Андрей, а если я скажу Наталье, что никакой куклы в глаза не видела?

– Лучше не ври. Наташка – проницательная женщина, вмиг тебя расколет. Скажи: никакого значения кукле не придала. Тряпичная игрушка – это же не духи и не колготки, на подарок для жены или любовницы никак не тянет.

– Дело о смерти Грибанова закрыли? – Светлане был настолько неприятен разговор о кукле, что она решила сменить тему на любую другую, лишь бы не касаться предстоящих разборок с Натальей.

– Уголовное дело никто не возбуждал, твой однокурсник умер по естественным причинам. Все остальное списали на ваше стрессовое состояние. Ты, Света, лучше вот что мне скажи: ты осталась с Янисом на ночь по его предложению? Или Погудин распорядился?

– Алексей Ермолаевич попросил. Говорит: «Хочу, чтобы у моего друга остались приятные воспоминания о Сибири». Сам понимаешь, я не могла отказать ему.

– Как дела дома? Как отец?

– Его генерал предупредил, что если не перестанет в стакан заглядывать, то с должности снимет. Теперь папа пьет только по выходным, с работы пьяный уже не приезжает. Но если дорвется до бутылки, то всем на орехи достается.

– О нашем разговоре можешь никому не рассказывать. Будем считать его частной беседой.

– Андрей, ты теперь меня презирать будешь?

– Не говори ерунды. Я не моралист и не доносчик, а ты – девочка взрослая, сама знаешь, как тебе поступать.

Мы попрощались. В дверях я остановил Клементьеву.

– Света, обычай, – сказал я.

– Какой обычай? – опешила она.

Я несильно хлопнул ее ладошкой по попе.

– Теперь иди. Теперь – полный порядок, обычай соблюден.

С работы я пошел к Наталье. Настроение у меня было приподнятое, самое время поругаться, повздорить, поспорить. Что наша встреча закончится скандалом, я не сомневался.

У Натальи были гости: в квартире слышались женские голоса. Я прижался к дверному косяку, прислушался.

– Лучше бы Андрюша был, – сказала стоящая в коридоре мать Натальи. – К Лене у меня с самого начала никакого доверия не было. Не мужик он – так, одно название.

– Андрюша твой тоже – порядочная сволочь. Вчера обещал прийти и не пришел.

В соседней квартире стали возиться с замком. Как не вовремя! Пришлось позвонить в дверь, чтобы соседи ничего дурного не подумали.

– Вот он, явился! – Наталья жестом пригласила проходить. – Мама, твой дружок в гости пришел.

Мать Натальи имела полное право ненавидеть меня. Подумать только, дважды несостоявшийся зять! То одну дочь до ЗАГСа не довел, то со второй не ужился. Но, как ни странно, меня Клавдия Алексеевна ни в чем не винила. Фаталистка. Как предписано судьбой, так и должно случиться.

– Как дела, Андрюша? – спросила она, пожимая мне руку.

– По-разному. Работаю день и ночь, света белого не вижу.

– По-разному живется – это хорошо. Это значит, не все плохо, что-то хорошее в жизни есть.

– Как Петя поживает? – спросил я про брата Натальи.

– Как и ты: все по женщинам болтается, все что-то высматривает, а высмотреть не может.

– Мама, – вылетела из кухни Наталья, – ты о чем говоришь? По каким женщинам Андрей болтается?

– По разным, – усмехнулась несостоявшаяся теща. – Одну, помнится, Мариной звали, вторую – Наташей. С Мариной черт с ней, она с детства взбалмошная, а вот ты могла бы себя поуживчивее вести, глядишь, что-то путное бы и получилось.

– Андрей, пошли на кухню, или мы сейчас из-за тебя с мамой разругаемся.

– А чего ругаться, – возразила Клавдия Алексеевна, – я тебе правду говорю. Ты как в городе обустроилась, так возгордилась, словно тебя главной боярыней назначили. Так дела не делаются.

Наталья за руку утащила меня на кухню, прикрыла за собой дверь.

– Ты чего пришел? – подчеркнуто грубо спросила она. – Извиняться будешь?

– Пока! Приятно было повидаться. – Я развернулся к двери, но Наталья остановила меня.

– Ты в другом месте выделываться будешь, здесь не надо свой характер показывать. Я перед тобой ни в чем не виновата, а вот ты свинячишь, как только можешь. Почему ты мне про цыганку ничего не сказал?

– Наташа, а чего это я в ваши дела полезу? А если бы он покрутился вокруг цыганки и к тебе вернулся? Муж и жена – одна сатана. Вы бы через день-другой помирились, а я бы у вас обоих врагом остался.

– Запомни, – жестко произнесла Наталья, – после цыганки он до меня больше не дотронется и со мной под одной крышей жить не будет.

– Не спеши, может, еще помиритесь. У вас ребеночек общий будет. Цыганка забудется, ребенок останется.

Наталья многозначительно усмехнулась. Если бы у нее был маленький срок беременности, то я бы истолковал ее ухмылку как намерение избавиться от ребенка, сделать аборт и оставить Меркушина в дураках.

«Она что-то скрывает от меня, – догадался я. – И от Меркушина что-то скрывает. Выдаст потом, что отец ребенка – какой-нибудь заезжий молодец, вот номер будет! Хотя нет, Наталья не гулена. У нее свои понятия о порядочности».

– Если ты меня хоть немного уважаешь, рассказывай все про цыганку. Ничего не скрывай.

– Наташа, зачем тебе лезть в эту грязь? – стал отнекиваться я. – Подожди, Меркушин придет в себя, поговоришь с ним, сама сделаешь выводы.

– Я с ним поговорю, мало ему не покажется. Это будет наш последний разговор, я ему никогда не прощу той мерзости, в которой он меня вывалял. С Меркушиным все кончено, а вот ты – или выложишь мне всю правду-матку, или будешь моим врагом на веки вечные.

– Наташа! – подала из комнаты голос теща. – Чаем Андрея напои, не обеднеешь.

– Перебьется! – ответила Наталья мне, а не матери. – Не заслужил твой Андрюша чаю.

– Водки бы налили, а то – чай! – Я достал сигареты, посмотрел на живот Натальи и убрал их назад. – Водки бы я выпил граммов сто, а чаю не хочу.

– Я жду! – требовательно сказала Наталья. – Рассказывай все по порядку, ничего не скрывая. Схемы мне рисовать не надо. Про синусоиду молчи, о старике Кусакине забудь.

– Про энергетику любви тебе рассказать? – с интересом спросил я.

– Андрей, ты решил позлить меня? Какая еще энергетика, когда я вся оплеванная стою перед тобой, а ты вместо того, чтобы вести себя по-человечески, издеваешься надо мной. Рассказывай об этой сволочи, или я выгоню тебя к чертям собачьим!

Я пожал плечами: «Видит бог, я не хотел!»

Пока я рассказывал, Наталья не проронила ни слова. Изредка, когда какой-то момент казался ей особенно неприятным, она слегка прищуривалась, словно наводила невидимый прицел мне в лоб.

– Как ты думаешь, – выслушав меня до конца, спросила Наталья, – он переспал с цыганкой или еще не успел?

– Если не успел, то это что-то изменит? – недоверчиво спросил я.

– Ничего не изменит. Я просто хочу знать, до какой низости опустился этот человек.

– Я думаю, что между ними ничего не было. Все их встречи проходили под негласным надзором братьев Айгюль, они бы им далеко зайти не дали. Хотя… Стоит возле свалки недостроенное здание, развлекайся – не хочу! Никто тебе там не помешает, чужие шаги издалека слышны будут.

– Андрей, я уже который день пытаюсь поговорить с родителями Меркушина, но они меня слушать не хотят, всякую лапшу мне на уши вешают. Поговори ты с ними, объясни, что или они заберут его вещи себе, или я выброшу их в мусорный контейнер.

– А как же твоя любезнейшая Тамара Григорьевна? Она что, с его родителями поговорить не может? Познакомить вас у нее ума хватило, пускай теперь она посредником будет, а не я.

– Почему я должна посторонних людей в это дело вмешивать? Ты что, хочешь, чтобы про цыганку весь город узнал? Я и так вся помоями облитая с ног до головы, а ты еще добавить хочешь?

– Пока он очнется, ждать не будешь?

– Андрюша! – в отчаянии воскликнула Наталья. – Я уже сто раз подумала, что если бы вы его живого со свалки не донесли, то всем бы легче было!

– Наташа, так же нельзя говорить, – с сожалением сказал я.

– Ничего, ты враг условностей, стерпишь.

– Когда он очнется, ты не будешь комедию ломать, сразу ему все выложишь?

– Он не достоин моей жалости. Очнется он или нет, развод – дело решенное. Ты поговоришь с его родителями?

– Нет. Я в семейные дрязги лезть не собираюсь. Хочешь выбросить его вещи – выбрасывай. Работать сможет – новые купит.

– Ты еще ни с кем не сошелся? – забыв на время о собственных проблемах, спросила Наталья.

– Как надумаю жениться, так принесу тебе фотографию на согласование.

– Приноси, посмотрю, на кого ты меня променял.

– Но-но, Наташа! – возмутился я. – Это кто кого послал, ты не забыла?

– Ты меня, – убежденно сказала она. – Ходил, по сторонам зыркал, а меня виноватой выставляешь? Не вздумай маму подзуживать, я и так от нее уже наслушалась.

Дверь на кухню распахнулась, вошла Клавдия Алексеевна.

– Я вижу, вы ругаться начали, – сказала она. – Давайте лучше чаю попьем, а когда я уеду, тогда будете отношения выяснять.

– Я не буду ни с кем выяснять отношения, – твердо заявила Наталья. – Что тот свинья, что этот. Попросила как человека: забери меркушинские вещи. Он не хочет. Мне что, самой их до контейнера нести?

– Ты сейчас часть вещей в узелок сверни, – предложил я. – Пойду домой, прихвачу.

– Нет, сейчас я ничего не буду делать, – смутилась Наталья. – Ты чай будешь?

– Как дела в Верх-Иланске? – не обращая внимания на хозяйку, спросил я. – В моей комнате кто нынче живет?

У Клавдии Алексеевны глаза были разного цвета: левый – голубой, а правый – карий. Когда она разговаривала со мной, то всегда старалась держаться в профиль, чтобы я видел только один глаз. Если разговор был при голубоглазой Маринке, теща держалась ко мне левой стороной, если при Наталье – правой.

– В твою комнату участкового заселили, он новенький, ты его не знаешь. А так в поселке все по-старому. Жду вот, когда Петя женится да ребеночка родит. С девок, как я погляжу, толку не будет.

– Это еще что за новости? – удивилась Наталья. – Ты меня в расчет не берешь? Мне рожать через два месяца, а ты всякую ерунду при постороннем человеке собираешь.

– Родить-то ты родишь, кто воспитывать ребеночка будет? Без отца – это не семья, а так, одно название. Если парень родится, то еще куда ни шло, а девчонка будет – вся в тебя пойдет. Выдерга вырастет – хуже, чем Марина. Та хоть немного успокоилась, а то ведь в детстве нервов мне помотала, половина головы седая из-за нее.

В дверь настойчиво позвонили. Наталья пошла открывать.

– Ты Наташу не бросай, – попросила Клавдия Алексеевна. – Трудно ей одной будет. Мы, конечно, будем помогать, чем сможем. Но мы, сам знаешь, далеко, а ты – рядом.

– Она с Меркушиным – все? – спросил я. – Ради ребенка сходиться не будут?

– Нет, все, это дело конченое, – уверенно сказала несостоявшаяся теща. – Я бы тоже такого не простила. Это надо додуматься: с цыганкой блудить начал! Стыд ведь какой, сам подумай. Хорошо еще в поселке не знают, так бы все косточки мне перемыли. Остался бы ты жить с Наташей, ничего бы такого не было. Подумаешь, психованной стала, ну и что? У меня муж по молодости тоже был не подарок, и ничего – троих детей родили и до самой его смерти дружно жили.

Я ничего не стал ей объяснять. Не рассказывать же пожилой деревенской женщине про энергетику любви. Наталья слушать не захотела, а ее мать и подавно не будет.

В прихожей стало шумно. В гости пришли Марина с женихом. Я хотел сразу же уйти, но теща попросила остаться, посидеть с ними, попить чаю. К Маринкиному новому избраннику она относилась прохладно, не считала его за серьезного мужчину. «Болтливый он какой-то, – как-то сказала она мне. – Как выпьет, так болтает без умолку, никого не слушает, только себя самого».

Отдав долг вежливости, я стал собираться домой. Все семейство Антоновых вышло проводить меня. Как галантный кавалер, я чмокнул на прощанье тещу в левую щеку, до Наташки едва дотронулся губами, а вот Марину звучно поцеловал прямо в губы. Пускай Наташа позлится, не все ей надо мной измываться.

Глава 28. Не все коту масленица!

В воскресенье Меркушин пришел в себя, в понедельник я был у него.

Леня лежал в одноместной палате. Он был бледен, голова перевязана бинтами, правая рука в гипсе. За время, проведенное в беспамятстве, сильно исхудал, черты лица обострились.

– Наши уже были у тебя? – спросил я, присаживаясь рядом с кроватью.

– Были, – еле слышным голосом ответил он. – Заставили рапорт на увольнение подписать и взяли объяснение, что никто меня по голове не бил, а это я сам упал на свалке. Как ты думаешь, я зря это сделал?

– Ты ушел с пистолетом с дежурства, эта история получила огласку. Если бы дело дошло до официального расследования, твои действия квалифицировали бы как хищение огнестрельного оружия.

– Почему хищение? – заерзал он на кровати. – Я же ни у кого ничего не похищал. Пистолет был мой, я получил его на время дежурства.

– Ты распорядился оружием, которым временно владел, в личных целях – ты пошел с пистолетом на свалку, а тебя туда никто из начальства не посылал. Леня, ты лежи, не нервничай, про разборки с пистолетом забудь.

– Куда я теперь работать устроюсь? – жалобно, как обиженный ребенок, захныкал Леонид. – Врачи говорят, что мне в течение года будут категорически противопоказаны умственные нагрузки. Андрей, как получилось, что я работал, работал в милиции и меня вышвырнули вон, словно использованный презерватив?

– Ты, как я вижу, еще не все знаешь! – не обращая внимания на его нытье, сказал я. – Твоя знакомая девушка Айгюль заявила в таборе, что ты ее изнасиловал, а отца ее застрелил. Леня, если я не докажу твою невиновность, тебе влепят полноценную пятнашку, и ты покатишь коротать остаток своих дней в ментовскую зону.

Никто из маагутов заявление по поводу убийства барона писать не собирался, об изнасиловании Айгюль в таборе только шептались, напрямую никто не говорил. Но Меркушину об этом знать не стоило. Начнет еще что-нибудь выдумывать, возлюбленную свою выгораживать.

– Леня, в данный момент ты мне не подчиненный и не потерпевший. Ты сам ударился головой, и я имею полное право передать тебе гостинец от парней из отдела и пойти по своим делам. Согласен?

Он слегка кивнул в знак согласия.

– Меня должны были уволить за утерю тобой оружия. А я-то, Леня, с пистолетом по помойкам не бегал, призрачного счастья не искал. Я думал, как мне с тобой поступить, и решил: ради Натальи и вашего будущего ребенка я отмажу тебя от обвинений в изнасиловании и убийстве. Рассказывай все, что с тобой приключилось на поляне.

– С поезда все началось, – пробормотал он.

– К поезду еще вернемся, сейчас давай про поляну, – я боялся, что у него могут иссякнуть силы и он вновь впадет в бессознательное состояние. Выглядел Леня плохо, как говорится, в гроб краше кладут.

– Где Айгюль? – тревожным голосом спросил он.

– Да забудь ты про эту проститутку! – злобно прошипел я. – Она черт знает сколько времени живет со своим братом, и любит она Алижона, а не тебя. Ты им был нужен, чтобы избавиться от барона и уладить дела с замужеством Айгюль. Мне лично Айгюль говорила, что ты – тряпка, а не мужик, что ты ее поцеловать никак не решался.

Он скривился, как от приступа внезапной зубной боли, но промолчал.

– Леня, или ты мне все рассказываешь, или я пошел. Мой тебе совет: после моего ухода иди на сестринский пост и начинай обзванивать хороших адвокатов. Как выпишешься, тебе понадобится их помощь.

Я безбожно блефовал, но у меня не было другого выхода, я должен был сломать его здесь и сейчас. Был бы Меркушин юристом, он бы с легкостью отмахнулся от обвинений в убийстве – трупа-то нет, причина смерти барона документально не установлена. С изнасилованием все тоже белыми нитками шито. На одних показаниях потерпевшей и свидетелей далеко не уедешь. Но Меркушин, хоть и носил погоны офицера милиции, в тактике и методике расследования преступлений был, мягко говоря, не силен.

– В тот день, – начал Меркушин, – когда я приходил к тебе в общежитие, я встретился с Айгюль, она сказала, что ее отец согласен отпустить ее из табора без калыма и выкупа, но при соблюдении определенных обычаев. Она говорила: «Есть закон, по которому девушку можно отпустить из племени, если ее избранник – влиятельный и могущественный человек».

– Это ты-то – влиятельный и могущественный человек? – не удержался я. – Ты дебил, Леня! По своим средневековым законам маагуты могут проклясть женщину и изгнать ее из племени, добровольно они никогда ее не отпустят. Айгюль говорила тебе «карабут»?

– Разве «карабут» – это не проклятье? – удивил-ся он.

– Давай дальше, – отмахнулся я. – Забудь про «карабут».

– Айгюль предложила мне так попросить ее руки: я прихожу во вторник на поляну в форме, с оружием. Она стоит рядом со мной. На другую сторону поляны выходит барон с братьями. Я дважды стреляю в воздух, и мы идем навстречу друг другу, встречаемся на середине поляны. Барон с родственниками видит, что я влиятельный человек, офицер милиции, что я…

Он судорожно сглотнул, весь передернулся. Я подал Меркушину стакан воды, он сделал пару маленьких глотков и продолжил:

– Во вторник я поменялся дежурствами и поехал к ней свататься. Она встретила меня в лесу у входа на поляну. На другой стороне поляны нас уже ожидали несколько мужчин, по-моему, трое. Я вышел на видное место и два раза выстрелил в воздух. Потом я ничего не помню.

– Рядом с бароном взрослые мужчины были или пацаны?

– Взрослые, бородатые.

– Откуда ты знаешь, что среди них был барон? Айгюль что, знакомила вас?

– Она сказала: «Вот мой отец. Он ждет нас».

– Леня, только между нами, ты точно в воздух стрелял?

– До барона было такое расстояние, что я бы при всем желании не попал в него. Андрей, что теперь со мной будет?

– Про Айгюль ты все понял?

– Я еще до твоего прихода обо всем догадался. С меня словно какие-то чары спали. Между мной и ею все кончено.

«Конечно, кончено! – мог бы воскликнуть я. – Завтра кончится праздник весны, послезавтра второе племя рассядется по «КамАЗам» и уедет. В племени Айгюль пару дней будут сортировать добычу и упаковывать вещи. Еще день на выборы нового барона. День на разработку маршрута и покупку билетов на поезд. Не позднее первого июня Айгюль откочует в неизвестном направлении и навсегда растворится на просторах Сибири».

Я мог бы так сказать, но промолчал. Если рыба клюет, крючок преждевременно дергать не стоит. Меркушину надо дать выговориться. О том, что его ждет развод с Натальей, лучше промолчать.

– Наташа про Айгюль знает? – с надеждой на отрицательный ответ спросил он. – Ничего, все наладится. Она не бросит меня, простит. У нас будет ребенок, ради него она забудет о том печальном инциденте. Я ведь ничего такого не сделал, я даже не изменил ей. Так, проболтался пару дней в съемной квартире, витал в сладких грезах. Ты объяснишь Наташе, что это колдуны-люли навели на меня порчу, а теперь все закончилось? Я же не виноват в том, что произошло. Это Айгюль все подстроила.

– Как Погудин узнал, где ты квартиру снимаешь? – уходя от ответа, спросил я.

– Эту квартиру Погудин для Яниса снял, а потом мне уступил. Андрей, ты ничего не сказал мне про Наташу. Она на меня сильно обиделась? Как у нее беременность проходит? Никаких осложнений нет?

– Я думаю, она скоро навестит тебя и вы обо всем поговорите. Поправляйся, Леонид!

– Андрей, – Меркушин, морщась от боли, приподнялся с кровати, – передай Наташе: я любил и буду любить только ее одну! Я никогда в жизни больше ни на одну женщину не посмотрю. Я на коленях буду вымаливать у нее прощение, пока она не простит меня.

Выпалив заранее заготовленную речь, Меркушин рухнул на подушку, широко и самодовольно улыбнулся.

– Никуда она не денется, – уверенно, с издевкой заявил он. – Наташка привязана ко мне ребенком прочнее, чем стальным канатом. Поорет да перестанет. Мы жили без любви и еще поживем, а там я оклемаюсь, и мы посмотрим, кто умный, а кто дурак.

Я ничего не стал отвечать ему и вышел из палаты.

На работе меня ждал коварный удар под дых.

– Завтра утром ты пойдешь в областное УВД на комсомольскую конференцию, – сообщил замполит.

– У меня на завтра отгул, подписанный Малышевым! – воспротивился я.

– Ничего не знаю! – отрезал замполит. – Списки участников конференции готовились месяц назад, тогда надо было думать про отгулы, а сейчас уже поздно.

– Можно, я пошлю на конференцию Далайханова?

– Нельзя. Списки именные, перед конференцией будет регистрация участников, так что никаких замен.

«Вот западло так западло! – возненавидев весь белый свет, подумал я. – У меня на завтра свидание назначено, а они какую-то идиотскую конференцию придумали! Провались он пропадом, этот комсомол».

Я пошел за помощью к Малышеву.

– Ничем не могу помочь! – ответил он. – Я в партийные дела не лезу и тебе не советую.

– Да это не партия, это комсомол, – вяло возразил я.

– Какая разница? Ленин – партия – комсомол! Коли тебе выпало наш отдел представлять, никуда не денешься. На субботу ничего не планируй – Комаров будет проводить итоговое совещание по люли.

Я встал, обреченно вздохнул.

– Раз в жизни попросил отгул – и пролетел!

– С бабой встречу намылил? – догадался Малышев. – Ничего, если умная женщина, поймет. Партия – она такая, она не тебе одному палки в личную жизнь вставляет!

Весь остаток дня я ходил как в воду опущенный. Отменить встречу с Колосовой я не мог, не пойти на конференцию тоже не мог. Я даже не мог оставить в дверях записку с извинениями – первый, кто пойдет по коридору, записку обязательно вытащит, прочитает и выбросит. Это же общага! Проходной двор!

Ночью я долго не мог уснуть. Образ прекрасной Татьяны бередил мне душу.

«Она самая красивая девушка на свете, – печально думал я. – Такой шанс завязать отношения, и такой облом! Проклятая конференция. Кто вообще придумал эти конференции и собрания, кому они нужны? Сгонят нас, как баранов, в актовый зал и заставят слушать очередного пустомелю: перестройка, гласность! Подавитесь вы, сволочи, своей гласностью, если ради нее у меня свидание пропадает».

Конференция, как я предвидел, прошла скучно до зевоты. Докладчик с трибуны сыпал лозунгами, в которые сам не верил, слушатели в зале потихоньку засыпали.

«Интересный факт, – отметил я про себя. – Все участники конференции в форменной одежде, но ни у одного нет комсомольского значка на груди. Спрашивается, нафиг нужна такая организация, члены которой не желают демонстрировать принадлежность к ней? Ведь ни у одного нет на груди значка с Лениным! Ни у одного! Всем жалко в кителе дырку колоть ради ВЛКСМ».

Придя на работу, я позвонил в адресное бюро, назвал пароль, узнал, где живет Колосова.

«Будь что будет!» – решил я и поехал к ней.

У дверей Татьяны я остановился, сосредоточился, одернул полы кителя.

«Если откроет муж, предъявлю ему удостоверение и скажу, что проверяю паспортный режим».

Дверь открыла Татьяна.

– Кого я вижу! – всплеснула она руками. – Ты, часом, не перепутал место и время встречи?

– Таня, – я шагнул в квартиру, – комсомол хотел нас разлучить. Меня на конференцию в областное УВД отправили, я никак не мог тебя предупредить. Прости, что так получилось.

– Да ладно! – смилостивилась она. – Так даже интереснее получилось. В первый раз в жизни я пришла на свидание, постояла у закрытой двери и пошла, как дурочка с переулочка. Ко мне в твоей общаге мужики клеились, заигрывали, к себе приглашали.

– Таня, – я порывисто обнял ее, – я убью всех, кто приставал к тебе. Муж когда придет?

– Муж придет вечером, но это ничего не значит. У меня настроение уже не то. Отложим мероприятие на потом. На следующей неделе у тебя срочных конференций не предвидится?

– Я готов встретиться с тобой в любое время в любом месте, но лучше у меня дома.

– Конечно, лучше, – засмеялась она, – я уже дорогу к тебе знаю, с соседями познакомилась.

Я потянулся поцеловать ее, но Колосова оттолкнула меня.

– Все, Андрей, иди. Я собралась домашними делами заняться, сейчас будет ни то ни се. Жди моего звонка. На той неделе у меня два окна: в среду или в пятницу мы сможем встретиться.

Я все-таки поцеловал ее и только потом вышел за дверь. Идя в райотдел, я ликовал:

«Пошла, пошла вверх синусоида! В субботу я дам расклад по делу Меркушина, и все, гора с плеч! Живи, Андрюха, наслаждайся жизнью! Татьяна – просто прелесть! Была бы она липкой женщиной, я бы не отказался».

В четверг днем позвонила Наталья. Я сидел за столом, подписывал бумаги и поначалу слушал ее впол-уха. Она рассказала, как была у Меркушина в больнице, какие пылкие объяснения в любви выслушала от него.

– Чем дело-то закончилось? – устав слушать, спросил я.

– Я сказала ему правду, и он выпал в осадок, – усмехнулась Наталья. – Когда я уходила, Меркушин был в прострации. Я добила его, Андрей. Он плюнул мне в душу, растоптал мое самолюбие и получил то, что хотел. Не обвиняй меня в жестокости. Для меня он не больной беззащитный человек, а мой враг. Он подлец и подонок. Я сделала все правильно и ни о чем никогда не пожалею.

– Что же такого ты ему сказала? – безразлично поинтересовался я.

– То же самое, что могу сказать тебе: «Я не знаю, кто из вас отец ребенка: ты или Меркушин».

– Но-но, Наташа! – грубым тоном ответил я. – Меня в свои дела вплетать не надо. Я к твоему ребенку отношения не имею. Тебе Меркушин муж, с ним и разбирайся.

Телефонная трубка злодейски рассмеялась:

– Ты до девяти считать умеешь? Посчитай в обратном порядке от конца июля, что получится? Не припомнишь, чем мы занимались перед моей свадьбой?

– Ты специально это сделала? – спросил я явную ерунду.

– Ненавязчиво получилось. Ты, Андрюша, волосы на голове не рви, не переживай. Родится голубоглазый ребенок, я на тебя на алименты подавать не стану. С Меркушиным у меня все кончено, а ты мне как муж не подходишь. Я сама воспитаю ребенка, без твоего участия. Пока, дорогой! Меня в городе не ищи, я к маме погостить поеду.

В трубке раздались долгие гудки отбоя. Я тупо посмотрел на телефон, набрал ее номер. Ответа не было. Наталья не желала больше со мной разговаривать.

«Фигня какая-то, – подумал я. – Меркушинский это ребенок, я тут ни при чем».

Сам того не желая, я взял календарь, посчитал дни. Все совпадало.

«Мы не предохранялись в тот день, – вспомнил я. – Наташка сказала: «Не беспокойся, я не школьница, умею цикл высчитывать». Посчитала, ничего не скажешь!»

Движимый каким-то непонятным порывом, я сходил в соседний двор, посмотрел, как играют дети в песочнице, и чуть не завыл от отчаяния.

«Родится голубоглазый ребенок и мне всю жизнь перевернет! От алиментов я откручусь, на момент зачатия я не вел с Наташкой совместного хозяйства и жениться на ней не обещал. Юридически отцом ребенка будет Меркушин, тут меня любой суд поддержит… А кроме суда, будет ребеночек с голубыми глазами, он вырастет и скажет: «Ну и мразь же ты, папаша! Как же ты, подонок, посмел мою маму одну оставить?» И мне нечего будет ему сказать. Как я объясню ребенку, что у меня с его матерью биоэнергетика не совпадает, что я не люблю ее и не желаю быть ее мужем? Меня впереди ждет встреча с липучей женщиной, а Наташка мне своего ребенка подсовывает. Ну не свинство ли? Чего ей с Меркушиным не жилось? Родился бы голубоглазый ребенок, навешала бы Лене лапши на уши, и он бы поверил, что закон Менделя не всегда действует. У тещи же глаза разные, у самой Наташки глаза не понять в кого. Не в отца, это точно. Он, как и я, был голубоглазым. Маринка голубоглазая. Петр. Одна Наталья в семье кареглазая. Я пока у тещи глаза не увидел, думал, что она Наташку нагуляла где-то».

Насмотревшись на детей, я пошел в райотдел.

«Еще не все потеряно, – успокаивал я себя. – У меня и у Меркушина шансы стать отцом поровну… А вдруг в этой пьесе участвует еще кто-то? Нет, зря я про Наташку плохо думаю. Не потаскуха она, ни в коем разе. Со мной у нее был всплеск души, прощание с увядшей любовью. Не было между нами третьего мужика, только я и Меркушин. Вот кому не позавидуешь! Здоровья нет, работы нет, жены, которая могла бы поддержать в трудную минуту, тоже нет. Ребенок, на которого он сделал ставку, и то не его. А чей? Мой, что ли? То-то теща увещевала: «Не бросай Наташу!» Я бы не бросил, да вот жить с ней не смогу. Жить без любви ради общего ребенка – это условность. Я враг условностей. Пока враг. Запищит ребеночек, протянет ручки, и то, что было условностью, станет осознанной необходимостью».

До конца недели я раз за разом названивал Наталье. Тщетно! Трубку никто не брал. Я даже подумывал, не сходить ли мне к Меркушину, потолковать по-мужски, поинтересоваться, что мне делать: пеленками запасаться или ограничиться дежурными цветочками в конце июля.

«Нет, Меркушин – не вариант, – решил я. – Советоваться мне не с кем, остается ждать, чем дело кончится».

Глава 29. Женщина за спиной

Было теплое летнее утро, в ветвях щебетали мелкие пташки, ласковый ветерок приятно обдувал лицо. По пустынной улице я вел в детский сад мальчика, одетого в матросский костюмчик. Мальчик что-то рассказывал мне, а я думал о своем.

«Зачем Наташка его так вычурно одела? Что за костюмчик по моде конца прошлого века? Пацана же в детском саду засмеют. Все в рубашечках придут, в шортах, а он – с отложным гюйсом на плечах!»

Мы дошли до ворот детсада, мальчишка помахал мне рукой и побежал в группу.

«Надо поговорить с участковым, – решил я. – Пускай местную шпану прижучит, а то собираются в детских беседках по вечерам, наплюют, окурков нашвыряют, а днем детям негде играть».

Откуда-то появился Меркушин и стал с жаром мне объяснять, что надо считать родившегося ребенка общим: моим и его одновременно. Я не стал дослушивать глупца, послал Меркушина матом, и он исчез.

Вечером в раздевалке младшей группы детского сада я одевал девочку лет трех. Девочка капризничала, и мне хотелось отшлепать ее, пока никто не видит. Услышав, как она канючит, в раздевалку вышла раздраженная воспитательница.

– Папаша, вы что, не можете ребенка собрать? – строго спросила она.

Я немного помедлил с ответом, подтянул девочке колготки и сказал:

– Я могу ребенка одеть, но прошу вас объяснить странную метаморфозу: утром я привел к вам мальчика, а вечером вы отдаете мне девочку. Странно как-то, вы не находите?

– Мужчина, – нахмурилась воспитательница, – вы что, не хотите ребенка забирать?

– Почему же не хочу! – с вызовом ответил я. – Вы прекрасно видите, что я уже одел девочку, но вы мне объясните – мальчик-то куда делся?

– Ах так! – повысила голос воспитательница. – Пойдемте к директору, будем там разбираться!

– Папа! – захныкала девочка. – Не ходи к директору, пошли домой! Я к маме хочу, застегивай мне сандалии, и пошли!

…Внезапно я вздрогнул всем телом и проснулся. Я лежал в своей комнате на кровати. Этажом ниже громко вещал о перестройке Горбачев.

«Вот ведь сволочь! – в бессильной ярости подумал я. – Какая нафиг перестройка! У меня девочка с тонкими косичками, у нее зубы режутся, а он про перестройку толкует! Кому нужна его перестройка, если в магазинах продукты только по блату достать можно, а за водкой очереди на полкилометра? У меня ребенок капризный растет, а он о новом мышлении проповедует!»

Я встал, надел домашнее трико, сунул ноги в туфли и пошел разбираться с Горбачевым.

На втором этаже, вытянув ноги поперек коридора, сидел на полу сосед снизу. Он был без обуви, в рваной майке и поношенном трико с вытянутыми коленями. Сосед безучастно смотрел в стену перед собой.

– Это у тебя Горбачев говорит? – строго спросил я. – Заткни ему рот, или я мозги тебе вышибу!

– Ничего не могу сделать, – безразлично ответил сосед. – Дверь захлопнулась, ключи в комнате остались.

Я осмотрел замок. Ничего сложного. Любой тонкой пластиной открыть можно.

– У тебя вилка есть? – спросил я.

Сосед из внутреннего кармашка трико достал обычную алюминиевую вилку. Я отжал ею ригель замка, открыл дверь, вошел внутрь. На столе у окна стоял новенький транзистор «ВЭФ», из него громко, на всю общагу, вещал Горбачев. Я открыл окно, схватил транзистор за ручку и хотел метнуть его на улицу, но сосед взмолился:

– Пожалуйста, не выбрасывай радио! Посмотри, у меня ничего нет: ни жены, ни детей, ни телевизора. Только один транзистор. Будь человеком, не лишай меня последней радости в жизни.

– Хорошо, – согласился я. – Оставлю я твой приемник в покое, но ты переключи его на другой канал. Песенки поставь или новости послушай, но Горбачева чтобы я больше не слышал!

– Ничего не получается! – признался сосед. – Я пробовал поискать другую волну, но везде только он.

Я покрутил ручку настройки. Действительно, по всем каналам был один Михаил Сергеевич.

– К утру он успокоится, – заверил сосед. – Он всегда перед рассветом спать уходит, и тогда развлекательные каналы начинают работать.

– Сделай его тише! – велел я. – Еще раз он меня разбудит, тогда пеняй на себя – приду и выброшу в окно и тебя, и его.

Сосед обрадовался, убавил на транзисторе громкость, достал из хлебницы черствый кусок хлеба.

– Прими от меня скромную благодарность, – сказал он, протягивая хлеб. – Больше ничем тебя угостить не могу, сам видишь, живу я голодно, как монастырская крыса.

Под продавленным диваном кто-то заскребся, завозился, и в щель между диваном и полом высунулась тощая крыса.

– Что ты мелешь! – воскликнула крыса человеческим голосом. – Ты видел, как монастырские крысы живут? Они жируют! Им паломники горы объедков оставляют, у них животы по полу волочатся, а ты – жрать нечего! Отдай Андрею пустые бутылки, а корку оставь мне.

– Ну, вы это, – засмущался я, – разбирайтесь тут без меня. Я пошел.

Я поднялся к себе в комнату, посмотрел на окно и чуть не завыл от отчаяния – посреди окна створки рамы сходились в переплет, делящий окно пополам.

«Я самый никудышный папаша на свете! – осознал я. – Створки сходятся в одну линию, в одну полоску. Одна полоска должна быть спереди, а две, полукругом, сзади. Я надел девочке колготки задом наперед, вот она и капризничала, а я-то поддать ей хотел! Это мне надо по заднице врезать, чтобы я на всю жизнь запомнил: на колготках один шов спереди, а два – сзади».

Я подошел к окну. На дереве сидела большая черная ворона или ворон – у них не понять, кто есть кто. У снегирей все ясно с первого взгляда: алая грудка – самец, серая, невзрачная птичка – его жена.

Я открыл окно, положил корку хлеба на подоконник.

– Ешь, товарищ!

Дверь в комнату распахнулась, и вошел ворон. Ростом он был метра полтора, коренастый, крепкий. Во рту ворон держал кусок сыра, под мышкой бутылку водки с сургучной головкой.

– Бог подал? – кивнул я на сыр.

– Подаст он, держи карман шире! – положив сыр на стол, ответил ворон. – В магазине спер, пока продавщицы о перестройке спорили. У тебя стаканы есть, из чего пить будем?

Я полез в посудный шкаф, а ворон, нарезая закуску, недовольно бурчал:

– Ты про какого бога спрашивал? Ваш, человеческий бог, воронами не интересуется, а у нашего своих забот полно. Умеешь такую бутылку открывать? Смотри и учись!

Ворон взболтнул водку, хлопнул крылом по донышку, пробка вылетела вместе с сургучом.

– Я еще в тридцать втором году у трактористов подсмотрел, как надо бутылки с сургучными головками открывать. Ну что, вздрогнем? Пей залпом, это водка довоенного разлива, она крепче, чем нынче делают.

Мы выпили, закусили твердым ноздреватым сыром.

– Тебе сколько лет? – спросил я собутыльника.

– Сто двадцать, я молодой еще. Мы, вороны, по триста лет живем.

– Прикинь, брат, как я опростоволосился: девочке колготки задом наперед надел.

– Мне бы твои заботы. У тебя сколько детей? Одна девочка?

– Утром еще мальчик был, но я не знаю, куда он делся.

– Может быть, ты его в другой детский сад отвел? Я как-то видел такую картину: мужик напился и перепутал детские сады. Пришел в чужой детсад ребенка забирать, а его нет! Воспитательницы бы и рады ему кого-нибудь подсунуть, а всех детей уже разобрали, некого отдавать. Но разве это заботы! – ворон вознес крылья к потолку. – Один, два ребенка – это так, для разминки. У меня их каждый год по шесть ртов вылупляется, все кушать требуют, а как их одному прокормить? Принесешь червяка, жена начинает скрипеть: «Почему одного принес? Где ты такую тощую мышь нашел? Размочи корку в луже, не сухарями же детей кормить!», а сама только и смотрит, как бы кусок пожирнее отхватить.

– Ты все триста лет с одной женой живешь или лет через пятьдесят меняешь?

– Каждый год с новой женой гнездо вью. Чем старше становлюсь, тем моложе подыскиваю. У нас обычай такой – молодежь на старухах тренируется, а солидные мужчины с молоденькими воронами крутят.

– Объясни мне, зачем надо девочке косички заплетать? У нее волосики жидкие, косички тонкие получаются, как мышиные хвостики. Разве нельзя ей модельную стрижку сделать?

– Нельзя. Обычай такой – пока девочка первый лифчик не примерит, она должна с косичками ходить. Ты думаешь, почему девчонки так любят себя в зеркало рассматривать? Ждут, когда грудь вырастет, чтобы от косичек избавиться.

– Я завтра же отведу ее к парикмахеру.

– Ничего не получится, – возразил ворон. – Первый раз к парикмахеру девочку должна отвести мать, с тобой даже никто разговаривать не станет.

Мы выпили еще, я захмелел.

– Ты знаешь, – откровенно сказал я ворону, – я уже внутренне смирился, что эта капризная девочка – моя дочь. Никуда я от нее не денусь: буду заплетать ей дурацкие косички, покупать говорящих кукол в «Детском мире», буду с ней в заброшенном парке белок кормить. Но я не пойму: как жить дальше? Я не люблю ее мать, а она не любит меня. Я не могу создать с ней семью, а жить вместе только ради общего ребенка – это условность, это путь в никуда. Я точно знаю – меня ждет встреча с другой женщиной, а тут ребенок встал на пути, и не объехать его, не обойти.

Здание задрожало, как при землетрясении.

– Что случилось? – встревоженно спросил ворон.

– Старуха Зульмат общагу трясет, – догадался я. – Хочет меня под обломками похоронить.

– Ты как хочешь, а я пошел!

Ворон открыл окно и вылетел на улицу.

Старухе не удалось разрушить общежитие, тогда она расплавила два первых этажа, и я опустился вниз до самой земли и оказался в своей комнате в Верх-Иланске. За окном по улице пастух гнал стадо, за моей спиной гремела посудой женщина, моя жена.

Стадо было огромное, тысяч сто голов, не меньше. Коров в него согнали со всей Сибири, и теперь они, мыча и звеня колокольчиками, шли бесконечным потоком по улице, а я боялся обернуться и посмотреть – на ком же я женился в конечном итоге? На Наташке, на Колосовой или на Светке? На ком из них?

Не только мне было тяжко этой ночью. Лене Меркушину тоже пришлось несладко. Он так и не оправился после удара, нанесенного беспощадной Натальей. Поняв, что зашел в жизненный тупик, Меркушин поднялся в туалет на пятый этаж, открыл окно и выбросился на асфальт. На его похороны никто из нашего отдела не пошел. Предательство у ментов не в чести, колдовство – не отговорка.

Глава 30. Расклад

В субботу я выступал на закрытом совещании в областном УВД.

– Специфика всех племен люли в том, что они не имеют своей родины, они везде в гостях. Все народы считают люли цыганами, а цыгане считают люли таджиками. Сами люли считают себя отдельной нацией, не имеющей никакого отношения ни к цыганам, ни к народам Средней Азии. Обособленный образ жизни в племенах люли стал основой для формирования у них своих, специфических законов.

– Андрей Николаевич, – перебил меня Комаров, – давайте не будем заново повторять то, что мы уже все прекрасно знаем.

– Хорошо, – согласился я. – Но еще одно отступление мне все-таки придется сделать. Люли не настолько обособленный народ, чтобы на нем не сказывалось воздействие окружающего мира. Скажем, живут на острове Новая Гвинея племена папуасов. Они что тысячу лет назад добывали огонь трением, что сейчас. Папуасы скрыты от окружающего мира непроходимыми джунглями, а люли живут среди нас. Огонь трением они не добывают, но электричеством не пользуются. Сейчас я объясню, для чего нужны все мои отступления.

Итак, племенем ас-маагутов руководит барон, выборное лицо. Власть барона не передается по наследству и распространяется на племя только во время кочевья. Наш барон был настоящим ретроградом. Он отвергал любые перемены в жизни племени, навязывал всем старинный уклад жизни. Если бы это происходило в замкнутом пространстве, то вопросов бы к барону не было, но его соплеменники видели, что другие племена маагутов постепенно приобщаются к цивилизации, а они – нет. Желание жить лучше подтолкнуло окружение барона к заговору против него.

Свергнуть барона можно двумя путями. Первый – провести голосование и избрать нового вождя, второй – ликвидировать барона. Собирать общее собрание авторитетных мужчин родственники барона не рискнули. Формально к нему нет никаких претензий – он руководит племенем согласно законам маагутов, а если где-то перегибает палку, то это можно отнести к издержкам кочевого образа жизни.

Вспомним жилище барона. Ворох тряпья, в котором спят его младшие дети. Посреди палатки очаг, дым из которого выходит через дверь. Грязь, антисанитария, убожество во всем. Никаких предметов роскоши, никакой мебели. Сам барон целыми днями пьет водку и валяется на тюфяках. Его устраивает такой образ жизни, а его старших детей – нет. Его сыновья видят, что в соседнем племени живут на порядок лучше: переезжают с места на место на собственных «КамАЗах», слушают радио, пищу готовят на переносных печках.

Постепенно против барона формируется заговор, движущей силой которого является мать барона. В круг основных заговорщиков также входят его сын Алижон и брат барона Салех.

Теперь о любви. Неизвестно, сколько бы времени заговорщики выжидали удобный момент для ликвидации барона, но тут случилось непредвиденное – Айгюль влюбилась в своего сводного брата Алижона. Последствия этой любви для барона были просто катастрофические. Айгюль, потеряв девственность, перестала быть выгодным товаром, но это еще не все. Большим ударом для барона была бы потеря его авторитета в племени. Представьте: в семье самого влиятельного мужчины женщины стали творить что хотят. Какой он после этого хранитель ценностей? Шила в мешке не утаишь. На этой неделе Айгюль должны были выдать замуж. Ей пятнадцать лет, она уже год как должна быть продана, но по каким-то причинам в девках засиделась. Откладывать замужество больше нельзя, иначе соплеменники не поймут. Итак, она выходит замуж, и в первую же ночь выясняется, что она уже не девственница. Ее с позором возвращают в семью отца и требуют от него уплаты двойного калыма. Стоимость Айгюль тысяч пять, следовательно, барону придется возвращать пять тысяч полученного калыма плюс пять тысяч своих кровных сбережений.

– Вы это все серьезно говорите? – спросил присутствующий на совещании незнакомый офицер.

– Вполне. Я уточнял расценки у родственников барона.

– Дикость какая-то! Как можно в наше время женщинами торговать?

– А что тут такого? – пожал плечами я. – Показывают фильм «Кавказская пленница», и никто после его просмотра возмущенные письма в ЦК партии не пишет.

– Не надо равнять комедию и реальность, – возразил офицер.

– Согласен: в кино – комедия, у нас – трагедия. Только наша трагедия происходит в параллельном мире, до которого никому нет дела. Этот параллельный мир у нас за окном, до него можно рукой дотянуться, но делать этого никто не желает.

– Дальше, Андрей Николаевич! – вернул совещание в деловое русло Комаров.

– На этой неделе должен жениться Алижон, – продолжил я. – Невеста его из влиятельной семьи. Калым за нее потребуют не меньше, чем за Айгюль. По обычаю, калым выплачивает отец жениха. Представим, что барону платить нечем – все деньги ушли на штраф за бракованную дочь. Свадьба сына срывается, барон становится посмешищем для всех племен маагутов. Его ждет двойной позор: дочь – шлюха, сын – голодранец, жену себе купить не может. Как только выяснится, что у барона в семье такой бардак, его тут же раскоронуют, и он станет обычным пьяницей и домашним тираном. Потеряв власть, барон начнет искать виновных в своем позоре. С Айгюль все понятно, если он ее до смерти забьет, ему слова поперек никто не скажет, а вот как с сыном быть? Сын же дочку испортил, он главный виновник. Словом, Айгюль и Алижон должны были принять все меры, чтобы не допустить ее замужества в этом году.

О любовной истории внучки прекрасно знала ее бабушка Зульмат. Старуха много лет готовила из Айгюль свою преемницу, она пыталась научить ее управлять избыточной энергией, но все никак не получалось. Чтобы поддерживать Айгюль в состоянии постоянного переизбытка энергии, старушка пичкала ее биологическими психостимуляторами. Под воздействием порошка из грибов у Айгюль действительно стали появляться способности воздействовать на людей со слабой биоэнергетической устойчивостью. Пример тому – наш спортсмен. Зульмат на него никак не воздействовала. Айгюль самостоятельно психологически сломила его. Для Зульмат даже удачное замужество Айгюль – это потеря способной помощницы. Внучка уйдет жить в другое племя, и все труды старушки пропадут даром. Залог сытой обеспеченной старости для Зульмат – это не ее вечно пьяный сын, а Айгюль, которая останется в семье отца навсегда. Зульмат, без сомнения, любит внучку, она не может ее бросить в трудную минуту. Если кем-то в семье надо пожертвовать, то, с точки зрения Зульмат, этой жертвой должен стать сын, который держит ее на положении бесправной прислуги.

– Барон плохо относился к своей матери? – уточнил Комаров.

– Он чтил традиции, – ответил я. – Согласно иерархическим законам маагутов, едят они так: вначале из котла достают пищу глава семьи и старшие сыновья, потом жена и старшие, работоспособные дочери, потом самые младшие дети и неработающие старики. У Зульмат с возрастом способность добывать деньги с помощью избыточной энергии стала иссякать. Она уже не могла подойти на улице к первому встречному и заставить его вынести ей всю получку. Удел старой и больной Зульмат – присмотр за порядком в доме и уход за маленькими детьми.

– Так, – Комаров, привлекая внимание, прихлопнул ладонью по столу, – сейчас вы мне про эту Зульмат кое-что расскажите. Прибегает ко мне на днях Евгений Яковлевич из управления кадров. Глаза по пятьдесят копеек, сам весь взъерошенный, как воробей после дождя. Забежал в кабинет и с порога кричит: «Это правда, что у вас старуха по стойбищу летала? Если правда, то надо в Москву спецсообщение писать». Я говорю: «Ты у Малышева спроси, он рядом со старухой стоял». Кто из вас придумал, что Зульмат над табором летала, как Баба-яга в ступе?

Малышев, не вставая, поднял руку.

– Николай Павлович, я так не говорил. Я сказал Евгению Яковлевичу, что старуха хотела взлететь, но мы ей не дали.

– В другой раз более корректные выражения выбирайте, – посоветовал Комаров. – Андрей Николаевич, со старухой мы разобрались, давайте дальше.

– На начало месяца, – продолжил я, – в семье барона сложился следующий расклад сил. Айгюль, влюбленная в своего брата, желает остаться в семье барона и быть рядом со своим возлюбленным. Алижон собирается жениться, но расставаться с Айгюль он тоже не желает. Мать барона хочет оставить внучку при себе. Старший брат барона жаждет перемен в племени. Кроме того, в случае смерти барона его жена и все младшие дети переходят жить в семью Салеха. Для любого цивилизованного человека вторая жена с детьми – это лишняя обуза, а для мужчины-маагута – это дополнительная рабочая сила. Чем больше жен и детей – тем выше достаток в семье.

Смерть барона выгодна всем, но открыто убить его они не могут. Задушить пьяного барона не трудно, но как потом объяснить его смерть соплеменникам? По законам маагутов, все повинные в убийстве соплеменника караются смертью, и никак иначе. Для заговорщиков требуется убийца со стороны, но такой убийца, которого потом можно оставить в живых. Предположим, что Зульмат подыскала убийцу среди жителей нашей Нахаловки. После ликвидации барона его убийцу тоже надо будет убрать. Два трупа. Неизвестно, как дело сложится.

Идеальный вариант для всех заговорщиков – барона убивает человек со стороны. Этот же человек должен совратить Айгюль. Не выдать ее замуж невозможно, как-то придется объяснять отказ от замужества. Изнасилование невинной Айгюль – отличный предлог оставить ее в семье.

Теперь о Меркушине. Он несчастлив в браке, и этим все сказано. На подсознательном уровне Меркушин ищет себе новую женщину, но подходящих кандидаток нет.

7 мая племя прибывает на наш вокзал. Зульмат видит в окно Меркушина и начинает действовать. Для нее Меркушин – идеальный исполнитель хитрой многоходовой комбинации. Зульмат высовывается из окна, оценивает биоэнергетическое состояние Меркушина, видит в нем брешь и вступает с ним в контакт. Под воздействием мощной энергетики Зульмат Меркушин испытывает состояние эйфории и счастья. Он влюблен, но в кого? В Айгюль. Она улыбается ему из окна вагона, и на подсознательном уровне Меркушин чувствует, что Айгюль – это та женщина, о которой он мечтал всю жизнь.

– Я говорил на эту тему с Альбертом Львовичем, – вновь перебил меня Комаров. – Он считает, что, отдав последнюю энергию, Зульмат обрекла себя на скорую смерть.

– Ничего не могу сказать по этому поводу. Зульмат жертвует собой, значит, игра стоила свеч. Возможно, дело здесь не в любви к Айгюль, а в последствиях ее неудачного замужества. Взбешенный барон никого бы в семье не пощадил.

– Николай Павлович, – вмешался в беседу Малышев, – давайте не будем детально исследовать мотивы, которыми руководствовалась Зульмат. Мы никогда не узнаем, почему она решила выплеснуть последнюю энергию ради внучки. Возможно, причина вовсе не там, где мы думаем.

– После смерти барона, – разъяснил я, – в его палатке останутся жить Алижон, его новая жена, Айгюль и Зульмат. Алижон мог гарантировать старушке достойное питание и спокойную старость. Все лучше, чем до самой смерти быть бесплатной прислугой у пьяного сына.

– Вполне возможно, – согласился Комаров. – Иногда на преступление человека толкают бытовые мотивы, а не корысть и не страсть. Старуха Зульмат могла конфликтовать с невесткой. Сын – пьяница, его жена притесняет старушку… Согласен с вами, товарищи. Будем считать основным мотивом любовь Зульмат к внучке.

– Дальше, – не спрашивая разрешения, продолжил я, – события развиваются так: маагуты обосновываются на нашем полигоне. Меркушин идет на свалку искать Айгюль и находит ее. Девушка делает вид, что влюблена в него, согласна уйти из племени и стать его женой, но для этого надо получить разрешение барона. Честно признаюсь, я разговаривал с Леонидом один на один, как мужчина с мужчиной. Я пытался образумить его, но это было бесполезно. Теперь, посмотрев назад, я понимаю, как все происходило. Каждый день Зульмат накачивала внучку порошком из грибов, и та на свидании с Меркушиным постоянно подпитывала его своей избыточной энергией. Она просто не давала ему одуматься и посмотреть по сторонам. Ослепленный своей мнимой любовью, Леонид стал послушной игрушкой в руках заговорщиков. Они дают ему возможность гулять с Айгюль, но в город ее не отпускают. По их замыслу «изнасилование» должно произойти около табора, иначе барон никак не сможет заступиться за дочь.

Перед 20 мая в таборе готовятся к урагану. Никакие метеосводки для людей, живущих под открытым небом, не нужны. Они физически чувствуют предстоящую перемену погоды. Зульмат, оценив все обстоятельства, решает действовать. По ее указанию Айгюль сообщает Меркушину, что отец согласен отпустить ее из табора, но при условии, что жених будет обеспеченным, уважаемым человеком. Например, офицером милиции. Меркушин верит в эти сказки и слепо выполняет все указания заговорщиков. В прошлый вторник он меняется дежурствами и в назначенный срок приходит на поляну рядом с недостроенным зданием. Айгюль рядом с ним, Алижон с братом прячутся в кустах. Одновременно на другую сторону поляны выходят барон с братьями. Как они его выманили из табора, я не знаю, но думаю, что подходящий предлог найти было нетрудно. Выполняя выдуманный Зульмат обычай сватовства, Меркушин дважды стреляет в воздух. Из кустов выскакивает Алижон и бьет его металлическим прутом по голове. Тут заговорщики в первый раз просчитались. По их плану Алижон должен был только оглушить Меркушина, но он перестарался. В нем ревность взыграла, вот он и врезал со всей силы. Как только прозвучали выстрелы, брат Салех заколол барона.

– Как насчет двух пулевых отверстий в груди убитого? – спросил Комаров.

– О смерти барона от огнестрельного ранения мы знаем только со слов его братьев. Никто тело барона не осматривал. Горбунов на поляне видел мертвого окровавленного мужчину. Сколько у него было ранений и каких, Иван не считал.

– Два удара остро заточенным обрезком металлического прутка – вот вам и две дырки в груди барона, – высказал свое мнение Васильев. – Кто там, на поляне, станет к ранам присматриваться? Было два выстрела, стало две дырки. Для прибежавших из табора маагутов никакого сомнения не было – барона застрелил человек в милицейской форме.

– Тут начинается ливень, – продолжил я. – Мы уносим с поляны Меркушина, родственники барона доставляют его тело в табор. Салех по «большому секрету» рассказывает самым авторитетным мужчинам племени такую историю: милиционер напал на гулявшую по поляне Айгюль и изнасиловал ее. Барон хотел заступиться за дочь, но Меркушин застрелил его. После убийства барона Меркушин хотел скрыться, но Алижон догнал его и оглушил ударом по голове. Спрашивается, почему не убил? Потому что Меркушин милиционер и его смерть безнаказанной не останется.

– Пистолет? – спросил Комаров.

– Пистолет – их второй прокол. Мехмон, младший сын барона, спрятал его по собственной инициативе. По плану Зульмат пистолет должен был остаться рядом с Меркушиным, а Мехмон, пока все суетились, закидал мусором ствол в близлежащих кустах. Мальчишка не наигрался в детстве, вот и не удержался от соблазна обзавестись оригинальной игрушкой.

– Откуда эта история с изнасилованием вылезла? – спросил незнакомый офицер. – Я смотрел письменные показания, никто об изнасиловании не упоминает.

– Так ведь никто и про убийство показаний не дает! – парировал я. – Все маагуты твердят одно и то же: «Услышали выстрелы, пришли на поляну, увидели мертвого барона». Все, что я вам сейчас рассказываю, это не более чем предположения, основанные на имеющихся у нас материалах. Никто из маагутов не будет с нами откровенничать. Они привыкли решать проблемы в соответствии со своими законами, не прибегая к помощи властей. Мы для них – узурпаторы данной богом свободы, а не представители государственной правоохранительной системы. Они живут в параллельном мире, там нет советской власти, там правят обычаи и традиции. Что касается изнасилования, мне про него рассказала сама Айгюль.

– Андрей Николаевич, ты не горячись и в сторону не уходи, – вмешался в назревающий спор Комаров. – Товарищи, давайте заслушаем информацию до конца. Мы не на колхозном собрании, чтобы бесконечно перебивать друг друга.

– Родственники приносят мертвого барона в табор. Начинается ливень, все прячутся в палатках. Сыновья барона, пока никто не видит, уносят его тело на отвал. Если говорить о действиях лиц во времени и в пространстве, то на этом – все! Дальше одни предположения.

Я посмотрел на присутствующих. Все молчали. Пришлось продолжить, хотя я хотел передохнуть, покурить, попить воды.

– Давайте представим, что все пошло по плану заговорщиков, без осечек и проколов. Оглушенный Меркушин очнулся на поляне, нашел свой пистолет. Родственники барона заявляют, что он убил отца Айгюль, но, так как он представитель власти, самосуд они вершить не будут. Меркушину бы показали мертвое тело и предложили валить с поляны куда подальше. Леонид, еще толком не пришедший в себя, вернулся бы в город. Сыновья сжигают тело барона, дождь смывает все следы. Поздним вечером в таборе на совещание собираются самые уважаемые мужчины племени. Перед ними выступает Салех. Сказал бы он примерно так: «Бог дал, бог взял. Наш брат заступился за изнасилованную дочь, милиционер его застрелил. Связываться с властями мы не будем. У милиционера друзья, связи, власть – надавит где надо, нас самих в убийстве обвинят. Кто мы такие для властей? Грязные кочевники. Они за своего коллегу стеной встанут, среди нас убийцу искать начнут. Мы, братья барона, заявлять о его убийстве никуда не будем. Изнасилование Айгюль пусть останется между нами. Айгюль теперь собственность Алижона, пускай он ее судьбу решает». По законам маагутов только старший мужчина в роду имеет право общаться с властями. Старший – это Салех.

– А жена барона? – не удержался от вопроса незнакомый офицер.

– Жена барона, – с легкой усмешкой сказал я, – после смерти мужа стала женой Салеха. Без его разрешения она рот не откроет.

– Меркушин? – нетерпеливо спросил Комаров.

– Давайте исходить из того, что заговорщики не представляют, что такое уйти с дежурства с оружием. Они предложили Меркушину прийти на поляну в форме, с пистолетом. Он пришел. Откуда они знают, что его самовольный уход с дежурства вызовет такой переполох? Теперь о самом Леониде. Представим, что он очнулся на поляне, нашел пистолет. Айгюль рядом нет, а есть возбужденные бородатые мужики, которые обвиняют его в убийстве барона. Меркушин бы сразу же сообразил, что его заманили в ловушку. Увидев труп, он бы по-настоящему испугался. Он же не знает, что происходило вокруг него, пока он был без сознания. Заговорщики хорошо просчитали этот момент – никому бы Меркушин о событиях на поляне рассказывать не стал. Он бы сидел и ждал, чем дело кончится. А закончилось бы оно ничем: маагуты скрыли бы смерть барона. Два момента испортили заговорщикам весь план: Меркушин не смог сам уйти с поляны, Мехмон спрятал пистолет. У меня – все.

Я закончил выступление, сел на место.

Комаров в задумчивости отстучал пальцами дробь по столу.

– Племя еще здесь? – спросил он.

– Готовятся к отъезду, – доложил Малышев.

– Какие будут предложения? – спросил Комаров всех присутствующих.

Отвечать вызвался Малышев:

– Юридически мы никому ничего не докажем. От лица Кировского райотдела я предлагаю: в возбуждении уголовного дела по факту смерти барона отказать, так как у нас нет веских доказательств того, что он был убит. У нас трупа нет, причина смерти барона неизвестна. Он мог умереть от пьянки, от разрыва сердца, да от чего угодно! Нет трупа – нет дела. По факту нападения на Меркушина в возбуждении уголовного дела отказать. У нас нет доказательств, что на него кто-то напал. Сам Меркушин дал объяснения, что он поскользнулся и упал головой на камень. По факту самовольного ухода Меркушина с дежурства дисциплинарное производство не возбуждать, так как он вначале написал заявление об увольнении и только потом ушел из райотдела. По факту «пропажи» пистолета я провел служебное расследование, виновные наказаны. Николай Павлович! Мы никому ничего не докажем, никакой суд, основываясь на наших предположениях, судить убийц барона и виновных в нападении на Меркушина не будет. Я лично предлагаю не выходить за рамки правового поля и не опускаться до личной мести.

Комаров громко хлопнул ладонью по столу.

– Оперативное совещание постановило: материалы по факту смерти барона и нападения на Меркушина списать в архив. Дисциплинарное производство в отношении руководящего состава Кировского РОВД не возбуждать. Совещание окончено, все свободны!

Глава 31. Повод есть!

В середине июля я отвез Наталью в роддом на сохранение. С этого дня я стал ежедневно теребить Колосову:

– Танюша, договорись в роддоме, чтобы я первым узнал, когда она родит. Что хочешь им пообещай: шоколадки, коньяк, техосмотр, мужа из вытрезвителя вытащу. Таня, у меня на тебя одна надежда.

Колосова смеялась в ответ:

– Не переживай, я уже обо всем договорилась.

28 июля Наталья родила девочку.

– Таня, это вопрос жизни и смерти! – наседал я на Колосову. – Мне надо увидеть ребенка. Договорись в роддоме, ты же все можешь, у тебя во всех больницах знакомые.

Два дня ожидания я провел в прострации, даже толком не помню, чем занимался. Наконец Колосова позвонила и сообщила, что обо всем договорилась. С меня потребовали бутылку армянского коньяка и коробку конфет.

Утром, часов в одиннадцать, мы с Татьяной вошли в роддом со служебного входа. Молоденькая акушерка вынесла нам запеленатого младенца. Ребенок спал.

– Привет, Танюха! – акушерка хотела сунуть младенца мне, но я запротестовал.

– Нет, нет! Я боюсь ее на руки брать. Она такая маленькая, как кукла.

– Ничего, – подбодрила меня акушерка, – это только вначале страшно, потом привыкнешь.

Колосова и акушерка стали болтать об общих знакомых, а я разглядывал новорожденную. Сколько я видел в кино младенцев, все какие-то страшненькие, сморщенные, кричат. Дочь Натальи была не такой. Она была хорошенькой, с гладким личиком.

– Как мне увидеть ее глаза, – дрожащим голосом спросил я. – Может быть, ее легонько ущипнуть?

В ответ девочка раскрыла глаза и посмотрела на меня. Взгляд ее огромных голубых глаз был вполне осмысленным. Она молча рассматривала меня, а я, как завороженный, смотрел на нее.

«Она уже все понимает, – с ужасом подумал я. – Она знает, что я ее отец. Сейчас скажет: «Папаня, пошли домой! Здесь скучно, а молоко из бутылочки я могу и дома хлебать». Когда она начнет говорить? Интересно, у нее зубы уже есть или еще нет?»

– Вся в папу, – отвлеклась от Колосовой акушерка.

– Да ну, – усомнился я. – Она еще ни на кого не похожа.

– Как же «не похожа»! Носик папин, глазки. Танюха, скажи, девочка ведь – вылитый отец!

– Похожа, – согласилась Колосова. – Ну что, насмотрелся? Пошли, людям работать надо.

Я хотел на прощание коснуться младенца губами, но акушерка не дала.

– Выпишут из роддома, тогда целуй ребенка сколько захочешь. У нас – нельзя.

Мы вышли с Татьяной на крыльцо. Я обнял ее, чмокнул в щеку.

– Танюша, спасибо за все!

– Не боишься, что мамаша увидит? – кивнула она на окна роддома.

– Ее мамаша мне не жена, и я перед ней отчитываться не собираюсь.

Мы договорились, когда встретимся в следующий раз, и я бесцельно пошел неведомо куда. Пройдя большой круг по дворам, я вышел к гастроному.

«Надо выпить, – решил я. – Такое событие бывает раз в жизни. Как она смотрела на меня! Кто сказал, что младенцы ничего не понимают? Фигня. Она уже все понимает, просто говорить не может».

Винный отдел в магазине еще не работал. Я зашел в гастроном с черного хода, постучался в кабинет к директору, предъявил служебное удостоверение и попросил продать бутылку водки. Директриса скорчила презрительную гримасу, но за бутылкой сходила.

С водкой в руках я пошел в сквер у областной библиотеки.

«Зайду в кусты, открою бутылку и выпью из горла, сколько смогу. Потом посмотрю, что дальше делать».

Место в кустах было занято. Трое бичей потрепанного вида сидели на траве. Перед ними была расстелена газетка, из обшарпанной хозяйственной сумки выглядывало горлышко «огнетушителя» – мужики собрались выпивать. Увидев меня, все трое напряглись. По глазам они поняли, что я – мент, но зачем милиционер может забраться в гущу кустарника с бутылкой водки в руках? Старший из бичей, самый опытный и решительный встал, отряхнул брюки.

– Командир, – сказал он, – мы никому не мешаем, вино не пьем. Мы просто сели передохнуть перед работой.

– Ребенок родился голубоглазым, – сказал я бичу.

Он сделал губы трубочкой, обернулся, посмотрел на ничего не понимающих друзей.

– Позволь полюбопытствовать, – вежливо обратился ко мне бич, – мы должны огорчиться, что ребенок родился голубоглазым, или это повод для радости?

– Это повод выпить!

Я отдал ничего не понимающим бичам водку и пошел на работу.

Примечания

1

Подробнее о захвате в заложники Натальи Антоновой, ее освобождении и обстоятельствах ранения Андрея Лаптева в книге «Лагерь обреченных».

2

Подробнее о семье Клементьевых – в книге «Лагерь обреченных».

3

Подробнее о жизни Андрея Лаптева и семьи Моисеенко – в книге «Лагерь обреченных».

Content

Геннадий Сорокин
Кочевая кровь

Глава 1. Труп на свалке

Глава 2. Ни там, ни тут

Глава 3. Трещины по льду

Глава 4. Старик Кусакин и его учение

Глава 5. Мой коллектив

Глава 6. Два задания

Глава 7. Студенты

Глава 8. Отец и дочь

Глава 9. Еще раз о любви

Глава 10. Рекогносцировка

Глава 11. Карабут!

Глава 12. В Омск!

Глава 13. Наталья

Глава 14. Воспоминания под стук колес

Глава 15. Семья Моисеенко

Глава 16. Сюрприз

Глава 17. Вход закрыт! Ключа нет

Глава 18. Окно в параллельный мир

Глава 19. Мужской разговор

Глава 20. Штормовое предупреждение

Глава 21. Исчезнувший мертвец

Глава 22. Взбесившийся телефон

Глава 23. Энергетика любви

Глава 24. Слабое звено

Глава 25. Айгюль

Глава 26. Напутствие мудрого полковника

Глава 27. Свидание с дважды тещей

Глава 28. Не все коту масленица!

Глава 29. Женщина за спиной

Глава 30. Расклад

Глава 31. Повод есть!

Примечания