Уилбур Смит

Когда пируют львы

И грянул гром

Wilbur Smith

WHEN THE LION FEEDS

Copyright © 1964 by Wilbur Smith

THE SOUND OF THUNDER

Copyright © 1966 by Wilbur Smith

Published in Russia by arrangement with The Van Lear Agency

The moral rights of the author have been asserted

All rights reserved

Серия «The Big Book»

Перевод с английского Виктории Яковлевой

Оформление обложки Ильи Кучмы

Ранее роман «И грянул гром» издавался под названием «Раскаты грома».

© В. Г. Яковлева, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается моей жене Мохинисо.

Она – лучшее, что подарила мне жизнь

Когда пируют львы

Часть первая

Наталь

1

Одинокий фазан, почти касаясь травы, летел вверх по склону холма. Достигнув вершины, он опустил крылья и, вытянув лапки, упал в траву. Двое мальчиков и собака преследовали его от самой долины. Пес, свесив язык сбоку пасти, бежал впереди, а близнецы плечом к плечу неслись за ним, стараясь не отставать. Оба совсем взмокли, на рубашках цвета хаки выступили темные пятна – хотя африканское солнце уже спускалось к горизонту, но все еще изрядно припекало.

Собака учуяла запах птицы и настороженно замерла; секунду она нюхала воздух, потом принялась рыскать в траве. Пес двигался быстро, то вперед, то обратно, резко менял направление; голову он держал у самой земли, где запах ощущался сильнее, только спина и виляющий хвост виднелись над зарослями сухой бурой травы. Близнецы следовали за ним по пятам. Они тяжело дышали, подъем становился все круче и давался им нелегко.

– Рядом держись, не путайся под ногами, – пропыхтел Шон, и Гаррик послушно подался в сторону.

Шон считался старшим, ведь он был на целых четыре дюйма выше ростом и весил на двадцать фунтов больше, а значит, имел право командовать. Он снова обратил все внимание на собаку:

– Тинкер, ищи, ищи! Поднимай!

Хвост Тинкера показал, что пес понял команды Шона, однако собачий нос продолжал исследовать землю. Близнецы следовали за ним, напряженно ожидая, когда поднимется птица. Палки они держали наготове и шаг за шагом бесшумно продвигались вперед, стараясь и дышать как можно тише. Вот Тинкер обнаружил птицу: фазан притаился среди травы, плотно прижавшись к земле. Собака в первый раз за все время подала голос и прыгнула вперед, а птица, шумно хлопая крыльями, вихрем взлетела над травой.

Шон бросил первый; короткая палка с набалдашником пронеслась мимо. Фазан вильнул, бешено молотя по воздуху крыльями, и тут свою палку швырнул Гаррик. Вращаясь колесом, палка со свистом полетела вверх и шмякнула прямо в толстое бурое тело фазана. Птица кувыркнулась в воздухе, во все стороны полетели перья, и фазан упал на землю. Мальчики, а с ними собака рванули к нему. Короткими скачками фазан с перебитыми крыльями пытался удрать, скрыться в густой траве, но возбужденные мальчики, издавая громкие крики, не отставали. Шон поймал птицу первый. Быстрым движением он свернул ей шею и теперь стоял и заливался смехом, держа в руках еще теплую тушку и поджидая Гаррика.

– Диги-диги-дон, Гарри, отличный бросок!

Тинкер, нетерпеливо подпрыгивая, вертелся вокруг него – ему очень хотелось поскорей обнюхать птицу. Шон протянул тушку собаке, и та тут же уткнула нос в перья. Как следует обнюхав добычу, пес раскрыл пасть и попытался взять птицу, но Шон оттолкнул его голову и бросил птицу Гаррику. Тот повесил ее на пояс рядом с остальными.

– Как думаешь, сколько до него было, футов пятьдесят? – спросил Гаррик.

– Вряд ли, – засомневался Шон. – Футов тридцать, не больше.

– А я думаю, не меньше пятидесяти. Ты с такого расстояния ни разу сегодня не попал.

Успех слегка вскружил Гаррику голову. Улыбка на губах Шона завяла.

– Да? – спросил он.

– Да! – ответил Гаррик.

Тыльной стороной руки Шон отбросил волосы со лба. Черные и мягкие, они вечно падали ему на глаза.

– А на берегу реки? Там было в два раза дальше!

– Да? – спросил Гаррик.

– Да! – воинственно ответил Шон.

– Если ты такой меткий, чего же промазал в этого, а? Ты же первый бросал. И промазал, вот!

Раскрасневшееся лицо Шона помрачнело, и Гаррик понял, что, пожалуй, зашел слишком далеко. Он сделал шаг назад.

– Может, поспорим? – предложил Шон.

Гаррик не совсем понимал, о чем Шон хочет спорить, но по опыту знал, что любой спор у них закончится дракой. Так что спорить с Шоном выходило себе дороже, Гаррик почти всегда проигрывал.

– Ладно, уже поздно. Надо идти домой. Опоздаем к ужину, от папы влетит.

Шон стоял в нерешительности; Гаррик сбегал за своей палкой, поднял ее и зашагал в сторону дома. Шон побежал за ним, быстро догнал и вырвался вперед. Шон всегда и во всем был первый. Он убедительно доказал свое превосходство в искусстве метания палки и теперь был готов помириться.

– Как думаешь, какой масти жеребенок родится у Джипси? – спросил он, оглянувшись через плечо.

Гаррик с радостью принял предложение мира, и братья начали дружелюбно обсуждать будущего жеребенка и еще много всяких других, не менее важных предметов. Они бежали не останавливаясь, лишь на часок сделали привал в тенистом местечке на берегу реки, чтобы поджарить парочку фазанов, за которыми гонялись весь день: следовало подкрепиться.

Здесь, на плато, перед ними расстилались луга, покрывающие невысокие округлые холмы, по склонам которых приходилось то карабкаться вверх, то спускаться в долины. Дул ветерок, раскачивая стебли высокой, по пояс, травы, сухой и легкой, цвета спелой пшеницы. Луга тянулись у них за спиной и по обе стороны до самого горизонта, а прямо перед ними начинался крутой обрыв. Он спускался уступами, сначала почти отвесно, потом постепенно выравнивался, переходя в долину, по которой текла река Тугела. До реки было еще миль двадцать, но сегодня в воздухе висела какая-то дымка, скрывающая реку. За Тугелой, раскинувшись далеко на север и сотню миль к востоку до самого океана, располагалась страна зулусов, Зулуленд. Река служила границей. Отвесную сторону обрыва сплошь покрывали вертикальные расщелины, густо заросшие кустарником с желтовато-зелеными листьями.

Внизу, в двух милях по низине, располагалась усадьба и ферма Теунис-Крааль. Большой дом увенчивала остроконечная голландская крыша, гладко крытая соломой. На небольшом огороженном лугу паслись лошади, много лошадей – отец близнецов был человек не бедный. Дым от открытых очагов, где готовилась пища и стоял домик для прислуги, голубоватыми струйками поднимался в небо, и до слуха доносились отдаленные удары топора – кто-то колол дрова.

Шон остановился на краю обрыва и сел на траву. Ухватился за босую грязную ногу, подтянул ее ближе. На пятке виднелась ранка, из которой он днем вытащил острую колючку, и теперь отверстие было забито грязью. Гаррик уселся рядом.

– Ага, небось больно будет, когда мама прижжет тебе йодом! – злорадно заявил он. – Да еще придется эту грязь вычищать иголкой. Спорим, будешь орать как резаный!

Шон и ухом не повел. Поднял стебелек травы и принялся тыкать им прямо в рану. Гаррик наблюдал за ним с интересом.

Близнецы совсем не походили друг на друга. Шон взрослел на глазах, превращаясь в мужчину: плечи раздались и налились силой, а под детским жирком уже крепла мощная мускулатура. Он выглядел очень живописно: черноволосый, загорелый до смуглости от жаркого солнца, губы яркие, щеки светятся, играя молодой кровью под кожей, а глаза синие – нет, скорее темно-синие, вплоть до фиолетового, цвета индиго, как тень облака, упавшая на гладь горного озера.

Гаррик же обладал худощавым телосложением, запястья и лодыжки его скорее подошли бы девочке. Волосы неопределенного цвета с каштановым отливом заметно редели на затылке; на щеках цвели веснушки; нос и веки, обрамляющие бледно-голубые глаза, вечно имели розовый цвет из-за аллергии.

Гаррик довольно быстро потерял интерес к хирургическим манипуляциям Шона. Протянув руку, он потеребил одно из висячих ушей Тинкера, и ритм частого дыхания собаки сразу сбился: пес два раза сглотнул, и с кончика его языка сорвалась капля слюны. Гаррик поднял голову и посмотрел вниз, на склон. Чуть пониже от того места, где они сидели, начиналась поросшая кустарником лощина. У Гаррика перехватило дыхание.

– Шон, смотри, вон там, рядом с кустом! – проговорил он дрожащим от волнения шепотом.

– Что? – Шон вздрогнул, поднял голову и сразу увидел, на что показывает брат. – Подержи Тинкера, – велел он.

Гаррик схватил собаку за ошейник и притянул к себе ее голову – не дай бог, увидит и бросится в погоню.

– Это самая большая старая антилопа в мире, – прошептал он.

Шон не отвечал, поглощенный зрелищем.

Сквозь густые заросли кустарника осторожно пробирался крупный бушбок, самец пестрой антилопы, весь черный от старости; пятна на его бедрах поблекли и стали похожи на выцветшие отметины мелом. Уши настороженно торчали, а вьющиеся змейкой рога высоко вздымались над головой. Огромный, почти как лошадь, он грациозной поступью вышел на открытое пространство. Остановившись, великолепное животное повело головой из стороны в сторону: нет ли где опасности? Потом рогатый красавец легкой рысью затрусил наискось вниз по склону и скрылся в другой такой же лощине.

Секунду близнецы сидели совершенно неподвижно, а потом вдруг одновременно и горячо заговорили:

– Ты видел? Ты его видел? Видел рога?

– Так близко от дома… а мы и не знали…

Мальчики вскочили на ноги, продолжая возбужденно тараторить. Тинкер, заразившись волнением юных хозяев, принялся с лаем носиться вокруг них. Спустя несколько секунд общей сумятицы Шон овладел ситуацией, просто-напросто перекричав своих оппонентов:

– Спорим, он каждый день прячется там в лощине! Спорим, сидит там весь день и выходит только по ночам? Ну-ка, пойдем проверим.

И Шон первым стал спускаться по склону.

Лежбище, где прятался бушбок, они нашли у самой кромки кустарников, в небольшой укромной нише: здесь царил прохладный полумрак, землю устилал ковер из опавших листьев. Почва была утоптана копытами и усеяна его пометом, а там, где он лежал, в земле осталась вмятина. На листьях, разбросанных по земле, виднелись волоски с седыми кончиками. Шон опустился на колени и поднял один из них.

– Его надо поймать, но вот как? – сказал он.

– Выкопать яму и посредине вбить острый кол, – нетерпеливо предложил Гаррик.

– А кто будет копать, ты, что ли? – спросил Шон.

– Ну да, а ты будешь помогать.

– Вообще-то, яму копать тут надо большую, – с сомнением проговорил Шон.

Наступило молчание: оба прикидывали, сколько придется трудиться, копая ловушку. Но больше уже ни тот ни другой об этом не заговаривали.

– Можно еще позвать ребят из города и устроить облаву с собаками, – сказал Шон.

– Да сколько раз мы с ними охотились? Сотни раз, наверно, а даже ни одного паршивого дукера[1] не поймали. Что уж тут говорить про бушбока! – Гаррик помолчал, потом неуверенно продолжил: – А еще помнишь, что тогда этот зверь сделал с Франком ван Эссеном? Когда выдернул рога, пришлось вталкивать ему внутренности обратно в живот.

– Ты чего, боишься? – спросил Шон.

– Сам ты боишься! – взвился было Гаррик, но тут же быстро добавил: – Вот это да! Уже совсем темно. Надо бежать.

И братья торопливо стали спускаться в долину.

2

Шон лежал в темноте, через всю комнату уставившись в серый прямоугольник окна. В небе ярко сиял месяц. Ему не спалось – мысли продолжали вертеться вокруг бушбока.

Мимо двери в спальню прошли родители; мачеха что-то сказала, и отец засмеялся в ответ: смех Уайта Кортни был низкий, как далекий раскат грома.

Слышно было, как закрылась дверь в их комнату. Шон сел на кровати:

– Гаррик!

Ответа не было.

– Гаррик!

Он поднял с пола ботинок и швырнул в кровать брата. Оттуда послышалось сердитое ворчание.

– Гаррик!

– Чего еще?

Голос Гаррика был сонный и недовольный.

– Я вот о чем подумал… завтра же пятница.

– Ну и что?

– Папа с мамой поедут в город. Их целый день не будет дома. Можно взять папино ружье и устроить засаду на этого зверя.

Кровать Гаррика тревожно заскрипела.

– Ты что, с ума сошел? – Голос Гаррика выдал его потрясение и страх. – Папа убьет нас, если узнает, что мы брали ружье.

Но он понимал, что придется искать доводы посильней, чем этот, – брата так просто не переубедишь. Наказания Шон тоже боялся, конечно, и старался до этого не доводить, но шанс взять бушбока казался слишком заманчивым, чтобы испугаться правой руки отца. Гаррик застыл в постели, лихорадочно подыскивая нужные слова:

– А патроны где возьмешь? У папы они под замком.

Неплохой аргумент… Но Шон сразу парировал:

– Я знаю, где лежат два патрона с картечью, он про них забыл. В столовой, в большой вазе. Они там уже больше месяца.

Гаррика бросило в пот. Он уже ярко представлял себе, как плетка со свистом хлещет его по голой заднице, а отец считает удары: восемь, девять, десять…

– Шон, прошу тебя, давай придумаем что-нибудь другое…

Шон поудобней устроился на подушках. Он уже принял решение.

3

Уайт Кортни подал жене руку и помог сесть на переднее сиденье легкой двуколки. Ласково потрепав женщину по руке, зашел с другой стороны, где должен сидеть возница, остановился, чтобы приласкать лошадей, и надел на лысеющую голову шляпу. Человек он был крупный, и когда вскарабкался на свое место, двуколка под его весом сразу просела. Он подобрал вожжи, обернулся, и глаза его над большим крючковатым носом весело посмотрели на стоящих рядышком на веранде близнецов.

– А вас, джентльмены, я бы хотел попросить: уж сделайте одолжение, держитесь подальше от баловства хотя бы несколько часов, пока нас с матерью не будет дома.

– Да, папа, – послушным дуэтом отозвались мальчики.

– Шон, если, не дай бог, тебе придет в голову еще раз залезть на большой эвкалипт, пеняй на себя, ты меня понял?

– Хорошо, папа.

– И ты, Гаррик… давай больше не будем экспериментировать с производством пороха, договорились?

– Да, папа.

– И нечего делать невинные глазки. Это меня очень беспокоит, черт побери!

Уайт легонько коснулся плетью блестящих лошадиных крупов, и двуколка, тронувшись с места, покатила по дороге на Ледибург.

– А про то, что нельзя брать ружье, он ничего не сказал, – с облегчением прошептал Шон. – Теперь нам с тобой главное – не напороться на слуг. Если они нас увидят, поднимут шум. Подойди к окну в спальню, я тебе его передам.

Всю дорогу к обрыву Шон и Гаррик спорили. Шон нес ружье на плече, обеими руками держась за приклад.

– Это я все придумал, разве нет? – заявлял он.

– А я зато первый увидел зверя, – возражал Гаррик.

Он снова осмелел. С каждым шагом, отдалявшим его от дома, страх наказания все больше улетучивался.

– Это не считается, – стоял на своем Шон. – Ружье взять придумал я, значит и стрелять буду я.

– Ну почему это всегда тебе достается самое интересное? – гнул свое Гаррик.

Шона этот вопрос возмутил до глубины души.

– А помнишь, когда ты увидел возле реки гнездо ястреба, я же разрешил тебе полезть за ним, разве нет? А когда ты нашел теленка дукера, я же разрешил тебе его покормить! Скажешь, нет? – наступал он.

– Ну да. А раз я первый увидел бушбока, почему ты не даешь мне стрельнуть?

Шон молчал. Он ума не мог приложить, что делать с тупым упрямством брата, и еще крепче сжимал приклад ружья. А Гаррик понимал: чтобы победить в споре, надо отобрать у Шона оружие. Он совсем приуныл.

У подножия обрыва Шон остановился между деревьями и посмотрел через плечо на брата:

– Ну что, помогать будешь? Или мне одному все делать?

Гаррик опустил голову и пнул ногой сухую ветку. Громко шмыгнул носом, полным соплей, – по утрам его аллергия всегда усиливалась.

– Ну? – наступал Шон.

– Что надо делать?

– Стой здесь и медленно считай до тысячи. А я пройду по склону и притаюсь там, где вчера мы видели бушбока. Кончишь считать – иди вверх к оврагу. Примерно на полпути к нему начинай кричать. Бушбок пойдет тем же путем, что и вчера… все понял?

Гаррик неохотно кивнул.

– Цепочку для Тинкера взять не забыл?

Гаррик достал цепочку из кармана. Увидев ее, собака сразу попятилась. Шон схватил пса за ошейник, и Гаррик закрепил цепь. Тинкер прижал уши и с укором посмотрел на хозяев.

– Смотри не отпусти. Старый бушбок быстро насадит его на рога. Все, начинай считать.

И Шон полез вверх. Он старался держаться как можно левее от оврага. Трава под ногами скользила, тяжелое ружье тянуло вниз, под ноги попадалось много острых камешков. Он больно стукнулся пальцем о булыжник, и ссадина начала кровоточить, но мальчик упорно продвигался все выше. На краю кустарниковых зарослей стояло засохшее дерево, которое Шон выбрал ориентиром, показывающим лежбище бушбока.

Добравшись до места прямо над лежбищем, мальчик остановился на самом гребне склона: здесь, по его расчетам, гуляющая под ветром трава скроет силуэт его головы на фоне неба. После такого подъема следовало перевести дух. Успокаивая дыхание, Шон поискал глазами вокруг и обнаружил камень размером с пивную бочку – на нем можно было пристроить ружье. Не теряя времени, он притаился за валуном. Уложив на камень двойной ствол, мальчик направил его вниз и повел им сначала влево, потом вправо, чтобы убедиться, что сектор обстрела чист. Он представил себе, как бежит бушбок под его прицелом, и ощутил, как руки от ладоней до плеч и до самой шеи задрожали от возбуждения.

– Не промажу, – прошептал он. – Он пойдет медленно, скорей всего рысью. Надо только попасть прямо в спину, между лопатками.

Шон переломил ружье, достал из кармана рубашки два патрона, вставил в патронники стволов и привел оружие в боевое положение. Чтобы взвести два изящных ударника, пришлось изо всех сил надавить пальцами обеих рук, и у него получилось: теперь можно было стрелять. Он снова положил ружье перед собой на камень и посмотрел вниз. С левой стороны расщелина казалась темно-зеленым пятном на склоне, а прямо внизу перед ним находился открытый участок, заросший травой: по нему-то бушбок и пойдет. Мальчик нетерпеливо отбросил со лба влажные от пота, падающие на глаза волосы.

Медленно шли минуты.

– Какого черта, что он там делает? Этот Гарри… такой иногда дурачок! – пробормотал Шон.

Гаррик словно подслушал его: снизу донесся крик. Негромкий, приглушенный зарослями и расстоянием. Гавкнул разок и Тинкер, но без особого энтузиазма. Настроение у пса было так себе: кому понравится сидеть на цепи, когда тут такие дела? Шон ждал, положив палец на спусковой крючок и внимательно глядя на край буша. Гаррик крикнул еще раз – и тут из зарослей выскочил бушбок.

Зверь быстро приближался с высоко задранной головой – длинные рога легли на его спину. Шон смещался в сторону, двигая ствол за бегущим животным и целясь ему прямо в черное плечо. Решив, что пора, он выстрелил из левого ствола – сильная отдача отбросила его назад, он потерял равновесие и упал; грохот выстрела оглушил стрелка, дым сгоревшего пороха ударил в лицо. Крепко сжимая ружье, мальчик поспешно вскочил на ноги. Бушбок лежал внизу, в траве, – он жалобно, как овца, блеял, сильные изящные ноги дергались в предсмертной агонии.

– Попал! – закричал Шон. – С первого выстрела! Гаррик! Гаррик! Я попал, попал!

Таща за собой Гаррика, из кустов выскочил Тинкер, и Шон, продолжая кричать, бросился к ним. Под ногу ему попался камень: споткнувшись, он полетел на землю. Ружье вырвалось из рук и выстрелило из второго ствола. Выстрел прозвучал еще оглушительнее первого.

Шон кое-как поднялся на ноги и увидел, что Гаррик сидит на траве и, глядя на свою ногу, стонет. Заряд врезался прямо в нее, превратив в лохмотья плоть пониже колена: в разорванной ране виднелись белые осколки раздробленной кости, наружу толчками вытекала темная густая кровь.

– Я не хотел… О боже, Гаррик, я же не хотел. Я просто споткнулся. Честное слово, споткнулся.

Шон не мог оторвать глаз от ноги брата. Он побледнел как полотно, широко открытые глаза переполнял ужас. А кровь все текла, заливая траву.

– Останови кровь! Шон, останови кровь! Пожалуйста! О-о-о, как больно! Шон, пожалуйста, останови кровь!

Спотыкаясь, Шон подошел к брату. К горлу подступила тошнота. Торопливо расстегнув и сняв ремень, он перетянул ногу Гаррика; кровь, теплая и липкая, окрасила его руки. С помощью ножа, не вынимая его из ножен, он туго закрутил ремень. Кровотечение ослабло, и он подтянул еще туже.

– О Шон, как мне больно! Как больно…

Лицо Гаррика было белое как воск; его охватила мелкая дрожь, холодный страх сковал его тело.

– Сейчас приведу Джозефа, – запинаясь, проговорил Шон. – Я быстро, постараюсь как можно быстрей. О господи, прости меня, Гаррик!

Шон вскочил на ноги и побежал. Упал, перевернулся, снова вскочил и со всех ног бросился по направлению к дому.

Вернулся Шон примерно через час. Он привел с собой трех слуг-зулусов. Повар Джозеф прихватил одеяло. Он обернул им раненого и поднял; Гаррик потерял сознание, нога свободно качнулась в воздухе.

Они тронулись вниз по склону к дому. Шон бросил взгляд на равнину. На дороге в Ледибург виднелись клубы пыли. Это один из конюхов поскакал в город, чтобы сообщить о случившемся Уайту Кортни.

Когда Уайт Кортни вернулся в Теунис-Крааль, все ждали его на веранде. Гаррик уже пришел в сознание. Он лежал на кушетке; лицо его было белым, и кровь сочилась сквозь одеяло. Кровью была испачкана одежда Джозефа, высохшие и почерневшие бурые пятна покрывали руки Шона.

Уайт Кортни взбежал на веранду и, наклонившись над Гарриком, откинул конец одеяла. Секунду стоял, вытаращив глаза, потом очень осторожно укрыл ногу снова.

Уайт поднял Гаррика и понес к двуколке. Джозеф пошел за ним, и они вдвоем усадили мальчика на заднем сиденье. Джозеф придерживал его, пока мачеха укладывала его раненую ногу себе на колени, чтобы не болталась при езде. Уайт Кортни быстро влез на сиденье возницы и взял в руки вожжи; прежде чем двуколка тронулась, он повернулся и посмотрел на Шона, который все еще стоял на веранде. Отец ничего не сказал, но взгляд его был столь страшен, что Шон съежился и опустил глаза. Уайт Кортни хлестнул лошадей, и они помчались в Ледибург. Он яростно гнал вперед, и встречный ветер трепал ему бороду.

Шон стоял и смотрел им вслед. Вот они пропали за деревьями, а он все не уходил с веранды. Наконец мальчик резко сорвался с места. Выскочив через кухню во двор, он добежал до сарая со сбруей, сдернул с вешалки уздечку и кинулся к загону для лошадей. Выбрав гнедую кобылу, Шон загнал ее в угол ограды, и там ему удалось обхватить ее рукой за шею. Он вставил удила ей в рот и, застегнув подбородный ремешок, влез на ее неоседланную спину.

Шон ударил кобылу пятками по бокам и галопом направил к калитке, стараясь приноровиться к ритму движения лошади, то откидываясь назад, то приникая всем телом к ее шее. Он собрался с силами, развернул кобылу и погнал ее по дороге на Ледибург.

До города было всего восемь миль, и двуколка приехала раньше. Шон обнаружил ее возле хирургической клиники доктора ван Ройена: лошади тяжело дышали, их бока потемнели от пота. Шон соскочил с кобылы, поднялся по ступенькам к двери и потихоньку открыл ее. В помещении стоял густой сладковатый запах хлороформа. Гаррик лежал на столе, возле него по обе стороны стояли Уайт и его жена, а врач мыл руки в эмалированном тазике у стены. Ада Кортни тихонько плакала, щеки ее блестели от слез. Все сразу повернулись к стоящему в дверях Шону.

– Подойди сюда, – произнес Уайт Кортни тихим, бесцветным голосом. – Встань здесь, рядом со мной. Сейчас твоему брату отрежут ногу, и, видит бог, я хочу, чтобы ты стоял и смотрел, как это делают, не пропустил ни секунды, слышишь?

4

В Теунис-Крааль Гаррика привезли ночью. Уайт Кортни ехал очень медленно, осторожно, и весь долгий путь домой Шон тащился позади двуколки. В тоненькой рубашке защитного цвета он очень замерз. Но гораздо хуже ему было от того, что он недавно видел. На предплечье остались синяки – это отец, заставляя смотреть, крепко держал его за руку.

Слуги зажгли на веранде лампы. Они стояли, прячась в тени, молчаливые и встревоженные. Уайт понес завернутого в одеяло мальчика по ступенькам вверх, и один из них выступил вперед.

– Как нога? – тихо спросил он по-зулусски.

– Отрезали, – хрипло ответил Уайт.

Послышался общий вздох, и снова раздался тот же голос:

– Как он?

– Живой, – ответил Уайт.

Он пронес Гаррика в комнату, отведенную для гостей и больных. Встал посредине и так и стоял с мальчиком на руках, пока жена стлала на кровати свежие простыни, потом уложил сына и накрыл его одеялом.

– Что еще можно для него сейчас сделать? – спросила Ада.

– Теперь остается только ждать.

Ада взяла мужа за руку.

– Господи, прошу Тебя, не дай ему умереть, – прошептала она. – Он же еще совсем маленький.

– Это все Шон! – вскрикнул Уайт. Гнев его вспыхнул с новой силой. – Гаррик сам до такого никогда бы не додумался!

Он попытался освободиться от руки жены.

– Что ты собираешься делать?

– Сейчас пойду и вздую его как следует! Выпорю до полусмерти!

– Прошу тебя, не надо.

– Как это не надо?!

– Ему и так хватило. Ты видел его лицо?

Уайт устало опустил плечи и сел в кресло рядом с кроватью. Ада притронулась к его щеке:

– Я сама посижу с Гарриком. А ты пойди поспи, дорогой.

– Нет, – сказал Уайт.

Она присела рядышком, и Уайт обнял ее за талию. Супруги долго так сидели и наконец уснули возле кровати, обнявшись в кресле.

5

Последующие несколько дней ничего хорошего не принесли. Гаррик впал в беспамятство, его охватила горячка, он стал бредить. Мальчик тяжело дышал, мотал пылающей головой из стороны в сторону, стонал и кричал, обрубок ноги распух до того, что швы на нем опасно натянулись, – казалось, еще немного, и они порвут раздувшуюся плоть. Гной испачкал простыни желтыми пятнами, от которых шла отвратительная вонь.

Все это время Ада буквально не отходила от мальчика. Она вытирала с лица раненого пот, меняла на культе повязки, поила водой и успокаивала, когда он бредил. От усталости и тревоги вокруг глубоко запавших глаз женщины появились темные круги, но она ни на минуту не оставляла пасынка. Уайт же не в силах был это переносить. Как и всякий мужчина, он страшился самого вида страданий, боялся, что задохнется в смрадном воздухе комнаты, где лежал больной сын. Примерно каждые полчаса он входил, несколько секунд стоял возле кровати и спешно удалялся, продолжая беспокойно блуждать по дому. Ада слышала, как тяжело ступает ее муж по коридорам.

Шон тоже не выходил из дому. Он тихо сидел на кухне или в дальнем углу веранды. Никто с ним не заговаривал, даже слуги; когда же он пытался прокрасться в комнату, чтобы увидеться с Гарриком, за ним всегда кто-нибудь следовал. Он чувствовал себя совсем одиноким, отчаянно одиноким, как человек, на котором лежит вина за случившееся. Ему казалось, что Гаррик умрет, – зловещая тишина, повисшая над Теунис-Краалем, говорила об этом. На кухне смолкла болтовня слуг, не гремела посуда, не раздавался густой, низкий смех отца, даже собаки как-то притихли. Словно в Теунис-Краале поселилась сама смерть. Шон остро чуял ее присутствие, когда из комнаты Гаррика через кухню проносили грязные простыни, издающие терпкий мускусный запах – так пахнут животные. Иногда он даже почти видел ее: в яркий солнечный день, сидя на веранде, он ощущал и даже наблюдал краем глаза, как она тенью крадется мимо веранды. Смерть все еще не имела отчетливой формы. Она являлась в виде постепенно сгущающегося вокруг дома мрака или холода, словно накапливая силы, чтобы забрать брата с собой.

На третий день Уайт Кортни со страшным ревом выскочил из комнаты Гаррика. Он пробежал по всему дому на конный двор.

– Карли! Где ты? Седлай скорей Руберга! Да скорей же, черт бы тебя побрал! Он умирает… ты меня слышишь? Он умирает!

Шон не сдвинулся с места – он сидел у стены рядом с черным ходом. Рука его стиснула шею Тинкера, и собака холодным носом уткнулась ему в щеку; он видел, как отец вскочил на жеребца и куда-то поскакал. Копыта застучали по дороге на Ледибург, постепенно стихая. Когда конский топот совсем затих вдали, Шон встал и проскользнул в дом. Прокравшись к двери Гаррика, он послушал, потом потихоньку открыл дверь и вошел. Ада повернула к нему усталое лицо. За эти дни она постарела, ей уже никак не дать было тридцати пяти, но волосы ее были все так же зачесаны назад в аккуратный пучок на затылке, платье сохраняло опрятность и чистоту. Несмотря на крайнее утомление, она оставалась такой же красивой женщиной, как всегда. Все та же мягкая доброта светилась в ее глазах; ни страдания, ни тревога не могли сокрушить ее. Она протянула Шону руку, он перекрестился и встал рядом с ее креслом, глядя на Гаррика. Шон сразу понял, почему отец поскакал за врачом. В комнате явно присутствовала смерть – над кроватью повис жуткий ледяной холод. Гаррик лежал совершенно недвижимый – лицо пожелтело, глаза закрыты, потрескавшиеся губы пересохли.

Чувство вины и отчаянного одиночества еще более остро охватило Шона, комком подкатило к горлу и вырвалось глухим рыданием; он упал на колени, уткнулся лицом Аде в ноги и безутешно расплакался. Он плакал в последний раз в жизни, плакал, как плачет взрослый мужчина, мучительно и горько, и каждое рыдание разрывало ему грудь.

Уайт Кортни вернулся из Ледибурга с врачом. Шона снова выставили из комнаты и закрыли дверь. Он не спал всю ночь и слышал возню в комнате Гаррика: до него доносилось бормотание голосов, шарканье подошв о желтые доски пола.

Утром все улеглось. Жар у раненого спал, и Гаррик остался живой. Правда, едва живой – глаза ввалились будто в черные ямы, лицо напоминало череп скелета.

Тело его и разум так никогда до конца не поправятся после этой жуткой, безжалостной ампутации…

Выздоровление шло медленно. Прошла неделя, пока Гаррик окреп достаточно, чтобы есть самостоятельно.

И в первую очередь ему не хватало брата.

– А где Шон? – Эти слова стали первыми, которые он смог произнести, да и то шепотом.

И Шон, все еще тихий и присмиревший, просидел с ним несколько часов кряду. Потом, когда Гаррик уснул, Шон выскользнул из комнаты и отправился к себе. Прихватив удочку, охотничьи метательные палки и Тинкера, лающего за спиной, он отправился в вельд. То, что он заставил себя так долго просидеть в комнате рядом с больным братом, было мерой его раскаяния. Это мешало ему, как путы на ногах юного жеребенка, – никто никогда не узнает, чего ему стоило это неподвижное сидение у постели Гаррика, тогда как организм требовал своего: он весь пылал нерастраченной энергией, не давая покоя мыслям.

Скоро Шон снова стал ходить в школу. Он уезжал утром в понедельник, когда еще было темно. Гаррик прислушивался к звукам его отъезда, фырканью и ржанию лошадей за окном, голосу Ады, повторяющей последние наставления:

– Под рубашки я положила бутылочку с микстурой от кашля, передай ее Фрейлейн, как только распакуешь вещи. А уж она позаботится, чтобы ты при первых же признаках простуды принимал лекарство.

– Да, мама.

– В маленьком чемоданчике ровно шесть нижних рубашек. Каждый день надевай чистую.

– Нижние рубашки – это для маменькиных сынков.

– Делайте, что вам говорят, молодой человек, – прозвучал голос Уайта. – И поторопитесь с овсянкой. Пора выезжать, если мы хотим добраться до города к семи часам.

– А можно с Гарриком попрощаться?

– Ты уже вечером попрощался, а сейчас он спит.

Гаррик открыл было рот, чтобы крикнуть, но понял, что его никто не услышит. Он тихонько лежал, слушая звуки отодвигаемых из-под обеденного стола стульев, шаги вереницы ног, проходящих на веранду, голоса прощающихся и, наконец, скрип и скрежет колес по гравию, когда двуколка тронулась по подъездной дорожке. Вот Шон с отцом и уехали, и снова настала полная тишина.

Теперь единственными светлыми пятнами в унылом и бесцветном существовании Гаррика стали выходные дни. Он ждал их с жадным нетерпением, и один выходной от другого отделяла целая вечность – для юных существ, как и для больных, время тянется медленно. Ада и Уайт немного догадывались о его чувствах. Благодаря им в его комнате сосредоточилась почти вся домашняя жизнь: из гостиной они перенесли сюда два пухлых кожаных кресла, поставили их по обе стороны его кровати и вечера проводили здесь. Уайт сидел с трубкой в зубах и стаканом бренди у локтя – он выстругивал деревянный протез и часто смеялся своим басистым смехом; Ада устраивалась с вязаньем, и оба пытались расшевелить Гаррика беседой, вслух вспоминая о разных интересных и забавных случаях. Возможно, именно сознательные попытки являлись причиной их неудачи, а может быть, помехой стал возрастной разрыв между ними и мальчиком: в их годы практически невозможно его преодолеть. Всегда существует некая сдержанность, некий барьер между миром взрослых и полным тайн и секретов миром юности. Гаррик, конечно, смеялся с ними, поддерживал разговор, но это было совсем не то… вот если бы сейчас здесь был Шон!

Днем Ада была занята большим хозяйством; пятнадцать тысяч акров земли и две тысячи голов крупного рогатого скота требовали зорких глаз ее и Уайта. В эти долгие часы Гаррик особенно ощущал свое одиночество. И если бы не книги, он, возможно, долго не вынес бы такого времяпровождения. Читал он все подряд, все книги, которые приносила ему Ада: Стивенсона, Свифта, Дефо, Диккенса и даже Шекспира. Многого в этом чтиве он не вполне понимал, но читал все равно запоем, и опиум печатного слова помогал ему пережить долгие дни до пятницы, когда возвращался домой Шон.

С приездом Шона словно сильный ветер проносился по дому. Хлопали двери, лаяли собаки, брюзжали слуги, и чьи-то ноги топали вверх и вниз по лестницам. Бо́льшую часть шума производил сам Шон, но в этом у него были помощники. Вместе с Шоном нередко приезжали его одноклассники, такие же подростки, как и он сам. Авторитет Шона они признавали с такой же, как и Гаррик, охотой, и причиной тому были не только его крепкие кулаки, но и заразительный смех и всегда сопровождающее его чувство веселого возбуждения. В то лето они приезжали особенно часто, иногда по трое, сидя, как стайка воробьев на заборе, на спине неоседланной лошадки. Но в этот раз их привлекло сюда еще кое-что, а именно культя Гаррика. И Шон этим очень гордился.

– Вот здесь врач зашивал, – указывал он на ряд отметин, которые остались от швов и располагались вдоль розового шрама.

– А можно потрогать?

– Только не сильно, а то опять вскроется.

Гаррик за всю свою жизнь не получал столько внимания. Он так и сиял, обводя взглядом окруживших его мальчиков, которые с серьезными лицами, широко раскрыв глаза, глядели на него.

– Странное чувство, как будто жжется.

– Больно было?

– А как он отрезал кость… топором отрубил?

– Нет. – Шон был здесь единственный, кто мог отвечать на вопросы о всяких технических подробностях. – Пилой отпилил. Ну, как деревяшку.

Он рукой показал, как это было.

Но, увы, даже такой захватывающий предмет не смог удержать их надолго, и довольно скоро ребята забеспокоились, засуетились:

– Слышь, Шон, а мы с Карлом знаем, где гнездо с птенцами! Пойдем посмотрим?

– А потом лягушек ловить!

– А хотите, посмотрим мои марки? – вставлял Гаррик, чувствуя подступающее отчаяние. – Они вон там, в шкафу.

– Не-а, мы на той неделе их уже видели. Ну что, пошли?

Но тут Ада, которая слышала с кухни весь разговор через открытую дверь, принесла угощение. Пончики, жаренные в меду, шоколадное печенье с мятной глазурью, арбуз и еще с полдюжины всяких вкусностей. Она-то знала, что дети не уйдут, пока не прикончат все сладости; знала и то, что животы у них, скорее всего, разболятся, но это все-таки лучше, чем если бы Гаррик остался лежать один и слушал, как все остальные отправляются гулять на холмы.

Выходные пролетали незаметно, как вздох. И для Гаррика начиналась очередная долгая неделя одиночества.

Миновало восемь таких безотрадных недель, когда наконец доктор ван Ройен разрешил ему днем сидеть на веранде. И перед Гарриком вдруг открылась реальная перспектива выздоровления. Деревянная нога, которую строгал Уайт, была почти готова. Отец сделал кожаный стакан, куда должна вставляться культя, закрепил его на деревяшке медными гвоздиками с плоскими шляпками. Работал он аккуратно и тщательно, подгоняя кожаную часть протеза по культе и приспосабливая ремни, которые должны удерживать его на месте.

Тем временем Гаррик тоже не терял времени: он упражнялся на веранде, прыгал на одной ноге рядом с Адой, обняв ее рукой за талию и сосредоточенно сжав зубы; веснушки на его лице, давно не видевшем солнца, стали особенно заметны. Два раза в день Ада усаживалась на подушку напротив сидящего в кресле Гаррика и массировала культю денатурированным метиловым спиртом, чтобы она стала плотнее и быстрей приспособилась к соприкосновению с жестким кожаным стаканом.

– Вот Шон удивится, а? Когда увидит, что я хожу.

– Да все удивятся, конечно, – кивала Ада.

Она подняла голову и, не переставая массировать, улыбнулась.

– А можно сейчас попробовать? Тогда в субботу, когда он приедет, я смогу сходить с ним на рыбалку.

– Знаешь, Гаррик, не стоит сразу ждать многого. Поначалу будет совсем не просто. Придется долго учиться ходить на протезе. Это как ездить верхом – вспомни, сколько раз ты падал, пока не научился.

– Но ведь можно начать прямо сейчас?

Ада взяла бутылку со спиртом, налила немножко в пригоршню и нанесла жидкость на культю.

– Придется немного подождать. Вот приедет доктор ван Ройен, посмотрит и скажет, можно или нет. Потерпи, уже скоро.

Так оно и вышло. Приехал доктор ван Ройен, осмотрел культю. И поговорил с Уайтом, когда тот провожал его к докторской бричке.

– Ну что ж, – сказал он, – попробуйте свою деревяшку, это пойдет ему на пользу. Только не разрешайте тренироваться слишком долго, главное сейчас – не перетрудить ногу. И следите, чтобы не натер мозолей и не содрал кожу. Еще одно заражение нам ни к чему.

«Деревяшка». Это слово казалось Уайту отвратительным, оно эхом отдавалось у него в голове, когда он смотрел вслед бричке, пока она не скрылась из виду. «Деревяшка». Он сжал кулаки, уж очень ему не хотелось поворачиваться к веранде и видеть там столь трогательно-нетерпеливое лицо сына.

6

– Ну как, удобно? Уверен?

Уайт, присев для удобства на корточки, прилаживал к культе сидящего в кресле Гаррика деревянную ногу. Ада стояла рядом.

– Да, да, конечно, можно я сразу попробую? Как здорово! Вот Шон удивится, правда? И я тоже смогу ездить с ним в школу по понедельникам, да?

Гаррик так и дрожал от нетерпения.

– Посмотрим, – уклончиво пробормотал Уайт.

Он поднялся на ноги и встал рядом со стулом.

– Ада, дорогая моя, подержи его за другую руку. А теперь, Гаррик, слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы сначала ты это прочувствовал. Сейчас мы поможем тебе встать, а ты постарайся просто постоять и сохранить равновесие. Ты меня понимаешь?

Гаррик горячо закивал.

– Отлично. А теперь вставай!

Он подтянул к себе деревянную ногу, и конец ее царапнул по полу. Они подняли Гаррика, и он перенес свой вес на протез.

– Смотрите, я стою. Я на нем стою, видите? – проговорил он. Лицо его сияло. – А теперь можно мне пройти? Пожалуйста! Давайте пройду.

Ада взглянула на мужа, и он кивнул. Вдвоем они осторожно повели Гаррика вперед. Два раза он споткнулся, но они его поддержали. Тук, тук, еще раз тук – стучала деревяшка по доскам пола. Еще не дойдя до конца веранды, Гаррик научился повыше поднимать ногу с протезом и только потом выбрасывать ее вперед. Они повернули и зашагали обратно – теперь за всю дорогу до кресла мальчик запнулся лишь один раз.

– Очень хорошо, Гаррик, у тебя хорошо получается, – смеялась Ада.

– Не успеешь глазом моргнуть, как выучишься ходить самостоятельно, – улыбался Уайт.

У него от души отлегло. Он едва смел надеяться, что это будет так легко. И Гаррик поймал его на слове:

– Давайте я сейчас сам постою немного.

– Нет, не сейчас, мой мальчик, на сегодня хватит, ты и так хорошо потрудился.

– Ну, папа, пожалуйста! Я не буду пытаться ходить, просто постою, и все. А в случае чего вы с мамой меня подхватите. Пожалуйста, папа, прошу тебя!

Уайт колебался. Ада поддержала Гаррика:

– Уж позволь ему, дорогой, у него ведь так хорошо получилось. И у него прибавится уверенности в своих силах.

– Ну хорошо, – согласился Уайт. – Только не пытайся ходить. Готов? Отпускаем!

Они осторожно убрали руки. Мальчик слегка покачнулся, и руки взрослых метнулись обратно к нему.

– Все в порядке, не держите меня.

Гаррик улыбался с таким уверенным видом, что супруги еще раз его отпустили. Секунду он стоял прямо и устойчиво, потом посмотрел вниз. И улыбка застыла на его лице. Ему вдруг показалось, что он стоит один на высокой горе; сердце его сжалось, голова закружилась, и он испугался, жутко, отчаянно испугался, сам не понимая почему. Гаррик резко пошатнулся, и изо рта его вырвался пронзительный крик:

– Я падаю! Снимите ее! Снимите!

Они успели его подхватить и сразу же усадили в кресло.

– Снимите ее! Я сейчас упаду!

Крики испуганного мальчика терзали сердце Уайта, пока он трясущимися руками расстегивал ремешки, на которых держалась деревянная нога.

– Все, Гаррик, я уже снял, не бойся, ничего страшного. Я держу тебя.

Уайт прижал сына к груди, стараясь успокоить его в своих сильных руках, в близости своего большого, дающего ощущение безопасности тела, но Гаррик продолжал испуганно отбиваться и громко кричать.

– Отнеси его в дом, в спальню, – тревожно поторапливала мужа Ада, и Уайт, все так же крепко прижимая сына к груди, побежал прочь с веранды.

Именно тогда Гаррик впервые обрел свое особое убежище. Как только ужас стал невыносимым, он ощутил, как в голове что-то шевельнулось, а глубоко в черепе, на уровне глаз, затрепетали крылья невидимого мотылька. Зрение помрачилось, словно его застлал густой туман. Он становился все гуще, и Гаррик уже совсем ничего не видел и не слышал. В глубинах этого тумана ему стало тепло и спокойно. Никто не мог тронуть его даже пальцем, туман окутывал его и защищал от любой опасности. Здесь ему ничто не угрожало.

– Кажется, уснул, – прошептал Уайт жене, но в голосе его слышалось некое недоумение.

Он внимательно присмотрелся к мальчику, прислушался к его дыханию:

– Уснуть-то уснул, но как быстро это произошло! Тут что-то не то… так не бывает. Хотя… с виду с ним все в порядке.

– Может, позвать врача, как думаешь? – спросила Ада.

– Нет, – покачал головой Уайт. – Сейчас я его укрою и посижу с ним, пока не проснется.

Гаррик проснулся только вечером. Он сел в постели, увидел отца и мать и заулыбался, словно ничего особенного с ним не случилось. Отдохнувший и жизнерадостный – это даже смущало его самого, – он плотно поужинал, и никто даже словом не обмолвился о протезе. А сам Гаррик, казалось, совершенно про него забыл.

7

В следующую пятницу днем вернулся домой Шон. Под глазом у него красовался фонарь, хотя и не очень свежий, даже слегка позеленевший по краям. Как он его заработал, Шон рассказывать не торопился. С собой он привез горсть паучьих яиц, которые подарил Гаррику, живую красногубую змейку в картонной коробке, которую Ада, несмотря на страстную речь Шона в ее защиту, немедленно приговорила к смерти, и лук из дерева мзенга, которое Шон считал идеальным для изготовления этого оружия.

С его прибытием жизнь в Теунис-Краале, как всегда, изменилась: стало больше шума, больше суматохи и смеха. В тот вечер на обед приготовили огромное блюдо жаркого с картошкой, запеченной в мундире. Это была любимая еда Шона, и он поглощал ее, как голодный питон.

– Не клади сразу так много в рот, – увещевал сына сидящий во главе стола Уайт ласковым голосом.

Действительно, нелегко отцу сдерживать радость, глядя на своих сыновей. И Шон принимал его замечания в том же духе, в каком они высказывались.

– Пап, а на этой неделе у Фрикки Оберхолстера сука ощенилась, шесть штук родила.

– Нет, – твердо сказала Ада.

– Ну, мам, одного только.

– Ты слышал, Шон, что сказала мама.

Шон подлил к мясу соуса, разрезал пополам картофелину и поднес половинку ко рту. Иного ответа он и не ожидал. Но попытаться все равно стоило.

– А что вы на этой неделе проходили? – спросила Ада.

Дурацкий вопрос, просто отвратительный. Шон учился так себе – ровно столько, сколько нужно, чтобы не нажить неприятностей, и не больше.

– Да много всякого, – небрежно ответил он и тут же сменил тему: – Пап, а ты закончил протез для Гаррика?

В комнате повисла тишина. Гаррик с безразличным видом уткнулся в тарелку. Шон сунул в рот вторую половинку картофелины и с набитым ртом продолжил:

– Если закончил, мы с ним завтра пойдем к водопадам на рыбалку.

– Не разговаривай с полным ртом! – резко оборвал его Уайт. – Ведешь себя за столом как свинья.

– Прости, папа, – промямлил Шон.

Остаток обеда прошел в тяжелом молчании, и, как только он закончился, Шон сразу удрал в спальню. Гаррик на одной ноге попрыгал за ним, придерживаясь за стенку, чтобы не упасть.

– Чего это папа так взбеленился? – обиженно спросил Шон, как только они с Гарриком остались вдвоем.

– Не знаю, – ответил брат и сел на кровать. – Иногда на него находит, психует понапрасну – ты же сам знаешь.

Шон стянул с себя через голову рубаху, скомкал поплотнее и швырнул в стенку.

– Ты бы лучше подобрал, а то дождешься неприятностей, – деликатно намекнул Гаррик.

Шон сбросил штаны и отфутболил их туда же. Демонстрация неповиновения привела его в хорошее настроение. Он пересек комнату и голышом остановился перед Гарриком.

– Смотри! – с гордостью сказал он. – Волосики растут!

Гаррик внимательно осмотрел нужное место. И точно, там были настоящие волосики.

– Что-то маловато, – отозвался он, хотя и не мог скрыть в голосе зависти.

– Ну и что? Все равно больше, чем у тебя, спорим? – бросил вызов Шон. – Может, посчитаем?

Но Гаррик отказался – он считал себя вечным неудачником. Соскользнув с кровати, он прыжками пересек комнату. Держась за стенку, наклонился и собрал валяющуюся на полу одежду Шона. Затем допрыгал до двери, где стояла корзинка для грязного белья, и бросил туда вещи. Шон наблюдал за его передвижениями и тут вспомнил о своем так и оставшемся без ответа вопросе.

– Так что все-таки, папа уже закончил с твоей деревянной ногой, а, Гаррик?

Брат медленно повернулся к нему, сглотнул и коротко кивнул.

– Ну и как она? Ты уже пробовал?

И снова Гаррику стало страшно. Он отчаянно замотал головой, словно искал, куда бы ему убежать.

В коридоре за дверью послышались шаги. Шон бросился к своей кровати, схватил ночную рубашку, через голову натянул ее на себя и юркнул под легкое одеяло. Когда Уайт Кортни вошел в комнату, Гаррик продолжал стоять возле корзинки с бельем.

– Ты чего это, Гаррик, почему не ложишься?

Гаррик торопливо запрыгал в сторону кровати, а Уайт посмотрел на Шона. Шон сразу заулыбался всей своей обаятельной мордашкой. Лицо Уайта подобрело, и он улыбнулся в ответ:

– Приятно видеть тебя снова дома, мальчик мой.

Долго сердиться на Шона было невозможно.

Отец протянул руку и коснулся его густых черных волос.

– И когда погасят лампы, чтобы никаких разговоров здесь я не слышал, понятно?

Он нежно потрепал Шона по волосам, сам смущенный силой охватившего его чувства к сыну.

8

Когда на следующее утро Уайт Кортни вернулся домой к завтраку, солнце уже стояло высоко. Конюх принял у него лошадь и повел ее в загон. Уайт остался стоять перед сараем для сбруи, неспешно озираясь. Взглядом рачительного хозяина он обвел опрятные белые столбики загона, чисто выметенный двор, а затем и дом, полный изящной мебели. Быть богатым – чувство приятное, особенно когда знаешь не понаслышке, что такое бедность. Пятнадцать тысяч акров превосходных лугов и пастбищ; крупного рогатого скота столько, сколько позволяет прокормить земля; золото в банке. Уайт улыбнулся и зашагал через двор.

До его слуха донесся голос Ады, которая напевала в сыроварне:

Вот скачет хозяин,

Сядь, сядь поскорей,

Сядь, сядь поскорей,

Тра-ля-ля-ля-ля.

В Кейптауне девчонки

Кричат все сильней:

Целуй же скорей,

Целуй же скорей,

Тра-ля-ля-ля-ля…

Слушая ее чистый, необыкновенно милый голос, Уайт улыбнулся еще шире: приятно быть богатым, да еще вдобавок влюбленным. Он остановился возле двери в сыроварню. Благодаря толстым каменным стенам и плотной соломенной крыше здесь была сумеречная прохлада. Ада стояла спиной к двери и слегка пританцовывала в такт песне и вращению маслобойки. Уайт с минутку смотрел на нее, потом подошел и обнял за талию.

Она вздрогнула, повернулась к нему, и он поцеловал ее в губы:

– Доброе утро, моя красавица.

Она расслабленно прильнула к его груди:

– Доброе утро, сэр.

– Что у нас на завтрак?

– Ах, за какого романтичного дурачка я вышла замуж! – с ласковой улыбкой вздохнула она. – Ну пойдем, сам увидишь.

Ада сняла фартук, повесила его за дверью и, поправив прическу, протянула ему руку. Вот так, держась за руки, они прошли через двор на кухню. Уайт громко потянул носом:

– Пахнет заманчиво. А где мальчики?

Повар Джозеф понимал по-английски, хотя и не говорил на этом языке. Он поднял голову от плиты:

– Они на передней веранде, нкози[2].

Джозеф обладал типичной для зулуса внешностью: круглое, как полная луна, лицо, широкий оскал больших зубов, ослепительно-белых на черном фоне кожи.

– Они с нкозизаной[3] Гарриком играют деревянной ногой.

Лицо Уайта побагровело.

– Как они ее нашли?

– Нкозизана Шон спросил у меня, где она, и я сказал, что вы положили ее в бельевой шкаф.

– Дурак чертов! – заорал Уайт.

Он выпустил руку Ады и бросился бежать. Добравшись до гостиной, он услышал с веранды крик Шона и сразу же – звук тяжело упавшего тела. Уайт остановился посреди гостиной, ему страшно было снова увидеть искаженное ужасом лицо Гаррика. Страх и злость на Шона парализовали его.

И вдруг послышался смех. Смеялся Шон.

– Слезай, черт, ишь устроился!

А за ним, что было совершенно невероятно, раздался голос Гаррика:

– Извини, зацепился за доску, здесь пол неровный.

Уайт тихонько подошел к окну и выглянул на веранду. В дальнем ее конце на полу лежали Шон с Гарриком, один на другом. Шон все еще смеялся, а на лице Гаррика блуждала возбужденная улыбка.

Шон наконец встал на ноги.

– Ну, что разлегся? Вставай! – приказал он.

Он протянул Гаррику руку и помог ему встать. Они стояли, прижавшись друг к другу, и Гаррик на своей деревяшке старался удержать шаткое равновесие.

– Да я бы на твоем месте просто взял и пошел, честное слово! Это же так просто! – заявил Шон.

– Черта с два, ты не представляешь, как это трудно.

Шон отпустил его, сделал шаг назад и расставил руки, готовый в любой момент подхватить брата:

– Ну давай.

И он двинулся спиной вперед, а Гаррик, неуверенно ступая, пошел за ним, широко расставив руки в стороны, изо всех сил стараясь сохранить равновесие; лицо его было сурово-сосредоточенным. Он дошел до конца веранды и обеими руками схватился за перила. И на этот раз засмеялся вместе с Шоном.

Только теперь до Уайта дошло, что рядом с ним стоит Ада. Он скосил на нее глаза и увидел, как шевелятся ее губы.

– Пошли отсюда, – едва слышно проговорила она и взяла его за руку.

9

В конце июня 1876 года Гаррик вернулся в школу. После злополучного выстрела миновало почти четыре месяца. И теперь Уайт вез туда в своей двуколке обоих братьев. Путь в Ледибург по дороге с двумя параллельными колеями пролегал через редколесье. Растущая между колеями трава шуршала по днищу двуколки. Лошадки трусили по дороге почти бесшумно, копыта утопали в густой мягкой пыли. Преодолев первый подъем, Уайт попридержал лошадей и оглянулся на усадьбу. Утреннее солнце окрасило нежно-оранжевым цветом белые стены Теунис-Крааля, окруженного ярко-зелеными газонами. Во всех других местах трава высохла еще в начале зимы; сухие древесные кроны дополняли картину. Солнце висело еще не высоко, и вельд сиял всеми своими красками. Уже совсем скоро, ближе к полудню, прямые солнечные лучи почти обесцветят его. Деревья красовались золотой, багряной и темно-коричневой, как стада пасущихся между деревьями африканерских[4] коров, листвой. А за всем этим поднимался крутой откос, исполосованный, как шкура зебры, зарослями черно-зеленого кустарника, густо растущего в его лощинах и промоинах.

– Смотри, Шон, видишь там удода?

– Да, давно уже наблюдаю. Это самец.

Птица вспорхнула прямо перед лошадьми: шоколадно-коричневые с черными и белыми полосками крылья, маленькая головка, украшенная хохолком, словно этрусский шлем.

– Откуда ты знаешь? – не поверил Гаррик.

– А вон видишь белые полоски на крыльях?

– У них всех белые полоски на крыльях.

– Нет, только у самцов.

– А я вот ни одного не видел без белых полосок. У всех они были, – не очень уверенно сказал Гаррик.

– Наверно, просто самки тебе не попадались. Они очень редко встречаются. Все время в гнездах сидят.

Уайт Кортни с улыбкой повернулся к мальчикам:

– Гаррик прав, Шон, по оперению не понять, кто самец, а кто самка. Самец немного крупней, вот и все.

– Я же говорил, – сказал Гаррик. Почувствовав защиту отца, он осмелел.

– Ну да, ты у нас все знаешь, – язвительно пробормотал Шон. – Небось в своих книжках вычитал, да?

Гаррик добродушно улыбнулся:

– Смотри, поезд идет.

Поезд двигался вдоль склона, оставляя за собой длинный хвост серого дыма. Уайт пошевелил вожжами, и лошади перешли на рысь. Они подъезжали к железобетонному мосту через Бабун-Стрём – Бабуинов ручей.

– А я видел желтую рыбу.

– Это была палка. Я тоже видел.

Эта речка служила границей владений Уайта. Они пересекли мост и поехали дальше. Прямо перед ними виднелся городок Ледибург. Поезд бежал туда мимо огороженной площадки, где торгуют крупным рогатым скотом; паровоз громко свистнул и выпустил высоко в воздух густой клуб пара.

Городок раскинулся широко и привольно. Вокруг каждого дома располагался фруктовый сад с огородом. На широких улицах спокойно могла развернуться упряжка, запряженная тридцатью шестью волами. Дома из обожженного кирпича или выбеленные известкой венчали крыши, крытые соломой или гофрированным железом, покрашенным в зеленый или темно-красный цвет. В центре города находилась площадь, а центральная его точка обозначена шпилем церкви. Школа располагалась на краю Ледибурга.

Уайт повернул лошадей на Мейн-стрит. Редкие в этот ранний час прохожие, поеживаясь от утренней прохлады, шагали по тротуарам под густыми яркими древесными кронами, и каждый тепло приветствовал Уайта. Мужчинам он отвечал взмахом хлыста, перед женщинами приподнимал шляпу – впрочем, не слишком высоко, чтобы не обнажать лысеющей макушки. Магазины в центре города уже открылись, а перед банком на длинных тонких ногах стоял сам хозяин Дэвид Пай. Одет он был во все черное, словно владелец похоронного бюро.

– Доброе утро, Уайт.

– Доброе утро, Дэвид, – отозвался Уайт с излишне эмоциональной сердечностью.

Еще не прошло полугода, как он выплатил последнюю часть кредита на Теунис-Крааль, и память о долге была еще свежа в нем. Он все еще немного смущался перед банкиром, как вышедший на свободу заключенный, столкнувшись на улице с начальником тюрьмы.

– Закинешь своих мальцов, заходи ко мне, идет?

– Готовь кофе, – согласился Уайт.

Всему городу было известно, что у Дэвида Пая кофе никому не предлагали.

Проехав всю улицу, они пересекли площадь Чёрч-сквер, свернули налево и мимо здания суда направились под уклон к школьному интернату.

Во дворе уже стояло с полдюжины двуколок и четырехколесных экипажей. Вокруг них, разгружая багаж, суетились мальчишки и девчонки. В сторонке тесной группой стояли их папаши, с загорелыми лицами, аккуратно причесанными бородами, не вполне ловко чувствующие себя в костюмах с явными складками от долгого лежания в сундуках. Все они жили далековато от города, чтобы отвозить детей в школу каждый день. Их земли простирались до самых берегов Тугелы или через плато до половины пути в город Питермарицбург.

Остановив повозку, Уайт слез и ослабил упряжь. Шон спрыгнул на землю и бегом устремился к ближайшей стайке мальчишек. Уайт подошел к мужчинам, которые расступились перед ним и, приветливо улыбаясь, по очереди пожали руку. Гаррик остался один на переднем сиденье, выставив перед собой деревянную ногу и низко опустив плечи, словно хотел спрятаться.

Через некоторое время Уайт оглянулся. Увидев, что Гаррик сидит один, отец двинулся было к нему, но остановился. Взглядом прошелся по толпе ребятишек и заметил Шона:

– Шон!

– Да, папа!

– Помоги Гаррику с сумками.

– Ну, папа, я же с ребятами разговариваю.

– Шо-он! – нахмурившись, повысил голос Уайт.

– Хорошо, папа, уже иду.

Секунду помедлив, Шон вернулся к повозке:

– Давай, Гаррик, спускай сумки.

Гаррик поднялся и неуклюже полез в заднюю часть повозки. Он передал багаж брату, тот уложил его возле колеса и повернулся к мальчишкам, которые уже подтянулись к нему.

– Так, Карл, ты несешь вот это. Деннис, берешь коричневую сумку. Да смотри не урони, растяпа, там четыре банки джема.

Отдав распоряжения, он повернулся к брату:

– Пошли, Гаррик.

Все направились к интернату. Гаррик кое-как слез с коляски и быстро заковылял за ними.

– А знаешь, Шон, – громко сказал Карл, – папа разрешил мне пострелять из своей винтовки.

Шон застыл на месте как вкопанный.

– Врешь! – сказал он скорее с надеждой, чем с уверенностью.

– Точно, – подтвердил довольный Карл.

Гаррик скоро их догнал. Все стояли, уставившись на Карла.

– И сколько раз ты выстрелил? – спросил кто-то дрожащим от восхищения голосом.

Карл чуть было не сказал «шесть», но вовремя одумался:

– Да я и не считал, сколько хотел, столько стрелял.

– Это ты зря… мой папа говорит, если начнешь слишком рано, никогда не научишься хорошо стрелять.

– А я даже ни разу не промазал, – вспыхнул Карл.

– Ладно, пошли, – сказал Шон и снова зашагал вперед – никогда в жизни он еще никому так не завидовал.

Карл поспешил за ним:

– А спорим, ты еще никогда не стрелял из винтовки? Спорим?

Шон только загадочно улыбался, думая, как бы сменить тему. Он понимал, что Карл не отстанет, пока не выговорится.

Тут со ступенек веранды сбежала какая-то девчонка и помчалась навстречу.

– Это Анна, – сказал Гаррик.

Худущая, с длинными загорелыми ногами, она бежала так быстро, что юбки трепетали, как простыни на ветру. Черноволосая, с маленьким личиком, остреньким подбородком.

– Здравствуй, Шон!

В ответ Шон пробурчал что-то неразборчивое. Она пристроилась к нему и пошла рядом, приплясывая, чтобы не отставать:

– Как каникулы? Хорошо провел?

Она каждый раз, увидев его, старалась завязать разговор, а Шон нарочно не обращал на нее внимания, особенно когда смотрели друзья.

– Смотри, Шон, у меня печенье, целая коробка. Хочешь попробовать?

Глаза Шона на секунду вспыхнули, он даже голову к ней повернул вполоборота – еще бы, ведь песочное печенье миссис ван Эссен славилось по всей округе, – но быстро взял себя в руки и с угрюмым видом продолжал шагать к зданию интерната.

– А можно я в этом году сяду рядом с тобой, а, Шон?

Шон сердито повернул к ней голову:

– Нет, нельзя. И вообще, шла бы ты куда-нибудь… не видишь, я занят.

Он пошел вверх по ступенькам. Анна осталась внизу, в глазах у нее стояли слезы, и Гаррик, смущаясь, остановился рядом.

– Хочешь, сядь рядом со мной, – тихо сказал он.

Она посмотрела на него, потом опустила глаза на его ногу. Слезы мгновенно испарились, она захихикала. Гаррик залюбовался: какая она симпатичная! Анна наклонилась к нему поближе.

– Инвалид-культяшка, – прошептала она и снова захихикала.

Гаррик покраснел как рак, глаза его вдруг наполнились слезами. Анна обеими ладошками прикрыла рот и захихикала сквозь пальцы, затем повернулась и побежала к подругам, стоящим перед входом в женскую половину интерната. Пылая как маковый цвет, Гаррик поднялся по ступенькам вслед за Шоном и успокоился, только подойдя к балюстраде.

У двери в спальню мальчиков стояла Фрейлейн. Ее очки в стальной оправе, прическа стального цвета придавали лицу излишнюю строгость, которая тут же смягчилась улыбкой, когда она узнала Шона. «А-а, Шон, явился наконец», – хотелось сказать ей, но она произнесла другое:

– Ach, mein Sean, you haf gom[5].

– Здравствуйте, Фрейлейн. – Шон одарил ее своей самой ослепительной улыбкой.

– А ты снова подрос. – Фрейлейн измерила его взглядом. – Все время растешь, ты уже самый высокий мальчик у нас в школе.

Шон смотрел на нее настороженно, готовый в любую секунду сделать отвлекающий маневр, если она вдруг попытается обнять его, – она так иногда делала, не в силах сдержать нахлынувших чувств. Обаяние Шона в сочетании с приятной внешностью, его самоуверенность и гонор бесповоротно покорили ее тевтонское сердце.

– Ну, поторопись, поскорей распакуй вещи. Скоро начнется урок.

Она вдруг вспомнила, что у нее есть и другие обязанности, и Шон, облегченно вздохнув, повел свою команду в спальню.

– Мой папа говорит, что в следующие выходные мы будем стрелять не по мишеням, он возьмет меня на охоту. – Карл попытался вернуть разговор в прежнее русло.

– Деннис, сумку Гаррика положи ему на кровать, – сказал Шон, делая вид, что не слышал.

В просторном помещении спальни вдоль стен располагались тридцать кроватей, возле каждой стояла тумбочка. Аккуратно прибранная, спальня выглядела уныло, как тюрьма или школа. В дальнем углу сидела еще одна группа мальчиков, человек пять или шесть, они о чем-то разговаривали. Когда вошел Шон, все разом подняли голову, но не сказали ни слова, даже не поздоровались – они представляли враждебный лагерь.

Шон сел на свою кровать и покачался, так просто, чтобы попробовать, мягкая или нет. Нет, жесткая, как доска. Гаррик, громко стуча в пол протезом, прошел по спальне к своей кровати. Ронни Пай, главный во вражеском лагере, что-то прошептал друзьям, и те, глядя на Гаррика, дружно засмеялись. Гаррик снова покраснел и быстро сел на кровать, чтобы спрятать деревянную ногу.

– Думаю, сначала убью дукера, а потом папа разрешит подстрелить куду[6] или бушбока, – заявил Карл, и Шон нахмурился.

– А как вам новый учитель? Что скажете? – спросил Шон.

– Внешне ничего, – ответил кто-то другой. – Мы с Джимми видели его вчера на станции.

– Худой и с усами.

– Улыбается редко.

– Думаю, на следующие каникулы папа возьмет меня на охоту на тот берег Тугелы, – вызывающе заявил Карл.

– Надеюсь, не очень будет придираться к правописанию и все такое, – заметил Шон. – И десятичными дробями не станет мучить, как старый Ящер.

Все кругом согласились, и тут вдруг свое слово вставил Гаррик:

– Десятичные дроби… это же совсем просто.

Наступило молчание, все изумленно уставились на него.

– Я, может, даже льва подстрелю, – сказал Карл.

10

В школе имелась единственная классная комната, где занимались мальчики и девочки всех возрастов – от пяти лет и старше. Там стояли двойные парты, на стенах висели географические карты, плакаты с таблицей умножения и портрет королевы Виктории. Сидя за установленным на специальном помосте столом, мистер Энтони Кларк наблюдал за новыми учениками. В классе стояла тишина, все ждали, что будет дальше. Какая-то девочка нервно захихикала, и глаза мистера Кларка пробежали по классу, пытаясь найти того, кто осмелился нарушить тишину. Но не успел – хихиканье тут же смолкло.

– На долю мне выпала весьма незавидная обязанность: попытаться вложить в вас хоть какие-то знания, – объявил он.

Мистер Кларк отнюдь не шутил. Уже давно чувство призвания к своей профессии основательно притупилось тем, что он терпеть не мог юных существ, и теперь работал в школе только потому, что за это платили деньги.

– А ваша не более приятная обязанность заключается в том, чтобы, приложив к этому все силы, смириться с таковым положением, – продолжал он, с отвращением глядя на сияющие юные лица.

– О чем это он? – прошептал Шон, не шевеля губами.

– Тсс, – отозвался Гаррик.

Взгляд мистера Кларка быстро пробежался по классу и остановился на Гаррике. Он медленно прошествовал по проходу между партами, остановился возле мальчика, двумя пальцами, большим и указательным, подхватил прядку волос у него на макушке и дернул. Гаррик жалобно пискнул, и мистер Кларк вернулся на свое возвышение:

– Ну-с, продолжим. Первый класс, извольте открыть учебники на первой странице. Второй класс – на пятнадцатой…

И он продолжил говорить, указывая, что они должны делать дальше.

– Больно было? – единым выдохом прошептал Шон.

Гаррик кивнул, стараясь сделать это как можно более незаметно, и в груди у Шона сразу полыхнула лютая ненависть к этому человеку. Он смотрел на учителя, не сводя с него глаз.

Мистеру Кларку было уже за тридцать, его худощавое телосложение подчеркивалось тесным костюмом-тройкой. Из-за свисающих усов бледное лицо его казалось печальным, а нос был вздернут так, что видны были ноздри; они смотрелись на его лице наподобие двустволки, направленной на класс. Он поднял глаза от списка учеников в руке и направил свою двустволку прямо на Шона. Секунду они пристально смотрели друг на друга.

«Нехорошо, – подумал мистер Кларк, умеющий безошибочно распознавать этих хулиганов. – Срочно сломать, пока он совсем не распоясался».

– Ну, мальчик, как тебя зовут?

Шон нарочно повернул голову и посмотрел через плечо назад. Когда он снова повернулся к мистеру Кларку, на щеках учителя играл легкий румянец.

– Встань.

– Кто, я?

– Да, ты.

Шон встал.

– Как зовут?

– Кортни.

– Сэр!

– Кортни, сэр.

Они смотрели друг другу прямо в глаза. Мистер Кларк ждал, что Шон отведет взгляд, но не тут-то было.

«Очень нехорошо, гораздо хуже, чем я думал», – решил он.

– Ладно, садись, – вслух сказал мистер Кларк.

Облегченный вздох, едва слышимый в тишине, вырвался у всех учеников. Шон сразу почувствовал, как все его зауважали: они гордились своим товарищем, который с честью выдержал испытание. Кто-то прикоснулся к его плечу. Это была Анна, сидящая сразу за его спиной, – ближе к Шону ей подобраться не удалось. В обычной ситуации такая бесцеремонность вызвала бы у него только досаду, но теперь ее робкое прикосновение лишь усилило его чувство гордости за себя.

Час урока тянулся для Шона невыносимо медленно. От нечего делать он нарисовал на полях учебника винтовку, потом тщательно стер ее. Стал наблюдать за Гарриком, но через некоторое время брат, сосредоточенно погруженный в выполнение задания, стал его раздражать.

– Зубрила, – прошептал он, но Гаррик не обратил внимания.

Шон отчаянно скучал. Он то и дело ерзал на сиденье, разглядывал затылок Карла – на нем красовался зрелый прыщ. Шон взял линейку и собрался было ткнуть в него, но не успел. Карл, делая вид, что хочет почесать плечо, поднял руку, и Шон увидел зажатый между пальцами обрывок бумаги. Он быстро положил линейку и незаметно взял записку. Расправил ее на коленке: там было только одно слово.

«Комары».

Шон ухмыльнулся. Прежний их учитель уволился в немалой степени из-за его умения ловко подражать звону комара. Целых полгода старый Ящер был убежден, что в классе летают комары, потом еще полгода уже нисколько не сомневался, что никаких комаров в классе нет. Как только он не ухищрялся, чтобы поймать паразита, и в конце концов тот его достал. Когда раздавался этот однообразный писк, уголок рта бедного учителя все более заметно начинал дергаться.

Шон откашлялся и запищал. И сразу же по классу прошел сдержанный смешок. Головы всех учеников, включая самого Шона, прилежно склонились к учебникам. Рука мистера Кларка, что-то писавшего на доске, на секунду застыла, но потом, все так же спокойно, он продолжил свое дело.

Имитация комариного писка была чрезвычайно искусна: усиливая и ослабляя громкость звука, Шон создавал впечатление, будто по классу действительно летает комар. И заметить, кто именно создает этот эффект, можно было только по легкому дрожанию горла.

Мистер Кларк закончил писать и повернулся к классу. Но Шон не допустил оплошности и не сразу прекратил пищать, позволив комару, прежде чем сесть, еще немного полетать.

Мистер Кларк покинул возвышение и двинулся по самому дальнему от Шона проходу между партами. Пару раз он останавливался и, заглядывая в тетрадь то к одному, то к другому ученику, проверял их работу. В конце класса учитель повернул к ряду, где сидел Шон, и остановился возле парты Анны.

– Букву «L» не обязательно писать с такой закорючкой, – сказал он. – Давай покажу. – Он взял у нее карандаш и написал, как правильно. – Видишь, как надо? Выкаблучиваться в письме так же нехорошо, как и в поведении.

Он вернул ей карандаш. И тут же, развернувшись на каблуке к Шону, отвесил ему ладонью мощную затрещину. В полной тишине она прозвучала очень громко, а голова Шона от этого удара мотнулась в сторону.

– У тебя прямо на ухе сидел комар, – сказал мистер Кларк.

11

Миновало два года. Шон и Гаррик сильно изменились с тех пор. Их уже трудно было назвать детьми, оба вовсю входили в юношескую пору. Словно мощное течение реки, неумолимое время несло их по жизни.

Но в этой реке были места, в которых вода текла совсем спокойно.

Одно из таких мест было связано с Адой. Мачеха обладала удивительной способностью всегда все понимать, и это находило отражение в ее словах и поступках. Она была непоколебима как скала в своей любви к мужу и его детям, которых приняла как своих собственных.

Другое такое место имело отношение к самому Уайту. Седины в его волосах немного прибавилось, но он оставался все таким же крепким, все так же громко смеялся, и ему все так же улыбалась фортуна.

И были в этой реке места, где течение заметно ускорялось.

Росло доверие Гаррика к Шону. С каждым месяцем Гаррик все больше нуждался в брате, ведь Шон фактически был его щитом. В минуты опасности, если Шона не было рядом, ему снова приходилось уползать в себя, в окутанные теплым и густым туманом области своего сознания.

Однажды они отправились воровать персики: близнецы, Карл, Деннис и еще двое. Сад мистера Пая окружала плотная живая изгородь, а персики в нем созревали размером с кулак взрослого человека. А уж сладкие были как мед, но казались еще слаще, поскольку росли в чужом саду. Попасть в этот сад можно было только через плотную стену страшно колючей акации.

– Только не рвите много с одного дерева! – приказал Шон. – Старик Пай сразу увидит, в чем дело.

Они подошли к колючей живой изгороди, и Шон отыскал в ней дыру.

– Гаррик, остаешься здесь, будешь на стрёме. В случае чего – свисти.

Гаррик, стараясь скрыть облегчение, не стал спорить. Он не очень-то горел желанием участвовать в этой экспедиции.

– Мы будем передавать персики тебе, только смотри не ешь, пока не закончим.

– А почему это он не идет с нами? – спросил Карл.

– Потому что бежать не может, вот почему. Если его поймают, сразу узнают, кто остальные, и всем достанется.

Такой ответ Карла вполне удовлетворил. Шон опустился на четвереньки и первым полез в дыру, за ним по одному последовали другие. Гаррик остался один.

Он стоял совсем близко к изгороди. Она была высокая и плотная, и это давало ощущение спокойствия. Однако минута шла за минутой, и Гаррик начал беспокоиться. Казалось, товарищей нет уже целую вечность.

Вдруг послышались голоса – кто-то приближался по лесопосадке. Его охватила паника; в попытке спрятаться он прижался к изгороди, даже не вспомнив о том, что нужно подать знак тревоги.

А голоса приближались. И вот сквозь деревья он узнал Ронни Пая, а с ним двоих его друзей. Вооруженные рогатками, они шли, задрав голову и высматривая птиц в древесных кронах.

Какое-то время казалось, что они не заметят Гаррика. И тут, когда они почти уже прошли мимо, Ронни опустил голову и увидел его. Они уставились друг на друга – их разделяли каких-то десять шагов. Гаррик сидел на корточках, плотно прижавшись к изгороди. Удивление на лице Ронни сменилось лукавой улыбочкой: он быстро огляделся по сторонам, желая убедиться, что поблизости нет Шона.

– Кого я вижу! – воскликнул Ронни, и ушедшие вперед двое приятелей вернулись и встали по сторонам от него.

– Что ты тут делаешь, а, культяшка?

– Язык проглотил, культяшка?

– Да нет, какой язык, крокодил же ногу ему откусил!

Все трое словно соревновались в насмешках, издеваясь над ним.

– Ну, что молчишь? Поговори с нами, культяшка.

Рыжеволосый Ронни Пай был лопоух: уши на голове у него торчали, как два веера. Для своего возраста он был низкорослый и оттого, наверно, зловредный.

– Что же ты, поговори с нами, культяшка.

Гаррик облизал губы, в глазах у него уже стояли слезы.

– Слышь, Ронни, а ты заставь его попрыгать, а мы посмотрим… вот так!

Один из друзей Ронни очень похоже изобразил, как Гаррик ходит на протезе. Они снова засмеялись, на этот раз громче и развязней – ведь их было трое, а он один.

– Ну покажи нам, как ты ходишь!

Гаррик вертел головой, ища возможности бежать.

– Братика-то нет здесь твоего, – продолжал злорадствовать Ронни. – Смотри не смотри – все равно без толку.

Он ухватил Гаррика за воротник рубашки и вытащил его из кустарника:

– Давай показывай, как ты умеешь ходить.

Гаррик пытался вырваться, но безуспешно: Ронни держал его крепко.

– Пусти. Я все расскажу Шону. Если не отпустишь, все ему расскажу.

– Так и быть, отпускаю, – согласился Ронни и двумя руками толкнул его в грудь. – Попадешься еще раз – от меня получишь в глаз, понял?

Гаррик сделал шаг назад и чуть не упал.

Один из приятелей оказался тут как тут.

– Попадешься еще раз – от меня получишь в глаз! – крикнул он и тоже толкнул его в спину.

Все трое окружили его и стали толкать от одного к другому. Ковыляя между ними, Гаррик с трудом держался на ногах.

– От меня получишь в глаз!

– От меня получишь в глаз!

Слезы потекли по щекам Гаррика.

– Не надо! Прошу вас, не надо!

– Нет, надо! Нет, надо! – дразнили они его.

И тут вдруг его сознание снова заволокло волной теплого тумана, и сразу стало легче: Гаррик почувствовал знакомое биение крыльев в глубинах черепа, злорадные лица врагов померкли, он уже почти не чувствовал ни ударов, ни толчков. Потом упал, лицом ударившись о землю, но боли тоже не ощутил. Над ним наклонились двое мальчишек, хотели его поднять; на щеках Гаррика размазалась грязь, смешанная со слезами.

В этот момент за их спинами из дыры сквозь живую изгородь вылез на четвереньках Шон. Рубашка спереди оттопыривалась от персиков. Ему хватило секунды, чтобы оценить ситуацию: вскочив на ноги, он бросился вперед. Ронни услышал шум, отпустил Гаррика и обернулся.

– А-а-а, вы воровали папины персики! – заорал он. – Я все расскажу…

Шон влепил кулаком ему по носу, и Ронни с размаху сел на попу. Шон рванулся к остальным двоим, но они уже удирали со всех ног. Шон погнался было за ними, потом передумал и вернулся к Ронни. Увы, он опоздал – тот уже улепетывал между деревьями так, что только пятки сверкали, и закрывал рукой лицо: из разбитого носа хлестала кровь и заливала рубашку.

– Гаррик, ну как ты?

Шон опустился на колени рядом с братом и видавшим виды носовым платком стал вытирать грязь с его лица. Потом помог встать на ноги. Гаррик стоял, слегка покачиваясь; глаза его были открыты, но на губах блуждала отрешенная, бессмысленная улыбка.

По течению этой реки встречаются вехи. Некоторые из них совсем маленькие, не больше кучки камней.

Уайт Кортни с другого конца обеденного стола посмотрел на Шона. Вилка, которой он зацепил кусок яичницы с ветчиной, застыла на пути ко рту.

– Ну-ка, повернись к окну, – настороженно приказал он. – Что это у тебя на лице, черт возьми?

– Что? – Шон провел ладонью по щеке.

– Когда ты в последний раз мылся?

– Не говори несуразицы, дорогой. – Ада коснулась его ноги под столом. – Это не грязь, это у него борода растет.

– Борода? Да ты что?

Уайт присмотрелся внимательнее, заулыбался и открыл рот, собираясь заговорить. Ада сразу поняла, что муж хочет отмочить одну из своих нудных шуточек, элегантных, как бешеный динозавр, и эта шутка наверняка больно заденет Шона, ведь мужчина в нем сформировался еще не вполне. Она быстро взяла разговор в свои руки:

– Мне кажется, пора покупать еще одну бритву. Как ты думаешь, Уайт?

Уайт сразу забыл, что он хотел сказать, что-то проворчал и сунул яичницу в рот.

– А я не хочу ее сбривать, – сказал Шон и густо покраснел.

– Сбреешь – расти быстрее будет, – заметила Ада.

Сидящий напротив Гаррик с завистью ощупывал свои скулы.

А некоторые очень большие, как скала, выходящая в море.

Начались декабрьские каникулы, и Уайт приехал в школу, чтобы забрать сыновей домой. В суматохе погрузки вещей, прощальных криков, обращенных к Фрейлейн и к друзьям, с некоторыми из которых они не увидятся целых полтора месяца, близнецы не замечали, что Уайт ведет себя как-то странно.

И только потом, когда лошади уже мчались во весь опор к дому, Шон решился задать вопрос:

– А куда мы так торопимся, папа?

– Увидишь, – ответил Уайт, и Гаррик с Шоном переглянулись.

Шон спросил просто так, от нечего делать, но вот отцовский ответ братьев заинтриговал. Один за другим посыпались вопросы, но отец только улыбался и отвечал уклончиво и неопределенно.

Подъехав к дому, он остановил лошадей, и подбежавший конюх принял вожжи. На веранде их ждала Ада. Спрыгнув с коляски, Шон по ступенькам подбежал к ней и быстро поцеловал.

– Что случилось? – Он с мольбой заглянул в глаза мачехи. – Папа говорить не хочет, но мы-то видим, что-то случилось.

Гаррик тоже торопливо поднялся на веранду.

– Ну скажи, мама, слышишь, скажи, – дергал он ее за руку.

– Да я сама не знаю, о чем вы тут толкуете, – смеялась Ада. – Пойдите спросите отца еще раз.

Уайт поднялся к ним по ступенькам, одной рукой обнял Аду за талию и прижал к себе.

– Понятия не имею, что это они вбили себе в голову, – сказал он. – Впрочем, почему бы им не заглянуть сейчас к себе в спальню? Может, рождественские подарки там поджидают?.. Хоть рановато вроде еще…

Шон первым бросился в гостиную и, добежав до двери спальни, далеко обогнал брата.

– Подожди! – отчаянно кричал Гаррик ему в спину. – Пожалуйста, подожди меня!

Шон остановился в дверях.

– Черт побери! – прошептал он – крепче ругательства он еще не знал.

Приковылял Гаррик, и они вместе уставились на пару кожаных футляров, лежащих на столе посредине комнаты, – длинных, плоских футляров из лакированной кожи, по уголкам окантованных бронзой.

– Винтовки! – радостно воскликнул Шон.

Он осторожно, словно подкрадываясь, подошел к столу, как будто боялся, что футляры в любую секунду могут исчезнуть.

– Смотри! – Шон протянул руку и пальцем дотронулся до надписи, золотыми буквами вытисненной на крышке ближнего футляра. – Тут даже наши имена.

Он отстегнул защелки и поднял крышку. В гнезде из зеленого сукна поблескивала настоящая поэма из стали и дерева.

– Черт побери! – повторил Шон и оглянулся на брата. – А ты что, свой открывать не собираешься?

Стараясь скрыть разочарование, Гаррик подковылял к столу. Он так мечтал получить собрание сочинений Диккенса.

В реке попадались и водовороты.

Пришла последняя неделя рождественских каникул, а Гаррик слег в постель с очередной простудой. Уайт Кортни отправился в Питермарицбург на съезд Ассоциации производителей говядины, и в этот день на ферме делать было почти нечего. Шон дал лекарства больным животным, которые содержались в особом санитарном загоне, проверил, все ли хорошо на южном участке, и вернулся в усадьбу. С часок проболтал с мальчишками, помогающими на конюшне, и поднялся в дом. Гаррик спал, Ада сбивала масло в здании сыроварни.

Шон попросил у Джозефа что-нибудь перекусить пораньше и поел на кухне, даже не садясь за стол. Перед ним стояла проблема: чем заполнить этот день. Он тщательно взвешивал варианты. Можно взять винтовку и пойти к краю обрыва поохотиться на дукера, а можно съездить на озера над Белыми Водопадами и половить угрей.

Покончив с едой, Шон все еще не решил, что делать. Тогда он пересек двор и заглянул в прохладный полумрак сыроварни.

Увидев его, Ада заулыбалась:

– Здравствуй, Шон. Наверно, поесть хочешь?

– Я уже пожрал, спасибо, мама. Джозеф покормил.

– Не «пожрал», а «покушал», – мягко поправила его Ада.

– Ну покушал, – повторил за ней Шон и потянул носом, вдыхая запах сыроварни: ему нравился этот аромат теплого сыра и свежего масла и даже острый запах навоза, валяющегося на земляном полу.

– Чем собираешься заняться днем?

– Да вот зашел спросить, чего вы больше хотите, оленины или угрей… не знаю, куда пойти, пострелять или рыбы половить.

– Угрей было бы неплохо… можно сделать заливное завтра к обеду, когда вернется отец.

– Принесу целое ведро.

Шон оседлал лошадку, подвесил к седлу жестянку с червями и с удочкой на плече поскакал по дороге на Ледибург.

Он пересек мост через Бабуинов ручей и, съехав с дороги, вдоль берега направился к водопадам.

Огибая живую изгородь колючей акации вокруг владений ван Эссенов, Шон понял, что выбрал неудачный маршрут. Из-за деревьев, задирая юбки до колен, вдруг выскочила Анна. Шон пришпорил лошадку и пустил ее рысью, глядя прямо перед собой.

– Шон! Эй, Шон!

Она обогнала его, успев бегом пересечь ему дорогу. Шансов избежать встречи не было никаких, и пришлось остановить лошадь.

– Здравствуй, Шон.

Анна тяжело дышала, щеки ее пылали.

– Ну, здравствуй, – пробурчал он.

– Куда направляешься?

– Никуда, просто катаюсь.

– А-а-а, на рыбалку собрался! Можно я с тобой?

Она смотрела на него умоляющим взглядом и улыбалась, обнажая маленькие белые зубки.

– Нет, ты слишком много болтаешь, всю рыбу мне распугаешь.

Он тронул лошадь.

– Ну пожалуйста, Шон, я буду тихонечко, честное слово.

Она побежала рядом.

– Нет.

Он щелкнул вожжами и оторвался от нее. С сотню ярдов ехал не оглядываясь, но потом все-таки обернулся: Анна все бежала за ним. Черные волосы ее развевались на ветру. Он остановился, и она быстро его догнала.

– Так и знала, что ты остановишься, – задыхаясь, проговорила она.

– Может, домой вернешься? Я не хочу, чтобы ты за мной бегала.

– Да я же буду сидеть тихо-тихо, как мышка, честно!

Он понял: эта девушка не отстанет, потащится за ним аж на самый верх откоса.

– Ну ладно, – сдался он. – Но если услышу хоть слово – хоть одно-единственное словечко, – сразу отправлю домой, поняла?

– Обещаю… помоги мне залезть, пожалуйста.

Он втащил ее на круп лошади, и она уселась бочком, обхватив его за талию.

Они двинулись вверх по откосу. Дорога пролегала совсем рядом с Белыми Водопадами, оба путника ощущали кожей висящую в воздухе, как туман, мельчайшую водяную пыль.

Анна держала обещание, пока не убедилась, что они заехали достаточно далеко и Шон уже вряд ли отошлет ее обратно одну. Она снова заговорила. Изредка ей хотелось получить ответ, тогда она сжимала его талию, и Шон что-то ворчал.

Когда они добрались, Шон стреножил лошадку и оставил ее пастись между растущими вокруг заводей деревьями, а седло и уздечку спрятал в норе муравьеда. Они направились через заросли тростника к воде. Анна побежала вперед, и, когда он достиг песчаного берега, она бросала в воду камешки.

– Эй, а ну, прекрати сейчас же! Всю рыбу распугаешь! – крикнул Шон.

– Извини. Я совсем забыла.

Она села и утопила ступни в песке. Шон нацепил на крючок насадку и забросил ее в зеленоватую воду. Тихое течение по широкой кривой понесло поплавок к другому берегу, и оба с серьезным видом уставились на него.

– Что-то не очень похоже, что здесь рыба водится, – сказала Анна.

– Тут нужно терпение, сразу клевать никогда не будет.

Анна кончиком пальца на ноге рисовала на песке узоры. Еще пять минут прошло в молчании.

– Шон…

– Тсс!

Миновало еще пять минут.

– Глупое это занятие – рыбалка.

– А тебя никто не просил тащиться за мной.

– И вообще, здесь очень жарко!

Шон не отвечал.

Густые заросли тростника защищали от ветра, белый песок раскалился от жгучих солнечных лучей. Анна забеспокоилась, встала и направилась к тростникам. Нарвав пучок длинных и острых, как копья, листьев, она сплела их вместе.

– Мне скучно, – заявила она.

– Так иди домой.

– И жарко.

Шон поднял удилище, внимательно рассмотрел червей на крючке и снова забросил. Анна показала язык ему в спину.

– А давай искупаемся, – предложила она.

Шон пропустил предложение мимо ушей. Воткнул в песок толстый конец удилища, надвинул на лоб шляпу, чтобы защитить глаза от солнца, и откинулся на локти, вытянув ноги. За спиной послышался скрип песка, удаляющиеся шаги – и снова тишина. Он даже забеспокоился: чем она там занимается? Но оглядываться нельзя: это значило бы проявить слабость.

«Что с нее взять, девчонка!» – с горечью подумал он.

И тут послышался топот бегущих ног, совсем близко. Он быстро сел и хотел уже повернуться, но белое тело ее мелькнуло мимо, и она бросилась в воду – словно плеснула большая форель. Шон вскочил на ноги:

– Эй, ты что делаешь?!

– Плаваю, – засмеялась Анна, стоя по пояс в зеленоватой воде: мокрые волосы прилипли к ее плечам и груди.

Шон смотрел на юную грудь, белую, как мякоть яблока, с розовыми, почти красными сосками. Анна опрокинулась на спину и вспенила ногами воду.

– Voet sak[7], рыбешки! Кыш, мелюзга! – хохотала она.

– Послушай, не надо, что ты делаешь! – нерешительно произнес Шон.

Ему хотелось, чтобы она снова поднялась – вид ее белых нежных холмиков будил у него в животе странное чувство, – но Анна опустилась на колени, и вода скрыла ее до подбородка. Хотя эти соски все равно были видны сквозь прозрачную воду. И все-таки он очень хотел, чтобы она встала.

– Ах, как приятно! Водичка отличная! А ты почему не купаешься?

Она перевернулась на живот и нырнула, и на поверхности показались два белых полушария ягодиц – и внутри у Шона снова что-то сладко сжалось.

– Ну, ты идешь или нет? – настойчиво повторила она, вытирая ладонями глаза.

Шон смущенно встал – всего за несколько секунд в его чувствах к ней произошел полный переворот. Теперь его так и тянуло в воду – ужасно хотелось оказаться рядом с этими невиданными белоснежными выпуклостями, но он стеснялся.

– Что, испугался? Неужели я такая страшная?

Она явно дразнила его. И тогда Шон решился.

– Ничего я не испугался, – сказал он.

– Ну, так чего стоишь?

Еще несколько секунд он стоял в нерешительности – и вдруг отбросил шляпу и расстегнул рубаху. Снимая штаны, он повернулся к ней спиной, потом крутанулся на месте и с разбегу нырнул в заводь, благодарный воде за то, что она скрыла его наготу.

Шон вынырнул, но Анна надавила ему на голову и снова отправила под воду. Тогда он на ощупь схватил под водой ее за ноги, резко выпрямился и опрокинул ее на спину. И потащил на мелководье: там она уже не сможет ничего скрыть от его взора. Анна молотила руками по воде, стараясь держать голову выше, и с наслаждением визжала.

Шон споткнулся о камень и выпустил ее, но не успел опомниться, как она прыгнула на него и уселась верхом. Он легко мог бы сбросить ее, но ему понравилось ощущать на себе ее плоть, скользкую и теплую, несмотря на прохладную воду. Она зачерпнула горсть песка и стала втирать ему в волосы. Шон сопротивлялся, но осторожно. Обеими руками она обняла его за шею, и он почувствовал все ее тело, вытянувшееся у него на спине. Сердце сладко заныло, и это ощущение горячей волной хлынуло вниз, и ему страшно захотелось обнять ее. Он перевернулся, протянул к ней руки, но она вывернулась и снова нырнула в глубину. Шон зашлепал по воде за ней, но ее никак было не достать, а она все продолжала над ним смеяться.

Наконец, когда Шон уже начал сердиться, они встретились там, где вода была по горло. Ему очень хотелось обнять ее. От нее не укрылась смена его настроения. Она вышла на берег, подошла к его одежде и, подобрав рубашку, вытерла ею лицо, совершенно не стыдясь своей наготы: у нее было много братьев и она не привыкла стесняться мужчин.

Из воды Шон смотрел, как меняется форма ее грудей, когда она поднимает руки. Он не мог не заметить, что некогда худущие ноги округлились, налились плотью, и бедра касались друг друга по всей линии до того самого места, где начинается живот: там темнел треугольник – знак принадлежности к другому полу. А она постелила рубаху на песке, уселась на нее и только потом посмотрела на Шона:

– Ну что, ты выходишь?

Слегка смущаясь и прикрываясь ладонями, он вышел из воды. Анна подвинулась, освобождая на рубахе место:

– Садись, если хочешь.

Он присел, торопливо подтянув колени к подбородку. Краем глаза он продолжал наблюдать за Анной. Вокруг ее сосков образовалась гусиная кожа – вода оказалась довольно прохладной. Анна знала, что он на нее смотрит, и ей это нравилось – она расправила плечи. Шон снова пребывал в замешательстве – теперь ситуацией управляла она, четко сознавая, что происходит. Это раньше он злился и ворчал на нее, а сейчас приказы отдает она, ему остается только повиноваться.

– У тебя волоски на груди, – сказала Анна, повернув к нему голову.

Волоски росли редко и совсем тоненькие, но Шон был доволен, что они у него есть. Он распрямил ноги.

– А у тебя больше, чем у Фрикки.

Шон попытался снова согнуть ноги, но она протянула руку и не позволила.

– А можно потрогать?

Шон хотел что-то сказать, но горло перехватило, и он не смог выдать ни единого звука. Анна не стала дожидаться ответа:

– Ой, посмотри-ка! Он у тебя растет… вот какой уже толстый! Ну прямо как у Карибу!

Карибу звали жеребца мистера ван Эссена.

– Я всегда знаю, когда папа хочет случить Карибу с кобылой, он говорит: «Сходи-ка ты в гости к тетушке Летти». А я спрячусь в плантации и все вижу.

Мягкая рука Анны продолжала без остановки двигаться, у Шона потемнело в глазах, он забыл обо всем на свете.

– А знаешь, ведь люди это делают так же, как лошади, – сказала она.

Он кивнул: уроки биологии мистера Даффеля не прошли даром, да и посещение «клуба в школьной уборной» обогатило его кое-какой информацией. Они помолчали.

– Шон, – вдруг прошептала Анна, – а сделаешь это со мной?

– Я не знаю как… – прохрипел Шон.

– Лошади тоже не знают, когда в первый раз, – сказала Анна. – Мы с тобой разберемся.

Домой они возвращались уже к вечеру. Анна сидела сзади, крепко обнимая Шона за талию и прижавшись щекой к его спине. Он ссадил ее за плантацией.

– Увидимся в школе в понедельник, – сказала она и повернулась, чтобы идти.

– Анна…

– Да?

– У тебя еще болит?

– Нет, – ответила она и, подумав, добавила: – Сейчас ощущение даже приятное.

Она повернулась и побежала в чащу акации.

Шон медленно поехал домой. Внутри ощущалась полная пустота, ему было как-то грустно, и он сам не знал почему.

– А рыба где? – спросила Ада.

– Не было клева.

– Что, ни одной не поймал?

Шон покачал головой и прошел через кухню.

– Шон!

– Да, мама.

– Что-то случилось?

– Нет, – быстро ответил он, – нет, все в порядке.

И исчез в коридоре.

Гаррик сидел в кровати и читал. Кожа вокруг ноздрей покраснела и растрескалась. Он опустил книгу и улыбнулся вошедшему брату. Шон прошел к своей кровати и сел.

– Где был? – спросил Гаррик хриплым от простуды голосом.

– Ездил на заводи перед водопадом.

– Рыбу ловил?

Шон ответил не сразу. Он сидел на кровати сгорбившись, упершись локтями в коленки.

– Я встретил Анну, и она тоже со мной поехала.

Услышав это имя, Гаррик оживился и посмотрел брату прямо в лицо. Оно сохраняло все то же, слегка недоуменное выражение.

– Гаррик, – проговорил Шон и замолчал, не зная, стоит ли продолжать, но понял, что ему просто необходимо высказаться. – Гаррик, сегодня я… в общем, чпокнул Анну.

Гаррик едва слышно вздохнул. Он очень побледнел, только нос оставался все такой же красный и больной.

– Ну то есть я хочу сказать, – Шон говорил медленно, словно самому себе пытался растолковать все, что произошло, – я действительно это… чпокнул ее, ну, как… как мы говорили об этом. Ну, как… – Он сделал беспомощный жест руками, не в силах подыскать подходящего слова.

Он замолчал и лег на спину.

– И она дала? – почти шепотом спросил Гаррик.

– Сама попросила, – ответил Шон. – И там было скользко… тепло и скользко.

Потом уже, совсем поздно, когда лампа давно уже не горела и они лежали по кроватям, Шон услышал в темноте тихие ритмичные звуки. Сначала он прислушивался, но потом сомнения исчезли.

– Гаррик! – крикнул он во весь голос, уличив брата за этим постыдным занятием.

– Нет… нет, я ничего такого не делал.

– Помнишь, что папа говорил? У тебя выпадут зубы, и ты сойдешь с ума.

– Нет-нет, я не делал этого, – повторял Гаррик, давясь от слез и простудного кашля.

– Я все слышал, – сказал Шон.

– Да это у меня просто нога зачесалась. Честно-честно, это у меня нога…

А в самом конце эта река последним водопадом устремляется вниз и выносит их в океан мужской зрелости.

Мистер Кларк так и не смог сломать Шона. Он раздражался, злился на него, но в открытое столкновение не вступал и понимал, что медленно сдает позиции и начинает бояться этого юноши. Учитель больше не заставлял Шона вставать, ведь Шон уже не уступал ему в росте. Борьба продолжалась два года, оба досконально изучили все слабости друг друга и умели обернуть их в свою пользу.

Мистер Кларк терпеть не мог, когда шмыгают носом, – возможно, он подсознательно воспринимал это как насмешку над его собственным уродливым носом. А Шон искусно владел этим инструментом и обладал неплохим репертуаром: от едва слышного – так искушенный любитель бренди втягивает носом воздух над бокалом – до громкого харканья в самых глубинах горла.

– Извините, сэр, – обычно говорил он при этом. – Ничего не могу поделать. Простудился.

Но довольно скоро мистер Кларк понял, как можно сравнять счет: а именно через Гаррика. Шон испытывал почти невыносимую боль, когда видел, что Гаррика даже чуть-чуть обижают.

Эта неделя для мистера Кларка выпала поистине черная. Очень беспокоила печень, ослабленная постоянными приступами малярии. Уже три дня подряд мучила мигрень, да еще неприятности с городским советом насчет условий контракта, который уже пора было продлевать. Шон же еще накануне был в прекрасной форме, шмыгал виртуозно, и мистер Кларк получил свое по полной программе.

Он вошел в класс и занял свое место на возвышении. Глаза его медленно блуждали по классу от ученика к ученику, пока не остановились на Шоне.

«Пусть только начнет, – думал мистер Кларк. – Пусть только начнет, и я его уничтожу».

За последние два года многие ученики успели поменять свои места в классе. Шона и Гаррика разделили, Гаррик теперь сидел на передней парте, в пределах легкой досягаемости со стороны мистера Кларка. Шон же маячил где-то в последних рядах.

– Итак, откроем хрестоматию по английской литературе… первый класс – страница пять, второй класс…

Гаррик шумно хлюпнул носом: у него снова был приступ аллергии.

Мистер Кларк громко захлопнул книгу.

– Черт тебя подери, – тихо проговорил он. И повторил уже громко: – Черт тебя подери!

Его просто трясло от злобы, побелевшие ноздри бешено раздувались.

Он сошел с помоста и приблизился к Гаррику.

– Черт тебя побери, одноногий болван! – взвизгнул он и открытой ладонью отвесил ему звонкую пощечину.

Гаррик, обеими руками закрыв щеку, изумленно смотрел на учителя.

– Грязная свинья, – мистер Кларк навис над учеником, – теперь и ты начинаешь!

Всей пятерней он схватил Гаррика за волосы и стукнул его лбом о крышку парты:

– Я тебя проучу! Видит бог, я тебя проучу!

Бумс.

– Я тебя проучу!

Бумс.

– Я тебя проучу!

Бумс.

Этого времени Шону хватило, чтобы оказаться рядом. Он схватил мистера Кларка за руку и оттолкнул:

– Оставьте его в покое! Он не сделал ничего плохого!

Ненавистное лицо Шона маячило прямо перед ним – лицо человека, который изводил его целых два года. Будучи вне себя, мистер Кларк не удержался от соблазна. Он крепко сжал пальцы в кулак и нанес удар.

Шон пошатнулся, сделал шаг назад и, споткнувшись обо что-то, повалился на парту; от острой боли глаза наполнились влагой. Но так продолжалось не более секунды; глядя прямо в лицо мистера Кларка, Шон вдруг зарычал, как зверь.

Этот звук отрезвил мистера Кларка, он попятился, но не успел сделать и двух шагов, как Шон бросился на него. При каждом ударе звучно рыча, он молотил учителя то с левой, то с правой поочередно, пока мистер Кларк не врезался в классную доску. Учитель попытался вырваться и убежать, но Шон схватил его за воротник рубашки, притащил обратно – при этом наполовину оторвал воротник – и еще раз изо всех сил ударил. Мистер Кларк сполз по стенке на пол и сел. Над ним, тяжело дыша, стоял Шон.

– Убирайся, – прохрипел мистер Кларк.

Зубы его порозовели от крови, на разбитых губах тоже проступила кровь. Возле уха весело торчал оторванный воротник.

В классе стояло гробовое молчание, слышалось только дыхание Шона.

– Убирайся, – повторил мистер Кларк, и гнев Шона вдруг куда-то испарился, осталась только дрожь во всем теле.

Он молча направился к двери.

– И ты тоже. – Мистер Кларк ткнул пальцем в сторону Гаррика. – Убирайтесь оба и больше не возвращайтесь!

– Пошли, Гаррик, – сказал Шон.

Гаррик встал и захромал к Шону. Вместе они вышли на школьный двор.

– И что мы будем теперь делать?

На лбу Гаррика красовалась большая красная шишка.

– Думаю, лучше всего отправиться домой.

– А вещи? – спросил Гаррик.

– Сейчас все равно все не унесем… потом пошлем за ними кого-нибудь. Пошли.

Они протопали через весь город и вышли на дорогу, ведущую к ферме. Почти до самого моста через Бабун-Стрём они проделали путь в молчании.

– Как думаешь, что скажет папа? – спросил Гаррик.

Он всего лишь облек в слова проблему, которая занимала обоих с той самой минуты, когда они вышли из школы.

– Пусть говорит что хочет, но мы все правильно сделали, – усмехнулся Шон. – Видел, как я его? Бац, бац! Прямо в челюсть!

– Зря ты это, Шон. Папа узнает – убьет нас. А я ведь ни в чем не виноват.

– А кто носом шмыгал? – напомнил ему Шон.

Они дошли до середины моста, остановились и, облокотившись о перила, стали смотреть на воду.

– Как нога? – спросил Шон.

– Болит… Думаю, надо немного отдохнуть.

– Ладно, раз такое дело.

И снова они надолго замолчали.

– Зря ты это сделал, Шон, – сказал Гаррик.

– Что сделано, то сделано. Эта Носопырка получила свое и всегда будет получать… а нам сейчас лучше подумать, что папе сказать.

– Он же бил меня, – сказал Гаррик. – Он мог меня убить.

– Ну да, – с готовностью согласился Шон. – И меня тоже ударил.

Они замолчали, обдумывая сказанное.

– А давай просто уйдем из дома, – предложил Гаррик.

– И ничего папе не скажем? – Эта мысль Шону даже понравилась.

– Ну да. Можно уйти в плавание или еще что-нибудь придумать. – Лицо Гаррика просветлело.

– У тебя же морская болезнь, тебя даже в поезде тошнит.

И снова оба задумались: каждый ломал голову, что делать дальше. Потом Шон посмотрел на Гаррика, Гаррик – на Шона. Словно поняв друг друга, братья оторвались от перил и, больше ни слова не говоря, двинулись в Теунис-Крааль.

Перед домом они увидели Аду. Широкополая соломенная шляпа закрывала лицо от жаркого солнца, на локте висела корзинка с цветами. Она была так увлечена работой в саду, что не сразу заметила их. Братья уже пересекали лужайку перед домом, когда мачеха увидела их и замерла, стараясь успокоить себя, подавить тревогу. Ада по опыту знала, что от пасынков можно ожидать чего угодно, и была готова благодарить судьбу, если все оказывалось не так уж плохо.

Они подходили все ближе, и шаги их все замедлялись. Наконец братья остановились, словно механические игрушки, у которых кончился завод.

– Ну здравствуйте, – сказала Ада.

– Здравствуйте, – отозвались они в один голос.

Порывшись в кармане, Гаррик достал носовой платок и высморкался. Шон принялся внимательно разглядывать крутую голландскую крышу Теунис-Крааля, словно никогда раньше ее не видел.

– Ну, что скажете? – Она старалась говорить как можно спокойнее.

– Мистер Кларк отправил нас домой, – объявил Гаррик.

– Почему? – Спокойствие Ады начинало трещать по швам.

– Ну… – Гаррик посмотрел на Шона, ища поддержки, но все внимание брата было приковано к крыше. – В общем… Понимаешь, Шон… в общем, он несколько раз стукнул мистера Кларка по голове, и тот упал. А я ничего такого не сделал.

– О господи, – тихонько простонала Ада. Помолчав, тяжело вздохнула. – Ну хорошо. Теперь давайте все с самого начала и по порядку.

Они принялись торопливо рассказывать, перебивая друг друга и споря насчет подробностей.

– Так, – промолвила Ада, когда они закончили. – Сейчас вам лучше пойти к себе. Отец сегодня работает на приусадебном участке и скоро придет обедать. Постараюсь его как-нибудь подготовить.

В комнате братьев царила жизнерадостная атмосфера камеры смертников.

– Как думаешь, сколько он нам всыплет? – спросил Гаррик.

– Думаю, пока не устанет, потом отдохнет и еще добавит, – ответил Шон.

За окном послышался топот копыт, и лошадь Уайта остановилась во дворе. Он что-то сказал мальчишке, помощнику конюха, и засмеялся. Хлопнула дверь на кухню, прошло полминуты тревожного ожидания, потом донесся рев Уайта. Гаррик испуганно вскочил.

Следующие минут десять они слышали, как отец о чем-то говорит с Адой на кухне и сердитый бас сменяется ее увещевающим бормотанием. Потом в коридоре послышались легкие шаги Ады, и она вошла в спальню:

– Отец зовет вас к себе, он в кабинете.

Уайт стоял возле камина. Борода его была припудрена дорожной пылью, лоб сморщился, как вспаханное поле, а глаза гневно горели.

– Войдите! – проревел он, когда Шон постучал в дверь.

Они робко вошли и встали перед ним. Уайт постукивал хлыстом по правой ноге, выбивая из штанов облачка пыли.

– Подойди сюда, – приказал он Гаррику.

Тот повиновался. Отец всей пятерней вцепился ему в волосы, оттянул голову сына назад и некоторое время рассматривал шишку у него на лбу.

– Гм… – сказал Уайт.

Потом отпустил волосы Гаррика, и они встали на голове хохолком. Бросил на стол хлыст.

– Теперь ты подойди, – велел он Шону. – Вытяни руки вперед – нет, ладонями вниз.

Кожа на обеих руках была содрана, одна костяшка даже распухла.

– Гм… – повторил он то же слово.

Повернувшись к полке возле камина, Уайт достал трубку и набил ее табаком из каменной табакерки.

– Черт бы вас побрал, какие же вы еще дураки оба, – сказал он. – Ладно, так и быть, рискну, возьму вас, для начала за пять шиллингов в неделю и на всем готовом. Ступайте обедать… Днем у нас много работы.

Не веря собственным ушам, они во все глаза смотрели на отца, потом опомнились и попятились к двери.

– Шон!

Шон остановился, понимая, что все закончилось слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Куда ты его бил?

– Да куда попало, папа, куда смог попасть, туда и бил.

– Это нехорошо, – сказал Уайт. – Надо бить вот сюда, – мундштуком трубки он постучал себе по скуле, – и кулаки надо сжимать покрепче, иначе не успеешь повзрослеть – переломаешь все пальцы.

– Да, папа.

Дверь за Шоном тихо закрылась. Уайт наконец позволил себе улыбнуться.

– А, все равно, хватит с них этого учения, – сказал он вслух. Он зажег спичку, раскурил трубку и выпустил изо рта клуб дыма. – Черт побери, хотел бы я на это посмотреть своими глазами. Эта конторская крыса в другой раз хорошенько подумает, прежде чем связываться с моим мальчиком.

12

Теперь перед Шоном легла дорога, которая так и звала помчаться в путь. Он был рожден, чтобы бежать, и Уайт Кортни наконец вывел его из стойла, в котором он прозябал, и показал, что и как надо делать. И Шон побежал, ничего не зная о награде, не имея понятия о протяженности пути. И все равно он бежал с радостью, не жалея сил.

Каждое утро, еще до рассвета, он стоял с отцом и Гарриком на кухне, глотал кофе из кружки, сжимая ее обеими руками, и с волнением встречал наступающий день.

– Шон, возьмешь с собой Заму и Н’дути, пройдешь вдоль реки и проверишь, не отбился ли кто от стада.

– Хватит и одного, папа, Н’дути тебе понадобится в бассейне с травильным раствором.

– Хорошо. Постарайся прийти туда до полудня, сегодня мы должны пропустить тысячу голов.

Шон проглотил остатки кофе и застегнул куртку на все пуговицы.

– Ну, я пошел.

За дверью на кухню конюх уже держал для него оседланную лошадь. Шон сунул винтовку в чехол и вскочил в седло, не касаясь ногой стремени. Он улыбнулся Уайту и, тронув лошадь с места, выехал со двора. Еще было темно и холодно.

Уайт стоял у дверей, провожая его взглядом.

«Такой самоуверенный, стервец», – подумал он.

Впрочем, он всегда хотел иметь такого сына и сейчас гордился им.

– А мне что делать, папа? – спросил стоящий рядом с ним Гаррик.

– Так… в загоне для больных есть несколько телок… – Уайт помолчал. – Нет. Лучше, Гаррик, пойдешь со мной.

Шон работал ранним утром, когда солнце еще утопало в дымке, словно ненастоящее, золотистое и мутноватое, а черные тени были длинными. Работал и под полуденным солнцем, взмокший на жаре от пота, и под дождем, и в густом, сером и влажном тумане, волнами накатывавшем с плато, и в короткие африканские сумерки, возвращаясь домой уже затемно. И каждая минута этого труда приносила ему наслаждение.

Он научился распознавать животных, отличать их друг от друга. Не по кличкам – клички давались только упряжным волам, – а по размеру, цвету и клеймам: теперь стоило ему пробежать взглядом по стаду, как он уже знал, какого животного не хватает.

– Зама, а где старая корова с изогнутым рогом?

– Нкози… – Зулус уже не звал его, как прежде, «нкозизана», то есть «маленький хозяин». – Нкози, вчера я отвел ее в загон для больных, у нее в глазу завелся червяк.

Болезнь животного Шон умел распознавать еще до того, как она начиналась. Первый признак – как животное двигалось, как держало голову. Он освоил, чем их лечить, как за ними ухаживать. Личинку мясной мухи – лить керосином на рану, пока они не посыплются, словно зерна риса. Офтальмию – промывкой глаз раствором марганцовки. Сибирскую язву и эмфизематозный карбункул – пулей, а труп немедленно сжечь.

Первого теленка он принимал под акациями на берегу Тугелы, один, до локтей закатав рукава рубахи и с неприятным ощущением скользкой, как мыло, грязи на руках. Потом уже, когда Шон смотрел, как мать облизывает теленка, а тот стоит, пошатываясь от каждого прикосновения ее языка, у него перехватило дыхание.

Его неуемной энергии хватало на все, и всего было мало. Работал он просто играючи.

Шон тренировался в верховой езде. Умел на полном скаку спрыгивать с лошади, бежал рядом и снова вскакивал в седло, потом повторял то же самое с другой стороны; на полном же скаку мог встать на седло в полный рост и вдруг, быстро расставив ноги, снова шлепался на лошадиную спину и на ощупь безошибочно находил ногами стремена.

Упражнялся в стрельбе из винтовки и уже со ста пятидесяти шагов мог попасть в бегущего шакала, пронзая тяжелой пулей посредине его небольшое, не больше фокстерьера, тело.

Частенько оставалась работа, которую приходилось делать за Гаррика.

– Шон, что-то сегодня я себя плохо чувствую, – бывало, говорил тот.

– Что такое?

– Да нога все болит, ты же знаешь, вечно ее натирает, когда я езжу верхом.

– Ну так дуй домой.

– Папа сказал починить ограду вокруг второго бассейна с раствором.

Мужественно улыбаясь, Гаррик наклонялся в седле и тер ногу.

– Ты же на той неделе чинил ее, – удивлялся Шон.

– Чинил, да проволока почему-то опять провисла.

Странное дело, что бы ни брался чинить Гаррик – все снова быстро ломалось.

– У тебя кусачки с собой?

Гаррик с готовностью лез в седельную сумку и доставал кусачки.

– Ладно, я сам починю, – говорил Шон.

– Черт возьми, спасибо тебе, брат. – И, поколебавшись, Гаррик добавлял: – Не говори только папе, хорошо?

– Нет, конечно, ты же не виноват, что у тебя болит нога.

И Гаррик ехал домой, тихонько крался в спальню и спасался от действительности с Джимом Хокинсом на страницах «Острова сокровищ».

Благодаря работе к Шону пришло и новое ощущение жизни. Когда дожди оплодотворяли землю и из нее появлялась зеленая трава, а на плато наполнялись водой все низинки, это уже свидетельствовало не только о начале сезона, когда птицы вьют гнезда и в Бабун-Стрёме лучше клюет рыба. Теперь это значило еще и то, что пришла пора отгонять стада из долины; что животные в гуртах, приготовленные на продажу в Ледибурге, нагуляют жирок; что закончилась еще одна зима, земля оживает снова и будущее сулит новые надежды. Такое новое ощущение жизни распространялось и на скот. Это было крепкое, почти первобытное чувство хозяина.

День клонился к вечеру. Шон сидел на лошади и сквозь деревья смотрел на небольшое стадо, растянувшееся по широкой низине. Животные паслись, опустив голову и лениво помахивая хвостом. Между Шоном и стадом бегал теленок: рожденный три дня назад, он был все еще светло-коричневой масти и нетвердо стоял на ногах. Малыш вовсю испытывал силы пока не очень послушных конечностей, неуклюже выписывая круги по низкой травке. Из середины стада замычала корова, и теленок сразу застыл на месте в ожидании, нелепо расставив ножки и подняв уши. Шон улыбнулся и подобрал поводья. Пора двигаться к усадьбе.

И вдруг Шон увидел ягнятника. Огромным темно-коричневым камнем хищник падал прямо на теленка: крылья закинуты назад, лапы с длинными острыми когтями вытянуты, готовые для смертельного удара. Падал он так стремительно, что только ветер свистел позади.

Шон сидел как парализованный, следя за происходящим. На его глазах огромная птица ударила в спину теленка, и Шон услышал, как с хрустом, словно сухая палка, ломаются кости. Теленок упал на траву, бессильно пытаясь сопротивляться усевшемуся на него сверху ястребу.

Шон был ошеломлен быстротой происходящего. Но уже через секунду его охватила бешеная злость, грудь и живот захлестнула жгучая волна. Шон ударил лошадь каблуками, и та рванула вперед. Он направил скакуна прямо на гигантского ястреба. Мчась во весь опор, Шон орал на хищную птицу благим матом – так зверь кричит на своего врага.

Ястреб повернул голову и одним глазом посмотрел на человека. Раскрыл свой огромный желтый клюв и ответил ему по-своему, хриплым клекотом, затем отпустил теленка, подпрыгнул и взмыл в воздух. Тяжело взмахивая крыльями, он летел низко над землей и, постепенно набирая высоту, удалялся.

Шон выхватил из чехла винтовку и натянул поводья так, что лошадь даже присела. Выскочив из седла, он передернул затвор и загнал патрон в патронник.

Ягнятник отлетел уже ярдов на пятьдесят и высоту набирал довольно быстро. Шон вскинул винтовку, тщательно прицелился.

Теперь попасть было не так-то просто. Пернатый хищник поднимался все выше и выше, и с каждым взмахом крыльев тело его резкими толчками продвигалось вперед.

Шон выстрелил. Приклад ударил в плечо, и, когда пороховой дым унесло ветром в сторону, он увидел, что пуля нашла свою цель.

Гигантская птица падала вниз. Из нее, как из подушки, летели перья, она беспомощно махала длинными шестифутовыми крыльями. Не дожидаясь, когда ягнятник упадет на землю, Шон рванул с места.

Когда он добрался до места, куда упала птица, та была уже мертва. Но Шон на всякий случай обеими руками взял винтовку за ствол и прикладом что есть силы нанес удар, затем еще один и еще. С третьего удара приклад сломался, но он, всхлипывая от ярости, продолжал колотить врага.

Наконец, обессилев и тяжело дыша, Шон остановился. По лицу ручьями стекал пот, он весь дрожал. Гигантская птица превратилась в бесформенную массу из мяса, костей и перьев.

Теленок был еще жив. А вот винтовку заклинило. Слезы яростного гнева жгли Шону глаза. Он опустился на колени и прикончил детеныша охотничьим ножом.

13

Новое чувство хозяина было так сильно, что Шон порой даже на Гаррика злился. Впрочем, это всегда у него длилось недолго. Шон по натуре был отходчив, и гнев, и ненависть вспыхивали быстро, но скоро прогорали, наподобие сухой травы: горит она жарко, но скоро гаснет, и в пепле не остается горячих угольков.

Когда это случилось, Уайт был в отъезде. Уже три года подряд Уайта Кортни выдвигали кандидатом на должность председателя Ассоциации производителей говядины, и каждый раз он отзывал свою кандидатуру. Ничто человеческое не было ему чуждо, – конечно, он понимал престижность этого кресла и был бы не прочь занять его. Но при этом он прекрасно отдавал себе отчет, что частые отлучки неблагоприятно скажутся на состоянии хозяйства.

Когда произошли очередные ежегодные выборы, Шон и Гаррик работали уже два года.

Вечером, накануне отъезда в Питермарицбург на собрание, у Уайта состоялся разговор с Адой.

– Ты знаешь, – сказал он, стоя перед зеркалом и подравнивая ножницами бороду, – на той неделе я получил письмо от Бернарда. Они там настаивают, чтобы я принял эту должность.

– И правильно делают, – отозвалась Ада. – Соглашайся, лучшего председателя им не найти.

Подстригая бакенбарды, Уайт сосредоточенно хмурился. Ада столь безоговорочно верила в его способности, что он и сам почти не сомневался в своих силах. И теперь, разглядывая свое лицо в зеркале, он раздумывал, насколько его успехи обязаны поддержке этой женщины.

– Ты справишься, Уайт.

В этой простой фразе не было ни тени вызова или сомнений, только спокойная констатация факта. Она так считала, и он ей верил.

Уайт положил ножницы на комод и повернулся к жене. Она сидела на кровати в ночной рубашке, скрестив ноги, и волосы густой массой падали ей на плечи.

– Я думаю, Шон сможет приглядеть за делами на ферме, – сказала Ада. И быстро добавила: – Ну и Гаррик, конечно.

– Да, Шон схватывает все просто на лету, – согласился Уайт.

– Так ты примешь должность?

Уайт колебался недолго.

– Да, – наконец кивнул он, и Ада заулыбалась:

– Ну, иди ко мне. – Она протянула к нему руки.

Шон отвез Уайта с Адой в Ледибург, на железнодорожную станцию. В последнюю минуту Уайт настоял, чтобы она ехала с ним. Ему очень хотелось, чтобы супруга была рядом и разделила его успех.

Шон отнес их багаж в вагон и подождал, пока они побеседуют в небольшой компании скотопромышленников, – те тоже ехали на это собрание. Раздался свисток паровоза, и путешественники рассыпались по своим купе. Ада поцеловала Шона и поднялась к себе.

Уайт ненадолго задержался на платформе:

– Шон, если понадобится помощь, обратись к мистеру Эразму из Лайон-Коп. Я вернусь в четверг.

– Помощь не понадобится, папа.

Уайт сжал губы.

– Ты что, возомнил себя Господом Богом? Только Он никогда не нуждается в помощи! – прикрикнул он. – Не будь дураком, черт бы тебя побрал… будут неприятности, обратись к Эразму.

Уайт полез вслед за Адой в свое купе. Поезд дернулся и, постепенно набирая скорость, двинулся в сторону нагорья. Шон некоторое время следил за уходящим составом, а когда поезд уже стал совсем крохотным, юноша направился к коляске. Он остался хозяином Теунис-Крааля, и ему нравилось осознавать это.

Небольшая толпа на платформе уже рассеивалась, и тут Шон увидел Анну.

– Здравствуй, Шон, – сказала она.

Она стояла босая, в зеленом, выцветшем от стирки шерстяном платье, и, разглядывая его лицо, улыбалась, обнажая маленькие белые зубки.

– Здравствуй, Анна.

– А что же ты не поехал в Питермарицбург?

– Кто-то должен приглядывать за фермой.

– О-о-о!

Они замолчали, чувствуя себя неуютно в окружении стольких людей. Шон кашлянул и почесал нос.

– Анна! Пора домой ехать! – позвал ее один из братьев, стоящих возле кассы, и Анна наклонилась к Шону.

– Встретимся в воскресенье? – прошептала она.

– Если смогу, приду. Но не уверен, на ферме много работы.

– Пожалуйста, Шон, постарайся. – Лицо ее было серьезно. – Я буду ждать, возьму что-нибудь поесть и буду ждать целый день. Прошу тебя, приходи, хоть ненадолго.

– Хорошо, приду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Она облегченно вздохнула и снова улыбнулась:

– Буду ждать на дорожке над водопадом.

Она повернулась и побежала к своим, а Шон сел в коляску и уже скоро прибыл в Теунис-Крааль.

Гаррик лежал на кровати и читал.

– А я-то думал, что папа велел тебе клеймить коров, которых мы купили в среду, – сказал Шон.

Гаррик положил книгу и сел.

– Я сказал Заме подержать их в краале, пока ты не вернешься.

– Ведь папа приказал заниматься этим тебе. Разве можно держать их там весь день без еды и питья?

– Терпеть не могу клеймить скот, – пробормотал Гаррик. – Терпеть не могу… когда прижигаешь, они так жалобно мычат… ненавижу запах жженых волос и кожи, у меня от этого голова болит.

– Но кто-то же должен этим заниматься. Я не могу, мне надо ехать, готовить новый травильный раствор, бассейны уже почти пустые. – Шон уже начинал терять терпение. – Черт возьми, Гаррик, почему ты всегда такой беспомощный?

– А что я могу поделать? Что я могу поделать, если у меня одна нога?

Упоминание о ноге попало в цель – раздражение Шона сразу улетучилось.

– Ну ладно, прости. – Шон улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой. – Давай сделаем так. Клеймением я займусь сам, а ты подготовь бассейны. Возьми в помощь пару парней с конюшни, пусть погрузят бочки с раствором на тележку. Держи ключи от кладовой.

Он бросил на кровать рядом с Гарриком связку ключей:

– Ты должен закончить до темноты.

Уже у двери Шон обернулся:

– Гаррик, не забудь, надо заполнить все шесть бассейнов, а не только те, что возле здания.

Гаррик погрузил шесть бочонков раствора на двухколесную тележку и отправился вниз по склону.

Вернулся он задолго до темноты. Штаны его были покрыты темными пятнами от смолистого раствора, который затек и в единственный сапог. Когда он из кухни вышел в коридор, из кабинета послышался голос Шона:

– Эй, Гаррик, ну как, закончил?

Гаррик вздрогнул. Кабинет отца для них являлся местом священным – действительно святая святых Теунис-Крааля. Даже Ада стучала, прежде чем туда войти, а уж близнецы попадали туда только затем, чтобы получить наказание. Гаррик заковылял по коридору и открыл дверь.

Шон сидел в крутящемся кресле, водрузив на стол сапоги и аккуратно при этом скрестив ноги.

– Папа убьет тебя, если узнает, – сказал Гаррик дрожащим голосом.

– Не узнает, он в Питермарицбурге.

Гаррик оглядел кабинет, не решаясь войти. Он впервые по-настоящему видел эту комнату. Во время прежних визитов он думал только о предстоящем наказании и ничего вокруг не замечал. Единственная вещь в этой комнате, которую он изучил хорошо, – сиденье большого, мягкого кожаного кресла, на ручку которого он нагибался, подставляя заднее место плетке.

А теперь он рассматривал комнату. Стены до самого потолка были забраны панелями из темно-желтого полированного дерева. Потолок украшала изящная лепнина в виде дубовых листьев. По центру на медной цепи свисала единственная лампа. В камин из коричневого тесаного камня, где уже лежали поленья, поджидая горящей спички, можно было спокойно войти не нагибаясь.

На полке возле камина хранились трубки и табак в табакерке. Вдоль стены – стойка с ружьями и книжный шкаф с книгами в темно-бордовых и зеленых кожаных переплетах: энциклопедии, словари, книги о путешествиях, о сельском хозяйстве… и ни одной художественной книжки. На стене, прямо напротив стола, висела картина – выполненный маслом портрет Ады: художнику удалось поймать выражение безмятежности на ее лице; облаченная в белое платье, она держала в руке шляпу. А над камином, доминируя над всей обстановкой комнаты, располагалась великолепная коллекция рогов черного буйвола с их рельефными зазубринами и с широким размахом между концами. На ковриках из леопардовых шкур виднелись клочки псины.

В этом пространстве обитал мужчина. Присутствие этого мужчины чувствовалось во всем, в кабинете даже пахло Уайтом. Кабинет так же несомненно принадлежал ему, как и висящие на двери твидовое пальто и широкополая фетровая шляпа с двойной тульей.

Шкафчик рядом с сидящим Шоном был открыт, на верхней полке стояла бутылка бренди. Шон держал в руке бокал.

– Ты пьешь папино бренди? – с изумленным осуждением в голосе спросил Гаррик.

– А что, неплохое бренди, кстати.

Шон поднял бокал и посмотрел содержимое на свет. Потом осторожно отхлебнул, подержал напиток во рту, не торопясь пропускать его через горло. Гаррик смотрел на него с ужасом, смешанным с восхищением, а Шон не моргнув глазом проглотил напиток.

– Хочешь попробовать?

Гаррик покачал головой. Пары бренди поднялись к носу Шона, и глаза его заслезились.

– Папа тебя убьет! – снова сказал Гаррик.

– Сядь! – приказал Шон слегка подсевшим от бренди голосом. – Пока папа в отъезде, я хочу составить план наших действий.

Гаррик двинулся было к креслу, но по пути передумал – слишком болезненны были воспоминания. Вместо этого он присел на краешек дивана.

– Во-первых, – Шон оттопырил один палец, – обработаем раствором весь скот на ближнем участке. Я уже распорядился, и Зама с утра начнет его перегонять… надеюсь, ты наполнил все бассейны?

Гаррик кивнул, и Шон продолжал:

– В субботу, – он оттопырил второй палец, – на верхушке откоса подожжем траву, сделаем противопожарную полосу. Трава там чертовски сухая. Возьмешь нескольких человек, и начнете от водопада, а я с другого конца, возле Фредериковой лощины. В воскресенье…

Стоп. Шон вспомнил и замолчал. В воскресенье у него свидание с Анной.

– В воскресенье я хочу сходить в церковь, – быстро сказал Гаррик.

– Отлично, – согласился Шон. – Сходишь в церковь.

– А ты пойдешь?

– Нет, – ответил Шон.

Гаррик опустил голову, рассматривая леопардовые шкуры на полу, – он и не думал переубеждать Шона, ведь на службу в церковь придет Анна. А после службы – если, конечно, там не будет Шона – он мог бы на коляске подвезти Анну домой. Он так размечтался, что уже не слушал, о чем говорит ему брат.

Утром, когда Шон добрался до первого бассейна с раствором, уже совсем рассвело. Он гнал перед собой небольшую группу отбившихся от стада животных. Пройдя сквозь деревья по высокой, достающей до стремени траве, они вышли на широкое пространство утоптанной вокруг бассейна земли. Гаррик к тому моменту начал прогонять животных через бассейн, и уже около десяти буйволов топталось в дальнем загоне для осушки, мокрых и несчастных, с потемневшей от раствора шкурой.

Шон пропустил свое стадо через входные ворота загона и подогнал к плотно сбившимся в кучу животным, которые уже находились там. Чтобы никто не смог удрать, Н’дути закрыл ворота на засов.

– Вижу тебя, нкози.

– Вижу тебя, Н’дути. Сегодня много работы!

– Много, – согласился Н’дути. – Работы всегда много.

Шон проехал вокруг площадки и, привязав лошадь под деревом, направился к баку. Гаррик стоял возле парапетного ограждения, прислонившись к колонне, подпирающей крышу.

– Здравствуй, Гаррик, как дела?

– Прекрасно.

Шон встал рядом с Гарриком и облокотился о парапет. Бассейн имел двадцать футов длины и восемь ширины, уровень раствора был ниже уровня земли. Резервуар окружала низкая стенка, сверху его закрывала соломенная крыша, чтобы в случае дождя концентрация дезинфицирующего раствора не стала ниже.

Подпаски по одному подводили животных к краю бассейна, но сразу заходить те не решались.

– Э’уапи! Э’уапи! – кричали подпаски, и напиравшие сзади животные заставляли передних прыгать.

Если животное упрямилось, Зама перегибался через ограду крааля, хватал за хвост и кусал его.

Каждая скотина прыгала, высоко задирая нос и подбирая передние ноги, и полностью погружалась в черный, как нефть, раствор. Потом снова появлялась на поверхности и, обезумев от страха, плыла вдоль бассейна, пока копыта не касались постепенно поднимающегося на другом конце дна. Там она могла кое-как вскарабкаться на твердую землю и отправиться в загон для просушки.

– Давай-давай, Зама, подгоняй! – крикнул Шон.

Зама улыбнулся и вонзил большие белые зубы в хвост очередного нерешительного буйвола.

Крупный и тяжелый буйвол прыгнул, и от сильного всплеска на щеку Шона упала капля жидкости. Но Шон сначала не обратил внимания, продолжая наблюдать за процессом.

– Если на торгах не получим за них настоящую цену, значит покупатель ничего не смыслит в доброй скотине, – сказал он.

– Да, скотинка у нас нормальная, – согласился Гаррик.

– Нормальная? Ты посмотри, какие упитанные, во всем районе таких не сыщешь!

Он хотел продолжить тему, но вдруг почувствовал, что капля, упавшая ему на щеку, подозрительно сильно жжется. Он вытер ее пальцем и поднес к носу: от запаха защипало в ноздрях. Секунду он тупо смотрел на палец; место на щеке, где была капля, горело, как от ожога.

Он быстро осмотрелся. Животные в сушильном загоне беспокойно мельтешили, а одного быка даже шатнуло в сторону, и он врезался в ограду.

– Зама! – заорал Шон, и зулус поднял голову. – Стой! Останавливай! Ради бога, не пускай больше ни одного!

На самом краю бассейна уже стоял еще один бык. Шон сорвал с головы шляпу и, вскочив на стенку, принялся хлестать ею быка по морде, пытаясь отогнать его, но тот все-таки прыгнул. Шон ухватился за ограду и встал в проходе, ведущем в бассейн.

– Останавливай! – кричал он. – Ставь перегородки, не пускай больше ни одного! – Он расставил руки, ухватился за оба конца изгороди, отбиваясь ногами от напирающих животных. – Гарри, черт бы тебя побрал, ставь перегородки! – кричал он.

А быки все напирали – перед ним росла стена рогатых голов. Подталкиваемые сзади и сдерживаемые Шоном, они начали паниковать. Один из них попытался перепрыгнуть через ограждение. Мотая головой, он снизу вверх задел рогами грудь Шона, подцепил и порвал на нем рубаху.

Шон почувствовал, что позади уже устанавливают деревянные брусья, преграждающие вход в бассейн. Пальцы Замы вцепились в его руку, и зулус потащил его прочь из опасного места, где беспорядочно мелькали острые рога и тяжелые копыта. Двое подпасков помогли ему перебраться через ограждение.

– Пошли, – едва коснувшись ногами земли, приказал он и бросился к лошади.

– Нкози, у тебя кровь.

Действительно, рубашка Шона была в кровавых пятнах, но боли он не ощущал.

Быки, уже прошедшие резервуар, страдали ужасно. Они метались по загону и жалобно ревели. Один из них упал, потом снова вскочил – его ноги так сильно дрожали, что он едва стоял.

– К реке! – закричал Шон. – Гоните их к реке! Надо смыть эту дрянь. Зама, открывай ворота!

До Бабун-Стрёма было не меньше мили. Один из быков сдох еще до того, как удалось выгнать их из крааля, и еще десять не успели добежать до реки. Они умирали в судорогах, сотрясаясь и закатывая глаза.

Остальных Шон загнал в реку. Как только животные оказались в чистой воде, поток стал смывать раствор, уходящий от них темно-коричневым облаком.

– Стой здесь, Зама. Не давай им выходить из воды.

Шон верхом на лошади переплыл на ту сторону и загнал обратно в реку быков, пытавшихся вскарабкаться на крутой берег.

– Нкози, смотри, один тонет! – закричал Н’дути.

Шон обернулся. На мелководье в судорогах дергался молодой бык. Голова его скрылась под водой, ноги молотили по воде.

Шон слез с лошади и по воде побрел к нему. Вода здесь доходила ему до груди. Он подхватил быка за голову и, стараясь держать ее над водой, потащил животное к берегу.

– Н’дути, помоги! – крикнул он, и зулус бросился в реку.

Но задача оказалась безнадежной. Бык то и дело погружался в воду и утягивал за собой людей. Когда они вытащили его на берег, бык уже был мертвым.

Шон шлепнулся рядом с тушей прямо в грязь. Он вконец вымотался, дышать было больно – в легкие попало много воды.

– Зама, выводи их из реки, – устало проговорил он.

Выжившие стояли на мелководье или плавали бесцельными кругами.

– Сколько всего? – спросил Шон. – Сколько погибло?

– Еще двое, пока вы были в воде. Всего тринадцать, нкози.

– Где моя лошадь?

– Убежала, я ее отпустил. Вернется домой.

Шон кивнул:

– Отведи их в загон для больных. Несколько дней за ними надо понаблюдать.

Шон встал и зашагал обратно к бассейну. Гаррик исчез, и основное стадо все еще оставалось в краале. Шон открыл ворота и отпустил животных на волю. Теперь ему стало лучше, силы возвращались, а вместе с ними пробуждались злость и ненависть. Он двинулся по дороге к усадьбе. Сапоги при ходьбе хлюпали, и с каждым шагом злость на брата разгоралась все сильнее. Это Гаррик смешивал раствор. Это он – причина гибели животных. Шон готов был убить его за это.

Поднимаясь по склону к дому, он увидел во дворе Гаррика. Гаррик тоже его заметил и быстро скрылся на кухне. Шон побежал за ним. Он ворвался на кухню, чуть не сбив с ног одного из слуг.

– Гаррик! – орал он на весь дом. – Где ты, черт бы тебя побрал?!

Он обыскал весь дом, сначала торопливо, потом более тщательно. Гаррик как сквозь землю провалился, но окно в их спальне было открыто, и на подоконнике остался пыльный след сапога. Гаррик удрал через окно.

– Проклятый трус! – прокричал Шон и тоже вылез в окно следом за ним. Секунду постоял, сжимая кулаки и вертя головой по сторонам. – Все равно найду! – крикнул он снова. – От меня не спрячешься!

Он двинулся через двор к стойлам и на полпути увидел закрытую дверь в маслобойню. Попробовал открыть, но она оказалась заперта изнутри. Шон отошел, разбежался и врезался в нее плечом – запор не выдержал, и дверь распахнулась. Шон бегом пересек помещение – он увидел, что Гаррик пытается удрать через окошко, но оно было слишком высоко и вдобавок маленькое. Шон ухватил его за штаны и стащил вниз.

– Что ты сделал с раствором, придурок? Что ты с ним сделал?! – заорал он прямо в лицо Гаррику.

– Я не хотел! Откуда я знал, что это опасно для жизни?

– Рассказывай, что ты делал и как!

Шон схватил его за воротник и потащил к двери.

– Я ничего такого не сделал! Честное слово, я не знал!

– Я из тебя выбью всю правду!

– Прошу тебя, Шон! Я же не знал!

Левой рукой Шон прижал Гаррика к дверному проему, правую сжал в кулак и занес над братом.

– Не надо, Шон. Прошу тебя, не надо.

Неожиданно злость покинула Шона, и он опустил руки.

– Ладно уж… Рассказывай, как это все получилось, – холодно проговорил он.

Злость прошла, но ненависть осталась.

– Я очень устал, было уже поздно, и нога сильно разболелась, – прошептал Гаррик, – а оставалось еще четыре бассейна, и я подумал, что ты обязательно проверишь, все ли бочонки пустые, и было уже так поздно… и…

– И что?

– Ну вот, я взял и вылил все в один бассейн… но я же не знал, что это для них смертельно, правда не знал…

Шон молча повернулся и медленно пошел к дому. Гаррик ковылял позади.

– Ты прости меня, Шон, я правда не хотел. Я же не знал…

Шон вошел на кухню и захлопнул дверь перед лицом брата. Прошел в кабинет Уайта. Снял с полки тяжелую тетрадь учета скота в кожаной обложке и положил на стол. Открыл, взял ручку, макнул в чернила. Секунду смотрел в тетрадь, потом в колонке «умершие» поставил цифру 13, а рядом два слова: «отравлены раствором». Он так сильно нажимал на перо, что оно прорезало бумагу насквозь.

Понадобился остаток дня и весь следующий, чтобы Шон с подпасками вычерпал бассейн, заполнил его чистой водой и влил новый раствор. Гаррика он видел только за обедом и ужином, но не сказал ему ни слова.

А следующий день был воскресенье. Гаррик отправился в город пораньше, служба в церкви начиналась в восемь утра. Как только он уехал, стал готовиться и Шон. Близко наклоняясь к зеркалу и аккуратно орудуя бритвой, он привел в порядок бакенбарды, а остальное чисто выбрил, и лицо стало гладким и посвежевшим. Потом прошел в спальню хозяина дома и вылил на голову добрую порцию отцовского бриллиантина, не забыв затем старательно завернуть пробку и поставить бутылку точно на то же место. Тщательно смазал бриллиантином волосы, с удовольствием вдыхая его запах. Зачесал их на лоб и, разделив пробором надвое, отполировал до блеска щеткой Уайта с серебряной ручкой. Потом оделся: чистая белая рубашка, всего один раз надеванные штаны, сапожки, которые блестели не хуже прически, завершили его приготовления к свиданию.

Часы на камине гостиной сообщили, что у Шона еще куча времени. А точнее, целых два часа. Сейчас восемь, служба в церкви закончится не раньше девяти, и Анне понадобится не меньше часа, чтобы дождаться, когда можно удрать от присмотра родственников и добежать до назначенного места у водопада.

Он сел и принялся ждать. Полистал последний номер «Отечественного фермера». Он уже три раза вдоль и поперек перечитал этот журнал, который пришел месяц назад, но теперь даже превосходная статья «Желудочные паразиты у крупного рогатого скота и овец» не доставила ему удовольствия. Мысли Шона блуждали, он думал, как сегодня сложится день, и ощущал знакомое шевеление в штанах. Потом переоделся: штаны показались слишком тесными. Воображение его иссякло: Шон был деятелем, а не мыслителем. Наведавшись на кухню, он попросил у Джозефа чашку кофе. Покончив с кофе, посмотрел на часы. Оставалось еще полчаса.

– Да и черт с ним, – сам себе сказал Шон и кликнул, чтобы подавали лошадь.

Предоставив лошади самой выбирать дорогу, он наискосок преодолел склон. Спешившись наверху, дал ей отдохнуть.

Видимость сегодня была прекрасная: далеко на равнине хорошо просматривалась темно-зеленая лента Тугелы, в Ледибурге можно было сосчитать крыши домов, среди которых торчал крытый медью шпиль церкви, сверкавший на солнце, как сигнальный огонь.

Шон снова сел на лошадь и тихонько поехал по краю плато до самого Бабун-Стрёма, туда, где водопад. Повернул вверх по течению речки и пересек ее на мелководье, задрав ноги на седло, чтобы не замочить сапоги. Возле заводей расседлал и стреножил лошадь, после чего отправился по тропинке, ведущей к опушке густого леса, растущего вокруг водопада.

В лесу царила влажная прохлада. С древесных стволов свисал мох, листья и вьющиеся растения полностью закрывали небо.

В низком подлеске подала голос птичка ткачик, которую еще называют «бутылка». Буль-буль-буль – заговорила она. Действительно, словно вода полилась из бутылки; голосок ее почти тонул в непрерывном шуме водопада.

Возле дорожки Шон постелил на камень носовой платок, сел и стал ждать. Не прошло и пяти минут, как его охватило нетерпеливое беспокойство, а через полчаса он уже раздраженно ворчал вслух:

– Так… Считаю до пятисот. Не придет – больше ждать не собираюсь.

Он стал считать. Досчитав до положенной цифры, остановился и тревожно вгляделся в даль, где терялась тропинка. Анны не было видно.

– Что, мне весь день тут торчать, что ли… ждешь ее, ждешь… Все, хватит, – решительно объявил он и не сдвинулся с места.

Тут на глаза ему попалась толстая желтая гусеница, она ползла по стволу дерева ниже по склону. Он подобрал камешек, прицелился и швырнул. Камешек отскочил в дюйме перед гусеницей.

– Надо же, чуть не попал, – подбодрил себя Шон и наклонился еще за одним камешком.

Через какое-то время камешки рядом кончились, а гусеница все так же неторопливо поднималась по бревну. Пришлось отправляться на поиски новых боеприпасов. Он вернулся с полными горстями камней и снова занял позицию. Ссыпал гальки у себя между ступнями и продолжил бомбардировку, перед каждым броском старательно прищуривая глаз. Наконец камешек попал точно в цель: гусеница лопнула, и зеленая жидкость брызнула во все стороны. У Шона почему-то возникло чувство, будто его одурачили. Он поднял голову, ища следующую мишень, и вдруг обнаружил, что перед ним стоит Анна.

– Здравствуй, Шон, – сказала она.

На ней было розовое платье. В одной руке она держала туфельки, в другой – небольшую корзинку.

– А я принесла кое-что перекусить.

– А чего так долго? – спросил Шон, встал и вытер руки о штаны. – Я уже думал, не придешь.

– Извини, все пошло не так, как я рассчитывала.

Возникла неловкая пауза, Анна слегка покраснела. Потом повернулась и двинулась по тропинке:

– Бежим! Спорим, не догонишь?

Не успел Шон схватить ее, как, подняв юбки до колен, она припустила босиком вверх и пропала в сиянии солнечных лучей. Он все-таки догнал ее, обнял обеими руками сзади, и оба повалились в траву возле тропинки. Так и лежали обнявшись, тяжело дышали и смеялись.

– Служба в церкви тянулась так долго, я думала, никогда не кончится, – сказала Анна, – а потом…

Закончить она не успела: Шон закрыл ей рот своими губами, и она тотчас закинула руки ему за шею. Они целовались неистово, постепенно распаляя желание. Тесно прижавшись к нему, Анна уже начинала постанывать и двигать бедрами. Шон оторвался от ее губ, поцеловал в щеку, потом в шею.

– О Шон, как долго мы с тобой не виделись… целую неделю…

– Да.

– Я так по тебе скучала… каждый день думала только о тебе.

Шон не отзывался, вплотную изучая губами ее шею.

– А ты скучал по мне, а, Шон?

– Мм… – промычал Шон, дотянулся губами до мочки ее уха и прихватил ее зубами.

– А когда ты работал, вспоминал обо мне?

– Мм…

– Ответь как следует… ну скажи, словами скажи.

– Я скучал по тебе, Анна, я думал о тебе каждую минуту, – соврал Шон и поцеловал ее в губы.

Она прильнула к нему, и рука Шона сама потянулась вниз, к ее колену, и снова вверх – уже под одеждой. Анна схватила его за руку и отвела ее в сторону:

– Нет, Шон, ты просто целуй меня.

Шон подождал, пока ее пальцы ослабнут, и попробовал снова, но на этот раз она отпрянула от него и села.

– Иногда мне кажется, что ты только этого от меня и хочешь.

Шон ощутил прилив раздражения, но ему хватило ума подавить его.

– Неправда, Анна. Просто я тебя давно не видел и очень соскучился.

Она сразу смягчилась, протянула руку и тронула его щеку:

– Ну прости меня, Шон. Я, вообще-то, не против, просто… ох, я и сама не знаю.

Она встала на коленки и взяла корзинку:

– Вставай, пошли к заводям.

У них там было свое особенное местечко – окруженное тростником, закрытое от солнца кроной растущего на берегу большого дерева. Шон расстелил одеяло на чистейшем белоснежном песке, и они уселись рядом. До них доносилось журчание невидимой речки, протекающей совсем рядом; слышалось шуршание тростника, кивающего пушистыми головками в ответ каждому дуновению легкого ветерка.

– …Ну никак не могла от него избавиться, – щебетала Анна, стоя на коленях и доставая из корзинки еду. – Уселся рядом на скамейке и молчит, а если я что-нибудь скажу, краснеет и ерзает. В конце концов я сказала ему прямо: «Извини, Гаррик, но мне надо идти!»

Лицо Шона потемнело. Услышав имя брата, он сразу вспомнил про случай с раствором – Шон все еще злился и не простил его.

– Прихожу домой, а там Фрикки с папой дерутся. Мама плачет, маленькие дети заперты в спальне…

– И кто победил? – поинтересовался Шон.

– Да нет, вообще-то, они не дрались, просто орали друг на друга. Оба пьяные в сосиску.

Шона всегда шокировали небрежные замечания Анны о пьянстве ее родственников. Все и так знали об этой слабости мистера ван Эссена и двух его старших сыновей, но Анне не следовало затрагивать эту тему. Однажды Шон даже сделал ей замечание:

– Нельзя говорить такое про своего отца. Ты должна уважать его.

Анна безмятежно посмотрела на него.

– За что, интересно? – спокойно спросила она.

Вопрос был действительно непростой. Но теперь она просто сменила тему.

– Проголодался? – спросила она.

– Нет, – ответил он и протянул к ней руку.

Она отпрянула, тихонько взвизгнув, но Шон удержал ее и поцеловал. Она тихо легла, отвечая на его поцелуи.

– Если ты сейчас меня остановишь, я сойду с ума, – прошептал Шон и целенаправленно расстегнул верхнюю пуговицу ее платья.

Пока он расстегивал все пуговицы до самого пояса, она смотрела на него без улыбки, положив руки ему на плечи, потом провела пальцами по его густым черным бровям.

– Нет, Шон, я не буду тебя останавливать. Думаешь, я не хочу? Еще как хочу, не меньше твоего.

Как много нового открывали они друг в друге, какой удивительной и странной казалась им каждая новая подробность, словно они первые обнаруживали все это. На его груди и по бокам мышцы были выпуклые и крепкие, но кое-где отчетливо проступали ребра. Кожа ее была белая и гладкая, и под ней угадывались едва заметные голубые вены. Посредине спины его проходила глубокая впадина, и под ее чуткими пальцами угадывался позвоночник. Ее щеки покрывал пушок, столь нежный и легкий, что Шон заметил его только на фоне солнечных лучей. А это удивительное ощущение, когда встречались их губы, а этот нежный трепет их языков! А запахи их тел – один теплый, как молоко, другой терпкий, ядреный. Волосы у него на груди становились гуще под мышками; у нее волосы, неожиданно темные на белой коже, образовывали маленькое шелковистое гнездышко. Сколько раз с тихим, восторженным вздохом или стоном они открывали друг в друге что-нибудь новое!

Сейчас, когда он стоял перед ней на коленях, а она лежала, закинув голову и протянув к нему руки, Шон вдруг склонился и коснулся ее губами. Вкус ее в этом месте был чист, как морская волна.

Глаза ее сразу распахнулись.

– О нет, Шон, не надо, о-о-о… нет, нельзя!

А под губами оказались еще губы и какой-то бугорок, нежный и упругий, как маленькая виноградина. Шон нащупал его кончиком языка.

– О Шон, этого делать нельзя! Прошу тебя, ну пожалуйста, пожалуйста!

А сама обеими руками вцепилась ему в волосы на затылке и удерживала его там.

– Я больше не могу, не выдержу, иди ко мне… скорее, скорее, о Шон!

Наполненный, как парус ветром урагана, распухший, тугой и твердый, вытянутый до предела, он взорвался и был разорван в клочья на этом ветру. И вдруг его не стало. Все исчезло. И ветер, и парус, и напряжение, и желание – все исчезло. Остались только великая пустота и абсолютный покой. Наверное, и смерть такова, сама смерть похожа на это. Но это еще не конец, как и сама смерть, ведь и смерть несет в себе семена воскресения. Вот и они медленно всплывают из глубин океана покоя, медленно пробуждаются к новому началу, потом быстрее, быстрее и наконец опять становятся двумя человеческими существами. Двумя людьми, лежащими на одеяле среди камышей на белом горячем песке под жарким солнцем.

– Каждый раз все лучше и лучше, правда, Шон?

– О-о-о! – Шон потянулся, вытянув руки и изогнув спину.

– Шон, ты любишь меня, правда?

– Конечно. Конечно я люблю тебя.

– Мне кажется, ты должен меня очень любить, если сделал… – она запнулась, – то, что ты сделал.

– Ну я же сказал, что люблю, разве нет?

Шон уже поглядывал на корзинку. Он взял яблоко и вытер его об одеяло.

– Скажи это как следует. Обними покрепче и скажи.

– Черт возьми, Анна, сколько раз повторять одно и то же?

Шон вонзил зубы в яблоко.

– А мамины бисквиты принесла?

Уже приближалась ночь, когда Шон вернулся в Теунис-Крааль. Он передал лошадь конюху и вошел в дом. Кожу покалывало от солнца, он ощущал опустошение и печаль, которые бывают после близости, но печаль была легка, как при воспоминаниях о былом.

Гаррика он нашел в столовой – тот ужинал в одиночестве. При виде брата Гаррик беспокойно поднял голову.

– Здравствуй, Гаррик, – улыбнулся ему Шон.

Гаррик так и просиял. А Шон сел рядом и легонько толкнул его кулаком в плечо:

– Мне хоть немножко поесть оставил?

Всю его злость на брата как рукой сняло.

– Еды полно! – с готовностью отозвался Гаррик. – Вот картошки попробуй, очень вкусная.

14

– Рассказывают, когда твой папа был в Питермарицбурге, его пригласил к себе сам губернатор. Часа два с ним беседовал наедине.

Стивен Эразм вынул изо рта трубку и сплюнул на рельсы. В своем грубом домотканом коричневом костюме и башмаках из сыромятной кожи он ничем не напоминал богача-скотопромышленника.

– Ну, мы-то понимаем, что это значит. На кофейной гуще гадать не будем, верно?

– Пожалуй, сэр, – уклончиво отвечал Шон.

Поезд запаздывал, и Шон слушал собеседника вполуха. Ему надо было как-то объяснить отцу запись в журнале учета скота, и он мысленно повторял, что будет говорить.

– Ja[8], уж мы-то с вами прекрасно знаем, где собака зарыта. – Старик Эразм снова сунул трубку в рот и продолжал: – Уже две недели, как британского представителя отозвали из крааля Кечвайо в Гинджиндлову. Liewe Here![9] В старые добрые времена мы давно бы уже созвали ополчение.

Мозолистым пальцем он зажал отверстие горящей трубки. Шон заметил, что палец этот искривился и покрылся рубцами от спускового крючка десятков тяжелых винтовок.

– Ты в ополчении никогда не бывал, jong?[10]

– Нет, сэр.

– Самое время, – заметил Эразм, – самое, черт возьми, время.

Со стороны обрыва послышался свисток паровоза, и Шон вздрогнул – его страшно мучило чувство вины.

– Ну вот и поезд.

Эразм встал со скамейки. На платформу со свернутым красным флажком в руке вышел начальник станции. Сердце Шона болезненно сжалось.

Мимо них, с шумом выпуская пар и скрипя тормозами, проехал паровоз. Единственный пассажирский вагон остановился точно рядом с деревянной платформой. Эразм выступил вперед и протянул Уайту руку.

– Goeie More[11], Стеф, – сказал Уайт.

– Доброе, Уайт. Говорят, ты у нас теперь новый председатель. Поздравляю.

– Спасибо. Ты получил мою телеграмму? – проговорил Уайт на африкаансе.

– Ja. Получил. Сообщил ребятам, завтра все будем в Теунис-Краале.

– Отлично, – кивнул Уайт. – Заодно пообедаем. Есть о чем поговорить.

– Это о том, о чем я думаю? – плутовато усмехнулся Эразм.

Борода вокруг его рта пожелтела от табака, коричневое лицо покрывали морщины.

– Завтра все расскажу, Стеф, – подмигнул ему Уайт. – А ты пока что готовь свой старый дульнозарядник, а то, боюсь, его уже моль поела.

Оба дружно рассмеялись: один – густым басом, другой – скрипучим старческим хрипом.

– Забирай сумки, Шон. Едем домой.

Уайт взял Аду под руку, и вместе с Эразмом они двинулись к коляске. На Аде было новое платье с рукавами, широкими у плеча и узенькими у локтя, а голову украшала широкополая шляпа со страусовыми перьями. Выглядела она очаровательно, но когда слушала их разговор, лицо ее выдавало некоторое волнение. Что ж тут удивительного – женщины… они всегда ждут надвигающейся войны без всякого энтузиазма, не то что мужчины, которые радуются, как мальчишки.

– Шо-он!

Страшный рев Уайта Кортни разнесся по дому; преодолев коридор, он легко проник в гостиную, несмотря на закрытую дверь. Ада опустила на колени вязанье, и на лице ее появилось несколько неестественное выражение полного спокойствия.

Шон встал.

– Надо было все рассказать раньше, – тихим голосом пролепетал Гаррик. – Надо было еще за обедом.

– Да не мог я, возможности не было.

– Шо-он! – снова донесся крик из кабинета.

– Что случилось на этот раз? – спокойно спросила Ада.

– Ничего страшного, мама. Не беспокойся.

Шон направился к двери.

– Шон… – испуганно сказал Гаррик, – Шон, ты же не станешь… то есть ведь не обязательно говорить… – Он замолчал и сгорбился на стуле – в глазах у него стояла отчаянная мольба.

– Не беспокойся, Гаррик, я все улажу.

Уайт Кортни стоял, склонившись над столом. Между сжатыми кулаками лежал журнал учета скота. Когда Шон вошел и закрыл дверь, отец поднял голову:

– Что это такое? – Он ткнул в журнал огромным квадратным пальцем.

Шон открыл рот и тут же закрыл его.

– Ну, что молчишь? Я слушаю.

– Понимаешь, папа…

– К черту «понимаешь, папа»! Ты мне объясни, как это вы умудрились за неделю угробить половину быков на этой ферме!

– Где же половину, всего только тринадцать, – ответил Шон; это чудовищное преувеличение больно задело его.

– Всего только тринадцать?! – заорал Уайт. – Всего только тринадцать?! Боже милостивый! Может, сказать тебе, сколько это будет наличными? Или, может, сказать тебе, сколько это будет в тяжелой работе, времени и заботах?

– Я это знаю, папа.

– Он это знает! – Уайт тяжело дышал. – Да, ты у нас все знаешь. Что тебе ни скажи, ты все знаешь. Знаешь даже, как прикончить тринадцать голов первоклассного скота.

– Папа…

– Да что ты заладил «папа, папа»! – Уайт громко захлопнул тяжелый журнал. – Ты объясни просто и ясно, как вы умудрились такое сделать? Что это значит – «отравление раствором»? Ты что, поил их этим раствором? Или вдувал им в задницу?

– Раствор оказался слишком крепким, – сказал Шон.

– И почему это раствор оказался слишком крепким? Сколько ты его разбавлял?

Шон глубоко вздохнул:

– Четыре бочонка.

В кабинете повисла тишина.

– Сколько-сколько? – тихо переспросил Уайт.

– Четыре бочонка.

– Ты что, рехнулся? Совсем, что ли, спятил, черт бы тебя побрал?

– Я не думал, что им будет вредно.

Шон уже успел позабыть все слова из своей тщательно отрепетированной речи и теперь просто повторял то, что слышал от Гаррика.

– Было уже поздно, и нога у меня… – Шон запнулся, а Уайт изумленно уставился на него, и недоумение исчезло с его лица как не бывало.

– Гаррик! – сразу понял он.

– Нет! – крикнул Шон. – Это не он, это я сделал!

– Ты мне все врешь.

Уайт вышел из-за стола. В голосе его звучала уже новая нотка: он сыну не верил. И насколько Уайт помнил, такое случилось впервые. Гнев на сына вспыхнул еще сильнее. Он уже забыл про быков, теперь он разозлился на то, что сын ему лжет.

– Черт меня подери, я научу тебя говорить правду!

Он схватил со стола плетку.

– Не бей меня, папа. – Шон отступил назад.

Уайт поднял плетку и с размаху нанес удар. Плетка свистнула в воздухе, Шон увернулся, но кончик все-таки попал по плечу. Шон охнул от боли и поднял руку.

– Ты врешь мне, паршивец! – заорал Уайт и нанес удар сбоку, как косят пшеницу, и на этот раз удачно: плетка обвилась под поднятой рукой Шона вокруг спины.

Удар разрезал рубашку, как бритва, ткань упала и обнажила идущий вдоль ребер и по спине красный, распухающий на глазах рубец.

– А вот тебе еще!

Развернувшись всем телом, Уайт занес плетку, но тут вдруг понял, что сильно ошибся. Шон уже не держался за место, куда пришелся удар плетки; кулаки его низко опущенных рук были крепко сжаты. Кончики бровей торчали вверх, придавая лицу выражение сатанинской ярости. Лицо было бледно, губы раздвинулись, обнажив оскаленные зубы. Синие глаза потемнели, в них металось черное пламя – он решительно и твердо смотрел отцу прямо в глаза.

«Сейчас на меня бросится», – удивленно подумал Уайт, и движения его замедлились: видя Шона в таком состоянии, он уже не решался ударить его.

А Шон, напружинив ноги, выбросил кулак и нанес удар прямо в открытую грудь Уайта, вложив в него весь свой вес.

Получив мощный толчок в область сердца, Уайт зашатался, сделал несколько неверных шагов назад и уперся в письменный стол – силы оставили его. Плетка выпала из руки. А Шон двинулся вслед за ним. Уайт чувствовал себя как жук, попавший в патоку. Он все видел и все соображал, но почти не мог двигаться. Он смотрел, как Шон делает три коротких и быстрых шага вперед, как он, словно заряженную винтовку, вздергивает правую руку, целя ему прямо в беззащитное лицо.

В это мгновение, когда тело едва двигалось, а ум лихорадочно метался, пелена отцовской слепоты упала с глаз Уайта Кортни: до него дошло, что он схватился с мужчиной, который давно сравнялся с ним и ростом, и весом, к тому же значительно превосходит его скоростью. Единственное преимущество Уайта, на которое он может рассчитывать, – сорокалетний опыт, приобретенный им при участии в потасовках.

Шон нанес свой удар, и он был не меньшей силы, чем первый. Уайт лишь успел понять: если этот кулак попадет ему в лицо, ему конец, но увернуться от него он не мог. Тогда он просто опустил голову, уперся подбородком в грудь и принял кулак Шона макушкой. Сила удара отбросила его, он перевалился через стол, но не мог не услышать хруста ломающихся пальцев Шона.

Ухватившись за угол стола, Уайт встал на колени и посмотрел на сына. Прижав сломанную руку к животу, Шон перегнулся пополам от боли. Уайт поднялся, отдышался как следует, и к нему снова вернулись силы.

– Отлично, сынок, – сказал он. – Хочешь подраться – будем драться.

Подняв руки на изготовку, Уайт медленно обошел стол – теперь он уже не стал недооценивать противника.

– Сейчас я из тебя весь дух вышибу, – объявил он.

Шон выпрямился и посмотрел на отца. Глаза его теперь потемнели от боли – но и злость никуда не девалась. Уайт это видел, и что-то всколыхнулось в его груди.

Что-что, а драться он умеет, да и не робкого десятка парень. Сейчас посмотрим, как он терпит, когда бьют его.

Уже торжествуя в душе, Уайт надвинулся на сына; теперь он остерегался только левой его руки, а на сломанную правую внимания не обращал – уж он-то понимал, какая боль сейчас в ней поселилась. Он знал, что при такой боли рука совершенно бесполезна.

Примерившись, он ударил с левой, пытаясь вывести Шона из равновесия. Шон сделал шаг в сторону, и удар пролетел мимо. Уайт был открыт для правой Шона, сломанной правой, которой противник воспользоваться не сможет… Но именно ею Шон нанес удар сокрушительной силы – прямо отцу в лицо.

В глазах Уайта мелькнула яркая разноцветная вспышка, потом свет перед ним померк, тело его мотнулось в сторону, и он упал на покрытый леопардовыми шкурами пол, ударившись плечом и проехав по полу до самого камина. И уже потом, пребывая в полном мраке, почувствовал на себе руки Шона и услышал его голос:

– Папа, о господи, папа… как ты? С тобой все в порядке?

Мрак слегка рассеялся, и Уайт увидел склонившегося над ним сына: злость на лице Шона куда-то испарилась, сменившись тревогой на грани настоящей паники.

– Папа, господи, да как же это… прости меня, папа…

Уайт попытался сесть, но у него ничего не вышло. Шону пришлось помогать ему. Он встал рядом с отцом на колени, придерживая его, и с беспомощным видом ощупывал его лицо, пытался убрать со лба и пригладить волосы, поправлял спутанную бороду.

– Прости меня, папа, честное слово, я не хотел. Давай усажу тебя в кресло.

Уайт наконец устроился в кресле и потер ушибленную скулу. Шон стоял, наклонившись над ним и забыв про собственную руку.

– Ну, сынок, что будешь теперь делать… хочешь – убей…

– Да ничего я не хочу. И не хотел. Просто разозлился и… не сдержался, вот.

– Я уж заметил, – отвечал Уайт. – Как уж тут не заметишь.

– И насчет Гаррика, папа. Не надо ему ничего говорить, ладно?

Уайт отнял ладонь с лица и внимательно посмотрел на сына.

– Давай договоримся так, – сказал он. – Я оставлю Гаррика в покое, если ты пообещаешь мне вот что. Первое: никогда в жизни ты больше не будешь мне врать.

Шон быстро кивнул.

– И второе: если хоть кто-нибудь поднимет на тебя плетку, поклянись, что сделаешь с ним то же самое, что сделал со мной.

Шон заулыбался.

– А теперь давай-ка посмотрим, что у тебя с рукой, – сухо продолжил Уайт.

Шон вытянул руку, и Уайт стал внимательно ее рассматривать, шевеля по очереди каждым пальцем. Шон каждый раз при этом вздрагивал.

– Больно? – спрашивал Уайт, а сам думал: «И вот такой рукой он меня ударил. Боже милостивый, вырастил на свою голову… совершенно безбашенный».

– Немножко, – отвечал Шон с побелевшим лицом.

– Все переломано. Вот что, давай-ка езжай срочно в город, пусть доктор ван Ройен попробует что-нибудь сделать.

Шон двинулся к двери.

– Подожди.

Шон остановился, и Уайт оторвался от кресла:

– Я поеду с тобой.

– Да все будет нормально, папа, ты лучше останься и отдохни.

Уайт пропустил его слова мимо ушей и двинулся к нему.

– Правда, папа, ничего страшного со мной не случится.

– Я еду с тобой, – решительно заявил Уайт, а потом тихо, почти неслышно, добавил: – Я так хочу, черт возьми.

Он поднял было руку, словно хотел положить ее Шону на плечо, но, так и не коснувшись сына, опустил руку. Они вышли в коридор.

15

На следующий день за обедом Шон с большим трудом держал нож – на два пальца были наложены шины. Но аппетит его от этого нисколько не пострадал. В разговоре он участия не принимал – что было уместно и правильно – за редким исключением, когда вопрос или замечание адресовались прямо ему. Но, работая челюстями, он внимательно слушал, переводя взгляд с одного говорящего на другого. Они с Гарриком сидели бок о бок в дальнем углу обеденного стола, в то время как гости по старшинству расположились вокруг Уайта.

Стивен Эразм, сообразно своему возрасту и богатству, сидел по правую руку хозяина, напротив – Тим Хоуп-Браун, не менее богатый, но на десять лет моложе; за ним – Гюнтер Нойехьюзен, Сэм Тингл и Саймон Руссо. Если сложить вместе их состояния, то можно сказать, что за столом Уайта Кортни расположились сто тысяч акров земли и полмиллиона фунтов стерлингов. Основной отличительный цвет этих людей был коричневый: коричневые костюмы, коричневые сапоги, большие, мозолистые и грубые коричневые руки. И лица были коричневые и грубые. Теперь, когда обед подходил к концу, их обычная сдержанность испарилась, зато проявилось влечение говорить всем вместе и одновременно, а также свойство обильно потеть. Это случилось не только вследствие доброй дюжины выпитых бутылок кейп-моссельского, которые выставил щедрый хозяин, и не от гор еды, которую они съели. Нет, тут было кое-что еще. Весь обед проходил в атмосфере некоего напряженного ожидания, которое им нелегко было скрыть или подавить.

– Можно позвать слуг убирать со стола? – спросила Ада с другого конца стола.

– Да, спасибо, дорогая. И кофе, пожалуйста, подайте сюда.

Он встал и, достав из шкафа коробку сигар, обошел с нею по очереди всех гостей. Когда сигары были должным образом обрезаны и кончики их запылали, все откинулись на спинки кресел; перед ними стояли вновь наполненные бокалы и чашки с дымящимся кофе. Ада незаметно ускользнула из комнаты, а Уайт откашлялся, призывая всех к тишине.

– Джентльмены, – начал он, и все взоры устремились к нему, – в прошедший вторник я два часа провел у губернатора. Мы с ним беседовали о последних событиях по ту сторону Тугелы.

Уайт поднял бокал, отхлебнул и повертел его, держа пальцами за ножку.

– Две недели назад, – продолжал он, – был отозван британский официальный представитель в краале короля зулусов. Впрочем, слово «отозван», возможно, не совсем верное… король спросил, не желает ли он быть обмазанным медом и привязанным возле муравейника к дереву, каковое предложение официальный представитель ее величества королевы Британии с благодарностью отклонил. И потом спустя некоторое время собрал вещички и отбыл в сторону границы.

Над столом прошла волна сдержанного смеха.

– После этого Кечвайо собрал все свои стада, пасущиеся по Тугеле, и двинул их на север; он объявил охоту на буйволов, для которой, решил он, ему понадобятся все его импи[12], все двадцать тысяч копий. И охота эта должна состояться на берегах Тугелы, где последнего буйвола видели десять лет назад.

Уайт отхлебнул из бокала и обвел взглядом гостей.

– И еще, согласно его приказу, во время этой так называемой охоты раненую дичь должны преследовать и по ту сторону границы.

Кто-то вздохнул, поднялся ропот. Ни для кого не секрет, что зулусы именно так традиционно объявляют войну.

– Итак, друзья, перед нами вопрос: что мы все собираемся по этому поводу делать? Сидеть на месте и ждать, пока они не придут и не выжгут тут все дотла?

Эразм наклонился вперед, не спуская с Уэйта глаз.

– Сэр Бартл Фрер, – продолжал Уайт, – неделю назад встречался с индунами – советниками и военачальниками короля Кечвайо – и предъявил им ультиматум. К одиннадцатому января они должны распустить все свои импи и вернуть в Зулуленд официального представителя ее величества королевы. В случае если Кечвайо этот ультиматум проигнорирует, лорд Челмсфорд должен возглавить карательный отряд, состоящий из регулярных войск и милиции. Эти силы в данный момент формируются и не позже чем через десять дней должны выступить из Питермарицбурга. Отряд должен форсировать Тугелу через Роркс-Дрифт и вступить в бой с импи до того, как они развернутся в боевые порядки. Тем самым предполагается покончить с постоянной угрозой на нашей границе и навсегда лишить зулусов военной мощи.

– Кровищи прольется о-го-го, – заметил Эразм.

– Его превосходительство, – продолжал Уайт, – произвел меня в звание полковника и приказал сформировать отряд бойцов из Ледибурга и окрестностей. Я обещал ему не менее сорока полностью вооруженных и экипированных конников, готовых соединиться с силами Челмсфорда у Тугелы. Если нет возражений, я назначаю вас, джентльмены, своими офицерами. Знаю, что могу положиться на вас и сдержать слово, данное мной его превосходительству.

Уайт неожиданно прервал свою высокопарную речь и широко улыбнулся:

– Вы будете получать денежное содержание. В единицах скота, как обычно.

– А далеко ли на север двинул свои стада Кечвайо? – спросил Тим Хоуп-Браун.

– Не очень далеко, уверяю вас, – усмехнулся Стивен Эразм.

– Тост! – вскакивая на ноги и хватая бокал, провозгласил Саймон Руссо. – Я предлагаю тост: выпьем за королеву, лорда Челмсфорда и королевские стада Зулуленда!

Все встали, выпили и, словно устыдившись своей горячности, снова уселись, смущенно покашливая и шаркая подошвами.

– Ну хорошо, – сказал Уайт, – а теперь давайте обсудим детали. Стеф, идешь ты и два твоих старших парня, так?

– Ja, нас трое и еще мой брат с сыном. Эразм, записывай пятерых.

– Отлично. А ты, Гюнтер?

Потом принялись составлять план мобилизации. Расписали на бумаге все: сколько людей, сколько лошадей и повозок. Перед каждым офицером были поставлены задачи. Там же были обозначены проблемы и предложены их решения, и по каждому вопросу проведена дискуссия, на что понадобился не один час. И только после этого гости разъехались. Плотной группой по трое, сидя в седлах расслабленно и вытянув ноги, они поднялись по дальнему откосу, вдоль дороги в Ледибург. Уайт и двое его сыновей стояли на ступенях веранды, провожая гостей.

– Папа… – неуверенно попытался привлечь внимание отца Гаррик.

– Да, мой мальчик, – отозвался отец, не отрывая взгляда от спин удаляющихся гостей.

Стеф Эразм повернулся в седле и помахал шляпой над головой, и Уайт помахал ему в ответ.

– А зачем нам с ними воевать, папа? Вот если бы губернатор просто послал к ним кого-нибудь поговорить, тогда и воевать не надо было бы.

Уайт бросил на него быстрый взгляд и слегка нахмурился:

– Все то, чем ты владеешь, всегда приходится защищать, Гаррик. Кечвайо собрал двадцать тысяч копий, чтобы отобрать у нас все это. – И Уайт обвел рукой Теунис-Крааль. – Я думаю, за это стоит драться, как ты считаешь, Шон?

– Еще бы! – с готовностью ответил Шон.

– А разве нельзя заключить с ними договор? – стоял на своем Гаррик.

– Еще один крестик на куске бумаги? – с яростным презрением спросил Уайт. – Одну такую бумажку нашли на теле убитого Пита Ретифа[13] – черта с два она ему помогла.

Уайт вернулся в дом, сыновья последовали за ним. Опустившись в свое кресло, он вытянул перед собой ноги и улыбнулся Аде:

– Чертовски хороший обед, дорогая.

Он сцепил пальцы на животе, невольно рыгнул и тут же покаялся:

– Прошу прощения, я не хотел, случайно получилось.

Пряча улыбку, Ада низко склонилась над шитьем.

– Нам предстоит много дел в ближайшие дни, – обратился Уайт к сыновьям. – С собой берем фургон с мулом, по паре лошадей на каждого. Теперь насчет амуниции…

– Но, папа, разве нельзя просто… – снова затянул свою волынку Гаррик.

– Замолчи! – оборвал его Уайт, и Гаррик печально умолк в своем кресле.

– Я вот о чем подумал… – начал Шон.

– Не ты один, – проворчал Уайт. – Черт побери, здесь твой шанс отвоевать у них себе собственное стадо и…

– Как раз об этом я сейчас и думал, – перебил его Шон. – У всех будет скота больше, чем надо, девать некуда. И цены сразу упадут, сильно упадут.

– Поначалу да, упадут, – признал Уайт, – но через год, от силы через два снова вернутся на место.

– Так, может, стоит сейчас продать? Всех, кроме племенных быков и коров. А потом, когда война кончится, можно будет за полцены прикупить снова.

Секунду Уайт сидел как громом пораженный, потом выражение на его лице стало медленно меняться.

– Черт побери, мне это и в голову не приходило!

– И еще, папа, – Шон с воодушевлением размахивал руками, – нам понадобится больше земли. Когда пригоним стада из-за реки, выпасать будет негде. А мистер Пай отдает Маунт-Синай и Махобос-Клуф в аренду. Он этой землей все равно не пользуется. Давай возьмем, пока остальные не бросились искать новые пастбища.

– Да-а, – тихо сказал Уайт, – и без того было работы по горло, а теперь будет просто невпроворот.

Он порылся в карманах, достал трубку и, набивая ее табаком, посматривал на Шона. Напустил на себя равнодушный вид, а сам явно гордился сыном и не мог этого скрыть.

– Продолжай в том же духе – станешь богатым человеком, – сказал он.

Уайт не знал, когда исполнится его пророчество и исполнится ли оно вообще. Не скоро еще придет тот день, когда Шон будет выкладывать на игорный стол сумму, равную стоимости всего Теунис-Крааля, и весело проигрывать ее…

16

Отряд ополчения выдвигался в первый день нового года. В канун Нового года отмечали двойной праздник: «Добро пожаловать, новый, 1879 год» и «В добрый путь, конные стрелки Ледибурга». Со всей округи в город съезжались люди – туда, где их будут ждать braaivleis[14] и танцы на площади. Это должно быть пиршество воинов, со смехом, с песнями и плясками, за которыми следовали построение и марш на войну.

Шон и Гаррик приехали рано. Ада и Уайт должны были прибыть позже, после полудня. Летний день выпал солнечный, ни ветерка, ни облачка в небе – в такие дни пыль, поднятая фургоном, долго висит в воздухе. Братья пересекли Бабун-Стрём и с гребня горы смотрели на лежащий внизу город; на каждой дороге, ведущей в Ледибург, висело облако пыли, поднятой подъезжающими фургонами.

– Смотри-ка, едут, – сказал Шон и, сощурив глаза от света, посмотрел на северную дорогу. – Вон там, кажется, фургон Эразма. И Карл с ними.

Фургоны были похожи на бусинки, нанизанные на нитку.

– А вон там Петерсены, – сказал Гаррик. – Или Нойехьюзены.

– А ну, пошли! – крикнул Шон и хлестнул по спинам лошадей свободным концом вожжей.

Лошади поскакали по дороге. Это были крупные, гладкие скакуны с густыми гривами, подстриженными на манер английских охотничьих лошадей.

Скоро они догнали чей-то фургон. На козлах рядом с матерью сидели две девушки, сестры Петерсен. Деннис Петерсен с отцом ехали верхом впереди.

Проносясь мимо фургона, Шон гикнул; девушки засмеялись и прокричали в ответ что-то неразборчивое – слова унес ветер.

– Догоняй, Деннис! – крикнул Шон, обгоняя спокойно трусивших всадников.

Лошадь Денниса вскинулась на дыбы и пустилась вскачь, догоняя Шона. Гаррик поскакал следом за ними.

Прижавшись к лошадиным шеям и подобрав поводья, как настоящие жокеи, они быстро домчались до перекрестка. Тут им повстречался фургон Эразма.

– Карл! – закричал Шон. – Ну что, друг, поймаем Кечвайо?!

Все вместе они въехали в Ледибург – раскрасневшиеся, хохочущие, возбужденные и счастливые в ожидании праздника, танцев и кровавой охоты.

Город бурлил. Улицы были забиты фургонами и лошадьми, между которыми сновал народ: мужчины, женщины и девушки, а также слуги; здесь же вертелись собаки всех размеров и мастей.

– Мне надо заскочить в лавку Пая, – сказал Карл. – Поехали со мной, это ненадолго.

Они привязали лошадей и вошли в лавку. Шон, Деннис и Карл вели себя шумно, разговаривали громко. Они же мужчины, большие, опаленные солнцем, исхудалые мужчины, с крепкими от тяжелой работы мускулами… правда, еще не вполне уверенные в том, что они мужчины. Вот и старались держать себя уверенно и развязно, смеялись громче, чем нужно, ругались, когда не слышит отец, ведь тогда никто не узнает об их сомнениях.

– Что ты хочешь здесь покупать, а, Карл?

– Сапоги.

– Так на это уйдет целый день – надо же примерять как следует. Пропустишь самое интересное.

– Да еще часа два ничего не начнется, – возражал Карл. – Подождите меня, а, парни?

Любоваться Карлом, примеряющим на скамейке сапоги на свои огромные лапы, – это зрелище не для Шона. И он пошел по магазину, разглядывая товары, в беспорядке лежащие на полках. Его взгляду представали груды рукояток для лопат и прочего инструмента, стопки одеял, мешки с сахаром, солью и мукой. Далее следовали полки с бакалейными товарами, отдельные полки с одеждой, плащами, женскими платьями, керосиновые лампы разных видов, под крышей висели седла. И все это было пропитано каким-то особым духом лавки товаров повседневного спроса – смешанным запахом парафина, мыла и свежих тканей.

Голубя тянет к голубятне, железо – к магниту… А Шона ноги сами привели к стойке с винтовками у дальней стенки помещения. Он взял в руки карабин Ли-Метфорда, попробовал затвор, погладил деревянное ложе, взвесил в руках, чтобы почувствовать, легко ли с ним управляться, потом вскинул к плечу.

– Здравствуй, Шон, – вдруг сказал кто-то застенчиво.

Шон прервал свои ритуальные манипуляции и поднял голову.

– А-а-а, это ты, Строберри Пай[15], – улыбаясь, сказал он. – Как дела в школе?

– А я уже окончила школу. В прошлом году.

Одри Пай цветом лица и волос пошла в родителей – правда, с маленькой разницей: волосы у нее были не рыжие, а чуть потемнее, отливали медью с искорками. Не сказать чтобы она была хорошенькая с ее широким и плоским лицом, зато кожа такая, что редко встретишь у рыжеволосых: кремового цвета, как сливки, и чистая, без единой веснушки.

– Хочешь что-то купить, Шон?

Шон поставил карабин обратно на стойку.

– Да нет, просто смотрю, – ответил он. – А ты что, работаешь в лавке?

– Да, – ответила она и опустила глаза под испытующим взглядом Шона.

Прошел уже год с тех пор, как он видел ее в последний раз. А за год многое может измениться. Изменения видны были и у нее под блузкой, и говорили они о том, что она больше не ребенок. Шон оценивающе разглядывал ее всю, а когда она бросила на него быстрый взгляд и увидела, куда он смотрит, прозрачная кожа ее вспыхнула маковым цветом. Девушка быстро повернулась к подносу с фруктами:

– Хочешь персик?

– Спасибо, – ответил Шон и взял один.

– Как поживает Анна? – спросила Одри.

– А почему ты меня об этом спрашиваешь? – нахмурился Шон.

– Ты же ее парень, разве нет?

– Кто тебе об этом сказал? – рассердился Шон.

– Все знают.

– Все ошибаются. – Шону очень не понравилось предположение, что он принадлежит Анне. – Я ничей, поняла?

– А-а-а… – Одри секунду помолчала. – Анна, наверно, приедет сегодня вечером потанцевать, как думаешь?

– Очень может быть, – сказал Шон. Вонзив зубы в покрытый легким пушком золотистый плод, он внимательно посмотрел на Одри. – А ты придешь, Строберри Пай?

– Нет, – печально ответила Одри. – Папа меня не отпустит.

Сколько ей лет? Шон быстренько подсчитал в уме… На три года моложе. Значит, шестнадцать. И Шон пожалел о том, что не увидит ее на танцах.

– Жаль, – сказал он. – Мы могли бы повеселиться.

Произнеся слово «мы», он как бы соединил их в одно целое, и она снова смутилась.

– Тебе понравился персик? – спросила она первое, что пришло в голову.

– Мм…

– Из нашего сада.

– Ну да, кажется, узнаю этот вкус, – улыбнулся Шон, и Одри рассмеялась:

– Знаю, ты когда-то воровал у нас персики. Папа сразу догадался, что это ты. Все время грозился поставить в дыре капкан.

– Надо же, а я и подумать не мог, что он знает про дыру. Мы же каждый раз маскировали ее.

– Конечно знает, – заверила его Одри, – все про нее знают. Она и сейчас там есть. Иногда ночью, бывает, мне совсем не хочется спать, я вылезаю через окно, иду через сад, пролезаю в эту дыру и гуляю одна в посадках акации. Там по ночам так темно и тихо, что даже страшно, но мне это нравится.

– А знаешь что, – задумчиво проговорил Шон, – если нынче ночью тебе не захочется спать, выходи к этой изгороди часиков в десять – может, застукаешь, как я снова таскаю у вас персики.

Одри даже не сразу сообразила, что он такое говорит; прошло несколько секунд, как она поняла и снова залилась густым румянцем. Хотела что-то сказать, но так и не сказала. Резко повернулась, так что юбки взлетели в воздух, и пулей помчалась между полками. Шон откусил последнее, что осталось от персика, и бросил косточку на пол. Возвращаясь к друзьям, он улыбался.

– Черт подери, Карл, долго ты еще будешь тут возиться?

17

По всему периметру площади расположилось с полсотни, а то и больше фургонов, но середина оставалась свободной: здесь уже пылали в ямах костры для braaivleis, а в некоторых уже и прогорели, оставив только яркие угли. Возле костров в два ряда на козлах были расставлены столы, и женщины уже вовсю рубили мясо, готовили из фарша сосиски, мазали маслом куски хлеба, расставляли бутылки с уксусом по нескольку вместе, складывали еду на подносы, оживляя вечер веселыми голосами и звонким смехом.

На приподнятой площадке для танцев натянули огромное полотнище паруса и на каждом углу с четырех сторон развесили на шестах фонари. Оркестр настраивал инструменты: пиликали скрипки, хрипло пробовала звук единственная в оркестре гармоника.

Мужчины небольшими группами собирались между фургонами или сидели на корточках возле костров; то здесь, то там время от времени мелькала бутылка, донышком указывая в самое небо.

– Не хочу быть назойливым, Уайт, – сказал Петерсен, подходя к группе офицеров во главе с Уайтом, – но вот скажи мне, ты ведь записал моего Денниса во взвод Гюнтера, так?

– Верно, – ответил Уайт и протянул ему бутылку.

Петерсен сделал добрый глоток и вытер рот рукавом.

– Против тебя, Гюнтер, я ничего не имею, – Петерсен улыбнулся Гюнтеру Нойехьюзену, – но мне было бы лучше, если бы мой Деннис был в одном взводе со мной. Я бы мог за ним присмотреть, сам понимаешь.

Все повернулись к Уайту: интересно, что он на это скажет.

– Ни один из наших парней не состоит в одном взводе со своим отцом, – сказал Уайт. – Мы нарочно разбили их по разным взводам. Так что, Дейв, извини.

– Но зачем?

Уайт Кортни посмотрел вдаль, туда, где над крышами фургонов и дальше, над откосом нагорья, яростно пылал закат.

– Нам предстоит не охота на бушбоков, Дейв. Иногда придется принимать непростые решения, а делать это гораздо легче, если не думаешь о том, что рядом собственный сын.

Раздался одобрительный ропот, все были с этим согласны. Стеф Эразм вынул трубку изо рта и сплюнул в огонь.

– Есть вещи, которые лучше не видеть своими глазами, – сказал он. – Трудно потом забыть. Не стоит видеть, как твой сын в первый раз убивает… а еще не стоит видеть, как умирает твой сын.

Все молчали; каждый понимал, что это правда. Прежде они об этом не говорили, потому что разговоры размягчают душу мужчины, но все здесь повидали смерть и понимали, что хочет сказать Стеф. Один за другим они повернули голову к площади, где за кострами уже собиралась молодежь. Деннис Петерсен что-то сказал, слов они не уловили, но товарищи Денниса, стоящие рядом с ним, засмеялись.

– Чтобы жить, мужчина должен время от времени кого-нибудь убивать, – сказал Уайт. – Но когда он убивает, будучи совсем молодым, он кое-что теряет в душе… уважение к жизни: жизнь для него становится дешевой штукой. То же самое и с женщинами, мужчина не должен иметь женщину, пока не поймет ее. Иначе это тоже становится дешевкой.

– У меня первая была, когда мне было пятнадцать лет, – сказал Тим Хоуп-Браун. – Не могу сказать, что все бабы стали для меня дешевками, наоборот, я узнал, что они обходятся чертовски дорого.

Все дружно захохотали, и в этом хохоте особенно выделялся громовой бас Уайта.

– Твой старик платит тебе фунт в неделю, а что скажешь про нас, а, Шон? – возражал Деннис. – Мы тут не миллионеры.

– Ну хорошо, – согласился Шон, – ставим по пять шиллингов. Кто выиграет – забирает все.

– Пять – это нормально, – согласился Карл. – Только правила должны быть понятные, чтобы потом не было разборок.

– Только убитые, раненые не считаются.

– И должны быть свидетели, – вставил Фрикки ван Эссен.

Фрикки был старше других; он смотрел на приятелей покрасневшими глазами – успел вечерком хлебнуть.

– Договорились: зулус только мертвый и свидетель на каждого. У кого больше всех, забирает все деньги.

Шон по очереди заглянул в глаза каждому, желая убедиться, что все согласны. Гаррик мялся позади всех.

– Гаррик будет банкиром. Давай, Гаррик, подставляй шляпу.

Все положили деньги в шляпу Гаррика, и он пересчитал:

– Два фунта на восемь человек. Все правильно.

– Черт возьми, да на это можно купить себе целую ферму.

Все засмеялись.

– У меня в седельных сумках припрятано две бутылочки, – сказал Фрикки. – Пошли-ка, хлебнем.

Стрелки часов на церковной башне показывали без четверти десять. Луна плыла по небу, пробираясь сквозь легкие облачка с серебристой каемкой. Воздух становился прохладней. Между танцующими плавал густой дым, пахнущий жареным мясом; пиликали скрипки, в такт с ними всхлипывала гармоника, молодежь отплясывала вовсю, а зрители хлопали, подбадривая их криками. Кто-то гикал, как шотландский горец, в лихорадке веселья отдаваясь горячей пляске. Ах, как бы хорошо было перекрыть тоненький ручеек минут, остановить время! Пусть никогда не настанет утро, пусть вечно длится эта ночь!

– Шон, ты куда?

– Скоро вернусь!

– Да куда же ты?

– Анна, ты хочешь, чтобы я все тебе рассказал? Ты серьезно хочешь это знать?

– А-а-а, поняла. Смотри только недолго. Подожду тебя возле оркестра.

– Потанцуй вон с Карлом.

– Нет, Шон, я лучше тебя подожду. Только не задерживайся. У нас и так осталось мало времени.

Шон проскользнул сквозь плотный круг фургонов и, стараясь держаться в тени деревьев, двинулся по тротуару. Обогнув лавку Пая, он свернул в переулок и побежал. На бегу перепрыгнул через канаву и пролез через забор из колючей проволоки.

В рощице было темно и тихо – точно так, как она говорила. Под ногами шуршали сухие листья, хрустели сухие веточки. В темноте пробежал какой-то зверек, слышен был быстрый топот маленьких лапок. У Шона перехватило дух, но он успокоил себя: чего бояться, это небось какой-нибудь кролик. Он подошел к живой ограде и поискал в темноте дыру, не нашел, вернулся обратно, нащупал наконец и пролез в сад.

Теперь он стоял, прислонившись спиной к плотной стене растений, и ждал. В лунном свете деревья казались серыми, а в самом низу – черными. За ними виднелась крыша дома. Он был уверен, что она придет. Не может не прийти. Ведь он же, считай, попросил ее об этом.

Часы на церковной башне пробили час ночи, потом четверть второго. Шон уже злился – чего не идет, черт бы ее побрал?! Он осторожно прошел по саду, стараясь держаться тени. В одном из боковых окон горел свет, желтый квадрат его падал на лужайку. Шон потихоньку обогнул дом.

Она стояла у окна, лампа горела за ее спиной. Лицо оставалось в тени, но свет от лампы подсвечивал кончики ее волос, и они сияли золотистым ореолом. В ее позе ощущалось некое томление: склонившись над подоконником, девушка, казалось, так и тянулась к окну. Сквозь белую ткань ночной рубашки просматривались очертания плеч.

Шон свистнул, но негромко, чтобы слышала только она. Девушка вздрогнула. Секунду она всматривалась из освещенной комнаты в темноту, потом медленно и как бы с сожалением покачала головой. Затем задернула шторы – сквозь них Шону видно было, как ускользает ее тень. Лампа погасла.

Шон поплелся по саду, потом через рощу обратно. Он весь дрожал от злости. Уже в переулке услышал музыку, которая доносилась с площади, и, прибавив шагу, вскоре свернул за угол, навстречу свету и праздничной суете.

– Глупая курица, дура набитая, – вслух выругался он.

Злость еще не прошла, но оставалось в груди что-то еще… Что же это? Любовь? Или чувство уважения?

– Где ты пропадал? Я тебя целый час ждала!

А вот и ревнивая Анна.

– Да так, нигде. Прошвырнулся туда-сюда…

– Странно! Шон Кортни, немедленно отвечай, куда ты ходил?

– Может, потанцуем?

– Нет.

– Хорошо, не хочешь – не будем.

Возле столов с едой стояли Карл и другие парни. Шон двинулся к ним.

– Шон, Шон, прости, я не хотела!

А теперь кающаяся Анна.

– Я очень хочу танцевать, ну прошу тебя!

И они танцевали, толкались с другими танцорами, но все время молчали. Наконец музыканты устали: им ведь тоже надо утереть мокрый лоб и промочить пересохшее горло.

– Шон, а у меня для тебя кое-что есть.

– Что?

– Пойдем со мной, покажу.

Она повела его в темноту между фургонами. Возле кучи седел и попон Анна опустилась на колени, откинула край одной из попон и поднялась, держа в руках куртку:

– Я сама сшила ее для тебя. Надеюсь, тебе понравится.

Шон взял у нее подарок. Это была овчина, дубленая и обработанная, с любовью прошитая, и мех с изнанки сиял снежной белизной.

– Красивая, – сказал Шон.

Сколько же труда она в нее вложила! Шон почувствовал себя виноватым. Он всегда чувствовал себя виноватым, когда получал подарки.

– Большое спасибо.

– Ну-ка, примерь, а, Шон?

Облачившись в обновку, Шон обнаружил, что она сидит на нем прекрасно: теплая, слегка приталенная, в плечах не жмет, не мешает двигаться. И без того крупный, в ней он смотрелся просто гигантом. Анна стояла совсем близко, поправляя ему воротник.

– Тебе очень к лицу, – сказала она.

Сколько самодовольства в этой радости дарящего!

Он поцеловал ее, и настроение сразу изменилось. Она крепко обняла его за шею:

– О Шон, я так не хочу, чтобы ты уезжал!

– А давай попрощаемся как следует.

– Где?

– Да у меня в фургоне.

– А твои родители?

– Они вернулись на ферму. Папа приедет только завтра утром. А мы с Гарриком ночуем здесь.

– Нет, Шон, тут так много народу! Как можно?

– Ты просто не хочешь, – прошептал Шон. – Очень жаль… а вдруг это вообще в последний раз.

– Что ты хочешь этим сказать?

Она вдруг затихла в его объятиях, словно маленькая робкая девочка.

– Завтра я уезжаю. Ты хоть понимаешь, что это может значить?

– Нет! Не говори так! Даже не думай!

– Но это так!

– Нет, Шон, не надо. Прошу тебя, не надо такого говорить.

Шон улыбнулся в темноте. Так легко, так все просто.

– Ну, пошли в фургон. – И он взял ее за руку.

18

Завтрак в темноте. Костры по всей площади, где готовится пища. Тихие голоса: мужчины с детишками на руках, рядом жены – все прощаются друг с другом.

Лошади оседланы, винтовки в чехлах, за спиной одеяла в скатку; в самом центре площади – четыре фургона, запряженные мулами.

– Папа в любую минуту будет здесь. Уже почти пять часов, – сказал Гаррик.

– Ну да, ждут только его, – согласился Шон.

Он повел плечом, поправляя тяжелый патронташ.

– А меня мистер Нойехьюзен назначил ездовым на один из фургонов.

– Знаю, – сказал Шон. – Справишься?

– Думаю, да.

К ним подошла Джейн Петерсен.

– Здравствуй, Джейн. Как твой братишка, уже готов?

– Почти. Седлает лошадь.

Она подошла поближе к Шону и, смущаясь, достала кусочек желто-зеленого шелка:

– Я сделала кокарду тебе на шляпу.

– Спасибо, Джейн. Сама прицепишь?

Она приколола кокарду, он взял у нее шляпу и залихватски надел набекрень.

– Ну, теперь я совсем как генерал, – сказал он, и она засмеялась. – Может, поцелуешь на прощание, а, Джейн?

– Ты чудовище, – покраснела маленькая Джейн и убежала.

Да нет, уже не маленькая, Шон это сразу приметил. И кругом, как посмотришь, много таких, просто глаза разбегаются: не знаешь, с какой бы начать.

– А вот и папа, – сказал Гаррик, увидев, что на площадь выезжает Уайт Кортни.

– Ну, пошли, – сказал Шон и отвязал лошадь.

Отовсюду на площадь стекались мужчины с лошадьми на поводу.

– До встречи, – отозвался Гаррик и захромал к фургонам, запряженным мулами.

Уайт ехал во главе колонны. Четыре взвода по пятнадцать бойцов колонной по два, позади – четыре фургона и запасные лошади, сопровождаемые черными слугами.

Колонна пересекла усеянную остатками ночного пиршества площадь и двинулась по главной улице. За ними молча наблюдали неподвижно стоящие женщины, окруженные детьми. Этим женщинам и раньше приходилось провожать своих мужей, выступающих в поход против местных племен. Они не улыбались и не подбадривали своих мужчин, поскольку понимали, что дело идет о жизни и смерти, и на собственном опыте знали, что в могиле для славы места нет.

Анна помахала Шону, но он не увидел. Его лошадь, резвая и норовистая, вздумала показать свой характер, и, стараясь умирить ее, он успел проехать мимо своей подруги. Анна опустила руку и молча смотрела ему в спину, защищенную от холода сшитой ее руками курткой.

Зато в верхнем окне лавки Пая Шон успел-таки заметить рыжую прическу с медным отливом и руку, пославшую ему воздушный поцелуй. И все потому, что хотел заметить. Он заулыбался и замахал в ответ шляпой, почти совсем позабыв о своей уязвленной гордости.

Колонна выехала из города, и теперь от нее отстали даже мальчишки и собаки, дольше всех бежавшие рядом. Всадники на рысях затрусили по дороге в сторону Зулуленда.

Солнце с высоты подсушило росу. Под копытами клубилась пыль, и ветерок сносил ее в сторону. Колонна потеряла стройность рядов: многие, пришпорив лошадей, уехали вперед, другие отстали, чтобы двигаться с друзьями. Они ехали спокойно, сбившись группами, нарушив походный порядок и предаваясь непринужденной болтовне, словно и не войско это было вовсе, а веселая дружеская компания, собравшаяся как следует поохотиться целый день. Да и одеты все были кто во что горазд, словно вовсе не на войну собрались. Один только Стеф Эразм надел свой воскресный костюм. Он оказался в отряде единственным, кто нарядился более или менее формальным образом. Объединяло их только одно: желто-зеленые кокарды. Хотя и здесь каждый проявил свой собственный вкус: один прицепил кокарду на шляпу, другой – на грудь, третий – на рукав. Они были фермерами, а не солдатами, хотя винтовочные чехлы у них были изрядно потрепаны от постоянного употребления, к патронташу на груди им было не привыкать, а приклады винтовок были отполированы до блеска частой лаской их грубых ладоней.

К середине дня отряд достиг берегов Тугелы.

– Вот это да, вы только гляньте! – присвистнул Шон. – В жизни не видел столько народу в одном месте.

– Говорят, там тыщи четыре, – заметил Карл.

– Сам знаю, что тыщи четыре. – Шон окинул взглядом военный лагерь. – Просто я не знал, что четыре тыщи так много.

Колонна двинулась по последнему спуску к броду под названием Роркс-Дрифт. Река здесь раскинулась широко; воду в ней, коричневую от грязи, на мелководье покрывала рябь. Открытые берега заросли густой травой. На левом берегу виднелась группа каменных зданий. В радиусе четверти мили от них лагерем расположилась армия лорда Челмсфорда. Ровнехонько, как по линейке, ряд за рядом выстроились палатки; между рядами, привязанные к кольям, паслись лошади. Не менее пяти сотен фургонов разместилось возле переправы, и все это пространство так и кишело людьми.

Заполнив всю дорогу, возглавляемые полковником конные стрелки Ледибурга плотной группой подъехали к лагерю. Там они были остановлены сержантом в мундире, с примкнутым к винтовке штыком.

– Осмелюсь спросить, кто такие будете?

– Полковник Кортни и отряд конных стрелков Ледибурга.

– Кто-кто? Я не расслышал.

Уайт Кортни встал на стремена и повернулся к своему отряду:

– А ну, помолчите, джентльмены! Нельзя же говорить всем сразу!

Говор за его спиной сразу стих, и на этот раз сержант его услышал.

– Ого! – воскликнул он. – Прошу прощения, сэр. Сейчас позову дежурного офицера.

Явившийся дежурный офицер – аристократ и джентльмен – оглядел прибывших.

– Полковник Кортни? – переспросил он с ноткой сомнения в голосе.

– Здравствуйте, – приветствовал его Уайт с добродушной улыбкой. – Надеюсь, к началу потехи мы не очень опоздали.

– Думаю, нет, – ответил офицер, и взгляд его остановился на фигуре Стефа Эразма.

– Доброе утро, сударь, – сказал тот по-голландски и вежливо приподнял шляпу.

Полный патронов патронташ поверх его черного сюртука выглядел несколько нелепо.

Офицер отвел от него взгляд:

– У вас палатки свои, полковник?

– Да, у нас есть все, что нам нужно.

– Сержант покажет вам место, где расположиться лагерем.

– Благодарю вас, – ответил Уайт.

Офицер обратился к сержанту:

– Отправь их куда-нибудь подальше. За саперную роту, – лихорадочно зашептал он. – Упаси бог, генерал увидит этот сброд…

Его даже передернуло – впрочем, вполне благородно и благопристойно.

19

Сначала Гаррик почувствовал запах. Это была та самая точка, на которой можно сосредоточить внимание и постепенно выбираться из убежища, где пряталось его сознание. Подобные возвращения к действительности всегда сопровождались для Гаррика головокружением и обостренной восприимчивостью всех чувств. Краски казались яркими, осязание, вкус и обоняние – острыми и чистыми.

Он лежит на соломенном матрасе. Ярко светит солнце, но сам он в тени. Это веранда каменного здания госпиталя возле Роркс-Дрифт. Но что это за запах, который вернул его к реальности? Запах гниения, пота и дерьма, запах рваных кишок и запекшейся крови.

Так может пахнуть только смерть.

Зрение его прояснилось, и он увидел мертвые тела. Они кучей валялись вдоль стены во дворе, где их настиг перекрестный огонь из склада и из госпиталя, они валялись между зданиями, и люди из погребальных команд грузили их в фургоны. Ими были усеяны и склон у переправы, и другой берег реки; даже в воде плавали трупы. Мертвые зулусы. Они были везде; их оружие и щиты валялись рядом с ними. Их же там сотни, с изумлением подумал Гаррик. Да нет, какие там сотни – тысячи.

Теперь он уже стал различать два разных запаха, но оба означали смерть. Вонь смердящих черных трупов с раздувшимися на жарком солнце животами и свой собственный запах, а также запах лежащих рядом людей – та же вонь страдания и гноя, но к ней примешивался тяжелый запах дезинфицирующих средств. Смерть в образе убивающего заразу – примерно так нечистая женщина старается скрыть душок менструальной жидкости.

Гаррик огляделся. До самого конца веранды тянулся длинный ряд матрасов, на которых лежали люди. Некоторые уже умирали, другие, напротив, выздоравливали, но все были перемотаны бинтами с пятнами крови и йода. Гаррик посмотрел на себя. Левая рука притянута к голой груди, короткими толчками подходит и бьется боль, размеренно и настойчиво, как погребальный барабан. Голова тоже перевязана.

«Так я ранен? – изумленно подумал он. – Но как? Как это случилось?»

– Глянь, оклемался! – раздался совсем рядом радостный голос с явным акцентом кокни. – А мы думали, ты уже копыта отбросил!

Гаррик повернул голову к говорящему: рядом с ним лежал маленький человечек с обезьяньим лицом, во фланелевых подштанниках и весь обмотанный бинтами.

– Док сказал, у тебя был шок. И еще сказал, что ты скоро очухаешься. Эй, док, наш герой опять как огурчик! – крикнул человечек.

Быстро подошел врач, усталый и постаревший; темные круги под его глазами свидетельствовали о работе день и ночь без сна и отдыха.

– Скоро встанешь на ноги, – сказал он, потыкав и пощупав Гаррика в разных местах. – Сейчас тебе нужен покой. Завтра тебя отправят домой.

Он двинулся было прочь к другим раненым, но остановился и с улыбкой обернулся к Гаррику:

– Вряд ли тебе от этого станет легче… тебя представили к кресту Виктории. Генерал вчера подписал представление. Думаю, ты его получишь.

Гаррик изумленно смотрел на доктора. И тут к нему обрывками стала возвращаться память.

– Так, значит, был бой, – проговорил он.

– Да еще какой, черт нас всех подери! – загоготал человечек рядом.

– А Шон? – спросил Гаррик. – Мой брат? Что с моим братом?

Доктор молчал, но в глазах его мелькнула скорбная тень. Гаррик изо всех сил пытался принять сидячее положение.

– И папа… А с папой что?

– Мне очень жаль, – просто ответил доктор. – Боюсь, оба убиты.

Гаррик лежал на матрасе и смотрел в сторону брода. Сейчас там с громким плеском вылавливали из воды и вытаскивали на берег трупы. Он вспомнил, как с таким же шумным плеском армия Челмсфорда форсировала реку. Впереди общей колонны двигался отряд разведчиков в составе трех взводов конных стрелков Ледибурга, в их числе и Шон с отцом, и шестьдесят человек натальской полиции. Челмсфорд знал, что делает: эти люди прекрасно ориентировались на знакомой им местности, по которой должно развиваться первоначальное наступление всей армии.

Гаррик с облегчением смотрел, как они уходят. Он едва мог поверить в свою удачу, которую даровала ему дизентерия, – он подхватил эту хворь как раз перед тем, как истек срок ультиматума и армия перешла Тугелу.

– Повезло засранцам, – с завистью проговорил еще один больной, провожая взглядом уходящих.

Но Гаррик им не завидовал: воевать он не хотел и был доволен, что остался здесь вместе с другими тридцатью недужными и еще шестью десятками бойцов гарнизона, оставленных Челмсфордом охранять переправу, пока он ведет свою армию вглубь Зулуленда.

Гаррик смотрел, как разведчики врассыпную выходят из воды и исчезают в высокой, волнующейся от ветра траве, а за ними движется основная колонна с фургонами, похожая на гигантского питона, который оставляет после себя в траве хорошо умятый след.

Он вспомнил, как медленно тянулись дни ожидания. Как все остальные ворчали, когда их заставили укреплять здания пакгауза и госпиталя мешками и большими жестяными банками из-под печенья с насыпанным песком. Вспомнил, как было тоскливо.

Потом вдруг сердце его сжалось: он вспомнил, как прискакал посыльный.

– Смотрите, там кто-то скачет, – сказал Гаррик, первым увидевший его.

Дизентерия его прошла, и его поставили в караул часовым сторожить брод.

– Ну да, небось генерал забыл зубную щетку и послал за ней адъютанта, – усмехнулся напарник.

Оба как сидели, так и остались сидеть. Сидели себе и смотрели, как по равнине к реке быстро катится темное пятнышко.

– Резво скачет, – сказал Гаррик. – Сходи-ка лучше, позови офицера.

– Пожалуй, – не стал спорить напарник.

Он потопал вверх по склону к пакгаузу, а Гаррик встал и двинулся поближе к реке. Протез глубоко утопал в грязи.

– Офицер сказал: когда этот доберется, чтобы послали его в пакгауз. – Напарник, успев быстро обернуться туда и обратно, снова оказался рядом с Гарриком.

– Смотри-ка, странно он как-то скачет, видишь? – заметил Гаррик. – Устал, наверно.

– А может, пьяный. Вон как его мотает в седле, будто сегодня суббота.

– Да нет, – охнул Гаррик, – у него кровь течет, он раненый!

Лошадь плюхнулась в воду, и всадник всем корпусом упал вперед, припав к шее животного; рубаха у него на боку потемнела от крови, покрытое пылью бледное лицо было искажено страданием.

Как только лошадь выбралась из воды, двое часовых подхватили ее под уздцы. Всадник хотел было прокричать, но из гортани вырвался хрип:

– Ради бога, готовьтесь, они скоро нападут. Нашу колонну окружили и уничтожили. Они уже близко… несметная стая воющих черномазых. Еще засветло они будут здесь.

– А мой брат? – спросил Гаррик. – Что с моим братом?

– Убит, – ответил всадник. – Все убиты.

Он кое-как сполз с лошади.

И они явились. Воинские формирования зулусов, построенные в боевой порядок «быка» – огромного черного быка, голова и шея которого заполонила всю равнину, а рога справа и слева пересекли реку и окружили их лагерь. Черный бык громко топал двадцатью тысячами ног и оглушительно, как штормовой океан, ревел десятью тысячами глоток. Наконечники копий сверкали на солнце, когда они, ликуя, переправлялись через Тугелу.

– Смотри! Вон те, впереди, на них гусарские шлемы! – вскричал один из наблюдающих в госпитале. – Сняли с убитых солдат Челмсфорда! Вон еще один, в нашем мундире… у некоторых даже карабины!

В госпитале стояла удушающая жара: железная крыша раскалилась от солнца, а окна были плотно закрыты мешками с песком. Бойницы для винтовок почти не пропускали свежего воздуха. Стрелки стояли у бойниц, некоторые в больничных пижамах, а то и вовсе по пояс голые, мокрые от пота в этакой духоте.

– Значит, это правда, наши все перебиты.

– Да хватит болтать! Стойте на своих местах и помалкивайте.

Импи зулусов форсировали Тугелу фронтом в пять сотен ярдов шириной. От их тел белой пеной кипела вода.

– Боже мой! О боже! – шептал Гаррик, глядя на это полчище. – Как их много! У нас нет шансов…

– Да заткнись ты! Черт бы тебя побрал! – прикрикнул на него стоящий рядом за пулеметом системы Гатлинга[16] сержант, и Гаррик тут же прикрыл рот ладонью.

…Схватил О’Райли он за шею,

И в кадку сунул головой,

И пистолет к виску наставил… —

запел в бреду один из малярийных больных, и кто-то визгливо, истерически захихикал.

– Идут!

– Заряжай!

Зазвякали затворы винтовок.

– Без команды не стрелять, ребята! Только по команде.

Низкий и звучный бычий рев сменился пронзительным воем наступающих, перешедшим в исступленный визг. Они жаждали крови.

– Спокойно, ребята. Спокойно. Терпение. Не стрелять.

– О Господи, – тихо шептал Гаррик, глядя, как враги лезут вверх по склону. – О Господи, прошу Тебя, не дай мне умереть.

– Готовьсь!

Передовой отряд зулусов подобрался уже вплотную к стене госпитального двора. Они полезли через нее – украшенные перьями головные уборы напоминали гребешки пены на черных волнах.

– Целься!

Шестьдесят винтовок поднялись и застыли, нацеленные в сторону наседающих тел.

– Огонь!

Раздался оглушительный грохот выстрелов, послышались шлепки пуль в живую плоть, словно кто-то швырнул в грязь горсть камешков. Ряды наступающих поредели. Стволы пулемета Гатлинга, вращаясь, с каждым выстрелом вздрагивали, пули косили лезущих через стену, и те валились в кучу друг на друга вдоль всей стены. От вони сгоревшего черного пороха невозможно было дышать.

– Заряжай!

Прореженные пулями ряды нападающих перестраивались, их заполняли напирающие сзади.

– Целься!

Они уже совсем близко, плотная черная орущая масса, они уже пересекают двор!

– Пли!

…Лежа в тени на веранде, Гаррик всхлипнул и прижал пальцы правой руки к глазам, чтобы прогнать страшное воспоминание.

– Что с тобой, дружок?

Кокни, кряхтя, повернулся на бок и посмотрел на Гаррика.

– Нет, ничего! – быстро ответил тот. – Ничего!

– Небось вспоминаешь, верно?

– Как все это было? Ничего не помню, только отрывки.

– Как было… – повторил вопрос сосед. – Спроси лучше, как не было!

– Врач сказал… – Гаррик быстро поднял голову. – Он сказал, что генерал подписал мое представление. Значит, Челмсфорд остался жив. Выходит, и брат с отцом, может быть, живы!

– Вряд ли им так повезло, дружок. Понимаешь, ты очень понравился нашему доку… надо же, одноногий, а такое вытворял, – ну вот он и поспрашивал про твоих. Да видно, ничего хорошего не узнал.

– Но почему? – в отчаянии спросил Гаррик. – Если Челмсфорд живой, то и они тоже…

Сосед покачал головой:

– Базовый лагерь Челмсфорд разбил в местечке под названием Изандлвана. Он оставил там гарнизон, все фургоны с припасами. А сам с подвижным отрядом двинулся в рейд. Зулусы окружили и атаковали базовый лагерь, а потом пошли сюда, к переправе. Как тебе известно, мы продержались два дня, потом на помощь пришел Челмсфорд со своим отрядом.

– А мои… что было с ними?

– Твой отец был в лагере Изандлваны. И спастись ему не удалось. А брат в отряде Челмсфорда, но был отрезан и убит в схватке еще до главного сражения.

– Шон убит? – Гаррик покачал головой. – Быть этого не может. Они не могли его убить.

– Ты бы удивился, если бы увидел, как легко они это делают, – сказал кокни. – Стальной наконечник – чик! – и готово, главное – попасть. Тут уж никто не устоит, даже лучший из лучших.

– Но только не Шон – ты его не знаешь. Нет, тебе этого не понять.

– Его убили, дружок. И его, и твоего папашу, и еще семь сотен других. Чудо, что мы остались живы. – Сосед устроился на матрасе поудобнее. – Генерал сказал речь про то, как мы здесь оборонялись. Непревзойденный ратный подвиг, мужество британского солдата, которое… войдет в анналы… и все такое.

Он посмотрел на Гаррика и подмигнул:

– Пятнадцать представлений на крест Виктории, и ты в этом списке тоже. Разве это не здорово, я тебя спрашиваю? Что скажет твоя подружка, когда ты придешь домой, а у тебя на груди брякает такой орден, а?

Он восхищенно смотрел на Гаррика, а у того по щекам катились мутные слезы.

– Ну что ты, дружок. Ты же у нас герой, черт тебя побери.

Он отвернулся, не в силах смотреть, как страдает от горя его молодой сосед.

– Ты хоть сам помнишь… помнишь, что совершил?

– Нет, – хрипло отозвался Гаррик.

Шон. Не оставляй меня одного. Что я буду без тебя делать?

– Я же был с тобой рядом. Все видел. Хочешь, расскажу? – продолжал кокни.

Он стал рассказывать, и картина событий постепенно выстраивалась у Гаррика в голове.

– Это было на второй день, мы тогда отбили двадцать три атаки.

Двадцать три. Неужели так много? Гаррик тогда не считал, это превратилось в один сплошной нарастающий ужас. Даже сейчас у него перехватило горло от страха, а в ноздрях снова встал едкий запах собственного пота.

– Тогда они натаскали под стену дрова и подожгли.

Да-да, зулусы бежали через двор с охапками хвороста, падали под выстрелами, а другие подхватывали вязанки и подтаскивали все ближе и тоже гибли, но третьи ухитрялись дотащить до места. Он вспомнил бледные языки пламени в солнечном свете и мертвого зулуса на костре, с обожженным лицом, запах дыма и горелого мяса.

– В задней стене мы пробили дыру и через нее стали выносить к пакгаузу больных и раненых.

Молодой парень с ассегаем в спине визжал, как девчонка, когда они его поднимали.

– Потом проклятые дикари обнаружили, что мы делаем, и напали… вон оттуда, с той стороны. – Он показал забинтованной рукой. – Парни из пакгауза не могли их там достать, а у наших бойниц остались только мы с тобой и еще двое – остальные таскали раненых.

Да, там еще был один зулус с перьями цапли на головном уборе – индуна. Он возглавлял атаку. У него был щит из высушенной воловьей шкуры, выкрашенный черной и белой краской, а на руках и ногах громко брякали боевые браслеты. Гаррик выстрелил в тот момент, когда зулус полуобернулся к своим воинам: пуля бритвой чиркнула по напряженным мышцам живота, раскрыв его, как кошелек. Зулус упал на четвереньки, и внутренности его розово-фиолетовой массой вывалились на землю.

– Они добрались до нашей двери, и под таким углом мы уже не могли их достать.

Смертельно раненный зулус пополз прямо к Гаррику, шевеля губами и не отрывая от Гаррика глаз. Он все еще держал в руке свой ассегай. Остальные зулусы ломали дверь, один из них просунул в щель наконечник копья и поднял засов. Еще секунда-другая, и дверь откроется.

А Гаррик все смотрел на идущего к нему в пыли на четвереньках зулуса, под которым, как маятник, раскачивались влажные внутренности. По щекам Гаррика стекал и капал с подбородка пот, губы его тряслись. Он поднял винтовку и направил ствол прямо зулусу в лицо. Но выстрелить не смог.

– И вот тогда ты совершил свой подвиг, парень. Я видел, как перекладина засова поднялась и выскочила из скоб, и понял, что сейчас дверь откроется и сюда ворвется их целая толпа, а на таком расстоянии против их копий нам ловить нечего.

Гаррик отпустил винтовку, и она с лязгом упала на бетонный пол. Он отвернулся от окна. Не мог больше видеть, как ползет к нему эта изуродованная тварь. Ему хотелось бежать, поскорее куда-нибудь спрятаться. Да-да, именно спрятаться. Он уже чувствовал знакомое биение крыльев в черепе, и свет стал меркнуть в глазах.

– Ты стоял к двери ближе всех. И что же ты сделал? Единственное, что могло нас спасти! Хотя я уверен, что у меня лично духу на это не хватило бы.

Весь пол был усеян гильзами, медными такими цилиндриками, коварными, если наступишь. Гаррик оступился и, падая, вытянул руку вперед.

– Черт возьми, – поежился маленький кокни, – ты сунул руку в скобы, вот так… не-ет, я бы ни за что такое не сделал.

Толпа зулусов налегла на дверь, и Гаррик услышал, как трещит его кость. Он стоял и смотрел на свою искривленную руку, смотрел, как дрожит от ударов дверь. Боли не чувствовал, а скоро и вовсе погрузился туда, где ему было тепло и безопасно.

– А мы палили в дверь, пока не перебили и не разогнали там всех. Потом освободили твою руку, но ты был без сознания и весь холодный. С тех пор так и лежал, пока не оклемался.

Гаррик смотрел на другой берег реки. Интересно, думал он, Шона похоронили или оставили на съедение птицам?

Лежа на боку, Гаррик подтянул коленки к груди, свернулся в калачик. Когда-то давно, когда он еще был маленьким и жестоким мальчишкой, Гаррик разбил панцирь краба-отшельника. Его мягкое, жирное брюшко казалось таким незащищенным, сквозь прозрачную кожу просвечивали внутренние органы. Теперь и он весь сжался, свернулся, словно хотел защититься от опасности.

– Зуб даю, ты получишь свою награду, – сказал кокни.

– Да, – отозвался Гаррик.

Сам он не хотел никакой награды. Он хотел одного: чтобы вернулся Шон.

20

Доктор ван Ройен подал Аде Кортни руку, помогая ей сойти с коляски. За пятьдесят лет он так и не приобрел невосприимчивости к чужому горю. Научился только скрывать свои чувства: ни по глазам, ни по губам, ни по чертам лица, обрамленного бакенбардами, невозможно было догадаться, что у него в душе.

– С ним все благополучно, Ада. Они там хорошо потрудились, я имею в виду военных хирургов. Срастется и будет как новенькая.

– А когда они прибыли? – спросила Ада.

– Часа четыре назад. Всех раненых, кто из Ледибурга, привезли в двух фургонах.

Ада кивнула, а он смотрел на нее с профессиональным безразличием, пытаясь за этой маской скрыть потрясение, когда он увидел, как она изменилась внешне. Кожа завяла и иссохла, как лепестки засушенного цветка; губы, несмотря на горе, решительно сжаты; вдовий траур вдвое состарил ее.

– Он ждет вас там, внутри.

Они поднялись по церковным ступенькам, и небольшая толпа расступилась, давая им пройти. Все негромко приветствовали Аду, говорили принятые при трауре банальности. Тут же находились еще несколько женщин в черном, с распухшими от слез глазами.

Ада с доктором вошли в прохладный полумрак церкви. Все скамьи были сдвинуты к стенам, чтобы освободить место для матрасов. На матрасах лежали мужчины, а между ними бесшумно двигались женщины.

– Тяжелораненых я держу здесь – так удобней за ними наблюдать, – сообщил ей доктор. – А вон и Гаррик.

Гаррик сидел на скамье. Увидев вошедших, поднялся. Прижатая к груди рука висела на бинте. Он захромал им навстречу, и костыль громко стучал в каменный пол.

– Мама, я… – начал он и остановился. – Шон и папа…

– Я приехала забрать тебя домой, Гаррик.

Ада проговорила это быстро, вздрогнув при звуке этих двух имен.

– Нельзя, чтобы они там лежали, их надо…

– Прошу тебя, Гаррик. Поедем домой, – сказала Ада. – Потом об этом поговорим.

– Мы все очень гордимся тобой, Гаррик, – сказал доктор.

– Да, – подтвердила Ада. – Пожалуйста, Гаррик, поедем домой.

Внутри у нее все пылало от горя, но она держала его в себе: так много скорби в столь крохотном пространстве… Она отвернулась к двери: никто не должен этого видеть. Плакать здесь, перед этими людьми, нельзя, надо поскорей вернуться в Теунис-Крааль.

Нашлись услужливые помощники, которые поднесли вещи Гаррика к коляске. Ада подобрала вожжи.

Всю дорогу оба молчали, пока не подъехали к спуску – внизу лежала усадьба.

– Теперь ты хозяин Теунис-Крааля, Гаррик, – тихо проговорила Ада.

Гаррик беспокойно заерзал на сиденье рядом с ней. Он не хотел этого, не хотел и ордена. Он хотел только Шона.

21

– Надеюсь, ты не против, что я пришла, – сказала Анна, – мне надо с тобой поговорить.

– Нет, конечно. Я рад, что ты пришла. Честное слово, я очень рад! – горячо уверял ее Гаррик. – Так приятно снова увидеть тебя, Анна. Кажется, вечность прошла с тех пор, как мы пошли на войну.

– Да, я знаю… и так много, так много всего случилось. И с моим папой, и с твоим. И… и Шон.

Она на минутку замолчала.

– Ох, Гаррик, я до сих пор не могу поверить. Все говорят, говорят, а я не могу поверить. Он был такой… в нем было столько жизни.

– Да, – отозвался Гаррик, – в нем было много жизни.

– В тот вечер, когда вы отправлялись, он говорил о смерти. А я раньше никогда и не думала о ней. – Словно в недоумении, Анна покачала головой. – И подумать не могла, что с ним может случиться такое. О Гарри, что же мне теперь делать?

Гаррик посмотрел Анне в глаза. Анне, которую он любит, Анне, которая принадлежала Шону. Но Шон ведь погиб. У него в голове мелькнула одна мысль, еще не облекшаяся в слова, но достаточно ясная, чтобы он почувствовал угрызения совести. Он попытался прогнать эту мысль.

– О Гарри! Что же мне делать?

Она просила о помощи, в ее голосе отчетливо звучала мольба. Ее отец убит при Изандлване, старший брат все еще на Тугеле, в войске Челмсфорда, у матери на руках еще двое детишек, которых надо кормить. Как он был слеп, что не сразу понял это!

– Послушай, Анна, чем я могу тебе помочь? Говори!

– Ох, Гаррик, тут уж вряд ли кто может мне помочь.

– Может, вам денег… – Он запнулся, не зная, как продолжить. – Ты знаешь, я ведь сейчас богатый. Папа оставил Теунис-Крааль Шону и мне, а Шон…

Она молча смотрела на него.

– Так что могу одолжить, ну, чтобы пережить это время, пока… – Гаррик покраснел, – сколько надо, столько и дам.

А она все смотрела на него и молчала, о чем-то соображая. Гаррик – хозяин Теунис-Крааля, он богат, вдвое богаче, чем был бы Шон, если бы остался жив. А Шон сейчас мертв.

– Ну как, Анна, что скажешь?

У нее в голове вертелись разные мысли: о голоде; о том, что на ноги надеть нечего; о платьях, застиранных до такой степени, что сквозь них все видно, особенно если на свет; о латаных-перелатаных нижних юбках. И о вечном страхе перед неизвестностью, в котором живет каждый бедняк. Гаррик вон живой и богатый, а Шона больше нет.

– Ну скажи, что возьмешь, – продолжал убеждать Гаррик.

Он наклонился к ней, взял ее за руку и, волнуясь, крепко пожал. Анна не отрываясь смотрела ему прямо в лицо. Да, они похожи, думала она, но в Шоне всегда чувствовалась сила, а тут – одни только мягкость и нерешительность. И внешне совсем не то: тут волосы блекло-рыжие, как песок, и глаза бледно-голубые – а там иссиня-черные волосы и темно-синие глаза. Словно художник взял портрет одного и несколькими мягкими мазками изменил его суть, и теперь картина совсем другая. А уж про ногу и вовсе не хотелось думать.

– Спасибо, Гаррик, – сказала она, – ты очень милый, но у нас есть еще деньги в банке, а земля свободна от долгов. И лошади есть, можно продать в случае чего.

– Тогда в чем же дело? Пожалуйста, скажи мне.

Теперь она твердо знала, что сделает. Обманывать не станет, уже поздно. Расскажет ему всю правду, и эта правда вряд ли будет иметь для него значение, она это знала. Ну разве что самую малость, но это не помешает ей получить то, что она хочет. А она хочет быть богатой, и еще она хочет, чтобы у ребенка, которого она носит под сердцем, был отец.

– Гарри, у меня будет ребенок.

Подбородок Гаррика дернулся, у него перехватило дыхание.

– Ребенок?

– Да, Гаррик. Я беременна.

– От кого? От Шона?

– Да, Гаррик. У меня будет ребенок Шона.

– Откуда ты знаешь? Ты уверена?

– Да, я уверена.

Гаррик выбрался из кресла и захромал по веранде. Остановившись у перил, схватился за них здоровой рукой; другая все еще висела на перевязи. Стоя спиной к Анне, он смотрел вдаль, туда, где за лужайками Теунис-Крааля поднимался заросший редколесьем склон.

Ребенок Шона. Эта мысль ошеломила его. Он знал, что Шон и Анна занимались этим. Шон сам ему рассказал, и Гаррик не обиделся, не разозлился. Ревновал, конечно, но совсем немножко, ведь Шон ничего от него не скрыл, рассказал ему все, значит Гаррик и сам в этом как бы участвовал. Но ребенок! Ребенок Шона.

Не сразу, исподволь до него дошел полный смысл того, что он только что узнал. Ребенок Шона – это же частичка его брата, та частичка, которая не погибла под копьями зулусов. Значит, он не совсем потерял Шона. А Анна… ей нужен для ее ребенка отец; невозможно представить, чтобы она хотя бы еще месяц прожила без мужа. И он тогда мог бы получить обоих, и частичку брата, и Анну – все, что он любил в этом мире. И Шон, и Анна. Она должна за него выйти, у нее нет другого выхода. Охваченный ликованием, он повернулся к ней:

– И что ты будешь делать, Анна? – В ее ответе он был уверен. – Шон погиб. Что будешь делать?

– Не знаю.

– Ребенка тебе иметь нельзя. Он будет незаконнорожденный.

Услышав это слово, она вздрогнула, и это от него не укрылось. Он был абсолютно уверен, что́ она в конце концов скажет.

– Придется уехать… куда-нибудь подальше… в Порт-Наталь.

Говорила она без всякого выражения. Лицо было спокойно, она знала, что он скажет.

– Скоро уеду, – повторила она. – Не пропаду. Что-нибудь придумаю.

Гаррик слушал, не отрывая от нее взгляда. Маленькая головка на широких для девушки плечах, остренький подбородок, кривоватые зубки, хотя вполне беленькие, – для него она имела манящую привлекательность, несмотря на что-то кошачье во взгляде.

– Я люблю тебя, Анна, – сказал он. – Ты же знаешь это, правда?

Она неторопливо кивнула, волосы колыхнулись на ее плечах, и взгляд кошачьих глазок удовлетворенно смягчился.

– Да, Гаррик, я это знаю.

– Пойдешь за меня замуж? – задыхаясь, проговорил он.

– А ты возьмешь меня такую? С ребенком Шона? – спросила она, хотя была уверена: куда он денется.

– Я люблю тебя, Анна.

Он заковылял к ней. Подняв голову, она смотрела ему в лицо. Про его ногу ей думать не хотелось.

– Я люблю тебя… а все остальное не имеет значения.

Он протянул к ней руки, и она не противилась.

– Ты пойдешь за меня, Анна? – дрожащим голосом спросил он еще раз.

– Да.

Руки ее неподвижно лежали у него на плечах. Он тихонько всхлипнул, и по лицу ее прошла тень отвращения. Она уже чуть было не оттолкнула его, но вовремя остановилась.

– Любимая, ты не пожалеешь об этом. Клянусь, не пожалеешь, – прошептал он.

– Надо все сделать как можно быстрей, слышишь, Гаррик?

– Да. Сегодня же поеду в город и поговорю с падре…

– Нет! Только не здесь, не в Ледибурге! – резко оборвала его Анна. – Пойдут разговоры. А я терпеть этого не могу.

– Тогда поедем в Питермарицбург, – согласился Гаррик, хотя и неохотно.

– Когда?

– Когда захочешь.

– Тогда завтра, – сказала она. – Завтра и поедем.

22

Кафедральный собор в Питермарицбурге находится на Чёрч-стрит. Мостовая серого камня, колокольня, посредине улицы – железное ограждение, газоны. На травке расхаживают важные, грудь колесом, голуби.

По мощеной дорожке Анна с Гарриком поднялись к собору и вошли в полумрак церкви. Солнечный свет проникал через застекленное разноцветными витражами окно, создавая внутри храма атмосферу таинственности. Оба очень волновались и, возможно, поэтому, стоя в проходе, держались за руки.

– Здесь никого нет, – прошептал Гаррик.

– Кто-то обязательно должен быть, – так же шепотом отозвалась Анна. – Попробуй открыть вон ту дверь.

– А что говорить?

– Как – что? Скажешь, что мы хотим пожениться, и все.

Гаррик все-таки не решался.

– Давай же, – прошептала Анна, легонько подталкивая его к двери в ризницу.

– Пошли вместе, – сказал Гаррик. – Я не знаю, что говорить.

Тощий священник за дверью поднял голову, поверх очков в железной оправе посмотрел на мнущуюся в дверях робкую парочку и захлопнул лежащую перед ним на столе книгу.

– Мы хотим пожениться, – сказал Гаррик и покраснел как помидор.

– Ну что ж, – суховато отозвался священник, – вы явились именно туда, куда надо. Заходите.

Он был несколько удивлен срочностью заказа, и они немного об этом поспорили. Потом он послал Гаррика за особым разрешением к мировому судье. Браком он их в конце концов сочетал, но обряд прошел как-то второпях и будто понарошку. Бормотание священника звучало очень тихо, почти неслышно; трепеща, они стояли перед ним и в огромном пустом соборе чувствовали себя совсем крохотными. Свидетелями у них стали две пожилые прихожанки, которые зашли в церковь помолиться: весь обряд они простояли с радостными лицами, а потом обе расцеловали Анну, а священник пожал Гаррику руку.

И вот наконец новобрачные вышли на солнечный свет. Голуби все так же с гордым видом расхаживали по газонам, а по улице трусил запряженный в дребезжащий фургон мул, которым правил темнокожий возница; он что-то напевал и время от времени щелкал хлыстом. Создавалось впечатление, будто ничего особенного и не случилось.

– Мы поженились, – с сомнением проговорил Гаррик.

– Да, – не стала с ним спорить Анна, хотя по голосу ее можно было понять, что она тоже в это не очень-то верит.

Бок о бок они зашагали обратно в гостиницу. По пути оба молчали и не притрагивались друг к другу.

Багаж им доставили в номер, а лошадей отправили на конюшню. Гаррик расписался в журнале, и портье улыбнулся:

– Я поместил вас в двенадцатый, сэр, это у нас люкс для молодоженов.

Он едва заметно подмигнул, и смущенный Гаррик промямлил в ответ что-то невнятное.

После обеда, превосходного кстати, Анна поднялась в номер, а Гаррик остался в комнате отдыха выпить кофе. Миновал чуть ли не целый час, когда он набрался храбрости и отправился к ней. Пройдя через гостиную к двери спальни, он нерешительно постоял и вошел. Анна лежала в кровати. Натянув одеяло до самого подбородка, она смотрела на него своими загадочными кошачьими глазами.

– Твоя ночная рубашка в ванной на столе, – сообщила Анна.

– Спасибо, – ответил Гаррик.

Проходя через комнату, он задел деревяшкой стул. Закрыв за собой дверь, быстро разделся догола, наклонился над ванной и сполоснул лицо. Вытершись, через голову надел рубашку и вернулся в спальню. Анна лежала, отвернувшись к стенке. По подушке разметались лоснящиеся в свете лампы волосы.

Гаррик присел на краешек стула. Подняв ночную рубашку выше колена, расстегнул ремни протеза, осторожно положил его рядом со стулом и обеими руками помассировал культю. Она затекла и ничего не чувствовала. Тихонько заскрипела кровать, и он поднял голову. Анна подсматривала, изумленно уставившись на его искалеченную ногу. Гаррик торопливо спустил ночную рубашку, чтобы прикрыть торчащий, слегка расширяющийся обрубок с неровной линией шрама. Он встал, стараясь сохранить равновесие, и с красным лицом, на одной ноге запрыгал к кровати.

Гаррик поднял край одеяла и лег, и Анна резко отпрянула от него.

– Не трогай меня, – прохрипела она.

– Анна, прошу тебя, не пугайся.

– Я беременна, тебе нельзя ко мне прикасаться.

– Не буду. Клянусь, не буду.

Она тяжело дышала и не делала даже попыток скрывать свое отвращение.

– Хочешь, я буду спать в гостиной? Хочешь, Анна? Ты только скажи.

– Да, – сказала она, – хочу.

Он вернулся обратно к стулу и поднял протез. Допрыгал до двери и обернулся. Она все еще наблюдала за ним.

– Ты прости меня, Анна, я совсем не хотел тебя напугать.

Она не отвечала, и он продолжил:

– Я люблю тебя. Клянусь, я люблю тебя больше всего на свете. Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня. Ты же знаешь это, правда? Ты знаешь, что я даже пальцем тебя не трону?

Она продолжала молчать, и он умоляюще протянул руку, сжимая в ней свою деревяшку. На глаза его навернулись слезы.

– Анна, да я скорее убью себя, чем… ты не бойся меня.

Он быстро покинул спальню и закрыл за собой дверь. Анна выскочила из постели, путаясь ногами в подоле рубашки, подбежала к двери и повернула ключ.

23

Увидев Анну утром, Гаррик был несколько озадачен. Она была весела, как девочка. Вплела себе в волосы зеленую ленточку, надела зеленое платье – оно хоть и выцвело, но было ей очень к лицу.

За завтраком Анна с удовольствием болтала, а когда пили кофе, наклонилась и через стол коснулась руки Гаррика:

– Гаррик, а что мы сегодня будем делать?

Гаррик удивился – он так далеко еще не заглядывал.

– Думаю, сядем на поезд и отправимся в Ледибург.

– О Гаррик, – Анна демонстративно надула губки, – а как же медовый месяц? Или ты меня больше не любишь?

– Ну, в общем-то… – Гаррик не знал, что и сказать, – ну да, конечно, как я об этом не подумал, – взволнованно промямлил он и улыбнулся. – Куда отправимся?

– Можно сесть на почтовый корабль в Кейптаун, – предложила Анна.

– Точно! – Гаррик мгновенно одобрил эту идею. – Прекрасная мысль! Развлечемся немного!

– Но Гаррик… – Энтузиазм Анны вдруг сразу пропал. – У меня с собой только два старых платья! – Она окинула себя взглядом.

Гаррик тоже мгновенно отрезвел, пытаясь разрешить в уме новую проблему. Но быстро нашел решение:

– А мы возьмем и купим новые!

– О Гаррик, это правда? Правда купим?

– Купим все, что тебе понадобится, и даже больше. Давай допивай кофе, мы отправляемся в город и посмотрим, что у них там есть.

– Уже допила!

Анна с готовностью поднялась из-за стола.

24

На корабле «Даннотар касл», следующем из Порт-Наталя в Кейптаун, их поместили в лучшей каюте. На борту этого судна путешествовали и другие молодые люди. Анна красовалась в элегантных новых нарядах и, находясь в центре группы веселой молодежи, вся искрилась от радостного возбуждения. Они играли в настольные игры, вместе обедали, танцевали и флиртовали, а почтовый корабль тем временем день за днем неспешно продвигался к югу. Стояла ранняя осень, и погода радовала солнцем.

Гаррик был очень доволен тем, что мог вот так, ненавязчиво, никому не мешая, постоянно быть рядом с Анной. Он всегда оказывался под рукой, чтобы вовремя подать ей пальто, принести книгу или плед. Гаррик с обожанием наблюдал за ней, наслаждался ее успехом, почти даже не ревновал, когда жену едва было видно в окружении услужливых и галантных молодых людей, и нисколько не обижался, что ему приходилось спать на неудобном диване в гостиной их двухкомнатной каюты.

Потом, хотя и не сразу, до их юных попутчиков дошло, что большинство угощений оплачивал Гаррик, да и на прочие небольшие, но ежедневные расходы он не скупился. Его стали замечать и скоро поняли, что самый богатый среди них человек именно он. Дело оставалось за малым – молодые люди быстро прикинули, что к чему, и включили его в свой кружок. Мужчины стали с ним заговаривать, а некоторые девушки открыто с ним флиртовали, посылая его туда и сюда с мелкими поручениями. Гаррика такое внимание обрадовало и одновременно испугало, поскольку он далеко не всегда мог уследить за их болтовней и беззлобными шутками, его частенько заставали врасплох, и тогда он заикался и краснел. Но скоро Гаррик понял, что это все без всякой задней мысли.

– Давай по глоточку, старик.

– Нет, спасибо. Ты же знаешь, я не пью.

– Чепуха, все пьют. Человек, принеси-ка моему другу виски!

– Да нет же, нет, я не буду!

И Гаррик глотнул, конечно. На вкус напиток показался отвратительным, вдобавок Гаррик пролил немного на вечернее платье Анны, а когда пытался вытереть след от виски носовым платком, она язвительным шепотом читала ему нотацию, а потом весело рассмеялась шутке сидящего справа галантного усача. Несчастный Гаррик съежился, откинулся на спинку стула и залпом хлопнул остатки. По жилам побежал приятный огонь, медленной и мощной волной разливаясь по всему телу до самых кончиков пальцев.

– Повторим, мистер Кортни?

– Да, большое спасибо. Мне то же самое, но на этот раз угощаю я.

Он выпил еще.

Они возлежали в шезлонгах на верхней палубе. Ночь дышала мягким теплом, в небе сияла луна. Кто-то заговорил о военной кампании Челмсфорда против зулусов.

– Вот тут вы не совсем правы, – вдруг отчетливо проговорил Гаррик.

Все сразу замолчали.

– Прошу прощения? – Говоривший бросил на него удивленный взгляд.

Тогда Гаррик слегка наклонился вперед и заговорил. Сначала несколько скованно, но одно остроумное замечание понравилось двум дамам, и они рассмеялись. Гаррик приободрился, голос его окреп. И он кратко, но достаточно глубоко изложил свое мнение о причинах и целях этой войны. Кто-то задал вопрос, и довольно острый, но Гаррик, сразу ухватив суть, дал обстоятельный и четкий ответ. Говорил он легко, слова словно сами слетали с языка.

– Вы, наверно, там были? – рискнула задать вопрос одна из девушек.

– Мой муж участвовал в битве при Роркс-Дрифт, – тихо сказала Анна, глядя на мужа совсем другими глазами. – Лорд Челмсфорд представил его к ордену крест Виктории. Сейчас мы ждем новостей из Лондона.

Все снова замолчали, но теперь в их молчании чувствовалось уважение.

– Думаю, настал мой черед, мистер Кортни. Вам, как всегда, виски, верно?

– Спасибо.

На этот раз сухой, болотистый привкус виски показался не столь противным; Гаррик наконец распробовал напиток и понял, что в этой сухости есть своя сладость.

Спускаясь ночью в каюту, Гаррик обнял Анну за талию.

– Какой ты сегодня был милый! – сказала она.

– Я – лишь жалкая тень твоего очарования, дорогая, я всего лишь твое зеркало.

Он поцеловал ее в щеку – она отстранилась, но уже не так резко.

– А ты у нас, оказывается, та еще штучка, Гаррик Кортни.

Гаррик улегся на свой диванчик. Он спал на спине, улыбаясь во сне, хотя ему ничего не снилось.

Утром Гаррик проснулся с ощущением сухой кожи, обтягивающей череп, и боли в глазах. Пройдя в ванную комнату, он почистил зубы; это немного помогло, но глаза продолжали болеть. Вернувшись в гостиную, он позвонил коридорному. Тот явился немедленно:

– Доброе утро, сэр.

– Вы можете принести виски с содовой? – нерешительно попросил он.

– Разумеется, сэр.

Содовой Гаррик разбавлять не стал, выпил чистый, как лекарство. И случилось чудо: снова по жилам пробежало тепло, согревая все тело. А он почти и не надеялся, что ему станет лучше.

Он прошел к Анне. Она спала, на щеках ее играл румянец, спутанные волосы разметались по подушке.

– Доброе утро, дорогая. – Гаррик, наклонившись, поцеловал ее и прикрыл ей грудь, видневшуюся сквозь шелк ночной рубашки.

– Однако ты у нас, Гаррик, проказник!

Она хлопнула его по руке, но на этот раз шутливо.

На борту корабля была еще одна пара, проводившая медовый месяц; сейчас они возвращались на собственную ферму под Кейптауном – семьдесят пять акров превосходнейших виноградников, лучших, по их словам, на всем Капском полуострове. Анна с Гарриком уступили их настойчивым просьбам и приняли приглашение погостить у них.

Питер и Джейн Хьюго представляли собой очаровательную пару. Они без ума любили друг друга, были достаточно богаты и пользовались успехом в кейптаунском обществе. С ними Анна и Гаррик провели поистине волшебных полтора месяца.

Они ездили на бега в Милнертон. Купались в теплых водах Индийского океана, под Мюзенбергом. Устроили пикник в Клифтоне, где лакомились только что пойманными и зажаренными на угольях лангустами. Ездили на охоту с членами охотничьего клуба Кейптауна и после целого дня бешеной скачки по горам Готтентотс-Холланд затравили двух шакалов. Обедали в крепости, где Анна танцевала с губернатором.

Они бродили по базарам, полным настоящих сокровищ и всяких диковинок из Индии и других стран Востока. И чего бы Анне ни захотелось – ей ни в чем не было отказа. Гаррик и себе кое-что прикупил: искусно сделанную, инкрустированную сердоликом серебряную фляжку. Она прекрасно умещалась во внутреннем кармане плаща, где была совсем незаметна. Фляжка прекрасно помогала Гаррику вписываться в любую компанию.

Наконец пришла пора уезжать. В последний вечер за обеденным столом они сидели только вчетвером. Несмотря на грусть от расставания, молодые люди были счастливы: сколько радостных минут они пережили вместе! А значит, будет что вспомнить.

Целуя Анну на прощание и желая ей доброй ночи, Джейн Хьюго даже всплакнула. Гаррик с Питером засиделись внизу за бутылочкой, а когда она опустела, вместе поднялись наверх и у двери в спальню Гаррика пожали друг другу руки.

– Жаль расставаться с вами, – грустно пробормотал Питер. – Мы так к вам привыкли! Я разбужу вас пораньше, утречком, до отхода корабля, прокатимся в последний раз верхом.

Стараясь не шуметь, Гаррик прошел в ванную комнату, переоделся и вошел в спальню. Пол здесь был застлан толстым ковром, и протез совсем не стучал. Он подошел к своей кровати и сел, собираясь отстегивать деревяшку.

– Гарри, – вдруг прошептала Анна.

– Ой, а я думал, ты спишь.

Послышалось шуршание, из-под одеяла показалась рука Анны и протянулась к нему.

– Я ждала тебя, хотела пожелать доброй ночи.

Гаррик смущенно подошел к ее кровати – он снова остро чувствовал свою неуклюжесть.

– Присядь на минутку, – сказала Анна, и он уселся на краешек. – Гарри, ты представить себе не можешь, как мне было хорошо все это время. Это были самые счастливые дни в моей жизни. Спасибо тебе, муж мой.

Анна коснулась пальцами его щеки. Она лежала свернувшись калачиком и казалась такой маленькой, такой теплой…

– Поцелуй меня на ночь, Гарри.

Он наклонился и коснулся губами ее лба, но она быстрым движением прильнула к его губам.

– Иди ко мне, если хочешь, – прошептала она, продолжая целовать его, и откинула одеяло.

И Гарри оказался в ее теплой постели, когда вино еще немного кружило ей голову, и в своей ранней беременности она была особенно горяча. В общем, все должно было сложиться просто чудесно.

Теперь Анна проявляла нетерпение, готовность взять на себя ведущую роль; она протянула руку и вдруг удивленно застыла, не веря самой себе. Там, где она ждала нечто нахально твердое и мужское, ее ждало нечто вялое и весьма сомнительное.

Анна разразилась громким смехом. Выстрел из ружья не ранил его столь больно, как этот смех.

– Вылезай давай, – с трудом проговорила она сквозь этот безжалостный смех. – Топай к себе.

25

К моменту возвращения в Теунис-Крааль Анна с Гарриком являлись мужем и женой уже два полных месяца. Гипс с руки Гаррика был давно снят – это сделал еще врач Питера Хьюго.

Они поехали по окружной дороге, в объезд города, пересекли мост через Бабуинов ручей. Подъехав к спуску, Гаррик остановил лошадей. Отсюда супруги посмотрели вниз, на свою ферму.

– Не понимаю, зачем мама переехала в город, – сказал Гаррик. – Совсем не надо было этого делать. В Теунис-Краале всем хватило бы места.

Сидя рядом, Анна удовлетворенно молчала. Когда они поженились, Гаррик сразу послал из Порт-Наталя телеграмму матери, извещая ее о событии, и Ада ответила письмом. Прочитав его, Анна облегченно вздохнула. Как ни была она молода, но женским чутьем давно поняла, что Ада ее не любит. Да, конечно, при встрече она была вполне мила и приветлива, но уж очень смущали Анну ее большие черные глаза. Они смотрели вглубь, многое видели и понимали все, что Анне хотелось бы скрыть.

– Как только получится, обязательно съездим к ней в гости. Она должна вернуться на ферму, в конце концов, Теунис-Крааль и ее дом тоже, – продолжал Гаррик.

Анна слегка поерзала на сиденье. «Пускай сидит в своем Ледибурге, пусть хоть сгниет там», – подумала она, но вслух сказала совсем другое.

– Теунис-Крааль теперь твой, Гаррик, а я твоя жена, – кротко проговорила она. – Твоя мачеха понимает, что для нас лучше. – Анна коснулась его руки и улыбнулась. – Впрочем, поговорим об этом лучше в другой раз. Поехали скорей, я очень устала в дороге.

Гаррик сразу забеспокоился:

– Конечно, дорогая, прости меня, пожалуйста. Как это я не подумал?

Он коснулся хлыстом лошадей, и они стали спускаться к усадьбе.

На зеленых газонах Теунис-Крааля цвели канны, красные, розовые и желтые.

«Как красиво, – подумала Анна, – и это теперь мое. Теперь я богата».

Коляска подъезжала по дорожке к дому, и Анна любовалась остроконечной крышей, тяжелыми желтыми деревянными ставнями на окнах.

В тени веранды стоял какой-то мужчина. Анна с Гарриком одновременно заметили его. Высокий, косая сажень в плечах, такой и в дверь не пролезет. Он вышел из тени на яркое солнце и спустился по ступенькам веранды. Оба сразу узнали все ту же ослепительную белозубую улыбку на загорелом лице.

– Шон, – прошептала Анна.

26

В первый раз Шон обратил на него внимание, когда они остановились напоить лошадей. Накануне в полдень они покинули колонну Челмсфорда, чтобы провести разведку в северо-восточном направлении. Отряд был совсем маленький: четверо белых всадников и с полдюжины дружественных местных из племени нонгаи, обитавшего в районе Наталя.

Он взял из рук Шона поводья:

– Давай подержу, а ты тоже попей.

Голос был звучный, это еще больше заинтересовало Шона. Он присмотрелся внимательней, и лицо этого человека сразу ему понравилось. Белки глаз без желтизны, нос скорее арабский, чем негроидный. Кожа цвета темного янтаря блестит, словно маслом смазанная.

Шон кивнул. В зулусском языке нет слова «спасибо», как нет и слова «извини».

Шон опустился перед ручьем на колени и стал пить. Вода показалась ему очень вкусной – наверно, из-за мучившей его жажды. Утолив ее, он поднялся; штаны на коленях намокли, с подбородка капала вода.

Шон еще раз посмотрел на того, кто держал его лошадь. Его тело прикрывала одна лишь короткая юбочка из хвостов африканской циветты – ни побрякушек, ни какой-либо накидки, ни головного убора. Вооружение его состояло из двух коротеньких дротиков, на плече висел щит из черной сыромятной кожи.

– Как тебя зовут? – спросил Шон, уважительно отметив широкую грудь зулуса и мышцы его живота, выступающие твердыми квадратными буграми.

– Мбежане.

Носорог, значит.

– За твой рог, что ли, так назвали?

Мбежане радостно засмеялся – его мужское достоинство Шон оценил по заслугам.

– А тебя как зовут, нкози?

– Шон Кортни.

Губы Мбежане беззвучно зашевелились, повторяя это имя, потом он покачал головой:

– Трудное имя.

За все долгие годы вместе он так ни разу больше и не произнес имени Шона.

– По коням! – скомандовал Стеф Эразм. – Надо ехать.

Они вскочили на лошадей, подобрали поводья и ослабили крепления винтовочных чехлов. Нонгаи, разлегшиеся на песке, тоже встали.

– Вперед! – сказал Стеф.

Шлепая по воде, он пересек ручей. Его лошадь, собравшись с силами, одним прыжком выскочила на противоположный берег, и остальные последовали за ним. Они двигались по высокой траве саванны цепью, ноздря в ноздрю, держались в седлах расслабленно, и лошади ступали ровно.

У правого стремени Шона длинными шагами бежал тот самый рослый зулус, бежал легко, с лошадью вровень, не отставал. Время от времени Шон отводил взгляд от горизонта и смотрел на Мбежане; странное дело, когда он видел его рядом, на душе становилось спокойнее.

На ночь они остановились в неглубокой, заросшей травой долине. Огня не разводили, поужинали вяленым мясом – жевали его черные просоленные полоски, запивая водой.

– Только время зря тратим, – ворчал один из бойцов, по имени Бестер Кляйн, – тут хоть два дня скачи, и духу зулусов нет.

– Надо поворачивать назад, к своим, – поддержал его Шон. – Все едем и едем, все дальше и дальше, так всю потеху пропустим, когда начнется.

Стеф Эразм поплотнее завернулся в одеяло: ночи становились прохладные.

– Потеху, говоришь? – Он ловко сплюнул в темноту. – Пусть себе потешаются сколько хотят, а мы лучше поищем стада.

– Тебе что, так хочется пропустить самое интересное?

– Слушай сюда, парень. Я гонял бушменов в Карру и Калахари, я дрался с косами и фингами на берегах Фиш-ривер, ходил в горы на Мошеша с его воинами-басуто. Матабеле, Зулу, Бечуана – потехи у меня в жизни хватало со всеми. А вот четыре, а может, и пять сотен голов первоклассного скота – отличная награда за то, что мы пропустим самое интересное.

Стеф лег на спину и поправил под головой седло.

– И вообще, с чего ты взял, что стада никто не охраняет? Будет тебе потеха, обещаю.

– А откуда ты знаешь, что скот у них где-то здесь? – стоял на своем Шон.

– Он здесь, – твердо сказал Стеф, – и мы его найдем.

Он повернул голову к Шону:

– Тебе первому караулить, так что смотри не засни.

Он сдвинул шляпу на лицо и пошарил рукой справа, желая убедиться, что винтовка на месте.

– Спокойной ночи, – послышался его голос из-под шляпы.

Остальные тоже завернулись в одеяла и уснули прямо так, в одежде, не снимая сапог, с винтовками под рукой.

Шон двинулся в темноту проверить пикеты нонгаев. Ночь выдалась безлунная, зато звезды поражали величиной, – казалось, они совсем близко к земле. В звездном свете виднелись на бледном фоне травы темные пятна четырех пасущихся лошадей.

Обойдя лагерь, Шон убедился, что двое часовых не спят. С севера подход охранял Мбежане, и Шон направился к нему. Ярдах в пятидесяти увидел очертания куста, возле которого он оставил Мбежане.

Шон вдруг хитро улыбнулся; опустившись на четвереньки, он взял винтовку в обе руки и начал осторожно подкрадываться к кусту. Полз он медленно и бесшумно, прижимаясь к земле.

За десять шагов до куста Шон остановился и поднял голову, стараясь двигаться совсем незаметно. Он вглядывался в темноту, среди чахлых ветвей и листьев высматривая очертания зулуса. И вдруг шеи его, чуть пониже уха, сразу за челюстью, коснулся кончик дротика. Шон замер, скосив глаза в сторону, и при скудном свете звезд увидел Мбежане, с копьем в руках стоящего над ним на коленях.

– Нкози ищет меня? – спросил Мбежане серьезным голосом, в котором, однако, где-то глубоко слышалась насмешка.

Шон сел и потер то место, куда чуть не вонзился острый наконечник копья.

– В темноте видит только ночная обезьяна, – попытался он оправдаться.

– А на пузе шлепает только пойманная каракатица, – усмехнулся Мбежане.

– Ну да, ты же зулус, – сказал Шон, признавая в нем право на это природное гордое высокомерие.

Впрочем, по лицу этого зулуса он с первого взгляда понял, что Мбежане родом не из тех уже выродившихся натальских племен, которые только говорят на зулусском, а сами давно уже не зулусы, – так домашняя кошка никогда не станет леопардом.

– В моих жилах течет кровь Чаки, – согласился Мбежане; имя древнего царя он произнес с благоговением.

– А теперь ты поднял копье на Кечвайо, твоего короля?

– Моего короля? – Веселость Мбежане как рукой сняло, голос сразу изменился. – Моего короля? – презрительно повторил он и замолчал.

Шон ждал. Где-то в темноте пару раз тявкнул шакал, и одна из лошадей тихо заржала.

– Королем должен был стать другой человек, но он погиб: его посадили на кол, который пронзил его внутренности до самого сердца. Этим человеком был мой отец, – сказал Мбежане.

Он встал и снова отправился в свое укрытие среди веток куста. Шон последовал за ним.

Бок о бок они сидели на корточках, молчали и слушали. Снова подал голос шакал уже со стороны лагеря, и Мбежане повернул туда голову.

– Шакалы бывают и двуногие, – задумчиво прошептал он.

У Шона слегка задрожали руки.

– Зулусы? – спросил он.

Мбежане пожал плечами – едва заметно в темноте.

– Даже если это и так, ночью они нападать не станут. На рассвете – да, но только не ночью.

Мбежане положил руку на лежащее на коленях копье:

– Старик в высокой шляпе и с седой бородой хорошо это знает. Годы сделали его мудрым, поэтому ночью он всегда спит спокойно, но поднимается затемно и выступает еще до рассвета.

Шон слегка успокоился. Он искоса посмотрел на Мбежане:

– Этот старик считает, что часть скота спрятана где-то здесь.

– Годы сделали его мудрым, – повторил Мбежане. – Завтра равнина кончится, пойдут холмы и густой колючий кустарник. Вот там и прячут скотину.

– Как думаешь, найдем?

– От того, кто знает, где искать, скотину не спрячешь.

– А охраны там много будет?

– Надеюсь, – проурчал Мбежане, погладив древко ассегая. – Надеюсь, очень много, – повторил он.

– И ты станешь убивать своих – братьев, родичей? – спросил Шон.

– Да, буду убивать, как они убили моего отца, – свирепо ответил Мбежане. – Они мне не свои. У меня больше нет своих. Нет больше братьев… ничего не осталось.

Снова наступило молчание. Но дурное настроение Мбежане постепенно испарилось, его сменило чувство приятного товарищеского общения. Обоим было хорошо друг с другом. Так всю ночь они и просидели вместе.

27

Глядя на Мбежане, Шон вспомнил своего Тинкера, выслеживающего птицу: так же осторожно, на полусогнутых, продвигается вперед, так же сосредоточен и полностью поглощен тем, что делает. Белые молча наблюдали за ним, сидя в седлах. Солнце поднялось уже довольно высоко, Шон расстегнул и снял овчинную куртку, закрепив ее рядом со свернутым в скатку одеялом сзади.

Мбежане ушел вперед ярдов на пятьдесят и теперь медленно продвигался обратно. Остановившись, стал внимательно рассматривать влажную коровью лепешку.

– Hierdie Kaffir verstaan wat hy doen[17], – одобрительно заметил Стеф Эразм.

Остальные молчали. Бестер Кляйн возился со спусковым механизмом карабина; становилось жарко, и красное лицо его покрылось потом.

Мбежане оказался прав: началась холмистая местность. Не такая, как в Натале, где холмы ровные, с округлыми вершинами, нет, здесь каждый холм заканчивался скалистым гребнем, а между ними почву разрезали глубокие овраги и ущелья. Склоны холмов густо заросли колючим молочаем с серыми стволами, корой, похожей на сетчатую шкуру пресмыкающихся, и высокими жесткими травами.

– Попить бы сейчас, – сказал Фрикки ван Эссен и тыльной стороной ладони провел по губам.

Чи-пип, чи-пип – громко пропищала в ветвях кораллового дерева, под которым они стояли, бородатка.

Шон поднял голову: коричнево-красным оперением птичка выделялась на фоне алых цветов, покрывающих дерево.

– Сколько их там? – спросил Стеф, и Мбежане подошел к морде его лошади:

– Не больше пятидесяти.

– Когда?

– Вчера, как спала жара, медленно двинулись по долине. Паслись по дороге. Сейчас они в получасе езды от нас.

Стеф удовлетворенно кивнул. Всего пятьдесят голов, но ведь будут еще стада.

– Сколько с ними людей?

Мбежане презрительно прищелкнул языком:

– Двое umfaans[18].

Концом копья он ткнул в пыль, где отчетливо отпечатался след босой ноги – явно подростка.

– Это не мужчины.

– Отлично. Едем за ними.

– Но у нас был приказ, если что-нибудь обнаружим, сразу возвращаться и доложить, – запротестовал Бестер Кляйн. – Сказали же, никакой самодеятельности.

Стеф повернулся в седле.

– Ты что, испугался двух umfaans? – холодно спросил он.

– Ничего я не испугался, просто такой был приказ. – И без того красное лицо Кляйна покраснело еще больше.

– Спасибо, я помню, какой был приказ, – сказал Стеф. – И я не собираюсь устраивать самодеятельность. Мы просто посмотрим, что к чему.

– Я тебя знаю! – взорвался Кляйн. – Стоит тебе увидеть корову, сразу с катушек слетаешь. Да и все вы… жадные до скота, как пьяница до бутылки. Только помани, вас уже ничем не остановишь.

Кляйн работал десятником на железной дороге.

Стеф уже отвернулся от него.

– Ну все, поехали, – сказал он.

Они выехали из-под широкой кроны кораллового дерева на солнце – Кляйн все еще что-то бормотал себе под нос, – и Мбежане повел их вперед по долине.

Почва здесь шла слегка под уклон, а по обе стороны поднимались крутые скалистые склоны. Двигались быстро: Мбежане и нонгаи рассыпались веером, а всадники ехали тесной шеренгой, почти касаясь друг друга шпорами.

Шон открыл затвор винтовки, вынул патрон и заменил его другим из патронташа, наискось висевшего на груди.

– Пятьдесят голов… это ж всего десять на брата, – жалобно проговорил Фрикки.

– А это сотня фунтов, тебе за полгода столько не заработать.

Шон засмеялся от удовольствия, и Фрикки тоже.

– Закройте-ка рот и глядите в оба, – невозмутимо заметил Стеф, а у самого в глазах от возбуждения и азарта уже чертики прыгали.

– Так и знал, что будете грабить, – сердито заныл Кляйн, – так ведь и знал, как дважды два…

– И ты тоже заткнись, – сказал Стеф и улыбнулся Шону.

Так они ехали минут десять. Потом Стеф окликнул нонгаев, и отряд остановился. Все молчали, тревожно вытянув шею и прислушиваясь.

– Нет, вроде ничего, – подал голос наконец Стеф. – Мы уже близко?

– Очень близко, – ответил Мбежане. – Отсюда их можно уже услышать.

Невероятно мускулистое тело Мбежане лоснилось от пота, гордая осанка выделяла его среди остальных нонгаев. Он так и рвался вперед, хотя всячески сдерживал себя, ведь волнение – вещь заразительная.

– Ладно, пошли, – сказал Стеф.

Мбежане поудобней пристроил щит на плечо и двинулся дальше.

Останавливались еще дважды, прислушиваясь, и каждый раз Шона и Фрикки охватывали еще большие беспокойство и нетерпение.

– Да сидите вы тихо! – зашипел на них Стеф. – Невозможно ничего услышать, когда вы так ерзаете.

Шон открыл было рот, но ответить не успел: впереди, за деревьями, послышался заунывный рев буйвола.

– Вот они!

– Мы их нашли!

– Вперед!

– Стойте! – приказал Стеф. – Шон, возьми мой бинокль и лезь на дерево. Будешь говорить, что видишь.

– Время только теряем, – заспорил было Шон, – надо…

– Сначала, черт побери, надо научиться делать то, что тебе говорят, – отрезал Стеф. – Полезай на дерево!

С биноклем на шее Шон послушно полез на дерево, забрался повыше и устроился поудобнее на одной из развилок. Отломал ветку, которая мешала смотреть.

– Вон они! – сразу же сообщил он. – Прямо перед нами!

– Сколько? – спросил Стеф.

– Немного… и два пастушонка с ними.

– Где они, среди деревьев?

– Нет, – ответил Шон, – на открытой поляне. Что-то вроде болотца.

– Зулусы там есть?

– Нет… – начал Шон, но Стеф снова оборвал его:

– Смотри в бинокль, черт бы тебя побрал! Если они там, значит прячутся.

Шон поднял бинокль, настроил фокус. Буйволы были упитанные, холеные, с большими рогами и гладкой шкурой – белой в черных пятнах. Над ними порхала целая туча беленьких птичек, склевывающих с них насекомых. Два пастушонка – совершенно голые подростки с худенькими ножками и непропорционально большими гениталиями африканцев. Шон медленно повел биноклем влево и вправо, всматриваясь в пятна болота и в заросли окружающего кустарника. Наконец опустил его.

– Только два пастушонка, – доложил он.

– Тогда спускайся, – приказал Стеф.

Отряд выехал на открытое место, и пастушата сразу пустились наутек и скрылись среди хинных деревьев по ту сторону болотца.

– Пускай бегут, – засмеялся Стеф. – У этих бедняжек и без нас теперь неприятностей хватит.

Он пришпорил лошадь, пустив ее к ярко-зеленому пятну сочной болотной травы. Она росла густо и так высоко, что доставала ему до седла. Остальные тронулись вслед за ним; под копытами лошадей чавкала грязь. Уже видны были над травой спины животных, всего в сотне ярдов впереди, и вокруг них с писком кружились птички.

– Шон, ты с Фрикки заходи слева… – начал Стеф через плечо, но закончить не успел.

Внезапно из травы вокруг них поднялись зулусы – не менее сотни, в полном боевом снаряжении.

– Засада! – заорал Стеф. – В драку не вступать, их слишком много! Уходим!

И тут нападавшие с воем стащили его с лошади.

Оказавшись в вязком болоте, лошади испугались: они громко ржали, вставали на дыбы. Выстрел Кляйна почти потонул в торжествующем реве воинов. Мбежане одним прыжком оказался рядом с Шоном, схватил его лошадь за узду и развернул ее кругом:

– Давай, нкози, жми, быстро! Не жди!

Кляйн был уже убит, ассегай вонзился ему горло, и яркая кровь хлестала у него из уголков рта, когда он опрокинулся на спину.

– Держись за стремя, – сказал Шон, с удивлением обнаружив, что совершенно спокоен.

Сбоку на него бросился зулусский воин. Винтовка лежала у Шона на коленях, и он почти в упор выстрелил нападавшему в лицо. Пуля снесла тому половину черепа. Шон быстро перезарядил винтовку.

– Гони, нкози! – снова крикнул Мбежане.

Он и не подумал послушаться Шона. Высоко подняв щит, он пошел на двоих атакующих и опрокинул их в грязь. Его ассегай поднялся и опустился, снова поднялся и опустился.

– Нги дла! – орал Мбежане, что приблизительно означало «я съел».

Он окончательно вошел в раж, перепрыгнул через мертвые тела и бросился в атаку. Его встретил воин, но Мбежане краем своего щита подцепил щит противника, рывком отбросил в сторону, открыв для своего клинка левый бок противника.

– Нги дла! – снова заорал он.

В плотном кругу атакующих он пробил брешь, и Шон рванулся в нее. Лошадь с трудом ступала в вязкой грязи. А тут еще за поводья схватился какой-то зулус, и Шон в упор выстрелил ему в грудь. Зулус закричал.

– Мбежане! – снова крикнул Шон. – Хватайся за стремя!

Разделались и с Фрикки ван Эссеном. Лошадь его упала, и зулусы облепили его как мухи, размахивая окровавленными копьями.

Сидя в седле, Шон наклонился, обхватил Мбежане за пояс и выдернул его из грязи. Тот отчаянно отбивался, но Шон удержал его. Почва под копытами лошади стала тверже, и они прибавили ходу. Но на пути встал еще один зулус с ассегаем наготове. Шон был перед ним совершенно беззащитен: одной рукой он держал негодующе брыкавшегося Мбежане, в другой сжимал незаряженную винтовку. Грязно ругаясь в лицо врагу, Шон направил лошадь прямо на него. Зулус ловко отскочил в сторону и снова бросился в атаку. Острый наконечник чиркнул Шона по голени и вонзился лошади в грудь. Но они все-таки прорвались. Болото осталось позади, и они помчались между деревьями.

Лошадь пронесла его еще одну милю и пала. Рана оказалась слишком глубока. Скакун тяжело рухнул на землю, но Шону удалось вовремя освободить ноги из стремян и спрыгнуть. Тяжело дыша, Шон и Мбежане смотрели на мертвое тело животного.

– В этих сапогах бежать сможешь? – торопливо спросил Мбежане.

– Да.

На нем были легкие сапоги из сыромятной кожи.

– Штаны точно будут мешать.

Мбежане быстро опустился на колени и наконечником копья обрезал обе штанины по колено. Встал и прислушался – нет ли погони. Ничего не было слышно.

– Брось винтовку, она слишком тяжелая. Патронташ и шляпу тоже.

– Как это «брось винтовку»? Я не могу!

– Тогда тащи! – вспыхнул с досадой Мбежане. – Тащи и погибай. Если не бросишь, тебя настигнут еще до полудня.

Шон еще секунду подумал, потом перехватил винтовку за ствол, взмахнул, как топором, и шмякнул о ствол ближайшего дерева. Приклад разлетелся на куски. То, что от нее осталось, Шон забросил в кусты.

– Теперь вперед, – сказал Мбежане.

Шон бросил быстрый взгляд на мертвую лошадь. Увидел прикрепленную кожаными ремнями к седлу овчинную курточку. Пропала куртка, зря Анна столько трудилась над ней, подумал Шон, криво усмехнувшись про себя. И побежал следом за Мбежане.

Первый час дался Шону очень тяжело. С большим трудом ему удавалось не отставать от зулуса. Мышцы тела были напряжены, и скоро закололо в боку. Мбежане заметил это, они остановились на несколько минут, и зулус показал ему, как надо расслабить мышцы, чтобы боль прошла. Потом побежали снова, и теперь Шону стало легче. Прошел еще час, и у Шона открылось второе дыхание.

– Долго бежать до своих? – прохрипел Шон.

– Дня два… не разговаривай, – ответил Мбежане.

Они продолжали бежать, и пейзаж вокруг постепенно менялся. Холмы стали менее круты, не столь изрезаны оврагами и расщелинами, лес поредел, и они наконец оказались среди холмистых лугов, заросших густой травой.

– Похоже, за нами никто не гонится, – проговорил Шон в первый раз за последние полчаса.

– Все может быть, – уклончиво отозвался Мбежане. – Рано еще говорить об этом.

Они бежали бок о бок и в ногу, шлепая подошвами по пропеченной солнцем почве.

– Господи, как хочется пить, – сказал Шон.

– Воды нет, – отозвался Мбежане, – но, когда поднимемся наверх, немного отдохнем.

Оказавшись на вершине, они оглянулись назад. Рубаха Шона промокла от пота, дышал он глубоко, но легко.

– Никто за нами не гонится, – облегченно заметил он. – Теперь можно немного снизить темп.

Мбежане не отвечал. Он тоже много потел, но ни в движениях, ни в посадке головы усталости не замечалось. Свой щит он нес на плече, в другой руке держал копье: наконечник темнел от запекшейся крови. Минут пять он пристально всматривался в проделанный ими путь и вдруг злобно зарычал, куда-то указывая наконечником ассегая:

– Вон они! Рядом с группой деревьев! Видишь?

– Черт побери! – воскликнул Шон.

Он их увидел. Мили за четыре позади, на самом краю начинающего редеть леса, виднелось нечто похожее на темную цепочку, нарисованную карандашом на буром пятне равнины. И эта цепочка двигалась, извиваясь как змейка.

– Сколько их? – спросил Шон.

– Пятьдесят, – прикинул Мбежане. – Для двоих многовато будет.

– Эх, зря я бросил винтовку, – пробормотал Шон.

– Если бы не бросил, они оказались бы гораздо ближе. Да и одна винтовка против пятидесяти… – Он не закончил.

– Ладно, побежали.

– Еще чуть-чуть отдохнем. До ночи остановок не будет.

Дыхание обоих уже успокоилось. Шон прикинул свои силы. Ноги побаливали, но несколько часов продержаться он сможет. Он отхаркнул густой, как резина, комок слюны и сплюнул. Очень хотелось пить, но он понимал, что сейчас это стало бы губительным безрассудством.

– Ага! – воскликнул Мбежане. – Они нас заметили!

– Откуда ты знаешь?

– Смотри, высылают вперед бегунов.

От головы змейки отделилось три крохотных пятнышка, и разрыв в цепочке стал увеличиваться.

– Зачем?

Шон озадаченно потер нос. В первый раз он ощутил страх жертвы, на которую идет охота, – жертвы слабой и беззащитной, безоружной, а свора преследователей все ближе и ближе.

– Выслали вперед лучших бегунов, чтобы навязать нам другой темп и вымотать. Знают, что при определенной скорости даже они сами выдохнутся, остальные легко нас догонят.

– Боже мой! – На этот раз Шон встревожился не на шутку. – И что теперь делать?

– На всякую хитрость есть другая хитрость, – ответил Мбежане. – Ну все, отдохнули, пора бежать дальше.

Шон рванул вниз по склону холма, как испуганный дукер, но Мбежане резко умерил его прыть:

– Вот этого они от нас и хотят. Бежим, как бежали.

Оба снова перешли на спокойный, размеренный и размашистый бег.

– Они приближаются, – сказал Шон, когда добрались до вершины следующего холма.

Разрыв теперь между тремя первыми пятнышками и остальными значительно увеличился.

– Да, – бесстрастно отозвался Мбежане.

Они перевалили через гребень и побежали вниз: шлеп, шлеп, шлеп – в унисон стучали о землю подошвы; вдох-выдох, вдох-выдох – дышали в унисон все в том же ритме.

Внизу по долине протекал крохотный ручеек: прозрачная вода струилась по белому песку. Шон перепрыгнул через него, лишь на секунду бросив на воду жадный взгляд, и оба двинулись вверх по склону очередного холма. Они уже почти добежали до вершины, как вдруг услышали за спиной далекий и слабый крик. Беглецы разом обернулись. И на вершине соседнего холма, где они только что были, по прямой всего в полумиле, увидели трех преследователей, которые уже через мгновение устремились вниз по склону за ними. Видно было, как на их головных уборах раскачиваются длинные перья и мотаются вокруг ног леопардовые хвосты юбочек. Щиты они оставили, но каждый держал в руке ассегай.

– Ты посмотри на их ноги! – радостно крикнул Мбежане.

Шон присмотрелся и увидел, что бегут они вяло, спотыкаются и уже совсем выдохлись.

– Им конец, они слишком быстро бежали, – засмеялся Мбежане. – А сейчас покажем им, что мы их боимся: мы должны бежать как ветер, бежать так, будто сотня токолоше[19] дышит нам в затылок.

До вершины оставалось шагов двадцать, и, словно охваченные паникой, они рванули вверх и перевалили через хребет. Но как только беглецы скрылись от глаз преследователей, Мбежане схватил Шона за руку, и они остановились.

– Ложись, – шепнул он.

Скрывшись в траве, они снова поползли вверх и залегли почти у самой вершины.

Мбежане лежал, подобрав ноги, и держал ассегай наготове. Зубы его зловеще оскалились.

Шон пошарил в траве и нащупал камень размером с апельсин. В самый раз для его ладони.

Стало слышно, как приближаются зулусы: их грубые, мозолистые подошвы босых ног топали вверх по склону холма, потом послышалось их дыхание, хриплое с присвистом, все ближе и ближе.

И вот они перевалили вершину. Инерция понесла их прямо туда, где из травы навстречу им встали Шон и Мбежане. Утомленные, серые лица преследователей мгновенно изменились: они не могли поверить собственным глазам. Они-то думали, что их жертвы где-то в полумиле впереди, а тут на́ тебе!

Одного Мбежане проткнул ассегаем – тот не успел даже поднять своего копья в попытке парировать удар, как наконечник вышел у него между лопатками.

Меткий камень Шона шмякнулся в рожу другого, хлюпнув, как упавшая на каменный пол тыква; выронив ассегай, зулус рухнул на спину.

Третий пустился было наутек, но Мбежане прыгнул ему на спину, опрокинул на землю, уселся на грудь, задрал ему подбородок и перерезал горло.

Шон смотрел на своего противника, сбитого камнем; уже без головного убора, он еще слабо дергался, свернутая набок челюсть отвисла на изуродованном лице.

«Сегодня я убил трех человек, – подумал Шон, – и оказалось, что это совсем не трудно».

Он совершенно равнодушно смотрел, как Мбежане подходит к его жертве. Вот он склонился над поверженным врагом, тот судорожно охнул и затих. Мбежане выпрямился и посмотрел на Шона:

– Теперь до темноты нас никто не догонит.

– А в темноте видит только ночная обезьяна, – усмехнулся Шон.

Вспомнив шутку, Мбежане улыбнулся, и лицо его словно осветилось, он сразу стал как будто моложе. Зулус сорвал пучок сухой травы и вытер руки.

Ночь наступила как раз вовремя, чтобы спасти их. Сказался целый день непрерывного бега, и организм Шона запротестовал: тело словно одеревенело, дышал он тяжело, с одышкой, был полностью обезвожен и больше не потел.

– Ну еще, еще немножко, – шепотом подбадривал его бегущий рядом Мбежане.

Погоня растянулась: самые сильные наседали уже в миле позади, другие отстали, и их не было видно.

– Солнце садится, скоро отдохнешь.

Мбежане коснулся рукой его плеча, и, странное дело, от этого живого прикосновения Шону стало легче, словно прибавилось силы. Ноги будто окрепли, бежали тверже; спускаясь по очередному склону, спотыкался он уже не так часто. Огромное красное солнце внизу неторопливо скользило к горизонту, и долину уже накрывала тень.

– Скоро, уже совсем скоро. – Мбежане почти напевал ему эти слова.

Он оглянулся. Фигуры догоняющих зулусов расплывались в наступающих сумерках. Но тут Шон подвернул ногу и рухнул на землю; он лежал лицом вниз, сильно ободрав щеку.

– Вставай! – отчаянно закричал Мбежане.

Шона вырвало, с болью он изверг из себя с чашку горькой желчи.

– Ну вставай же!

Мбежане схватил его и рывком поднял на колени.

– Вставай или умирай здесь! – пригрозил Мбежане.

Он вцепился пальцами в волосы Шона и безжалостно потянул на себя. Глаза Шона от боли наполнились слезами, он выругался и попытался лягнуть своего спутника.

– Вставай! – не отставал тот, и Шон с трудом поднялся на ноги. – Беги! – приказал Мбежане и подтолкнул Шона, и тот, механически переставляя ноги, побежал.

Мбежане еще раз оглянулся. Ближайший зулус был уже совсем рядом, но сгущающиеся сумерки почти скрыли его из виду. Мбежане догнал Шона и побежал рядом, поддерживая, когда тот спотыкался. При каждом шаге Шон хрипел, челюсть отвисла, язык распух, и он из последних сил втягивал воздух.

И вдруг, как всегда бывает в Африке, погасли все цвета на земле, кроме черного: на них обрушилась ночь, черная африканская ночь – хоть глаз выколи. Глаза Мбежане метались из стороны в сторону: высматривая очертания предметов во мраке, он пытался оценить, достаточно ли уже темно. Шатаясь и спотыкаясь, ничего не видя перед собой, Шон тащился сзади.

– Ладно, давай попробуем, – принял решение Мбежане.

Он остановил бегущего Шона и развернул его лицом обратно, под острым углом к направлению, по которому они бежали. И они пошли навстречу преследователям почти по касательной, совсем близко, но невидимые для них в этом кромешном мраке.

Они двинулись шагом; одной рукой Мбежане не давал Шону упасть, а в другой держал наготове ассегай. Шон двигался, свесив на грудь голову и почти не осознавая, что происходит.

Они слышали, как шагах в пятидесяти прошла мимо передовая группа преследователей.

– Ты их видишь? – прозвучал вопрос на зулусском.

– Ай-бо! – отрицательно ответил другой.

– Развернемся цепью, они могут свернуть в темноте в сторону.

– Йех-бо! – утвердительно отозвался кто-то.

Голоса затихли, и снова вокруг воцарилась полная тишина кромешной ночи. Но Мбежане все заставлял Шона идти.

Взошел тоненький серп месяца и добавил им немного света, а они все шли – Мбежане уводил товарища в обратную сторону, на юго-восток. Наконец они добрались до ручья, по берегам которого росли деревья. Шон с большим трудом напился – горло у него распухло и сильно болело. Потом оба легли под деревьями на ковер из листьев и, тесно обнявшись, чтобы не очень замерзнуть, крепко уснули.

28

К последнему лагерю Челмсфорда они вышли на следующий день, уже после полудня. Их взорам предстали ровные ряды погасших лагерных костров, выровненные площадки, где некогда стояли палатки, столбы коновязей и кучи пустых консервных банок из-под тушенки и пятифунтовых банок из-под галет.

– Они ушли два дня назад, – сказал Мбежане.

Шон кивнул, нисколько не сомневаясь в том, что тот прав.

– А куда направились?

– Обратно, к главному лагерю у Изандлваны.

Шон был озадачен:

– Интересно зачем?

Мбежане пожал плечами:

– Они очень торопились, всадники помчались галопом, а за ними пехота.

– Надо идти за ними, – сказал Шон.

Две тысячи ног шагающих солдат оставили широкий след, сопровождаемый глубокими колеями от колес фургонов и орудийных лафетов. Голодные и холодные, спутники провели ночь рядом с этой дорогой; наутро, когда они двинулись дальше, в низинах даже подморозило.

Незадолго перед полуднем на фоне неба показалась куполообразная гранитная вершина холма Изандлвана, и они невольно прибавили шагу. Изандлвана – холм Маленькой Руки.

Натерший сапогом пятку, Шон сильно хромал. Волосы на голове спутались в копну от грязи и пота, лицо покрывал толстый слой пыли.

– Эх, сейчас хотя бы баночку говяжьей тушенки, – проговорил он по-английски.

Мбежане ничего не ответил, поскольку не понял ни слова; он напряженно, с легкой тревогой смотрел вперед:

– Нкози, мы идем второй день, а не встретили ни души. Давно уже должны были встретиться патрули.

– Могли пропустить, – равнодушно отозвался Шон.

Мбежане покачал головой.

Они молча продолжали путь. Холм приближался – взгляд уже мог различить паутину трещин, кружевным узором покрывающих вершину.

– И лагерного дыма не чувствуется, – сказал Мбежане.

Он поднял глаза и заметно вздрогнул.

– Что такое? – Шона тоже охватила тревога.

– N’yoni, – тихо произнес Мбежане, и Шон тоже увидел это.

Высоко в небе над холмом Изандлваны висела темная туча, которая медленно вращалась, словно гигантское колесо. Из-за большого расстояния нельзя было разобрать в ней отдельных птиц: сплошная туча походила на тень, упавшую на небосвод.

Стоял жаркий, солнечный полдень, но, глядя на эту тучу, Шон похолодел. И бросился вперед.

Внизу, на равнине, что-то шевелилось. Спустившись, они увидели перевернутый фургон с порванным брезентом: он хлопал на ветру, и казалось, будто раненая птица машет крыльями. Всюду шныряли и дрались между собой шакалы, а выше по склону суетились горбатые гиены.

– Господи! – прошептал потрясенный Шон.

Мбежане со спокойным и отрешенным лицом стоял, опершись на копье; глаза его медленно оглядывали поле.

– Они что, погибли? Все погибли?

Ответа на эти вопросы не требовалось. Шон своими глазами видел валяющихся в траве убитых – возле фургонов их были груды, на склоне холма не так густо. Отсюда они казались там совсем маленькими, почти незаметными. Мбежане молча стоял и ждал.

Прямо перед ними, широко раскинув крылья с растопыренными, словно пальцы протянутой руки, перьями на концах, спланировал вниз большой стервятник. Выставив лапы, он коснулся земли, тяжело запрыгал и наконец остановился между мертвыми телами. И если его полет поражал красотой, то теперь его сгорбленная фигура выглядела отвратительно-непристойной. Он повертел головой, взъерошил перья и, вразвалочку подойдя к трупу в зеленом мундире шотландского клана Гордонов, вонзил в него клюв.

– А где сам Челмсфорд? Его тоже здесь захватили?

Мбежане покачал головой.

– Он пришел слишком поздно, – сказал он.

Мбежане протянул конец копья, указывая на широкий след, окружающий поле боя и ведущий от подножия холма к Тугеле:

– Он направился обратно к реке. Не остановился даже, чтобы похоронить убитых.

Шон и Мбежане зашагали к полю боя. Уже скоро пришлось пробираться через нагромождение зулусских копий и щитов. Наконечники ассегаев уже кое-где поржавели. Плотно утоптанную землю рядом с мертвыми покрывали пятна, но мертвых зулусов не было видно – это явный признак их победы.

Они пошли по рядам англичан. Когда Шон увидел, что с ними сделали, его стошнило. Трупы кучами валялись друг на друге, лица успели почернеть, каждый со вспоротым животом и выпотрошенными внутренностями. Полчища мух ползали по пустым полостям живота.

– Зачем они это делают? – спрашивал он. – Зачем надо вот так потрошить?

Он тяжелыми шагами двинулся вдоль фургонов. Коробки с едой и питьем были разбиты вдребезги, содержимое разбросано по траве. Вокруг убитых валялись одежда, бумага, рассыпанные патронные гильзы, но винтовки исчезли. Смрад гниющих тел был столь густой, что мешал дышать, словно покрывшая горло и язык касторка.

– Надо найти отца, – тихо сказал Шон, непонятно к кому обращаясь.

Мбежане шел шагах в двадцати позади. Они направились к рядам, где стояли добровольцы. Палатки были искромсаны в клочья и втоптаны в пыль. Лошадей закололи прямо у коновязей, их трупы уже успели раздуться. Шон узнал среди них Джипси, кобылу отца. Он подошел к мертвому животному.

– Здравствуй, девочка, – сказал он.

Лошадь лежала на боку, птицы уже выклевали ей глаза, живот так распух, что доходил Шону до пояса. Он обошел вокруг. Первый из ледибургских стрелков лежал сразу за лошадью. Он узнал по очереди всех пятнадцать, несмотря на то что птички потрудились и над ними. Они лежали, образуя неровный круг, головами наружу. Потом обнаружились и отдельно лежащие тела, редкий след их вел вверх по склону горы. Это было похоже на игру в «заяц и собаки»: Шон переходил от одного тела к другому – здесь добровольцы, видимо, пытались с боем пробиться к Тугеле. Вдоль этого следа по темным пятнам с обеих сторон было видно, сколько зулусов они положили в этом бою.

– Не меньше двадцати на каждого, – прошептал Шон с гордостью за своих.

Он пошел дальше вверх по склону. И в самом конце его, уже совсем рядом со скальным утесом Изандлваны, нашел отца.

Их там было четверо, последняя четверка: Уайт Кортни, Тим Хоуп-Браун, Ганс и Найл Эразмы. Они лежали почти вплотную. Уайт лежал на спине, раскинув в стороны руки; птицы расклевали его лицо до самой кости, но борода осталась, от ветра она легко шевелилась на груди. И мухи – зеленые, с металлическим отливом мухи роились в распахнутой полости вскрытого живота.

Шон сел рядом с отцом. Подобрал лежащую рядом фетровую шляпу и накрыл ею изуродованное лицо. На шляпе все еще оставалась желто-зеленая шелковая кокарда, странно веселенькая среди множества трупов. Назойливо и зловеще жужжали мухи, многие садились на лицо и на губы Шона, и он отбивался от них как мог.

– Ты знаешь этого человека? – спросил подошедший Мбежане.

– Это мой отец, – ответил Шон, не поднимая головы.

– Значит, и ты тоже. – В голосе Мбежане звучало сочувствие и понимание. Он повернулся и оставил отца с сыном наедине.

«У меня ничего не осталось», – сказал однажды Мбежане. Теперь и у Шона ничего не осталось. В груди было пусто: ни злости, ни печали, ни боли… даже реальность воспринималась с трудом. Глядя на этот изуродованный труп, Шон никак не мог заставить себя поверить, что это был живой человек. Одно только мясо, а человек куда-то ушел.

Чуть позже вернулся Мбежане. Он отрезал от фургона, чудом уцелевшего в огне, большой кусок брезента, и они вдвоем завернули в него Уайта. Выкопали могилу – каменистая, глинистая почва поддавалась тяжело. Тело Уайта опустили в могилу с раскинутыми в стороны под холстом руками – rigor mortis[20], – Шон не смог заставить себя ломать ему кости, чтобы уложить руки как следует. Осторожно засыпав яму землей, положили сверху кучку обломков скалы. Постояли у изголовья могилы.

– Ну, папа… – Голос Шона прозвучал неестественно. Он никак не мог поверить в то, что разговаривает с отцом. – Ну, папа… – снова начал он, неловко выговаривая слова. – Спасибо тебе за все, что ты для меня сделал…

Он замолчал, прокашлялся.

– Думаю, ты не сомневаешься, что я присмотрю за мамой и за фермой… все свои силы… и за Гарриком тоже.

Он снова умолк и посмотрел на Мбежане:

– Говорить больше нечего. – Голос его звучал удивленно, почти с болью.

– Да, – согласился его спутник. – Все уже сказано.

Шон постоял еще несколько минут, отчаянно пытаясь преодолеть чувство чудовищности и громадности смерти, абсолютной бесповоротности ее. Потом повернулся и двинулся в путь, в сторону Тугелы. Мбежане шагал почти рядом, приотстав только на шаг.

«Когда дойдем до реки, будет уже темно», – подумал Шон. Он очень устал и хромал, наступая на натертую, покрытую волдырями пятку.

29

– Не намного дальше, – сказал Деннис Петерсен.

– Ну да, – проворчал Шон.

Его раздражало, когда кто-то начинает утверждать и без того очевидное; выходишь из Махобос-Клуф, и Бабуинов ручей у тебя слева, рядом с дорогой, и оттуда до Ледибурга пять миль. Как и сказал Деннис: дальше, но не намного.

Деннис закашлялся от пыли.

– Первая кружка пива у меня в горле закипит, – сказал он.

– Думаю, надо ехать вперед. – Шон вытер лицо, размазав по нему пыль. – Осталось совсем немного, Мбежане и остальные и без нас справятся.

– Я и сам как раз хотел это предложить. – Деннис облегченно вздохнул.

Почти тысяча голов скота заполонила дорогу впереди, подняв такую пылищу, что нечем стало дышать. Они уже двое суток находились в пути от Роркс-Дрифт, где их отряд распустили и отправили по домам.

– Нынче ночью подержим их в загоне для продажи, а с утра погоним дальше. Сейчас скажу Мбежане, что делать.

Шон ударил каблуками лошадь по бокам и развернул ее туда, где в конце стада бежал высокий зулус. После нескольких минут разговора Шон помахал Деннису рукой. Они объехали стадо каждый со своей стороны и встретились уже впереди.

– Слегка отощали, – оглядываясь, проворчал Деннис.

– А чего же ты хочешь, – отозвался Шон. – Два дня гнали без остановки.

Тысяча голов скота – доля на пятерых от всего стада Кечвайо: на Денниса с отцом, на Уайта, Шона и Гаррика. Погибшие тоже получили свою долю.

– Как думаешь, мы далеко впереди остальных? – спросил Деннис.

– Не знаю, – ответил Шон.

Какая разница, да и чего тут гадать: дурацкие вопросы так же раздражали его, как и очевидные утверждения. Шону вдруг пришло в голову, что еще несколько месяцев назад подобный вопрос послужил бы началом долгого обсуждения и даже спора, который мог продлиться не менее получаса. И что это значило? А это значило, что он сильно изменился. Найдя ответ на собственный вопрос, Шон язвительно усмехнулся.

– Ты чего это? – спросил Деннис.

– Да вот подумал, как сильно я изменился за последние несколько месяцев.

– Ja, – сказал Деннис.

И снова наступила тишина, только копыта вразнобой стучали о землю.

– Как-то странно будет без папы, – задумчиво продолжал Деннис. Мистер Петерсен тоже погиб при Изандлване. – Странно, что на ферме остались только мама и девчонки… ну и я тоже.

Снова какое-то время оба молчали. Думали о быстро пролетевшем времени, о событиях, которые изменили всю их жизнь.

Обоим еще нет и двадцати от роду, но оба уже во главе семейств, владельцы земли и скота, оба знают, что такое горе, что такое убить человека. Шон теперь выглядел старше, на лице появились новые морщины, и окладистая борода висит лопатой. Они оба отправились в рейд с отрядом, который в отместку за Изандлвану грабил и жег все на своем пути. В битве при Улунди, сидя под горячим солнцем на своих лошадях позади боевых порядков пехоты Челмсфорда, они спокойно ждали, пока Кечвайо соберет своих воинов в кулак и пошлет их на готовое к бою в открытом поле хрупкое каре солдат. Они ждали, слушая грохот выстрелов регулярной армии, эти размеренные залпы, и смотрели, как огромный черный зулусский бык разбивается о неприступное каре. И вот ряды пехоты расступились, и они помчались вперед, две тысячи крепких всадников, чтобы навсегда уничтожить могущество империи зулусов. Они гнали и убивали бегущего врага, пока их не остановила ночь, пока они не потеряли счет убитым.

– Вон уже и колокольня виднеется, – сказал Деннис.

Шон не сразу вернулся от воспоминаний к реальности. Они подъезжали к Ледибургу.

– А твоя мачеха где сейчас, в Теунис-Краале? – спросил Деннис.

– Нет, переехала в город, у нее там дом на Проти-стрит.

– Наверно, как Гаррик женился на Анне, не захотела мешать.

Шон сразу нахмурился.

– Как это Гаррику удалось захомутать Анну… – Деннис усмехнулся и покачал головой. – Двадцать против одного, у него не было ни шанса.

Шон слушал и вовсе уже смотрел волком. Ну да, Гаррик сделал из него шута горохового. Ведь у них с Анной еще ничего не закончилось.

– Про них что-нибудь слышно? Когда приезжают? – спросил Деннис.

– В последний раз их видели в Питермарицбурге. Прислали маме телеграмму, что поженились. Она получила ее, а через два дня и я вернулся из Изандлваны. Два месяца назад это было. И больше, кажется, про них ничего не было слышно.

– Да-а, похоже, Гаррик здорово влип, ломом не выковырять.

Деннис снова усмехнулся, на этот раз как-то уж очень игриво. Шон вдруг ярко представил Гаррика верхом на Анне, а она ноги задрала, голову откинула, глаза закрыла и сладострастно постанывает.

– Заткнись, скотина! – злобно прорычал он.

Деннис растерянно заморгал:

– Ну прости, я просто пошутил.

– Нечего шутить над моими родичами… он мой брат.

– А она была твоей подружкой, так ведь? – пробормотал Деннис.

– Ты что, в морду захотел?

– Да успокойся ты, шучу я!

– А я не люблю таких шуток, понял?

– Ну ладно, ладно тебе. Успокойся.

– Грязные у тебя шуточки…

Шон отчаянно пытался избавиться от картины: в порыве дикой страсти она вцепилась ногтями в задницу Гаррика.

– Господи, с каких это пор ты стал святошей? – спросил Деннис. Пустив лошадь в галоп, он обогнал Шона и направил ее к гостинице.

Шон хотел было позвать его обратно, но передумал. Он свернул в тенистый переулок. Дом, где жила Ада, был третьим от начала. Уайт купил его три года назад – решил вложить деньги в недвижимость. Местечко было очаровательное: дом с выбеленными стенами, крытый тростником, утопал в тени деревьев, в саду радовало взор изобилие цветов, а вокруг этого райского уголка шел заборчик из штакетника.

Шон привязал лошадь у калитки и пошел по дорожке к дому.

Открыв дверь, он увидел в гостиной двух женщин. От неожиданности обе вскочили, но, когда узнали его, удивление мгновенно сменилось восторгом. У него на душе сразу потеплело – что ни говори, приятно, когда тебя так встречают.

– Ах, Шон, мы ведь не ждали, что ты сегодня вернешься! – Ада быстро подошла к нему.

Он поцеловал мачеху и успел заметить, что горе не прошло для нее бесследно. Его охватило смутное чувство вины за то, что смерть отца не оставила на нем столь очевидных следов. Шон слегка отстранил от себя Аду.

– Прекрасно выглядишь, – сказал он.

Она сильно похудела. Глаза казались огромными, и в них поселилось горе, как прохладная тень в лесу, но она все равно улыбалась и даже смеялась.

– Мы думали, ты приедешь в пятницу. Я так рада, что ты раньше вернулся!

Шон перевел взгляд:

– Здравствуй, Строберри Пай.

А та уже сидела как на иголках: когда же он и на нее посмотрит?

– Здравствуй, Шон.

Глядя ему прямо в глаза, она слегка покраснела, но взгляда не отвела.

– А ты повзрослел, – добавила она, едва ли замечая, что лицо его сплошь покрыто толстым слоем пыли, которая припудрила ему волосы и ресницы; глаза от пыли тоже покраснели.

– Ты просто давно меня не видела, забыла наверно, – сказал Шон и снова повернулся к Аде.

– Ничего подобного, – прошептала Одри, но так тихо, что ее никто не услышал. Грудь ее переполняли нахлынувшие чувства.

– Садись, Шон. – Ада подвела его к большому креслу как раз напротив камина.

На каминной полке стоял дагеротип с изображением Уайта.

– Сейчас налью тебе чашечку чая.

– Может, лучше пива, а, мама? – сказал Шон и опустился в кресло.

– Конечно, сейчас принесу.

– Нет! – вскочила Одри и быстро направилась к кухне. – Я принесу!

– Пиво в кладовке, Одри! – крикнула Ада в спину девушке, а потом обратилась к Шону: – Такой милый ребенок.

– Посмотри внимательнее, мама, – улыбнулся Шон. – Она давно уже не ребенок.

– Жаль, что Гаррик… – начала Ада и тут же осеклась.

– Что – Гаррик? – спросил Шон.

Она секунду молчала. Ей было жаль, что Гаррик нашел себе не такую девушку, как Одри, а…

– Да нет, ничего, – сказала она и села поближе к нему.

– Кстати, от Гаррика никаких новостей больше не было? – спросил Шон.

– Нет, пока не было, но мистер Пай говорил, что через банк прошел чек: деньги были обналичены в Кейптауне.

– Ого, даже в Кейптауне? – Шон вскинул бровь. – Наш мальчик решил ни в чем себе не отказывать.

– Да, – согласилась Ада, припомнив сумму, обозначенную в чеке. – Это уж точно…

Вернулась Одри с подносом, на котором стояла большая бутылка и стакан. Она подошла к Шону. Тот прикоснулся к бутылке: холодненькое.

– Наливай поскорей, красотка, – подбодрил он ее, – умираю от жажды.

Первый стакан он осушил в три глотка. Одри налила еще, и с полным стаканом Шон поудобнее устроился в кресле.

– Ну а теперь, – сказала Ада, – рассказывай.

В атмосфере теплого радушия – мышцы приятно побаливают, ладонь холодит стакан с пивом – и рассказывать было приятно. Он и подумать не мог, что о своих приключениях может говорить хоть до утра. Тем более что стоило ему хоть на секунду умолкнуть, как Ада или Одри задавала вопрос, и рассказ лился рекой дальше.

– Боже мой, – ахнула наконец Одри, – уже совсем темно! Мне надо бежать!

– Шон, – сказала Ада, вставая, – ты не проводишь девушку домой? Мало ли что…

Они шли рядышком в полумраке, под кронами огненных деревьев. Молчали, потом Одри заговорила:

– Шон, а ты все еще влюблен в Анну?

Вопрос прозвучал ни с того ни с сего, и Шон, как всегда в таких случаях, разозлился. Открыл было рот, чтобы сказать ей что-нибудь резкое, но вовремя остановился. Вопросик-то правильный, хотя и непростой, даже щекотливый. А был ли он в самом деле влюблен в Анну? Раньше он никогда не думал об этом и теперь вертел вопрос в голове, разглядывая его со всех сторон, чтобы дать правдивый ответ. И вдруг на душе стало легко – отвечая ей, он улыбался:

– Нет, Строберри Пай, нет, я никогда не был влюблен в Анну.

Тон он выбрал правильный – сразу видно было, что не врет. Сердечко у Одри так и замерло от радости.

– Не провожай меня до самого дома, – сказала она.

Она в первый раз обратила внимание на грязную одежду Шона и подумала: а вдруг его увидят в таком виде родители и ему будет стыдно? Ей хотелось, чтобы с самого начала все было без сучка и задоринки.

– Хорошо. Постою здесь, пока ты дойдешь до двери, – ответил Шон.

– Завтра, наверно, отправишься в Теунис-Крааль? – спросила она.

– Да, встану – и домой, – подтвердил Шон. – Там работы по горло.

– Но ты ведь будешь заходить к нам в лавку?

– Конечно. – Шон посмотрел на нее такими глазами, что она вспыхнула и тут же возненавидела свои нежные щечки, с такой легкостью выдающие ее чувства.

Одри быстро пошла по дорожке, потом остановилась и оглянулась:

– Шон, больше не называй меня Строберри Пай, пожалуйста.

– Ладно, Одри, – усмехнулся Шон, – я постараюсь.

30

Прошло полтора месяца, как он вернулся с зулусской военной кампании. Целых шесть недель пролетели как одно мгновение. Шон размышлял об этом, сидя в центре кровати, удобно, как Будда, скрестив ноги, для чего пришлось задрать ночную рубашку чуть не до пояса, и отхлебывая кофе из чашки размером с немецкую пивную кружку. Кофе был горячий, Шон звучно хлебал и с шумом выдыхал пар изо рта.

Да, последние полтора месяца дел было невпроворот. Заботы не оставляли времени предаваться горю или сожалениям, хотя по вечерам, когда он сидел в кабинете, где любая вещь напоминала ему об отце, сердце его ныло.

День пролетал быстро, не успеешь оглянуться – уже темнеет. Теперь у них было три фермы: Теунис-Крааль и еще две, арендованные у старика Пая. На них он держал трофейный скот, а также животных, купленных после возвращения. Из Зулуленда пригнали чуть ли не сотню тысяч голов первоклассных буйволов: цена снова резко упала и Шон мог себе позволить отбирать лучших. И еще он мог себе позволить подождать, когда цены снова поползут вверх.

Спустив ноги с кровати, Шон прошел к умывальнику. Налил из кувшина воды в тазик и нерешительно попробовал пальцем. Вода ужалила холодом. В своей до нелепости женственной ночной сорочке с искусной вышивкой спереди, над которой вились растущие на груди волосы, он стоял и никак не мог решиться. Потом собрался с духом и окунул в тазик лицо; набрав полные пригоршни ледяной воды, вылил ее себе на шею и затылок, согнутыми пальцами потер мокрую голову и, громко отфыркиваясь, распрямился. Вода потекла ему под рубашку. Он быстро и энергично вытерся и, стащив с себя мокрый наряд, голый посмотрел в окно. Уже вполне рассвело, и было видно, что утро пасмурное и моросит мелкий дождь.

– Ну и денек, – проворчал он вслух, хотя в душе теснились совсем другие чувства. Он ждал этого дня с волнением: посвежевший, твердый, как острый клинок, готовый, как волк, проглотить завтрак и отправляться на работу.

Он стал одеваться: прыгая на одной ноге, натягивал штаны, заправлял в них рубаху, затем, сидя на кровати, надевал сапоги. И думал про Одри: надо обязательно завтра попасть в город и повидаться с ней.

Шон решил-таки вступить в законный брак. Для этого у него имелись три веские причины. Во-первых, он понял, что легче залезть в сейф Английского банка, чем Одри под юбки, не женившись на ней. А уж если Шон чего-то хочет, он ни перед чем не остановится.

Во-вторых, живя в Теунис-Краале под одной крышей с Гарриком и Анной, он решил, что неплохо было бы и ему иметь рядом женщину, которая готовила бы ему, чинила одежду и слушала бы его разговоры, – Шон порой ощущал себя немного обделенным.

Было и третье соображение, не менее значимое, чем прочие: Одри – дочка местного банкира. В прочных доспехах старины Пая это было одно из немногих слабых мест. Почему бы ему не прибавить к свадебному подарку ферму Махобос-Клуф, размышлял оптимист Шон, хотя и он понимал всю экстравагантность такой надежды. С деньгами Пай расстается не так-то просто.

Итак, решил Шон, надо найти время, съездить в город и сообщить обо всем Одри – ему казалось, что просить эту девчонку было бы даже слишком. Он расчесал волосы и бороду, подмигнул своему отражению в зеркале и вышел в коридор. Ноздри щекотал запах готовящегося завтрака, и у него потекли слюнки.

На кухне была Анна. Лицо ее раскраснелось от печного жара.

– Что у нас на завтрак, сестричка?

Она повернулась и тыльной стороной ладони быстро отбросила со лба волосы.

– Какая я тебе сестричка! – отпарировала она. – Не зови меня так, понял?

– А где Гаррик? – спросил Шон, пропустив ее протест мимо ушей.

– Еще не встал.

– Бедный мальчик; небось замучила крошку. – Шон оскалился, глядя ей в лицо, и она смущенно отвернулась.

Шон смотрел на ее задницу и не испытывал никакого желания. Как странно, думал он: став женой Гаррика, Анна в корне заглушила в нем всякий к ней аппетит. Даже вспоминать о том, что он с ней делал когда-то, казалось ему не вполне пристойным, сродни кровосмешению.

– А ты у нас поправилась, – сказал он, заметив, что фигура ее несколько округлилась.

Она опустила голову, но ничего не сказала.

– Мне, пожалуйста, четыре яйца, – продолжал он, – и скажи Джозефу, чтобы не прожаривал до конца.

Шон прошел в столовую, и одновременно с ним через другую дверь там появился Гаррик с заспанным лицом. Шон принюхался: от брата несло перегаром.

– Доброе утро, Ромео, – приветствовал его Шон.

Гаррик смущенно улыбнулся. Глаза его были красные, щеки небритые.

– Здравствуй, Шон. Как спалось?

– Спасибо, прекрасно. Надеюсь, тебе тоже.

Шон сел за стол и положил в тарелку овсяной каши.

– Хочешь? – спросил он.

– Спасибо.

Шон передал ему тарелку и заметил, что рука брата дрожит.

«Надо поговорить с ним, чтобы не очень увлекался этим делом», – подумал он.

– Черт возьми, как хочется есть.

Они продолжали отрывочный разговор о том и о сем, как обычно за завтраком. Пришла Анна и тоже села за стол. Джозеф принес кофе.

– Гаррик, ты уже сказал Шону? – вдруг решительно и четко задала вопрос Анна.

– Н-нет. – Гаррик, застигнутый вопросом врасплох, от неожиданности расплескал кофе.

– О чем, интересно? – спросил Шон.

Они молчали, Гаррик нервно водил по столу рукой. Он очень боялся этой минуты – а вдруг брат догадается, что это его, Шона, ребенок, и прогонит их, Анну с ребенком, прогонит и оставит его ни с чем.

– Скажи ему, Гаррик, – скомандовала Анна.

– У Анны будет ребенок, – сказал Гаррик. И вдруг увидел, как удивление Шона сменяется бурной радостью, почувствовал, как его обнимает сильная рука брата, да так крепко, до боли, чуть совсем его не раздавила.

– Так это же здорово! – восхищенно восклицал Шон. – Это же просто чудесно! Гаррик, продолжай в том же духе, и у нас будет полный дом детей. Да я просто горжусь тобой, брат!

Гаррик глупо улыбался, у него словно камень с души свалился, а Шон уже осторожно обнимал Анну и целовал ее в лоб:

– Молодец, Анна, ты уж постарайся, чтобы мальчик был. Нам позарез нужна дешевая рабочая сила.

«Не догадался, – думал Гаррик. – Он ничего не знает, и ребенок будет мой. И никто теперь не отнимет его у меня».

В тот день они работали на южном участке. Старались держаться вместе, и счастливый Гаррик смущенно смеялся над болтовней Шона. Как все-таки хорошо, что у него есть такой добрый, такой внимательный брат! Закончили рано: в кои-то веки у Шона вдруг пропала охота работать.

– О мой плодовитый брат, каждый выстрел его бьет, как картечью! – Шон двинул Гаррика в плечо. – А давай сегодня наплюем на все и двинем в город, а? Зайдем в гостиницу, пропустим по маленькой, а потом и к Аде заскочим, ей тоже расскажем.

Шон встал на стременах и заорал, перекрывая мычание и топот бредущего стада:

– Мбежане, десять больных коров отгони к дому! Да, еще не забудь: завтра забираем скот из торговых загонов!

Мбежане помахал рукой – понял, мол, – и Шон повернулся к брату:

– Ну что, поехали отсюда?

Они ехали рядышком, бок о бок. На их дождевиках и в бороде у Шона блестели капельки влаги. Еще стояли холода, и пелена мокрого тумана скрывала подъем.

– Погода шепчет, что самое время выпить, – сказал Шон.

Гаррик промолчал. Он снова вдруг испугался. Не хотел, чтобы и Ада узнала про ребенка. Догадается. От нее ничего не укроется, она сразу поймет, чей это ребенок. Ее не проведешь.

Копыта лошадей смачно хлюпали по грязи. Братья доехали до развилки, миновали гребень горы и направились к Ледибургу.

– Ада обрадуется, когда узнает, что станет бабушкой, – усмехнулся Шон.

И тут лошадь его слегка запнулась и захромала, словно ей больно было наступать на переднюю ногу. Шон спешился, поднял ее ногу и увидел, что под копыто глубоко вонзился острый камешек.

– Вот это да, черт возьми! – выругался он. Наклонившись, он вцепился зубами в торчащий конец камешка и вытащил его. – Так, в Ледибург сейчас ехать нельзя, тут надо срочно лечить, и не один день.

У Гаррика как гора с плеч свалилась: откровенный разговор с Адой откладывался.

– Слушай, брат, у тебя-то лошадь не хромает, – продолжал Шон, глядя на Гаррика снизу вверх. – Давай-ка езжай один, и привет не забудь передать.

– Да зачем, куда торопиться, можно и потом сказать. Я поеду с тобой домой, – запротестовал Гаррик.

– Да ты что, Гаррик, это же твой ребенок. Езжай, пусть порадуется.

Гаррик продолжал спорить, но, увидев, что Шон начинает сердиться, покорно вздохнул и поехал, а Шон повел свою лошадь в Теунис-Крааль. Скоро ему стало жарко в тяжелом плаще, он снял его и бросил на седло.

Подходя к усадьбе, он увидел на веранде Анну.

– А Гаррик где? – крикнула она.

– Не волнуйся. Отправился в гости к Аде. К ужину вернется.

Подбежавший мальчишка с конюшни принял у Шона лошадь. Они перекинулись парой слов, Шон наклонился и поднял раненое копыто. Штаны на заду натянулись, обозначив рельефные мускулы на стройных ногах. Анна смотрела, не отводя глаз. Вот он выпрямился, расправил под влажной белой рубахой широкие плечи. Улыбнулся ей, поднимаясь по ступенькам. От дождя борода его курчавилась, и сейчас он был похож на озорного пирата.

– Тебе сейчас надо особенно беречься. – Он взял ее за локоть и повел в дом. – Не стой так долго на холоде.

Через стеклянные двери они вошли внутрь. Анна подняла голову, заглянула ему в лицо – макушка ее едва доставала ему до плеч.

– Ты же славная женщина, Анна, черт побери, и ребенок у тебя будет такой же славный, вот увидишь.

Это была ошибка. Как только он это сказал, взгляд его потеплел, голова наклонилась к ней. Рука словно сама легла ей на плечи.

– Шон! – воскликнула она, и сколько же боли прозвучало в ее голосе…

Она прильнула к нему всем телом, руками вцепилась в волосы у него на затылке, притянула к себе его голову, открытыми, влажными губами впилась в его губы, изогнув спину и прижав бедра к его ногам. Целуя его, она тихонько застонала. Стиснутый ее руками и оцепенев от изумления, Шон стоял так всего секунду – и тут же оторвался от нее:

– Ты что, с ума сошла?

Он попытался оттолкнуть ее, но она сопротивлялась, отчаянно цеплялась за него, прорываясь сквозь защиту его сильных рук. Ей снова удалось обнять его, и она прижалась лицом к его груди:

– Я люблю тебя. Пожалуйста, прошу тебя… Ты же видишь, как я люблю тебя! Ну позволь мне обнять тебя, мне ничего больше не надо. Я просто хочу обнять тебя.

Влажная рубаха приглушала ее голос. Она дрожала всем телом.

– Да отстань же ты от меня!

Шон грубо оторвал от себя ее руки и едва ли не швырнул ее на диван, стоящий возле камина.

– Ты теперь жена Гаррика, а скоро станешь матерью его ребенка. Прибереги свой темперамент для него.

Шон сделал шаг назад, его вовсю разбирала злость.

– Но, Шон, я люблю тебя, только тебя. Боже мой, ну как тебе объяснить? Я так страдала все это время! Живу вот тут с тобой под одной крышей и не могу даже притронуться к тебе.

Шон подошел к дивану.

– Послушай меня внимательно, – резко заговорил он. – Я тебя не хочу, понятно? Я никогда не любил тебя, а сейчас тронуть тебя для меня все равно что тронуть собственную мать. – По его лицу прошло отвращение, и она это увидела. – Ты – жена Гаррика, и, если ты еще хоть раз посмотришь на другого мужчину, я убью тебя. – Он поднял обе руки с согнутыми пальцами. – Я убью тебя голыми руками, поняла?

Лицо Шона было совсем рядом, и Анна, не вынеся этого взгляда, бросилась на него. Он вовремя отпрянул и спас собственные глаза, однако ногти ее успели оставить у него на лице и на носу кровавые царапины. Он схватил ее за руки; тоненький ручеек крови заструился по щеке, капая на бороду. Она извивалась в его руках, дергаясь всем телом в попытках вырваться.

– Свинья! Грязная, грязная свинья! – визжала она. – Говоришь, жена Гаррика? И ребенок, говоришь, Гаррика?

Она закинула голову и дико, визгливо расхохоталась:

– Так знай же: я ношу твоего ребенка! Это чистая правда! Он твой, и Гаррик тут ни при чем!

Шон отпустил ее руки и попятился.

– Не может этого быть, – прошептал он. – Ты все врешь.

Она шагнула к нему:

– А ты разве не помнишь, как прощался со мной, когда уходил на эту чертову войну? Не помнишь ту ночь в фургоне? Не помнишь? Неужели? Неужели не помнишь?

Сейчас она говорила тихо, но слова ее жалили Шона в самое сердце.

– Так сколько времени прошло… Нет, этого не может быть, – проговорил Шон, заикаясь и продолжая пятиться.

– Три с половиной месяца ровно, – не отставала она. – Рановато будет для твоего братика, как думаешь? Но ведь у многих рождаются недоношенные… – Слова ее звучали монотонно, тело безудержно трясло, а лицо побледнело как смерть.

Шон не выдержал:

– Да отстань ты от меня, оставь меня в покое. Мне надо подумать. Я же ничего не знал!

Он прошмыгнул мимо нее и выскочил в коридор. Слышно было, как с грохотом захлопнулась дверь кабинета. Она так и стояла, не двигаясь, посреди комнаты. Но дыхание постепенно успокоилось, бурные волны злости утихли, и над ними показались черные рифы ненависти. Анна вышла в коридор и направилась к своей спальне. Там она встала перед зеркалом, разглядывая свое отражение.

– Ненавижу. – Она видела, как, шепча это слово, шевелятся ее губы на все еще бледном лице. – Погоди, я у тебя еще кое-что отберу. Гаррик теперь будет не твой, а мой.

Она вынула из прически шпильки, бросила их на пол, и тяжелые волосы упали ей на спину. Обеими руками она смяла их в комок, подняла и яростно спутала. Закусила губу, да так сильно, что почувствовала солоноватый вкус крови во рту.

– Боже, как я его ненавижу, как ненавижу, – шептала она, не обращая внимания на боль.

Обеими руками Анна схватила себя за ворот платья, рванула в стороны и без особого интереса посмотрела в зеркало на свои круглые набухшие соски, уже начинающие темнеть, обещая скорое разрешение от беременности. Она сбросила туфли.

– Ненавижу его.

Она наклонилась и запустила руки под нижние юбки. Сбросила панталоны, переступила через них. Подняла, рванула их пополам и бросила на пол рядом с кроватью. Провела ладонью по туалетному столику; одна из баночек упала на пол и разбилась, пыхнув на нее облаком пудры, и она вдруг почуяла резкий запах пролитых духов. Подойдя к кровати, Анна повалилась на нее. Подтянула колени, нижние юбки съехали вниз, раскрылись, как лепестки цветка, обнажив белоснежные тычинки ног и нижней части тела.

Перед наступлением темноты в дверь кто-то робко постучал.

– Ну что еще? – крикнула она.

– Нкозикази не сказала мне, что готовить на обед, – послышался почтительный голос старого Джозефа.

– Сегодня обеда не будет. Можешь идти к себе, остальные слуги тоже.

– Слушаюсь, нкозикази.

Гаррик вернулся, когда уже было темно. Она слышала, как он стучал деревяшкой по полу веранды.

– Эй! Куда все подевались? – Язык его слегка заплетался; он явно был пьян. – Анна! Анна! Я вернулся!

Последовало недолгое молчание, – видимо, он зажигал лампу. Потом торопливое «тук-тук-тук» протеза по коридору, и снова его встревоженный голос:

– Анна, Анна, где же ты?

Он распахнул дверь и остановился с лампой в руке. Анна отвернулась от света, уткнув лицо в подушку и сгорбившись. Она слышала, как он ставит лампу на туалетный столик, чувствовала, как руки его поправляют ей задранные юбки, прикрывая ее наготу. Она повернулась к нему и увидела на его лице ужас, смешанный с недоумением.

– Анна, дорогая… Что тут произошло?

Вытаращив глаза, он смотрел на ее прикушенную губу, на обнаженную грудь. Недоуменно повернул голову и увидел на полу пузырьки, порванные панталоны. Лицо его окаменело, он снова повернулся к ней:

– Кто тебя обидел?

Анна опустила голову.

– Кто? Скажи, кто это сделал?

Она снова отвернулась и спрятала лицо.

– Дорогая моя, бедняжка… Кто это был? Кто-то из слуг?

– Нет. – Голос ее звучал глухо, она словно задыхалась от стыда.

– Прошу тебя, расскажи мне все, Анна. Что произошло?

Она быстро села и, обхватив его руками, крепко прижалась к его груди. Губы ее оказались у его уха.

– Ты сам знаешь, Гаррик. Ты знаешь, кто это сделал.

– Нет, клянусь, я ничего не знаю. Прошу тебя, скажи мне.

Анна глубоко вздохнула, задержав дыхание на долгий миг. И выдохнула:

– Шон!

Гаррик бился в ее объятиях, как в судороге, кряхтел и хрипел, словно его били.

– Значит, вот оно что, – наконец проговорил он. – Теперь еще и это.

Он снял ее руки со своей шеи и осторожно положил ее на подушки. Подошел к шкафу и, открыв ящик, достал пистолет Уайта.

«Сейчас он пойдет и убьет Шона», – подумала она.

Не глядя на нее, Гаррик вышел из комнаты. Напрягшись всем телом и сжав кулаки вытянутых вдоль тела рук, она ждала. Наконец раздался выстрел, но какой-то глухой, не похожий на настоящий. Тело ее размякло, пальцы разжались, и она тихо заплакала.

31

Гаррик ковылял по коридору. Тяжелый пистолет оттягивал руку; пальцы крепко сжимали грубую рифленую рукоятку. Под дверью кабинета в конце коридора светилась щель. Дверь оказалась не заперта. Гаррик вошел в комнату.

Шон сидел за столом, обхватив руками опущенную голову. И поднял ее, как только появился Гаррик. Царапины на щеке уже почти подсохли и почернели, но сама щека покраснела от воспаления. Он посмотрел на пистолет в руке Гаррика:

– Так она, значит, все тебе рассказала.

Потухший голос Шона звучал скорее утвердительно.

– Да.

– А я надеялся, что не расскажет, – проговорил Шон. – Хотел, чтобы избавила тебя хотя бы от этого.

– Избавила? – переспросил Гаррик. – А она? Ты хоть о ней подумал?

Шон не ответил, он только пожал плечами и устало откинулся в кресле.

– А я ведь раньше не понимал этого… какая же ты свинья, жестокое, безжалостное животное, – задыхаясь, сказал Гаррик. – Я пришел убить тебя.

– Да, – отозвался Шон, глядя, как брат поднимает на него пистолет.

Гаррик держал оружие обеими руками, рыжие волосы падали ему на лоб.

– Бедный мой Гаррик, – тихо сказал Шон.

Пистолет в руках брата задрожал и опустился. Гаррик продолжал держать его обеими руками между колен. Он согнулся над оружием и всхлипывал, кусая губы, и все равно никак не мог остановиться. Шон приподнялся, хотел подойти к нему, но Гаррик отскочил к двери.

– Не подходи! – заорал он. – Не трогай меня!

Он швырнул пистолет в Шона, острый конец ударника попал тому в лоб, отчего голова его подалась назад. Пистолет отскочил и ударился о стену у него за спиной. Раздался выстрел, и пуля расщепила деревянную панель.

– Между нами все кончено! – закричал Гаррик. – Все кончено навсегда!

Он лихорадочно нащупал ручку двери и, ковыляя, выскочил в коридор. Торопливо миновав кухню, оказался на воздухе под дождем.

Путаясь протезом в траве, он несколько раз падал, но тут же вставал и продолжал бежать в кромешном мраке ночи, всхлипывая при каждом шаге.

Наконец путь ему преградил ревущий, бурлящий от дождя Бабуинов ручей. Гаррик остановился на берегу; мелкий дождь хлестал ему в лицо.

– Почему я… ну почему всегда я? – громко жаловался он темноте.

И вдруг на него снова накатила волна, несущая облегчение, мощная, как и поток, клокочущий внизу перед ним. Он снова ощутил в черепе, за глазами, биение мягких крыльев мотылька. Теплая серая волна сомкнулась над ним, и он упал коленями прямо в грязь.

32

Шон взял с собой совсем мало: одеяло в скатку, винтовку и сменную лошадь. Дорогу к краалю Мбежане он терял в темноте дважды, но оба раза лошадь сама находила путь. Из толстых стеблей травы Мбежане построил себе большую круглую хижину в отдалении от жилищ остальных слуг, ведь он был зулус не простой, а царской крови. Когда Шон наконец добрался до нее, несколько минут за стенкой слышалась какая-то возня и сонное бормотание, и только потом на крики Шона вышел завернутый в одеяло по плечи Мбежане со старой парафиновой лампой в руке.

– В чем дело, нкози?

– Я уезжаю, Мбежане.

– Куда?

– Куда глаза глядят. Едешь со мной?

– Сейчас, принесу копья, – сказал Мбежане.

Когда добрались до Ледибурга, старик Пай еще сидел в своем кабинете позади банка. Он пересчитывал соверены, ставя их аккуратными золотыми столбиками, и пальцы его касались монет так же нежно, как они касаются тела любимой женщины. Стоило Шону плечом открыть дверь, как хозяин быстро протянул руку к открытому сбоку ящику стола.

– Вот это совсем ни к чему, – сказал Шон, и Пай с виноватым видом убрал руку от пистолета.

– Боже мой! Я и не узнал тебя, мой мальчик! – воскликнул он.

– Сколько у меня на счете? – Шон опустил обмен любезностями и перешел сразу к делу.

– Сегодня банк уже не работает.

– Послушайте, мистер Пай, я очень тороплюсь. Сколько у меня на счете?

Пай выбрался из кресла и подошел к большому железному сейфу. Закрывая его собой, он набрал комбинацию и раскрыл дверцу. Осторожно достал журнал и положил на стол.

– Картер… Клёт… ага, Кортни… – бормотал он, переворачивая страницы. – Так, Ада, Гаррик, Шон. Вот они. Значит, так: тысяча двести девяносто шесть фунтов и восемьдесят восемь пенсов; счета магазина за последний месяц, разумеется, еще не оплачены.

– Будем считать, тысяча двести, – сказал Шон. – Я хочу получить их немедленно, а пока вы считаете, дайте мне перо и бумагу.

– Пожалуйста, все на столе.

Шон уселся за стол, сдвинул в сторону столбики золотых монет, окунул перо в чернильницу и стал писать. Закончив, поднял голову и посмотрел на старика Пая:

– Прошу вас заверить мою подпись.

Пай взял документ и принялся читать. Когда прочитал до конца, лицо его обмякло от удивления.

– Свою долю Теунис-Крааля и все стада ты отдаешь первенцу своего брата! – воскликнул он.

– Все верно, подписывайте.

– Да ты с ума сошел! – запротестовал Пай. – Ты отказываешься от целого состояния! Подумай хорошенько, подумай о своем будущем! А я-то надеялся, что вы с Одри… – Он не закончил фразу. – Не глупи, парень.

– Пожалуйста, подпишите, мистер Пай, – стоял на своем Шон.

Банкир, бормоча что-то под нос, быстро подписал бумагу.

– Благодарю вас.

Сложив документ, Шон сунул его в конверт, запечатал и убрал во внутренний карман плаща.

– Где же мои деньги? – спросил он.

Пай с отвращением подтолкнул к нему холщовую сумку. С дураками он не хотел иметь никакого дела.

– Пересчитай, – промычал он.

– Я вам верю, – сказал Шон и подписал расписку.

Шон направил лошадь мимо торговых загонов, вверх по склону и дальше по дороге на Питермарицбург. Мбежане бежал рядом с его стременем, ведя на поводу сменную лошадь.

Наверху подъема Шон остановился. Ветер разогнал облака, и земли достиг звездный свет. Внизу раскинулся город, в домах кое-где светились окна.

«Эх, с Адой не попрощался», – подумал Шон.

Он перевел взгляд в долину, туда, где находился Теунис-Крааль. Там царила тьма – ни огонька не было заметно. Шон притронулся к конверту во внутреннем кармане плаща.

– Отправлю из Питермарицбурга, – проговорил он вслух.

– Нкози? – не понял Мбежане.

– Я сказал: дорога длинная, пора ехать.

– Да, – не стал спорить Мбежане, – пора ехать.

Часть вторая

Витватерсранд

1

От Питермарицбурга они повернули на север и по открытой всем ветрам, заросшей высокими травами равнине стали неуклонно подниматься к горам. На третий день на фоне неба показались вершины Дракенсберга, выщербленные и черные, как зубы старой акулы.

Похолодало, и Мбежане, закутавшись в кароссу[21], плелся далеко позади. Миновав Питермарицбург, они не обменялись и парой дюжин слов. Шон все о чем-то думал, и Мбежане, зная, что в такие минуты его лучше не трогать, благоразумно держался в сторонке. Он не обижался: человек, который покинул собственный дом и все свои стада, имеет право поразмышлять. У Мбежане была своя печаль – он тоже покинул дом, а в доме постель, а в постели одну аппетитную толстушку.

Мбежане вынул затычку из тыквенной бутылочки с табачком, отсыпал щепотку и осторожно втянул ее носом. Потом посмотрел на горы. На закате снег на вершинах окрасился в розовый цвет. Это означало, что скоро привал. Хотя, с другой стороны, может, и нет. Впрочем, какая разница.

Скоро совсем стемнело, а Шон и не думал спешиваться. Дорога пересекла еще одну впадину вельда, и внизу, в глубокой долине, показались огни.

«Город Данди», – равнодушно подумал Шон.

Приближаясь к городу, он не стал пришпоривать лошадь, и она продолжала идти все тем же легким шагом. Уже доносился запах дыма из угольной шахты, смолистый и оставляющий горький привкус во рту и в горле.

Войдя в город, они двинулись по главной улице. В таком холоде все люди куда-то попрятались, и город казался пустынным. Останавливаться Шон не собирался, привал можно устроить и за городом, но, проезжая мимо гостиницы, он призадумался. Там тепло, оттуда слышится смех, мужские голоса… до него вдруг дошло, что пальцы его совсем окоченели.

– Мбежане, возьми-ка ты мою лошадь и найди за городом приличное для стоянки местечко. Да костерок разведи, а то не найду тебя в темноте.

Шон сошел с лошади и прямиком направился в бар. Он был полон, и основную часть посетителей составляли шахтеры – угольная пыль глубоко въелась в их кожу. Шон прошел к стойке и заказал бренди. Все повернули к нему голову, хотя и без всякого любопытства. Он пил медленно и молча, не делая никаких попыток присоединиться к звучащим вокруг громким разговорам.

Вдруг к нему подошел какой-то выпивоха, приземистый, сбитый плотно, как Столовая гора, – этакий невысокий, квадратный крепыш. Чтобы положить руку Шону на плечо, ему пришлось приподняться на цыпочки.

– Выпей со мной, а, boetie?[22]

От него несло кислым перегаром.

– Спасибо, не стоит. – У Шона не было никакого желания разговаривать с пьяными.

– Да брось ты, давай выпьем, – продолжал приставать выпивоха.

Он пошатнулся, и напиток Шона пролился на стойку.

– Отстань! – Шон сбросил с плеча его руку.

– Ты что, меня не уважаешь?

– Уважаю. Но выпивать хочу один.

– Может, тебе моя морда не нравится?

Выпивоха подвинул морду поближе. Шону она не понравилась.

– Ну-ка, подвинься, будь хорошим мальчиком. – Выпивоха хлопнул ладонью по стойке. – Чарли, налей-ка этому горилле. Двойной. А не выпьет, забью ему стакан в глотку.

Перед Шоном возник еще один стакан, но он и бровью не повел. Проглотил остатки из своего и повернулся к двери. Выпивоха схватил этот стакан и выплеснул бренди ему в лицо. От спирта защипало в глазах, Шон обиделся и, недолго думая, вонзил свой кулак этому шкафу в живот. Тот согнулся пополам, и Шон добавил прямо в морду. Шкаф покачнулся и рухнул, окрасив пол кровью, хлестнувшей из носа.

– За что ты его? – спросил еще один шахтер, помогая выпивохе принять сидячее положение. – Он же тебя угостить хотел, мог бы и выпить…

Со всех сторон на Шона смотрели недобрые глаза, – понятное дело, он тут чужак.

– Сам напрашивается парень.

– Крепкая обезьянка… а с обезьянами мы знаем, что делать.

– Ну-ка, ребята, разберемся с этим мордоворотом.

Выпивоху Шон ударил не думая, непроизвольно, и теперь уже жалел об этом, но как только увидел, как на него надвигается целая шайка, чувство вины мгновенно испарилось. Куда девалось уныние, где тоска – дышать стало легче, словно камень с души свалился. Вот чего ему сейчас не хватало!

Всего их было шестеро, шли они на него плотной стенкой. Полдюжины – цифра круглая, значит нормально. Один сжимал в руке бутылку; заметив это, Шон усмехнулся. Они громко кричали и подталкивали друг друга, наверно для храбрости – кто начнет первым.

Краем глаза Шон увидел какое-то движение и, сжав кулаки, отпрыгнул назад, чтобы встретить.

– Спокойно, – услышал он голос с чистым английским выговором. – Хочу предложить вам свои услуги. Мне показалось, у вас тут завелись недруги. Поделитесь со мной.

Говорящий встал из-за столика за спиной Шона. Это был человек высокого роста, с худым лицом, облаченный в безукоризненный серый костюм.

– Самому мало, – ответил Шон.

– Не жадничайте, прошу вас, – покачал головой незнакомец. – Покупаю троих слева, за разумную цену конечно.

– Ладно, дарю двоих, и считайте, что вам повезло.

Шон улыбнулся, и джентльмен улыбнулся в ответ. За приятной беседой они уже чуть совсем не забыли о надвигающейся драке.

– С вашей стороны это очень мило. Позвольте представиться: Даффорд Чарливуд.

Он переложил легкую трость в левую руку, а правую протянул Шону.

– Шон Кортни, – пожал ее Шон.

– Ну, вы, козлы, драться будем или как? – нетерпеливо прорычал один из шахтеров.

– Как же, молодой человек. Конечно будем, – ответил Дафф.

Помахивая тросточкой, он легко, как танцор по сцене, двинулся к нему. Тоненькая на вид тросточка щелкнула шахтера по голове, будто удачно отбила бейсбольный мячик.

– Ну вот, – сказал Дафф, – осталось пятеро.

Он еще раз взмахнул тростью: утяжеленная свинцом, она свистнула в воздухе; Дафф, как опытный фехтовальщик, сделал выпад и попал прямо в горло второму. Хрипя и задыхаясь, тот растянулся на полу.

– Остальные ваши, мистер Кортни, – с сожалением в голосе проговорил Дафф.

Шон низко нагнул голову, растопырил обе руки, сделал нырок и зачерпнул сразу все четыре пары ног противника. Потом взгромоздился на кучу валяющихся тел и давай месить кулаками и ногами направо и налево.

– Грубовато… грубовато, – неодобрительно бормотал Дафф.

Глухие удары и короткие вскрики очень скоро сменились молчанием, и воцарилась тишина. Шон встал. Губа его была разбита, лацкан куртки оторван.

– Что-нибудь выпить? – спросил Дафф.

– Бренди, пожалуйста, – улыбнулся Шон, любуясь его элегантной фигурой у стойки бара. – Сегодня вечером почему-то не могу отказать себе повторить.

Переступая через валяющиеся вповалку тела, они отнесли стаканы за столик Даффа.

– Ваше здоровье!

– Поехали!

Они выпили, посмотрели друг другу в глаза. Обоим искренне хотелось узнать друг о друге побольше, и они не обращали внимания на суетившихся вокруг них работников бара, старающихся немного очистить помещение.

– Путешествуете? – с любопытством задал вопрос Дафф.

– Да, а вы?

– Увы, к сожалению, нет. Служу в компании «Данди Колльериз лимитед».

– Так вы здесь работаете?

Шон недоверчиво смотрел на Даффа, поскольку тот выглядел павлином среди голубей.

– Заместителем главного инженера, – кивнул Дафф. – Но думаю, недолго осталось… надоело дышать угольной пылью, в горле першит.

– Позвольте предложить: может быть, кое-чем промоем?

– Блестящая идея, – согласился Дафф.

Шон сходил за напитками.

– И куда же направляетесь? – поинтересовался Дафф.

– Выезжал в сторону севера, – пожал плечами Шон. – Пока двигаюсь в том же направлении.

– А откуда, позвольте узнать?

– С юга, – коротко ответил Шон.

– Простите мне мое любопытство, – улыбнулся Дафф. – Еще бренди?

Из-за стойки вышел бармен и подошел к их столику.

– Здравствуй, Чарли, – приветствовал его Дафф. – Наверно, хочешь получить компенсацию за испорченную мебель и прочее?

– Об этом не беспокойтесь, мистер Чарливуд. Прекрасная драка, такое у нас не часто увидишь. Подумаешь, сломанный стул или столик, зато любо-дорого посмотреть. Так что за счет заведения.

– Очень мило с твоей стороны.

– Я не об этом пришел сказать, мистер Чарливуд. У меня кое-что есть для вас, и я бы хотел, чтобы вы взглянули. Вы ведь сами шахтер и все такое. У вас не найдется лишней минутки, сэр?

– Ну что, Шон, посмотрим, что там у Чарли для нас есть? Давайте сходим. Догадываюсь, там у него спрятана какая-нибудь красотка.

– Ну что вы, сэр. – Чарли сделал серьезное лицо.

Он провел их в заднюю комнату. Подойдя к полке, снял обломок скалы и протянул Даффу:

– Что вы об этом скажете?

Дафф взял обломок, взвесил в руке, затем внимательно осмотрел. Камень был серый, гладкий, с белыми и темно-красными пятнышками, а посредине проходила широкая черная полоса.

– Что-то вроде обломочной горной породы, – без особого энтузиазма сказал Дафф. – А в чем здесь зарыта собака?

– Да понимаете, у меня есть дружок, он привез этот камень из республики Крюгера[23], что по ту сторону хребта. Говорит, в нем есть золото. Там открыли большое месторождение, место называется Витватерсранд, неподалеку от Претории. Конечно, все это слухи, и я не очень-то верю, то и дело слышишь: там алмазы, там золото… там золото, там алмазы…

Чарли засмеялся и вытер о передник руки.

– Но все равно этот дружок говорит, что буры продают лицензии на разработку всем, кто захочет копать. Вот я и подумал: надо вам показать, мало ли.

– Вот что, Чарли, давай-ка я возьму его с собой, утром размельчу и промою. А сегодня мы с другом еще выпьем, идет?

2

Наутро Шон продрал глаза и увидел, что лежит в кровати возле окна, а в глаза ему светит горячее солнце. Он торопливо закрыл глаза и попытался вспомнить, куда он попал. Голова болела, и это мешало думать. А еще мешал непонятный шум. Вернее, не шум даже, а какой-то размеренный хрип с заворотами. Такое впечатление, будто кто-то умирает. Шон снова открыл глаза и медленно повернул голову. У противоположной стенки комнаты стояла кровать, а в ней кто-то лежал. Шон свесился к полу, нащупал сапог и швырнул его в ту сторону. Кто-то хрюкнул, и из-под одеяла показалась голова Даффа. Секунду красными, как зимний закат, глазами он рассматривал Шона, потом снова тихонько утонул в простынях.

– Ну что ты храпишь, как лошадь, – прошептал Шон. – Не видишь, рядом с тобой человек умирает.

Прошло еще много времени. Наконец слуга принес кофе.

– Пошли кого-нибудь в контору, пусть скажут, что я заболел, – приказал Дафф.

– Я уже сообщил, сэр.

Да, этот слуга с полуслова понимал своего хозяина.

– Там кто-то пришел, говорит, что ищет другого нкози. – Слуга бросил быстрый взгляд на Шона. – Очень тревожится.

– Это Мбежане. Скажи ему, пусть подождет.

Кофе пили молча, сидя каждый на своей кровати.

– Как я сюда попал? – спросил Шон.

– Послушай, парень, если уж ты не знаешь, то кто знает?

Дафф встал и прошел по комнате в поисках чистой одежды. Он был совершенно голый, и Шон увидел, что, несмотря на мальчишескую худобу, с мускулами у него было все в порядке.

– Черт побери, что Чарли кладет в этот напиток? – пожаловался Дафф, поднимая с пола пиджак.

Карман пиджака оттягивало что-то тяжелое. Он полез в него, вытащил осколок камня и бросил его на упаковочный ящик, служивший ему столом. Закончив одеваться, он кисло посмотрел на камень, потом подошел к большой куче холостяцкого хлама в углу. Порывшись в ней, выудил пестик со ступкой и помятую миску.

– Чувствую себя дряхлым старикашкой сегодня, – сказал он и принялся долбить и стирать осколок в порошок. Закончив, ссыпал порошок в миску и отнес ее к железному баку, стоящему за входной дверью. Там он открыл кран и наполнил миску водой.

Шон поплелся за ним, и они вдвоем уселись на ступеньку крыльца. Дафф принялся вертеть миску так, чтобы вода образовала водоворот, поднимающий со дна частицы породы, потом наклонял ее, с каждым оборотом выливая немного воды. Потом снова наполнял миску чистой водой.

Вдруг Шон почувствовал, что Дафф словно застыл, сидя рядом с ним. Заглянув ему в лицо, обнаружил, что похмельную расслабленность у соседа как рукой сняло: губы были крепко сжаты, взгляд покрасневших глаз буквально прикипел к миске.

Шон тоже посмотрел и увидел там некий странный отблеск – так блестит брюшко форели в воде, когда она поворачивается им кверху, чтобы удрать. Его охватило странное возбуждение, по рукам побежали мурашки, а волосы на затылке приподнялись.

Дафф быстро плеснул в миску еще свежей водички, три раза крутанул и снова выплеснул. Они сидели не двигаясь, без слов уставившись на свернувшуюся в кольцо на дне миски золотистую змейку.

– Сколько у тебя денег? – спросил Дафф, не поднимая головы.

– Чуть больше тысячи.

– Как раз хватит. Прекрасно! Я наберу пять сотен плюс моя шахтерская квалификация. Партнеры на равных правах, идет?

– Идет.

– Тогда чего же мы сидим? Я иду в банк. Через полчаса встречаемся на краю города.

– А как же твоя работа?

– Ненавижу запах угля! К черту работу!

– А Чарли?

– А Чарли – отравитель! К черту Чарли!

3

На ночь они остановились у подножия гор перед перевалом. Дальше начинался крутой подъем. Весь день они подгоняли лошадей, и животные очень устали. Едва путники встали на ночлег, лошади сразу повернулись хвостом к ветру и принялись жевать сухую зимнюю траву под ногами.

Мбежане нашел под скальным козырьком красного камня укрытие и развел костер. Все устроились вокруг него и сварили кофе. Как ни старались путешественники укрыться от холодного, пронизывающего ветра, это получалось плохо – порывы ветра то и дело задували сверху, и костер плевался снопами горячих искр. Когда все поели, Мбежане свернулся калачиком возле костра, с головой укрывшись кароссой, и не двигался до самого утра.

– Далеко еще? – спросил Шон.

– Сам не знаю, – признался Дафф. – Завтра пройдем через перевал, это миль пятьдесят-шестьдесят по горам, и выйдем к высокогорным лугам. После этого, может, еще с недельку.

– Пытаемся догнать радугу? – Шон налил в кружки еще кофе.

– Когда доберемся до места, все расскажу. – Дафф взял горячую кружку в обе ладони. – Одно скажу точно: тот образец был пропитан золотом. Если там много такой породы, кое-кто может разбогатеть.

– Может, мы?

– Я бывал в подобных местах во времена золотой лихорадки. Больше всего достается тем, кто приходит первым. Нам светит шанс явиться и увидеть место в пятьдесят миль в поперечнике, утыканное заявочными столбиками, как дикобраз иголками.

Дафф шумно втянул в себя кофе.

– Но у нас есть деньги, – продолжал он, – это наш главный козырь. Главное – застолбить место, с нашим капиталом можно начать разработку. Если припозднимся, можно купить заявку у брокеров. Если не получится, что ж, есть и другие способы добыть золото, не обязательно копать… можно открыть магазин или бар, заняться перевозками – выбирай что хочешь.

Дафф выплеснул остатки кофе.

– В общем, с деньгами в кармане ты фигура, без них ты никто, и каждый может дать тебе в зубы.

Он полез в верхний карман, достал длинную черную сигару и протянул Шону. Шон отрицательно покачал головой. Дафф откусил кончик и сплюнул в костер. Взяв горящую веточку, прикурил и с удовольствием затянулся.

– Скажи, Дафф, где ты изучал горное дело?

– В Канаде.

Он выпустил изо рта струйку дыма, и ветер сразу унес ее.

– Небось помотало тебя по свету?

– Что было, то было. Слушай, все равно не заснем, холодно, черт побери, давай лучше поболтаем. За гинею я расскажу тебе всю свою жизнь.

– Сначала расскажи, а я подумаю, стоит ли оно того.

Шон накинул на плечи одеяло и приготовился слушать.

– Ловлю на слове, – согласился Дафф.

Он сделал театральную паузу.

– Родился я тридцать один год назад и был четвертым и самым младшим сыном шестнадцатого в роду барона Роксби – это не считая других, которые не дожили до совершеннолетия.

– Голубая кровь, значит.

– А ты сомневался? Посмотри на мой нос. И прошу тебя, не перебивай. Итак, довольно рано мой папаша, шестнадцатый барон, с помощью хлыста напрочь выбил из нас всякую естественную к нему привязанность. Детей он любил, но, как и Генрих Восьмой, абстрактно. Мы старались поменьше попадаться ему на глаза, и это превосходно всех устраивало. Как некое вооруженное перемирие. У нашего дорогого папочки в жизни было две великие страсти: лошади и женщины. В течение своих славных шестидесяти двух лет жизни он собрал неплохую коллекцию и тех и других. Последним предметом его, увы, так и не утоленного желания была моя пятнадцатилетняя кузина, кстати весьма смазливенькая, насколько я помню. Он каждый день брал ее с собой кататься верхом и, помогая садиться на лошадь и слезать с нее, лапал девушку где только можно. Она мне сама об этом, хихикая, рассказывала. Между тем папашкина лошадка, высоконравственное, достойное всяческих похвал создание, прервала его нечистоплотные домогания, лягнув папашу прямо в лоб – надо полагать, во время одной из таких трогательных манипуляций. Бедный папочка так и не оправился. Приключение так переменило его, что через два дня под скорбный трезвон колоколов и дружный вздох облегчения сыновей, а также соседей, у которых имелись дочки, его похоронили.

Даффорд наклонился и задумчиво поковырял палкой в костре.

– Все это было очень грустно. Я или кто-нибудь из моих братьев мог бы рассказать ему, что та самая кузина была не только хорошенькая, но еще унаследовала некоторые присущие нашему роду игривые инстинкты, которые она сумела развить поистине замечательным образом. И кому об этом знать лучше, чем нам? Мы были ее кузены, и тебе, надеюсь, известно, как это бывает между кузенами. В общем, отец так ничего и не узнал, и по сей день меня гложет некое чувство вины – мне следовало ему все рассказать. Он бы умер гораздо счастливее… Я тебе еще не надоел?

– Нет, продолжай. Полгинеи ты уже заработал, – засмеялся Шон.

– Безвременная кончина отца не принесла в моей жизни никаких чудесных изменений. Семнадцатый барон, мой старший братишка Том, как только получил титул, превратился в такого же отвратительного скупердяя, как и покойный отец. Представь, мне девятнадцать лет, карманных денег, которые я получал, на семейные хобби явно не хватает, и вот я сижу в старом родовом замке в сорока милях от Лондона, ковыряю замазку и давлю мух, моя чувствительная, тонкая душа изнывает в компании исключительно моих тупых братцев. Я не мог этого долго терпеть и уехал, зажав в потной руке трехмесячное содержание, которое я взял вперед, и слыша в спину прощальные напутствия братьев, которые долго еще звенели в моих ушах. Самое душещипательное из них было: «Писать письма не трудись».

Все ехали в Канаду – поехал и я, мысль эта показалась мне неплохой. Зарабатывал деньги, тратил. Заводил женщин, бросал. Но в конце концов охладел ко всему.

Сигара Даффа погасла, он снова ее раскурил, посмотрел на Шона:

– Охлаждение ко всему было настолько сильным, что, доставая свое хозяйство, чтобы пописать, мне казалось, что я и его отморозил. И вот я стал мечтать о неведомых тропических землях, о белых пляжах, о солнце, экзотических фруктах и еще более экзотических девушках. Обстоятельства, которые заставили меня уехать, столь необычны, что мне больно о них вспоминать, поэтому лучше их опустить. Уезжал я, мягко говоря, с несколько запятнанной репутацией. И вот теперь ты меня видишь здесь, медленно замерзающего в компании бородатого головореза… и на много миль вокруг ни одной экзотической девушки.

– Какая трогательная история и как прекрасно рассказана! – Шон даже зааплодировал.

– Одна история тянет за собой другую – теперь давай послушаем твой печальный рассказ.

Улыбка Шона сразу завяла.

– Родился и вырос здесь, в Натале. Ушел из дома где-то неделю назад, тоже при печальных обстоятельствах.

– Женщина? – с глубоким сочувствием спросил Дафф.

– Женщина, – не стал отрицать Шон.

– О, эти милые шлюшки, – вздохнул Дафф, – как я их люблю…

4

Перевал бежал по хребту Дракенсберг, как извилистая кишка. С обеих сторон черными отвесными стенами громоздились горы, поэтому путники двигались, как правило, в тени и солнце видели всего несколько часов в середине дня. Потом горы вдруг расступились, и люди оказались на открытой местности.

Перед ними лежал высокогорный вельд. Совершенно пустой и плоский, густо заросший разнотравьем, он простирался до самого горизонта, где бледное, безоблачное небо встречается с землей. Но острое чувство одиночества здесь не могло подавить другого чувства: с каждой оставленной позади милей, с каждой следующей стоянкой рядом с вьющейся лентой дороги в груди обоих нарастало азартное волнение. И вот наконец они увидели первый, написанный от руки дорожный указатель. Одинокий и жалкий, как пугало посреди поля, он раскинул в стороны две стрелки: на той, что указывала вправо, было написано «Претория», на той, что влево, – «Витватерсранд».

– Хребет Белой Воды, – прошептал Шон.

Название звучное, звонкое – оно звенело не менее чем сотней миллионов фунтов золотом.

– Да-а, мы тут не первые, – пробормотал Дафф.

Дорога, ведущая от развилки влево, была глубоко изрыта колесами множества прошедших по ней фургонов.

– Сейчас не время думать об этом. – Шона уже охватила золотая лихорадка. – Наши клячи едва плетутся, надо ехать, пока они еще могут идти.

Скоро на горизонте, на самом краю пустынной равнины, показался ряд низких холмов, таких же, как и сотня других, которые они пересекли прежде. Путешественники поднялись повыше и с высоты посмотрели вниз. Два хребта, северный и южный, шли параллельно, бок о бок, милях в четырех один от другого. А в неглубокой долине между ними, отражая солнечный свет, блестели болотистые озерца, которые и дали название этой местности.

– Ты только посмотри! – простонал Шон.

По всей долине были разбросаны палатки и фургоны, а между ними на фоне травы, как свежие раны, зияли пробные шурфы. Они выстроились в цепочку по самому центру долины.

– Жилу разрабатывают, – сказал Дафф. – Мы опоздали, тут все уже застолбили.

– Откуда ты знаешь?

– Разуй глаза, парень. Ничего не осталось.

– Может, хоть что-нибудь пропустили?

– Эти парни ничего не пропускают. Пошли вниз, я тебе покажу.

Дафф пришпорил лошадь, и они стали спускаться.

– Смотри туда, где ручей течет, – говорил он через плечо, – они времени зря не теряют. У них уже и дробильня работает. Похоже, там у них четыре установки.

Они въехали на территорию одного из самых больших палаточных городков с фургонами. Вокруг костров суетились женщины, вкусно пахло едой, и у Шона сразу потекли слюнки. Мужчины сидели возле фургонов, поджидая ужина.

– Надо поговорить с этими типами, поспрашивать, что здесь и как, – сказал Шон.

Он слез с лошади и бросил поводья Мбежане. С насмешливой улыбкой Дафф наблюдал, как Шон пытался завести разговор по очереди с тремя мужиками. И всякий раз жертва старалась не смотреть прямо в глаза, что-то мямлила неопределенное и уходила. В конце концов Шон бросил это дело и вернулся к лошадям.

– Я что-то не то говорю? – уныло спросил он. – Что они все шарахаются от меня, как от сифилитика?

Дафф усмехнулся.

– Они все уже подцепили, только не сифилис, а золотую лихорадку, – ответил он. – А ты для них – потенциальный соперник. Ты хоть умирай тут от жажды, ни один из них на тебя даже не плюнет, если это может прибавить тебе сил застолбить что-то такое, чего они не заметили.

Для него ситуация стала уже совершенно ясна.

– Мы только зря теряем время, – заметил он. – До темноты еще час, пошли сами посмотрим.

Они поехали туда, где виднелась уже перекопанная земля. В траншеях кирками и лопатами работали люди. Рядом с худыми и жилистыми, как правило, трудилось до дюжины аборигенов; попадались и толстяки, видно прямо из офисов, – они потели, скрипели зубами, терпели боль стертых ладоней, палящее солнце докрасна обожгло их лица и руки. Но все как один встречали Шона с Даффом с неизменной настороженной враждебностью.

Они медленно двигались в северном направлении. И через каждую сотню ярдов с досадной регулярностью натыкались на столбики, закрепленные у основания грудой камней, с обрывком приколоченного гвоздями холста. На нем корявыми печатными буквами было написано имя владельца и номер лицензии.

Многие участки еще оставались нетронутыми, и здесь Дафф слезал с лошади и шарил в траве, подбирал куски скальной породы, внимательно разглядывал и только потом выбрасывал. И друзья двигались дальше.

Постепенно усталость росла, а настроение продолжало падать. С наступлением темноты на продуваемом всеми ветрами хребте они остановились на ночевку и, пока готовился кофе, обменялись впечатлениями.

– Да-а, опоздали, – сказал Шон, хмуро глядя в огонь.

– Но не забывай, парень, у нас есть денежки. А у большинства этих джентльменов в кармане ни гроша, они живут только надеждой, а не говядиной с картошкой. Погляди на их лица, и увидишь, что там уже проступает отчаяние. Чтобы добывать золото, необходим капитал, нужны механизмы, нужны деньги на зарплату рабочим, ведь надо откачивать воду, выбрасывать пустую породу, нужны фургоны и, конечно, время.

– Да что толку в деньгах, если нет заявки, – гнул свое Шон.

– Ты, главное, держись меня, парень. Заметил, как много участков совсем не тронуты? Они принадлежат спекулянтам, и я думаю, они продаются. Вот увидишь, всего через несколько недель здесь останутся только настоящие мужчины, а все мальчишки отсеются…

– Я хочу уехать отсюда. Я ждал совсем другого.

– Ты просто устал. Как следует выспишься, и посмотрим, далеко ли идет эта жила, а потом начнем кумекать.

Дафф закурил сигару. В свете костра лицо его казалось костлявым, как лицо индейца. Посидели молча, и вдруг Шон встрепенулся:

– Что там за шум?

Из темноты доносились ритмичные глухие удары.

– Поживешь здесь немного – привыкнешь. Дробилка работает где-то в конце долины. Утром будем проезжать мимо нее.

Еще до восхода солнца они снова отправились в путь и скоро в утренних сумерках добрались до дробилки. Приземистая черная и уродливая на вид, как чудовище, с которым сражался Дон Кихот, она располагалась на гладком изгибе хребта. Челюсти ее стучали, угрюмо пережевывая камень, она скрипела металлическими суставами и, храпя, выпускала струи пара.

– Я и не знал, что она такая большая, – заметил Шон.

– Ну да, большая, – согласился Дафф, – а главное, стоит денег, а назад их не отдает. Не каждый из тех, кто здесь, может позволить себе такую махину.

Вокруг дробилки суетились люди. Одни питали это чудовище камнями, удовлетворяя ее ненасытные потребности; другие возились возле медных столов, куда вываливался размолотый золотоносный порошок. Проявляя уже столь знакомую Шону с Даффом гостеприимность, к ним подошел один из золотоискателей.

– Это частная территория, – заявил он. – Нам не нужны здесь зеваки, проходите.

Это был маленький, опрятно одетый человечек с круглым загорелым лицом, в натянутом до ушей котелке. Усы у него щетинились в стороны, как у фокстерьера.

– Послушай, Франсуа, земляной червяк, черт бы тебя побрал, будешь так со мной разговаривать, я тебе глаз на задницу натяну, понял? – вежливо обратился к нему Дафф.

Щеголь неуверенно сощурил глаза, подошел ближе и уставился на него:

– Кто вы такой? Мы что, с вами знакомы?

Дафф сдвинул шляпу на затылок, открывая перед ним лицо.

– Дафф! – радостно прокукарекал человечек. – Да это же старина Дафф!

Он бросился вперед, Дафф слез с лошади, и оба стали трясти друг другу руки. Шон с удовольствием смотрел на встречу старых друзей. Ритуал рукопожатия длился долго, пока наконец Дафф не решил взять это дело под свой контроль. Он подвел маленького африкандера к Шону:

– Шон, это Франсуа дю Туа, мой старый друг еще с Кимберлийских алмазных копей.

Франсуа поприветствовал Шона, но тут же повернулся к Даффу и снова впал в состояние полного восторга:

– Gott[24], как же здорово опять увидеть тебя, старина Дафф!

Он то и дело норовил стукнуть Даффа по спине, однако Дафф ловко успевал уворачиваться. Прошло еще несколько минут, пока наконец Франсуа пришел в себя и в первый раз проговорил нечто связное:

– Так, старина Дафф, сейчас мне надо закончить очистку стола с амальгамой. Бери своего друга и шагайте прямо к моей палатке. Приду через полчаса, а вы скажите слуге, чтобы приготовил вам завтрак. Я скоро буду. Gott, старина, как я рад тебя видеть!

– Старый твой обожатель? – спросил Шон, когда они остались одни.

Дафф рассмеялся:

– Мы с ним работали на алмазных копях. Однажды я оказал ему услугу – случился обвал породы, на него упал камень и переломал ему ноги, ну а я вытащил его оттуда. Он хороший парнишка, а встреча с ним здесь означает, что Господь внял нашим молитвам. Никто не расскажет нам об этом месторождении лучше, чем он.

Франсуа прибежал в палатку, как и обещал, через полчаса. В разговоре за завтраком, где почти каждая фраза начиналась со слов: «А помнишь?..» или «А что случилось с таким-то и таким-то?», Шон участия не принимал.

Наконец тарелки опустели, а кружки наполнились горячим кофе.

– Ну а здесь что ты делаешь, Франц? – спросил Дафф. – Это твоя установка?

– Нет, я все еще работаю на компанию.

– Неужели на этого сукина сына, заику Градски? – с наигранным ужасом спросил Дафф. – Э… э… э… это же у… у… ужасно! – изобразил он.

– Прекрати, Дафф, – Франсуа сразу занервничал, – не надо. Неужели ты хочешь, чтобы я потерял работу?

Дафф повернулся к Шону:

– Понимаешь, Норман Градски – это все равно что Бог, а в этой дыре настоящий Бог во всем слушается Градски.

– Ну хватит, Дафф.

Франсуа не на шутку испугался, но Дафф невозмутимо продолжал:

– Организация, с помощью которой Градски осуществляет свои божественные полномочия, называется… только это надо произносить с почтительным придыханием… называется «Компания». Полностью название звучит более громко: «Южноафриканская горнодобывающая и земельная компания». Теперь представляешь?

Шон с улыбкой кивнул, а Дафф вдогонку добавил:

– А Градски – скотина, еще и заикается.

Для Франсуа это было уже слишком. Он схватил Даффа за руку:

– Прошу тебя, слышишь? Слуга понимает по-английски, прекрати сейчас же!

– Так, значит, Компания начала разработку этого месторождения? Ну-ну, должно быть, золотишка тут много, – задумчиво проговорил Дафф, и Франсуа с облегчением подхватил новую, более безопасную тему:

– Именно! Вот погоди, сам увидишь, алмазные копи по сравнению с этим покажутся захудалой церковной лавкой!

– Расскажи-ка мне поподробнее, – попросил Дафф.

– Это место называют кто Гнилая жила, кто Банкетная, а кто Гейдельбергская. На самом же деле здесь не одна, а три жилы. Они проходят одна над другой, как слоеный пирог.

– И в каждой полно золота? – нетерпеливо спросил Дафф.

Франсуа покачал головой. Но глаза его загорелись – он обожал говорить о золоте и его добыче.

– Нет, про внешнюю жилу можно забыть… так, жалкие крупицы. За ней идет Средняя жила. Немного лучше, в ширину местами около шести футов и дает неплохую породу, но она очень неоднородная.

Франсуа с возбуждением наклонился над столом, и в его взволнованной речи четче проявился местный акцент.

– Но вот нижняя жила – это высший класс! Мы называем ее Ведущая жила. Толщиной она всего несколько дюймов, в некоторых местах вообще прерывается, но очень богатая. В ней золота – как изюма в хорошем пудинге. Очень богатая, слышишь, Дафф, это я тебе говорю. Ты не поверишь, пока сам не увидишь!

– Почему, я тебе верю, – сказал Дафф. – А теперь скажи мне, дружок, где я могу получить кусочек этой жилы для себя?

Франсуа сразу опомнился и посмотрел пустыми глазами – в них моментально погас еще мгновение назад оживлявший их возбужденный блеск.

– Все, больше ничего нет, – виновато проговорил он. – Все застолбили, ты пришел слишком поздно.

– Ну что ж, тут уж ничего не поделаешь, – сказал Дафф.

За столом повисло долгое молчание. Франсуа ерзал на табуретке, жевал кончики усов и мрачно смотрел себе в кружку. Дафф с Шоном притихли и ждали – для них было ясно как божий день, что внутри у него происходит борьба, что его раздирают две противоположные силы: верность дружбе и верность Компании. Он открыл было рот, снова закрыл, подул на кофе, и в лицо ему поднялся клуб пара.

– А деньги у тебя есть? – с отчаянной решимостью выпалил он.

– Есть, – ответил Дафф.

– Дело в том, что мистер Градски поехал в Кейптаун добывать деньги. У него есть список из ста сорока заявок, которые он собирается выкупить, когда вернется. – Франсуа виновато помолчал. – Говорю тебе это только потому, что я твой должник.

– Понимаю, – тихо произнес Дафф.

Франсуа шумно вздохнул и продолжил:

– В самом начале списка мистера Градски есть несколько участков, принадлежащих одной женщине. Она хочет их продать, и эти заявки, похоже, самые перспективные.

– И что? – подтолкнул его Дафф.

– В двух милях отсюда, на берегу небольшой речки под названием Наталь-Спрейт, эта женщина открыла харчевню. Ее зовут миссис Раутенбах, и кормят у нее вполне прилично. Не хотите съездить туда отобедать?

– Спасибо тебе, Франсуа.

– Я же твой должник, – сухо повторил Франсуа, но потом вдруг настроение его переменилось, и он усмехнулся. – Она тебе понравится, Дафф, женщина о-го-го!

И Шон с Даффом отправились к миссис Раутенбах обедать.

Заведение располагалось в некрашеном здании из рифленого железа на деревянной раме. Над верандой висела вывеска красными с золотом буквами:

«КЭНДИС-ОТЕЛЬ»

ПЕРВОКЛАССНАЯ КУХНЯ.

ТУАЛЕТЫ БЕСПЛАТНО.

ПЬЯНЫМ И ЛОШАДЯМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН.

ХОЗЯЙКА ЗАВЕДЕНИЯ

МИССИС КАНДЕЛЛА РАУТЕНБАХ

В эмалированном тазике на веранде они отмыли дорожную пыль, вытерлись бесплатным полотенцем, причесались перед бесплатным зеркалом на стене.

– Ну как я? – спросил Дафф.

– Картинка, – ответил Шон. – Правда, запах немного подкачал. Когда ты в последний раз принимал ванну?

Они прошли в столовую и увидели, что она полна народу и только у дальней стены оставался пустой столик. В помещении стояла жара, в воздухе висел тяжелый табачный дым, изрядно пахло капустой. За столиками сидели пропыленные бородатые люди – одни смеялись и громко разговаривали, другие молча и жадно ели.

Шон и Дафф уселись за столик, и к ним подошла цветная официантка.

– Да? – спросила она.

Платье ее под мышками потемнело от пота.

– А можно меню?

Девушка с несколько веселым удивлением посмотрела на Даффа:

– Сегодня у нас бифштекс с картофельным пюре и пудинг.

– Давайте, – не стал спорить Дафф.

– Еще бы, – сказала девушка, – все равно больше ничего нет, – и засеменила на кухню.

– Обслуживание хорошее, – одобрил Дафф. – Будем надеяться, что еда и хозяйка будут столь же высокого качества.

Мясо оказалось жестковатым, зато обильно приправленным, и кофе подали крепкий и вкусный. Они принялись уплетать за обе щеки, как вдруг Шон, сидящий лицом к кухне, застыл, не донеся вилку до рта. По столовой пробежал шумок, и воцарилась тишина.

– Вот она, – сказал Шон.

Кэнди Раутенбах оказалась яркой блондинкой высокого роста, с безупречной, пока еще не испорченной солнцем кожей представительницы нордической расы. Спереди под блузкой, а также сзади, где юбка, – полная благодать, приятно было посмотреть. Она прекрасно отдавала себе в этом отчет, и тем не менее ее нисколько не конфузило, что взгляды абсолютно всех, кто находился в этом помещении, сразу устремились к этим двум угодьям райских наслаждений. В руке красавица держала черпак, и стоило кому-нибудь протянуть руку к ее мягкому месту – она с угрозой взмахивала этим орудием, и рука сразу отдергивалась, а Кэнди с ослепительной улыбкой продолжала свой путь между столиками. Время от времени она останавливалась поболтать с посетителями, и было совершенно ясно, что многие из этих одиноких мужчин пришли сюда не только чтобы поесть. Их взоры алчно следовали за ней, а когда она с ними заговаривала, они скалились от удовольствия.

Хозяйка добралась до столика, где сидели Шон с Даффом, и те сразу встали. Кэнди удивленно сощурилась.

– Садитесь, прошу вас, – сказала она. Их учтивость явно тронула ее. – Вы здесь новенькие?

– Мы приехали только вчера, – улыбаясь, ответил Дафф. – И ваш бифштекс… я сразу почувствовал, будто снова оказался дома.

– И откуда вы к нам приехали?

Кэнди смотрела на обоих взглядом, в котором, возможно, таился не один только профессиональный интерес.

– Из Наталя… Вот приехали, так сказать, осмотреться. Это мистер Кортни, он интересуется различными вариантами вложения денег, и ему показалось, что эти прииски могли бы представить для его капитала некоторые возможности.

Шон с трудом успел совладать с едва не отвалившейся нижней челюстью, но он быстро сообразил, что к чему, и принял снисходительно-самодовольную позу воротилы, которому некуда деньги девать. Дафф между тем продолжал:

– А меня зовут Чарливуд. Я при мистере Кортни – консультант, специалист в области добычи полезных ископаемых.

– Приятно познакомиться. А я – Кэнди Раутенбах.

Они явно произвели на нее впечатление.

– Не хотите ли ненадолго присесть за наш столик, миссис Раутенбах?

Дафф выдвинул из-под столика свободный стул, и Кэнди нерешительно помолчала.

– Мне сейчас надо приглядеть там, на кухне… может быть, чуточку позже.

– Ты всегда так гладко врешь? – с восхищением спросил Шон, когда Кэнди ушла.

– Я не сказал ни слова неправды, – отпарировал Дафф.

– Ну да, но как ты подаешь эту свою правду! Черт возьми, я не смогу исполнять эту роль, которую ты для меня придумал.

– Не волнуйся, научишься. Главное, держи язык за зубами и делай умное лицо, – посоветовал Дафф. – Кстати, как тебе она?

– Аппетитненькая, – признал Шон.

– И вкусненькая, это уж точно, – согласился Дафф.

Скоро Кэнди вернулась к ним.

Дафф некоторое время поддерживал светскую беседу о пустяках, но, когда она стала задавать некоторые конкретные вопросы, сразу стало ясно, что ее знания в области геологии и горного дела гораздо выше среднего, и Дафф сделал ей комплимент.

– Да, мой муж занимался этим делом, я у него поднахваталась.

Она полезла в карман юбки в бело-голубую клетку, достала горсточку образцов и высыпала на стол перед Даффом:

– Что это, можете сказать?

Это была уже недвусмысленная проверка: она явно хотела посмотреть, на что он в самом деле годится.

– Это кимберлит. Это серпентинит. А это полевой шпат.

Дафф перечислил породы не задумываясь, и Кэнди заметно успокоилась.

– Между прочим, я застолбила несколько участков Гейдельбергской жилы. Может быть, мистер Кортни соизволит на них взглянуть? Честно говоря, я сейчас уже веду переговоры с Южноафриканской горнодобывающей и земельной компанией, они тоже проявили интерес.

Тут и Шон внес в беседу единственный, но весьма весомый вклад.

– Ах да, – глубокомысленно изрек он. – Старина Норман.

На Кэнди замечание произвело впечатление: не многие называют Градски просто по имени.

– Завтра утром вам будет удобно? – спросила она.

5

В тот же день они купили палатку у одного разочарованного старателя: в свое время он бросил работу в компании «Натальские железные дороги», проделал долгий путь в Витватерсранд, а теперь позарез нуждался в деньгах на обратную дорогу. Палатку они поставили неподалеку от гостиницы и отправились к речушке Наталь-Спрейт, чтобы совершить давно необходимое и тщательное омовение. Вечером скромно отметили первый успех полубутылкой бренди, которую Дафф извлек из седельной сумки.

На следующее утро Кэнди повела их на свои участки. Их у нее оказалось двадцать, они располагались как раз вдоль Банкетной жилы. Она привела их к участку, где жила выходила на поверхность:

– Ну вот, осмотритесь, подумайте. Если заинтересует, приходите в гостиницу, обсудим. А мне сейчас надо ехать обратно, кормить ораву голодных ртов.

Дафф предложил ей руку, по каменистой земле провел Кэнди до лошади, подсадил ее в седло тем же манером, который он, видно, усвоил от своего родителя. Постоял, провожая ее взглядом, и, когда она скрылась из виду, вернулся к Шону с приподнятым настроением:

– Ступайте осторожно, мистер Кортни, вы должны сейчас преисполниться благоговейным трепетом, ибо у вас под ногами лежит наше состояние.

Они прошли по участку, причем Шон шнырял туда и сюда, как беззаботная ищейка, а Дафф возбужденно нарезал круги, как тигровая акула. Они внимательно прочитали, что написано на столбиках, шагами вымерили границы, наполнили карманы скальными обломками и только тогда двинулись обратно к палатке. Там Дафф достал свою ступку, пестик и миску. С этим нехитрым оборудованием они отправились к речке Наталь-Спрейт и весь день крошили камень и промывали крошки.

– Ну что ж, золотишко есть, и для промышленной разработки, я бы сказал, вполне достаточно. Не так много, конечно, в Данди мы намывали больше, но это, скорей всего, нам попался такой кусок Ведущей жилы!

Дафф помолчал и посмотрел на Шона серьезно:

– Думаю, стоит попробовать. Если Ведущая здесь есть, мы ее найдем, а на Средней жиле тем временем отработаем затраченные денежки.

Шон подобрал гальку на берегу и швырнул в ручей. В первый раз в жизни он познавал, что такое чередование упоительного трепета и депрессии золотой лихорадки, когда сначала внутри у тебя все поет, а через минуту вдруг низвергаешься в глубины разочарования. Желтые хвостики золота в миске казались ему жалостно тоненькими, едва заметными.

– Предположим, ты прав. Предположим, мы уговорим Кэнди продать нам эти участки. Но что мы будем с ними делать? Эта дробилка с четырьмя установками – дьявольски сложная штука, такую в любом магазине не купишь.

Дафф двинул его кулаком в плечо и криво улыбнулся:

– А дядюшка Дафф тебе на что? Участки Кэнди продаст, будь спокоен: когда я трогаю эту женщину, она вся трепещет; еще пара дней, и она будет есть из моих рук. А что касается дробилки… Когда я приехал в эту страну, то случайно связался с одним богатым фермером из Кейпа, который мечтал стать владельцем собственных золотых приисков. Для этого он выбрал горный хребет, который, с его богатым опытом виноградаря, посчитал для прииска идеальным местом. Управляющим прииска он нанял меня, купил камнедробилку самой последней и дорогой модели и приготовился завалить рынок своим золотом. Прошло полгода, мы переработали горы кремнеземов разного рода, а также сланцев и глины, а золота с этого получили – кот наплакал. Энтузиазм моего хозяина испарился, он отказался от моих поистине бесценных услуг, и на этом весь цирк закончился. Я поехал на алмазные копи, и, насколько мне известно, агрегат и все остальное оборудование так там и остались, лежат и ждут первого покупателя, который выложит за них пару сотен фунтов и увезет с собой.

Дафф встал, и они двинулись обратно к своей палатке.

– Однако нам надо решить самое главное. Ты не против, если я продолжу переговоры с миссис Раутенбах?

– Думаю, да, – ответил Шон, заметно повеселев. – А ты уверен, что твой интерес к миссис Раутенбах имеет чисто деловой характер?

Дафф сделал вид, что вопрос шокировал его:

– Как только могло прийти тебе в голову, что мои намерения выходят за рамки интересов нашего партнерства? Уж не думаешь ли ты, что в том, что я делаю и буду делать, какую-то роль играют мои чисто животные потребности?

– Нет, конечно нет, – заверил его Шон. – Не сомневаюсь, ты сумеешь себя перебороть и довести дело до конца.

Дафф рассмеялся:

– К слову, мне кажется, тебе самое время заболеть расстройством желудка и полежать в постели. С этой минуты и до момента, когда договор будет подписан, твое юношеское обаяние для дела будет только помехой. Я скажу Кэнди, что ты наделил меня полномочиями действовать от твоего имени.

Пригладив щеткой кудри, Дафф облачился в выстиранный Мбежане костюм и исчез в направлении гостиницы Кэнди.

Время для Шона потянулось медленно. Он посидел, поболтал с Мбежане, выпил кофе, а когда солнце окончательно село, вернулся в палатку. При свете керосиновой лампы почитал какую-то книжку из тех, что были у Даффа, но ничего не понял, поскольку мысли занимало совсем другое: смотрел в книгу, а перед внутренним взором маячил образ прекрасной блондинки.

Вдруг в брезентовую дверь кто-то заскребся. Шон сразу вскочил, в голове мелькнула смутная надежда: а что, если это Кэнди, что, если она решила вести переговоры лично с ним? Но нет: пришла цветная девушка из гостиницы, чьи курчавые черные волосы не имели ничего общего с образом в грезах Шона.

– Мадам просила передать, что ей очень жаль узнать о вашей болезни. Она сказала, чтобы вы приняли две ложки вот этого лекарства, – отчеканила девица и протянула Шону бутылочку касторового масла.

– Передай хозяйке, что я очень благодарен ей за заботу.

Шон взял бутылочку и начал было снова застегивать клапан двери.

– Мадам приказала мне, чтобы я не уходила и сама убедилась, что вы приняли две полные ложки. И бутылочку я должна принести обратно и показать ей, сколько вы приняли.

Сердце Шона сжалось. Черная девица с решительным видом стояла в дверях, и он не сомневался, что она твердо намерена выполнить данные ей инструкции. Он подумал о бедном Даффе, который мужественно, как настоящий мужчина, исполняет свой долг… да, он тоже должен выполнить свой. С закрытыми глазами он проглотил густое, липкое масло, потом снова уткнулся в книгу.

Спал Шон беспокойно, временами вскакивал и смотрел на пустую кровать у противоположной стенки палатки. В половине третьего ночи лекарство подействовало, и ему пришлось выскочить из палатки на холодный воздух. Мбежане спал, свернувшись калачиком возле костра, и, глядя на него, Шон разозлился. Его размеренный, самодовольный храп казался насмешкой – нарочно он так храпит, что ли? Где-то в горах жалобно, с подвыванием, затявкал шакал, в точности выражая состояние Шона, и холодный ночной ветер овевал его голые ягодицы.

Дафф вернулся домой на рассвете. Шон не спал.

– Ну, что скажешь? – потребовал отчета он.

Дафф широко зевнул.

– На первом этапе я стал сомневаться в том, насколько я мужчина. Однако все получилось к взаимному удовлетворению обеих сторон. Вот это женщина!

Он стащил с себя рубаху. На спине красовались свежие царапины.

– Она дала тебе касторки? – язвительно спросил Шон.

– Прости, мне жаль, что так получилось. – Дафф сочувственно улыбнулся другу. – Я пытался ее отговорить… честное слово, пытался! Она очень… просто по-матерински заботливая женщина. Как она беспокоилась о твоем желудке!

– Ты не ответил на мой вопрос. Что с участками? У тебя хоть что-нибудь получилось?

– Ах это… – Дафф натянул одеяло до подбородка. – К соглашению мы пришли в самом начале всей процедуры. За каждый участок она берет по десять фунтов предоплаты наличными и предоставляет нам возможность за десять тысяч выкупить все сразу в течение двух лет. Об этом мы договорились за ужином. Остальное время посвятили, фигурально выражаясь, рукопожатиям по поводу заключения сделки. Завтра днем… впрочем, уже сегодня днем мы с тобой скачем в Преторию, ищем нотариуса и сочиняем договор, который она и подпишет. Но сейчас, извини, мне нужно поспать. Разбуди к обеду. Доброй ночи, дружок.

Договор Дафф с Шоном привезли из Претории на следующий вечер. Это был внушительный документ из четырех страниц, полный таких заковыристых слов, как «буде» и «вправе», а также изысканных оборотов типа «первая договаривающаяся сторона обязуется».

Кэнди провела их к себе в спальню. Мужчины расселись и с волнением стали ждать, пока она дважды, от начала и до конца, прочтет документ.

Наконец Кэнди оторвалась от бумаги:

– Кажется, все в порядке… но тут есть кое-что еще.

Сердце у Шона екнуло, губы улыбающегося Даффа неестественно застыли. До сих пор с ней все шло гладко.

Кэнди нерешительно помолчала, словно не зная, с чего начать, и Шон с легким удивлением заметил, что она краснеет. Приятно было смотреть, как персиковые щечки на глазах превращаются в розовые наливные яблочки. Этот феномен пробудил в компаньонах глубокий интерес, и возникшее было напряжение ощутимо спало.

– Я хочу, чтобы шахта носила мое имя.

Обоим хотелось кричать от облегчения.

– Превосходная идея! Как мы ее назовем? Может быть, «Золотая шахта Раутенбах»?

Кэнди покачала головой:

– Я бы не хотела, чтобы название напоминало мне о муже. Оставим его в покое.

– Ну хорошо… давайте назовем ее «Глубинные горизонты Кэнди», – предложил Дафф. – Немножко преждевременно, конечно, поскольку в глубины мы еще не заглядывали, но, как говорят горняки, быть пессимистом экономически нецелесообразно.

– Да-да, мне очень нравится, – с восторгом отозвалась Кэнди и снова покраснела, на этот раз от удовольствия.

Она нацарапала под документом свое имя, и Шон поджег пробку от шампанского, бутылку которого Дафф предусмотрительно купил еще в Претории. Дафф произнес тост: «За Кэнди и за шахту „Глубинные горизонты Кэнди“ – да будет первая с каждым днем все красивее, а вторая – все глубже!», и договаривающиеся стороны со звоном сдвинули бокалы.

6

На следующее утро компаньоны сидели на свежем воздухе перед палаткой и завтракали.

– Нам понадобятся рабочие, для начала как минимум с десяток местных. Займись этим, – сказал Дафф.

Шон кивнул, но не стал отвечать, пока не проглотил кусок ветчины.

– Поручу это дело Мбежане, – сказал он. – Он доставит нам столько зулусов, сколько понадобится, даже если придется копьем подгонять.

– Отлично. А мы тем временем снова съездим в Преторию, закупим инструмент и все, что нужно для работы. Кирки, лопаты, динамит и все такое.

Дафф вытер губы и налил себе кофе.

– Я покажу тебе, как вскрывать горизонт и складывать породу в отвал. Выберем место для дробильни, потом я оставлю тебя здесь, а сам отправлюсь на юг, в Кейп, повидать своего дружка-фермера. Если даст Бог, а также погода, наша дробильня на этом месторождении будет второй.

Из Претории они вернулись на запряженном буйволами фургоне, куда нагрузили покупки. Мбежане свою работу проделал на отлично. Перед палаткой в одну шеренгу выстроилась дюжина зулусов – они ждали, что скажет Шон, а Мбежане, как бодрая, жизнерадостная овчарка, их охранял. Шон прошелся вдоль шеренги, останавливаясь перед каждым: спрашивал, как зовут, шутил на зулусском языке. Подошел к последнему:

– Как тебя зовут?

– Мое имя Хлуби, нкози.

Шон ткнул его в свисающий над набедренной повязкой круглый животик:

– Ну что, будешь у меня работать? Смотри, а то скоро придется принимать у тебя ребенка.

Все остальные так и заржали, а Шон смотрел на них и ласково улыбался: простой и гордый народ, все высокого роста, мускулистые и беззащитные, как дети, против удачно сказанной шутки. Он вспомнил вдруг холмы Зулуленда, поле боя у их подножия и мух, роящихся в яме распоротого живота. Шон поскорей отогнал эту картину и, покрывая голосом смех, прокричал:

– Итак, договорились: шесть пенсов в день и еда до отвала! Согласны?

Дружный хор голосов выразил согласие, и зулусы полезли в фургон. Шон и Дафф повезли их на прииск «Глубинные горизонты Кэнди»; они болтали и смеялись, как детишки, которые едут на пикник.

Еще одну неделю Дафф обучал Шона, как обращаться с динамитом, растолковывал, где копать первые шурфы; вместе они размечали место для дробильни и отвала. Палатку переместили, поставив рядом с шахтой, и теперь работали по двенадцать часов в сутки. Уже ближе к ночи отправлялись в гостиницу Кэнди, там ужинали как следует, а потом Шон один возвращался домой. К вечеру он так выматывался, что завидовать Даффу, который пользовался гостеприимством Кэнди и ее спальни, у него не оставалось никаких сил. Напротив, он даже восхищался выносливостью своего друга и компаньона. Каждое утро Шон искал в нем следы утомления, но глаза на худом и костлявым лице его, как всегда, сохраняли ясность, а кривая улыбочка оставалась такой же жизнерадостной.

– Смотрю на тебя и ломаю голову: как тебе это удается? – поделился с ним Шон, когда они закончили разметку площадки для дробильни.

Дафф подмигнул ему:

– Долгие годы тренировок, друг мой… Но между нами, поездка в Кейп будет приятным и желанным отдыхом.

– Когда едешь?

– Откровенно говоря, мне не дают покоя мысли о том, что найдется еще один такой умный, как мы, и умыкнет у нас агрегат. Поэтому каждый день, проведенный здесь, только увеличивает риск. Оборудование для шахт теперь в большом спросе, а скоро спрос будет еще больше. Ты теперь в курсе дела, все в твоих руках. Что скажешь?

– Да я и сам думал о том же, – согласился Шон.

Вернувшись к палатке, они уселись на складные стульчики; отсюда открывался прекрасный вид на долину. Всего неделю назад вокруг «Кэндис-отеля» лагерем стояло около двух дюжин фургонов, а теперь уже не менее двухсот; со своего места они могли насчитать еще восемь или девять лагерных стоянок, порой даже больше размерами, чем лагерь возле гостиницы. Кое-где палатки уже сменялись деревянными, облицованными железом постройками. Всю равнину вдоль и поперек изрезали ухабистые дороги, по которым на первый взгляд совершенно бесцельно разъезжали фургоны и всадники.

Беспокойное движение, облака пыли, поднимаемые людьми и животными, время от времени глухие взрывы в выработках вдоль Банкетной жилы – все это создавало повисшую над золотым прииском возбужденную атмосферу напряженного ожидания.

– Завтра на рассвете еду, – сказал Дафф. – Десять дней верхом до железной дороги в Колсберге, еще четыре дня на поезде – и я на месте. Если повезет, вернусь меньше чем через два месяца.

Он повернулся на стуле и посмотрел прямо на Шона:

– Кэнди я заплатил двести фунтов, в Претории тоже потратил прилично; в общем, у меня осталось где-то полторы сотни. Доберусь до Парла – придется заплатить триста, а может, четыреста за камнедробильную машину. Потом надо будет нанять двадцать, а может, даже тридцать фургонов, чтобы доставить ее сюда… всего понадобится сотен восемь, не меньше, на всякий случай.

Шон смотрел на него и думал, что знает этого человека всего каких-то несколько недель. Восемь сотен – средний заработок обычного человека за три года. Африка большая, затеряться здесь легко. Шон снял пояс и расстегнул сумку с деньгами.

– Помоги отсчитать, – сказал он.

– Спасибо, – сказал Дафф.

Имел в виду он, конечно, не деньги. Когда о доверии просят так просто и демонстрируют его так легко и непринужденно, лишние слова ни к чему. Последние сомнения друг в друге, если и были, скукожились и исчезли.

7

Когда Дафф уехал, Шон принялся за дело и тут уж не жалел ни себя, ни своих рабочих. Они вскрыли горизонт, добрались до жилы и обнажили ее во всю длину участков Кэнди. Потом разбили на части и начали выбирать породу, таская ее к тому месту, где должна будет стоять камнедробилка. Работа шла по двенадцать часов в сутки, и куча росла как на дрожжах. Ведущая жила все еще никак себя не обнаруживала, но беспокоиться об этом Шону было некогда. По вечерам он едва добирался до кровати, и только крепкий сон помогал ему снять страшную усталость. Утром его снова звала работа.

По воскресеньям он садился на лошадь и ехал к Франсуа; они беседовали о горном деле и о лекарствах. У Франсуа был огромный сундук, набитый патентованными лекарствами, а также книга под названием «Домашний лекарь». Франсуа имел один пунктик – собственное здоровье – и постоянно лечил себя от трех недугов сразу. С особенной, нежной любовью относился он к сахарному диабету, несмотря на то что этот недуг время от времени изменял ему. Страница в «Домашнем лекаре», где говорилось о нем, была замусолена и измята – так часто пальцы Франсуа ласкали ее. Симптомы болезни он знал наизусть, и в его организме все они имели место. Еще одним его любимчиком являлся туберкулез кости. Симптомы этой болезни перемещались по его телу с поразительной и вызывающей серьезное беспокойство скоростью: всего за неделю она могла перейти, скажем, от костей бедра к костям запястья. Однако, несмотря на слабеющее здоровье, специалистом горного дела он был прекрасным, и Шон без зазрения совести обращался к нему за советами. Сахарный диабет нисколько не мешал Франсуа в воскресный вечер раздавить с Шоном бутылочку бренди.

От «Кэндис-отеля» Шон держался подальше – слишком велико было искушение: волосы и персиковые щечки этой блестящей блондинки. Самому себе он не доверял и страшно боялся предать дружбу с Даффом еще одним необязательным романом, поэтому излишки энергии тратил на то, что вкалывал до изнеможения в траншеях «Глубинных горизонтов».

Каждое утро он ставил перед своими зулусами задачу на рабочий день, причем всегда чуточку больше, чем в предыдущий. Работали они с песнями, поэтому редко когда не справлялись с заданием до темноты.

Однообразные дни шли один за другим, складывались в недели, недели учетверялись и сливались в месяцы. В голове у Шона уже начали мелькать красочные картинки, как на его восемь сотен фунтов Дафф веселится напропалую в Кейптауне с местными девчонками.

Однажды вечером он не выдержал, сел на лошадь и отправился по дороге прямо на юг, в Кейптаун. Шон проехал не одну милю, останавливая каждого, кто попадется навстречу, и задавая дурацкие вопросы, потом плюнул, вернулся на прииск и устремился прямо в один из баров поискать, с кем бы подраться. Нашел здоровенного рыжеволосого немца-шахтера и привязался к нему. Они вышли на свежий воздух и под ясным трансваальским ночным небом в течение часа молотили друг друга в кольце восхищенных зрителей. Потом они с немцем пожали друг другу окровавленные руки, вернулись в бар, выпили мировую и поклялись в вечной дружбе. Шон вернулся на «Глубинные горизонты» – дьявол искушения на какое-то время был побежден и с позором изгнан.

На следующий день Шон работал неподалеку от северной границы участка. В этом месте, следуя за жилой, они углубились уже футов на пятнадцать. Шон закончил маркировку шурфов для закладывания динамита; вокруг стояли зулусы, нюхая табачок и поплевывая на ладони перед тем, как снова броситься в атаку на твердый камень.

– Эй, вы, лопоухие негодяи! Что это у вас тут, профсоюзное собрание? – вдруг прогремел над их головами знакомый голос.

Все подняли голову и увидели Даффа. Шон быстро выкарабкался из ямы и стиснул друга в медвежьих объятиях. Дафф похудел, на щеках проступала бледная щетина, а вьющиеся волосы побелели от дорожной пыли. Когда первый приступ буйной радости миновал, Шон потребовал отчета:

– И где же подарочек для меня, за которым ты ездил?

– Скоро будет, все двадцать пять полных фургончиков, – рассмеялся Дафф.

– Так ты, значит, все-таки добыл ее?! – заорал Шон.

– Добыл, черт тебя подери, добыл, ты прав. Поехали, покажу.

Караван Даффа растянулся по равнине на четыре мили, большинство фургонов запряжены четверней – уж очень тяжелым оказался груз железяк. Дафф показал Шону огромный, кое-где тронутый ржавчиной цилиндр, занимающий полностью один из фургонов в начале каравана:

– Вот, полюбуйся на этого семитонного красавца – измучил меня вконец. Паровой котел, упрямый и злобный, ну никак не хотел ехать. Если бы разок сломал ось – ладно, с кем не бывает, так ведь по дороге из Колсберга этот мерзавец ломал ее раз двенадцать! Я уже не говорю о том, что он два раза переворачивал фургон, один раз прямо посредине реки.

Они медленно ехали вдоль каравана.

– Черт подери! Я и представить не мог, что это так много! – Шон покачал головой, с сомнением оглядывая фургоны. – А ты хоть сможешь собрать его?

– Положись на дядюшку Даффа. Не спорю, потрудиться придется, особенно после того, как это добро пару лет провалялось на открытом воздухе. Многие детали поржавели, но мы почистим где надо, смажем как следует, покрасим, Даффорд Чарливуд покумекает, и через месяц увидим, как эта краса и гордость «Глубинных горизонтов Кэнди» начнет жевать камень и плеваться золотом.

Дафф прервался и помахал рукой направившему к ним фургон вознице.

– Перед тобой транспортный подрядчик, – сообщил он Шону. – Познакомьтесь: Фрикки Малан – мистер Кортни, мой компаньон.

Подрядчик, остановивший фургон рядом с ними, поприветствовал нового знакомого и рукавом рубахи вытер с лица пыль.

– Gott, черт побери, мистер Чарливуд, честно признаюсь, никогда в жизни мне еще не приходилось с таким трудом зарабатывать деньги! Ничего личного, но я буду vragtig[25] счастлив, когда все это кончится.

8

Дафф ошибся, времени понадобилось гораздо больше месяца. Ржавчина глубоко въелась в железные детали механизма: каждый болт, который они с трудом отворачивали, был покрыт рыжеватым ржавым налетом. Работать продолжали, как обычно, по двенадцать часов в день: скребли, зачищали, шлифовали, смазывали, сбивая костяшки пальцев до крови; ладони покраснели от лопнувших мозолей.

И вот в один прекрасный день чудо свершилось: они закончили с этим делом. Вдоль всей территории шахты «Глубинные горизонты Кэнди» лежали чистенькие, пахнущие свежей краской и смазанные желтым солидолом детали будущей камнедробилки, ждущие только того, чтобы их собрали вместе.

– Ну и за сколько мы управились? – спросил Дафф.

– За сотню лет, не меньше.

– Всего-то? – Дафф изобразил на лице крайнее удивление. – В таком случае я объявляю два выходных: мне надо как следует подумать.

– Ты, брат, подумай, если хочешь, а мне надо выпить.

– Прекрасная мысль! Едем!

Начали они с заведения у Кэнди, но после третьей драки хозяйка их просто выгнала, и друзья отправились дальше. Тут имелось больше десятка мест, где можно было повеселиться, и они оказали честь каждому из них. Народ везде тоже праздновал: накануне старый Крюгер, президент республики, официально признал законность существования золотых приисков. Правда, единственным результатом этого признания стало то, что денежки за лицензии поплыли мимо карманов владеющих землями фермеров прямиком в правительственную казну. Голова от этого ни у кого не болела, кроме самих фермеров. Зато подвернулся отличный предлог погулять. Таверны были битком набиты орущим, потным народом. И с ними сидели и выпивали Дафф с Шоном.

В каждом баре неспешно продолжали делать свой бизнес столы для игры в «корону и якорь»[26], и вокруг них толпилось прибывающее население месторождения. Голые по пояс, заляпанные грязью золотоискатели; торговцы в кричащей одежде и столь же крикливые, продающие все на свете, начиная от динамита и кончая снадобьями от дизентерии; какой-то евангелист, талдычащий о спасении и вечном блаженстве; игроки, добывающие золото из старательских карманов. Джентльмены, тщательно берегущие башмаки от табачной жвачки; сбежавшие из дома и уже мечтающие вернуться мальчишки; бородатые буры в костюмах из грубой ткани, пьющие мало и невозмутимо наблюдающие за теми, кто вторгся сюда и захватил их земли. Были и другие: конторщики, крестьяне, жулики, подрядчики – все они жадно слушали разговоры о золоте.

Цветная девушка Марта разыскала Шона с Даффом только на следующий день – те были в глинобитной, крытой соломой хибаре под громким названием «Таверна светлых ангелов». Дафф, выбрав себе в партнеры стул, отплясывал «лихого белого сержанта»[27], а Шон и с ним примерно полсотни посетителей стаканами и пустыми бутылками отбивали ритм по столам и барной стойке.

Марта легко проскользнула в дверь и сразу направилась к Шону, отбиваясь от мужских лап, пытающихся нырнуть ей под юбки, и всякий раз звонко взвизгивая, когда ее щипали за ягодицы. Когда, тяжело дыша, девица добралась наконец до Шона, лицо ее пылало.

– Мадам говорит, возвращайтесь как можно скорей, случилось большое несчастье! – выпалила она и побежала сквозь строй мужиков обратно к двери.

Кто-то успел задрать ей юбки сзади, и дружный мужской рев одобрил тот факт, что под нижними юбками у нее ничего нет.

Дафф был так увлечен танцем, что Шону пришлось силой выволакивать его из бара и ткнуть головой в корыто с водой для лошади, – только тогда тот очухался и обратил внимание на друга.

– Какого черта! – отплевываясь, заорал Дафф и попытался нанести Шону удар в челюсть.

Шон нырнул под руку, обхватил его за туловище – и вовремя: тот чуть не завалился на спину.

– Нас срочно ждет Кэнди, говорит, случилось большое несчастье.

Несколько долгих секунд Дафф, сосредоточенно хмурясь, обдумывал услышанное, потом закинул назад голову и запел на мотив детской песенки «Лондон горит»:

Кэнди ждет нас, Кэнди ждет нас.

Не хотим Кэнди, а хотим бренди.

Он вырвался из объятий Шона и двинул обратно к бару. Шон снова поймал его и развернул в направлении гостиницы.

Кэнди была у себя в спальне. Она посмотрела на парочку, рука об руку раскачивающуюся в дверном проеме.

– Ну как, попили-погуляли? Довольны? – ласковым голоском спросила она.

Дафф что-то пробормотал, пытаясь привести в порядок пиджак. Шон изо всех сил пытался поддерживать друга, ноги которого непроизвольно отплясывали джигу, и его уносило куда-то в сторону.

– А что у тебя с глазом? – спросила она Шона.

Тот осторожно пощупал пальцем: под глазом действительно распухло нечто похожее на синяк. Ответа Кэнди дожидаться не стала.

– Так вот, красавцы, – продолжила она тем же ласковым голосом, – если хотите, чтобы шахта оставалась вашей, советую вам до завтра протрезветь.

Оба выпучили на нее глаза.

– А в чем, собственно, дело? – медленно выговаривая слова, но все равно очень невнятно задал вопрос Шон.

– Завтра начнут захватывать ваши участки, вот в чем дело. Вышел новый указ о государственных приисках, и всякий сброд без лицензий получил шанс, которого они долго ждали. Около сотни таких босяков сколотили синдикат. Они заявляют, что прежние лицензии теперь недействительны, собираются повыдергивать чужие столбики и вбить собственные.

Дафф, ни разу даже не покачнувшись, подошел к умывальнику возле кровати Кэнди, сполоснул лицо и тщательно вытер полотенцем. После этого наклонился и поцеловал ее:

– Спасибо тебе, радость моя.

– Будь осторожен, Дафф, – сказала Кэнди им вслед.

– Интересно, можно ли тут нанять кого-нибудь в помощь? – проговорил Шон, когда они вышли.

– Неплохая мысль. Попробуем найти кого потрезвее, в столовой у Кэнди такие должны быть.

По дороге на свой участок они сделали небольшой крюк и навестили Франсуа. Уже стемнело, и он вышел к ним в свежевыглаженной ночной рубашке. Увидев перед собой Шона с Даффом, а с ними пятерых вооруженных до зубов крепышей, он удивленно вскинул брови.

– На охоту, что ли, собрались? – спросил он.

Дафф быстренько рассказал ему что и как. Пока он рассказывал, Франсуа так и подпрыгивал от возбуждения:

– Оттяпать мои заявки… вот зараза… вонючки сраные!

Он бросился в палатку и вернулся уже с двустволкой:

– Посмотрим, зараза… еще посмотрим, что скажут, когда всажу им с обоих стволов.

– Да послушай ты, Франсуа! – заорал Шон, заставив его замолчать. – Никто не знает, с каких участков они начнут! Приготовь своих людей и, если услышишь в нашей стороне выстрелы, двигай к нам на помощь. То же самое мы сделаем для тебя, понял?

– Ja, ja, придем, обязательно придем… вонючки сраные…

И прямо так, в полоскающейся вокруг ног ночной рубашке, Франсуа побежал собирать своих.

Мбежане и остальные зулусы, собравшись вокруг котелка на треноге, готовили обед.

– Готовьте копья, – приказал, подъехав к ним, Шон.

Все разбежались по шалашам и – не успел он глазом моргнуть – снова собрались у костра.

– А где будет драка, нкози? – Про еду они уже и забыли.

– Пошли, покажу.

Нанятых стрелков с ружьями они разместили среди частей разобранной дробилки – отсюда они могли прикрывать подход со стороны дороги. Зулусов спрятали в шурфах. Если дойдет до рукопашной, этих из синдиката ждет большой сюрприз. Дафф с Шоном спустились по склону и проверили, хорошо ли укрыты защитники.

– А сколько у нас динамита? – задумчиво спросил Шон.

Дафф секунду смотрел на него, потом усмехнулся:

– Думаю, хватит. А у тебя котелок сегодня варит.

Он вернулся к сараю, который они использовали под склад.

Ящик взрывчатки они прикопали в нескольких сотнях ярдов ниже по склону, прямо посредине дороги, а сверху, чтобы обозначить место, поставили пустую консервную банку. Потом снова вернулись к сараю и целый час из связок динамитных шашек мастерили гранаты с детонатором и очень коротеньким фитилем. Наконец, поплотней запахнув овчинные куртки, с винтовками на коленях стали ждать.

В лагерных стоянках в долине видны были блуждающие огни, от таверн время от времени доносилось нестройное хоровое пение, но освещенная луной дорога к шахте оставалась пустой. Шон с Даффом сидели рядышком, прислонившись спиной к свежевыкрашенному паровому котлу.

– Интересно, откуда Кэнди все это узнала? – спросил Шон.

– Она все знает. Ее гостиница – центр всего прииска, а у нее всегда ушки на макушке.

Они снова помолчали, потом у Шона родилась еще одна мысль.

– А что, наша Кэнди – барышня хоть куда!

– Это точно, – согласился Дафф.

– Ты женишься на ней, а, Дафф?

– Охренеть! – Дафф выпрямил спину, будто в нее кто-то всадил нож. – Ты что, дружок, чокнулся? А если пошутил, то такие шуточки мне не нравятся.

– Она же души в тебе не чает, я же вижу, да и ты тоже к ней…

Услышав, что Дафф сразу отверг идею женитьбы, Шон облегченно вздохнул. Он ревновал, но не к этой женщине.

– Ну да, у нас с ней общие интересы, не отрицаю… но жениться!

Дафф даже слегка поежился, причем явно не от холода.

– Нет уж, второй раз совершать такую ошибку… что я, дурак, что ли?

Шон удивленно повернулся к нему:

– Так ты был женат?

– И еще как женат! Она у меня была наполовину испанка, наполовину норвежка. Знаешь, этакая гремучая смесь холодного пламени и горячего льда… да еще курила непрерывно. – Воспоминания Даффа приняли какой-то мечтательный оттенок. – Теперь я уже успокоился и даже немножко жалею о тех временах.

– А что там у вас случилось?

– Я ее бросил.

– Почему?

– Вместе у нас было только два занятия, и второе из них – драка. Вот закрою глаза и будто сейчас вижу, как она надувает хорошенькие губки, наклоняется к моему уху и шипит грязные ругательства, а потом – хоп! – и снова в постель, мириться.

– Наверно, тебе не повезло, не ту выбрал. Оглянись вокруг, увидишь миллионы счастливых семей.

– Назови хоть одну, – с сомнением в голосе попросил Дафф.

Снова наступило молчание. Шон думал.

– Чтобы жениться, есть только один хороший повод. Дети, – сказал Дафф.

– Почему, а теплое, дружеское общение? Тоже хороший повод.

– Дружеское? С женщиной? – недоверчиво спросил Дафф. – Такая же чушь, как чесночные духи. К дружбе они не способны. Думаю, так их мамаши воспитывают, тоже, кстати, женщины… Ну как можно дружить с человеком, который подозрительно следит за каждым твоим шагом, который взвешивает, как на весах, каждый твой поступок: он меня любит? Или не любит? – Дафф неодобрительно покачал головой. – Разве может долго продлиться дружба, когда каждый час от тебя требуют доказательств любви? Это же катехизис всякого брака: «Ты меня любишь, милый?» – «Да, дорогая, конечно люблю, радость моя». И ты должен каждый раз говорить это убедительно, иначе – слезы.

Шон усмехнулся.

– Ну да, смешно – обхохочешься, пока сам не попадешь в переплет, – посетовал Дафф. – Вот ты когда-нибудь пробовал говорить с женщиной о чем-нибудь, кроме любви? Они же абсолютно равнодушны ко всему, что тебя интересует. Поначалу, когда в первый раз пытаешься поговорить с ней о деле, это потрясает. Но потом вдруг начинаешь понимать, что она тебя почти не слушает, смотрит на тебя неподвижным взглядом, и сразу становится ясно, что она думает про новое платье или про то, приглашать на обед миссис ван дер Хам или нет. И поэтому ты умолкаешь. И тем самым делаешь вторую ошибку. Это уже знак, знамение, и каждый брак полон таких знамений, читать которые способна только жена.

– Я вовсе не защищаю брак, Дафф, но подумай, может, ты не совсем справедлив и судишь обо всем по своему печальному опыту?

– Выбери любую женщину, надень ей на палец обручальное кольцо, и она станет твоей женой. Первым делом она обволакивает тебя своим тепленьким и мяконьким телом, и это приятно. Потом пытается окутать тебя своими тепленькими, мяконькими мыслишками, а это уже не так приятно. Она не умеет делиться, не умеет дарить, она хочет только обладать тобой, она виснет на тебе как гиря и душит в объятиях. Сами по себе отношения мужчины и женщины неинтересны, но они неизбежно подчиняются закону, который придумала природа по одной простой и важной причине: мы должны размножаться. Но чтобы достичь результата, всякая любовь – Ромео и Джульетта, Бонапарт и Жозефина здесь не исключение – ведет нас к исполнению простейшей биологической функции. А ведь это такая малость – такой скоротечный и обыденный акт. И, кроме этого, у мужчины и женщины нет ничего общего: они мыслят по-разному, чувствуют по-разному и интересы у них разные. Откуда здесь может взяться дружба?

– По-моему, ты нарисовал неполную картину. Разве это все, что есть между ними? – спросил Шон.

– Когда-нибудь сам увидишь. Природа со своей озабоченностью проблемой воспроизводства вложила в разум мужчины заглушку, она сделала его глухим к советам более опытных товарищей, сделала ему прививку от них. Придет твое время, пойдешь на виселицу с песней на устах.

– Ты меня пугаешь.

– Больше всего меня здесь угнетает однообразие, скука, чертова рутина.

Дафф беспокойно поерзал, потом снова откинулся спиной на котел.

– По мне, интересные взаимоотношения между людьми те, где сторонникам равенства полов делать нечего: между братьями, между врагами, между хозяином и слугой, между отцом и сыном, между мужчинами.

– То есть гомосексуальные?

– Нет, это просто шаг в сторону, там все то же самое, все те же проблемы. Когда человек обретает друга, он делает это не по стихийному, слепому влечению, это его свободный выбор. Всякая дружба имеет свои особенности, заканчивается по-разному или же длится вечно. Здесь ты не связан никакими цепями, никакими ритуалами или контрактами. Ради друга не надо бросать всех остальных, ты не обязан постоянно говорить о своей дружбе, торжественно изрекать о ней какие-то слова, другом не надо непрерывно восхищаться.

Дафф встал, чтобы размять затекшие ноги.

– Вот за это я и люблю жизнь, – подытожил он. – Кстати, который час?

Шон достал часы, наклонил циферблат к лунному свету:

– Уже за полночь… похоже, никто не придет.

– Придут, куда денутся. У нас золото, а тут тоже срабатывает стихийное влечение. Обязательно явятся. Вопрос только – когда.

Огни в долине бледнели и гасли один за другим. Густые, звучные голоса поющих зулусов, прячущихся в траншее, умолкли. Поднялся прохладный ветерок и зашевелил травой. Шон с Даффом продолжали сидеть, то погружаясь в дремоту, то затевая тихий разговор, и ждали, когда кончится ночь.

Небо посветлело, потом окрасилось розовым цветом. Где-то у Госпитального холма залаяла собака, ее поддержала другая.

Шон встал, желая размяться. Потянувшись, он бросил взгляд в сторону лагеря Ферриерас – и увидел их. Черное движущееся пятно всадников, заполонивших дорогу. Они ехали, не поднимая пыли на прибитой росой земле. Вот они растянулись, пересекая Наталь-Спрейт, потом сбились в кучу на другом берегу и двинулись дальше.

– Мистер Чарливуд, к нам гости пожаловали.

Дафф мгновенно вскочил на ноги:

– Возможно, сначала они поедут не к нам, а на «Бур[28] и гудок».

– Увидим, когда подъедут к развилке. А пока подготовимся. Мбежане! – крикнул Шон, и из траншеи высунулась черная голова.

– Нкози?

– Проснулся? Они на подходе.

В черноте прорезалась белоснежная улыбка.

– Все проснулись.

– Тогда спускайтесь и ждите там, пока я не подам голос.

Пятеро наемников лежали животом на траве, у каждого под рукой – только что распечатанная коробка с патронами. Шон поспешил обратно к Даффу, и они затаились за паровым котлом.

– Консервную банку отсюда хорошо видно. Можешь в нее попасть?

– С закрытыми глазами, – ответил Шон.

Передние всадники подъехали к развилке и не задумываясь повернули в сторону «Глубинного горизонта», а добравшись до подъема, пришпорили лошадей. Шон положил ствол винтовки на котел и взял на мушку серебристое пятнышко.

– Какова ситуация с точки зрения закона, а, Дафф? – полушепотом спросил он.

– Они только что пересекли границу нашей земли, официально теперь они правонарушители, – строго проговорил Дафф.

Одна из лошадей во главе группы переступила через жестянку, и Шон выстрелил. В полнейшей утренней тишине выстрел прозвучал до неприличия громко, и всадники тревожно задрали голову. Внезапно земля под ними вздыбилась, и бурое облако взметнулось к небу. Когда пыль рассеялась, на дороге предстала куча-мала поверженных наземь лошадей и людей. Крики достигли самого гребня хребта.

– Черт меня побери! – выдохнул Шон, потрясенный масштабом нанесенного урона.

– Может, добавить еще, хозяин? – спросил один из наемников.

– Нет, – быстро ответил Дафф. – Хватит с них и так.

Началось беспорядочное бегство: всадники, лошади без всадников, пешие – все бросились по долине прочь. Увидев, что лежать на дороге осталось всего с полдюжины людей и несколько лошадей, Шон облегченно вздохнул.

– Ну что, легче небось пятерку фунтов ты еще в жизни не зарабатывал, – сказал Дафф одному из наемников. – Думаю, сейчас можете сходить домой и позавтракать.

– Погоди-ка, Дафф, – сказал Шон.

Он протянул руку вслед убегающим. Оставшиеся в живых уже достигли развилки, но там их остановили двое верховых.

– Смотри, эти двое пытаются развернуть их обратно.

– А давайте заставим их принять правильное решение, из винтовки их еще можно достать.

– Сейчас они не на нашей территории, – не согласился Шон. – Кто хочет на шею веревочный галстук?

Они смотрели, как те из синдиката, кому на сегодня хватило, скрылись из виду в сторону палаточных городков, а остальные скучились на перекрестке в плотную толпу.

– Надо было всыпать им как следует, когда была возможность, – беспокойно проворчал один из наемников. – А теперь они вернутся… посмотрите на этого урода: вещает им что-то, словно он им папашка.

А те спешились, рассыпались по полю и осторожно двинулись вверх по склону. Помедлив немного перед пограничными столбиками, рванули наверх, на бегу выдергивая столбики из земли.

– Все вместе, по команде, джентльмены, будьте добры.

Шон скомандовал «пли!» – и семь винтовок дали залп. Подъем был длинный, и нападающие – их было человек тридцать – пригнулись и завиляли из стороны в сторону. Сперва результата от стрельбы не было заметно, но по мере сокращения расстояния атакующие начали падать.

Склон по диагонали пересекала неглубокая трещина, и как только тот или другой из синдиката добегал до нее, тут же прыгал вниз, а оказавшись в безопасности, тут же принимался оживленно палить в ответ. Пули рикошетом отскакивали от деталей агрегата, оставляя на них яркие отметины.

А тут еще зулусы во главе с Мбежане своими криками добавляли в ход боя бестолковщины.

– Нкози, давай мы уже пойдем на них!

– Они же совсем близко, давай!

– Успокойтесь, придурки, под этим огнем вы все поляжете!

– Ну-ка, прикрой меня, Шон, – прошептал Дафф. – Я зайду к ним сбоку и угощу динамитными шашками.

Шон схватил его за руку, впившись пальцами так, что Дафф поморщился:

– Сделаешь хоть один шаг – разобью об твою башку приклад. Такой же придурок, как эти черные. Давай стреляй, а я в это время подумаю.

Шон высунулся из-за котла и тут же отпрянул – в котел громко ударила пуля, оставив след на металле всего в нескольких дюймах от его уха. Он уставился на свежую краску перед собственным носом, затем уперся в котел плечом, и махина слегка покачнулась. Дафф внимательно наблюдал за ним.

– Давай-ка угостим их вместе, – сказал ему Шон. – Мбежане со своими кровожадными нехристями покатят перед нами котел. Джентльмены нас прикроют, и все пройдет как по маслу.

Шон вызвал зулусов и объяснил им задачу. Им замысел очень понравился, о чем возвестил дружный хор одобрительных возгласов. Толкаясь, они занимали места, чтобы двигать котел. Шон с Даффом напихали за пазуху побольше самодельных гранат и подожгли два коротеньких куска просмоленной веревки.

Шон кивнул Мбежане.

– Где же дети зулусов? – пронзительным голосом затянул Мбежане старинную песню, зачином которой служил этот риторический вопрос.

– Здесь, – отвечали его верные воины и, упершись в котел, приготовились толкать.

– Где же копья зулусов?

– Здесь.

– Ярко ль блестят копья зулусов?

– Ярче солнца.

– Голодны ли копья зулусов?

– Голодней саранчи.

– Так возьмем и накормим их сытно!

– Йех-бо! – взрывом прозвучал этот ответ, и под напором черных плеч котел медленно покатился.

– Йех-бо! – Еще один медленный, словно неохотный, оборот.

– Йех-бо! – Котел двинулся более охотно.

– Йех-бо! – Его подхватила сила тяжести, он тяжело запрыгал по склону вниз, зулусы бежали следом.

Огонь из трещины усилился чуть ли не вдвое и градом забарабанил по огромному металлическому цилиндру. Пение зулусов тоже изменилось, темп ускорился, прежде низкие голоса стремительно взлетели вверх, так что кровь леденела в жилах. От этого безумного, страшного взвизгивания у Шона самого мурашки побежали по спине, волной нахлынули воспоминания, но они только воспламенили его. Он не смог удержаться, подхватил этот визг и подбросил первую гранату с горящей веревкой – она взлетела по высокой дуге, разбрасывая искры, и взорвалась прямо над вражеским укрытием. Он бросил вторую. Бабах, бабах! Дафф не отставал от него. Котел перевалился через край расселины и в облаке пыли остановился. Зулусы попрыгали за ним, с визгом рассыпались в разные стороны, и тут уж их ассегаям нашлась работенка. Синдикатские дрогнули, как безумные повыскакивали из ложбины и бежали, а зулусы разили их копьями на бегу.

Когда подоспел Франсуа с пятьюдесятью вооруженными землекопами, битва была закончена.

– Возьми своих ребят, и двигайтесь к палаткам. Прочешите их вдоль и поперек. Нам нужны все, кто сумел удрать, – сказал Дафф. – Пора установить на этом прииске закон и порядок.

– Да как мы их узнаем, тех, кто здесь был? – спросил Франсуа.

– Очень просто. Белые лица и потные рубахи, вот и все, – ответил Дафф.

Франсуа и его люди ушли, а Шон с Даффом занялись уборкой поля боя. Лошадей, которые пострадали от взрыва, пришлось пристрелить. Подобрали более дюжины тел в ложбине и по склону ниже. Двое из них были зулусами. Раненых, а их оказалось много, посадили в фургон и отвезли в гостиницу к Кэнди.

Когда они туда прибыли, уже перевалило за полдень. Фургон с трудом проехал сквозь толпу и остановился перед гостиницей. Казалось, здесь собралось все население прииска. Толпа окружала крохотную открытую площадку, где Франсуа охранял своих арестованных.

Франсуа был так возбужден, что казалось, сейчас с ним будет истерика. Отгоняя толпу, он кричал и угрожающе размахивал ружьем. Потом отскочил назад и ткнул двустволкой одного из арестованных.

– Сволочи! – орал он. – Хотели отнять наши участки!

Тут он увидел сидящих на козлах Даффа и Шона:

– Дафф, слышь, Дафф, мы их поймали! Всю эту банду взяли!

Толпа почтительно сдала назад, испугавшись угрожающей двустволки, и даже Шон вздрогнул, когда на секунду стволы ружья уставились прямо на него.

– Вижу, вижу, Франсуа, – попытался успокоить его Дафф. – И скажу тебе, не часто мне приходилось видеть так хорошо сделанную работу.

Пленники Франсуа были крепко-накрепко по рукам и ногам связаны веревками, так что и шевелить-то могли только головой, а для вящей надежности к ним был приставлен старатель с заряженной винтовкой.

Дафф сошел с козел.

– Может, немного ослабить веревки, как думаешь? – с сомнением спросил он.

– Да, и потом они все разбегутся! – возмутился Франсуа.

– Далеко не убегут.

– В общем-то, да, пожалуй…

– Еще полчаса, и они схлопочут гангрену. Смотри, у этого вся рука уже синяя.

Франсуа неохотно уступил и приказал своим развязать пленников.

Дафф пробился сквозь толпу и взошел на ступеньки гостиницы. Глядя на собравшихся, он поднял руки, призывая к тишине.

– Сегодня было убито много народу, – сказал он, – и мы не хотим, чтобы это случилось еще раз. И я не вижу иного пути, чтобы предотвратить такое: эти люди должны получить по заслугам.

В ответ раздались одобрительные крики, и громче всех кричал Франсуа.

– Но мы должны сделать это как полагается. Я предлагаю избрать комитет, который будет заниматься этим делом, а также решать другие проблемы, возникающие на прииске. Скажем так, десять членов комитета плюс председатель.

Снова крики одобрения.

– Назовем его «Комитет старателей»! – крикнул чей-то голос, и толпа с энтузиазмом приняла это название.

– Хорошо, пусть будет «Комитет старателей». А теперь нам нужен председатель. Есть предложения?

– Мистера Чарливуда! – заорал Франсуа.

– Да, Даффа, он как раз подходит!

– Да, да, Чарливуда!

– Другие предложения есть?

– Нет! – заревела толпа.

– Спасибо, джентльмены, – улыбнулся Дафф. – Благодарю вас за оказанную мне честь. А теперь десять членов.

– Джок и Тревор Хейны!

– Карл Локткампер!

– Франсуа дю Туа!

– Шон Кортни!

Всего было выдвинуто пятьдесят кандидатов. Дафф отказался от подсчета голосов, поэтому комитет выбирали аплодисментами. Он выкрикивал имя кандидата и судил по силе реакции на него. Шон и Франсуа попали в число избранных. На веранду вытащили стол, стулья, и Дафф занял место председателя. Постучав по графину с водой, он призвал к тишине, объявил, что первое заседание Комитета старателей открыто, и немедленно оштрафовал трех человек из толпы, на десять фунтов каждого, за то, что они во время собрания открыли стрельбу, проявив вопиющее неуважение к комитету. Штрафы были сразу же уплачены, и надлежащая атмосфера серьезности установлена.

– Попрошу мистера Кортни изложить версию обвинения.

Шон встал, вкратце рассказал об утренней битве.

– Вы сами там были, ваша честь, и все видели своими глазами, – закончил он.

– Да, видел, – согласился Дафф. – Благодарю вас, мистер Кортни. Мне кажется, ваше описание событий было довольно точным. А теперь, – он посмотрел на арестованных, – кто выскажется в вашу защиту?

Прошла минута возни и перешептываний, потом они вытолкнули перед собой одного из своих. Он стащил с головы шляпу и густо покраснел.

– Ваша милость… – начал он и остановился, переминаясь от смущения с ноги на ногу. – Ваша милость… – попробовал он еще раз.

– Вы это уже говорили.

– Не знаю точно, с чего начать, мистер Чарливуд… то есть ваша честь, сэр.

Дафф снова обратил взор на арестованных:

– Может, хотите выбрать другого?

Первого защитника с позором убрали, и перед лицом комитета предстал свеженький. Задора в нем оказалось больше.

– Вы, ублюдки, вы не имеете права так поступать с нами, – начал он и тут же был оштрафован на десять фунтов. Он сделал еще попытку, но на этот раз был несколько учтивее. – Ваша честь, так обращаться с нами нельзя. Мы были в своем праве, новое постановление, понимаешь, и все такое… то есть я хочу сказать, эти прежние права были незаконные больше… теперь вот… разве не так? Мы просто пришли, мирно, если хотите… старые права незаконные, и мы были в своем праве делать, что мы сделали. А потом вы, ублюдки… то есть я хочу сказать, ваша честь… взорвали нас динамитом, а как мы имели право защищаться, ну то есть… если уж на то пошло… разве не так, сэр?

– Блестящая речь защиты, искуснейшим образом исполненная. Ваши парни должны благодарить вас за это, – похвалил его Дафф. – Ну а теперь ваше мнение, джентльмены. Виновны или невиновны?

– Виновны, – все вместе произнесли члены комитета, а Франсуа для вящей убедительности добавил:

– Грязные засранцы, черт бы меня побрал!

– Теперь обсудим приговор.

– Вздернуть сукиных сынов! – крикнул кто-то в толпе, и сразу же настроение ее изменилось. Толпа глухо заворчала, и этот звук предвещал недоброе.

– Ребята, я же плотник, я в два счета сооружу вам прекрасные виселицы!

– Нечего тратить на них хорошую древесину! На дереве повесить, и все тут!

– Тащи веревки!

– Вяжи их!

Толпа угрожающе надвинулась, все словно обезумели, идея самосуда овладела ими. Тогда Шон выхватил у Франсуа ружье и вскочил на стол:

– Стойте, черт подери! Пристрелю первого, кто хоть пальцем притронется к ним до вынесения приговора суда!

Толпа замерла, и Шон воспользовался своим преимуществом:

– С такого расстояния я не промахнусь. Ну давай, кто желает попробовать, здесь у меня два заряда картечи. Разорвет пополам, не сомневайтесь.

Продолжая недовольно роптать, толпа отхлынула.

– Вы что, забыли, что в этой стране существует полиция и закон запрещает убийство? Повесите их сегодня – завтра настанет ваш черед.

– Вы правы, мистер Кортни, это будет бесчеловечное, бессердечное убийство, и все. Вот что это будет, – запричитал адвокат арестованных.

– А ты там заткнись, дурак чертов! – гаркнул на него Дафф, и кто-то в толпе засмеялся.

Смех подхватили другие, и Дафф с облегчением вздохнул. Еще немного – и неизвестно, что могло случиться.

– Да вымазать их смолой и вывалять в перьях! – крикнул кто-то.

Дафф усмехнулся:

– А что, это мысль! Кто может выставить на продажу несколько бочек смолы? – Он оглядел толпу. – Нет предложений? Что ж, придется придумать что-нибудь еще.

– У меня есть десять бочонков красной краски, тридцать шиллингов за каждый, привозная, хорошего качества!

Дафф узнал говорившего: это был торговец, открывший магазин товаров повседневного спроса возле палаточного городка Ферриерас.

– Мистер Тэрри предлагает краску. Что скажете?

– Нет, слишком легко отделаются, не пойдет!

– Делаю скидку: двадцать пять шиллингов!

– Нет, засунь свою краску сам знаешь куда!

В толпе раздались свистки.

– Прокрутить на колесе дьявольской рулетки! – прокричал еще один голос, и толпа одобрительно зашумела.

– Правильно, на колесо их!

– Крутится, вертится колесо, где остановится, не знает никто! – заревел бородатый старатель с крыши хибары за дорогой.

Толпа завопила.

Шон посмотрел на Даффа: улыбка с его лица исчезла. Он взвешивал предложение в уме. Если их снова остановить, им это может надоесть и они попробуют рискнуть, несмотря на ружье. А ему рисковать нельзя.

– Ну хорошо. Если вы сами этого хотите.

Он повернулся к напуганной кучке арестованных:

– Суд постановил приговорить вас к дьявольской рулетке на срок один час, чтобы потом вашего духу больше на прииске не было… кого поймаем – тому еще час рулетки. Раненые от первой части приговора освобождаются. Думаю, они и так получили свое. За отбытием наказания будет наблюдать мистер дю Туа.

– Нам бы лучше краску, мистер Чарливуд, – взмолился адвокат приговоренных.

– Не сомневаюсь, – тихо ответил Дафф, но толпа уже тащила их в открытое поле за гостиницей.

У большинства из них были собственные участки, и им очень не нравились те, кто захватывает чужие.

Шон спрыгнул со стола.

– Теперь пойдем выпьем, – предложил ему Дафф.

– Смотреть не пойдешь? – спросил Шон.

– Да я уже раз видел в Кейптауне, мне хватит.

– А как это происходит?

– Сходи посмотри. Подожду тебя в «Светлых ангелах». Если выдержишь час, я очень удивлюсь.

Когда Шон присоединился к толпе, из палаточных городков уже пригнали фургоны и выстроили их в шеренгу. Люди суетились вокруг, прилаживали домкраты под оси больших задних колес: надо было приподнять их над землей, чтобы они свободно вращались. Потом к колесам подвели осужденных, по одному на фургон. Добровольцы подняли их и держали на весу, пока другие привязывали их руки и ноги к колесам; спина, таким образом, лежала на оси, и с раскинутыми руками и ногами они были похожи на выброшенных на берег морских звезд. Франсуа торопливо прошел вдоль фургонов, проверяя веревки и на каждое колесо назначая по четыре старателя: двоих для начала экзекуции, еще двоих им на смену, когда те устанут. Дойдя до конца шеренги, он вернулся к центру, вынул из кармана часы, засек время и скомандовал:

– Внимание… пошел! Давайте, kerels![29]

Колеса двинулись, сначала медленно, потом все быстрее, набирая скорость. Наконец завертелись так быстро, что очертания привязанных слились в одно пятно.

– Крутится, вертится колесо! Крутится, вертится колесо! – радостно скандировала толпа.

На другом конце шеренги фургонов раздался взрыв хохота. Там уже кого-то стало тошнить, рвота била из него струей, разлетаясь желтыми искрами, как огненное колесо. Потом то же самое случилось с другим, третьим… Слышно было, как их выворачивало наизнанку, как они захлебывались рвотой, которая шла уже через ноздри. Шон постоял еще с минутку, но, когда у наказанных в желудках уже почти ничего не осталось, отвернулся и, сам борясь с позывами рвоты, двинул прямиком к «Светлым ангелам».

– Ну как, понравилось? – спросил Дафф.

– Налей лучше бренди, – ответил Шон.

9

С учреждением Комитета старателей, который отправлял какое-никакое правосудие, в палаточных городках воцарилось некое подобие порядка. Президенту Крюгеру не очень-то хотелось заниматься охраной правопорядка в этом осином гнезде бандитов и головорезов, быстро растущем за пределами его столицы, и он удовольствовался засылкой туда шпионов и в остальном предоставил старателям самим заботиться о спасении своих душ. В конце концов прииск этот был не особенно перспективен; не исключалась возможность, что через год это место снова станет столь же пустынным, как и девять месяцев назад. Президент мог позволить себе подождать, так что Комитет старателей получил его негласную поддержку.

Пока муравьи-старатели работали, копали жилу кирками, лопатами, рвали динамитом, саранча, просиживая в барах и пивных, ждала своего часа. До сих пор реальное золото давала только дробилка на «Буре и гудке», и только Градски и дю Туа знали, сколько золота она вырабатывает. Градски был все еще в Кейптауне, добывал капитал, а Франсуа вопросов ее производительности ни с кем, даже с Даффом, не обсуждал.

Прииск жил только слухами, которые менялись, как картинки в калейдоскопе. То пошел слух, что жила ушла на пятьдесят футов в глубину, а буквально на следующий день в тавернах только и разговоров было, что братья Хейнс углубились на сто футов и находят самородки размером с мушкетную пулю. Но точно никто ничего не знал, хотя верить готовы были всему.

На «Глубинных горизонтах» Дафф с Шоном продолжали упорно трудиться. Дробильная машина уже стояла на бетонном фундаменте, и ее открытые челюсти готовы были пережевывать породу. Двадцать вспотевших зулусов с песнями поставили на основание паровой котел. Установили медные столы, их уже можно было смазывать ртутью. Беспокоиться о том, что происходит с жилой, или о том, насколько быстро тают денежки в поясном кошельке Шона, не было времени. Днем работали, ночью спали – только в этом состояла их жизнь. Дафф теперь ночевал в палатке вместе с Шоном, и Кэнди осталась на своих пуховых перинах одна.

Двадцатого ноября запустили паровой котел. Усталые, с мозолями на руках, измотанные тяжким трудом, исхудалые, они стояли рядышком и смотрели, как стрелка манометра ползет вверх и наконец доходит до красной линии на самом верху.

– Ну вот, по крайней мере, теперь у нас есть мощности, – проворчал Дафф и кулаком ткнул Шона в плечо. – Ну что стоишь, пришел на воскресный пикник, что ли? Шевелись, парень, у нас работы невпроворот.

Второго декабря они в первый раз дали дробилке вкусить камня и смотрели, как измельченная скала плывет на столы для образования амальгамы. Шон радостно обхватил Даффа руками за шею, словно хотел провести захват Нельсона, но Дафф двинул его в живот и натянул ему шляпу на глаза. За ужином они выпили по стакану бренди, немного посмеялись, и на этом все. Праздновать больше не было сил. С этой минуты им по очереди следовало постоянно обслуживать это железное чудовище. Дафф взял на себя первую ночную смену, и когда Шон наутро явился сменять его, то увидел, что его компаньон едва стоит на ногах и глаза ввалились в почерневшие глазницы.

– По моим прикидкам, мы пропустили через нее десять тонн камня. Самое время очистить столы и посмотреть, сколько золота получилось.

– Шел бы ты лучше спать, – проворчал Шон, но Дафф не послушался:

– Мбежане, веди сюда парочку своих дикарей, надо поменять столы.

– Послушай, Дафф, не горит ведь, часом раньше, часом позже… Иди лучше спать.

– Хватит трындеть – хуже, чем жена, честное слово.

Шон пожал плечами:

– Ладно, будь по-твоему; только покажи, как это делается.

Они переключили поток измельченной руды на второй, заранее подготовленный стол. Дафф, орудуя широкой лопаткой, соскреб ртуть с медной поверхности первого стола в шар размером с кокосовый орех.

– Ртуть вбирает в себя крохотные частички золота, – работая, объяснял он Шону, – а крупинки камня – нет, они уходят в отвал. Конечно, не все золото, часть его попадает в отходы.

– А как потом достать золото из ртути?

– Помещаешь все в реторту, выпариваешь ртуть, а золото остается.

– Тут же нужна чертова прорва ртути, где ее наберешься?

– Да нет, пары конденсируются, собираешь и снова используешь. Пошли, покажу.

Дафф отнес шар амальгамы в сарай, поместил в реторту и зажег паяльную лампу. Шар растаял и начал кипеть. Они молча наблюдали, как понижался в реторте уровень ртути.

– Ну и где золото? – не выдержал Шон.

– Да заткнись ты! – огрызнулся Дафф, но тут же извинился за грубость: – Прости, дружок, я сегодня немножко не в форме.

Остатки ртути испарились, и вот оно, желтое, сверкающее пятнышко расплавленного металла. Капелька размером с горошину. Дафф погасил паяльную лампу, и какое-то время оба не говорили ни слова.

– И это все? – спросил наконец Шон.

– Да, друг мой, это все, – устало согласился Дафф. – Что бы ты хотел из него сделать? Пломбу на зуб, например?

Он повернулся к двери. Во всей его сгорбленной фигуре чувствовалось изнеможение.

– Теперь твоя очередь… Дробилка должна работать, иначе мы с песнями пойдем ко дну.

10

Рождественский ужин прошел невесело. Праздник отмечали в гостинице Кэнди. Оба пользовались там кредитом. Даффу она подарила золотое кольцо с печаткой, а Шону – коробку сигар. Шон еще ни разу не курил, но теперь, вдыхая в легкие ядовитый дым, ощущал даже некоторое мазохистское удовольствие. Столовая гудела от мужских голосов, весело звенели ножи с вилками, в воздухе стоял густой запах еды и табачного дыма, и только в одном уголке было тихо: там, словно выброшенные на необитаемый остров, сидели Шон, Дафф и Кэнди.

Шон поднял бокал.

– С Рождеством! – проговорил он замогильным голосом, глядя на Даффа.

– И тебя тоже, – отозвался Дафф, оскалившись, как мертвец.

Они выпили. Потом Дафф встрепенулся, явно желая говорить:

– Послушай, скажи еще раз, сколько у нас осталось? Мне так нравится, как ты это говоришь, у тебя прекрасный голос, ты бы мог играть Шекспира.

– Три фунта шестнадцать шиллингов.

– Вот-вот, именно, именно, три фунта и шестнадцать шиллингов… а теперь, чтобы я совсем ощутил праздничное настроение в Рождество, скажи, сколько мы должны?

– Давай лучше еще выпьем, – попытался сменить тему Шон.

– А что, давай, спасибо.

– Послушайте вы, оба! Может, хоть сегодня забудем об этом? – взмолилась Кэнди. – Я думала, посидим, отпразднуем, все будет хорошо, будет такой приятный вечер… смотрите, а вот и Франсуа! Эй, Франсуа, мы здесь!

Щегольски разодетый Франсуа пробился к их столику:

– С Рождеством вас, ребята! Давайте я вас угощу!

– Как это хорошо, что ты с нами, – сказала Кэнди, целуя его. – Как дела? Хорошо выглядишь.

Франсуа сразу как-то вдруг посерьезнел:

– Странно, что ты это говоришь, Кэнди. Если честно, меня кое-что беспокоит.

Он опустился на свободный стул и похлопал себя по груди:

– Сердце что-то стало пошаливать… Между прочим, я давно ждал, что это случится. И вот вдруг вчера, я как раз был в дробильне, вот так просто стою себе, ну, понимаете… И – на́ тебе! Будто клещами сжало. Я вздохнуть не мог… в общем, плохо дело. Я, естественно, помчался в палатку, посмотрел у себя в книжке. Страница восемьдесят три. Под заголовком «Заболевания сердца».

Он грустно покачал головой:

– Очень это меня беспокоит. Вы же знаете, я и раньше здоровьем не отличался, а вот теперь еще это.

– Господи, – запричитала Кэнди, – не могу это больше слушать… и ты туда же…

– Простите, друзья, я сказал что-то не так?

– Нет-нет, спасибо тебе, поддержал за нашим столом праздничное настроение. – Она указала на Шона с Даффом. – Ты только посмотри на эти счастливые лица… Прошу прощения, мне надо приглядеть на кухне.

Она ушла.

– В чем дело, старик, а? Слышишь, Дафф?

Дафф снова продемонстрировал всем, как скалится мертвец, и повернулся к Шону:

– Этот человек хочет знать, в чем дело… так скажи ему.

– Три фунта шестнадцать шиллингов, – сказал Шон.

Франсуа явно был озадачен.

– Не понимаю, – признался он.

– Он хочет сказать, что мы на мели… совсем на мели.

– Gott, мне очень жаль это слышать, Дафф. Я думал, у вас все идет хорошо. Я же слышал, дробилка у вас весь месяц работала без остановки, и был уверен, что вы уже богачи.

– Работала, тут ты прав, и мы набрали столько золота, что можно блоху подковать.

– Но почему, черт возьми? Ты же разрабатываешь Ведущую жилу, разве нет?

– Я начинаю думать, что эта твоя Ведущая жила – бабушкины сказки.

Франсуа задумчиво уставился в свой стакан:

– На какой вы сейчас глубине?

– Один шурф идет под уклоном на пятьдесят футов.

– И что, никаких признаков Ведущей?

Дафф покачал головой.

– Ты пойми, когда я в первый раз тебе про это рассказывал, бо́льшая часть всего, что я наговорил, были просто предположения.

Дафф кивнул.

– А теперь я об этом знаю немного больше. Я тебе сейчас кое-что скажу, но помни: только тебе одному. Если это выйдет наружу, я потеряю работу, понимаешь?

Дафф снова кивнул.

– До сих пор Ведущая была обнаружена только в двух местах. У нас, на «Буре и гудке», и недавно мне стало известно, что братья Хейнс на нее наткнулись в шахте «Кузен Джок». Давай нарисую.

Он взял нож и стал чертить на подливе, покрывающей дно тарелки Шона.

– Вот здесь Ведущая идет довольно прямо. Вот здесь я, здесь «Кузен Джок», а вот здесь между нами ты. Мы оба нашли Ведущую, а ты нет. Я предполагаю, что она все равно где-то здесь, ты просто не знаешь, где искать. В самом дальнем конце участка «Бура и гудка» Средняя и Ведущая идут почти параллельно, между ними два фута, но, когда они доходят до границы «Кузена Джока», между ними снова пятьдесят. Мне кажется, эти две жилы образуют как бы такой длинный лук, вот так, – продолжал рисовать он. – Средняя – это тетива, а Ведущая – плечо его дуги. Говорю тебе, Дафф, если ты будешь копать под правильным углом к Средней жиле, обязательно найдешь, а когда найдешь, с тебя стакан.

Слушали они его мрачно, а когда Франсуа закончил, Дафф откинулся на спинку стула.

– Если бы знать это месяц назад! А сейчас где взять денег, чтобы копать новый шурф, да еще чтобы дробилка постоянно работала?

– Может, продать часть оборудования? – предложил Шон.

– Да нам оно самим нужно – каждая лопата, каждый лом. А поди продай хоть одну лопату – на нас сразу набросится стая кредиторов, как волки завоют: мол, отдавайте наши денежки.

– Я бы дал вам взаймы, если бы было что, но сами знаете, сколько мне платит мистер Градски. – Франсуа пожал плечами. – Вам нужно около двух сотен. А у меня их нет.

Вернулась Кэнди, как раз вовремя, чтобы услышать последнюю фразу Франсуа.

– О чем это вы? – спросила она.

– Сказать ей, Франсуа, как думаешь?

– Ну, если ты думаешь, что это пойдет на пользу.

Кэнди выслушала, немного подумала.

– Вообще-то, я недавно потратилась, прикупила под Йоханнесбургом десять участков земли, в Гаверн-Виллидж – это в долине, так что денежек у меня маловато. Но фунтов пятьдесят могу одолжить, если это поможет делу.

– Никогда не занимал денег у женщин, ну что ж, лиха беда начало. Кэнди, я тебя обожаю.

– Хотелось бы, чтобы это было правдой, – отозвалась Кэнди, но, к счастью для Даффа, он этого не услышал.

– Нам нужно еще полторы сотни – ваши предложения, джентльмены, – торопливо проговорил он.

Повисло долгое молчание. Потом Дафф посмотрел на Шона, и рот его разъехался до ушей.

– Не говори, дай-ка я угадаю, – опередил его Шон. – Хочешь продать меня на племя?

– Близко, но не совсем. Как у тебя со здоровьем, дружок?

– Спасибо, хорошо.

– Силенки хватает?

– Хватает.

– Храбрости молодецкой?

– Ну хватит, Дафф, говори. Что-то не нравится мне, как блестят твои глазки.

Дафф достал из кармана блокнот и огрызок карандаша и что-то написал. Потом вырвал листок и вручил его Шону:

– Вот эти объявления мы развесим в каждой таверне прииска.

Шон прочитал:

Первого января, в первый день нового года, чемпион Трансваальской Республики в тяжелом весе мистер Шон Кортни вызывает на бой любого, желающего с ним сразиться. Бои будут проходить на площади перед «Кэндис-отелем». Приз победителю – пятьдесят фунтов стерлингов. Плата с каждого зрителя – два шиллинга. Добро пожаловать.

Кэнди читала записку, глядя ему через плечо. Она так и взвизгнула от удовольствия:

– Замечательно! Так, придется нанять еще пару-тройку официантов, чтобы подавать напитки, и еще я приготовлю легкий завтрак. Думаю, мне тоже можно брать по два шиллинга с человека, как считаете?

– А я займусь объявлениями, – вставил Франсуа, которого в этом деле вряд ли кто мог переплюнуть. – И еще пошлю двух парней, чтобы приготовили ринг.

– Дробилку до Нового года останавливаем: Шону надо как следует отдохнуть. Только легкие тренировки, ни капли спиртного, конечно, и побольше спать.

– Ага, вы уже все устроили… а у меня спросили? – поинтересовался Шон. – Мне осталось только покорно выйти и ждать, когда из меня сделают отбивную?

– Мы же для тебя стараемся, дурень. Мы хотим, чтобы ты стал богатый и знаменитый.

– Благодарю, благодарю вас от всей души.

– Ты же любишь драться, разве нет?

– Это когда настроение плохое.

– Не волнуйся, я придумаю для тебя таких обзывалок, что сразу настроишься.

11

– Как самочувствие? – В течение утра Дафф уже в шестой раз задавал этот вопрос.

– Пять минут прошло – никаких изменений, – утешил его Шон.

Достав из кармана часы, Дафф посмотрел на них, поднес к уху и удивился: надо же, тикают.

– Претенденты уже выстроились на веранде. Я сказал Кэнди, чтобы угостила их – пускай выпьют как следует, пусть пьют сколько хотят и бесплатно. Каждая минута, пока мы здесь ждем, дает им еще одну возможность принять на грудь. Входную плату собирает Франсуа, я дал ему свой саквояж. Ты побеждаешь – ставки тоже идут туда. Мбежане я поставил сразу за гостиницей. Если начнется заваруха, один из нас перебросит сумку ему, а там поди найди его в высокой траве.

Шон лежал на кровати Кэнди, растянувшись во весь рост и заложив руки за голову.

– План у тебя, конечно, идеальный, тут ничего не скажешь. Но пока, умоляю, помолчи. Ты меня нервируешь.

Дверь с грохотом распахнулась, и Дафф пулей соскочил со стула. В дверях, держась за грудь, тяжело и часто дыша, стоял Франсуа.

– Сердце, – прошептал он. – Мое сердце этого не выдержит.

– Что там такое? – спросил Дафф.

– Мы собрали больше пятидесяти фунтов. Но на крышах тоже полно народу, и они не платят. Всякий раз, когда я к ним обращаюсь, в меня швыряют бутылками.

Кивком Франсуа показал на окно:

– Вы только послушайте.

Шума толпы тонкие стены гостиницы почти не заглушали.

– Они не хотят больше ждать… Шон, тебе лучше выйти, а то они сами начнут тебя искать.

– Я готов, – сказал Шон и встал.

Франсуа помялся, переступая с ноги на ногу:

– Послушай, Дафф, помнишь Фернандеса, ну, того португальца из Кимберли?

– Этого еще не хватало! – догадался Дафф. – Только не говори, что он тоже здесь.

Франсуа закивал:

– Я не хотел тебя беспокоить, но дело в том, что несколько местных скинулись и отправили ему телеграмму. Он сел на скорый дилижанс и полчаса назад был уже здесь. Я надеялся, что не успеет, но… – Он пожал плечами.

Дафф сокрушенно посмотрел на Шона:

– Не повезло, дружок.

Франсуа попытался смягчить удар:

– Я сказал ему, что желающих у нас очередь. Он шестой, так что в любом случае пару сотен Шон успеет настрогать… а потом мы всегда можем сказать, что чемпион устал, с него и так хватит, и закроем турнир.

Шон слушал с большим интересом:

– А что, этот ваш Фернандес – опасный громила?

– Когда придумали это слово, имели в виду как раз его, – объяснил ему Дафф.

– Пошли, посмотрим.

Шон первым вышел из спальни и направился к выходу.

– Ну что, весы для взвешивания достал? – спросил Дафф у Франсуа, когда они поспешали за Шоном.

– Нет, при прииске таких весов не нашлось, самые большие только на полторы сотни фунтов… зато у меня там припасен Гидеон Барнард.

– А он-то чем может помочь?

– Он скотопромышленник, вес определяет на глазок, и довольно точно. В пределах нескольких фунтов.

– Ну тогда так и сделаем. Тем более что у нас тут не чемпионат мира.

Они вышли на веранду, сощурившись от яркого солнечного света, и их встретил громовой рев толпы.

– Который тут ваш португалец? – прошептал Шон.

Впрочем, задавать этот вопрос не было нужды: Фернандес выделялся среди остальных, как горилла среди мартышек. Тело его покрывали густые волосы, начиная от плеч и вниз по спине и груди, покрывая соски и еще больше выпячивая его огромный живот.

Толпа расступилась, давая дорогу Шону и Даффу, и по этому коридору они прошли к рингу. Кое-кто из публики хлопал Шона по спине, но все напутствия и добрые пожелания тонули в шуме толпы. Судил поединки Джок Хейнс. Он помог Шону пролезть сквозь канаты и похлопал его по карманам.

– Таков порядок, – извинился он. – Мало ли, железку какую забыл… нам это надо?

Потом он подозвал высокого загорелого парня, который стоял, прислонившись к канатам, и жевал табак.

– Это мистер Барнард, специалист по взвешиванию. Ну, что скажешь, Гидеон?

Специалист выпустил изо рта струю слюны.

– Двести десять.

– Спасибо.

Джок поднял обе руки, и через несколько минут этот жест был вознагражден относительной тишиной.

– Дамы и господа!

– Ты это с кем разговариваешь, а, босс? – послышался крик.

– Сегодня мы имеем удовольствие видеть перед собой мистера Шона Кортни!

– Протри глаза, boet[30], мы его уже сто лет знаем!

– Чемпион республики в тяжелом весе…

– А почему не чемпион мира, друган? Имеет право!

– …который будет драться в шести схватках…

– Если продержится…

– …защищая свой титул и претендуя на приз в пятьдесят фунтов за каждый бой!

Послышались разрозненные приветственные крики и продолжительные аплодисменты.

– Первым бросает вызов боец весом двести десять фунтов, мистер Энтони…

– Ну-ка, постой! – крикнул Шон. – Это кто сказал, что он первый?

Джок Хейнс успел глубоко вдохнуть, чтобы погромче гаркнуть имя претендента. Пришлось этот воздух со свистом выпустить.

– Все было организовано мистером дю Туа…

– Если я дерусь с ними со всеми, значит я выбираю, с кем драться. А я хочу порту…

Дафф мгновенно закрыл ему рот ладонью.

– Ты что, дурак, черт возьми? Сначала кого полегче! – отчаянно зашептал он. – Совсем башка не варит? Мы не развлекаться сюда пришли, нам нужны деньги на шахту, забыл, что ли?

Шон оторвал руку Даффа от своих губ.

– Я хочу драться с португальцем! – крикнул он.

– Он просто пошутил, – стал заверять толпу Дафф, а потом повернулся к Шону. – Ты что, чокнулся? Этот португашка настоящий людоед, считай, что мы уже потеряли пятьдесят фунтов.

– Давай португальца! – повторил Шон с упорством и логикой мальчишки, который выбрал в магазине самую дорогую игрушку.

– Дай ему португашку! – закричали джентльмены, сидящие на крыше гостиницы.

Джок Хейнс боязливо покосился на них: он не сомневался, что эти господа в любую минуту готовы подкрепить свои слова бросками пустых бутылок.

– Ну хорошо, – торопливо согласился он. – Первым бросает вызов боец весом… – Он бросил быстрый взгляд на Барнарда и повторил за ним: – Двести пятьдесят пять фунтов, мистер Фелезардо да Сильва Фернандес!

Сопровождаемый бурей криков, свиста и аплодисментов, португалец спустился по ступенькам веранды и вышел на ринг. В окне гостиничной столовой Шон увидел лицо Кэнди и помахал ей рукой. Она послала ему сразу две горсти воздушных поцелуев, и в то же мгновение ответственный за время Тревор Хейнс ударил по ведру, которое служило у него вместо гонга, и Шон услышал предостерегающий крик Даффа. Он инстинктивно хотел сделать нырок, но в голове вспыхнула молния – и вот он уже сидит у самых ног первого ряда зрителей.

– Он ударил меня… вот скотина, – вслух пожаловался Шон.

Он помотал головой и с удивлением обнаружил, что она все еще на месте.

– Шесть, – считал Джок Хейнс.

Португалец стоял возле канатов:

– Ну, иди сюда, кусочек дерьма, я еще тебя угощу.

Шон так разозлился, что у него перехватило дыхание.

– Семь, восемь…

Шон подобрал ноги, готовясь вскочить.

– Я твою мамочку имел. – Фернандес вытянул губы и смачно чмокнул. – И сестренку тоже, вот так. – И он наглядно изобразил, как именно это делал.

Шон бросился вперед. Вкладывая в удар весь свой вес, увеличенный стремительностью движения, он нанес удар португальцу прямо в зубы, и сразу канаты отбросили его назад, к толпе.

– Ты же не вышел на ринг, это не по правилам! – запротестовал один из зрителей, удержавший Шона от падения.

По всей видимости, он поставил на Фернандеса.

– А вот так по правилам? – наглядно продемонстрировал Шон.

Тот тяжело плюхнулся на задницу и больше вопросов не задавал.

Шон нырнул под канаты. Джок Хейнс уже открыл счет, но Шон прервал его на половине; он схватил лежащего португальца за волосы, поставил его на ноги и, поддерживая, чтобы тот снова не упал, нанес еще один удар.

– Один, два, три… – безропотно начал новый счет Джок Хейнс, уже в третий раз, и теперь ему удалось добраться до десяти.

Тут поднялся протестующий шум, и Джоку Хейнсу с трудом удалось перекричать его:

– Не желает ли кто из уважаемых зрителей заявить формальный протест?

Оказалось, что таковые имеются.

– Прекрасно, прошу вас выйти на ринг. Выкрики с места в качестве протеста не принимаются.

Позиция Джока была понятна: если его решение будет опротестовано, он потеряет кругленькую сумму. Но вдоль канатов, как голодный лев, расхаживал Шон. Джок для приличия выждал минутку, потом поднял руку Шона вверх:

– Перед следующей схваткой победитель имеет право на десять минут отдыха! Секундантов бойца прошу убрать то, что принадлежит им. – Он показал на португальца.

– Отлично сработано, дружок. Несколько оригинально, конечно, но смотреть было очень приятно. – Дафф взял Шона за руку, отвел его на веранду и усадил на стул. – Осталось уделать еще троих, и можно закругляться. – Он протянул Шону стакан.

– Что это?

– Апельсиновый сок.

– Я бы выпил чего покрепче.

– Потерпи, дружок.

Дафф подобрал кошелек португальца и сунул в саквояж. Опекуны этого джентльмена, выбиваясь из сил, перенесли его с ринга на веранду и уложили отдохнуть в дальнем ее конце.

Следующим был Энтони Блэр. Он оказался не из тех, кто сломя голову бросается в драку. Двигался в ринге Энтони хорошо, но всегда в направлении, точно рассчитанном так, что кулаки Шона его просто не доставали.

– Этот парень какой-то чемпион по бегу на длинные дистанции!

– Смотри, Кортни, он загоняет тебя до смерти!

– Поднажми, Блэр, еще кружок, и пять миль позади!

Игра в кошки-мышки кончилась тем, что слегка вспотевшему Шону удалось-таки загнать его в угол и угомонить наконец.

Тем временем у третьего претендента вдруг страшно разболелась грудь.

– Крутит так, что вы не поверите, – объявил он сквозь сжатые зубы.

– Когда дышишь, в легких журчит? – спросил Франсуа.

– Да-да, именно, именно журчит, журчит так, что вы не поверите.

– Плеврит, – даже с некоторой завистью поставил диагноз дю Туа.

– Это опасно? – тревожно спросил претендент.

– Еще как опасно! Страница сто шестнадцатая. Лечить его надо следующим образом…

– Ну, тогда драться я никак не смогу. Чертовски не повезло, – радостно пожаловался инвалид.

– Исключительно не повезло, – согласился Дафф. – Это значит, что ты утрачиваешь право получить свои деньги обратно.

– Неужели вы станете наживаться на больном человеке?

– Может, со мной попробуешь? – любезно предложил Дафф.

Четвертым был немец. Здоровенный, белокурый и с самодовольно улыбающейся рожей. Подходя к рингу, он несколько раз споткнулся, потом зацепился за канаты, упал и пополз в свой угол на четвереньках. Встать на ноги ему удалось только при помощи угловой стойки. Приблизившись к нему, Джок учуял запах, все понял и хотел было увернуться, но не успел: немец заключил его в медвежьи объятия и закружил в вальсе. Публике это очень понравилось, и никто не возражал, когда, протанцевав какое-то время, Джок объявил ему технический нокаут, а победителем Шона.

По правде говоря, эту победу заслужила Кэнди, которая выставила бесплатную выпивку.

– Если хочешь, можно закрыть этот цирк прямо сейчас, дружок, – сказал Дафф. – Ты заработал достаточно, теперь еще пару месяцев мы на плаву продержимся.

– Но у меня не получилось ни одной нормальной драки. Еще разок, последний. То было для дела, а эта драка будет просто так, для удовольствия.

– Ну ладно, – согласился Дафф, – ты был великолепен и удовольствие заслужил.

– Мистер Тимоти Кёртис. Чемпион штата Джорджия, Соединенные Штаты, в тяжелом весе! – представил нового претендента Джок.

Гидеон Барнард прикинул его вес, сказал, что в нем будет как раз двести десять фунтов, как и у Шона. Шон пожал ему руку и сразу понял, что разочарован не будет.

– Рад познакомиться, – сказал американец. Голос его был столь же спокоен, сколь крепким было рукопожатие.

– К вашим услугам, сэр, – ответил Шон.

Первый удар он нанес в пустоту, где всего миг назад находилась голова американца. И тут же хрюкнул, когда кулак противника, пройдя под неудачно поднятой правой рукой Шона, врезался ему в грудь и тут же вернулся на место. По толпе зрителей прошел тихий вздох, и они удовлетворенно затихли. Вот именно это они и пришли сюда посмотреть.

Уже скоро противники пустили друг другу кровь; крохотными капельками она летела всякий раз, когда наносился удар. На квадрате утоптанной земли шел настоящий бой, и шел он довольно ровно. Каждый удар твердых костяшек о человеческую плоть немедленно сопровождался ропотом толпы, а секунды между ударами были наполнены тяжелым дыханием двух бойцов и шарканьем их подошв.

– Ага-а-а! – раздался вдруг в напряженной тишине дикий рев – так могла кричать разве что смертельно раненная сирена.

Шон и американец испуганно отскочили друг от друга и вместе с остальными повернули голову в сторону гостиницы. Там стоял Фернандес: он снова очухался и ему снова хотелось поучаствовать. Его огромная, как гора, волосатая туша, казалось, заполняет собой всю веранду. Он подхватил один из лучших столиков Кэнди, прижал к груди и, как крылышки у жареного цыпленка, оторвал от него сразу две ножки.

– Франсуа, сумка! – крикнул Шон.

Франсуа мгновенно схватил сумку и швырнул ее высоко над головой зрителей. Затаив дыхание, Шон следил за ее медленным полетом, а потом, когда Мбежане принял пас и исчез за углом гостиницы, с облегчением выдохнул.

– Ага-а-а-а! – снова подал голос Фернандес.

Зажав в каждой руке по ножке стола, он бросился на толпу, которая отделяла его от Шона, и народ посыпался перед ним в разные стороны.

– Вы не возражаете, если мы с вами закончим в другое время? – спросил Шон американца.

– Конечно нет. В любое удобное время. Я и сам собирался уходить.

Дафф протянул руку за канаты и схватил Шона за руку:

– Тут кое-кто тебя ищет… или ты уже сам заметил?

– Наверно, у него манера такая, хочет продемонстрировать мне дружеские чувства.

– Я бы не стал делать на это ставку… так ты идешь?

Фернандес притормозил, прицелился и метнул ножку стола. Как взлетающий фазан, всколыхнув воздух и слегка взъерошив волосы Шона, она пропорхала в дюйме от его головы.

– Куда бежать, а, Дафф? – Шону стало очень неуютно при мысли о том, что вооруженный дубовой ножкой стола Фернандес снова движется к нему, а их разделяют только канаты ринга.

Они с Даффом перепрыгнули через канаты с такой прытью, что в сравнении с нею выступление бегающего от Шона мистера Блэра могло показаться бегом в мешках. Поймать их тяжелому Фернандесу вряд ли оказалось бы по силам.

На «Глубинные горизонты» Франсуа явился сразу после полудня и принес известие о том, что португалец, для начала избив до бесчувствия всех трех своих спонсоров, двенадцатичасовым дилижансом отбыл обратно в Кимберли.

И только тогда Дафф поставил свою винтовку на предохранитель.

– Спасибо, Франц, а то ведь мы ждали его к обеду. Мало ли, думали, может, захочет зайти в гости.

– Посчитали, сколько собрано?

– Да, твои комиссионные в бумажном пакете на столе.

– Спасибо, друг. Ну что, пойдем отпразднуем это дело?

– Иди один, повеселись там за нас как следует.

– Эй, Дафф, ты же обещал, – начал было Шон.

– Я сказал, потом, то есть недельки через три. А теперь нам с тобой надо слегка поработать. Выкопать шурф футов пятнадцать в глубину и три сотни ярдов в длину.

– Может, все-таки завтра? Прямо с утра и начнем.

– Ты хочешь разбогатеть или нет?

– Конечно хочу, но…

– Ты хочешь носить английский костюм, пить французское шампанское?

– Да, но…

– Тогда прекрати со мной спорить, оторви от стула свою жирную задницу и шагай за мной.

12

Чтобы отгонять демонов, китайцы используют всякого рода петарды. К такому же принципу прибегли и Дафф с Шоном. Дробилка у них продолжала работать, и лязг ее механизмов доносил до ушей кредиторов весть, что у них все идет хорошо. Все считали, что они разрабатывают вполне окупающую себя жилу, и особенно их не трогали, но денежки, которые они теперь скармливали дробилке, выходя с другой стороны в виде жалких желтеньких шариков золота, сократились вдвое.

Они же тем временем продолжали долбить свой шурф, вгрызаться в землю, стараясь успеть к знаменательному дню платежей по кредитам. Они рвали землю динамитом, и только лишь последний камень падал на землю – снова устремлялись в шурф и, кашляя от дыма и пыли, освобождали место от обломков и сверлили новые отверстия. Стояло лето, дни тянулись долго, и работа шла с рассвета до заката. Иногда последние фитили взрывчатки поджигали уже при свете ламп.

Песок в песочных часах сыпался быстрее, чем они рассчитывали, денежки стремительно таяли. И вот пятнадцатого февраля Дафф побрился, надел чистую рубашку и отправился к Кэнди за очередным займом. Пока он спускался по склону, Шон провожал его взглядом. Неделю назад они продали лошадей, и он даже помолился – в первый раз за много лет.

Дафф вернулся поздним утром. Стоя на краю шурфа, он смотрел, как Шон закладывает заряды для следующего взрыва. Спина его блестела от пота, при движении на ней рельефно играл каждый мускул.

– Отличная работа, дружок, продолжай в том же духе.

Шон поднял голову и посмотрел на компаньона покрасневшими от пыли глазами.

– Сколько дала? – спросил он.

– Еще пятьдесят, но это последние – так она говорит.

Шон перевел взгляд на пакет у Даффа под мышкой:

– А это что?

Он разглядел выступившие на бумаге бурые пятна, и у него потекли слюнки.

– Первоклассная говядина, и сегодня на завтрак никакой кукурузной каши, – ухмыльнулся Дафф.

– Мясо, – с наслаждением произнес Шон. – Поджаренное, но не до конца, когда кусаешь и чувствуешь кровь, да еще приправленное чесночком и солью…

– А мы с тобой сидим рядышком и оглашаем дикие горы веселой песней, – подхватил Дафф. – Но хватит поэзии, поджигай фитили, и пошли поедим.

Через часок они шагали по дну шурфа, а за их спинами шел Мбежане с толпой зулусов. Шон рыгнул:

– Гм, приятно даже вспомнить… а на кукурузную кашу больше смотреть не могу.

Они дошли до конца, где лежала куча недавно взорванной земли вперемешку с осколками камня.

У Шона задрожали кончики пальцев, по рукам побежали мурашки, дыхание перехватило. Дафф с силой вцепился ему в плечо, пальцы его тоже дрожали.

То, на что они смотрели, было похоже на змею, на ползущего в стенке траншеи толстого серого питона, исчезающего в куче обломков породы и появляющегося с другой ее стороны.

Первым тронулся с места Дафф. Опустившись на колени, он взял в руки кусок жилы, большой, серый в крапинку обломок, и поцеловал.

– Так это же она, слышишь, Дафф?! – возопил Шон. – Это же Ведущая жила!

– Мы поймали за хвост радугу!

– Все, больше никакой каши, – тихо проговорил Шон, а Дафф рассмеялся.

И оба дико, как сумасшедшие, захохотали от радости. Наконец-то победа!

13

– Дай еще подержать, – сказал Шон.

Дафф передал ему слиток.

– Черт возьми, тяжелый.

– Еще бы, – согласился Дафф.

– Фунтов пятьдесят, не меньше.

Шон двумя руками держал слиток размером с сигарную коробку:

– Пожалуй, больше!

– За два дня работы мы покрыли все наши траты.

– Думаю, даже еще осталось.

Шон положил золотой брусок на стол. В свете лампы он светился множеством бликов, словно дарил им улыбки, и Дафф наклонился и погладил его; поверхность слитка была бугристой от грубой заливочной формы.

– Рук не могу оторвать, – конфузливо признался он.

– Да и я тоже. – Шон опять протянул руку и коснулся слитка. – Через недельку-другую сможем заплатить Кэнди за все заявки.

Дафф вздрогнул:

– Что ты сказал?

– Что сможем заплатить Кэнди.

– А мне показалось, у меня что-то со слухом, – сказал Дафф и снисходительно потрепал его по руке. – Послушай меня, дружок, я постараюсь объяснить это как можно проще. Так каков у нас срок выплаты по заявкам?

– Три года.

– Правильно. Теперь следующий вопрос. У многих людей на прииске водятся денежки?

Шон был озадачен:

– Ну… у нас теперь есть и… и…

– Больше ни у кого, это пока не приехал Градски, – помог ему с ответом Дафф.

– А братья Хейнс? Они тоже докопались до Ведущей.

– Конечно, да толку им от этого мало, пока из Англии не привезли оборудование.

– Продолжай.

Шон ломал голову, к чему это клонит Дафф.

– Мы не станем выплачивать Кэнди прямо сейчас. Вместо этого мы используем его, – он похлопал по слитку, – и все остальные слитки, что у нас будут, чтобы скупить все заявки, на которые можно будет наложить руки. Для начала заявки Дока Сатерленда, которые между нами и «Буром и гудком». Потом закажем парочку больших агрегатов по десять дробилок каждый, и, пока они будут выдавать нам слитки, мы станем тратить их, чтобы скупать землю, финансировать кирпичные заводы, механические мастерские, транспортные компании и многое другое. Я уже говорил тебе, что золото можно добывать разными способами, не обязательно для этого рыть землю.

Шон молча уставился на друга.

– Ну что, высоты не боишься?

– Да вроде нет, – ответил Шон.

– Тебе это пригодится, потому что мы движемся вверх, туда, где летают орлы, и скоро ты станешь участником самой большой финансовой операции, какую видела эта страна.

Шон достал из коробки, подаренной Кэнди, сигару и закурил; рука его немного дрожала.

– А не думаешь ли ты, что лучше всего было бы… ну, не торопиться, что ли. Черт возьми, Дафф, мы же только два дня разрабатываем Ведущую и…

– И заработали тысячу фунтов, – перебил его Дафф. – Послушай, Шон, я всю свою жизнь ждал такой возможности. На этом прииске мы с тобой первые: вот он, раскинулся перед нами, как ноги шлюхи. Так давай же возьмем его.

На следующее утро Даффу повезло: он застал Дока Сатерленда рано утром, чтобы поговорить о деле, пока тот не начал выпивать. Еще час, и было бы поздновато. Тем не менее Док опрокинул стакан и упал со стула еще до того, как подписал договор о передаче Шону с Даффом двадцати пяти заявок. Не успели на этом договоре высохнуть чернила, как Дафф уже ехал к палаточному городку Ферриерас, чтобы отыскать Теда Рейнеке, который владел заявками на другой стороне «Кузена Джока».

Шон оставался на шахте, присматривал за работой камнедробилки и кусал ногти. В течение семи дней Дафф успел скупить более сотни заявок и влезть в долги на сорок тысяч фунтов стерлингов.

– Дафф, ты сходишь с ума, – умолял его Шон. – Мы снова все потеряем.

– Сколько мы уже заработали?

– Четыре тысячи.

– Десять процентов долга за десять дней – и это на нашей несчастной камнедробилке с четырьмя толчеями. Так вот, приготовься и держись за шляпу, дружок: завтра я собираюсь подписать бумаги на сорок заявок по ту сторону «Бура и гудка». Я бы и сегодня это сделал, но этот чертов грек требует по тысяче фунтов за штуку. Придется платить, ничего не поделаешь.

Шон сжал виски:

– Дафф, прошу тебя, черт возьми, мы и так по уши в долгах.

– Не лезь не в свое дело, дружок, просто смотри, как надо работать.

– Все, я пошел спать, мне ведь снова придется за тебя вкалывать, пока ты нас разоряешь.

– Не обязательно… я нанял этого янки, Кёртиса. Ну, помнишь, твоего спарринг-партнера. Оказывается, он шахтер и готов работать за тридцатку в месяц. Так что едем со мной, посмотришь, как я делаю тебя богачом. С греком я встречаюсь в девять часов в гостинице.

14

В девять часов Дафф сидел и болтал, а Шон примостился на краешке стола и молчал. В десять часов грек так и не появился. Дафф сидел мрачный, а у Шона от облегчения развязался язык. В одиннадцать Шону захотелось вернуться назад на шахту.

– Это знак, Дафф, это предупреждение. Сам Господь Бог увидел, как мы тут сидим, готовые сделать ужасную ошибку. «Нет, – сказал Он, – Я не позволю им делать этого, Я устрою так, что грек сломает ногу, не могу допустить, чтобы с этими милыми парнями такое случилось».

– Не понимаю, почему ты до сих пор не ушел в монастырь? – отозвался Дафф и посмотрел на часы. – Ну все, пошли отсюда!

– Слушаюсь, сэр! – Шон с готовностью вскочил. – У нас еще куча времени, вернемся и до обеда почистим столы.

– Кто тебе сказал, что мы идем домой? Мы идем искать грека.

– Но послушай, Дафф…

– Послушаю позже, пошли.

Они направили лошадей к «Светлым ангелам» и, оставив их возле входа, вошли в полумрак таверны. Внимание их сразу привлекла группа людей, сидящих за одним столом. Спиной к ним сидел грек – пробор на его маслянисто-черных вьющихся волосах был словно проведен мелом по линейке. Шон перевел взгляд на двоих, сидящих напротив. Оба евреи, тут ошибки быть не должно, правда на этом сходство между ними кончалось. Тот, что помоложе, – тоненький, с гладкой, обтягивающей скулы смугловато-оливковой кожей, ярко-красными губами и мягким взором светло-карих глаз с длинными девичьими ресницами. Рядом с ним – человек с изначально слепленной, похоже, из воска фигурой, которую подержали рядом с жарким огнем. Плечи опущены так, что и на плечи-то не похожи, туловище как груша – и эта оплывшая конструкция, по-видимому, с большим трудом держит на себе огромную куполообразную, как башня Тадж-Махала, голову. Голову венчала прическа а-ля брат Тук[31], волосы не закрывали ушей. Но вот глаза – эти мерцающие желтоватые глаза – в них не было ничего забавного.

– Градски, – прошептал Дафф.

Выражение лица его мгновенно преобразилось. Сияя улыбкой, он направился к их столику:

– Здравствуй, Никки. А я думал, мы с тобой сегодня встречаемся.

Грек быстро повернулся к нему на стуле:

– Мистер Чарливуд, простите меня, я опоздал, меня задержали дела.

– Ну да, я вижу, лихих разбойников в наших лесах полно.

От Шона не укрылось, что краска хлынула в лицо Градски и тут же схлынула.

– Ну как, продал? – спросил Дафф.

Заметно нервничая, грек кивнул:

– Простите, мистер Чарливуд, но мистер Градски заплатил мою цену, причем наличными, и даже не торговался!

Дафф оглядел остальных сидящих за столом:

– Здравствуй, Норман. Как дочка?

На этот раз краска залила все лицо Градски. Он открыл было рот, пару раз щелкнул языком, потом снова закрыл.

Дафф улыбнулся и перевел взгляд на молодого еврея:

– Ну скажи хоть ты, Макс, вместо него.

Тот потупил светло-карие глаза.

– У дочери мистера Градски все хорошо, – сказал он, обращаясь к крышке стола.

– Слышал, сразу после моего не совсем добровольного отъезда из Кимберли она вышла замуж.

– Да, это верно.

– Вполне разумный шаг, Норман, уж куда разумней, чем твой приказ своим громилам вышвырнуть меня из города. С твоей стороны это был не очень добродетельный поступок.

Остальные продолжали молчать.

– Ну что ж… надо бы как-нибудь собраться всем вместе, посидеть, поболтать, вспомнить прошлое. А пока – счастливо ос-ос-ос-таваться.

И они отправились обратно к себе на шахту.

– Так у него есть дочь? – спросил Шон по дороге. – Если она похожа на него, тебе повезло, ты легко отделался.

– Нет, совсем не похожа. Она у него как спелая гроздь винограда, да еще в цвету.

– Трудно поверить.

– Вот и я говорю. Лично мне приходит в голову только одно: тут без Макса не обошлось.

– Серьезно? А кто такой этот Макс?

– Что-то вроде придворного шута. В общем, ходят слухи, что Градски высовывает, а Макс ему дрочит.

Шон засмеялся.

– Но я Градски не собираюсь недооценивать, – продолжал Дафф. – Заикание – единственная его слабая точка, но эту слабость Градски преодолевает тем, что за него говорит Макс. Зато мозг в этом громадном черепе работает быстро и безжалостно, как гильотина. Если он прибыл на прииск, жди событий, он начнет действовать, и нам придется пришпорить лошадей, чтобы не отстать от него.

– Уж если говорить о действиях, – сказал Шон после паузы, – если так получилось, что заявки грека уплыли от нас, а денежки остались, давай закажем новое оборудование и будем разрабатывать то, что у нас есть.

Дафф усмехнулся:

– На той неделе я отправил телеграмму в Лондон. К концу месяца у нас будет парочка новеньких агрегатов по десять дробилок в каждом.

– Черт возьми, почему мне ничего не сказал?

– У тебя были другие заботы, я не хотел тебя отвлекать.

Шон открыл было рот, чтобы отругать друга как следует. Но не успел – Дафф подмигнул ему, и губы Шона сами собой задрожали. Его душил смех, и как ни пытался он подавить его, все же оказался бессилен.

– И во сколько нам это обойдется? – весело смеясь, осведомился он.

– Еще раз услышу этот вопрос, придушу, – засмеялся Дафф в ответ. – Скажу тебе только одно, и с тебя хватит: только для того, чтобы оплатить счета за разгрузку этих дробилок с корабля в Порт-Натале, нам придется в течение нескольких недель пропустить через нашу маленькую машину гору руды из Ведущей.

– А как с оплатой новых заявок?

– Ну, это уже мое дело, ты об этом не заморачивайся.

Вот так кристаллизовалось их партнерство, и в последующие несколько недель их дружеские и деловые отношения еще более укрепились. Дафф, с его языком, умеющим творить чудеса, и с обаятельной кривой усмешкой, договаривался с кредиторами, успокаивал и подмасливал особенно нетерпеливых. Дафф являлся поистине кладезем знаний горнорудного дела, из которого Шон ежедневно черпал толику премудрости; он непрерывно строил какие-то планы, его идеи порой выглядели безумными, а порой гениальными в своем безумии. Но его бьющая ключом энергия требовала исполнителя. Он быстро терял интерес к своим идеям, и именно Шон либо отвергал наиболее дикие порождения разума Чарливуда, либо принимал наиболее достойные и перспективные, но, становясь их приемным отцом, относился к ним как к собственным детям. Дафф был больше теоретик, Шон же обладал практической хваткой. Шону было понятно, почему его друг не преуспел прежде, но в то же время он признавал, что без Даффа у него одного ничего бы не вышло. С искренним восхищением он смотрел, как виртуозно Дафф использует едва ли достаточные поступления золота от добычи, чтобы поддерживать работу дробилок, платить торговцам, выплачивать суммы, когда приходил срок платежа, да еще копить, чтобы хватило на новое оборудование. Он словно жонглировал пылающими углями: подержи такой уголь секунду дольше, и он тебя обожжет, а уронишь хоть один, попадают все остальные.

И у Даффа, в глубине души вечно сомневающегося Даффа, за спиной была стена, на которую он всегда мог опереться. Он никогда об этом не говорил вслух, но об этом говорили его глаза, когда он смотрел на Шона. Рядом с большим и спокойным, решительным и упорным Шоном он порой чувствовал себя маленьким мальчиком, и чувство это было приятное, словно сидишь на коленях доброго отца.

Вокруг дробильни выросли новые постройки: склады, здание плавильни, домики для Шона и Кёртиса. Сам Дафф опять уезжал ночевать в гостиницу. Зулусы расположились у склона гребня, выбрав каждый место по вкусу, и каждую неделю немного сдвигались по мере того, как росла белая гора отвала. Заметные изменения происходили и в долине. Прибыли новые дробильные установки Градски и гордо выстроились вдоль гребня – высокие, пока рядом с собственными отвалами не стали казаться карликами. Йоханнесбург, поначалу представлявший собой некую шахматную доску, размеченную землемерными колышками, постепенно всасывая в себя разбросанные там и сям, заросшие травой палаточные городки, на глазах превращался в город с правильными улицами, на которых царило подобие порядка.

Комитет старателей, членам которого, видимо, надоела необходимость, входя в помещение, всякий раз вытирать ноги, объявил указ о строительстве общественных уборных. А потом, воодушевленные собственной смелостью, взяли да и построили через Наталь-Спрейт мост, купили поливальную установку, чтобы прибивать на улицах Йоханнесбурга пыль, и издали закон, по которому хоронить усопших в радиусе полумили от центра запрещалось. Шон с Даффом, как члены комитета, считали своим долгом всячески демонстрировать веру в будущее прииска и купили в Йоханнесбурге двадцать пять земельных участков стоимостью пять фунтов стерлингов каждый, деньги за которые они должны были выплатить в течение полугода.

Не осталась в стороне и Кэнди. Она рекрутировала всех своих постоянных посетителей, и в один прекрасный выходной день эта разношерстная компания в безумном порыве снесла гостиницу до основания – каждую досочку, каждый железный щит старатели погрузили в свои фургоны и отвезли все за милю вглубь долины. Там это здание искусно воссоздали вновь, но уже на ее собственной земле, в самом центре растущего города. Во время вечеринки, которую Кэнди дала для них в этот воскресный вечер, празднующие едва не разнесли все по щепкам во второй раз.

Каждый день по дорогам из Наталя и Кейпа к месторождению Витватерсранд тянулись караваны фургонов с людьми. Предложение Даффа, чтобы с каждого вновь прибывшего установить сбор в размере гинеи с целью финансировать общественные работы, было с сожалением отклонено: все понимали, что это чревато гражданской войной, а поскольку новоприбывших было гораздо больше, чем членов комитета, никто не хотел оказаться на стороне проигравших.

Как-то утречком Дафф явился на шахту с телеграммой. Ни слова не говоря, он вручил ее Шону. Шон прочитал. В ней сообщалось о прибытии механизмов.

– Черт возьми, рановато, надо бы недельки три попозже.

– Ну, не знаю, от чего там корабль плывет быстрее, может, течение, или ветер попутный, или еще что-нибудь такое, – пробормотал Дафф.

– У нас хватит оплатить счет? – спросил Шон.

– Нет.

– И что будем делать?

– Пойду поговорю с человечком в банке.

– Он вышвырнет тебя на улицу.

– Я уговорю его дать ссуду под залог заявок.

– Да как ты это сделаешь, черт возьми, мы же за них еще не расплатились?

– Вот это и называется финансовый гений. Я просто ему намекну, что реально они стоят как минимум в пять раз дороже того, что мы за них заплатили, – усмехнулся Дафф. – Ну как, справитесь с Кёртисом здесь без меня всего денек, пока я все не утрясу?

– Утрясай, я с удовольствием дал бы тебе и месяц, лишь бы все получилось.

Дафф пришел днем и принес с собой бумагу. На бумаге в нижнем углу стояла печать красного воска, а наверху было написано: «Аккредитив», и посреди мелких буковок текста жирным шрифтом выделялось число с внушительным количеством нулей.

– Ну ты даешь! Прямо маг и волшебник, – произнес Шон.

– Да, пожалуй. Я же тебе говорил, – не стал спорить Дафф.

15

На том же корабле прибыло и оборудование для братьев Хейнс. Джок и Дафф поехали в Порт-Наталь вместе, наняли сотню фургонов и привезли все это как единый груз.

– Послушай, что я скажу тебе, Джок… спорим, мои дробилки начнут работать раньше, чем твои! Кто проиграет, тот платит за всю доставку, – предложил Дафф, когда они добрались до Йоханнесбурга и сидели у Кэнди в новом помещении бара, отмывая глотки от дорожной пыли.

– Заметано!

– Более того, кладу сверху пять сотен.

Шон ткнул Даффа в ребра:

– Полегче, Дафф, у нас столько нет.

Но Джок уже успел поймать его на слове.

– Что ты такое несешь, «у нас столько нет»? – прошипел Дафф. – У нас на аккредитиве еще почти полторы тыщи.

Шон покачал головой:

– Нет их там.

Тогда Дафф достал из внутреннего кармана бумагу и сунул Шону под нос:

– На, читай.

Шон взял документ:

– Спасибо тебе, дружище, пойду сразу и заплачу.

– Кому заплатишь?

– Хозяину фургонов.

– Каких фургонов?

– Каких-каких… тех, что вы с Джоком наняли в Порт-Натале. Я их купил.

– Что ты несешь, черт бы тебя побрал?

– Ты же сам говорил, что надо бы организовать транспортный бизнес. Как только они разгрузятся, поедут обратно за грузом угля из Данди.

Дафф сразу заулыбался:

– Ну надо же, неужели запомнил? Добро, дружок, давай двигай, а мне остается только выиграть спор, и все.

Один из дробильных агрегатов они установили на «Глубинных горизонтах Кэнди», другой – на новых участках, за шахтой «Кузен Джок». Наняли из безработных в Йоханнесбурге две бригады. Бригадиром одной стал Кёртис, другой – Шон, а Дафф носился туда и сюда, приглядывая за обеими. И всякий раз, проходя мимо «Кузена Джока», останавливался на минутку-другую посмотреть, как идут дела у Тревора с Джоком.

– Слушай, Шон, а они ведь нас обгоняют, котлы-то уже установили, идут испытания под давлением, – злился он, но на следующий день снова улыбался. – Ха-ха, они цемента на фундамент пожалели. Как только установили дробильную машину, он стал крошиться. Им придется снова класть фундамент. А это еще три или даже четыре дня.

С каждой такой переменой ветра фортуны колебался и курс ставок во всех тавернах. Однажды в субботний день на «Глубинные горизонты» пожаловал Франсуа. Посмотрел, как они работают, дал пару советов, а потом…

– В «Светлых ангелах» держат против вас три к одному. Там считают, что Хейнсы к выходному закончат.

– А ты поди и поставь за меня еще пятьсот фунтов, – посоветовал ему Дафф, а Шон только безнадежно покачал головой. – Не волнуйся, дружок, не проиграем! Этот якобы горный инженер Джок Хейнс – дилетант, щеки своей дробилки собрал задом наперед. Я заметил это только сегодня утром – вот он удивится, когда ее включит. Ему придется снова все разбирать и собирать сначала.

И Дафф оказался прав: они собрали свои машины и привели в рабочее состояние на целых пятнадцать часов раньше, чем братья Хейнс. Джок приехал посмотреть, и у него челюсть отвисла.

– Ну что ж… поздравляю.

– Спасибо, Джок. А ты, случайно, не захватил с собой чековую книжку?

– Как раз об этом я и хотел поговорить. Можно я выплачу должок не сразу?

– Конечно, репутация у тебя хорошая, – заверил его Шон. – Заходи, выпьем. Кстати, уголек не нужен? Могу продать.

– Ах да, я слышал, сегодня утром прибыли твои фургоны. И почем уголек?

– Центнер пятнадцать фунтов.

– Ничего себе! Да это же грабеж! Сам-то сколько платил, небось шиллингов пять, а то и меньше?

– Надо же и мне хоть что-то заработать, я ведь трудился, – возразил Шон.

Это был долгий и трудный путь наверх. Но Шон с Даффом в конце концов добрались, и теперь все пошло как по маслу. Деньги потекли рекой.

Благодаря геологическому капризу природы Ведущая жила ушла в сторону от Средней и пролегла через участки «Глубинных горизонтов»; тот же каприз сделал эту жилу богаче золотом, насытил драгоценным металлом в полную меру.

Однажды вечером, когда они уже положили шар амальгамы в реторту, к ним заглянул Франсуа. Как только вся ртуть выкипела, он вытаращил глаза на золото с таким видом, будто перед ним голая женщина:

– Gott! Боюсь, с этой минуты мне захочется говорить с вами на «вы» и прибавлять слово «мистер», черт меня побери.

– Ты когда-нибудь видел такую богатую жилу, а, Франсуа? – торжествуя, спросил Дафф.

Франсуа медленно покачал головой:

– Помнишь, я рассказывал о своей гипотезе, что в древности эта жила проходила по дну озера? Похоже, здесь она подтверждается. Место, где она изгибается, когда-то, возможно, было на дне озера глубокой трещиной. И она послужила некой естественной ловушкой для золота. Да, черт возьми, вам крупно повезло. Снимаете самые сливки. «Бур и гудок» и половины вашего не дает.

Долг банку уменьшался – так падает барометр в бурю, а торговцы везде встречали их с приветливой улыбкой. Доку Сатерленду Шон с Даффом вручили чек, с которым он в любом баре мог бы пить теперь виски от пуза хоть сто лет. Они полностью выплатили долги Кэнди плюс семь процентов, и она расцеловала обоих. А потом выстроила себе новую гостиницу, трехэтажную, с хрустальными люстрами в столовой и великолепным двухкомнатным номером на третьем этаже, отделанным в темно-красных с золотом тонах. Дафф с Шоном немедленно его сняли, хотя оба ясно отдавали себе отчет, что, если Йоханнесбург удостоится посещения королевы, им придется уступить ей эти апартаменты. Тем более что Кэнди, предвкушая подобную оказию, так и назвала этот номер: «Покои Виктории».

Руководство рабочим процессом на «Глубинных горизонтах Кэнди» после недолгих уговоров взял на себя Франсуа. Со всеми своими пожитками – сундуком с одеждой и четырьмя сундуками патентованных лекарств – он покинул шахту «Бур и гудок». Тимоти Кёртиса поставили управляющим на новоприобретенных участках – эту шахту они назвали «Сестренка». Работать Кёртис умел так же хорошо, как и драться, и, далеко не столь богатая золотом, как «Глубинные горизонты», она каждый месяц давала неплохую выработку.

К концу августа Шон с Даффом избавились от последнего кредитора. Теперь заявки полностью принадлежали им, камнедробильные машины тоже, и у них появились лишние денежки – было бы куда вкладывать.

– Послушай, – предложил однажды Шон, – нам нужна в городе своя контора. Надоело управлять делами из собственной спальни.

– Ты прав, – согласился Дафф, – и мы построим ее на углу возле базарной площади.

Сначала они собирались выстроить скромный маленький домик на четыре комнаты, но неожиданно для них самих домик вырос до трехэтажного здания с двадцатью комнатами, полами из дорогого дерева и дубовыми панелями. Помещения, которые они не использовали, сдавались в аренду.

– Цена на землю за три месяца подскочила втрое, – сказал Шон, – и продолжает ползти вверх.

– Ты прав, самое время покупать, – согласился Дафф. – А что, ты начинаешь мыслить в правильном направлении.

– Твоя же была идея.

– Правда? – удивился Дафф.

– Ты что, не помнишь свою речь про «вверх, где летают орлы»?

– Неужели ты все помнишь?

Они прикупили землю – тысячу акров у Апельсиновой рощи, еще тысячу в районе Госпитального холма. Транспорт, почти четыре сотни фургонов, ежедневно курсировал из Порт-Наталя в Лоренсу-Маркиш и обратно. Кирпичные заводы работали двадцать четыре часа в сутки и без выходных, стараясь удовлетворить потребности города в строительных материалах.

Почти целую неделю Шон уговаривал Даффа отказаться от строительства оперного театра, и ему это удалось; вместо этого они присоединились к большинству в Комитете старателей и приняли участие в проекте финансирования роскошного здания для удовольствий несколько иного типа. И тогда Дафф предложил назвать это заведение Оперным театром. Выступать в нем они пригласили исполнителей не из Европы, а из портовых районов Кейптауна и Порт-Наталя, и дирижировала всем процессом одна весьма опытная в этом деле француженка, которую из-за цвета волос прозвали Голубка Бесси. Оперный театр предлагал развлечения двух уровней. Для членов комитета и других нуворишей имелся особый, не очень бросающийся в глаза вход, шикарно обставленная гостиная, где можно заказать лучшее шампанское и отдохнуть, обсуждая цены на Кимберлийской фондовой бирже; а за этой гостиной скрывалось достаточное количество со вкусом убранных комнат для отдыха. Для простых рабочих – длинный коридор, очередь, никакого выбора за свои же денежки и лимит времени: на все про все пять минут. За один только месяц Оперный театр дал золота больше, чем шахта «Бур и гудок».

Уже в декабре в Йоханнесбурге появились первые миллионеры: Градски, братья Хейнс, Карл Локткампер, Дафф Чарливуд, Шон Кортни и еще с десяток. Они владели шахтами, землей, строениями, да и городом тоже: это была аристократия Витватерсранда, титулованная деньгами, коронованная золотом.

За неделю до Рождества Градски, их непризнанный и тем не менее бесспорный король, созвал всех на встречу в одной из частных гостиных «Кэндис-отеля».

– Да кто он такой, черт бы его побрал, что он о себе думает? – возмущался Джок Хейнс. – Что мы ему, негры, что ли, чтобы бегать к нему по каждому зову?

– Verdammt Juden![32]

Но они явились, все до последнего человека. Всем было известно: что бы Градски ни затевал – это пахло деньгами. И тут уж ни один из них не мог устоять, как кобель, учуявший запах суки во время течки.

Дафф с Шоном прибыли последними; в комнате уже плавал дым хороших сигар, и в ней царила атмосфера напряженного ожидания.

Градски сидел развалившись в лоснящемся кожаном кресле, рядом с ним пристроился и помалкивал Макс. Когда вошел Дафф, в глазах Градски мелькнула искорка, но ни один мускул на лице не дрогнул. Когда Дафф с Шоном нашли себе стулья и сели, Макс встал:

– Джентльмены, мистер Градски пригласил вас сюда, чтобы обсудить один проект.

Все сразу слегка наклонились вперед, и в глазах у них зажегся блеск, как у гончей, завидевшей лиса.

– Время от времени у людей нашего положения наступает необходимость найти капитал для финансирования очередных предприятий и для консолидации прежних доходов. С другой стороны, те из нас, у кого имеются свободные средства, всегда будут искать способ, куда их выгодно поместить. – Макс откашлялся и обвел их всех своими печальными карими глазами. – До настоящего времени у нас не было места для встреч по обсуждению подобных взаимных нужд, я имею в виду то, что давно существует в других центрах финансового мира. Ближайшее к нам – это Фондовая биржа в Кимберли, которая – и я уверен, что все согласятся со мной, – расположена слишком далеко, чтобы иметь для нас, живущих в Йоханнесбурге, практическое применение. Мистер Градски пригласил вас затем, чтобы обсудить возможность устроить нашу собственную биржу и, в случае если вы поддержите эту идею, избрать председателя и правление.

Макс снова сел, и в наступившей тишине каждый стал взвешивать это предложение, примерять к собственным планам, задаваясь вопросом: «А что это даст лично мне?»

– Ja, – первым подал голос Локткампер, – идея неплохая.

– Да-да, именно то, чего нам здесь не хватает.

– Согласен.

Пока они строили планы, договаривались, устанавливали размеры жалованья членам правления, учреждали правила и выбирали место, Шон наблюдал за их лицами. Перед ним представали лица людей жестких, людей, довольных собой, спокойных и крикунов, но у всех была одна общая черта: жадность, блестевшая в их глазах. Закончили они уже за полночь.

Макс снова встал:

– Джентльмены, мистер Градски просит вас присоединиться к нему и отметить образование нашего нового предприятия бокалом шампанского.

– Вот это да, ушам своим не верю. В последний раз он угощал шампанским в шестидесятом, – заявил Дафф. – Поторопимся, где официант? Вдруг он передумает.

И Градски прикрыл глаза веками, чтобы спрятать свою ненависть.

16

С открытием собственной Фондовой биржи и со своим борделем Йоханнесбург превратился в большой город. Это признал даже Крюгер: он распустил Комитет старателей и прислал сюда полицейские силы, распродал монополии на продажу необходимых для приисков материалов и оборудования членам своей семьи, а также членам правительства и приступил к пересмотру законов о налогах и сборах, обращая особое внимание на прибыли, получаемые от добычи золота. Но несмотря на попытки Крюгера свернуть шею курице, несущей золотые яйца, город рос, расширялся: ему было уже тесно в границах первоначально выделенных правительством участков земли, и он со скандалами и потасовками поглощал заросший травами и кустарником вельд.

Шон с Даффом росли вместе с городом. Образ жизни их быстро переменился. Визиты на шахты свелись к еженедельным инспекциям, всю остальную работу они отдали в руки наемных работников. Равномерно текущая река золота наполняла их счета, что фиксировалось в офисных документах на Элофф-стрит, поскольку они взяли на работу лучших из всех, кого можно получить за деньги.

Жизнь их теперь протекала лишь в двух отделанных панелями офисах: в «Покоях Виктории» и на бирже. Но и в этом узком мирке Шон нашел для себя источник острых ощущений, да такой, что раньше и представить себе не мог. В первые лихорадочные месяцы он просто не обращал на это внимания. Шон был настолько поглощен закладкой фундамента своего благосостояния, что у него не было сил не только на то, чтобы получать от этого удовольствие, но и на то, чтобы вообще замечать.

Но вот настал день, когда и Шон ощутил это сладострастное чувство. Он отправил людей в банк, чтобы ему доставили правоустанавливающий документ на земельный участок, ожидая, что его принесет какой-нибудь младший бухгалтер, но вместо этого к нему в кабинет робко вошли двое: помощник управляющего и с ним главный бухгалтер. Потрясение, которое он испытал, не прошло для него даром: он начал кое-что понимать. Шон вдруг стал обращать внимание, как на него смотрят люди на улице. До него дошло, что лично от него зависят жизнь и благосостояние полутора тысяч человек.

Он с удовлетворением смотрел, как перед ним и Даффом расступаются, давая дорогу, когда они каждое утро шагают по залу заседаний биржи, чтобы занять свои места в кожаных креслах в помещении для членов правления. Когда перед началом торгов они наклонялись друг к другу, чтобы потихоньку перекинуться словом, за ними внимательно наблюдали даже очень серьезные люди. Градски смотрел на них свирепым взглядом, полуприкрыв глаза тяжелыми, словно сонными, веками. Джок и Тревор Хейнсы, Карл Локткампер – любой из них отдал бы дневную выработку золота на своих участках, лишь бы только подслушать, о чем они говорят.

– Покупать! – говорил Шон.

– Покупать! Покупать! Покупать! – как по команде гавкала вся стая, и цены подскакивали вверх, когда они их подстегивали, и падали, когда они направляли свои деньги куда-нибудь в другое место.

И потом, в одно мартовское утро 1886 года, это возбуждающее чувство достигло такой остроты, что переросло едва ли не в любовное наслаждение. Это случилось, когда сидящий рядом с Норманом Градски Макс встал со стула и через все помещение направился прямо к ним. Остановившись перед ними, он оторвал вечно печальные глаза от узорчатого ковра на полу и чуть ли не с виноватым видом протянул неплотную пачку бумаг:

– Доброе утро, мистер Кортни. Доброе утро, мистер Чарливуд. Мистер Градски попросил меня принести вам новый выпуск акций, чтобы вы ознакомились. Возможно, эти сведения, конфиденциальные разумеется, вас заинтересуют. Мистер Градски считает, что они достойны вашей поддержки.

Если можешь заставить человека, который тебя ненавидит, просить у тебя одолжения, значит ты силен. После этой первой подачи Градски они частенько работали вместе. Градски ни словом, ни взглядом ни разу и вида не показал, что они с Даффом для него существуют. Каждое утро Дафф через весь зал кричал ему свое веселое приветствие:

– Привет, балаболка!

Или:

– Ты бы хоть спел для нас что-нибудь, а, Норман?

Глаза Градски только мерцали в ответ, а сам он лишь проседал в кресле еще глубже. Но перед тем как колокол возвещал о начале торгов, Макс неизменно вставал и шел через весь зал к ним, а его хозяин оставался один, уставившись в пустой камин. Происходил обмен несколькими тихими фразами, и Макс возвращался обратно к Градски.

Против их объединенного капитала устоять не мог никто: в один из безумных утренних торгов к их огромному состоянию прибавилось еще сразу пятьдесят тысяч фунтов.

Мальчишка, не умеющий обращаться с винтовкой, балуется с ней, как с игрушкой. Шону было двадцать два года. Могущество, которым он обладал, было оружием куда более опасным, чем любая винтовка, и пользоваться им было куда более приятно – оно доставляло намного больше удовольствия. Сначала это была игра на шахматной доске Витватерсранда, где фигурами были люди и золото. Какое-нибудь слово или подпись на листке бумаги заставляли золото звенеть, а людей – бегать. Последствия сказывались далеко не сразу, и главным тут был итог, отмеченный черными циферками на выписке по банковскому счету. А чуть позже, в том же марте, Шону продемонстрировали, что человека, которого стерли с доски, в коробку не положишь с тем же сожалением, как и вырезанную из дерева пешку.

Карл Локткампер, тот самый немец с громким смехом и вечно довольным лицом, неожиданно подставился. Ему нужны были деньги, чтобы застроить земельный участок к востоку от горного хребта Рэнд. Он взял заем, подписал краткосрочное долговое обязательство, уверенный в том, что в случае крайней необходимости всегда сможет продлить его. Причем сделал все это втайне от людей, которым, как он считал, можно было доверять. Карл оказался беззащитен, и акулы быстро это учуяли.

– Интересно, где это Локткампер берет денежки? – спросил Макс.

– А ты не знаешь? – отозвался Шон.

– Нет, но могу догадаться.

На следующий день Макс явился снова.

– У него восемь просроченных векселей. Вот список, – грустно прошептал он. – Мистер Градски выкупит все отмеченные крестиком. Можете взять на себя остальные?

– Да, – ответил Шон.

Они подловили Карла в последний день квартала: потребовали погашения задолженности и дали ему на это двадцать четыре часа. Карл обратился по очереди во все три банка.

– Очень сожалею, мистер Локткампер, у нас уже перерасход по займам на этот квартал.

– Ваши векселя сейчас у мистера Градски… мне очень жаль.

– Простите, мистер Локткампер, но мистер Чарливуд входит в состав нашего совета директоров.

Карл Локткампер вернулся обратно на биржу. В последний раз он прошел по залу заседаний и заглянул в помещение для членов правления. Остановился посредине этой большой комнаты: лицо его было серо, в голосе звучала горечь надломленного, павшего духом человека.

– Да смилостивится над вами и да поможет вам Иисус, когда настанет ваш час. Друзья! Друзья мои! Шон, вспомни, как часто мы с тобой выпивали вместе! А ты, Дафф, еще только вчера жал мне руку!

Он повернулся и вышел. Его номер в отеле «Грейт-Норт» находился не далее чем в пятидесяти ярдах от биржи. Звук пистолетного выстрела хорошо был слышен в комнате для членов правления.

А вечером Дафф с Шоном сидели у себя в «Покоях Виктории» и выпивали.

– Зачем он это сделал? Зачем он покончил с собой?

– Да ни за чем. Тряпка он был, слабак, – отозвался Дафф.

– Если бы я знал, что он это сделает… Боже мой, если бы я только знал!

– Да к черту это все. Ну получил человек шанс, попробовал и проиграл, мы-то здесь при чем? С нами он поступил бы точно так же.

– Не нравится мне это… грязное дело. Может, уедем отсюда, а, Дафф?

– В общей драке кого-то сбили с ног, и ты хочешь кричать «хватит!»?

– Ты знаешь, сейчас все как-то по-другому. Сначала все было совсем не так.

– Да, и завтра утром будет уже не так. Пошли-ка со мной, дружок, я знаю, что тебе нужно.

– Куда?

– В Оперный театр.

– А что скажет Кэнди?

– Кэнди знать об этом не обязательно.

Дафф оказался прав. Утром все было по-другому. Обычная рабочая суета в офисе, напряженные операции на бирже. О Карле он вспомнил всего один раз в течение дня, да и важным теперь это событие почему-то не казалось. Зато они с Даффом послали ему на могилу красивый венок.

Шон лицом к лицу столкнулся с реалиями игры, в которую он играл. Он думал и о том, как выйти из нее, а для этого нужно просто взять состояние, которое он заработал, и уехать. Но это означало бы отказ от власти, которой он обладал. А привычка к власти уже так глубоко въелась в него, что он уже не мог без этого жить. Подсознание раскрылось, всосало его совесть и глубоко поглотило в свое чрево. Она там еще трепыхалась, и он порой чувствовал это, но чем дольше она там оставалась, тем слабее становились эти трепыхания. Дафф его успокаивал, и его слова становились желудочным соком, помогающим переваривать бедную совесть, хотя Шон все еще не догадывался, что слова Даффа и его дела не всегда совпадали с тем, во что он верил.

Веди игру безжалостно, играй до победы.

17

Дафф стоял в кабинете Шона спиной к камину и курил сигару – оба ждали экипаж, чтобы тот отвез их на биржу. Пламя подсвечивало сзади его сухощавые, суживающиеся книзу ноги, обутые в начищенные до блеска черные сапоги. Пальто он так и не снял – зимнее утро было прохладным, – лишь расстегнул верхние пуговицы, открыв шею, повязанную галстуком, на котором сверкал и переливался бриллиант.

– …К женщине почему-то быстро привыкаешь, – говорил он. – Я знаю Кэнди четыре года, а кажется, что был с нею всю свою жизнь.

– Отличная девчонка, – рассеянно согласился Шон, окуная перо в чернила и ставя подпись под лежащим перед ним документом.

– Мне сейчас тридцать пять лет, – продолжал Дафф. – Вот если бы у меня родился сын…

Шон неспешно положил ручку, поднял голову и улыбнулся:

– И этот человек говорил мне: «Они так и норовят окутать тебя своими тепленькими, мяконькими мыслишками». И еще он говорил: «Они не умеют делиться, хотят только обладать».

Дафф смущенно переступил с ноги на ногу.

– Жизнь не стоит на месте, – стал защищаться он. – Мне уже тридцать пять…

– Ты это уже говорил, – перебил его Шон, и Дафф в ответ слабо улыбнулся:

– В общем, по правде говоря…

Но фразы он так и не закончил: за окном послышался призывный топот копыт. Оба как по команде повернули голову на звук.

– Кто-то очень торопится! – сказал Шон и, быстро встав, подошел к окну. – Похоже, случилось что-то серьезное. Это Кёртис, и по его лицу не скажешь, что у него хорошие новости.

За дверью послышались взволнованные голоса и быстрые шаги, и в кабинет без стука ворвался Тим Кёртис. На нем была шахтерская роба и грязные резиновые сапоги.

– На девятом уровне нас накрыл неожиданный грязевой поток.

– Насколько серьезно?

– Очень серьезно, затопило уже до восьмого уровня.

– Господи, это ж два месяца чистить, как минимум! – воскликнул Шон. – Еще кто-нибудь в городе знает? Ты кому-нибудь говорил?

– Нет, помчался сразу сюда – когда хлынуло, в забое был Кронье и еще пять человек.

– Немедленно возвращайся, – приказал Шон, – но поезжай спокойно; не нужно, чтобы весь мир знал о наших проблемах. На территорию никого из чужих не пускай. Может, успеем продать.

– Да, мистер Кортни. – Кёртис немного помялся. – А как насчет Кронье и остальных пятерых? Сообщить их женам?

– Ты по-английски понимаешь? До десяти часов чтобы ни одна живая душа ничего не знала. Нам нужно выиграть время.

– Но мистер Кортни…

Кёртис пребывал в ужасном смятении: стоял как истукан, уставившись на Шона. Шон почувствовал угрызения совести. Шесть человек у него утонули в густом потоке грязи, а он… Он беспомощно развел руками:

– Но не можем же мы…

Он замолчал, и тут вмешался Дафф:

– Они уже мертвы, и тут ничего не поделаешь. Они будут мертвы и тогда, когда мы в десять часов сообщим их женам. Поэтому делайте, что вам сказано, Кёртис.

В течение часа после начала торгов они продали свои доли «Сестрички», а уже через неделю выкупили обратно за полцены. Через два месяца «Сестричка» снова давала полную выработку.

18

Землю у Апельсиновой рощи они разбили на участки и распродали, оставив себе только сотню акров. Там они начали строительство дома, вкладывая в этот проект всю свою совокупную энергию и фантазию. Посулив большие денежки, Дафф сманил из Кейптаунского ботанического сада ученого-садовода и привез его в дилижансе-экспрессе. Они показали ему свою землю.

– Здесь должен быть сад, – сказал Дафф.

– На всей сотне акров?

– Да.

– Это обойдется недешево.

– Ничего страшного.

Ковры заказали в Персии, древесину привезли из лесов Книсны, мрамор – из Италии. На каменных воротах, ведущих к главному проезду к дому, были вырезаны слова: «В стране Ксанад благословенной дворец построил Кубла-хан»[33]. Как и предупреждал ученый-садовод, все это обошлось весьма недешево. Каждый день после закрытия торгов на бирже они вдвоем ехали понаблюдать за ходом строительства.

Однажды с ними отправилась и Кэнди, и оба наперебой хвастались перед ней, как мальчишки.

– Здесь у нас будет бальный зал, – сказал Шон и поклонился. – Не откажите в удовольствии, сударыня, разрешите пригласить вас на танец.

– Благодарю вас, сэр.

Она присела в реверансе, и они закружились по еще не отшлифованным доскам пола.

– А здесь будет парадная лестница, – сказал Дафф, – мраморная, из белого и черного мрамора… А вот здесь, на лестничной площадке, будет стоять стеклянная витрина, а в ней голова Градски с изящно вставленным ему в зубы яблоком.

Смеясь, они пошли вверх по наклонному бетонному основанию.

– Вот здесь комната Шона. Кровать из дуба, прочная, чтобы выдержала любую нагрузку.

Взявшись за руки, они прошествовали по коридору.

– А вот и моя комната… Я подумывал поставить здесь ванну из чистого золота, но инженеры говорят – будет слишком тяжела, а Шон говорит, что это вульгарно. Посмотри, какой отсюда вид: вся долина как на ладони. Утром прямо в постели гляну в телескоп – и все цены на бирже увижу.

– Какая прелесть! – мечтательно вздохнула Кэнди.

– Тебе нравится?

– О да.

– Эта комната могла бы быть и твоей тоже.

Щеки Кэнди вспыхнули, но не от смущения, а от раздражения. Лицо ее вдруг окаменело.

– Шон прав, ты, оказывается, очень вульгарен.

Она направилась к двери, а смутившийся Шон стал хлопать себя по карманам, делая вид, что ищет сигару. Но Дафф сделал два быстрых шага, взял Кэнди за руку и развернул лицом к себе:

– Глупенькая моя, я же сделал тебе предложение!

– Пусти! – повысила она голос, извиваясь в его руках и пытаясь вырваться. – Не вижу ничего смешного.

– Кэнди, я говорю совершенно серьезно. Выходи за меня замуж.

Сигара выпала изо рта Шона, но он успел подхватить ее на лету. Кэнди стояла неподвижно, внимательно глядя Даффу в лицо.

– Так да или нет? Пойдешь за меня?

Она кивнула один раз очень медленно, потом еще два очень быстро.

Дафф оглянулся и через плечо посмотрел на Шона:

– Оставь нас, дружок.

Дар речи Кэнди обрела только по дороге обратно в город. Она была счастлива и непрерывно щебетала, а Дафф отвечал на ее вопросы со своей неизменной кривой усмешкой. Шон угрюмо сгорбился, забившись в угол кареты. Сигара горела неровно, и скоро он выбросил ее в окошко.

– Надеюсь, Кэнди, «Покои Виктории» ты оставишь за мной.

На несколько секунд повисло молчание.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Дафф.

– Третий лишний.

– Нет! – воскликнула Кэнди.

– Но это же и твой дом тоже, – резко сказал Дафф.

– Дарю свою долю тебе. Считай, что это свадебный подарок.

– Да брось болтать чепуху, – усмехнулся Дафф, – там всем хватит места.

Кэнди быстро пересела к Шону и положила руку ему на плечо:

– Ну прошу тебя, мы же так давно вместе. Нам без тебя будет одиноко.

Шон пробурчал что-то неразборчивое.

– Ну пожалуйста!

– Он останется с нами, – сказал Дафф.

– Пожалуйста.

– Ладно, так и быть, – угрюмо проворчал Шон.

19

Как-то раз они поехали в Милнертон на скачки. Кэнди надела шляпу со страусовыми перьями, Шон с Даффом – серые цилиндры с жемчужным отливом, оба держали в руках трости с золотыми набалдашниками.

– Послушай, Кэнди, а поставь-ка ты пятьдесят гиней на Пассата – окупишь подвенечное платье. Вот увидишь, он придет первым, – сказал Дафф.

– А что скажешь про новую кобылку мистера Градски? – спросила Кэнди. – Говорят, на нее тоже можно ставить.

Дафф сразу нахмурился:

– Хочешь переметнуться в лагерь врага?

– Странно, мне говорили, что вы с Градски чуть ли не партнеры, – сказала Кэнди, вертя зонтиком. – Ходят слухи, что вы все время вместе работаете.

Мбежане придержал лошадей: они въехали в толчею пешеходов и разнокалиберных колясок перед воротами ипподрома Тёрф-клаб.

– Побольше верь слухам – оба раза ты что-то не то услышала. На длинной дистанции этой его Плясунье до Пассата далеко. Порода такая, у нее слишком легкие ноги. Она совсем офранцузилась, в жилах течет гугенотская кровь – ее хватит только на милю, потом она скиснет. А что касается Градски и нашего с ним партнерства… ну да, время от времени мы бросаем ему кость. Скажи, Шон?

Шон разглядывал спину Мбежане. Зулус щеголял в одном лишь своем набедренном наряде, зато на ступеньке для ног были аккуратно уложены копья. С лошадьми он управлялся легко, словно всю жизнь имел с ними дело. Всегда с ними разговаривал, а они, как заслышат его голос, сразу разворачивают уши назад.

– Ну скажи, Шон, я прав или нет? – повторил вопрос Дафф.

– Конечно, – рассеянно ответил Шон. – Я вот что думаю… не купить ли Мбежане ливрею? В этих своих шкурках он смотрится как-то не совсем уместно.

– Да, но другие лошадки с того же завода были хорошие стайеры. Душечка два раза выигрывала дерби в Кейптауне, а Эклипса в прошлом году продемонстрировала лучшие качества английской породы в гандикапе Метрополитан, – возразила Кэнди.

– Ха, – с тоном превосходства улыбнулся Дафф, – можешь поверить мне на слово, главный забег сегодня выиграет Пассат, и, когда твоя Плясунья доплетется до финиша, он будет отдыхать в стойле.

– Темно-бордовый с золотом, как у наших жокеев, – задумчиво бормотал Шон. – Как раз в тон его черной коже… еще тюрбан, пожалуй… и страусовое перо.

– Что ты там все бормочешь, черт тебя побери? – недовольно спросил Дафф.

– Да вот все думаю про ливрею для Мбежане.

На специально отведенной площадке они вышли из кареты и проследовали на трибуну для членов клуба; Кэнди плыла между двумя кавалерами и смотрелась очень привлекательно.

– Да-а, Дафф, сегодня мы с тобой сопровождаем, пожалуй, самую красивую здесь женщину.

– Спасибо, – заулыбалась Кэнди.

– Именно поэтому ты глаз не сводишь с ее декольте?

– Животное, что за грязная мысль! – оскорбленно парировал Шон.

– Не спорь с ним, – поддразнивала Кэнди. – Мне только лестно слышать это. Смотри сколько хочешь.

Они прошли сквозь скопление пестро разодетых женщин и туго затянутых в костюмы мужчин. Со всех сторон раздавались приветствия.

– Доброе утро, мистер Кортни. – Слово «мистер» прозвучало с особенным нажимом. – Как ваш Пассат, готов к большому забегу?

– Поставьте на него свои штаны.

– Приветствую, Дафф, мои поздравления с помолвкой.

– Спасибо, Джок, теперь твоя очередь сделать решительный шаг.

Они были молоды, богаты и хороши собой, и весь мир восхищался ими. В душе у Шона царила радость: под руку его держит красивая женщина, а рядом шагает друг.

– Смотри, вон там Градски. Пошли подразним эту свинью, – предложил Дафф.

– За что ты его так не любишь? – тихо спросила Кэнди.

– Да ты только посмотри на него, и сама поймешь. Ты когда-нибудь видела что-нибудь более напыщенное, угрюмое и противное?

– Да оставь ты его в покое, Дафф, не надо портить нам день. Пойдем лучше к лошадям.

– Нет уж, пошли со мной!

Дафф потащил их туда, где возле ограждения бегового поля стояли Градски и Макс.

– Шалом, Норман, мир и тебе, Максимилиан.

Градски кивнул в ответ; Макс тоже что-то печально пробормотал – каждый раз, когда он моргал, длинные ресницы касались щек.

– Вижу, стоят двое, о чем-то весело болтают. Дай, думаю, подойду, послушаю, что говорят умные люди, может, сам ума наберусь. – Не получив ответа, Дафф продолжал: – Видел вчера вечером, как бегает твоя новая кобылка по беговой дорожке, и говорю себе: вот оно что, наверняка у Нормана завелась новая подружка, вот он и купил для своей дамы сердца какую-то клячу. А тут мне говорят, что ты собираешься выставлять ее на бегах. Эх, Норман, жаль, что, прежде чем делать такую глупость, ты со мной не посоветовался. Порой ты бываешь такой импульсивный!

– Мистер Градски уверен, что Плясунья сегодня выступит очень неплохо, – пробормотал Макс.

– А я как раз хотел предложить тебе пари… правда, по натуре я человек добродушный, сердцем чувствую, что воспользоваться своим преимуществом было бы несправедливо.

Вокруг них уже собралась небольшая толпа, предвкушая забаву. Кэнди легонько тянула Даффа за локоть, пытаясь его увести.

– Я подумал, что пятьсот гиней для Нормана было бы в самый раз, – пожал плечами Дафф. – Ну ладно, забудем об этом.

Градски обеими руками с горячностью подал знак Максу.

– Мистер Градски предлагает тысячу, – тут же перевел Макс.

– Подумай, Норман, не будь столь безрассуден. – Дафф вздохнул. – Ну ладно, так и быть, пойду тебе навстречу.

И они пошли дальше, к павильону с буфетом.

– Даже для вас, двоих небожителей, – сказала Кэнди после некоторого молчания, – иметь таких врагов, как Градски, непозволительная роскошь. Мой вам совет: оставьте его в покое.

– У Даффа это любимое развлечение, – пояснил Шон, когда они расселись за столиком. – Официант! Бутылку «Поля Роже».

Пока заезды не начались, они спустились в загон. Служитель открыл им калитку, и они вошли на площадку, где по кругу бегали лошади. Их встретил какой-то карлик в коричневом с золотом шелковом одеянии; одной рукой придерживая кепи, в другой он смущенно вертел хлыст.

– Сегодня он молодцом, сэр. – Маленький человечек кивнул в сторону Пассата.

Спина жеребца была покрыта темной испариной, он грыз удила, изящно перебирая ногами. Потом фыркнул и в притворном ужасе закатил глаза.

– Смотрите, он так и рвется в драку, настрой самый боевой, сами видите, сэр.

– Я хочу, чтобы ты победил, Гарри, – сказал Дафф.

– И я тоже, сэр, уж я постараюсь.

– Если выиграешь, получишь тысячу гиней.

– Тысячу… – повторил жокей; у него, похоже, перехватило дыхание.

Дафф перевел взгляд туда, где Градски и Макс разговаривали со своим берейтором. Он поймал взгляд Градски, быстро перевел глаза на его рыжую кобылку и сочувственно покачал головой.

– Ради меня, Гарри, – тихо сказал он.

– Разобьюсь в лепешку, сэр!

Конюх подвел к ним рослого жеребца, и Шон подсадил жокея в седло:

– Удачи!

Гарри поправил кепи и подобрал поводья. Подмигнул Шону, улыбнулся, и его гномье лицо покрылось мелкими морщинками.

– Тысяча гиней! Какой еще удачи можно желать… вы же меня понимаете.

– Ну, пойдем, – сказал Дафф и взял Кэнди под руку. – Займем местечко у ограждения.

Они поскорее вывели ее из загона и направились к отведенному для членов клуба месту. Вдоль ограждения там уже собралась толпа, но все почтительно раздались в стороны, уступив им место, и в дальнейшем даже не толкались.

– Вы двое меня просто поражаете, – сказала Кэнди, задыхаясь от смеха. – Заключаете какое-то нелепое пари, а потом оговариваете его так, что даже в случае выигрыша ничего не получите.

– Для нас главное не деньги, а принцип, – заверил ее Дафф.

– Вчера вечером он столько же выиграл у меня в карты, – заметил Шон. – Если Пассат выиграет у кобылки, наградой ему будет угрюмая физиономия Градски – потеря тысячи гиней для того как удар по яйцам.

Мимо шеренгами проходили лошади. Скакуны выступали, гордо подняв голову, а рядом с ними, держа их под уздцы, шагали грумы, которые затем отпустили животных, и лошади легким галопом поскакали обратно. Они приплясывали и вздергивали голову, ярко лоснясь на солнце, как и яркий шелк сидящих у них на спине жокеев, и наконец удалились за поворот беговой дорожки.

По толпе прошел возбужденный шум, перекрываемый голосом букмекера:

– Вторая стойка двадцать к одному! Плясунья по пяти! Пассат один к одному!

Дафф заулыбался, показав зубы:

– Вот так, правильно, скажи им всем, кто есть кто.

Кэнди возбужденно крутила перчатки и снизу вверх заглядывала в лицо Шону:

– Ты у нас самый высокий – видишь, что происходит?

– Уже построились, выравниваются. Кажется, сейчас будет старт, – рассказывал Шон, не отводя от глаз бинокля. – Да, вот пошли!

– А дальше, дальше что! – требовала Кэнди, колотя Шона кулачком по плечу.

– Так, вижу впереди Гарри… Дафф, ты видишь кобылу?

– Что-то зеленое мелькнуло в общей куче… да, вижу, вот она, шестая или седьмая.

– А кто рядом с Пассатом?

– Меринок Гамильтона… о нем не беспокойся, до поворота он не дотянет.

Группа несущихся лошадей, головы которых размеренно, как молоты, ходили вверх и вниз, приближалась, оставляя позади бледное облако тонкой пыли в обрамлении загородки, а за ней – белые шахтные отвалы. Словно темные бусины на нитке, одна за другой лошади прошли поворот и вырвались на прямую.

– Пассат все еще там… кажется, выходит вперед… так, с меринком все кончено… а вот кобылки что-то нигде не видно.

– Вот она! Видишь, Дафф, сбоку, в стороне. Кстати, неплохо идет.

– Ну давай, милый, давай! – шептал Дафф. – Покажи, на что ты способен.

– Она вырвалась вперед… она догоняет, Дафф, быстро догоняет! – проговорил Шон.

– Давай же, Пассат, жми! – почти умоляющим тоном шептал Дафф. – Не подпускай ее, мальчик мой…

До слуха уже доносился топот копыт, словно отдаленный, но быстро нарастающий морской прибой.

Уже различались цвета одежды всадников: изумрудно-зеленый на рыжей кобылке и темно-коричневый с золотом на гнедом жеребце.

– Пассат, Пассат, давай, давай! – пронзительно закричала Кэнди.

Она подпрыгивала от нетерпения, шляпа то и дело съезжала ей на нос, и Кэнди раздраженно отбросила ее на спину. Волосы рассыпались по плечам.

– Дафф, она его догоняет!

– Хлыста ему, Гарри, хлыста, ради всего святого, хлыста!

Грохот копыт нарастал, теперь он казался раскатами грома – и промчался мимо. Ноздря кобылы достигла сапога Гарри; кобылка медленно, но верно продвигалась вперед и вот уже поравнялась с колыхающимся плечом Пассата.

– Хлыста ему, будь ты проклят! – вопил Дафф. – Дай ему хлыста!

Тут с быстротой атакующей мамбы мелькнула правая рука Гарри: щелчок, щелчок! Несмотря на гул толпы и грохот копыт, слышно было, как щелкает хлыст, и от жалящих его ударов жеребец рванул вперед.

Обе лошади пересекли финишную прямую, словно в одной упряжке.

– И кто же победил? – с болью в голосе спросила Кэнди.

– Не видел, черт его дери, – ответил Дафф.

– И я тоже, – сказал Шон, достал из кармана носовой платок и вытер лоб. – Нет, сердце мое не выдержит, как сказал бы Франсуа. Держи сигару, Дафф.

– Спасибо, самое время закурить.

Вся толпа повернулась к стенду над судейской будкой, и наступила напряженная тишина.

– И чего это они всегда так долго думают, неужели так сложно решить? – пожаловалась Кэнди. – Я так расстроилась… еще минута – и просто не выдержу, мне срочно нужно в туалет.

– Вывешивают! – крикнул Шон.

– Кто победил? – Кэнди подпрыгивала, стараясь увидеть результат через головы стоящих, но вдруг резко перестала – лицо ее было тревожно.

– Номер шестнадцать! – заорали Дафф с Шоном громовыми голосами. – Пассат!

Шон двинул Даффа кулаком по корпусу, Дафф согнулся пополам и головой сломал сигару Шона пополам. Потом они с двух сторон подхватили Кэнди и прижали к себе. Она сдержанно взвизгнула и едва отбилась.

– Прошу прощения, – пискнула она и убежала.

– Так, надо срочно выпить, я угощаю, – сказал Шон, прикуривая изуродованный обломок сигары.

– Нет, угощаю я, теперь моя очередь, я настаиваю.

Дафф взял его под руку, и с довольными улыбками они направились к буфету. Там за одним из столиков уже сидел Градски, и с ним Макс. Дафф зашел Градски за спину, одной рукой поднял с его головы цилиндр, а другой взъерошил жалкие остатки его волос:

– Ничего страшного, Норман, не все же тебе одному выигрывать.

Градски медленно повернулся, забрал у него шляпу, пригладил волосы, и глаза его налились желтым светом.

– Он собирается что-то сказать, – взволнованно прошептал Дафф.

– Я с вами согласен, мистер Чарливуд, все время выигрывать нельзя, – сказал Норман Градски. Он проговорил это отчетливо, без запинки, разве что слегка спотыкаясь на звуке «в», – этот звук всегда представлял для него трудность. Потом поднялся и, водрузив шляпу на голову, вышел.

– Чек я пришлю вам в контору в понедельник утром, – тихо сказал Макс, не отрывая взгляда от крышки стола. Потом встал и последовал за Градски.

20

Шон вышел из ванной комнаты с всклокоченной бородой и с полотенцем на чреслах.

Удалый герцог Йоркский,

У него была тьма солдат.

Он построил всех и повел на холм —

И снова повел их назад.

Напевая старинную песенку, он налил из хрустальной бутылочки на ладонь лавровишневой воды и принялся втирать ее в голову. Дафф, сидя в кресле с позолотой, наблюдал за процессом. Шон тщательно причесался и улыбнулся своему отражению в зеркале.

– Красавец, – сделал он комплимент отражению.

– Толстеешь, – проворчал Дафф.

– Да это же мышцы, – обиделся Шон.

– И задница как у бегемота.

Шон снял полотенце, повернулся к зеркалу задом и стал разглядывать себя через плечо.

– Да ты сюда гвоздь молотом не загонишь, – возразил он.

– Молчал бы уж лучше, – простонал Дафф. – Твой юмор по утрам, как свинина на завтрак, трудно переваривается.

Шон достал из комода шелковую рубашку, помахал ею перед собой, как тореадор мулетой, и с победным видом накинул на себя.

– Оле! – иронически усмехнулся Дафф.

Шон надел штаны и сел обуваться.

– Что-то ты сегодня не в духе, – сказал он.

– Только что на меня обрушился ураган эмоций, едва спасся!

– А в чем дело?

– Кэнди хочет венчаться в церкви.

– Это плохо?

– Ничего хорошего.

– Почему?

– Ты что, забыл?

– А-а-а… у тебя есть жена.

– Вот именно, жена.

– Ты говорил про нее Кэнди?

– Боже мой, конечно нет, – с ужасом на лице ответил Дафф.

– Да, проблема. А что скажешь про мужа Кэнди? Разве это не ставит вас в равное положение?

– Нет, не ставит, он давно на небесах.

– Так это ж очень удобно. Кто-нибудь еще знает, что ты женат?

Дафф покачал головой.

– А Франсуа?

– Нет, я ему не говорил.

– Тогда в чем проблема? Тащи ее в церковь и женись на здоровье.

Но Дафф был явно встревожен:

– Пойми, я не против жениться вторым браком в магистрате – подумаешь, обману пару пожилых голландских чиновников, но идти с ней в церковь… – Дафф покачал головой.

– Да об этом знать буду только я один, – сказал Шон.

– Да, ты… а еще Он. – Дафф поднял глаза кверху.

– Дафф… – заулыбался Шон, – Дафф, мальчик мой, неужели у тебя есть моральные принципы? Совесть проснулась? Это же поразительно!

Дафф смущенно поежился.

– Постой, дай мне подумать. – Шон театрально приложил руку ко лбу. – Кажется, я понял, что надо делать. Да-да, именно так.

– Ну-ну, не томи, выкладывай. – Дафф подался на стуле вперед.

– Пойди к Кэнди и скажи, что ты все устроил. Что ты не только готов венчаться с ней в церкви, но даже собираешься построить собственную.

– Чудесно, – саркастически пробормотал Дафф, – прекрасный способ избавиться от моих затруднений.

– Дай закончить, – сказал Шон и принялся укладывать сигары в серебряный портсигар. – И еще скажи ей, что ты бы хотел совершить и гражданский обряд тоже, – я думаю, так всегда делают члены королевской семьи. Об этом, кстати, ей тоже скажи – она сразу растает.

– И все-таки я тебя не совсем понимаю.

– Потом ты строишь в нашем саду собственную часовню, мы находим чудака с внешностью посолидней, наряжаем его в попа, учим, что надо говорить. И Кэнди счастлива. Сразу после венчания священник садится в дилижанс и отчаливает в Кейптаун. Ты ведешь Кэнди в магистрат – и тоже счастлив.

Дафф ошеломленно смотрел на него несколько секунд, потом лицо его само собой расплылось в огромную, до ушей, улыбку.

– Ты гений, чистый гений, тебя мне сам Бог послал!

Шон застегнул пуговицы жилетки.

– Пустяки, – сказал он. – А теперь прошу извинить, меня ждет работа. Кому-то надо ведь зарабатывать, чтобы другой мог удовлетворять свои дикие фантазии.

Шон надел пальто, взял трость и помахал ею. С золотым набалдашником она весила не меньше ружья ручной работы. Шелк рубашки, касающийся тела, ореол ароматов лавровишневой воды вокруг головы – как приятно все это чувствовать, как поднимает настроение!

Он сошел по лестнице. Во дворе гостиницы уже ждала карета с Мбежане на козлах. Слегка наклонившись под весом Шона, обитая мягкой кожей карета приняла его в свои объятия. Он закурил свою первую сегодня сигару, и Мбежане улыбнулся:

– Я тебя вижу, нкози.

– Я тебя тоже вижу, Мбежане… кстати, что это за шишка у тебя на щеке?

– Нкози, я просто немножко выпил, иначе эта обезьяна Басуто и не притронулся бы ко мне своей дубинкой.

Мбежане мягко выкатил карету на улицу.

– А за что подрались?

Мбежане пожал плечами:

– Разве мужчине нужен повод подраться?

– Уж это как водится.

– Насколько я помню, там, кажется, была какая-то женщина.

– И это понятно. Так кто победил?

– У этого парня немножко пошла кровь, и друзья его увели. А когда я уходил, женщина во сне улыбалась.

Шон рассмеялся, глядя на бугристую, похожую на холмистую равнину спину Мбежане. Нет, так дальше продолжаться не может. Он надеялся, что секретарь не забыл поговорить с портным.

Карета остановилась перед конторой. Один из клерков сбежал вниз по ступенькам веранды и открыл дверцу:

– Доброе утро, мистер Кортни.

Шон поднялся по лестнице: клерк бежал впереди, как охотничья собака.

– Доброе утро, мистер Кортни, – встретил его дружный хор голосов за письменными столами главного офиса.

Шон помахал им тростью и прошел в свой кабинет. Над камином здесь висел и хитро ему улыбался его собственный портрет. Шон подмигнул ему.

– Что у нас сегодня утром, Джонсон?

– Вот платежные требования, сэр, платежные чеки, сэр, отчеты инженеров о ходе разработок, сэр, и…

Джонсон был маленький человечек с жирными волосами, в засаленном на вид пиджачке, и с каждым своим обращением «сэр» он совершал легкий слащавый поклон. Но работал он исправно, и за это Шон держал его, хотя это вовсе не означало, что Джонсон ему нравится.

– У вас что, Джонсон, живот болит?

– Нет, сэр.

– Тогда, ради бога, держитесь прямо.

Джонсон встал навытяжку, руки по швам.

– А теперь давайте все по порядку.

Шон сел на свое место. В эти часы его рабочего дня обычно попадались самые занудные дела. Он терпеть не мог канцелярской работы, поэтому приступил к ней с мрачной сосредоточенностью: время от времени проверял длинные ряды цифр, пытаясь связать имена с лицами, выводил знак вопроса в казавшихся чрезмерными платежных требованиях. Наконец, поставив подпись между аккуратными карандашными крестиками Джонсона, швырнул ручку на стол:

– Что еще?

– В двенадцать тридцать встреча с мистером Максвеллом из банка, сэр.

– Еще?

– В час – доверенное лицо компании «Братья Брук», сразу после этого – мистер Мак-Дугал, сэр, а потом вас ждут на шахте «Глубинные горизонты Кэнди», сэр.

– Спасибо, Джонсон. Утром я, как обычно, на бирже, если, конечно, не случится ничего сверхъестественного.

– Хорошо, мистер Кортни. Простите, еще кое-что, сэр. – Джонсон указал на лежащий на диване сверток из коричневой бумаги. – Прислали от вашего портного, сэр.

– А-а-а! – улыбнулся Шон. – Пошли-ка сюда моего слугу.

Он подошел к дивану, раскрыл сверток. Через несколько минут явился Мбежане и встал в дверях:

– Нкози?

– Мбежане, вот твоя новая форма. – Шон указал на разложенную на диване одежду.

Взгляд Мбежане на секунду остановился на золотом с коричневым щегольском наряде, и глаза его сразу потухли.

– Надевай! Давай-давай, посмотрим, как он на тебе.

Мбежане подошел к дивану и взял камзол:

– Это что, мне, что ли?

– Ну да, надевай.

Мбежане помялся, потом ослабил пояс своего наряда и сбросил его на пол. Шон нетерпеливо ждал, пока он застегнет все пуговицы на панталонах и камзоле, потом обошел вокруг, критически разглядывая зулуса.

– А что, очень даже неплохо, – пробормотал он, а потом продолжил на зулусском: – Красиво, как считаешь?

Мбежане повел плечами. Ощущение ткани на теле было ему неприятным и чуждым, но он ничего не сказал.

– Ну что, Мбежане, нравится?

– Когда я был маленький, отец однажды взял меня с собой на ярмарку в Порт-Наталь продавать скот. А там по городу ходил один человек с обезьянкой на стуле, эта обезьянка плясала, люди смеялись и бросали деньги. Так вот обезьянка была одета в точно такой же костюмчик. Знаешь, нкози, не думаю я, что эта обезьянка была очень счастлива.

Улыбка сразу исчезла с лица Шона.

– Тебе больше нравятся эти твои шкурки?

– На мне одежда зулусского воина.

Лицо Мбежане по-прежнему оставалось бесстрастным. Шон открыл было рот, чтобы что-нибудь возразить, поспорить, но неожиданно для себя разозлился.

– Ты будешь носить эту форму! – закричал он. – Будешь носить все, что я тебе скажу, и носить с улыбочкой, ты меня слышишь?

– Нкози, я тебя слышу.

Мбежане подобрал с пола юбочку из леопардовых хвостов и вышел из кабинета. Когда Шон спустился к коляске, Мбежане сидел на козлах в своей новой ливрее. Всю дорогу до биржи он держал спину прямо, видимо в знак протеста, и оба не обменялись ни словом. Входя внутрь здания, Шон свирепо посмотрел на швейцара, в течение утра выпил четыре порции виски, а в полдень снова поехал обратно в контору, хмуро уставясь на все еще протестующую спину Мбежане. В конторе он наорал на Джонсона, обругал управляющего банком, выгнал из кабинета представителя компании «Братья Брук» и на «Глубинные горизонты Кэнди» явился злой как черт. Мбежане продолжал молчать, словно воды в рот набрал, и Шон не имел возможности возобновить разговор без ущерба для своей гордости. Он как вихрь ворвался в новое административное здание шахты, чем вызвал у сотрудников оторопь.

– Где мистер дю Туа? – заорал он.

– Отправился в штольню номер три, мистер Кортни.

– Какого черта он там забыл? Он должен был ждать меня здесь!

– Он не ждал вас так рано, сэр.

– Ну что стоите, несите мне спецодежду и каску!

Шон нахлобучил на голову железную каску, натянул резиновые сапоги и двинулся в штольню номер три. Клеть плавно опустила его под землю на глубину пятьсот футов, и на десятом уровне он вышел.

– Где мистер дю Туа? – потребовал он ответа у начальника смены, стоящего у подъемника.

– В забое, сэр.

Резиновые сапоги громко хлюпали по грязи и рытвинам. Карбидная лампа тускло освещала неровные каменные стены. Шон почувствовал, что вспотел. Двое туземцев, толкающих вагонетку по рельсам навстречу, заставили его прижаться к стене. Ожидая, когда они проедут, он попытался нащупать под робой портсигар. Вытащил, но тот выскользнул и упал в грязь. Вагонетка была уже далеко, и за портсигаром пришлось нагибаться самому. Он нагнулся, ухо его оказалось в дюйме от стенки, и злость как рукой сняло: он с изумлением прислушался. Скала как будто поскрипывала. Он приложил к стенке ухо и уловил странный звук, будто кто-то скрипит зубами. Он еще немного послушал, пытаясь понять причину. Нет, это не эхо скрежета лопат или буров, не звуки сочащейся воды. Он прошел по штольне еще ярдов тридцать и снова послушал. Здесь скрипело уже не так громко, но теперь тихий скрежет подчеркивался нечастыми металлическими щелчками, словно где-то ломалось лезвие ножа. Странно, очень странно, ничего подобного он еще ни разу не слышал.

Шон продолжал шагать по штольне, дурное настроение куда-то исчезло, теперь он был озабочен новой проблемой.

Франсуа он встретил на пути к забою.

– Здравствуйте, мистер Кортни.

Кстати сказать, Шон давно уже отказался от попыток убедить Франсуа не обращаться к нему столь официально.

– Gott, простите, я не смог с вами встретиться. Думал, раньше трех вас не будет.

– Все в порядке, Франсуа. Как дела?

– Да вот ревматизм замучил, мистер Кортни, а так ничего, трудимся помаленьку. А как мистер Чарливуд?

– Хорошо, спасибо, – ответил Шон и, не в силах более сдерживать любопытства, продолжил: – А скажите мне, Франц, вот что… только что я приложил ухо к стенке штольни и услышал странный шум… никак не могу понять, что это было.

– А какого рода шум, на что похоже?

– Какой-то скрежет, что ли, ну как… что-то вроде… – Шон никак не мог подобрать слово, – будто кто-то трет два стекла одно о другое.

Франсуа вытаращил глаза, лицо его посерело, он схватил Шона за руку:

– Где?

– Да вон там, в штольне, где я проходил.

Франсуа задохнулся, пытаясь что-то сказать и отчаянно дергая Шона за руку.

– Обвал! – прохрипел он. – Черт возьми, это обвал!

Он рванулся было бежать, но Шон схватил его. Тот задергался, пытаясь вырваться.

– Франсуа, сколько человек в забое?

– Обвал! – Теперь голос Франсуа истерически дрожал, переходя в визг. – Обвал!..

Он вырвался и помчался прочь к подъемнику, во все стороны брызгая грязью. Страх его был столь заразителен, что Шон тоже пробежал десяток шагов вслед за ним, но быстро взял себя в руки и остановился. Несколько драгоценных секунд он потерял, не зная, что делать: поддаться ли страху, который железной рукой сжимал сердце, броситься вслед Франсуа и выжить – или бежать обратно и либо спасти оставшихся в забое, либо погибнуть вместе с ними. Но потом страх вытеснило другое чувство, такое же липкое и холодное, называемое стыдом. И вот именно стыд заставил его бежать к забою.

Там работали пятеро черных и белых людей, голых по пояс, с лоснящимися от пота телами. Он выкрикнул им то же слово, и они отреагировали так, как и всякий купальщик, когда слышит слово «акула». Сначала охватывает парализующий ужас, и почти в то же мгновение – смятение и паника. Громко топая сапогами, они побежали по штольне. Шон бежал вместе с ними. Грязь засасывала тяжелые сапоги, а ноги его от праздной жизни теперь ослабели, он отвык ими пользоваться, повсюду разъезжая в коляске. Один за другим рабочие обгоняли его.

«Подождите, – хотелось крикнуть Шону, – подождите меня!» Он поскользнулся в грязи и, падая, больно оцарапал плечо о грубую стену. Снова кое-как поднялся; грязь залепила ему бороду, кровь стучала в ушах. Он остался совсем один и на ощупь, спотыкаясь, побрел по туннелю.

Вдруг раздался оглушительный, словно винтовочный, выстрел – треск одного из подпирающих свод бревен: под давлением движущейся скалы оно сломалось, и Шона окутало облако пыли. Он продолжал ковылять вперед, а земля вокруг что-то говорила ему, стонала и жаловалась, сопровождая все это короткими приглушенными воплями. К этим звукам присоединили свой голос подпирающие свод балки: они трещали и лопались; и проседала скала над его головой, медленно, как занавес в театре. Туннель наполнился пылью, заглушающей свет его лампы и забившей ему горло и легкие. Он понял, что все, конец, что он не успеет, но продолжал бежать, несмотря на то что вокруг уже падали оторвавшиеся от свода камни. Один осколок ударил его по каске с такой силой, что он чуть не упал. Ничего не видя в плотной крутящейся пелене пыли, он на всем бегу врезался в кем-то брошенную и перекрывшую туннель тележку и растянулся на ее железном остове, больно ударившись об него бедрами.

«Все, мне крышка», – подумал Шон, но инстинкт заставил его подняться. Он попытался обойти тележку и продолжить бегство. Туннель впереди с грохотом обрушился. Шон упал на колени и, извиваясь всем телом, полез между железными колесами тележки, и в это мгновение потолок над ним тоже обрушился. Грохот, казалось, никогда не кончится. Но скоро все затихло. Остались только шуршание и скрип оседающей скалы – лишь они нарушали полную тишину.

Лампу он где-то потерял, и темнота давила на него почти с такой же силой, как и скала на его крохотное убежище. Воздух был плотным от пыли, Шон принялся кашлять и никак не мог откашляться; наконец заболела грудь и во рту появился вкус крови. От тесноты он с трудом мог пошевелиться; пространство до основания тележки составляло не более шести дюймов, но он ухитрился расстегнуть пуговицы на груди робы и оторвать от рубашки длинный кусок ткани. Из него он соорудил некое подобие хирургической маски, закрывающей нос и рот. Дышать сразу стало легче. Пыль постепенно осела. Кашлять он стал реже, потом кашель совсем прошел. «Удивительно, – думал Шон, – как это я еще жив».

Он осторожно стал выяснять свое положение. Попытался вытянуть ноги, и подошвы его уперлись в камень. Ощупал пространство руками: шесть дюймов над головой и что-то около двенадцати с каждой стороны. Под ним теплая грязь, вокруг железо и камень. Шон снял каску и подсунул под голову, как подушку. Он лежит в железном гробу, погребенный на глубине пятьсот футов под землей.

Ему стало страшно.

«Так, займи чем-нибудь ум, думай о чем-нибудь, все равно о чем, только не об этой каменной могиле. Думай хотя бы о своих доходах», – приказал он себе.

Он стал шарить по карманам, что в тесном пространстве давалось ему с большим трудом.

– Ага, серебряный портсигарчик, а в нем две сигары.

Шон положил его рядом.

– Коробка спичек… подмокли.

Он положил спички на крышку портсигара.

– Карманные часы. Носовой платок из ирландского льна, с монограммой. Гребешок черепаховый; о человеке судят по тому, как он выглядит.

Шон стал расчесывать бороду, но тут же заметил, что теперь заняты у него только руки, а ум бездельничает. Он положил гребешок рядом со спичками.

– Двадцать пять фунтов в золотых соверенах.

Он тщательно их пересчитал:

– Действительно, двадцать пять. Надо будет заказать хорошего шампанского.

Пыль в горле и во рту мешала говорить.

– И малайскую девушку в Оперном театре, – торопливо продолжил он. – Впрочем, нет, не будем мелочиться… десять девушек. Будут для меня танцевать, а я – смотреть и отдыхать. А чтобы веселей плясали, пообещаю каждой соверен.

Он продолжил поиски, но больше ничего не нашел.

– Резиновые сапоги, носки, штаны – хорошо, кстати, скроены; рубаха… боюсь, изорвана; комбинезон, железная каска… кажется, все.

Имущество аккуратно разложено рядом, убежище внимательно изучено. Нечего делать, надо начинать о чем-то думать. Сначала он подумал, что ему хочется пить. Грязь, в которой он лежит, слишком густая, воды из нее не добудешь. Он попробовал выдавить немного сквозь ткань рубахи – ничего не вышло. Потом он стал думать про воздух. Воздух довольно свежий, значит проникает сюда через щели в неплотно лежащих камнях, и поэтому он еще живой.

Живой… ну да, живой и умрет от жажды. Умрет, свернувшись в клубочек, как зародыш в темном и теплом материнском чреве. Он снова засмеялся и тут же испугался – уж не истерика ли это, – сунул кулак в рот, чтобы ее прекратить, и больно закусил костяшки пальцев.

Движение породы прекратилось, наступила полная тишина.

– Долго ли это продлится? Скажите-ка, доктор. Сколько мне еще осталось?

– Ну что вам сказать? Сейчас вы потеете. Значит, организм довольно быстро обезвоживается. Я бы сказал, дня четыре. – Шон стал разговаривать сам с собой.

– А голод, доктор? Что вы об этом думаете?

– О нет, об этом не беспокойтесь. Голодать, конечно, будете, но умрете от жажды.

– А тиф или как его… брюшной тиф… впрочем, разницы я не вижу. Мне это не грозит, а, доктор?

– Вот если бы здесь с вами были трупы, шансы оказались бы неплохие, а так… Вы же тут один, понимаете?

– А как вы считаете, доктор, я сойду с ума? Не сразу, конечно, но, скажем, через пару дней, а?

– Да, с ума вы сойдете.

– Я еще никогда не был сумасшедшим, – во всяком случае, мне об этом ничего не известно, но мне кажется, лучше всего было бы сойти с ума прямо сейчас, как вы думаете?

– Если вы считаете, что вам от этого станет легче… как вам сказать… я не знаю.

– А-а-а… что-то вы темните, но я вас понимаю. Хотите сказать про видения, которые будут мучить безумца? Хотите сказать, что они будут ярче самой реальности? Хотите сказать, что умереть безумцем хуже, чем умереть от жажды? Но я ведь могу победить безумие. Эта тележка может согнуться под тяжестью… сколько там тонн камня давит на нее сверху? Несколько тысяч? Вы знаете, доктор, а это довольно умно; как представитель науки вы должны это оценить. Мать-земля была спасена, но, увы, ребенок родился мертвым, роды были очень тяжелые.

Шон проговорил все это вслух и теперь чувствовал себя довольно глупо. Он подобрал осколок камня и постучал по тележке:

– А что, кажется, довольно прочная. Честное слово, и звук очень даже приятный.

Он постучал по металлу сильнее: раз-два-три… раз-два-три… – потом отбросил камень. И тут он услышал, как его удары повторяются, тихие, словно эхо, далекие, словно звезды. Тело его сразу одеревенело, потом задрожало от возбуждения. Он снова схватил камень. Еще три удара – и три удара в ответ вернулись к нему.

– Меня услышали, Господи милостивый, меня услышали! – Он засмеялся, задыхаясь от смеха. – О всемилостивая мать-земля, не напрягайся, прошу тебя, только не надо тужиться. Наберись терпения. Подожди несколько дней, тебе сделают кесарево сечение и вынут ребенка из твоего чрева.

Мбежане подождал, пока Шон не исчез из виду в штольне номер три, и только потом снял свой новый камзол. Аккуратно сложил его и поместил рядом с собой на козлах. Немного посидел, наслаждаясь солнышком, ласкающим его кожу, потом слез с коляски и подошел к лошадям. По очереди распряг, подвел к корыту с водой, а когда животные напились, снова запряг, но на этот раз посвободней. Взял свои дротики и пошел на полянку с невысокой травой рядом со зданием администрации. Сел на травку и принялся править наконечники копий, тихонько напевая в такт движению оселка. Наконец проверил заточку опытным в этом деле большим пальцем, что-то проворчал, сбрил несколько волосков с предплечья, улыбнулся с довольным видом и положил копья рядом с собой на траву. Лег на спину и на жарком солнышке задремал.

Его разбудили громкие крики. Он сел и машинально проверил, высоко ли солнце. Проспал час или, может, чуть больше. Кричал Дафф, а Франсуа, с ног до головы заляпанный грязью, испуганно ему отвечал. Стояли они перед зданием администрации. Лошадь Даффа была мокрой от пота. Мбежане встал, подошел к ним и стал внимательно слушать, стараясь понять их обмен отрывистыми фразами. Говорили они слишком быстро, но он сразу понял: случилось что-то очень нехорошее.

– На десятом уровне завалило почти до самого подъемника, – говорил Франсуа.

– Ты его бросил там одного! – кричал на него Дафф.

– Я думал, он побежит за мной, а он побежал обратно…

– За каким чертом… почему побежал обратно?

– Чтобы позвать остальных…

– Вы начали очищать штольню?

– Нет, я ждал вас.

– Черт… ты что, идиот? Придурок, черт бы тебя побрал, он же может быть там еще живой… тут каждая минута дорога!

– Но у него нет ни единого шанса, мистер Чарливуд, он наверняка погиб.

– Заткнись, скотина!

Дафф бегом бросился в сторону шахты. Под высокой стальной конструкцией шахтного копра уже собралась толпа, и тут Мбежане как громом поразило: речь-то ведь шла о Шоне. Он догнал Даффа раньше, чем тот успел добежать до шахты:

– Вы говорили про нкози?

– Да.

– Что случилось?

– На него упал камень.

Следом за Даффом Мбежане протолкался к клети. Оба молчали, пока клеть не достигла десятого горизонта. Они пошли по штольне, но совсем скоро достигли конца. Там уже были вооруженные железными ломами и лопатами люди – белые и цветные шахтеры, в том числе белый начальник смены; не зная, что делать, они ждали распоряжений. Мбежане пробился сквозь толпу к обвалу. Они с Даффом стояли рядом перед стеной из обломков скалы, закупорившей туннель, и молчали. Молчали долго, очень долго. Потом Дафф повернулся к начальнику смены:

– Вы были в забое?

– Да.

– Он вернулся за вами, так?

– Да.

– И вы оставили его там?

Начальник смены опустил голову.

– Я думал, что он бежит за нами, – промямлил он.

– Вы думали только о том, как спасти свою несчастную шкуру, – поправил его Дафф, – вы грязный трус, слизняк и скотина, вы…

Мбежане схватил Даффа за руку, и тот прекратил свою тираду. И тогда все услышали отчетливое «тук-тук-тук».

– Это он, это наверняка он, – прошептал Дафф, – он живой!

Он выхватил у одного из туземцев лом и постучал им о стену туннеля. Затаив дыхание, все ждали, и вдруг послышался ответ, громче и отчетливей, чем прежде. Мбежане взял из рук Даффа лом, всадил его в щель между камнями, поднажал, и мускулы на его спине вздулись. Лом согнулся, как пластилиновый. Зулус отбросил его в сторону и схватил камень голыми руками.

– Ты! – крикнул Дафф начальнику смены. – Срочно доставь сюда балки подпирать свод. Будем расчищать завал. Живо!

Он повернулся к туземцам:

– Разбирать завал – четыре человека, остальные – оттаскивать камни в сторону.

– Может, лучше динамитом? – спросил начальник смены.

– Чтобы еще раз обвалилось? Ты чем думаешь, идиот? Быстро за балками! Будешь наверху, найди мистера дю Туа. Скажи, чтобы срочно спускался сюда.

За четыре часа они очистили пятнадцать футов туннеля, большие куски скалы разбивали кувалдами, а рычагами ломов убирали их с дороги. Все тело Даффа болело от тяжелой работы, на ладонях образовались пузыри. Давно пора было отдохнуть. Медленно передвигая ноги, он побрел к шахте подъемника и там обнаружил одеяла и огромную кастрюлю супа:

– Откуда это?

– Из «Кэндис-отеля», сэр. Возле шахты уже собралось пол-Йоханнесбурга.

Дафф закутался в одеяло и похлебал супа.

– А где дю Туа?

– Я его не нашел, сэр.

Мбежане продолжал работать. Первая четверка туземцев пошла отдыхать, на их место заступила свежая. Мбежане работал впереди, время от времени давал указания, но нечасто, берег силы для атаки на камень. Дафф отдыхал примерно час, а когда вернулся, Мбежане был все еще там. Дафф смотрел, как зулус обеими руками обхватывает обломок скалы размером с бочонок пива и, широко расставив ноги, отрывает его от остальной кучи. За ним сверху обрушиваются отдельные камни, перемешанные с землей, по колени засыпая ноги Мбежане, и Дафф прыгает вперед, ему на помощь.

Еще два часа работы, и Даффу снова пришлось отдыхать. На этот раз он забрал Мбежане с собой, дал ему одеяло и заставил выпить хотя бы бульона. Они сидели рядышком, с одеялами на плечах, спиной прислонившись к стене туннеля.

К Даффу подошел начальник смены:

– Сэр, миссис Раутенбах просила передать вам это.

Он протянул небольшую бутылочку бренди.

– Поблагодари ее.

Дафф зубами вытащил пробку и сделал два глотка. На глазах у него выступили слезы. Он протянул бутылку Мбежане.

– Так не годится, – засомневался зулус.

– Пей, Мбежане.

Тот выпил, тщательно вытер горлышко бутылки об одеяло и отдал обратно. Дафф глотнул еще и снова протянул Мбежане, но тот покачал головой:

– Если немного – это сила, слишком много – слабость. А у нас сейчас много работы.

Дафф заткнул бутылку пробкой.

– Скоро мы до него дойдем? – спросил Мбежане.

– Еще день, может быть, два.

– Человек через два дня может умереть, – задумчиво сказал зулус.

– Только не он, у него тело как у быка, а характер как скала, – попытался успокоить его Дафф.

Мбежане улыбнулся, а Дафф продолжил, старательно подбирая слова на зулусском:

– Ты любишь его, Мбежане?

– Любовь – это женское слово.

Мбежане разглядывал свой большой палец: сорванный во время работы ноготь торчал, как надгробный камень. Зулус вцепился в него зубами, рванул и сплюнул его под ноги. Глядя на это, Дафф содрогнулся.

– Эти бабуины, если их не подгонять, работать не станут, – сказал Мбежане и встал. – Ты отдохнул?

– Да, – соврал Дафф, и они пошли разбирать завал дальше.

Шон лежал в грязи, примостив голову на твердой каске. Мрак казался таким же плотным, как и камни вокруг. Он попытался представить, где кончается мрак и начинается камень, это помогало ему хоть на время забыть о жажде. Он слышал удары кувалды по камню, грохот падающих камней, но ему казалось, что спасатели нисколько к нему не приближаются. Одна сторона тела одеревенела и болела, но перевернуться он не мог, всякий раз его колени упирались в тележку. Воздух в этой маленькой пещере становился все более затхлым; у него сильно болела голова.

Он снова беспокойно пошевелился, и рука его наткнулась на стопку соверенов. Он ударил по ним, и золотые монеты рассыпались по грязи. Каждая из них олицетворяла приманку, благодаря которой он оказался здесь. Теперь он отдал бы все эти монеты и еще миллионы других, чтобы только ощутить ветер в бороде и солнце на своем лице.

Мрак облепил его со всех сторон, густой и липкий, как патока, – казалось, он заполнил ему ноздри, горло и глаза и душит его. Шон пошарил рукой и нащупал коробок спичек. Несколько секунд света, и он сожжет весь драгоценный кислород в этой пещере, и одно будет стоить другого… но коробок отсырел. Шон чиркал спичку за спичкой, однако влажные головки крошились, не высекая ни искорки.

Он выбросил коробок и смежил веки, чтобы только не видеть этого мрака. Перед закрытыми глазами поплыли яркие разноцветные пятна, они двигались, меняли расположение и вдруг слились в единую картину, и он увидел перед собой лицо Гаррика. Он уже давно не вспоминал своих родственников, не думал о них – еще бы, ведь ему было не до них, он снимал богатый урожай золота… а теперь вот нахлынули воспоминания. Да, многое он забыл, о многом перестал думать. Им овладела жажда власти и золота, и все остальное стало неважным, даже человеческая жизнь для него уже ничего не значила. А теперь вот он понял, насколько хрупка его жизнь, балансирующая сейчас на краю черной пропасти.

Удары кувалд снова прервали его мысли. По ту сторону завала, перегородившего туннель, работают люди, они хотят спасти его, разбирают предательски опасные груды осколков, а ведь в любую минуту земля снова может взбунтоваться. Значит, человек – гораздо большая ценность, чем этот злой металл, ради которого гибнут люди. Вот эти маленькие золотые кружочки самодовольно валяются рядом с ним в грязи, в то время как кто-то там пытается помочь ему остаться в живых…

Он стал думать о Гарри, который из-за его неосторожного обращения с ружьем стал калекой, а затем отцом незаконнорожденного ребенка, усыновив его; о своей мачехе Аде, которую он бросил, даже не попрощавшись. Вспомнил и Карла Локткампера, лежавшего в спальне с пистолетом в руке и с раздробленным черепом, а также других, безымянных, погибших или разорившихся из-за него.

Облизывая пересохшие губы, Шон слушал удары кувалд. Теперь сомнений не было: они продвигаются все ближе.

– Если выберусь, все у меня будет по-другому, клянусь, – проговорил он.

Из следующих тридцати шести часов Мбежане отдыхал всего четыре. Он худел на глазах, и Дафф прекрасно это видел. Это было сущее самоубийство. Дафф и сам измотался вконец, руками работать больше не мог и тогда взял на себя руководство бригадами, подпиравшими своды туннеля. К вечеру второго дня они очистили уже сотню футов штольни. Дафф измерил расстояние шагами и, дойдя до обвала, поговорил с Мбежане:

– Когда ты в последний раз с ним перестукивался?

Мбежане, с кувалдой в израненных руках, сделал шаг назад. Рукоятка кувалды была липкой от бурой крови.

– Час назад, и уже тогда казалось, что между нами не больше длины копья.

Дафф взял у другого туземца лом и постучал по камню. Ответ пришел немедленно.

– Он стучит по железу, – сказал Дафф. – Похоже, до него всего несколько футов. Мбежане, я привел твоим людям смену. Сам, если хочешь, оставайся, но только наблюдай за работой, тебе надо отдохнуть.

Вместо ответа Мбежане поднял кувалду и с силой ударил по глыбе камня. Она вся пошла трещинами. Двое туземцев выступили вперед и ломами стали расшатывать осколки. Образовалась дыра, и в ней виднелся угол железной тележки. Все, кто здесь был, в изумлении уставились на нее.

– Шон, Шон, ты меня слышишь? – закричал Дафф.

– Хватит болтать. Лучше поскорей вытащи меня отсюда.

Хриплый от жажды и пыли голос Шона звучал приглушенно под грудой камней.

– Он под тележкой!

– Это он!

– Нкози, с тобой все хорошо?

– Добрались наконец!

Эти восклицания долетели до слуха тех, кто работал в штольне позади, и весть достигла и ждущих своей очереди возле подъемника.

– Добрались… с ним все хорошо… нашли наконец!

Забыв об усталости, Дафф и Мбежане рванулись вперед. Они отодвинули последние несколько каменных обломков и, прижавшись плечами друг к другу, всмотрелись в полумрак под тележкой.

– Нкози, я тебя вижу.

– Я тебя тоже вижу, Мбежане, почему так долго не шел?

– Нкози, тут нам помешали несколько камешков.

Мбежане протянул руки под тележку, подхватил Шона под мышки и вытащил его наружу.

– Ну и местечко ты себе выбрал, дружок, черт тебя побери. Как самочувствие? – спросил Дафф.

– Дай водички попить, и совсем будет отлично.

– Воды! Быстро сюда воды! – крикнул Дафф.

Принесли в кружке воды. Шон хотел залпом проглотить всю сразу, но не получилось: он закашлялся, и вода пошла обратно через нос.

– Не торопись, дружок. Мало будет – еще дадим. – Дафф постучал его по спине.

Следующую кружку Шон пил уже медленно и, выпив ее до конца, едва отдышался.

– Отличная водичка, – сказал он.

– А теперь пошли, наверху тебя ждет врач.

Дафф накинул ему на плечи одеяло, Мбежане подхватил на руки.

– Поставь на место, черт тебя побери, – пошутил Шон, – ходить я еще не разучился.

Мбежане осторожно поставил его на ноги, но колени Шона подкосились, как у долго провалявшегося в постели больного, и он схватил Мбежане за руку. Тот снова подхватил его и понес к подъемнику. Они зашли в клеть и поехали вверх.

– Смотрите, луна! Как она светит! А звезды, боже мой, как же это красиво!

В голосе Шона слышалось неподдельное удивление. Он полной грудью вдохнул ночной воздух, но, видимо, воздух оказался слишком чист после долгого пребывания в пыли под землей, и Шон снова закашлялся.

У входа в шахту стояли люди. Как только Шон и сопровождающие вышли из клети, их окружила толпа.

– Ну как он?

– Как ты, Шон, все в порядке?

– Давайте в контору, там тебя ждет доктор Симмондс!

– Быстрей, Мбежане, здесь слишком холодно, – сказал Дафф.

Подняв Шона с обеих сторон, они поскорей понесли его к зданию администрации. В кабинете Франсуа уложили его на диван. Симмондс осмотрел пациента, заглянул в горло, пощупал пульс.

– У вас здесь есть закрытый экипаж? – спросил он.

– Да, – ответил Дафф.

– Так, значит… потеплей закутайте, отвезите домой и уложите в постель. Он надышался пыли, да еще воздух поганый, – в общем, есть серьезная опасность воспаления легких. Я поеду с вами и дам ему успокоительное.

– Да зачем оно мне, доктор? – улыбнулся ему Шон.

– Я лучше знаю, что для вас полезно, а что нет, мистер Кортни.

Доктор Симмондс был еще совсем молодой человек. Но уже успел стать популярным врачом богатых пациентов Йоханнесбурга и относился к этому очень серьезно.

– А теперь, если не возражаете, мы отвезем вас в гостиницу, – сказал он и стал собирать инструмент в свой чемоданчик.

– Вы – врач, ничего не поделаешь, – не стал спорить Шон, – но, перед тем как ехать, осмотрите, пожалуйста, руки моего слуги, мне на них смотреть страшно. Он их, похоже, стер до костей.

Доктор Симмондс спокойно продолжал собирать инструмент.

– Черных я не практикую, мистер Кортни, – сказал он, не поднимая головы. – Уверен, когда мы вернемся в город, вы для него найдете другого врача.

Шон медленно выпрямился, одеяло сползло с его плеч. Встав, он подошел к доктору Симмондсу, схватил его за горло и прижал к стене. Доктор носил усы, ухоженные, нафабренные, и Шон большим и указательным пальцем свободной руки взял его за ус и с силой выдернул – так обычно хозяйка ощипывает курицу. Доктор Симмондс заверещал.

– С этого момента, доктор, вы практикуете черных, – пояснил ему Шон.

Из верхнего кармана Симмондса он вынул носовой платок и промокнул им капельки крови над голой верхней губой врача.

– Ну будь же добрым малым, осмотри моего слугу.

21

Когда Шон на следующее утро проснулся, обе стрелки старинных стоячих часов в спальне указывали на циферблате цифру двенадцать. Кэнди уже раздвигала шторы, тут же стояли два официанта с наполненными снедью подносами.

– Доброе утро! Как себя чувствует наш герой?

Официанты поставили подносы и удалились, а Кэнди подошла к кровати.

Шон заморгал и протер глаза:

– В горле странное ощущение, будто я только что съел блюдо битого стекла.

– Это все пыль, – объяснила ему Кэнди и приложила ладонь ему ко лбу.

Рука Шона незаметно скользнула ей за спину, и он ее ущипнул. Кэнди взвизгнула и отскочила от кровати. Держась от него подальше, она потерла пострадавшее место и скорчила ему рожу:

– Да ты здоров как бык, симулянт!

– Отлично, тогда я встаю, – сказал Шон и откинул одеяло.

– Ни в коем случае! Пока тебя не осмотрит доктор, будешь лежать.

– Послушай, Кэнди, если эта скотина переступит порог этой комнаты, я ему врежу так, что все его зубы вылетят через задницу.

Чтобы скрыть улыбку, Кэнди отвернулась к подносам.

– Ну кто так разговаривает с дамами? Впрочем, не беспокойся, это не Симмондс.

– А где Дафф?

– Принимает ванну, потом придет с тобой завтракать.

– Подожду, а пока налей-ка мне чашечку кофе, будь умницей.

Она принесла ему кофе.

– Твой дикарь все утро ходит за мной хвостом, хочет тебя видеть. Я уж собиралась выставить у двери вооруженную охрану.

– Впусти его, Кэнди, – рассмеялся Шон.

Она пошла к двери и остановилась, положив руку на задвижку:

– Я очень рада, что ты снова с нами, Шон. И прошу тебя, не делай больше таких глупостей, хорошо?

– Обещаю, – ответил он.

Быстро вошел Мбежане и остановился у двери:

– Нкози, с тобой все хорошо?

Шон посмотрел на забинтованные, в пятнах йода руки Мбежане, перевел взгляд на коричневую с золотом ливрею, ничего не ответил. Потом перевернулся на спину, уставился в потолок:

– Я посылал за человеком, который мне служит, а вижу перед собой обезьянку на цепочке.

Мбежане стоял не шевелясь, лицо оставалось бесстрастным, только по глазам было видно, что слышать такое ему обидно.

– Пойди поищи моего слугу. Ты узнаешь его по одежде – это наряд зулусского воина.

Несколько секунд прошло, прежде чем живот Мбежане заколыхался от смеха, смех сотряс его плечи и растянул его губы. Он тихонько закрыл за собой дверь, прошла минута, и он снова явился, на этот раз в своей набедренной юбочке. Шон приветствовал его улыбкой:

– А-а-а! Я вижу тебя, Мбежане!

– И я тебя тоже вижу.

Он подошел к кровати, и они немного поговорили. В основном про обвал, но участие Мбежане в спасении Шона обошли стороной. Обоим казалось, что эти слова только повредят разговору. Может быть, они поговорят об этом когда-нибудь после, но только не сейчас.

– Завтра карета тебе понадобится? – спросил наконец Мбежане.

– Да. А теперь ступай. Поешь и выспись как следует.

Шон протянул руку и коснулся руки Мбежане. Совсем легонько, словно хотел попросить прощения, и Мбежане ушел.

Потом в шелковом халате явился Дафф. Они позавтракали яйцами, съели бифштекс, и Дафф послал вниз за бутылочкой вина, чтобы еще раз сполоснуть глотки от пыли.

– Говорят, Франсуа засел в «Светлых ангелах» – как выбрался из шахты, пьет, остановиться не может. Когда немного протрезвеет, пусть приходит в контору, заберет расчет.

Шон выпрямился:

– Ты что, собираешься его уволить?

– Нет, не уволить, а дать пинка под зад, чтобы он приземлился только в Кейптауне.

– За что, черт побери?

– За что? – отозвался Дафф. – За то, что сбежал, вот за что.

– Дафф, вспомни, он уже побывал раз в обвале в Кимберли.

– Ну да.

– Сломал обе ноги, ты же сам говорил.

– Да.

– Знаешь, что я тебе скажу? Если бы со мной такое случилось во второй раз, я бы тоже удрал.

Дафф молча разлил по бокалам вино.

– Пошли кого-нибудь в «Светлые ангелы», пусть скажут, что алкоголь вреден для печени, – это его протрезвит. И еще пусть скажут, что, если завтра утром его не будет на работе, мы урежем его жалованье, – сказал Шон.

– Не понял, – сказал Дафф, озадаченно глядя на Шона.

– Когда я лежал там, в этой дыре, у меня было время подумать. И вот я пришел к выводу, что, для того чтобы добраться до вершины, не обязательно идти по головам других.

– Вон оно что… понятно, – криво усмехнулся Дафф. – Рождество еще не настало, а ты уже решил творить добро. Что ж, можно начать и в августе. Тогда все в порядке. А то я уж стал тревожиться: может, тебя камнем по голове задело. Я, между прочим, тоже люблю творить добро.

– Дафф, я не хочу увольнять Франсуа.

– Хорошо, хорошо, он остается. Если хочешь, откроем здесь бесплатную столовую, а из Ксанаду сделаем дом престарелых.

– Пошел к черту. Я просто считаю, что увольнять Франсуа нет необходимости, вот и все.

– Да кто спорит? Я же с тобой согласился, разве нет? Я всегда глубоко уважал тех, кто верит в добро. Я творю его постоянно.

Дафф подвинул стул поближе к кровати.

– Совершенно случайно у меня в кармане оказалась колода карт, – сменил он тему и вынул из кармана халата карты. – Может, перекинемся?

Шон проиграл пятьдесят фунтов, и от разгрома его спас прибывший новый врач. Постучав его по груди, доктор покачал головой, поцокал языком, выписал рецепт и до завтра велел сохранять постельный режим. Он уже уходил, когда прибыли Джок и Тревор Хейнсы. Джок держал в руке букет цветов, который он, смущаясь, вручил Шону.

Потом комната стала наполняться народом по-настоящему: прибыли остальные с биржи. Кто-то притащил ящик шампанского, в одном углу затеяли игру в покер, в другом спорили о политике.

– Да кем он себя считает, этот Крюгер, Богом, что ли? Слышали, что он сказал в прошлый раз, когда мы ездили к нему по поводу получения права голоса? «Протестуйте на здоровье, у меня пушки, а у вас нет!»

– Три короля бьют – а у тебя карты на руках!

– …Подождем – увидим. К концу месяца «Консолидейтед Витс» будет бить уже тридцать шиллингов.

– …А налоги? На динамит еще на двадцать процентов!

– …В Оперном появилась новая штучка, Джок купил на нее билет на весь сезон, и никто ее еще не видел.

– Ну хватит, слышите, прекратите оба! Хотите подраться – шагайте на улицу, здесь у нас как-никак больной.

– Эта бутылка пустая, Дафф… открой-ка еще одну.

Шон проиграл Даффу еще сотню. Потом, уже после пяти, вошла Кэнди и ужаснулась:

– Вон отсюда, все до одного, пошли вон!

Комната опустела так же быстро, как и наполнилась. Кэнди стала собирать сигарные окурки и пустые бокалы.

– Вандалы! Прожгли дырку в ковре… а это что, ты только посмотри, на столе лужа шампанского!

Дафф прокашлялся и налил себе еще.

– Может, тебе уже хватит, Даффорд, ты так не считаешь?

Дафф поставил бокал.

– И не пора ли тебе пойти и переодеться к обеду?

Дафф неуверенно подмигнул Шону, но послушно встал и вышел.

Дафф и Кэнди вернулись в комнату Шона после ужина и выпили с ним ликера.

– А теперь спать, – скомандовала Кэнди и пошла задергивать шторы.

– Еще же совсем рано, – запротестовал Дафф, но все без толку: Кэнди решительно задула лампу.

Шон нисколько не устал, он весь день провалялся в постели, и сна сейчас не было ни в одном глазу. Он взял сигару, прикурил, прислушиваясь к уличному шуму за окном, и только после полуночи задремал.

Проснулся он с криком – его снова окружал мрак, одеяло закрыло голову, затрудняя дыхание. Шон отбросил его, встал с кровати и сделал несколько неверных шагов в темноте. Сейчас ему нужен был свежий воздух и свет. В темноте он наткнулся на плотную бархатную штору, и она облепила ему лицо. В попытке освободиться он толкнулся плечом в стеклянную двустворчатую дверь, ведущую на балкон, она распахнулась, и он вышел. Его окружил свежий, холодный воздух, а в небе сияла полная луна. Ощущение удушья прошло, нормальное дыхание восстановилось.

Вернувшись в комнату, Шон зажег лампу и прошел в пустую комнату Даффа. На прикроватном столике лежала книжка – «Двенадцатая ночь». Он взял ее и вернулся к себе. Пристроившись с книгой поближе к лампе, попытался читать, хотя не понимал и половины прочитанного. Но он продолжал чтение, пока не стало светать. Когда небо за распахнутыми дверьми балкона из черного сделалось серым, Шон отложил книжку. Встал, побрился и, одевшись, по черной лестнице спустился во двор гостиницы.

Мбежане он нашел на конюшне.

– Оседлай-ка мне серую.

– Куда это ты собрался, нкози?

– Дьявола убивать.

– Тогда я иду с тобой.

– Не надо, я вернусь до полудня.

Он направил лошадь к «Глубинным горизонтам». Подъехав к зданию администрации, привязал лошадку. В кабинетах было пусто, его встретил только один заспанный клерк:

– Доброе утро, мистер Кортни. Могу я вам чем-то помочь?

– Да. Принесите комбинезон и каску.

Шон направился к шахте номер три. За ночь почву прихватило морозцем, под ногами хрустело. Солнце едва показалось над хребтом Витватерсранд. Шон остановился у ангара подъемника и обратился к машинисту:

– Утренняя смена уже спустилась?

– Полчаса назад, сэр, – ответил машинист, явно удивленный тем, что видит перед собой хозяина. – Ночная смена закончила в пять часов.

– Хорошо. Опусти меня на четырнадцатый горизонт.

– С четырнадцатого все ушли, мистер Кортни, там сейчас никто не работает.

– Да, я знаю.

Шон направился к стволу шахты. Зажег карбидовую лампу и, пока ждал клеть подъемника, смотрел на долину. Воздух был чист, солнце висело низко, и предметы, выступающие резким рельефом, отбрасывали длинные тени. Уже много месяцев он не появлялся здесь в такое время и почти забыл, как выглядит раннее, свежее утро с его мягкими, нежными красками.

Наконец поднялась и остановилась перед ним клеть. Шон глубоко вздохнул и вошел в нее. Опустившись до четырнадцатого горизонта, он вышел и нажал кнопку, отправляя клеть обратно наверх. Теперь он остался глубоко в недрах земли один. Он пошел по туннелю, прислушиваясь к эху своих шагов.

Скоро Шон почувствовал, что вспотел, к тому же начала подергиваться щека. Дойдя до конца туннеля, он пристроил лампу на выступе скалы. Проверил в кармане, на месте ли спички, и задул лампу. Его снова окружила плотная, непроницаемая тьма.

Самыми неприятными были первые полчаса. Два раза он доставал спички и собирался зажечь лампу, но каждый раз усилием воли заставлял себя класть их обратно. От пота рубаха в подмышках намокла и холодила кожу; темнота, казалось, заполняет открытый рот так плотно, что было трудно дышать. Приходилось бороться за каждый вздох: он с усилием втягивал воздух в легкие, удерживал его там и выпускал обратно. Сначала он сознательно выверял каждый вдох и выдох, но потом медленно, постепенно разум подчинился ему, организм стал послушным.

Шон понял, что победил.

Он подождал еще минут десять – спокойно, умиротворенно посидел, прислонившись спиной к стенке туннеля, и дыхание его было легким и свободным. Потом снова зажег лампу.

Вернувшись к подъемнику и нажав кнопку вызова клети, Шон улыбался. А достигнув поверхности земли, вышел из клети и закурил сигару, щелчком отправив спичку в квадратное черное отверстие шахты.

– Вот и все, моя милая дырочка, – сказал он и зашагал к зданию администрации.

Ему неоткуда было знать, что шахта номер три «Глубинных горизонтов Кэнди» возьмет у него нечто не менее ценное, чем мужество, и уже навсегда. Но случится это еще через много лет.

22

К октябрю строительство Ксанаду было почти закончено. И в один прекрасный субботний день Шон, Дафф и Кэнди, как всегда, отправились туда.

– Подрядчик на полгода опаздывает – теперь он говорит, что закончит к Рождеству. У меня не хватило духу задать вопрос, к какому именно Рождеству, – заметил Шон.

– Это все из-за Кэнди с ее новыми идеями – пришлось много переделывать, – сказал Дафф. – Совсем замучила беднягу, у него в голове все перепуталось.

– Надо было с самого начала советоваться со мной, и ничего такого бы не было, – поставила их на место Кэнди.

Экипаж свернул и въехал в мраморные ворота. Они огляделись. Зеленели ровно подстриженные лужайки, а палисандровые деревца, выстроившиеся вдоль подъездной дорожки, подросли и уже достигали плеча.

– А что, мне кажется, название вполне подходит – садовник знает свое дело, – удовлетворенно проговорил Шон.

– Только не вздумай называть его садовником в лицо – устроит забастовку, а виноваты будем мы, – улыбаясь, сказал Дафф. – Он не садовник, а ученый-садовод.

– Если говорить о названиях, – вмешалась Кэнди, – не кажется ли вам, что «Ксанаду» звучит несколько как бы это сказать, странно, что ли?

– Нет, мне не кажется, – сказал Шон. – Это я его выбрал. И я думаю, это чертовски хорошее название.

– Звучит как-то не совсем благозвучно… почему бы не назвать Ясные Дубки?

– Во-первых, потому, что в округе на пятьдесят миль не найдешь ни одного дуба, а во-вторых, потому, что название уже есть: Ксанаду.

– Ну ладно, не сердись, я всего лишь предложила. Не хочешь – не надо.

Застройщик встретил их в конце подъездной дорожки и повел по дому. Экскурсия продолжалась около часа, потом они отпустили его и вышли в сад. Возле северной границы имения они нашли садовника с группой туземцев.

– Как дела, Жубер? – приветствовал его Дафф.

– Неплохо, мистер Чарливуд, но нужно еще время, сами знаете.

– Вы уже проделали неплохую работу, черт возьми.

– Приятно слышать от вас эти слова, сэр.

– А когда начнете выкладывать мой лабиринт?

Лицо садовника выразило удивление, он бросил быстрый взгляд на Кэнди, раскрыл рот, снова закрыл и еще раз посмотрел на Кэнди.

– О, я сказала Жуберу, чтобы насчет лабиринта он не волновался.

– Зачем? Я с детских лет мечтал о лабиринте. С тех пор как ребенком побывал в Хэмптон-Корте, я всегда хотел, чтобы у меня был свой лабиринт.

– Лабиринт – это глупо, – сказала Кэнди. – Места занимает много, а смотреть не на что.

Шон подумал, что Дафф сейчас ввяжется в спор, но тот не стал делать этого. Они еще немного поговорили с садовником, потом через лужайку перед домом направились к часовне.

– Даффорд, я забыла в коляске зонтик, ты не принесешь? – попросила Кэнди.

Дафф ушел, и Кэнди взяла Шона под руку:

– Это будет чудесный дом. Мы будем здесь очень счастливы.

– А вы уже назначили день свадьбы? – спросил Шон.

– Мы хотим сначала закончить дом, чтобы можно было сразу въехать. Думаю, это случится где-то в феврале.

Они подошли к часовне и остановились перед ней.

– Прекрасная церковка, – мечтательно проговорила Кэнди. – И как это Даффорду в голову пришла такая прекрасная мысль – собственная церковь!

Шону стало неловко, и он поежился.

– Да, – не стал спорить он. – Очень романтичная идея.

Он оглянулся через плечо и увидел возвращающегося с зонтиком Даффа.

– Кэнди… это, конечно, не мое дело. Я ничего не понимаю в браке, зато понимаю в лошадях. Есть такое правило: не надевай на лошадь седло сразу, сначала объезди и приучи к узде.

– Не понимаю, – озадаченно проговорила Кэнди. – Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего, забудь. Вон уже Дафф идет.

Когда они вернулись в гостиницу, внизу, у стойки администратора, для Шона лежала записка.

Я бы хотел встретиться с Вами и мистером Чарливудом, чтобы обсудить один важный вопрос. Сегодня вечером после обеда я буду в своей гостинице и надеюсь, вам будет удобно заглянуть ко мне в это время. Н. Градски

Шон передал записку Даффу:

– Как думаешь, чего он хочет?

– Он слышал, что ты непревзойденный картежник. Хочет взять несколько уроков, – ответил Дафф.

– Ну что, пойдем?

– Конечно. Ты же знаешь, я обожаю бывать в обществе Нормана, с ним всегда весело.

Обед оказался превосходный. Лангусты, упакованные со льдом, скорым дилижансом были доставлены прямо из Кейптауна.

– Кэнди… мы с Шоном собираемся навестить Градски. Можем немного задержаться, – сказал Дафф, когда они закончили.

– Ну уж если самого Градски… – улыбнулась Кэнди. – Смотри не пропадай надолго, ты же знаешь, в Оперном театре у меня свои шпионы.

– В карете поедем? – спросил Дафф, и Шон обратил внимание, что друг никак не отреагировал на шутку Кэнди.

– Да всего два квартала, давай прогуляемся.

Они шли молча. Шон с удовольствием ощущал, как обед уютно устраивается у него в животе, и попыхивал сигарой. Уже почти дошли до отеля «Гранд-Националь», как Дафф вдруг заговорил.

– Послушай, Шон… – начал он и умолк.

– Что? – подбодрил его Шон.

– Насчет Кэнди… – Дафф снова замолчал.

– Прекрасная девушка, – снова подсказал Шон.

– Да, прекрасная девушка.

– Это все, что ты хотел сказать?

– В общем… ладно, не бери в голову. Пошли, посмотрим, чего от нас хотят эти Саул с Давидом.

Макс встретил их у двери в роскошный номер Градски:

– Добрый вечер, джентльмены, я очень рад, что вы смогли прийти.

– Здравствуй, Макс. – Дафф прошел мимо него в номер.

Градски стоял перед камином.

– Норман, дорогой ты мой, как поживаешь?

Градски с достоинством кивнул, а Дафф ухватил его за лацканы сюртука, тщательно пригладил их, потом стряхнул с плеча Градски несуществующую пылинку.

– А ты понимаешь толк в одежде, Норман. Шон, ты согласен со мной, что Норман понимает толк в одежде? Никто другой не способен так надеть костюмчик за двадцать гиней, чтобы он выглядел как полупустой мешок с апельсинами. – Он нежно похлопал Градски по руке. – Ах да, спасибо. Пожалуй, я выпью. – Он направился к шкафчику с напитками и налил себе в бокал. – Итак, джентльмены, что вы можете мне предложить?

Макс бросил быстрый взгляд на Градски, и тот кивнул.

– Я сразу перейду к делу, – сказал Макс. – Вы знаете, что два наших концерна – самые крупные в Витватерсранде.

Дафф поставил на шкафчик свой бокал и проглотил улыбку. Шон, тоже с серьезным видом, уселся в одно из кресел – оба уже догадывались, к чему идет дело.

– Прежде, – продолжал Макс, – по целому ряду случаев мы с вами работали вместе, и это сотрудничество приносило пользу и той и другой стороне. И конечно, логично было бы, если бы следующий шаг привел к объединению наших сил и ресурсов, чтобы мы и дальше вместе шагали к вершинам могущества.

– Я понимаю это в том смысле, что ты предлагаешь нам слияние?

– Точно так, мистер Кортни, слияние этих двух огромных финансовых предприятий.

Шон откинулся на спинку кресла и начал тихонько насвистывать. Дафф взял свой бокал и отхлебнул.

– Итак, джентльмены, что вы скажете по этому поводу? – спросил Макс.

– Макс, а у вас есть уже достаточно разработанный проект, что-то вполне определенное, чтобы мы могли рассмотреть и обдумать?

– Да, мистер Кортни, есть.

Макс подошел к стоящему в углу комнаты письменному столу красного дерева, взял пачку бумаг и принес их Шону. Шон бегло пробежал их глазами:

– Вы проделали большую работу, Макс. Нам понадобится день, а то и два, чтобы хорошенько изучить все, что вы предлагаете.

– Я понимаю вас, мистер Кортни. Располагайте временем, как вам заблагорассудится. На разработку этого плана мы потратили месяц, и я надеюсь, что наша работа не пропадет втуне. Думаю, вы убедитесь в щедрости нашего предложения.

Шон встал:

– Через несколько дней мы свяжемся с вами, Макс. Пойдем, Дафф?

Дафф допил из своего бокала.

– Доброй ночи, Макс. Ты смотри приглядывай за Норманом. Ты же знаешь, он нам всем очень дорог.

Они направились на Элофф-стрит, в свою контору. Войдя в здание через боковую дверь, проследовали прямо в кабинет Даффа. Шон зажег лампы, а Дафф подвинул к столу еще один стул.

К двум часам ночи они поняли суть предложения Градски. Шон встал и открыл окно, чтобы хоть немного проветрить кабинет: от сигарного дыма топор можно было вешать. Вернувшись, шлепнулся на диван и, приладив за голову подушку, посмотрел на Даффа:

– Хочу услышать, что ты скажешь.

Дафф постучал по зубам карандашом, подбирая слова:

– Давай-ка сначала решим, хотим ли мы вообще с ним сливаться.

– Если это нам выгодно, то да, хотим, – ответил Шон.

– Согласен, но только если он сделает так, что нам будет выгодно, – сказал Дафф, развалившись в кресле. – Следующий пункт. Скажи мне, дружок, что первое приходит тебе в голову, когда ты думаешь об этом проекте Нормана?

– Что нам жалуют красивые титулы, мы получаем огромные зарплаты наличными, а Градски получает полный контроль, – ответил Шон.

– Ты попал в самую точку: Норману нужна власть. Власть ему нужна больше, чем деньги, он хочет сидеть на самом верху, смотреть оттуда на всех остальных и говорить: «Ну, вы, свиньи! Да, я заикаюсь, и что из этого?»

Дафф вышел из-за стола и остановился перед сидящим на диване Шоном:

– Теперь следующий вопрос. Мы отдаем ему власть?

– Если будет платить как обещает, отдаем, – ответил Шон.

Дафф подошел к открытому окну.

– Ты знаешь, а для меня чувство, что я на самом верху, лучше, – задумчиво сказал он.

– Послушай, Дафф, мы приехали сюда делать деньги. Объединимся с Градски – больше заработаем, – сказал Шон.

– Дружок, у нас денег сейчас так много, что можно заполнить эту комнату соверенами тебе по пояс. Мы за всю свою жизнь их не сможем потратить… И мне нравится быть на самом верху.

– Давай смотреть правде в глаза – Градски сильнее нас. Кроме того, он интересуется еще и алмазами, так что ты даже сейчас не на самом верху. Если мы с ним объединимся, ты все равно не будешь на самом верху, зато станешь черт знает как богаче.

– Несокрушимая логика, – кивнул Дафф. – Тогда я с тобой согласен. Градски получает власть и за это платит; мы пропустим его через пресс и выжмем из него все соки.

Шон сбросил ноги с дивана.

– Принято. А теперь давай-ка возьмем этот его план за горло, порвем его на куски и склеим снова так, чтобы он устраивал нас.

Дафф посмотрел на часы:

– Уже третий час. Пора отдохнуть, а утречком на свежую голову подумаем, как это сделать.

На следующий день второй завтрак они попросили доставить им в контору и съели его за письменным столом. А Джонсон, которого они послали на биржу вместо себя с инструкциями внимательно следить за ценами и немедленно их информировать, если случится что-нибудь из ряда вон, вернулся с докладом:

– Весь день там было тихо, как на кладбище, сэр, все только перешептывались, ходили самые разные слухи. Кажется, кто-то видел, что в два часа ночи в вашей конторе горел свет. А потом, когда вы не явились на биржу, а вместо себя послали меня… вы знаете, сэр, мне задавали разные вопросы, много вопросов.

Джонсон в нерешительности помолчал, но, видно, любопытство взяло верх.

– Разрешите, я вам помогу, сэр?

Он бочком начал подбираться к письменному столу.

– Я думаю, сами справимся, Джонсон. Вы свободны, и, прошу вас, закройте за собой дверь.

В половине седьмого они решили, что на сегодня хватит, и отправились в гостиницу. Только зашли в вестибюль, как Шон заметил Тревора Хейнса, который тут же исчез в гостиной.

– Они пришли! – послышался оттуда его голос.

И тотчас Тревор появился снова, но уже вместе с братом.

– Привет, парни! – приветствовал их Джок, принимая удивленный вид. – А что вы здесь делаете?

– Мы здесь живем, – сказал Дафф.

– Ах да, ну конечно. Слушайте, а пошли чего-нибудь выпьем, – весело предложил Джок.

– Ну да, накачаете и станете пытать, чем мы весь день занимались, так? – высказал предположение Дафф.

Джок смутился:

– Не понимаю… просто предложил посидеть, выпить, вот и все.

– Ладно, проехали. Спасибо тебе, Джок, но у нас сегодня был тяжелый день. Нам бы сейчас поскорей завалиться спать.

Уже пройдя половину вестибюля, Дафф обернулся. Братья все еще стояли и смотрели им в спины.

– Я вот что скажу вам, парни, – театральным шепотом проговорил он. – Она очень большая… такая большая, что вы представить себе не можете. Когда поймете, что она все время была рядом, прямо у вас под носом, набьете друг другу морды.

Братья Хейнс остались в вестибюле стоять столбом и с разинутым ртом глядеть им в спину, а Шон с Дафом поднялись к себе.

– Какой же ты все-таки недобрый, – смеялся Шон, – они же теперь неделю спать не будут.

23

Когда и на следующий день на биржу не явились ни Шон, ни Дафф, среди членов правления стали циркулировать самые невероятные слухи, а цены словно с цепи сорвались. Появилась заслуживающая доверия информация о том, что за рекой Шон с Даффом открывают новый очень богатый прииск, и цены сразу со скоростью ракеты взлетели. Потом, минут через двадцать, поступило опровержение, и акции пакета Чарливуд – Кортни упали сразу на пятнадцать шиллингов. Все утро Джонсон бегал взад-вперед от конторы к бирже и обратно. Уже к одиннадцати он так вымотался, что едва мог говорить.

– Не беспокойтесь, Джонсон, все, на сегодня хватит, – сказал ему Шон. – Вот вам соверен, идите в «Гранд-Националь», выпейте там что-нибудь. У вас было трудное утро.

Один из людей Джока Хейнса, которому поручили следить за тем, что творится в конторе Кортни и Чарливуда, отправился вслед за Джонсоном в «Гранд-Националь» и подслушал, что тот заказал у бармена. Он бегом вернулся на биржу.

– Их старший конторский служащий только что велел принести себе бутылку французского шампанского, – задыхаясь, доложил он Джоку.

– Черт побери! – Джок чуть не выпрыгнул из своего кресла, а Тревор, отчаянно жестикулируя, подозвал к себе своего клерка.

– Покупай, – прошептал он ему в ухо. – Покупай каждый клочок бумаги с их подписью, все, что попадет тебе в руки.

На другом конце зала Градски в кресле слегка подался вперед. С довольным видом сложив руки на животе, он чуть ли не улыбался.

Шон с Даффом оформили свое контрпредложение Градски в полночь.

– Как он отреагирует, что думаешь? – спросил Шон.

– Надеюсь, сердце у него достаточно крепкое, переживет, – усмехнулся Дафф. – Разве что челюсть отвалится, но не до пола, живот помешает.

– Ну что, идем к нему прямо сейчас? – предложил Шон.

– Эх, дружок, дружок, – скорбно покачал головой Дафф, – учил я тебя, учил, сколько времени потратил, а все зря. Ты так ничему и не научился.

– Тогда что будем делать?

– Мы пошлем за ним, дружок, мы его самого заставим к нам явиться. Будем играть с ним на своем поле.

– А какая разница? – не понял Шон.

– У нас сразу появится преимущество; он будет помнить, что теперь он проситель.

Градски явился к ним в контору на следующий день в десять утра при полном параде, в экипаже, запряженном четверкой лошадей, в сопровождении Макса и двух секретарей. У входа гостей встретил Джонсон и проводил в кабинет Шона.

– Норман, мой дорогой Норман, как я счастлив снова видеть тебя, – приветствовал его Дафф и, ясно отдавая себе отчет, что Градски не курит, сунул в зубы сигару.

Когда все расселись, слово взял Шон:

– Джентльмены, нам понадобилось время, чтобы тщательно изучить ваше предложение. В основном мы находим его здравым, разумным и вполне приемлемым.

– Прекрасно, именно так, – любезно подтвердил Дафф.

– Для начала я хотел бы подчеркнуть, чтобы всем было совершенно ясно, – продолжил Шон, – что мистер Чарливуд и ваш покорный слуга – мы оба не сомневаемся в том, что союз между нашими двумя предприятиями весьма желателен… нет! – жизненно необходим. С вашего позволения я приведу одну цитату: «Ex unitate vires»[34].

– Да-да, именно так, – снова подтвердил Дафф и закурил сигару.

– Как я уже сказал, мы внимательнейшим образом изучили ваше предложение и охотно, даже с радостью принимаем его, если не считать кое-каких незначительных нюансов, которые мы здесь перечислили.

Шон взял в руки толстую пачку бумаг:

– Может быть, вы возьмете на себя труд и просмотрите вот это, а затем мы можем перейти к составлению формального соглашения.

Макс осторожно принял пачку.

– Если желаете уединиться, то кабинет мистера Чарливуда, примыкающий к этой комнате, в вашем полном распоряжении.

Вся банда во главе с Градски проследовала в соседний кабинет. Через час, когда он привел ее обратно, банда больше была похожа на похоронную команду. Когда Макс откашлялся, казалось, он вот-вот расплачется.

– Я думаю, нам следует внимательным образом рассмотреть каждый пункт отдельно, – печально проговорил он.

Через три дня сделка была совершена. Дафф разлил вино и каждому вручил по бокалу:

– Итак, за новую компанию «Сентрал Рэнд консолидейтед»! Роды оказались довольно долгими, джентльмены, но я думаю, что ребенком, которого мы породили, все мы будем гордиться.

Градски добился власти, но обошлось ему это очень недешево.

Крестины компании «Сентрал Рэнд консолидейтед» состоялись в главном зале биржи. На общую продажу было выставлено десять процентов акций. Еще не начались торги, как биржу заполонила толпа и народ со всех сторон запрудил улицы на целый квартал.

Председатель совета биржи зачитал проспект «Сентрал Рэнд консолидейтед»; тишина стояла как в церкви, и в помещении для членов правления было отчетливо слышно каждое слово. Раздался удар колокола, но собравшиеся продолжали молчать. Тишину нарушил робкий голос официально назначенного Градски служащего:

– Продаются акции «Сентрал Рэнд консолидейтед».

Это походило на бойню: двести человек одновременно пытались купить у него акции. К нему тянулись десятки рук, и сначала по клочку был разобран его сюртук, за ним последовала рубашка, очки он сразу потерял, и они погибли, будучи стертыми в пыль тяжелыми каблуками осаждающих. Минут через десять ему удалось пробиться сквозь обезумевшую толпу.

– Я смог продать все, джентльмены, – доложил он хозяевам.

А Шон с Даффом только смеялись. И у них был для этого повод, поскольку через те самые десять минут их тридцатипроцентный пакет акций в «Сентрал Рэнд консолидейтед» оценивался в полмиллиона фунтов стерлингов.

24

В этом году рождественский ужин в «Кэндис-отеле» прошел с гораздо большим подъемом, чем пять лет назад. За одним столом собралось семьдесят пять человек, и к трем часам, когда ужин закончился, лишь половина из них могла стоять на ногах. Чтобы подняться по лестнице, Шону пришлось цепляться за перила, а добравшись до верхней площадки, он торжественно обнял Кэнди и Даффа:

– Я люблю вас, люблю вас обоих очень-очень, но сейчас мне надо поспать.

Шон оторвался от них и двинул по коридору, попеременно, как бильярдный шар, отскакивая от стенок, пока его не отрикошетило прямо в дверь его номера.

– Пошел бы ты присмотрел за ним, Даффорд.

– Ну да, один мертвецки пьяный повел бы другого, – невнятно пролепетал Дафф и таким же манером, от стенки к стенке, преодолел тот же маршрут.

Шон сидел на своей кровати и боролся с сапогом.

– Чем это ты занимаешься, дружочек, пытаешься сломать себе ногу, а?

Шон поднял голову и радостно улыбнулся:

– А-а-а, это вы, заходите-заходите, все четверо. Располагайтесь. Выпить хотите?

– Спасибо, я принес с собой.

Как заправский конспиратор, Дафф плотно закрыл за собой дверь и достал из кармана бутылку.

– А вы не против, если я попрошу помочь мне с этим проклятым сапогом? – спросил Шон.

– Очень хороший вопрос, – серьезно ответил Дафф и взял курс на одно из кресел в другом конце комнаты. – Я очень рад, что ты задал его, – продолжил он, плюхаясь в кресло. – Мой ответ, разумеется, да! Я против.

Шон отпустил ногу и повалился спиной на кровать.

– Дружочек, я хочу с тобой поговорить, – сказал Дафф.

– Разговоры бесплатно, не стесняйтесь и не церемоньтесь.

– Шон, скажи честно, что ты думаешь про Кэнди?

– Сиськи красивые, – высказал свое мнение Шон.

– Конечно, но человек не может жить одними сиськами.

– Согласен… хотя я полагаю, у нее в хозяйстве есть и другие важные комплектующие, – сонно проговорил Шон.

– Дружок, я говорю сейчас совершенно серьезно… Мне нужна твоя помощь. Как ты думаешь, правильно ли я поступаю… ну, я имею в виду наш брак и все такое.

– Я плохо разбираюсь в браке. – Шон перевернулся лицом вниз.

– А ты заметил, дружок, она ведь теперь называет меня Даффордом? Это знак, зловещий знак, это страшное предзнаменование. Ты заметил? Эй!

Дафф секунду молчал, ожидая ответа, но так его и не получил.

– Так меня звала и та, другая. «Даффорд, – говорила она, и я как сейчас это слышу, – Даффорд, ты свинья!»

Дафф внимательно присмотрелся к неподвижно лежащему на кровати Шону:

– Ты меня слышишь?

Ответа не последовало.

– Шон, дружок. Мне нужна твоя помощь.

Шон тихонько похрапывал.

– Эх ты, пьяный ты дурачок, – печально проговорил несчастный Дафф.

25

Работы в Ксанаду завершились к концу января, и свадьбу назначили на двадцатое февраля. Дафф послал приглашение коменданту, начальнику полиции города Йоханнесбурга, и в качестве благодарного ответа у дверей бальной залы Ксанаду, где были поставлены длинные столы для свадебных подарков, тот установил круглосуточное полицейское дежурство. Днем десятого числа Шон с Даффом и Кэнди поехали, как выразился Дафф, делать последний подсчет трофеев. Шон угостил сигарой стоящего на посту констебля, и они вошли в бальную залу.

– Посмотрите, ах, вы только посмотрите! – запищала Кэнди. – Как тут много новых подарков!

– А! Вот от Джока и Тревора, – прочитал Шон карточку.

– Открой поскорее, Даффорд, прошу тебя, давай посмотрим, что они нам подарили!

Дафф снял с коробки крышку, и Шон тихонько присвистнул.

– Обеденный сервиз чистого золота! – ахнула Кэнди, схватила тарелку и прижала ее к груди. – Я даже не знаю, что и сказать.

Шон провел осмотр остальных коробок:

– Эй, Дафф, смотри, этот подарок тебе особенно понравится. «С наилучшими пожеланиями, Норман Градски».

– Да, это я должен посмотреть. – С энтузиазмом, проснувшимся впервые за целый месяц, Дафф развернул пакет. – Ну надо же, целая дюжина! – весело закричал он. – Норман, бесценный ты мой еврей, тут целая дюжина кухонных полотенец!

– Главное, что от чистого сердца, – засмеялся Шон.

– Старина Норман, дорогой ты мой, как больно было ему раскошеливаться за них! Я попрошу подписать каждое, вставлю в рамочку и повешу в передней!

Они оставили Кэнди раскладывать подарки и вышли в сад.

– Ну как, все организовал с фальшивым попом? – спросил Дафф.

– Да, сейчас он в Претории, в гостинице. Тренируется. Когда придет время, он должен отбарабанить весь обряд, как настоящий священник.

– А ты не думаешь, что фальшивое венчание ничем не лучше настоящего? – с сомнением спросил Дафф.

– Ага, сейчас самое время об этом думать, – съязвил Шон.

– Да, думаю, ты прав.

– Где собираетесь провести медовый месяц?

– Поедем в Кейптаун, потом на почтовом корабле в Лондон, потом месяц в Европе. Вернемся где-то в июне.

– Завидую вам.

– Почему ж тогда сам не женишься?

– С какой стати? – удивился Шон.

– Ну а ты не думаешь, что оставляешь старого друга, можно сказать, в беде, что я один должен броситься головой в этот омут?

– Нет, – ответил Шон. – Да и вообще, на ком мне жениться?

– А как насчет той девицы, которую ты в прошлую субботу привел на скачки? Миленькая штучка.

Шон вскинул брови:

– А ты слышал, как она хихикает?

– Ох, слышал, – признался Дафф. – Такое трудно не услышать.

– И как ты себе представляешь такой смех за столом во время завтрака? – спросил Шон.

Дафф пожал плечами:

– Да, я тебя понимаю. Но как только мы вернемся, Кэнди начнет подбирать для тебя подходящую пару.

– Что-то мне это не очень нравится. Давай лучше Кэнди будет управлять твоей жизнью, а я со своей сам разберусь.

– Вот именно этого, дружок, я больше всего и боюсь.

Градски неохотно согласился на то, чтобы деятельность всей группы: шахт, мастерских, транспортных компаний – словом, всех подразделений концерна – двадцатого числа была приостановлена и работники имели бы возможность присутствовать на бракосочетании Даффа. Это означало, что половина предприятий в Витватерсранде не будет работать в этот день. В результате большинство независимых компаний тоже решили объявить этот день нерабочим.

Восемнадцатого числа вверх по склону холма к имению Ксанаду потянулись караваны фургонов с едой. В тот же вечер Шон в порыве великодушия или в порядке благотворительности пригласил на свадебную вечеринку всю компанию из Оперного театра. Наутро он умудрился, хотя и с трудом, вспомнить об этом и побежал отменять приглашение, но Голубка Бесси объяснила ему, что почти все девчонки уже помчались в город покупать новые платья.

– Ну и черт с ним, пусть приходят. Надеюсь, Кэнди не догадается, кто они такие.

Вечером девятнадцатого Кэнди предоставила в распоряжение ресторан и все остальные нижние помещения гостиницы для холостяцкой вечеринки Даффа. Франсуа прибыл с шедевром, сработанным в мастерских шахты: это был громадный шар с цепью. Его торжественно прикрепили к ноге Даффа, и веселье началось.

Уже потом многие в городе придерживались той точки зрения, согласно которой строительный подрядчик, которому поручили ликвидировать урон, нанесенный гостинице, оказался сущим бандитом и представленный им счет почти на тысячу фунтов был не чем иным, как грабежом средь бела дня. Однако никто не мог отрицать, что игра в «бок-бок», затеянная в ресторане, в которую играло не менее сотни человек, нанесла некоторый урон и мебели, и оборудованию. Да и люстра оказалась не способна выдержать вес мистера Кортни, и, когда он качнулся на ней в третий раз, она сорвалась с потолка и пробила в полу довольно приличную дырку. Никто также не оспаривает факта, что, после того как Джок Хейнс в течение получаса безуспешно пытался сбить стакан с головы собственного брата пробками от шампанского, в одном из помещений на полу образовалось небольшое озерцо вина глубиной по щиколотку, так что потом потребовалось полностью перестилать полы. Тем не менее многие считали, что тысяча фунтов – это чересчур. В одном только пункте все как один сходились безоговорочно: вечеринка удалась на славу.

В самом начале праздника Шон беспокоился, что Даффу очень не нравится происходящее: он одиноко стоял возле стойки бара с металлическим шаром под мышкой, выслушивая сальные шутки на свой счет с застывшей на лице кривой усмешкой. Но после седьмой или восьмой порции бренди Шон перестал за него тревожиться и затеял с люстрой игру в качели. В полночь Дафф уговорил Франсуа освободить его от ядра и незаметно улизнул из комнаты. И никто – а уж тем более Шон – не заметил, как он ушел.

Шон не помнил, как в ту ночь он добрался до своей кровати.

На следующее утро его тактично разбудил слуга. На подносе в его руках стояла чашечка кофе, а рядом лежала записка.

– Который час? – спросил Шон, разворачивая записку.

– Восемь часов, господин.

– Зачем же так кричать… – пробормотал Шон. Из-за сильной головной боли, которая, казалось, выдавливала глаза из орбит, он с большим трудом сфокусировал взгляд.

Дорогой шафер!

Эта записка служит Вам напоминанием о том, что на одиннадцать часов у Вас и у Даффа назначена одна встреча. Я полагаюсь на Вас и надеюсь, что Вы доставите его целиком или по частям.

С любовью, Кэнди

Пары бренди, все еще клубящиеся у него в горле, отдавали хлороформом, и он промыл его чашечкой кофе. Потом решил еще выкурить дымом сигары, но, прикурив, закашлялся: с каждым кашлем ему казалось, что верхняя часть черепа срывается и улетает в неизвестность. Загасив сигару, Шон отправился в ванную. И только спустя полчаса почувствовал, что достаточно окреп, чтобы пойти разбудить Даффа.

Он пересек гостиную и распахнул дверь в спальню компаньона. Шторы на окнах были еще задернуты. Он раздвинул их, и его ослепил льющийся в окна яркий солнечный свет. Щурясь, Шон повернулся к кровати и удивленно нахмурился. Медленно подойдя, он присел на ее краешек.

– Наверно, отправился спать к Кэнди, – пробормотал Шон, глядя на нетронутые подушки и опрятно заправленное одеяло. Но уже через несколько секунд обнаружил в своих рассуждениях изъян. – Но тогда зачем она прислала эту записку?

Услышав первый звоночек тревоги, он встал. Перед внутренним взором сама собой нарисовалась яркая картина, на которой пьяный и беспомощный Дафф, попавший в лапы какого-нибудь грабителя Йоханнесбурга, лежит во дворе с проломленным черепом. Он выбежал из спальни в гостиную. Но не успел достичь двери, как заметил лежащий на каминной полке конверт.

– Что это они, договорились, что ли? – пробормотал он. – Прямо закидали письмами.

Он открыл конверт, захрустела бумага, и он узнал почерк Даффа с заваливающимися назад буквами.

Первый блин комом, второй не лучше. Я в это ввязываться не желаю. Ты мой шафер – принеси за меня извинения всем добрым людям. Вернусь, когда немного осядет пыль. Д.

Шон сел в кресло, прочел записку еще два раза. Помолчал, пытаясь совладать с собой. Потом не выдержал:

– Будь ты проклят, Чарливуд… «принеси за меня извинения»! Трусливый ублюдок! Заварил кашу и смылся, а я расхлебывай!

Он бросился из комнаты – полы халата яростно хлестали его по ногам.

– Сам принесешь свои чертовы извинения, даже если придется притащить тебя на веревке.

Шон сбежал вниз по черной лестнице. Мбежане он нашел во дворе конюшни. Тот о чем-то беседовал с тремя конюхами.

– Где нкози Дафф? – заорал Шон.

Они тупо смотрели на него и молчали.

– Где он? – повторил Шон вопрос, ощетинив на них бороду.

– Господин взял лошадь и поехал кататься, – испуганно ответил один из конюхов.

– Когда? – взревел Шон.

– Ночью, семь или восемь часов назад. Скоро должен вернуться.

Шон, тяжело дыша, уставился на конюха:

– В какую сторону он поехал?

– Он не сказал, господин.

Восемь часов назад… сейчас он, возможно, уже милях в пятидесяти. Шон повернулся и пошел обратно к себе. Шлепнулся на кровать, налил еще чашку кофе.

– А ей-то каково будет…

Он живо представил ее слезы и весь тот жуткий хаос неконтролируемых чувств в состоянии горя.

– О-о-о, черт… будь ты проклят, Чарливуд, гори ты в аду!

Он глотнул кофе, подумывая, а не удрать ли самому. Плюнуть на все, взять лошадь и уехать как можно дальше…

– Не я заваривал эту кашу, я тут вообще ни при чем и не хочу с этим иметь ничего общего.

Он допил кофе и стал одеваться. Посмотрел в зеркало, чтобы причесаться, и представил себе Кэнди в часовне: она стоит одна и ждет, когда гробовое молчание перейдет в ропот, а потом в смех.

– У-у-у, Чарливуд, ну и свинья же ты! – сердито проговорил Шон. – Ей не надо туда ходить, и без того все будет плохо. Придется ей все рассказать.

Он схватил с туалетного столика часы. Был уже десятый час.

– Проклятый Чарливуд.

Пройдя по коридору, он остановился перед дверью Кэнди. Оттуда доносились женские голоса. Шон постучал и вошел.

В комнате оказались две ее подруги и цветная девушка Марта. Все они сразу уставились на него.

– А где Кэнди?

– В спальне. Но вам входить туда нельзя – дурной знак. К несчастью.

– Да уж, не дай бог, такого и врагу не пожелаешь, – согласился он.

Он постучал в дверь спальни.

– Кто там?

– Шон.

– Тебе заходить нельзя. Чего ты хочешь?

– Ты одета?

– Да, но ты заходить не должен.

Он открыл дверь и заглянул, посеяв в женщинах такое смятение, что они завопили, а одна завизжала.

– Уходите отсюда! – резко сказал он. – Мне надо поговорить с Кэнди наедине.

Они испуганно упорхнули, и Шон закрыл за ними дверь. Кэнди, облаченная в халат, встретила его с оживленным лицом, пытаясь угадать, зачем он пришел. Мягкие блестящие волосы, отброшенные назад, свободно ниспадали на спину. Настоящая красавица, подумал Шон. Он посмотрел на лежащее на кровати пышное подвенечное платье.

– Кэнди, боюсь, я принес дурные вести. Ты готова выслушать?

Он говорил резко, почти грубо; обязанность сообщить ей все, как и каждая секунда этого разговора, вызывала у него отвращение. Румянец на лице ее сменился смертельной бледностью, лицо окаменело, словно у статуи.

– Он уехал, – сказал Шон. – Он сбежал от тебя.

Кэнди взяла с туалетного столика щетку и вялой рукой принялась причесываться. В комнате воцарилась глухая тишина.

– Мне очень жаль, Кэнди.

Не глядя на него, Кэнди кивнула – сейчас она вглядывалась в пустой коридор будущего. Это молчаливое смирение перед судьбой было для него хуже, чем слезы. Шон потер нос – как же это все отвратительно.

– Мне очень жаль… жалко, что я ничего с этим не могу поделать.

Он повернулся к двери.

– Шон, спасибо, что пришел, что рассказал.

В голосе ее не было слышно ни капельки живого чувства, он был мертв, как и ее помертвелое лицо.

– Не стоит, – угрюмо отозвался он.

Потом он поехал в Ксанаду. Вокруг палаток и шатров на лужайках небольшими группами уже собирались люди. По их возбужденному смеху он понял, что уже выпивают. Ярко светило солнце, и день обещал быть жарким. На широкой веранде играл оркестр, женские платья ярко пестрели на фоне зеленой травы. «Сегодня праздник» – кричали развевающиеся над палатками флаги. «Сегодня у нас праздник» – звучало в раздающемся то здесь, то там смехе.

Шон ехал по подъездной дорожке, и со всех сторон к нему неслись приветственные крики, на которые он отвечал, поднимая руку.

Франсуа и Мартин Кёртис, с бокалами в руках, беседовали с двумя девицами из Оперного театра. Спешившись, Шон отдал поводья чернокожему конюху и направился к ним.

– Здравствуйте, босс, – приветствовал его Кёртис. – Что-то вы мрачный сегодня. Женитесь вроде не вы!

Все засмеялись.

– Франсуа и ты, Мартин, давайте-ка отойдем.

– Что-то случилось, мистер Кортни? – спросил Франсуа, когда они отошли подальше.

– Спектакль закончился, – угрюмо сказал Шон. – Свадьбы не будет.

Они так и разинули рот.

– Пройдите по гостям и сообщите об этом каждому. И еще скажите, что подарки они могут забрать обратно.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Так что же случилось, босс?

– Просто скажите, что Кэнди и Дафф передумали.

– Вы хотите, чтобы все разошлись по домам?

Шон не сразу нашелся с ответом.

– Да черт с ним, пускай остаются, пускай едят, пьют до полусмерти, если им так хочется. Просто скажите, что свадьбы не будет.

Он направился к дому. Нашел псевдосвященника, нервно томящегося в кабинете на первом этаже. Кадык его был чуть не до мяса стерт высоким жестким пасторским воротничком.

– Все, вы нам больше не нужны, – сказал Шон. Он достал чековую книжку, сел за письменный стол и заполнил чек. – Это вам за беспокойство. А теперь поскорее уезжайте из города.

– Благодарю вас, мистер Кортни, огромное вам спасибо.

Вздохнув с видимым облегчением, человек направился к двери.

– Друг мой, – остановил его Шон, – если вы кому-нибудь обмолвитесь хоть словечком о том, что мы собирались сегодня сделать, я вас найду и убью. Я ясно выразился?

Шон прошел в танцевальную залу и сунул констеблю в руку небольшую стопку соверенов:

– Выпроводите всех этих людей отсюда. – Он кивнул на толпы людей, которые бродили вдоль столов, разглядывая подарки. – А потом закройте все двери на ключ.

Повара он нашел на кухне:

– Вынесите из дома и отдайте им всю еду. И заприте все помещения кухни.

Он прошел по дому, закрывая двери и задергивая шторы. Зашел в кабинет и на большом кожаном диване застукал парочку – рука мужчины уже шарила у хихикающей девицы под юбками.

– Здесь вам что, публичный дом?! – заорал на них Шон, и их словно ветром сдуло.

Он опустился на стул. Окно выходило на лужайку, оттуда доносились громкие голоса и смех. Оркестр играл вальс Штрауса, и это действовало особенно раздражающе. Он угрюмо уставился на мраморный камин; голова опять раскалывалась, кожа на лице после ночного дебоша казалась сухой, туго обтягивающей кости.

– Ну и дела! Черт меня побери, ну и дела! – проговорил он вслух.

Примерно через час он вышел и отыскал свою лошадь. Выехав на дорогу, ведущую в Преторию, миновал последние городские дома и повернул лошадь в степь. Сдвинув на затылок шляпу, открыв лицо солнцу и ветру, пустил скакуна легким галопом по травяному морю. Затем устроился в седле поудобнее и, отпустив поводья, предоставил лошади самой выбирать дорогу.

Вернулся в Йоханнесбург Шон только под вечер и во дворе конюшни отдал поводья Мбежане. На душе у него стало легче, движение и свежий воздух освежили голову, и теперь он смотрел на вещи более трезво, под правильным углом.

Шон налил себе полную ванну горячей воды, и, пока отмокал, остатки злости на Даффа испарились. Он снова мог держать себя в руках. Выйдя из ванны, он насухо вытерся полотенцем и, запахнув халат, вошел в спальню.

На кровати сидела Кэнди.

– Здравствуй, Шон, – сказала она и улыбнулась болезненной улыбкой.

Волосы ее были несколько спутаны, бледное лицо не несло и следа макияжа. Она так и не переоделась с утра, когда они виделись, на ней был все тот же халат.

– Здравствуй, Кэнди.

Шон взял флакон из граненого стекла, плеснул на ладонь лавровишневой воды и втер ее в волосы и в бороду.

– Ты не сердишься, что я пришла к тебе в гости, правда?

– Нет, конечно нет, – ответил он и принялся причесывать волосы. – Я и сам собирался сейчас зайти к тебе.

Она подобрала ноги и сложила их под таким углом, какой не способен скопировать ни один мужчина.

– Нальешь мне чего-нибудь?

– Извини, мне казалось, ты совсем не пьешь.

– Да, но сегодня же день особенный, – засмеялась она как-то слишком уж весело. – Сегодня ведь у меня свадьба.

Не глядя на нее, он налил ей бренди. Он терпеть не мог все эти страдания; к нему снова стала возвращаться злость на Даффа.

Взяв стакан, она отхлебнула и скорчила гримасу:

– Ужасно невкусно.

– Тебе станет лучше.

– За невесту, – сказала она и быстро выпила.

– Еще? – спросил Шон.

– Спасибо, нет.

Она встала и подошла к окну:

– Темнеет. Не люблю, когда темно. Темнота все искажает. Все, что плохо при свете дня, ночью просто невыносимо.

– Прости, Кэнди. Мне очень жаль, но я ничем не могу тебе помочь.

Она резко повернулась. Подойдя к нему, крепко обвила руки вокруг шеи и прижала бледное испуганное лицо к его груди:

– Ох, Шон, обними меня, мне так страшно!

Он неловко обнял ее за талию.

– Я не хочу об этом думать. Только не сейчас, только не сейчас, когда так темно, – прошептала она. – Прошу тебя, помоги мне. Помоги мне не думать об этом.

– Я побуду с тобой. Не расстраивайся. Присядь. Я тебе еще налью.

– Нет, нет, – шептала она, отчаянно прильнув к нему. – Я не хочу быть одна. Я не хочу об этом думать. Прошу тебя, помоги мне.

– Как я тебе помогу? Я могу только посидеть с тобой, вот и все.

Злость и жалость смешались у Шона в груди, как древесный уголь с селитрой; пальцы его крепко сжимали ей плечи, впиваясь в плоть, пока не достали до кости.

– Да, да, сделай мне больно. Хоть так я на время об этом забуду. Отнеси меня на кровать и сделай мне больно, Шон, сделай мне очень больно.

У Шона перехватило дыхание.

– Сама не знаешь, о чем говоришь. Это безумие.

– Я хочу этого, хочу хоть немного забыть обо всем. Прошу тебя, Шон, пожалуйста!

– Я не могу этого сделать, Кэнди. Дафф мой друг.

– У нас с ним все кончено: у него со мной, а у меня с ним. Я тоже твой друг. О боже, мне так одиноко! Хоть ты не бросай меня. Помоги мне, Шон, прошу тебя, помоги мне!

Злость, кипевшая в груди Шона, куда-то вся испарилась, а между бедрами меж тем разгоралось, вздымалось нечто змееголовое. Она тоже это почувствовала:

– Да, да, о, прошу тебя, да!

Он подхватил ее и понес к кровати. Стоя над ней, сорвал с себя халат. Она вертелась на постели, избавляясь от одежды, потом раскинулась ему навстречу, чтобы принять его, чтобы он заполнил собой ее пустоту. Он быстро накрыл ее своим телом и погрузился в ее теплую плоть. Желания он не испытывал, делал все безжалостно и жестко и вместе с тем терпеливо, но на грани. Главным для него было выпустить пар: злость, разбавленную жалостью; для нее же это был шаг, которым она перечеркивала прошлое. Одного раза оказалось мало. Он брал ее снова и снова, на простынях уже появились бурые пятна – у него кровоточила спина, у нее болело все тело. И вот они уже лежат неподвижно, с переплетенными руками и ногами, потные и усталые, отдыхая от яростной битвы.

– Не помогло, да? – тихо спросил Шон.

– Помогло.

Физическое изнеможение ослабило барьеры, сдерживающие ее горе. Продолжая его обнимать, она заплакала.

Уличный фонарь за окном высветил серебристый квадрат на потолке. Шон лежал на спине и смотрел на него, слушая рыдания Кэнди. В какой-то момент они достигли наивысшей силы и потом постепенно сошли на нет. Оба погрузились в сон, а уже позже, когда день еще не начался, проснулись одновременно, словно договорились заранее.

– Только ты можешь сейчас помочь ему, больше никто, – сказала Кэнди.

– Помочь в чем? – спросил Шон.

– Найти то, что он ищет. Обрести душевный покой, обрести самого себя – назови как хочешь. Он заблудился, и ты это знаешь, Шон. Он одинок, почти так же одинок, как и я. Я бы смогла ему помочь, я уверена в этом.

– Дафф? Заблудился? – с циничной усмешкой спросил Шон. – Ты в своем уме?

– Не надо быть таким слепым, Шон. Тебя сбивают с толку его бахвальство, важничанье. А ты загляни с другой стороны.

– С какой, например? – спросил Шон.

Ответила она не сразу.

– Он ненавидел своего отца, ты это знаешь.

– Да, кое-что он рассказывал.

– А его вечное бунтарство против всяческой дисциплины. А его отношение к Градски, к женщинам, к жизни. Подумай об этом, Шон, а потом скажи, разве счастливый человек так себя ведет?

– Градски однажды серьезно подставил его. Дафф его просто не любит, – пытался Шон защитить друга.

– Э-э-э, нет, тут все гораздо глубже. Градски в каком-то смысле похож на отца Даффа. У Даффа душа сломлена, вот в чем дело, Шон, вот почему он так к тебе привязался. И ты можешь ему помочь.

Тут уж Шон открыто рассмеялся:

– Кэнди, дорогая моя, да мы просто понравились друг другу, вот и все, и в нашей дружбе нет никаких глубоко скрытых или темных мотивов. И только не надо сейчас ревновать его ко мне.

Кэнди села, простыня сползла ей до пояса. Она наклонилась к Шону, и круглые, тяжелые, серебристо-белые в полумраке груди ее качнулись вперед.

– В тебе, Шон, есть сила, твердая уверенность в себе, о которой ты сам еще не подозреваешь. А вот Дафф это увидел, и будут видеть другие несчастные люди. Ты ему очень нужен, ему очень плохо без тебя. Позаботься о нем ради меня, помоги ему найти то, что он ищет.

– Какая чепуха, Кэнди, – смущенно пробормотал Шон.

– Обещай мне, что ты ему поможешь.

– Вообще-то, тебе пора отправляться к себе, – сказал Шон. – Люди черт знает что могут подумать, начнутся разговоры.

– Обещай мне, Шон.

– Ну хорошо, обещаю.

Кэнди встала с кровати. Быстро оделась.

– Спасибо тебе, Шон. Доброй ночи.

26

Йоханнесбург для Шона обеднел без Даффа. Улицы уже не казались оживленными, в Рэнд-клубе ему было скучно; волнение, которое он прежде испытывал на бирже, притупилось. Однако он по-прежнему ходил на биржу: приходилось работать и со своей долей, и с долей Даффа.

После долгих совещаний с Градски и Максом Шон поздно вечером возвращался к себе в гостиницу. Напряженный день изматывал его, глаза болели от усталости, а мозг настолько уставал, что для раскаяния уже не оставалось сил. Вдобавок его очень тяготило одиночество. Он шел в Оперный театр, находил подходящую компанию и топил усталость в шампанском. И когда какая-нибудь девица, забравшись на большой стол в центре комнаты, отплясывала там канкан, а потом замирала перед Шоном и Тревором Хейнсом, склонив голову до колен и до самых плеч задрав юбки, Шон безропотно уступал Тревору право стащить с нее трусики, хотя еще неделю назад он скорее разбил бы Тревору нос, чем сделал это. Шон больше не находил в этом ничего интересного. И домой возвращался рано.

В следующую субботу, в полдень, на еженедельную планерку в кабинет явились Кёртис и Франсуа. Когда они закончили и Градски ушел, Шон обратился к ним с предложением:

– Хотите пойти со мной в бар «Гранд-Националя»? Раздавим бутылочку-другую, отметим, так сказать, окончание рабочей недели.

Кёртис и Франсуа беспокойно заерзали на стульях.

– Понимаете, босс, мы уже договорились встретиться с ребятами в «Светлых ангелах».

– Отлично, я иду с вами, – с энтузиазмом сказал Шон.

Перспектива снова посидеть, выпить с простыми людьми вдруг показалась ему весьма привлекательной. Его уже тошнило от необходимости проводить время в компании тех, кто жал ему руку, с улыбочкой заглядывал в лицо, а сам только и ждал удобного момента, чтобы его уничтожить. А как было бы здорово пойти с этими двумя и говорить о шахтах, а не об акциях и облигациях, смеяться вместе с людьми, которым наплевать на то, что «Сентрал Рэнд консолидейтед» в понедельник поймает котировку шестьдесят шиллингов за акцию. Он выпьет с Франсуа и Кёртисом, а потом, возможно, подерется с кем-нибудь, и это будет честный, сногсшибательно красивый кулачный бой. О господи, да, конечно, как было бы хорошо побыть с людьми, души которых чисты, – пусть под ногтями у них грязь, а рубашки под мышками потемнели от пота.

Кёртис и Франсуа быстро переглянулись.

– Да там в основном будут работяги, босс, там всегда по субботам собираются старатели, которые ковыряются в земле.

– Вот и отлично, – сказал Шон. – Пошли.

Он встал, застегнул на все пуговицы светло-серый плащ с лацканами, обрамленными черным муаровым шелком в тон черной жемчужине на булавке галстука, и взял лежащую на столе трость.

– Пойдем, не будем терять время.

Чтобы добраться до шумной «Таверны светлых ангелов», надо было преодолеть всего один квартал. Шон улыбнулся и прибавил шагу, словно старая охотничья собака, вновь почуявшая в ноздрях запах птицы. Франсуа и Кёртис шагали по сторонам, стараясь не отставать.

На барной стойке таверны стоял огромный землекоп. Шон сразу узнал его – это был рабочий из его шахты «Сестренка». Закинув голову и изогнувшись всем телом, чтобы уравновесить тяжелую плетеную бутыль, он приник губами к ее горлышку, и кадык его равномерно ходил взад-вперед. Его окружала толпа, и все хором скандировали:

– Пей до дна, пей до дна, пей до дна…

Землекоп закончил, швырнул бутыль в дальнюю стенку и смачно рыгнул. Потом поклонился, милостиво принимая аплодисменты публики, и только тогда заметил стоящего в дверях Шона. Тыльной стороной ладони работяга виновато вытер губы и спрыгнул со стойки. Остальные тоже повернулись к двери и увидели Шона. Шум постепенно стих. Все молча заняли свои места у стойки. Шон шагнул в помещение в сопровождении Франсуа и Кёртиса, положил на стойку стопку соверенов:

– Бармен, прибери-ка их и наливай всем! Я угощаю! Сегодня суббота, самое время повеселиться как следует.

– Спасибо, мистер Кортни!

– Ваше здоровье, мистер Кортни!

– Gezondheid[35], мистер Кортни!

Голоса звучали несколько приглушенно – из уважения.

– Пейте, ребята, там этого золота еще полно.

Шон вместе с Франсуа и Кёртисом стояли у стойки. Он шутил, и они смеялись. Говорил он громко, как с добрыми товарищами, а счастливое лицо так и сияло от удовольствия. Он заказал еще выпивки.

Скоро дал о себе знать мочевой пузырь, и Шон отправился в туалет. Там были люди, они о чем-то говорили, и он не стал заходить сразу, остановившись послушать.

– …Чего он приперся сюда, чего ему надо? Катился бы лучше в свой дерьмовый Рэнд-клуб.

– Ш-ш-ш! Тихо ты! А вдруг он услышит? Хочешь потерять работу?

– А мне плевать! Да кто он такой?! «Пейте, ребята, там этого золота еще полно… я босс, ребята, делайте, что вам сказано, ребята, поцелуйте меня в задницу, ребята».

Шон застыл как парализованный.

– Да заткнись ты, Фрэнк, он скоро уйдет.

– Чем скорее, тем лучше, это я вам говорю. Ишь вырядился, ублюдок: сапожки за десять гиней, золотая тросточка. Пусть проваливает к своим.

– Да что ты орешь, успел уже нажраться…

– Да, успел, вот сейчас пойду туда и скажу это все ему прямо в лицо…

Шон потихоньку вышел и медленно направился к стойке, где стояли Франсуа с Кёртисом:

– Вы меня простите, ребята, совсем забыл, у меня сегодня еще одно важное дело…

– Очень жаль, босс, – облегченно вздохнув, сказал Кёртис. – Ну что ж, может, тогда в другой раз?

– Да, как-нибудь в другой раз.

Они были рады, что он уходит в свой Рэнд-клуб. А там трое чуть не подрались за то, чтобы угостить его выпивкой.

27

В тот вечер он обедал с Кэнди и за ликером рассказал ей о случившемся. Она выслушала его до конца, не перебивая.

– Они не хотели, чтобы я там был! Не понимаю, что я им сделал, за что они меня так не любят.

– И это тебя беспокоит?

– Да, это меня беспокоит. Раньше никто так ко мне не относился.

– Я рада, что это тебя беспокоит, – мягко улыбнулась она. – Когда-нибудь из тебя получится неплохой человек.

– Нет, но за что они меня ненавидят? – снова гнул свое Шон.

– Завидуют. Ты же сам сказал, что говорил тот человек. «Сапожки за десять гиней, золотая тросточка» – вот что стоит за этим. Теперь ты уже не такой, как они, ты богатый. И не жди, что они с этим смирятся.

– Но я же ничего плохого им не сделал, – возражал он.

– А это не обязательно. В этой жизни я поняла одно: за все, что ты получаешь, надо платить. И это вот и есть часть твоей платы за успех.

– Черт возьми, как жаль, что рядом нет Даффа, – сказал Шон.

– Ну да, и Дафф растолковал бы тебе, что это – чушь собачья, да? – проговорила Кэнди. – «Да наплюй ты на них на всех, дружок, на это немытое быдло! Нам и без них хорошо», – передразнила она Даффа.

Шон потер нос и уставился в стол.

– Прошу тебя, Шон, не слушай Даффа, когда он начнет тебя учить, что на людей нужно плевать. Он и сам в это не верит, но говорит очень убедительно. Нет, люди – это очень много в жизни, люди важнее, чем золото, чем земля, чем все остальное на свете.

Шон поднял голову:

– Я это однажды уже понял… когда попал под обвал в шахте. Для меня это стало очень ясно – там, в темноте, в грязи. И я тогда дал себе слово. – Он неуверенно улыбнулся. – Я сказал себе, что больше никогда никому не принесу страданий, если смогу, конечно. Я серьезно думал об этом, Кэнди. Тогда это чувство было очень сильным, но… но…

– Да, мне кажется, я понимаю. Принять такое решение очень непросто, но еще труднее сдержать его. Одно-единственное переживание вряд ли способно изменить образ мысли человека. Это как строить стену, кирпичик к кирпичику. Каждый раз прибавляешь совсем немного, а потом видишь: стена готова. Я тебе говорила, Шон, что в тебе есть сила. Мне кажется, когда-нибудь ты закончишь строить свою стену, и когда это случится, слабых мест в ней не будет.

28

В следующий вторник Шон отправился в Ксанаду – в первый раз после отъезда Даффа. В танцевальной зале Джонсон и еще четверо клерков упаковывали и маркировали подарки.

– Дело идет к концу, Джонсон?

– Почти, мистер Кортни. Завтра с утра пришлю сюда пару фургонов, и заберем все это.

– Да уж, пожалуйста. Не хочу, чтобы это барахло здесь больше валялось.

По мраморной лестнице он поднялся, постоял на верхней площадке. Дом казался совсем вымершим: новенький, стерильно чистый, он словно ждал, когда сюда явятся люди и пробудят его к жизни. Шон прошел по коридору, останавливаясь перед картинами, которые подбирала сюда Кэнди. Они были писаны маслом, в мягких тонах – женщины любят подобные вещи.

– Без них можно обойтись… лучше повешу что-то другое, где больше огня, больше алого, черного, ярко-синего.

Он распахнул дверь в свою спальню. Здесь ему больше понравилось: на полу колоритные персидские ковры, стены обшиты темными атласными панелями и кровать – хоть играй на ней в поло. Он улегся на нее и стал смотреть в потолок, украшенный витиеватым орнаментом:

– Эх, скорей бы вернулся Дафф, как бы мы хорошо с ним зажили в этом доме!

Он встал и снова спустился.

– Все закончено, сэр.

– Молодец! Тогда свободен.

Он прошел в кабинет, приблизился к пирамиде для ружей. Взял дробовик системы Пурди, подошел к окну и посмотрел на свет. Ноздри слегка раздулись, он сразу вспомнил запах ружейного масла. Положил ружье на плечо и почувствовал его вес, волнующий, возбуждающе приятный. Повел стволами по дуге через все помещение, следуя за полетом воображаемой птицы, и вдруг в поле зрения попало лицо Даффа. Шон так удивился, что застыл на месте, наставив стволы ему в голову.

– Не стреляй, я не буду делать резких движений, – мрачно заявил Дафф.

Шон опустил ружье, отнес его обратно к пирамиде.

– Здравствуй, – сказал он.

– Здравствуй, – ответил Дафф, продолжая стоять в проеме двери.

Шон сделал вид, будто никак не может пристроить ружье в пирамиде, и стоял спиной к Даффу.

– Ну, как поживаешь, дружок?

– Прекрасно! Отлично!

– А как остальные?

– Это ты о ком, в частности, спрашиваешь?

– Кэнди, например.

Шон ответил не сразу, взвешивал вопрос.

– В общем… если бы ты сунул ее в камнедробилку, могло быть и хуже.

– Значит, не очень?

– Очень даже не очень, – согласился Шон.

Они постояли, помолчали.

– Я так понимаю, ты сейчас тоже не очень ко мне, так? – спросил наконец Дафф.

Шон пожал плечами и подошел к камину.

– Даффорд, вы свинья, – непринужденно заявил он.

Дафф сощурился:

– Ну что ж, приятное было знакомство, дружок. Полагаю, с этого момента дорожки наши расходятся?

– Хватит молоть чушь, Дафф, зря тратишь время. Налей-ка лучше да расскажи, каково это – быть свиньей. А еще я хочу обсудить с тобой живопись, которую Кэнди развесила в коридоре наверху. Не знаю, то ли подарить кому-нибудь, то ли просто сжечь.

Дафф, подпиравший плечом дверной косяк, выпрямился и безуспешно попытался скрыть вздох облегчения, хотя лицо выдавало его.

– Но прежде чем закроем тему и похороним ее, – быстро продолжил Шон, – я хочу сказать тебе следующее. Мне очень не нравится твой поступок. Я понимаю, почему ты так поступил, но лично мне это не нравится. Это все, что я могу сказать. Хочешь что-нибудь добавить?

– Нет, – ответил Дафф.

– Тогда ладно. Думаю, ты отыщешь в шкафу бутылочку курвуазье, она стоит сразу за графином с виски.

В тот вечер Шон отправился в «Кэндис-отель». Кэнди он нашел в кабинете.

– Кэнди, он вернулся.

– О-ох! – Кэнди перевела дыхание. – Ну как он, а, Шон?

– Немного исправился, но не так чтобы очень.

– Да я не об этом… он здоров?

– Как всегда. Он был настолько любезен, что спросил, как у тебя дела, – сказал Шон.

– И что ты ему сказал? – спросила Кэнди.

Шон пожал плечами и уселся на стул рядом с ее рабочим столом. Посмотрел на высокие столбики соверенов – Кэнди как раз занималась подсчетом.

– Это что у тебя, вчерашняя выручка? – спросил он, уходя от ответа.

– Да, – рассеянно ответила она.

– Да ты у нас богачка… может, пойдешь за меня? – улыбнулся он.

Кэнди встала и подошла к окну.

– Я так полагаю, вы оба сейчас поедете в Ксанаду, – сказала она.

Шон что-то пробурчал.

– А «Покои Виктории» займут братья Хейнс, – быстро продолжила она, – они уже говорили со мной об этом, так что не беспокойся. Там вам будет веселей, лучше и не придумать. Держу пари, каждый вечер будет полно гостей. Ничего не имею против, с этим я уже смирилась.

Шон подошел к ней и, осторожно взяв за локоток, повернул к себе. Достал из верхнего кармана шелковый носовой платок и протянул, чтобы она высморкалась.

– Ты хочешь с ним встретиться, Кэнди?

Не доверяя голосу, она покачала головой.

– Я присмотрю за ним, как и обещал.

Он обнял ее, затем повернулся, чтобы уходить.

– Шон! – окликнула она и, когда он оглянулся, попросила: – Ты уж заходи ко мне, хоть иногда. Пообедаем вместе, поговорим. Ты же останешься моим другом, правда?

– Конечно. Конечно, дорогая Кэнди.

Она улыбнулась сквозь слезы:

– А пока пакуй вещи, свои и Даффа, а я велю отвезти их к вам в Ксанаду.

29

Шон через стол посмотрел на Даффа, ожидая его поддержки. Они сидели в зале заседаний совета директоров. Дафф выпустил густое кольцо сигарного дыма. Вращаясь и расширяясь, как круг от брошенного камня на воде, оно наткнулось на крышку стола и раздробилось. Шон с горечью понял, что поддерживать его Дафф не собирается. Накануне они долго спорили, чуть не полночи. Шон все надеялся: а вдруг Дафф все-таки передумал? Теперь стало ясно, что это не так. И тогда он снова обратился с просьбой, в последний раз:

– Они запросили увеличения заработной платы на десять процентов. Я считаю, это справедливо, потому что цены в городе подскочили, а зарплаты остались те же. У этих людей есть жены и дети, джентльмены, почему вы не принимаете это в расчет?

Дафф выпустил еще одно колечко дыма, а Градски достал из кармана часы и многозначительно на них посмотрел. Макс кашлянул и вставил свое слово:

– Мистер Кортни, мне кажется, мы все уже обсудили. Может, приступим к голосованию?

Градски поднял руку – это означало, что он против Шона. На Даффа Шон и смотреть не хотел. Не хотелось видеть, как он голосует заодно с Градски. Но он все же заставил себя повернуть голову. Обе руки Даффа лежали перед ним на столе. Он выпустил еще колечко и наблюдал, как оно разбилось о крышку стола.

– Кто за это предложение? – спросил Макс, и Дафф с Шоном одновременно подняли руки.

Только теперь Шон понял, как много бы значило, если бы Дафф проголосовал против него. Дафф подмигнул ему, и Шон не сдержал улыбки.

– Значит, тридцать голосов «за» и шестьдесят «против», – объявил Макс. – Следовательно, предложение мистера Кортни отклоняется. О принятом решении я проинформирую руководство Союза горняков. А теперь, перед тем как закрыть заседание, у кого-нибудь есть еще вопросы?..

Шон с Даффом вернулись в свою контору.

– Я поддержал тебя только потому, что знал: Градски все равно победит, – весело сказал Дафф.

Шон хмыкнул.

– Конечно, он прав, – невозмутимо продолжил Дафф, придержав дверь в кабинет Шона. – Повышение заработной платы на десять процентов означает резкий скачок общих эксплуатационных расходов, до десяти тысяч в месяц.

Шон ногой захлопнул за собой дверь и ничего не сказал.

– Да ради бога, Шон, брось ты эту свою позицию всеобщего благодетеля, не доводи ее до абсурда. Градски прав – Крюгер в любой момент способен накинуть на нас еще какой-нибудь свой налог, и нам придется финансировать все эти новые проекты развития Ист-Рэнда. Нам ни в коем случае нельзя сейчас допустить, чтобы издержки производства поползли вверх.

– Ладно, – пробурчал Шон, – все уже решено. Но я очень надеюсь, что мы в результате не получим забастовку.

– Существует много способов разделаться с забастовками. У Градски есть договор с полицией, она на нашей стороне; кроме того, пару сотен человек всегда можно быстро перебросить из Кимберли, – объяснил ему Дафф.

– Черт подери, Дафф, но ведь это неправильно. И ты знаешь, что это неправильно. Даже вон тот нелепый Будда с маленькими глазками знает, что это неправильно. Но что я могу сделать? Черт побери, что я могу сделать?! – взорвался Шон. – Черт возьми, как ужасно чувствовать собственную беспомощность!

– Не забудь, ты сам захотел отдать ему в руки власть, – смеялся Дафф. – Ладно, хватит с нас попыток переделать мир, пошли домой.

Проходя через приемную, они наткнулись на Макса. Он был возбужден и явно нервничал.

– Простите меня, джентльмены, мне надо перекинуться с вами парой слов.

– От чьего имени, – резко спросил Шон, – от себя лично или от Градски?

– Это личное дело, мистер Кортни, – ответил Макс, понизив голос.

– А до завтра не подождет? – спросил Шон. Не останавливаясь, он прошел мимо и направился к двери.

– Прошу вас, мистер Кортни, это дело крайней важности, – взмолился Макс и отчаянно вцепился ему в руку.

– В чем дело, Макс? – спросил Дафф.

– Мне надо поговорить с вами наедине. – Макс снова понизил голос и с несчастным видом бросил взгляд на входную дверь.

– Ну ладно, говорите, – подбодрил его Дафф. – Мы сейчас одни.

– Нет, только не здесь. Мы можем встретиться немного позже?

Дафф вскинул брови:

– В чем дело, Максимилиан? Только не говорите, что вы хотите продать неприличные картинки.

– Сейчас мистер Градски ждет меня в гостинице. Я сказал ему, что пойду поищу кое-какие бумаги, и, если я немедленно не вернусь, он что-нибудь заподозрит.

Макс уже чуть не плакал, кадык его ходил вверх и вниз, то выскакивая из-под высокого воротничка, то снова прячась. Дафф вдруг очень заинтересовался.

– И вы не хотите, чтобы Норман об этом знал? – спросил он.

– Ни боже мой! – На глазах у Макса уже наворачивались слезы.

– Когда вы хотите встретиться?

– Сегодня вечером, после десяти, когда мистер Градски отправится к себе.

– Где?

– В восточном конце отвала шахты «Сестренка» есть обходная дорога. По ней сейчас никто не ходит.

– Я знаю ее, – сказал Дафф. – Мы будем прогуливаться там верхом в половине одиннадцатого.

– Спасибо, мистер Чарливуд, вы об этом не пожалеете.

Макс тут же рванулся к двери и исчез.

Дафф поправил бобровую шапку и ткнул Шона в живот концом своей трости:

– Понюхай-ка, втяни в себя воздух.

Дафф принюхался, и Шон последовал его примеру.

– Я ничего не чувствую, – заявил Шон.

– Воздух исполнен этим сладостным запахом, – объяснил ему Дафф. – Сладостным запахом предательства.

Из Ксанаду они выехали сразу после половины девятого. Дафф настаивал, чтобы оба надели черные накидки.

– Атмосфера, дружок, главное – атмосфера. Нельзя отправляться на подобные рандеву в грязных штанах цвета хаки и в veldschoen[36]. Иначе все только испортишь.

– Ну уж нет. Будь я проклят, если выряжусь в этот маскарадный костюм. На мне нормальная одежда. Меня она устраивает.

– Неужели мне никак не убедить тебя заткнуть за пояс пистолет? – с задумчивым сожалением спросил Дафф.

– Не-а, – засмеялся Шон.

– Нет? – покачал головой Дафф. – Да ты у нас варвар, дружок. Никакого вкуса, вот беда.

Двигаясь по Йоханнесбургу, они старались избегать больших улиц и уже в полумиле от города выехали на дорогу в Кейптаун. В темной бездне неба плавал совсем тоненький серпик месяца. Но крупные звезды светили ярко, и в их свете белые отвалы шахт, каждый величиной с большой холм, смотрелись прыщами на лике земли.

Как ни странно, Шона охватило волнение – энтузиазм Даффа всегда действовал на него заразительно. Они скакали рядом легким галопом, почти касаясь друг друга стременами. Плащ Даффа развевался у него за спиной, а встречный воздух раздувал сигару Шона, и она казалась огромной раскаленной искрой.

– Придержи лошадь, Дафф, поворот где-то здесь. Он успел зарасти травой, можно пропустить.

Они натянули поводья и пошли шагом.

– Который час? – спросил Дафф.

Шон затянулся сигарой и поднес часы к ее пылающему кончик:

– Четверть одиннадцатого. Мы приехали рано.

– Спорим, наш Максимилиан явится раньше? Ага, вот дорога.

Дафф повернул лошадь, и Шон последовал за ним. Совсем рядом перед ними вырос крутой отвал шахты «Сестренка», облитый белым звездным светом. Чтобы его объехать, следовало окунуться в его тень. Лошадь Даффа захрапела и прянула в сторону, а Шону пришлось сжать бока своей коленями, поскольку она тоже принялась выплясывать.

Из чахлых кустов, растущих вдоль дороги, вышел Макс.

– Я рад, что мы встретились под этой луной, Максимилиан, – приветствовал его Дафф.

– Прошу вас, джентльмены, уведите лошадей с дороги. – Макс все еще был возбужден – не меньше, чем днем.

Они привязали лошадей к кустам рядышком с лошадью Макса и вернулись к нему.

– Ну, Макс, что новенького? Как семья? – спросил Дафф.

– Прежде чем мы начнем обсуждать наши дела, джентльмены, я хочу, чтобы вы дали мне слово чести: получится из этого что-нибудь или нет, вы не скажете никому ни слова о том, что я вам сегодня поведаю.

«Как он бледен, – подумал Шон. – Впрочем, возможно, дело в звездном свете».

– Я согласен, – сказал Шон.

– Вот те крест! – подтвердил Дафф.

Макс распахнул пальто и извлек из-под пазухи длинный конверт:

– Думаю, если сначала покажу вам вот это, легче будет объяснить вам свое предложение.

Шон взял конверт.

– И что там внутри, Макс? – спросил он.

– Последние отчеты четырех банков, с которыми имеет дело мистер Градски.

– Спички, Шон. Света нам, дружок, света! – нетерпеливо воскликнул Дафф.

– У меня с собой фонарь, – сказал Макс и присел, чтобы разжечь его.

Шон с Даффом присели вместе с ним и в круге желтого света развернули банковские отчеты. Изучали молча, внимательно. Наконец Шон откинулся на пятках назад и раскурил сигару.

– Ну что ж, я очень рад, что сам не должен такую кучу денег, – заметил он.

Сложив листы бумаги, он сунул их обратно в конверт и сдавленно засмеялся. Макс взял у него конверт и аккуратно спрятал куда-то под пальто.

– Ну хорошо, Макс… давай рассказывай… растолкуй нам все поподробней, – сказал Шон.

Макс наклонился и задул фонарь. То, о чем он собирался поведать, гораздо легче излагать в темноте.

– Большая сумма наличными, которую мистер Градски должен был выплатить вам, джентльмены, и снижение добычи на его алмазных копях в части, касающейся нового картельного соглашения в алмазной промышленности, – все это заставило его сделать огромный заем в каждом из всех своих банков.

Макс замолчал и прокашлялся.

– Суммы вы только что видели. Разумеется, банки потребовали гарантий, то есть обеспечения ссуды, и мистер Градски предоставил им весь свой пакет акций «Сентрал Рэнд консолидейтед». Банки установили нижний предел стоимости акции в размере тридцати пяти шиллингов каждая. Как вам известно, акции «Сентрал Рэнд консолидейтед» сейчас котируются по девяносто шиллингов, и это дает им большой запас прочности. Однако в случае, если акции упадут до тридцати пяти шиллингов, банки начнут их продавать. Они выбросят на рынок все акции «Сентрал Рэнд консолидейтед», которыми владеет мистер Градски, все до единой.

– Продолжай, Макс, – сказал Дафф. – Мне все больше нравится слушать твой голос.

– И мне пришло в голову вот что: если мистер Градски на какое-то время уедет из Йоханнесбурга – скажем, отправится в Англию покупать новое оборудование или еще что-нибудь в этом роде, – у вас, джентльмены, появится возможность опустить стоимость акции «Сентрал Рэнд консолидейтед» до тридцати пяти шиллингов. Если делать все аккуратно, на это понадобится дня три или четыре. Вы сыграете на понижение и пустите слух, что Ведущая жила на большой глубине выклинилась, то есть сжалась. Мистера Градски здесь не будет, некому будет защитить его интересы, и как только акции «Сентрал Рэнд консолидейтед» достигнут тридцати пяти шиллингов, банки станут от них избавляться. Цена на них обвалится, и вы, имея на руках достаточно наличных, сможете скупить акции «Сентрал Рэнд консолидейтед» всего лишь за небольшую часть их истинной стоимости. Не вижу причин, почему бы вам не получить контроль в компании и в придачу не заработать пару миллионов.

Снова наступило молчание. На этот раз оно длилось долго.

– А что ты будешь иметь от этого, Макс? – спросил наконец Шон.

– Вы выпишете мне чек на сто тысяч фунтов, мистер Кортни.

– Цены растут, – заметил Шон. – Я думал, что такого рода работа всегда стоила тридцать сребреников. И такса была установлена, кажется, твоими земляками.

– Заткнись! – резко оборвал его Дафф и уже помягче обратился к Максу: – Мистер Кортни любит иногда пошутить. Скажи-ка мне, Макс, это все, чего ты хочешь? Неужели только деньги? Скажу тебе откровенно – это мало похоже на правду. Ты же и так вполне обеспеченный и богатый человек.

Макс быстро встал и направился к лошадям, но на полдороге резко повернулся к ним. Лицо его скрывала темнота, но голос не мог обмануть их.

– Вы что, думаете, – закричал он, – я не знаю, как меня всюду кличут?! «Придворный шут», «Язычок Градски», «Жополиз»… Вы думаете, мне это нравится? Думаете, я получаю удовольствие оттого, что каждый день, каждую минуту ползаю перед ним на брюхе? Я хочу снова стать свободным. Я хочу снова стать человеком.

Макс замолчал и закрыл лицо руками. Он всхлипывал. Шон не мог на это смотреть, и даже Дафф смущенно опустил глаза. Макс снова заговорил, на этот раз своим обычным тихим и печальным голосом:

– Мистер Кортни, если завтра вы придете к себе в кабинет в вашей желтой жилетке, я приму это как знак, что вы намерены принять мое предложение и что мои условия вас устраивают. Тогда я организую все, что необходимо, чтобы гарантировать отсутствие мистера Градски в стране.

Отвязав лошадь, он вскочил в седло и направился к дороге, ведущей в Кейптаун. А Шон с Даффом остались сидеть, слушая, как затихает в темноте топот копыт лошади Макса.

– Эти банковские отчеты подлинные, – заговорил Дафф, – я хорошо рассмотрел печати.

– А эмоции Макса еще более подлинны, – сказал Шон, бросая окурок сигары в кусты. – Такое сыграть невозможно. Когда я его слушал, мне стало противно. Черт побери, как можно столь хладнокровно предавать человека, который ему доверяет?

– Давай-ка не будем, дружок, обсуждать нравственность Макса. Озаботимся лучше фактами. Нормана продали нам с потрохами, с горчичкой и чесночком и за каждым ухом по веточке зелени. И я предлагаю поджарить его и скушать.

Шон улыбнулся:

– Но зачем? Приведи мне основания, докажи логически, зачем нам это надо. Я хочу, чтобы ты убедил меня. Что-то мне подсказывает, что после сегодняшней встречи с Максом я не удивлюсь, если это будет легко.

– Во-первых, он этого заслуживает. – Дафф загнул один палец.

Шон кивнул.

– Во-вторых, – Дафф загнул второй палец, – если мы получим контроль, то сможем вести дело так, как сами захотим. Ты сможешь побаловать себя тем, что поднимешь зарплату, а я снова буду чувствовать себя наверху.

– Да! – Шон задумчиво подергал себя за ус.

– В-третьих, мы приехали сюда делать деньги и такой возможности, как эта, у нас еще не было. И мой последний довод, самый, кстати сказать, сильный… тебе так идет эта желтая жилетка, дружок, ты так в ней прекрасен, что я и за тысячу акций «Сентрал Рэнд консолидейтед» не хотел бы упустить возможность увидеть тебя в ней.

– Да, скроена она ладно, – признался Шон. – Но послушай, Дафф, я бы не хотел, чтобы снова случилось что-нибудь такое, что случилось с Локткампером. Грязное это дело, ты же понимаешь.

Дафф встал:

– Норман уже большой мальчик, он этого делать не станет. Тем более что он все равно останется богатым: у него алмазные копи. Мы всего лишь освободим его от ответственности за Витватерсранд.

Они направились к лошадям. Шон уже вставил ногу в стремя, но вдруг застыл.

– Боже мой, – воскликнул он, – я не могу этого сделать! Все пропало!

– Но почему? – встревожился Дафф.

– На эту жилетку я пролил подливу и не смогу ее завтра надеть. Мой портной меня просто убьет.

30

Устроить отъезд Градски оказалось легко – возникла необходимость поездки в Лондон. Там следовало закупить оборудование для разработки новых месторождений в Ист-Рэнде, а заодно из примерно сотни ожидающих в Англии претендентов подобрать пару толковых инженеров. И не без некоторого удовольствия Градски позволил избрать себя для этой работы.

– Надо устроить ему отвальную, – предложил Шону в тот вечер за ужином Дафф. – Ну, не совсем отвальную, но… в общем, поминки.

Шон принялся насвистывать похоронный марш, а Дафф отбивал такт рукояткой ножа по столу.

– Мы устроим ее в «Кэндис-оте…» – Дафф осекся. – Нет, мы устроим ее здесь. Мы зададим бедному старому Норману такую отвальную, что он потом будет иметь полное право сказать: «Может быть, эти скоты и обчистили меня до нитки, зато уж отвальную мне они устроили потрясающую».

– Не очень-то он любит такие мероприятия, – заметил Шон.

– Это как раз и есть прекрасный повод такое мероприятие устроить, – согласился Дафф.

Через неделю, когда утренним дилижансом Градски с Максом отбыли в Порт-Наталь, их провожали все пятьдесят членов Йоханнесбургской фондовой биржи, после прощального вечера все еще одетые во фраки. Дафф произнес хоть и небольшую, но трогательную, пусть и несколько невнятную речь и преподнес Градски букет роз.

Лошади нервничали, окруженные топчущейся вокруг них толпой народу. Когда возница наконец щелкнул кнутом, скакуны взяли с места в карьер, и Макс с Градски, занимающие задние сиденья, совершенно неподобающе их достоинству повалились друг на друга. Толпа провожающих махала им платочками, пока дилижанс не скрылся из виду.

Положив руку на плечо Даффа, Шон привел его в контору и усадил в глубокое кожаное кресло.

– Ты не очень пьяный, чтобы говорить разумно и трезво? – с сомнением в голосе спросил Шон.

– Конечно. Всегда к вашим услугам, как сказала дама посетителю.

– Ночью мне удалось переговорить с Максом, – сказал Шон. – Когда они с Градски благополучно взойдут на борт почтового судна, Макс пошлет нам из Порт-Наталя телеграмму. Пока мы ее не получим, начинать ничего не будем.

– Очень даже умно… ты – мудрейший из всех, кого я знаю, – с довольным видом улыбнулся Дафф.

– Тебе бы лучше пойти домой и лечь поспать, – сказал Шон.

– Далековато будет. Я и здесь высплюсь.

Телеграмма от Макса пришла только через десять дней. Ее доставили прямо к столу, как раз когда Шон с Даффом обедали в Рэнд-клубе. Шон вскрыл конверт и зачитал послание Даффу:

Отплываем сегодня в четыре часа дня. Удачи. Макс

– Я за это, пожалуй, выпью, – сказал Дафф и поднял бокал с вином.

– А я завтра, – подхватил Шон, – иду на «Глубинные горизонты». Скажу Франсуа, чтобы с нижних уровней шахты поднимал всех до единого. В шахту спускаться будет запрещено.

– На четырнадцатый поставь охрану, – предложил Дафф. – Это произведет более глубокое впечатление.

– Отличная идея, – согласился Шон.

Кто-то прошел мимо их столика. Шон поднял голову и заулыбался:

– Дафф, ты знаешь, кто это такой?

– Ты о ком? – озадаченно спросил Дафф.

– Да вон о том парне – видишь, прошел в коридор. Вон он, направляется к туалету.

– Эллиот, что ли, газетчик?

– Ну да, издатель «Рэнд мейл», – кивнул Шон. – Пошли-ка со мной, Дафф.

– Куда?

– Как – куда? Получить немножко рекламы, причем недорого.

Дафф с Шоном покинули столовую и через холл проследовали в мужской туалет. Дверца одной из кабинок была закрыта, и, когда они вошли, кто-то за ней едва слышно пукнул. Подмигнув Даффу, Шон направился к писсуару.

– В общем, пока надеяться, Дафф, – сказал он, – можно только на то, что Норману удастся сотворить в Англии чудо. Иначе… – Он пожал плечами.

Дафф тут же сообразил, в чем дело:

– А не думаешь ли ты, что, полагаясь на это, мы чертовски рискуем? Я повторяю: надо продавать прямо сейчас. Еще утром акции «Сентрал Рэнд консолидейтед» были по девяносто одному шиллингу, – очевидно, еще никуда не просочилось. Но вот когда это случится – поди продай эти чертовы акции! Говорю тебе, пока все идет хорошо, надо от них избавляться.

– Нет, – продолжал спорить Шон. – Надо подождать новостей от Нормана. Понимаю, риск есть, конечно, но ведь на нас лежит ответственность за тех, кто у нас работает.

Шон взял Даффа под руку и повел его вон из туалета. А уже у двери добавил на пирог вишенку сверху:

– Если… или когда… «Сентрал Рэнд консолидейтед» рухнет, без работы останутся тысячи людей… ты это понимаешь?

Шон закрыл за собой и Даффом дверь, и оба восхищенно заулыбались друг другу.

– Ты у нас гений, дружочек, – прошептал Дафф.

– Рад заметить, что я в целом с тобой согласен, – прошептал в ответ Шон.

Наутро Шон проснулся с таким чувством, будто в этот день должно произойти нечто необыкновенное, захватывающее. Он лежал и смаковал это чувство, пока не призадумался: а с чего бы это? Потом резко поднялся в постели и протянул руку за газетой, которая в сложенном виде уже дожидалась его на кофейном подносе рядом с кроватью. Он расправил ее, и одного взгляда на первую страницу хватило, чтобы найти то, что он искал. Заголовок кричал крупным шрифтом: «ВСЕ ЛИ ТАК ХОРОШО С ДЕЛАМИ У „СЕНТРАЛ РЭНД КОНСОЛИДЕЙТЕД“»? ЗАГАДОЧНАЯ ПОЕЗДКА НОРМАНА ГРАДСКИ». Сама статья являла собой истинный шедевр журналистской эквилибристики. Не часто Шон видел, чтобы кто-то писал так легко и со знанием дела о том, о чем не имел ни малейшего понятия. Статья изобиловала словечками, избитыми фразами, не имеющими никакого смысла, типа «предполагается», «из надежных источников нам стало известно», «есть все основания считать».

Нащупав шлепанцы, Шон вышел в коридор и направился в комнату Даффа.

Дафф раскинулся на кровати, заняв бо́льшую ее часть и собрав на себя все простыни; сбоку от него, свернувшись калачиком, притулилась какая-то девица. Дафф храпел богатырским храпом, девица тихо поскуливала во сне. Кончиком кушака своего халата Шон пощекотал губы компаньона – нос Даффа пошевелился, и храп затих. Девица села и, пребывая еще в полусне, посмотрела на Шона широко раскрытыми, но совершенно пустыми глазами.

– Давай беги отсюда, быстро! – прикрикнул на нее Шон. – Сюда идут бунтовщики!

Она так и подскочила в воздух и приземлилась футах в трех от кровати, дрожа от страха. Шон окинул ее критическим взглядом. Симпатичная деваха, решил он и поставил в уме галочку: надо бы пригласить ее прогуляться, как только Дафф отправит ее в отставку.

– Ладно, – успокоил он ее, – они уже ушли.

Тут до нее дошло, что она совсем голая и что Шон разглядывает ее оценивающими глазами. Она попыталась хоть как-то прикрыться ладошками, но для решения этой задачи ладошек оказалось маловато. Шон взял валяющийся на кровати халат Даффа и протянул ей:

– Поди прими ванну, что ли, радость моя… а мне надо поговорить с мистером Чарливудом.

Накинув халат, она вновь обрела самообладание.

– Я же была совсем не одета, мистер Кортни, – резко заявила она.

– А я как-то и не догадался, – вежливо отреагировал Шон.

– Это нехорошо.

– А ты у нас скромница – но, думаю, так лучше, чем как это обычно бывает. А теперь будь хорошей девочкой, дуй отсюда.

Дерзко вздернув подбородок, она скрылась в ванной, а Шон перенес все внимание на Даффа. Пока Шон беседовал с девушкой, Дафф решительно цеплялся за остатки сна, но, когда Шон ударил его пониже предполагаемой спины сложенной газетой, сдался. Как черепаха, высовывающая голову из панциря, он выглянул из-под кучи простынь. Шон протянул ему газету и присел на край кровати. Лицо Даффа сморщилось от смеха.

– Значит, так, – деловито заговорил он. – Ты сейчас нагрянешь в кабинет главного редактора и устроишь небольшой скандальчик – их подозрения только усилятся. А я иду на «Глубинные горизонты» и закрываю все нижние штольни. Встречаемся на бирже во время открытия. И не забудь, когда окажешься снова в городе, убрать с рожи эту свою глумливую ухмылку. Старайся выглядеть изнуренным, для тебя сейчас это будет нетрудно.

Когда Шон явился к зданию фондовой биржи, толпа уже запрудила всю улицу. Мбежане осторожно направил на нее ландо, и толпа расступилась, давая дорогу. Шон сердито смотрел прямо перед собой, не обращая внимания на сыпавшиеся на него со всех сторон вопросы. Мбежане остановил экипаж перед главным входом; четверо констеблей сдерживали толпу, пока Шон не прошел по тротуару до двойных дверей и не скрылся за ними. Дафф пришел раньше и был уже там, окруженный взбудораженными членами правления и брокерами. Он увидел Шона и отчаянно помахал ему рукой над головами своих суровых инквизиторов. Их внимание переключилось от Даффа к Шону, и толпа устремились к нему: Шон мгновенно оказался в кольце взволнованных и сердитых лиц. Один из этих людей схватил его за лацканы, и шляпа Шона съехала ему на глаза, а от пальто отлетела оторванная пуговица.

– Это правда? – заорал этот человек, брызгая слюной, и капли летели Шону в лицо. – Мы имеем право знать, правда ли это?

Шон со всего размаху врезал тростью ему по голове, и тот мелкими шажками отлетел назад прямо в руки тех, кто толпился сзади.

– Назад, ублюдки! – заорал Шон, отгоняя всех прочь то острым концом трости, то набалдашником, расшвыривая во все стороны. Наконец он остался один, сверкая глазами и угрожающе помахивая тростью. – Заявление я сделаю позже. А пока ведите себя прилично.

Он поправил шляпу и, вырвав торчащую нитку на месте оторванной пуговицы, гордо прошествовал к Даффу. Тут Шон заметил, что кончики губ его друга шевельнулись, готовые разъехаться в его обычной ухмылочке, и предостерегающе зыркнул на него глазами. С мрачными лицами компаньоны скрылись в комнате для членов правления.

– Ну как там у тебя? – тихим голосом спросил Дафф.

– Лучше не бывает, – ответил Шон, ухитряясь сохранять на лице встревоженное выражение. – На четырнадцатом поставил вооруженную охрану. Как только здесь станет об этом известно, у них пена изо рта пойдет.

– Когда будешь делать заявление, говори с уверенностью, но чтобы всем было понятно, что врешь, – инструктировал его Дафф. – Если все пойдет так же, то к открытию торгов акции упадут до тридцати пяти.

За пять минут до открытия торгов Шон стоял на председательском месте и держал речь, обращаясь к своим товарищам – членам правления, а Дафф со все возрастающим восхищением слушал его. Самые искренние заверения Шона, его искусные словесные обороты звучали столь убедительно, что вселяли в души самых убежденных оптимистов искреннее отчаяние. Шон закончил и спустился с трибуны, встреченный не аплодисментами, но самым мрачным и зловещим молчанием. Зазвонил колокол, брокеры стояли поодиночке или небольшими группами, и лица их были угрюмы и безутешны. Прозвучало первое, еще нерешительное предложение:

– Я продаю акции «Сентрал Рэнд консолидейтед».

Но никакого ажиотажа не возникло. Охотников покупать оказалось плачевно мало. Продажа осуществилась через десять минут, отмеченная рекордными восемьюдесятью пятью шиллингами, на шесть шиллингов ниже, чем вчерашние девяносто один перед закрытием торгов. Дафф наклонился к Шону:

– Чтобы дело пошло, придется продавать и свои, иначе все будут отсиживаться и ждать.

– Все правильно, – кивнул Шон, – потом выкупим за четверть цены. Но подожди, пусть придут вести насчет «Глубинных горизонтов».

Это случилось как раз перед тем, как стрелки показали десять часов. Реакция была потрясающая. За одну только быструю вспышку продаж акции «Сентрал Рэнд консолидейтед» упали до шестидесяти шиллингов. Но потом зависли на этом уровне, судорожно колеблясь между надеждой и сомнением.

– Надо продавать сейчас, – прошептал Дафф, – им не хватает оригинала. Придется бросить им эту кость, иначе цена застрянет.

Шон сжал кулаки в карманах и почувствовал, что руки его дрожат. По лицу Даффа тоже было видно, как он напрягся: щека его слегка подергивалась и глаза едва заметно ввалились. Ставки были очень высоки.

– Только не переборщи, продавай тридцать тысяч.

Цена под таким давлением сразу просела, но выровнялась на сорока пяти шиллингах. Прошел еще час в подвешенном состоянии. Шон чувствовал, что тело напряжено до предела, а рубаха под мышками взмокла от холодного пота.

– Продавай еще тридцать тысяч, – хрипло приказал он клерку и удивился, не узнав собственного голоса.

Шон загасил сигару в медной пепельнице рядом с креслом, и так уже полную наполовину выкуренных окурков. Не было уже никакой необходимости изображать тревогу. На этот раз цена остановилась на сорока шиллингах, и продажа еще шестидесяти тысяч акций не увенчалась успехом – цена понизилась всего лишь на несколько шиллингов.

– Кто-то скупает, – беспокойно пробормотал Шон.

– Похоже на то, – согласился Дафф. – Ставлю сотню против одного, что воду мутит этот чертов грек Эфтивулос. Похоже, придется продавать еще, пока он не наглотается, и только тогда они станут и дальше падать.

Дафф с Шоном продали три четверти своих акций «Сентрал Рэнд консолидейтед», а цена упрямо держалась на уровне тридцати семи шиллингов шести пенсов. Маняще близко к магической цифре, которая откроет створы, и акции Градски хлынут на не готовый к этому рынок, но сейчас они были близки к той точке, когда у них совсем не останется акций, чтобы заставить цену спуститься на эти последние два шиллинга и шесть пенсов.

Торги закрылись. Обессиленные Дафф и Шон сидели в своих креслах, потрясенные и измотанные, как боксеры-профессионалы после пятнадцати раундов боя. Зал постепенно опустел, а они все еще оставались на своих местах. Шон положил руку Даффу на плечо.

– Все будет хорошо, – сказал он. – Завтра все будет хорошо.

Они посмотрели друг другу в глаза и, обменявшись толикой энергии и силы, заулыбались. Шон встал:

– Ну все, пошли домой.

Спать Шон отправился рано и в одиночестве. Несмотря на то что торги высосали из него всю энергию, он долго не мог уснуть. А когда все-таки погрузился в сон, к нему стали приходить беспорядочные образы и сюжеты, причем сны то и дело прерывались и его выталкивало в бодрствующее состояние.

Очнувшись в очередной раз под утро, Шон с облегчением увидел серые квадраты окон, значит уже светает и он теперь свободен от этого неблагодарного отдыха. Выпив на завтрак чашку кофе, он понял, что совершенно не в состоянии проглотить тарелку мяса с яичницей: впереди его ждал тяжелый день, а желудок уже сжался и не хотел ничего принимать.

Вышедший к завтраку Дафф тоже выглядел усталым и невыспавшимся и явно выказывал раздражительность.

За едой они почти не разговаривали. А когда Мбежане повез их в карете к фондовой бирже, сидели словно в рот воды набрав.

Перед входом на биржу их снова ждала толпа народу. Пробившись сквозь нее, компаньоны вошли в здание и заняли свои места. Шон оглядел лица членов правления. В каждом читалась некая тревога, вокруг глаз обозначились темные круги, движения отличались резкостью и суетливостью. Он увидел, как Джок Хейнс зевнул широко и изящно, как лев, и сам не удержался от зевка. Прикрывая рот ладонью, Шон заметил, что пальцы снова дрожат. Он положил руку на подлокотник кресла и держал ее так, пока дрожь не успокоилась. С другого конца помещения Бонзо Барнес поймал взгляд Шона, тут же отвел глаза и сам раскрыл рот в широком, отчаянном зевке.

Так сказывалось общее напряжение. Через несколько лет Шон увидит, как зевают мужчины, поджидая рассвета перед атакой, готовясь попасть под пули буров…

Тут к нему наклонился Дафф, прерывая его размышления:

– Как начнутся торги, надо продавать. Попробуем нагнать на них страху. Согласен?

– Последняя попытка, – кивнул Шон. – Или пан, или пропал.

Еще одно столь же мучительное утро он не переживет.

– А что, нельзя сразу предложить тридцать два шиллинга и шесть пенсов за акцию? Разом с этим покончить? – спросил он.

Дафф усмехнулся:

– Нет, нельзя, мы себя выдадим. Надо продавать по высшей цене, она должна падать сама.

– Пожалуй, ты прав… но мы будем играть по-крупному и, как только начнутся торги, выбросим наши последние акции. Не понимаю, как после этого цена может удержаться.

Дафф кивнул. Он подозвал специально уполномоченного клерка, который терпеливо ждал у двери, и, когда тот подошел, отдал распоряжение:

– Продавай сотню тысяч акций «Сентрал Рэнд консолидейтед» по наилучшей текущей цене.

Клерк заморгал, однако послушно записал приказ в блокнот и вышел на первый этаж, где собирались другие брокеры. До удара колокола оставалось несколько минут.

– А что, если не сработает? – спросил Шон. Живот у него уже скрутило так, что к горлу подкатила тошнота.

– Должно сработать… не может не сработать, – прошептал Дафф скорее самому себе, чем Шону.

Он стучал пальцами по набалдашнику трости и поскрипывал сжатыми зубами. Все ждали, когда ударит колокол, и, когда раздался звон, Шон вздрогнул и неуверенно потянулся к портсигару.

– Я продаю акции «Сентрал Рэнд консолидейтед», – послышался резкий голос клерка, а за ним неясное бормотание голосов: торги начались.

Через открытую дверь видно было, как протоколист записывает мелом на доске первую продажу: тридцать семь шиллингов.

Шон глубоко затянулся сигарным дымом и откинулся в кресле, пытаясь заставить себя расслабиться и не обращать внимания на беспокойное постукивание пальцев Даффа о подлокотник кресла рядом с ним. Протоколист стер предыдущую цифру и написал: тридцать шесть шиллингов.

Шон выпустил изо рта длинную струю дыма.

– Кажется, пошло, – прошептал он.

Пальцы Даффа так крепко вцепились в подлокотник, что побелели костяшки. Вот она наконец, эта недостижимая цифра. Дафф глубоко вздохнул.

– Началось! – прошептал он. – Будь внимателен, дружок. Сейчас за дело возьмутся банки. Приготовься, дружок, будь весь внимание.

– Тридцать четыре и шесть, – проговорил протоколист и записал цифру.

– Сейчас они должны вступить в дело, – снова сказал Дафф. – Приготовься, сейчас ты станешь богатым, дружок.

Клерк уже возвращался, он входил в дверь. Вот он подошел и остановился прямо перед ними.

– Мне удалось продать их, сэр, – сказал клерк.

Шон быстро выпрямился.

– Так скоро? – спросил он.

– Да, сэр, три большие продажи, и я избавился от всех акций. Боюсь, что последняя партия продана за тридцать четыре шиллинга и шесть пенсов.

Шон снова уставился на доску. Там стояла та же цифра: тридцать четыре шиллинга и шесть пенсов.

– Дафф, здесь происходит что-то странное. Почему до сих пор не вступают в дело банки?

– Мы заставим их продавать, – прохрипел Дафф неестественно сиплым голосом. – Мы заставим этих ублюдков.

Он подался из кресла вперед.

– Продавай еще сотню тысяч по тридцать шиллингов акцию! – прорычал он.

Лицо клерка застыло от удивления.

– Ты меня слышишь? Поторопись, черт бы тебя побрал! Чего ты ждешь?

Клерк попятился, развернулся и чуть не бегом пустился прочь.

– Дафф, ради бога, что ты делаешь? – Шон схватил его за руку. – Ты что, с ума сошел?

– Мы заставим их, – бормотал Дафф. – Никуда не денутся, будут продавать.

– Но откуда у нас еще сотня тысяч акций? – Шон вскочил на ноги. – Надо его остановить!

Он побежал через весь зал к двери, но не успел добраться до нее, как на доске появилась цифра: тридцать шиллингов. Протолкавшись сквозь толпу, Шон отыскал клерка.

– Не продавай ни акции, – шепнул он ему.

Клерк ответил ему удивленным взглядом.

– Но я уже продал, сэр, – сказал он.

– Сто тысяч, целиком? – не веря своим ушам, ужаснулся Шон.

– Да, сэр, кто-то купил сразу весь лот.

Ошеломленный Шон вернулся обратно и опустился в кресло рядом с Даффом.

– Они уже проданы, – сказал он таким тоном, будто не верил самому себе.

– Мы заставим их, заставим их продавать, – снова пробормотал Дафф.

Шон в тревоге повернулся к нему. Лоб Даффа усеивали капельки пота, глаза сверкали.

– Ради бога, Дафф, – зашептал Шон, – успокойся.

Шон понимал, что сейчас все взгляды в зале устремлены на них. Он видел эти обращенные к ним лица крупным планом, словно через телескоп, и гул их голосов странным эхом отдавался в ушах. Шон был совершенно сбит с толку; сознание помутилось, и движение вокруг замедлилось. Все, что происходило, казалось дурным сном. Он посмотрел туда, где шли торги: там, на доске, напротив аббревиатуры «Сентрал Рэнд консолидейтед», издевательски, словно указующий перст прокурора, подмигивала все та же цифра тридцать. Но почему молчат банки? Почему не продают?

– Мы заставим их, мы заставим этих ублюдков, – снова проговорил Дафф.

Шон хотел ему что-то сказать, но слова застряли в горле. Он снова посмотрел в зал, где происходили торги. Сон действительно дурной, иначе откуда там взялись Градски с Максом, шагающие к помещению для членов правления? Вокруг них толпились люди, Градски улыбался, подняв обе ладони, словно отражал сыплющиеся вопросы. Вот они вошли, и Градски направился прямо к своему креслу возле камина. Усевшись, он наклонился вперед, и плечи его провисли, а жилетка на огромном, тугом животе сморщилась. Он продолжал улыбаться, и Шон подумал, что такой страшной, способной кого угодно лишить присутствия духа улыбки он в жизни не видел. С испуганным изумлением смотрел он на эту улыбку. Дафф, неподвижно застывший рядом с ним, был не менее потрясен.

Макс что-то быстро сказал Градски и, встав, направился к ним. Он остановился перед креслами Шона и Даффа:

– Клерк сообщил нам, что вы уполномочили его продать мистеру Градски пятьсот тысяч акций «Сентрал Рэнд консолидейтед» по средней цене тридцать шесть шиллингов за акцию. – Ресницы Макса печально опустились на щеки. – Полный пакет «Сентрал Рэнд консолидейтед», как вам известно, составляет один миллион акций. За последние два дня мистер Градски смог скупить еще семьдесят пять тысяч акций, кроме тех, которые вы ему продали. В результате его пакет акций «Сентрал Рэнд консолидейтед» составил почти шестьсот тысяч. Следовательно, вы продавали акции, которых не существует. Мистер Градски предвидит, что в исполнении вашего контракта у вас возникнут некоторые трудности.

Шон с Даффом продолжали смотреть на него не мигая. Макс повернулся, собираясь уходить.

– Но банки… почему банки не стали продавать? – выпалил Дафф.

Макс улыбнулся своей печальной полуулыбкой:

– Как только мистер Градски прибыл в Порт-Наталь, он перевел достаточные средства со своих тамошних счетов, чтобы покрыть свой перерасход в Йоханнесбурге. Мистер Градски послал вам телеграмму и немедленно вернулся. Мы прибыли только час назад.

– Но… но ты нам солгал! Ты нас надул!

Макс наклонил голову:

– Мистер Чарливуд, я не стану дискутировать по вопросам порядочности с человеком, который не понимает значения этого слова.

И он вернулся обратно к Градски. Все, кто находился в помещении, слышали его слова. И пока Дафф с Шоном продолжали сидеть на развалинах своего состояния, внизу началась яростная борьба за покупку акций «Сентрал Рэнд консолидейтед». Всего за пять минут цена перескочила девяносто шиллингов, но и на этом ее рост не остановился. Когда она дошла до ста шиллингов, Шон тронул Даффа за руку.

– Пошли, – сказал он.

Поднявшись, они поплелись к двери. Когда проходили мимо кресла Градски, послышался его голос:

– Да, мистер Чарливуд, все время побеждать нельзя.

Он проговорил это ясно, почти без запинки, лишь едва заметно спотыкаясь на некоторых согласных, которые всегда трудно давались Норману Градски.

Остановившись, Дафф повернул голову и открыл рот, лихорадочно подыскивая слова для ответа. Губы его шевелились, но нужные слова так и не нашлись. Плечи Даффа опустились, он покачал головой и отвернулся. Переходя через порог, он споткнулся, и Шон поддержал его, помогая пройти сквозь толпу возбужденно переговаривающихся брокеров. Ни один из них не обратил на них никакого внимания. На них натыкались, их толкали, пока наконец они не пробились на улицу. Шон помахал Мбежане, чтобы тот подал карету. Они кое-как влезли, и Мбежане повез их в Ксанаду.

Приехав, оба сразу направились в гостиную.

– Шон, умоляю, дай поскорей чего-нибудь выпить.

Посеревшее лицо Даффа напоминало измятую бумагу. Шон до половины налил два стакана бренди, один из которых протянул компаньону. Дафф одним духом выпил до дна, сел и уставился в пустой стакан.

– Прости… я просто потерял голову. Я же думал, когда банки начнут продавать, мы станем выкупать эти акции за бесценок.

– Теперь это все не важно, – усталым голосом отозвался Шон. – Нас размазали раньше, чем это случилось. Черт побери! Какая хитрая, точно рассчитанная ловушка!

– Откуда нам было знать? Как все это дьявольски ловко было придумано! Как мы могли догадаться? Верно, Шон? – пытался хоть как-то оправдаться Дафф.

Шон скинул сапоги, расстегнул воротничок.

– В ту ночь на отвале шахты я готов был поставить на кон собственную жизнь, что Макс нам не лгал. – Он откинулся на спинку кресла и круговым движением поболтал бренди в стакане. – Боже мой, как они, наверно, хохотали над нами, когда видели, что мы сами бежим в западню!

– Но нам еще не конец, Шон, это еще не совсем конец, верно? – Дафф смотрел вопросительно, ожидая ответа, и взгляд его умолял не убивать в нем последней надежды. – Мы выкарабкаемся, все будет отлично, ты же знаешь, так и будет, правда? После этого крушения мы спасем достаточно, чтобы начать все сначала. Мы снова восстанем из пепла, скажи, Шон?

– Ну конечно! – грубо расхохотался Шон. – Ты пойдешь работать в «Светлые ангелы», станешь мыть плевательницы, а я – в Оперный театр, на пианино буду по клавишам барабанить.

– Но… но… что-нибудь у нас ведь останется. Может быть, хоть пара-другая тысяч. Можно продать этот дом.

– И не мечтай, Дафф, этот дом принадлежит теперь Градски. Теперь все ему принадлежит.

Шон плеснул в рот остатки бренди, проглотил. Быстро поднявшись, направился к шкафу с напитками.

– Я сейчас тебе все объясню. Мы должны Градски сотню тысяч акций, которых не существует. Единственный способ предоставить их ему – сначала купить их у него, причем по цене, которую он сам назначит. С нами все кончено, Дафф, ты понимаешь, что это значит? Мы уничтожены! Мы банкроты!

Шон налил себе еще бренди, пролив немного на буфет.

– Выпей-ка лучше еще за счет Градски, теперь это его бренди.

Шон повел рукой вокруг, указывая на дорогую мебель, тяжелые портьеры:

– Посмотри на все это в последний раз. Завтра сюда явится шериф и наложит на дом арест. Потом через надлежащую правовую процедуру все будет передано законному владельцу мистеру Норману Градски.

Шон двинулся было обратно к своему креслу, но вдруг остановился.

– Надлежащая правовая процедура, – тихо повторил он. – Интересно… а ведь это могло бы сработать.

Дафф встрепенулся в кресле и резво выпрямился:

– У тебя появилась идея?

– Идея не идея, а, скажем так, половинка идеи есть. Послушай, Дафф, если я смогу сберечь из всего этого пару тысяч, ты согласен убраться отсюда?

– Но куда… куда мы поедем?

– Когда мы с тобой начинали, то двигались на север. Неплохое направление, как, впрочем, и любое другое. Говорят, за Лимпопо имеется золотишко, да и слоновой кости хватает – для тех, кто не прочь поживиться.

– Но почему нельзя остаться здесь? Можно было бы продолжать играть на бирже. – Лицо Даффа выражало нерешительность, даже почти испуг.

– К черту, Дафф, здесь у нас все кончено. Играть на бирже, когда ты заказываешь музыку, – это одно. А с нашей тысячей мы превратимся в собак, дерущихся за кость со стола Градски. Давай-ка лучше уедем отсюда и начнем все сначала. Поедем на север – добывать слоновую кость и искать новую золотую жилу. Возьмем с собой пару фургонов и найдем еще одно состояние. Держу пари, ты уже забыл, что значит сидеть на лошади и держать в руках винтовку, что такое ветер в лицо, а на пятьсот миль вокруг ни одной шлюхи, ни одного биржевого маклера.

– Но это значит бросить все, что мы заработали, – простонал Дафф.

– Боже милостивый, ты что, слепой или просто дурак? – набросился на него Шон. – У тебя ничего не осталось, как ты можешь бросить то, чего у тебя нет? Я собираюсь нанести Градски визит и попытаюсь заключить с ним сделку. Ты со мной?

Дафф посмотрел на него невидящим взглядом, губы его дрожали; он покачал головой. До него наконец окончательно дошло истинное положение, в котором они оказались, и это произвело на него ошеломляющее впечатление: он пребывал на грани обморока. Кто выше поднялся – тому глубже падать.

– Хорошо, – сказал Шон. – Жди меня здесь.

Роскошный гостиничный номер Градски был полон народу – все громко разговаривали и смеялись. Шон понял, что сюда сбежались придворные, еще недавно жавшиеся к трону, на котором восседали они с Даффом вдвоем. Король умер, да здравствует король!

Как только его увидели в дверях, смех и громкие голоса стихли. В два быстрых шага Макс подскочил к стоящему в углу письменному столу, выдвинул верхний ящик и, опустив туда руку, застыл, не спуская глаз с Шона. Придворные один за другим разбирали шляпы и трости и торопливо покидали комнату. Кое-кто, бочком пробираясь мимо Шона, смущенно бормотал приветствие. Наконец в номере остались только трое: Шон, спокойно стоящий у двери, Макс возле стола и с рукой на пистолете и Градски в кресле возле камина, наблюдающий за происходящим желтыми глазами из-под полуопущенных век.

– Ты что, не собираешься приглашать меня войти, Макс? – спросил Шон.

Макс бросил быстрый взгляд на Градски, увидел, что тот едва заметно кивнул, и снова повернулся к Шону:

– Входите, пожалуйста, мистер Кортни.

Шон закрыл за собой дверь.

– Игра закончена, Макс, пистолет вам не понадобится.

– И счет в нашу пользу, вы согласны, мистер Кортни?

– Да, вы выиграли, – кивнул Шон. – Мы готовы передать вам все наши акции «Сентрал Рэнд консолидейтед».

Макс покачал головой, словно сожалея о чем-то:

– Боюсь, все не так-то просто. Вы предприняли попытку продать нам определенное число акций, и мы должны настоять на том, чтобы они были доставлены нам полностью.

– И где же мы их возьмем, как вы полагаете?

– Можете купить их на бирже.

– У вас?

Макс пожал плечами, но ничего не ответил.

– То есть вы нанесли удар, а теперь намерены еще и повернуть в ране нож, я правильно понял?

– Да вы просто поэт, мистер Кортни, – не стал спорить с ним Макс.

– А вы подумали о последствиях, если заставите нас объявить банкротство?

– Откровенно признаюсь: что касается вас, последствия нас не волнуют.

– Все это, Макс, конечно, интересно, но я говорил о последствиях не для нас, а именно для вас. Судебное постановление об аресте имущества, бесконечные собрания кредиторов… Можете не сомневаться, что ликвидатором буден назначен член фольксраада[37] или связанной с ним организации. Последуют судебные иски, встречные иски, ликвидационная распродажа акций на бирже, а ведь все это потребует немалых затрат. Ликвидатор, если у него есть голова на плечах, растянет это дело года на три, а то и четыре, постоянно будет тянуть из вас приличные комиссионные. Ты об этом подумал, Макс?

Суженные глаза Макса показали, что нет, он об этом не подумал. Макс снова посмотрел на Градски, и в глазах его мелькнула искра беспомощности. Это не укрылось от Шона, и он немного успокоился.

– Так вот, я предлагаю следующее. Вы позволяете нам снять десять тысяч, забрать лошадей и личные вещи. Взамен мы оставляем вам все остальное. Акции, банковские счета, недвижимость – словом, все. Вряд ли вы сможете вытянуть из этого дела больше, если вынудите нас объявить банкротство.

Градски изобразил на лице тайный знак, известный только двоим, и послал эту шифрограмму Максу, который расшифровал послание для Шона.

– Вы не против подождать немного за дверью, пока мы обсудим ваше предложение?

– Спущусь в бар чего-нибудь выпить, – сказал Шон. Он достал из жилетного кармана часы, посмотрел на циферблат. – Двадцати минут будет достаточно?

– Вполне, спасибо, мистер Кортни.

Шон пил один, хотя бар был далеко не пуст. Соглашение, которое он предложил, было вынужденным, но он выбросил трепещущий флаг потерпевшего поражение, и ему нужна была сейчас тихая пристань в самом дальнем конце бара и чтобы все другие корабли держались от него подальше. Никто не смотрел в его сторону, а в разговорах, которые велись вокруг, все старательно пытались избегать его имени. Пока Шон выжидал эти двадцать минут, он забавлялся тем, что пытался представить себе рожи этих своих старых друзей, в случае если он попросит у них в долг денег. Игра притупляла обиду за их измену, но эта рана все равно терзала и раздражала.

Он снова посмотрел на часы. Двадцать минут прошло. Шон встал и направился к двери. Его движение тут же заметили братья Джок и Тревор Хейнсы – они быстренько отвернулись и сделали вид, что с интересом разглядывают уставленные бутылками полки за стойкой бара. Шон поравнялся с Джоком и вежливо кашлянул.

– Джок, у тебя есть свободная минутка?

Джок медленно повернулся к нему:

– А-а-а, это ты, Шон. Да, в чем дело?

– Мы с Даффом уезжаем отсюда. У меня кое-что есть для тебя от нас на память. Я знаю, что Дафф тоже хотел бы, чтобы ты это получил.

Джок засмущался и покраснел.

– Ну что ты, вовсе не обязательно, – сказал он и хотел было отвернуться к своему стакану.

– Прошу тебя, Джок.

– Мм… ну ладно, – отозвался Джок уже раздраженно. – Что там у тебя?

– А вот что, – сказал Шон и шагнул вперед, вложив в кулак инерцию всего своего веса.

Большой и красный от частого употребления виски нос Джока был такой мишенью, о которой можно было только мечтать. Удар Шона получился, конечно, не из лучших, бывало и покруче – он давненько не тренировался, – однако достаточно неплохой, чтобы Джок исполнил эффектное сальто назад через стойку. Шон задумчиво подхватил стакан Джока и вылил его содержимое на голову Тревора.

– В следующий раз при встрече улыбайтесь и говорите мне оба «здравствуйте», – обратился он к Тревору. – И смотрите мне, не шалите больше.

По ступенькам к номеру Градски он поднимался в более приподнятом настроении. Его уже поджидали.

– Ну, говори, Макс, – сказал Шон и даже смог улыбнуться.

– Мистер Градски был столь великодушен…

– Сколько? – оборвал его Шон на полуслове.

– Мистер Градски позволяет вам взять полторы тысячи, а также личные вещи. Кроме того, вы даете обязательство в течение трех лет не начинать в Витватерсранде никаких коммерческих предприятий.

– Три года… не маловато ли? – сказал Шон. – Ладно, две тысячи, и разойдемся красиво.

– Наше предложение не обсуждается.

Шон прекрасно видел, что они не шутят. Они не торгуются, они сообщают свой ответ.

– Хорошо, я согласен.

– Мистер Градски послал за нотариусом, чтобы составить договор. Надо немножко подождать, мистер Кортни; надеюсь, вы не против?

– Нисколько, Макс; ты что, забыл, что я теперь существо праздное?

31

Вернувшись в Ксанаду, Шон нашел Даффа там же, где он его оставил: в кресле в гостиной. В руке тот сжимал пустую бутылку, но был в совершенной отключке. На залитой бренди жилетке три пуговицы были расстегнуты. Он весь сжался в большом кресле и казался совсем маленьким. Вьющиеся волосы падали на лоб, несколько смягчая избороздившие лицо резкие морщины. Шон разжал ему пальцы, сжимающие горлышко бутылки, и Дафф беспокойно пошевелился, что-то бормоча и мотая головой.

– Маленьким мальчикам пора в постельку, – сказал Шон.

Он поднял Даффа и перекинул через плечо. Тот икнул, и его немедленно и обильно вырвало.

– Вот так, правильно, покажи Градски, что ты думаешь про его чертов ковер, – поддержал его Шон. – Давай еще разок, пожелай ему счастья и радости, только не мне на сапоги.

Дафф послушно повторил, а Шон, посмеиваясь, понес его наверх. С Даффом, повисшим на плече, он остановился на верхней площадке и попытался проанализировать собственные чувства. На душе было радостно, а все остальное – пошло оно к чертям собачьим. Смешно и нелепо, конечно, радоваться, когда с тобой случилась этакая беда. Все еще удивляясь самому себе, он двинулся по коридору и вошел в комнату Даффа. Свалив компаньона на кровать, стащил с него одежду и завернул в простыню. Затем принес из ванной комнаты эмалированный тазик и поставил рядом с кроватью:

– Это тебе на всякий случай, мало ли… спокойной ночи. Завтра в путь, далеко-далеко.

На верхней площадке он снова остановился и посмотрел на мраморные ступеньки, ведущие в роскошный вестибюль. Он покидает все это навсегда – казалось бы, чему тут радоваться. Он громко рассмеялся. Возможно, потому, что стоял перед лицом полного уничтожения и в самое последнее мгновение сумел все изменить, избежал худшего, а поражение смог превратить в победу. Победу маленькую, конечно, и жалкую, однако сейчас они с Даффом были по крайней мере в не худшем положении, чем когда прибыли в Рэнд. В этом ли кроется причина его радости? Шон подумал хорошенько и понял: так-то это так, но все же не вполне. Было еще одно чувство – чувство освобождения. Он должен идти вперед, и своим путем: он отправится на север – открывать новые земли. Он уже ощущал некую внутреннюю дрожь, предвкушая новое будущее.

– На пятьсот миль вокруг ни одной шлюхи, ни одного биржевого маклера, – проговорил он вслух и усмехнулся.

Шон перестал искать слова, описывающие его чувства. Эмоции – штука неуловимая, черт бы их побрал. Кажется, ты ее ухватил, вот она у тебя в руках, но она меняет форму, и сетка из слов, которую ты готов на нее накинуть, уже никуда не годится. Пускай свободно живет в груди, надо только принимать ее и радоваться ей.

Он сбежал вниз по ступенькам и, пройдя сквозь кухонные помещения, оказался на дворе конюшен.

– Мбежане! – закричал он. – Где ты, черт возьми!

Из помещения для слуг послышался стук упавшей табуретки, и дверь одной из комнат распахнулась.

– Нкози, в чем дело?

Настойчивая интонация в голосе Шона встревожила зулуса.

– Какие шесть лошадей у нас лучшие?

Мбежане назвал их по именам, не делая попыток скрыть любопытство.

– Все просолены против наганы?[38]

– Все, нкози.

– Хорошо. Завтра, еще засветло, они должны быть готовы. Две оседланы, остальные вьючные.

Мбежане сразу заулыбался:

– Неужели мы едем на охоту, нкози?

– Очень может быть, – согласился Шон.

– И надолго, нкози?

– Как думаешь, навсегда – это долго? Попрощайся со всеми своими женщинами, возьми с собой кароссу и копья, и вперед… посмотрим, куда приведет нас дорога.

Шон вернулся в спальню. Чтобы собрать вещи, ему хватило получаса. Посреди комнаты выросла куча отбракованной одежды, а то, что он решил взять с собой, составило лишь половину вьюка для лошади. Он впихнул это все в две кожаные переметные сумы. В дальнем углу какого-то шкафа он нашел свою овчинную куртку и бросил на кресло вместе с кожаными бриджами и шляпой из мягкого фетра, с широкими опущенными полями – все это он наденет утром. Потом спустился в кабинет и произвел смотр ружейной пирамиды, причем фасонным двустволкам непонятно какого калибра внимания не уделил. Выбрал пару дробовиков и четыре винтовки Манлихера.

Потом отправился попрощаться с Кэнди. Она была у себя и на стук в дверь сразу открыла.

– Уже слышала? – спросил он.

– Да, весь город уже знает. Ох, Шон, мне так жаль… Заходи. – Она придержала для него открытую дверь. – А как Дафф?

– Очухается и будет в порядке. Сейчас он пьян вдрабадан и спит без задних ног.

– Я пойду к нему, – быстро сказала она. – Сейчас я ему очень нужна.

Вместо ответа Шон поднял бровь и смотрел на нее до тех пор, пока она не опустила глаза.

– Нет, пожалуй, ты прав. Может, потом, позже, когда пройдет первое потрясение. – Она посмотрела на Шона и улыбнулась. – Думаю, тебе надо выпить. Небось тоже несладко.

Она подошла к шкафу. Синий халат обтягивал ее женственные крутые бедра и открывал сверху щель между полными грудями. Шон смотрел, как она наливает и несет к нему стакан. Какая красивая, подумал он.

– Ну, Кэнди, прощай и до новых встреч. – Шон поднял стакан.

Голубые глаза ее расширились и потемнели.

– Не понимаю. Ты это о чем?

– Мы уезжаем, Кэнди. Завтра уезжаем, рано утром.

– Ты что, шутишь?

Но она уже поняла, что он и не думал шутить. После такого заявления и сказать нечего. Он допил бренди, они еще немного поговорили, и он поцеловал ее на прощание.

– Будь счастлива, прошу тебя, – сказал он.

– Постараюсь, – ответила она. – Возвращайтесь скорее… хоть когда-нибудь.

– Только если пообещаешь выйти за меня. – Он улыбнулся.

Кэнди ухватила его за бороду и потаскала ее из стороны в сторону:

– Пошел к черту! Смотри поймаю тебя на слове.

Шон поскорей ушел: он знал, что она сейчас станет плакать, а он терпеть не мог женских слез.

Наутро Дафф под руководством Шона собрал вещи. Каждому указанию он следовал молча, с каким-то смущенным послушанием, отвечал, только когда Шон к нему обращался, а так замкнулся в себе, словно укрылся в раковине молчания. Когда закончились сборы, Шон велел ему взять свои сумки и повел вниз, где в прохладном сумраке еще не наступившего дня уже ждали лошади. А с ними в темноте маячили четыре мужские фигуры. Шон немного поколебался, не решаясь сразу выходить во двор.

– Мбежане! – позвал он. – А это кто еще тут с тобой?

Они шагнули вперед, вступили в полосу света из открытой двери, и Шон усмехнулся:

– А-а-а, Хлуби, знатное брюхо! Нонга! А это ты, Кандла?

Перед ним стояли те, кто работал рядом с ним в траншеях «Глубинных горизонтов Кэнди», кто орудовал лопатой, добывая ему состояние, а также копьями, защищая раскоп от первых хищников. А уж как они были рады, что Шон их вспомнил, что он их узнал! Они окружили его, широко улыбаясь белозубыми улыбками, как умеют улыбаться только зулусы.

– Каким ветром вас сюда занесло в столь ранний час, а, негодяи? – спросил Шон.

– Нкози, – ответил за всех Хлуби, – мы слышали речи о дальней дороге, и ноги наши загорелись; мы слышали речи об охоте и всю ночь не могли уснуть.

– Платить вам, ребята, мне нечем, – угрюмо ответил Шон, резкостью прикрывая вдруг вспыхнувшую в груди любовь к этим людям.

– А мы разве говорили о плате? – с достоинством проговорил Хлуби.

Шон кивнул – именно этих слов он от них и ждал.

– Пойдете ли вы со мной, когда узнаете, что на мне лежит печать тагати? – Он употребил зулусское слово, означающее колдовство. – Пойдете ли вы за мной, зная, что я оставляю за собой мертвых, скорбь и печаль?

– Нкози, – важно ответил ему Хлуби, – когда лев проголодался, всегда кто-то умирает, но мяса хватает и для тех, кто идет за ним.

– Ну, раскудахтались, как старухи за кружкой пива, – сухо заметил Мбежане. – Хватит болтать, лошади застоялись.

Они двинулись в путь по дороге, ведущей к имению Ксанаду; они ехали между рядом палисандровых деревьев и широкими ровными лужайками. Позади остался дворец, серый и неосвещенный, тонущий в полумраке утра. Свернув на дорогу к Претории, они поднялись на гребень и остановились на самом верху, чтобы осмотреть лошадей. Отсюда, с вершины, путники бросили последний взгляд на долину. Ее окутал густой туман раннего утра, только верхушки надшахтных копров торчали из серой пелены. Едва туман стал покрываться позолотой низкого солнца, выпустившего первые лучи, как зловеще завыли гудки шахт.

– Почему не остались еще хоть на недельку? Может, придумали бы что-нибудь, – тихо проговорил Дафф.

Глядя вдаль на покрытый позолотой туман, Шон молчал. Вид, открывшийся перед ним, был прекрасен. Туман скрыл изборожденную шрамами землю, закутал камнедробилки – для жадного и злого города это был самый подходящий покров. Шон повернул лошадь в сторону Претории и шлепнул ее по шее свободным концом поводьев.

Часть третья

Необитаемая земля

1

В Претории они прожили пять дней – достаточное время, чтобы купить фургоны и подготовить их к дальнейшему путешествию. Утром шестого дня они выехали на Хантерс-роуд и взяли курс на север. Фургоны ехали один за другим, управляемые зулусами и дюжиной нанятых Шоном новых слуг. За ними следовала пестрая компания как черных, так и белых беспризорных мальчишек, а также бродячих собак. Мужчины кричали им вслед, желая счастливого пути, а с веранд домов, выстроившихся вдоль дороги, махали ручками женщины. Оставив город позади, путники оказались в степной местности, называемой вельдом, и только примерно с дюжину самых отчаянных дворняжек все еще следовали за ними.

В первый день одолели миль пятнадцать. Когда остановились на ночевку у брода через небольшую речку, у Шона болели спина и ноги: он уже больше пяти лет не сидел в седле так долго. Выпили бренди, поели мяса, пожаренного на углях; потом костер постепенно погас, а они продолжали сидеть, глядя в темноту ночи. Небо было похоже на занавес, в который кто-то выстрелил крупной картечью, оставив множество дырок, сквозь которые светились звезды. Голоса слуг гудели, как пчелиный рой, создавая фон, прорезаемый воплями шакалов из темноты. По фургонам путешественники разошлись рано, и грубые одеяла вместо шелковых простынь, жесткие соломенные матрасы нисколько не помешали Шону быстро уснуть.

В путь тронулись ранним утром и оставили позади еще двадцать миль, а на следующий день еще двадцать. Постоянная спешка, быстрое движение вошли у Шона в привычку – он приобрел ее в Рэнде, где жизненно важный смысл имела каждая минута, а день, проведенный впустую, был схож со стихийным бедствием. Эта привычка вошла ему в кровь и плоть, вот и теперь он подгонял свой караван на север так же нетерпеливо, как рабочих в «Глубинных горизонтах», которые врубались в породу, чтобы нащупать жилу. Но как-то утром, когда на рассвете они впрягали быков в фургоны, к нему подошел Мбежане:

– Мы что, опаздываем на свидание, нкози?

– Нет. А в чем дело?

– Когда человек быстро идет, этому есть причина. Вот я и хотел узнать причину, зачем мы спешим.

– Причину? Гм… Причина в том, что… – Шон замолчал, быстро осмотрелся вокруг, словно искал эту самую причину, потом откашлялся и почесал сбоку нос. – Причина в том, что на ночлег надо расположиться вовремя, за час до заката солнца, – резко закончил он и направился к своей лошади.

В этот день они с Даффом оторвались от фургонов на милю, и Шон, вместо того чтобы ехать дальше по дороге или вернуться к каравану, предложил совсем другое:

– Давай-ка подъедем вон к тому холмику. Оставим лошадей внизу и пойдем наверх.

– Зачем это? – спросил Дафф.

– Да ни за чем, просто так. Поехали.

Они стреножили лошадей у подножия холма и по крутому склону полезли вверх, карабкаясь через валуны и пробираясь через кучи поваленных деревьев. Когда добрались до вершины, пот лил с них градом, оба тяжело дышали. Чтобы посидеть, они отыскали местечко в тени, под плоским выступом скалы. Шон протянул Даффу сигару, они закурили и огляделись вокруг: местность внизу раскинулась перед ними как на ладони.

Отсюда хорошо было видно, как широкие луга высотного вельда постепенно переходят в лесистую местность с заросшими кустарником холмами. В низинах виднелись болота, открытые и широкие, как пшеничные поля, внезапно обрывающиеся у подножия холма или окруженные там и сям высокими деревьями. С высоты можно было проследить, как текут подземные реки, – деревья над ними с темно-зеленой листвой возвышались над прочими. Все остальное было окрашено цветом Африки, бурым или коричневым – тысячами разных оттенков бурого и коричневого. Бледно-коричневая трава на красновато-коричневой почве, тянущиеся к небу искривленные шоколадно-коричневые стволы деревьев, шевелящие на ветру массой коричневых листьев. Мерцающие неопределенно-коричневым цветом стада газелей, пасущихся среди деревьев, на выпуклых и скудных склонах коричневых холмов, и коричневая земля, широко и лениво раскинувшаяся на огромных, неизмеримых пространствах, еще не испорченных мышиной возней человека, спокойных и величественных в своей безмятежности.

– Мне кажется, я здесь такой маленький, но и в безопасности, словно меня никто не видит, – сказал Дафф и смущенно засмеялся.

– Понимаю, – отозвался Шон.

В первый раз с тех пор, как они покинули Рэнд, он увидел, что с лица Даффа исчезло напряжение. Они улыбнулись друг другу и прислонились спиной к вертикальной каменной стене. Далеко внизу виднелись стоящие тесным кругом фургоны; быков уже распрягли и пустили щипать траву. Солнце садилось, и тени на земле вытягивались, становясь все длиннее.

Наконец друзья спустились с холма и отыскали своих лошадей. В ту ночь у костра сидели дольше обычного, говорили мало, но между ними снова восстановилось прежнее чувство близости. Словно они открыли новую жилу, богатую, исполненную драгоценными элементами пространства и времени. Здесь этих главных сокровищ бытия человеку хватило бы на дюжину собственных жизней. Простор – чтобы двигаться, ехать все дальше и дальше или стрелять из винтовки. Простор, исполненный солнечным светом и ветром, травами и деревьями, да-да, исполненный, но не наполненный до отказа. И время. Здесь, именно здесь лежит исток времени; подобно спокойной реке, время непрерывно течет и при этом остается неизменным в своем движении – черпай из него сколько хочешь, а оно остается таким же полным. Отмеряют его временами года, но оно ими не ограничивается, ведь лето, которое сейчас уходит и уступает место осени, точно так же пылало тысячу лет назад и будет пылать еще через тысячу. В этом необъятном просторе и бесконечном временно́м потоке любые человеческие усилия кажутся пустыми и тщетными.

С того вечера их жизнь обрела ритм, подчиняющийся ленивому вращению фургонных колес. Глаза Шона, которые прежде были обращены только по ходу движения вперед, теперь обрели способность смотреть вокруг. Каждое утро они с Даффом покидали караван и отправлялись куда-нибудь в сторону, в буш. Иногда весь день промывали песок на берегу какого-нибудь ручья в надежде найти золото или искали слоновьи следы, но чаще всего просто ехали и разговаривали или лежали где-нибудь в укрытии и наблюдали за стадами дичи, которых чем дальше, тем становилось все больше. Убивали они только ради пищи, чтобы хватило прокормиться им самим, зулусам и стае собак, которые не покидали их от самой Претории. Миновали небольшое поселение буров недалеко от Питерсбурга, потом гористую территорию Зутпансберга – она тянулась до самого горизонта, крутые склоны гор с торчащими то здесь, то там высокими скалистыми утесами были покрыты густыми джунглями. У подножия этих гор, рядом с самым северным постоянным поселением белого человека под названием Луис-Тричардт, они провели неделю.

Побывав в городке, Шон с Даффом поговорили с людьми, которые охотились к северу от горного хребта, за рекой Лимпопо. Это были крупные, немногословные буры, с коричневыми лицами, бородами в пятнах от табачной жвачки, в глазах которых светилось невозмутимое спокойствие буша. В их учтивой и неторопливой манере общения Шон чувствовал горячую любовь к животным, на которых они охотятся, и к земле, по которой они так свободно ходят, – так любит свою землю настоящий хозяин. Это была иная порода буров, они были не похожи на африканеров Наталя и на тех, с кем Шон знался в Витватерсранде, и он сразу проникся к ним глубоким уважением, которое с годами становилось все сильнее и не поколебалось, даже когда ему пришлось воевать с ними.

Они сообщили, что прямо через горы дороги нет, но с фургонами горы можно обойти. На западе есть проход, который граничит с пустыней Калахари, но местность там неблагоприятная, колеса повозок тонут в зыбкой песчаной почве, а переходы между источниками воды чем дальше, тем длиннее. Зато на востоке местность хорошая, с густыми лесами, там есть вода и много дичи; она расположена в низменной части страны, а чем ближе к побережью, тем жарче – настоящая саванна, где нередко можно встретить слонов.

Шон с Даффом двинулись на восток и, не упуская из виду гор по левую руку, вступили в земли безлюдные и дикие.

2

Уже в первую неделю похода они наткнулись на следы присутствия слонов: сломанные и очищенные от коры деревья. Слоны здесь проходили несколько месяцев назад (деревья давно высохли), но Шона следы пребывания в этих местах гигантских животных так взбудоражили, что вечером, на привале, он целый час чистил и смазывал винтовки. Лес становился все гуще, и теперь фургонам приходилось то и дело менять курс, виляя между стволами деревьев.

Попадались в лесу и большие прогалины – открытые болотистые и заросшие травой низины, где, словно домашние животные, паслись стада буйволов, над которыми порхали беленькие птички, склевывающие с их тел насекомых. Местность изобиловала весело журчащими ручейками, чистыми, очень похожими на полные форели шотландские ручьи, вот только вода в них была совсем теплая, как человеческая кровь, а берега густо заросли кустарником. По берегам этих речек, в лесу и на открытых местах было полно дичи. Тут бродили стада антилоп импала: стоило к ним приблизиться, как они убегали быстрыми прыжками, закинув на спину красиво изогнутые рога. Встречались лесные винторогие антилопы куду с большими ушами и спокойными, матовыми глазами; черные лошадиные антилопы с белыми брюшками и заостренными на концах рогами, изогнутыми, как абордажные сабли; зебры, перебегающие рысцой с чувством собственного достоинства, словно жирные пони. Тут же резвились их товарищи – антилопы гну, водяные козы, антилопы ньялы, чалые антилопы. И наконец – бродили слоны.

Шон и Мбежане ушли вперед, опередив фургоны на милю, и отыскали их первые следы. Они были совсем свежие – настолько, что из ствола дерева махоба-хоба, где бивнем была подцеплена и содрана кора, все еще сочился сок. Ствол под корой был гладким и белым.

– Три самца, – сказал Мбежане. – Один очень крупный.

– Жди меня здесь, – сказал Шон.

Он развернул лошадь и галопом поскакал обратно к колонне. Дафф разлегся на скамейке возницы первого фургона; прикрыв лицо шляпой и заложив руки за голову, он тихо покачивался в такт движению.

– Слоны! – гаркнул Шон. – Меньше часа впереди. Седлай лошадь, черт бы тебя побрал!

Дафф собрался за пять минут. Мбежане ждал их. Он уже успел изучить след на небольшом отрезке впереди и определил направление движения животных, а теперь двинулся по этому следу. Медленно, бок о бок они последовали за ним.

– А ты, дружок, когда-нибудь охотился на слонов? – спросил Дафф.

– Нет, – ответил Шон.

– Черт побери! – выругался явно встревоженный Дафф. – Я-то думал, ты специалист. Нет уж, лучше я вернусь и посплю еще немножко. Позовете, когда научитесь.

– Не волнуйся, – нервно засмеялся Шон, – я знаю, как это делается, про слонов мне с детства рассказывали всякие байки.

– А-а-а… ну тогда моя душенька спокойна, – саркастически пробормотал Дафф.

Мбежане оглянулся на них через плечо, не пытаясь скрыть раздражения:

– Нкози, сейчас много болтать не очень мудро, скоро мы их догоним.

Дальше ехали молча: мимо желтой кучи навоза высотой по колено, похожей на волокна кокосовой пальмы, которыми набивают матрасы, следуя по овальным отметинам от гигантских ног в пыли, по следам волочащихся веток.

Это была добрая охота – самая первая. Лица овевал легкий ветерок, свежие следы были видны совершенно отчетливо. Расстояние между ними и жертвами сокращалось, и с каждой минутой крепла уверенность, что добыча от них не уйдет. Шон напряженно застыл в седле; винтовка лежала у него на коленях, глаза беспокойно бегали над опушкой кустарника впереди. Вдруг Мбежане замер на месте, потом вернулся и подошел к стремени Шона:

– Здесь они останавливались в первый раз. Солнце припекает, они скоро лягут отдыхать, но это место им не понравилось, и они двинулись дальше. Скоро мы их догоним.

– Что-то заросли здесь больно густые, – проворчал Шон, внимательно оглядывая беспорядочно перепутанные ветви кустарника, через который вел след. – Оставим лошадей здесь, Хлуби присмотрит, а нам лучше пешком.

– Послушай, дружок, – запротестовал Дафф, – лично мне больше нравится верхом.

– Слезай! – приказал Шон и кивнул Мбежане, чтобы тот вел их вперед.

Они снова двинулись в погоню. Шон взмок от жары, капли пота стекали на брови и, скапливаясь, тяжело падали на щеки. Он едва успевал смахивать их. От волнения комок подкатывал к пересохшему горлу.

Дафф неторопливо, даже как бы лениво шагал рядом с Шоном, на губах его играла привычная, едва заметная полуулыбочка, но и у него дыхание участилось.

Движением руки Мбежане заставил их остановиться. Медленно текли минуты, потом зулус снова подал Шону рукой красноречивый, понятный обоим знак.

«Никого, – говорила его рука. – За мной».

Они продолжили движение. В уголках глаз Шона уже роились какие-то мушки, они пили влагу в глазах, и ему приходилось то и дело моргать, чтобы отогнать их. Жужжали эти твари так громко, что Шону казалось: эти звуки могут спугнуть их добычу. Все чувства в нем напряглись до предела: слух и зрение обострились, даже нюх стал настолько тонкий, что он ощущал запах пыли, аромат лесного цветка и запах Мбежане, едва заметно окрашенный мускусом.

Вдруг Мбежане застыл на месте и снова подал рукой недвусмысленный знак.

«Они здесь», – сообщила им рука зулуса.

Шон с Даффом пригнулись за его спиной, шаря глазами, но впереди видели только коричневый кустарник и серые тени. Нервы у них напряглись, дыхание стало хриплым. Дафф больше не улыбался. Мбежане медленно поднял руку и указал на стену растительности прямо перед ними. Секунды одна за другой скользили по нитке времени, а они все шарили по кустам глазами.

Тут раздался ленивый хлопок слоновьего уха, и в одно мгновение картина обрела четкость. Совсем близко, прямо перед ними, стоял крупный самец, серый и почти невидимый среди серых теней. Шон тронул Мбежане за руку.

«Вижу», – говорило это прикосновение.

Мбежане осторожно повел рукой, указывая еще раз. Снова ожидание, напряженные поиски, и вдруг оттуда послышалось громкое урчание в животе – в огромном сером животе, наполовину наполненном переваренными листьями. В полной тишине этот звук показался Шону настолько нелепым и вместе с тем таким трогательным, что он едва удержался от смеха. И сразу увидел еще одного самца. Он тоже стоял в тени: хорошо видны были только длинные желтые бивни и маленькие, плотно закрытые глазки. Шон приблизил губы к уху Даффа.

– Это твой, – едва слышно прошептал он. – Я беру другого. Жди, когда займу позицию.

Он начал движение в сторону, с каждым шагом все дальше заходя первому слону с фланга, пока ему не открылась его лопатка и пока под морщинистой, свисающей мешками кожей он не увидел колено зверя. Угол оказался правильный, с этого места можно попасть прямо в сердце. Шон кивнул Даффу, затем поднял ствол винтовки, плотно прижал к плечу приклад и, прицелившись в точку чуть пониже массивной лопатки животного, выстрелил.

В тесном пространстве колючего кустарника выстрел прогремел оглушительно громко. Из лопатки слона вылетела струйка пыли, от удара пули огромный зверь покачнулся. Позади него проснулся третий слон и бросился было наутек, но Шон аккуратно, не торопясь, перезарядил винтовку, поднял ствол, прицелился и снова выстрелил. Он видел, куда ударила пуля, и не сомневался, что выстрел смертельный. Оба самца бежали вместе, заросли буша открылись и поглотили их: раненные, круша все на своем пути и громко трубя от боли, они скрылись из глаз.

– Сюда, нкози! – крикнул Мбежане, оказавшийся рядом с Шоном. – Быстрей, иначе мы их потеряем!

Они бросились на звуки бегства, тяжело дыша на жаре и обливаясь по́том: сотня ярдов, две сотни… Неожиданно заросли кустарника остались позади, и они выскочили на крутой и высокий берег широкой реки. Речной песок на дне русла был ослепительно-бел, а посредине едва струился тоненький ручеек. Один из самцов был уже мертв, он лежал, перекрывая струю воды, смывающую с него кровь и уносящую ее прочь бледно-коричневым пятном. Другой пытался вскарабкаться на противоположный берег, но откос был слишком крут, и после каждой попытки слон устало сползал обратно. Истекая кровью, он повернул голову назад и посмотрел на Шона и Мбежане. Зверь воинственно оттопырил уши и, спотыкаясь на мягком песке, пошел на них.

Глядя на приближающегося слона, Шон поднял ствол, и душу его вдруг охватила щемящая скорбь, благородное сожаление мужчины, который видит проявление лишенного всякой надежды мужества. Шон убил его сразу, выстрелом в голову.

Они спустились на дно русла и направились к слону. Он стоял на коленях, подогнув под себя ноги, и под тяжестью тела бивни его глубоко ушли в песок. Вокруг маленьких красных ранок от пуль уже летали мухи. Мбежане потрогал один из бивней и посмотрел на Шона.

– Хороший слон, – сказал он.

Больше он ничего не сказал, сейчас было не до разговоров. Шон прислонил винтовку к туше слона и нащупал в верхнем кармане сигару. Сунул ее в рот и долго стоял, не прикуривая. Он знал, что убьет еще много слонов, но этого запомнит на всю жизнь, так бывает всегда. Он погладил грубую кожу животного, ощущая ладонью его жесткую, острую щетину.

– А где же нкози Дафф? – вдруг вспомнил Шон о своем друге. – Он тоже убил своего?

– Он не стрелял, – ответил Мбежане.

– Что? – Шон быстро повернулся к зулусу. – Почему?

Мбежане сунул в ноздрю щепотку табака, чихнул и пожал плечами.

– Хороший слон, – снова сказал он, глядя на поверженное животное.

– Возвращаемся, надо его найти, – сказал Шон.

Он схватил винтовку и двинулся обратно. Мбежане пошел следом.

Даффа они нашли скоро: он сидел в зарослях, рядом лежала винтовка. А он прильнул губами к горлышку бутылки с водой. Увидев Шона, он оторвался от бутылки и помахал ею другу:

– Привет! Вот идет герой-победитель!

В глазах его было что-то такое, чего Шон прочитать никак не смог.

– Что, промазал? – спросил Шон.

– Да, – ответил Дафф, – промазал.

Он поднял бутылку и снова стал пить. И вдруг Шона охватило отвратительное чувство стыда. Он опустил глаза, не желая, чтобы Дафф видел, что он заметил его трусость.

– Вернемся к фургонам, – сказал он. – За бивнями приедет Мбежане с вьючной лошадью.

На обратном пути рядом они уже не ехали.

3

Когда вернулись в лагерь, было уже почти темно. Передав лошадей одному из зулусов, они помылись в тазе с водой, который приготовил для них Кандла, потом пошли посидеть у костра.

Шон налил бренди, уделяя внимание исключительно стаканам, – на Даффа он старался не смотреть. Сидя рядом с ним, он испытывал сейчас чувство неловкости. Надо поговорить с ним об этом, но как, с чего начать? Значит, Дафф испугался, проявил малодушие… Шон стал искать ему хоть какое-нибудь оправдание. А вдруг у него случилась осечка? Или его, Шона, выстрел помешал Даффу прицелиться? Мало ли что могло случиться. Но что бы там ни было, Шон твердо решил не оставлять этого дела так, как есть, – между ними не должно быть никаких недомолвок. Они как следует потолкуют обо всем и забудут. Он протянул Даффу стакан и улыбнулся.

– Вот это правильно, улыбайся и ни о чем не думай, – сказал Дафф, поднимая стакан. – Пью за тебя, отважного охотника. Черт возьми, как ты мог это сделать?

Широко раскрыв глаза, Шон посмотрел на друга:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты знаешь, что я хочу сказать. Что, небось совесть замучила, черт побери? Даже в глаза не смотришь. Как ты мог? Как только рука у тебя поднялась на этих прекрасных животных… да что там – как ты мог получать от этого удовольствие?

Шон быстро опустился на стул. Он не мог понять, какое из чувств, охвативших его сейчас, сильнее – облегчение или удивление.

– Знаю, что ты сейчас скажешь, – быстро продолжил Дафф, – все это я уже слышал от своего дорогого папочки. В один прекрасный вечер, после того как мы затравили лисицу, он мне все это доходчиво объяснил. Когда я говорю «мы», я имею в виду двадцать взрослых мужчин на лошадях и сорок гончих собачек.

Шон еще не успел оправиться от шока: он только что готовил себя к роли прокурора, а тут вдруг сам попал на скамью подсудимых.

– Ты что… неужели не любишь охоту? – не веря собственным ушам, спросил он; с таким же успехом он мог бы спросить «неужели не любишь кушать?».

– Я успел забыть, что это такое, – ответил Дафф. – Увлекся… видя, как ты возбужден… но когда увидел, как ты убиваешь, все сразу вспомнилось. – Дафф отхлебнул бренди и уставился на огонь. – У них ведь не было ни единого шанса спастись. Они мирно спали, а ты вдруг начал рвать их своими пулями, как гончий пес рвет бедную лисицу. У них не было ни единого шанса.

– Но, Дафф, при чем здесь шансы, я и не собирался устраивать состязание.

– И это понимаю, папочка объяснил. Это такой ритуал… священный обряд, посвященный Диане. Жаль, что он не мог объяснить этого самой лисице.

Шон уже начинал злиться:

– Мы прибыли сюда за слоновой костью, этим я и занимаюсь теперь.

– Ты еще скажи, что убил этих слонов только из-за их зубов, дружок, а я тогда назову тебя лжецом. Ведь тебе это очень нравилось. Боже мой! Видел бы ты свое лицо… да и рожу своего дикаря, черт бы его побрал.

– Хорошо! Да, я люблю охоту, а из тех, кто не любит – а я таких много встречал, – каждый второй трус! – выкрикнул Шон.

Дафф побледнел и посмотрел в глаза Шону.

– Что ты хочешь этим сказать? – прошептал он.

Они уставились друг на друга, и сейчас Шон должен был выбирать: дать ли волю своей злости или сохранить дружбу Даффа, поскольку на языке у него уже вертелись слова, которые способны разрушить ее навсегда. Усилием воли он расслабил пальцы, судорожно вцепившиеся в подлокотники кресла.

– Я говорю не о тебе, – сказал он.

– Надеюсь. – На лице Даффа снова заиграла улыбка, хотя понятно было, что в любой момент она может снова исчезнуть. – Объясни-ка мне лучше, дружок, почему ты любишь охоту. Я постараюсь понять, только не жди от меня, что я стану с тобой охотиться.

Объяснять, что такое охотничья страсть, описывать это чувство человеку, который лишен его от рождения, все равно что слепому рассказывать, что такое цвет.

Прилагая отчаянные усилия, чтобы молчать, Дафф слушал, как Шон, мучительно подыскивая слова, говорил о волнении, о том, что кровь словно закипает в жилах и все тело поет от восторга, что все органы восприятия обострены до предела, когда ты без остатка охвачен чувством столь же древним и первобытным, как желание спариваться. Шон пытался показать ему, что преследуемый зверь настолько благороден и прекрасен, что желание выследить и убить его не имеет сознательной жестокости, скорее так проявляется любовь к нему, страстная любовь и желание получить то, что ты любишь. Любовь настолько всепоглощающая, что для своего осуществления она нуждается в окончательном и бесповоротном акте убийства, который завершается смертью жертвы. Уничтожая что-то, человек всегда чувствует, что он уничтожает нечто принадлежащее ему одному. Возможно, это эгоизм, но ведь инстинкт действует за пределами этики. Для Шона это всегда было ясно как божий день, в глубине души он ни на мгновение в этом не сомневался, хотя никогда прежде не пытался выразить это словами. Теперь же он спотыкался, подбирая нужные слова, порой говорил темно и невнятно, помогал себе жестами и повторялся. Завершив наконец свою речь, по лицу Даффа он понял, что нисколько его не убедил.

– Надо же, неужели ты тот самый джентльмен, который боролся с Градски за права человека, – тихо сказал Дафф, – который толковал о том, что делать людям больно – нехорошо?

Шон открыл было рот, чтобы возразить, но не успел.

– Ладно, – продолжил Дафф, – добывай для нас слоновую кость, а я тем временем поищу золотишко – и каждый займется тем, что ему больше по вкусу. Я прощу тебе твоих убитых слонов, как ты простил мне мою Кэнди, и мы останемся равными партнерами. Согласен?

Шон кивнул, и Дафф поднял стакан.

– Тут уже пусто, – сказал он. – Сделай милость, дружок, налей.

4

Их споры никогда не оставляли неприятного осадка, обид в результате недосказанных слов или мучительных неясностей. Друг в друге им нравилось то, что их сближало, а различия в характере и вкусах они принимали как должное. И когда после каждой охоты вьючные лошади привозили в лагерь слоновьи бивни, ни в лице Даффа, ни в его голосе не было заметно ни капельки осуждения – одно лишь удовольствие снова видеть вернувшегося с охоты Шона.

Иногда выпадал благоприятный день, и Шон быстро находил след, преследовал, убивал и в тот же вечер возвращался в лагерь. Но чаще, когда стадо слонов двигалось быстро, или земля была тверда и следа не было видно, или ему не удавалось пристрелить животное с первого выстрела, Шон задерживался на неделю и больше. Всякий раз, когда он возвращался, они устраивали маленький праздник, выпивали, разговаривали, смеясь так громко, что во мраке ночи их голоса разносились далеко, допоздна играли в карты, расположившись на полу фургона между койками, или читали друг другу вслух книжки, которые Дафф прихватил с собой из Претории. Потом через день или два Шон снова уходил на охоту со своими собаками и оруженосцами.

Это был совсем другой Шон, совсем не тот, который ходил к проституткам в Оперный театр или заседал в отделанных панелями кабинетах на Элофф-стрит. Вьющаяся борода его теперь была нечесана, ее давно не касались ножницы цирюльника, и она свисала чуть не до живота. На жарком солнце бледный цвет лица и рук сменился темно-коричневым, как у буханки только что испеченного хлеба. Штаны, некогда так туго обтягивающие ягодицы, что, казалось, вот-вот разойдутся по швам, висели свободно, руки окрепли и стали объемнее, а слой жирка уступил место твердым мышцам. Ходил он теперь прямее, двигался быстрее и смеялся охотнее и чаще.

А вот Дафф внешне почти не изменился. Он так и остался сухощавым, с костлявым лицом, каким был всегда, только в глазах исчезло прежнее беспокойство. Речь и движения стали размереннее, а золотистая борода, которую он отрастил, странным образом молодила его. Каждое утро, взяв с собой одного из зулусов, он уходил из лагеря и до самого вечера бродил по бушу, тюкал своим геологическим молотком по встречавшимся ему на пути скальным образованиям или сидел на корточках на берегу ручья и промывал в своей бадье песок вперемешку с мелкими камешками. Вечером неизменно возвращался в лагерь и изучал собранные за день образцы. Потом выбрасывал, мылся и садился у костра с бутылкой и двумя стаканами. За ужином то и дело прислушивался, не лают ли собаки, не храпят ли, не стучат ли копытами лошади в темноте, не слышится ли голос Шона. Если ничего такого не случалось, он убирал бутылку и отправлялся спать в свой фургон. Без друга ему было одиноко – не то чтобы очень, но как раз достаточно, чтобы радоваться, когда Шон возвращался.

Они постепенно двигались к востоку. Очертания Зутпансбергского хребта становились все ниже, линии его смягчались, а крутизна гор уменьшалась, пока не превратилась в некое подобие хвостика самого хребта. Шон съездил на разведку и нашел перевал; они поднялись к нему со всеми своими фургонами, перешли хребет и спустились в долину реки Лимпопо. Здесь характер местности снова изменился: перед ними раскинулась плоская, заросшая терновником равнина. Пейзаж оживляли там и сям растущие баобабы, деревья с высокими широченными стволами, увенчанные скудным хохолком ветвей. Вода попадалась редко, поэтому во время каждой стоянки Шон ехал вперед в поисках следующего источника, и как только находил – трогался в путь весь караван. Но охота была удачной, поскольку вся дичь сосредоточивалась вокруг изолированных водопоев. Путешественники не преодолели и половины пути от горного хребта до Лимпопо, как Шон успел наполнить слоновой костью еще один фургон.

– Думаю, возвращаться будем тем же путем, как считаешь? – спросил Дафф.

– Скорей всего, – согласился Шон.

– В таком случае не вижу смысла тащить с собой тонну слоновой кости. Давай закопаем ее где-нибудь здесь, а на обратном пути заберем.

Шон окинул его задумчивым взглядом:

– Раз в году тебе в голову приходят неплохие идеи. Мы так и сделаем.

Следующий лагерь оказался довольно неплохой. Здесь была вода – примерно акр грязной жидкости, не слишком соленой от слоновьей мочи, какими были некоторые прежние источники; кроны диких смоковниц создавали тень, рядом располагалось неплохое пастбище, обещающее подкормить буйволов, серьезно исхудавших с тех пор, как они спустились с хребта. Они решили разбить здесь лагерь и как следует отдохнуть; кроме того, следовало закопать слоновую кость, в фургонах кое-что починить или укрепить, дать зулусам и животине нагулять немного жирка. Но прежде всего надо было выкопать большую яму и уложить туда сотню с лишним бивней. Закончили они с этим делом только к вечеру третьего дня стоянки.

5

Сидя в лагере, Шон с Даффом любовались кровавым закатом солнца. Наконец светило скрылось, и облака окрасились в серовато-белый и сиреневый цвета. Опустились короткие сумерки.

Кандла подбросил в костер дров, огонь вспыхнул и загорелся ярче. Поужинали жареной печенкой антилопы куду, кусками аппетитного мяса, окруженного желтыми кольцами жира, а запили все это бренди и кофе.

Разговор скоро увял и сменился умиротворенным молчанием: оба очень устали. Друзья смотрели на огонь; им было лень сейчас даже шевельнуться, а чтобы добраться до своих коек, требовалось усилие. Шон с интересом наблюдал за изменчивыми картинами в пламени костра, в его пылающих углях: ему виделись какие-то призрачные лица, вспыхивающие и через мгновение исчезающие. Вот в пламени возник крохотный храм, и тут же огненный Самсон выдернул из-под него колонны – храм разлетелся на тысячу искр; горящая лошадь вдруг как по волшебству превратилась в изрыгающего синее пламя дракона.

Шон отвернулся, чтобы дать отдых глазам, а когда посмотрел снова, увидел маленького черного скорпиона, шустро выскочившего из-под отставшей коры одного из поленьев. Скорпион поднял хвост, как танцор фламенко – руку; пляшущие вокруг языки пламени отражались в его блестящем панцире. Дафф тоже наблюдал за скорпионом, наклонившись вперед и упершись локтями в колени.

– Интересно, укусит сам себя, чтобы до него не добралось пламя? – тихим голосом проговорил он. – Я слышал, они так делают.

– Нет, – отозвался Шон.

– Почему?

– Только у человека хватает ума самому завершить то, что и так неизбежно. У всех остальных существ слишком силен жизненный инстинкт, – ответил Шон.

Скорпион бочком отбежал в сторону, спасаясь от ближних языков пламени, и снова остановился с поднятым легко подрагивающим жалом.

– А кроме того, – закончил Шон, – собственный яд на него не действует, так что выбора у него нет.

– Мог бы просто прыгнуть в огонь и разом покончить с этим, – пробормотал Дафф, явно подавленный этой маленькой трагедией.

А скорпион, пытаясь вырваться из огненного кольца, пошел на последний, отчаянный забег. Его хвост повис, он уже не мог крепко держаться коготками за грубую поверхность коры; от невыносимого жара он весь сморщился, лапки его изгибались кверху, а хвост обмяк. Желтые языки пламени ласково облизывали его, и блестящее тельце его тускнело, окрашивалось в цвет смерти. Полено опрокинулось, и маленькое пятнышко исчезло.

– А ты? – спросил Шон. – Ты бы прыгнул?

Дафф тихо вздохнул.

– Не знаю, – ответил он и встал. – Все, схожу отолью и завалюсь спать.

Он отошел от костра и остановился как раз на границе света и ночной тьмы.

С тех пор как они покинули Преторию, негромкое и сдержанное тявканье шакалов сопровождало их каждый раз, когда они разбивали лагерь, распрягали лошадей, – эти звуки были естественной частью африканской ночи, никто не обращал на них внимания. Но теперь Шон вдруг заметил, что здесь что-то не так. Тявкал только один шакал, да и то как-то странно, невнятно и как бы заикаясь, и вместе с тем голос его звучал уж очень пронзительно – это был безумный, истерический визг – так обычно кричат от боли. Шон прислушался, и у него по спине пробежали мурашки. Он резво вскочил на ноги и застыл, нерешительно вглядываясь в темноту. Шакал явно приближался к их лагерю, причем очень быстро… и вдруг Шон сразу все понял.

– Дафф! – крикнул он. – Уходи оттуда! Быстрей сюда! Бегом, бегом!

Дафф беспомощно оглянулся на Шона: руки низко опущены спереди, в свете костра видна серебристая, по дуге падающая на землю струя.

– Дафф! – заорал Шон. – Это бешеный шакал! Беги, черт бы тебя побрал, беги оттуда!

Шакал был уже совсем близко, очень близко. Дафф наконец понял опасность и побежал. Не преодолев и половины расстояния до костра, споткнулся и упал. Он быстро поджал ноги, готовясь вскочить, и повернул голову в сторону опасности, угрожающей ему из ночного мрака.

Шон вдруг увидел эту тварь. Шакал выскочил из темноты, словно серый мотылек на свет, и метнулся прямо к стоящему на коленях Даффу. Тот попытался закрыть руками лицо, но шакал уже сделал прыжок. Одна из собак, которую держал Мбежане, вырвалась и пронеслась мимо ног Шона. Шон подхватил горящую головню и бросился за ней. Но Дафф уже лежал на спине и бешено молотил руками, пытаясь отбиться от зверя размером с терьера, который рвал зубами его лицо и руки. Собака вцепилась в шакала и оттащила в сторону, мотая головой и яростно рыча сквозь сомкнутые зубы. Шон ударил шакала тяжелой палкой и перебил ему хребет. И продолжал бить снова и снова, пока тот не превратился в бесформенную массу мяса и шерсти. И только тогда Шон повернулся к Даффу. Дафф уже встал на ноги. Он размотал шейный платок и вытирал им кровь, которая стекала по подбородку и капала на рубаху. Руки его дрожали.

Шон подвел его поближе к костру. Отнял руки Даффа от лица и осмотрел укусы. Нос был порван, часть щеки лоскутом свисала вниз.

– Сядь!

Дафф повиновался, снова прижав платок к лицу. Шон быстро подошел к костру, палкой собрал в кучку пылающие угли и, достав охотничий нож, сунул в них лезвие.

– Мбежане! – позвал он, не отрывая глаз от ножа. – Иди сюда, возьми шакала и брось в костер! А сверху навали побольше дров. Только руками его не трогай. Когда сделаешь, привяжи собаку, а остальных держи от нее подальше.

Шон перевернул лезвие ножа.

– А ты, Дафф, выпей бренди, пей сколько сможешь.

– Что ты собираешься делать?

– Ты прекрасно знаешь, что я должен делать.

– Он и за руку меня укусил.

Дафф поднял руку, и Шон увидел следы укусов, почерневшие дырочки, из которых медленно сочилась водянистая кровь.

– Пей. – Шон указал на бутылку.

Секунду они смотрели друг на друга, и Шон заметил, как в глазах Даффа мелькнул ужас: ужас перед раскаленным ножом и ужас перед микробами, которые попали в его организм. Пока они не проникли в кровь, их нужно немедленно выжечь каленым железом, иначе они размножатся и бросятся пожирать мозг, доводя его до безумия и мучительной смерти.

– Пей, – настойчиво повторил Шон.

Дафф взял бутылку и поднес горлышко к губам. Шон взял из костра нож и потрогал лезвие в дюйме от рукоятки. Нет, еще рано. Он снова сунул лезвие в раскаленные угли.

– Мбежане, Хлуби, встаньте с двух сторон от нкози Даффа. Приготовьтесь, будете его держать.

Шон снял толстый кожаный ремень, сложил его вдвое и протянул Даффу:

– На, закуси зубами, да покрепче.

Он снова повернулся к костру, вынул нож; на этот раз лезвие светилось бледно-розовым светом.

– Готов?

– Ах, девушки-бедняжки, – хриплым голосом попытался пошутить Дафф, – изуродуешь мне лицо, и, глядя на меня, они будут плакать.

– Держите его, – подал команду Шон.

От прикосновения раскаленного ножа Дафф задохнулся, крупно задрожал всем телом, спина его выгнулась дугой, но двое сильных зулусов безжалостно удержали его на месте. Края раны зашипели и почернели, а Шон ввел лезвие еще глубже. От запаха горелого человечьего мяса тошнота подкатила к горлу. Он стиснул зубы и сделал шаг назад. Дафф безвольно повис в руках зулусов, пот пропитал рубаху и намочил волосы. Шон снова нагрел нож и обработал раны на руке Даффа – тот отчаянно стонал и извивался в своем кресле. Все ожоги Шон смазал колесной мазью и не очень туго перевязал руку полосами ткани разорванной чистой рубашки. Они отнесли Даффа в фургон и уложили на койку. Шон вышел и направился туда, где Мбежане привязал собаку. Он нашел у нее на плече под шерстью глубокие царапины. Чтобы она их не искусала, они надели ей на голову мешок, и Шон прижег эти раны тоже.

– Привяжи ее к дальнему фургону, не давай остальным собакам приближаться, следи, чтобы у нее постоянно были вода и еда, – проинструктировал он Мбежане.

Потом Шон вернулся к Даффу. От боли и выпитого бренди тот находился в полуобморочном состоянии и бредил. Он так всю ночь и не заснул, и Шон оставался рядом с ним до утра.

6

Ярдах в пятидесяти от лагеря, под кроной дикой смоковницы, зулусы построили для Даффа хибарку: вбили в землю шесты, на которые со всех сторон натянули брезент. Внутри соорудили кровать и принесли из фургона матрас и одеяла. Шон взял четыре куска цепи и выковал дополнительные звенья, которыми соединил их, прочно сомкнув ударами молотка. Один конец цепи обернул вокруг ствола смоковницы и еще одним звеном замкнул петлю.

Дафф сидел в тени фургона и смотрел, как они работают. Раненая рука его висела на перевязи, лицо распухло, рана покрылась струпьями, щека покраснела – там шло явное воспаление.

Закончив возиться с цепью, Шон подошел к нему:

– Извини, Дафф, так надо.

– Торговля рабами запрещена – я просто напоминаю, мало ли, может, ты не слышал, – пошутил Дафф, пытаясь улыбнуться перекошенным лицом.

Он встал и вслед за Шоном поплелся к своей хижине. Свободным концом цепи Шон обвязал Даффа вокруг талии, сквозь два звена продел болт и ударами молотка расклепал его конец.

– Думаю, в случае чего выдержит.

– А что, очень даже удобно, как раз впору, – одобрил Дафф. – А теперь давай осмотрим мое новое жилище. Прошу.

Он первым вошел в свою хибару, Шон последовал за ним. Оказавшись внутри, Дафф сразу лег на кровать. Вид у него был истомленный и больной.

– Сколько должно пройти, когда станет известно? – тихо спросил он.

Шон покачал головой:

– Я и сам не знаю. Думаю, тебе придется пробыть здесь не меньше месяца, только потом тебе можно будет вернуться к людям.

– Месяц… забавно, очень даже. Буду лежать здесь и ждать, когда же залаю собакой и стану задирать ногу под ближайшим деревом.

Шону было не до смеха.

– Я обработал твои раны очень тщательно. Тысяча к одному, что все будет хорошо. Это меры предосторожности, просто на всякий случай.

– Ну что ж, шансы довольно неплохие… ставлю на это пять фунтов.

Дафф скрестил ноги и посмотрел в потолок. Шон тоже присел на краешек кровати. Молчали довольно долго.

– Как это бывает, а, Шон? – наконец нарушил молчание Дафф. – Ты когда-нибудь видел больных бешенством?

– Нет.

– Но ведь слышал об этом, правда? Расскажи, что ты слышал, – настаивал Дафф.

– Ради бога, замолчи, Дафф… с тобой этого не случится.

– Ну расскажи, Шон, расскажи, что ты об этом знаешь. – Дафф сел на кровати и схватил Шона за руку.

Шон секунду внимательно смотрел на друга.

– Ты видел того шакала, да? – спросил он.

Дафф снова откинулся на подушки.

– Боже мой! – прошептал он.

И началось долгое ожидание. Взяв еще один кусок брезента, рядом с хибарой соорудили открытый навес, и каждый день они подолгу сидели под ним.

Сначала все шло очень плохо. Шон изо всех сил пытался вытащить Даффа из той бездны отчаяния, в которую тот медленно погружался, но Дафф часами неподвижно сидел, уставившись в пространство, щупал струпья у себя на лице и лишь изредка улыбался, слушая, как соловьем заливается перед ним Шон, рассказывая байки из своей жизни.

Однако усилия Шона не пропали зря: Дафф наконец заговорил. Он стал рассказывать о вещах, о которых никогда прежде не упоминал, и, слушая его, Шон все больше узнавал о нем и его жизни; он узнал о друге так много, как не смог узнать за все предыдущие пять лет. Иногда Дафф вставал и принимался ходить взад-вперед перед Шоном, и цепь, позванивая, тащилась за ним, как хвост. В другие дни он сидел и тихим, исполненным любовью голосом рассказывал о матери, которой никогда не знал.

– …В верхней галерее висел ее портрет, и я, бывало, часами сидел и любовался им. Такого доброго лица я ни у кого не видел…

Когда он говорил об отце, голос у него резко менялся, становился жестким.

– …Этот старый ублюдок… – Иначе Дафф его и не называл.

Рассказывал он и о своей дочери:

– Она всегда так глупо хихикала, что больно было смотреть. На ее могилку выпал снег… и она стала похожа на большое, покрытое сахарной глазурью пирожное, которые она так любила…

Порой, когда Дафф вспоминал некоторые свои поступки в прошлом, он недоумевал и сердился, находя ошибку или упущенные возможности. А потом, смущенно улыбаясь, умолкал.

– Слушай, кажется, я несу какой-то бред, – частенько говорил он.

Струпья на ранах его начали подсыхать и отваливаться, и все чаще лицо его вспыхивало прежней радостью и весельем.

На одном из столбов, поддерживающих брезентовый навес, он стал вести календарь своей болезни, каждый прошедший день отмечая зарубкой. Для него это превратилось в ежедневный ритуал. Наносил он зарубку сосредоточенно, как скульптор, режущий мрамор, а когда заканчивал, отступал назад и вслух пересчитывал их, словно тем самым мог заставить полученное число быстрей превратиться в магическое число тридцать, которое позволит ему сбросить цепь.

На столбе было восемнадцать зарубок, когда взбесилась собака. Это случилось днем. Они с Шоном играли в карты. Шон только успел раздать колоду, как со стороны фургонов донеслись жуткие собачьи вопли. Шон так резво вскочил с кресла, что оно опрокинулось у него за спиной. Схватив стоящую у стены винтовку, бросился в лагерь. Вот он скрылся за фургоном, к которому собака была привязана, и почти сразу Дафф услышал выстрел. Наступила полная тишина. Дафф медленно опустил голову в ладони.

Шон вернулся только через час или около того. Подняв свое кресло, он подвинул его к столу и сел.

– Твое слово – бьешь? – спросил он, беря карты.

Они играли с мрачной напряженностью, все внимание устремив на карты, но оба понимали, что с ними за столом сейчас сидит еще кто-то третий.

– Обещай, что ты со мной никогда так не сделаешь, – выпалил наконец Дафф.

Шон поднял голову:

– Как – никогда с тобой не сделаю?

– Как с этой собакой.

Собака! Эта проклятая собака. Да, зря он так рисковал, надо было сразу ее пристрелить и сжечь.

– Да брось ты… Допустим, заразилась собака – это вовсе не значит, что ты…

– Поклянись! – с яростью перебил его Дафф. – Поклянись, что не поднимешь на меня винтовку.

– Послушай, Дафф, ты сам не понимаешь, о чем просишь. Если бы ты заразился… – Тут Шон замолчал, сообразив: что бы он сейчас ни сказал, будет только хуже.

– Обещай, – повторил Дафф.

– Хорошо, я клянусь, что не сделаю этого.

7

Теперь все стало хуже, чем даже в самом начале. Календарь свой Дафф забросил, а вместе с ним и все свои надежды, которые прежде, хотя и медленно, становились все крепче. А если днем было плохо, то ночь превращалась в сущий ад, потому что Даффу однажды приснился сон. И этот сон стал повторяться каждую ночь, а иногда снился по два или три раза подряд. После того как Шон уходил к себе, Дафф старался бодрствовать, зажигал лампу и читал книгу или лежал, прислушиваясь к ночным звукам: плеску воды и храпу буйволов, пришедших на водопой, пению птиц, напоминающему бульканье воды, выливаемой из бутылки, глухому реву льва. Но в конце концов засыпал, и ему снова снился этот сон.

Он едет куда-то верхом по широкой и плоской бурой равнине. Со всех сторон до самого горизонта ни холмов, ни деревьев – ничего, кроме травы, короткой, как на газоне. Лошадь его не отбрасывает тени – он ищет взглядом ее тень и не видит ее, и это его очень тревожит. Потом он видит какой-то водоем с чистой, голубой и странно блестящей водой. Это его пугает, но он почему-то не может остановиться и едет прямо к нему. Спешивается, становится на колени, заглядывает в воду и видит собственное отражение: звериная морда, покрытая бурой шерстью, изо рта торчат волчьи зубы, белые и длинные. В ужасе он просыпается и до самого утра не может уснуть, вспоминая эту морду.

Шон пытался ему помочь, но был совершенно беспомощен, и это приводило его в отчаяние. За годы, проведенные вместе, их отношения достигли такой гармонии, между ними установилась такая близость, что и сам Шон страдал не меньше своего друга. Он старался бороться с этим чувством, и иногда у него даже получалось, но его хватало только на час – от силы на половину утра. Потом все снова накатывалось, и он ощущал на сердце тяжелый камень. Дафф умирает, и он умрет невыразимо ужасной смертью. Может, это была его ошибка, не следовало слишком глубоко впускать друга себе в душу, а теперь он должен мучиться так же, как и Дафф, вплоть до самых невыносимых нюансов болезни. Разве у человека мало своих проблем, зачем он должен в полной мере страдать чужим страданием?

Задули октябрьские ветры, предвестники сезона дождей: горячие, несущие с собой кучи пыли, мгновенно высушивающие с лица и тела пот, который не успевает принести никакой прохлады; ветры, вызывающие такую страшную жажду, что звери не боятся приходить на водопой днем, на виду у всего лагеря.

У Шона давно хранилось под кроватью полдюжины бутылок вина, и в тот последний день он взял четыре бутылки и завернул их во влажную мешковину, чтобы вино стало прохладнее. Потом, как раз перед ужином, принес их в хибарку к Даффу и поставил на стол. Дафф внимательно наблюдал за его действиями. Шрамы на лице его почти полностью зажили, оставив на бледной коже лоснящиеся красные отметины.

– «Шато Оливье», – сказал Шон.

– Вино неплохое, – кивнул Дафф, – скорей всего, бьет по мозгам.

– Не хочешь – не надо, давай отнесу обратно, – сказал Шон.

– Прости меня, дружок, – быстро исправился Дафф, – я не хотел тебя обидеть. Это вино мне сегодня как раз по настроению. Ты знал, что это вино вызывает печаль?

– Чепуха! – возразил Шон, вворачивая штопор в первую пробку. – Вино – это радость.

Он налил немного Даффу. Тот взял стакан и, протянув к огню, посмотрел жидкость на свет:

– Ты видишь, Шон, только то, что лежит на поверхности. Хорошее вино всегда содержит в себе частицы трагедии. Чем лучше вино, тем больше в нем печали.

Шон недоверчиво хмыкнул:

– Не понимаю… Растолкуй.

Дафф поставил стакан и устремил на него пристальный взгляд:

– Как думаешь, сколько понадобилось времени, чтобы это вино достигло нынешнего совершенства?

– Ну, как сказать… Лет десять, пятнадцать.

Дафф кивнул:

– А теперь мы возьмем и выпьем его. Многолетний труд уничтожится в одно мгновение. Ведь это очень грустно, ты не считаешь?

– Боже мой, Дафф, ты все видишь в мрачном свете.

Но Дафф не слушал его:

– Это как раз и есть то общее, что есть у человека с вином. Совершенство они обретают только с возрастом, в течение всей жизни и постоянных поисков. А когда обретут, их настигает смерть.

– Так ты считаешь, что всякий долгожитель достиг совершенства? – усомнился Шон.

– Плоды винограда могут созревать на плохой почве, другие бывают поражены болезнью до того, как отправились под пресс, третьи испорчены неправильным, небрежным уходом виноградаря… не из всякого винограда получается хорошее вино.

Дафф взял стакан, пригубил.

– А человеку, – продолжал он, – требуется гораздо больше времени, и он должен обрести совершенство не в тишине и спокойствии, как вино в бочонке, да еще в погребе, но в кипящем котле жизни. Вот почему его трагедия глубже.

– Да, но никто не живет вечно, – возразил Шон.

– И ты думаешь, жизнь от этого становится менее грустной? – покачал головой Дафф. – Нет, дружок, ошибаешься, не становится. Наоборот, наша трагедия только глубже. Если бы присутствовала хоть какая-то надежда, что хорошее в нас не умрет… Но пока я вижу одну только безысходность. – Дафф откинулся на спинку кресла; исхудалое, мрачное лицо его было бледно. – Но даже это я бы мог принять, если бы мне было отпущено больше времени.

– Хватит, мне надоел этот разговор! – резко прервал его Шон. – Поговорим о чем-нибудь другом. Не понимаю, о чем ты так беспокоишься. Похоже, пить тебе еще рановато. Да у тебя впереди еще лет двадцать, а то и все тридцать.

Дафф поднял голову и в первый раз за весь вечер посмотрел на друга:

– Это правда, Шон?

Шон не смог выдержать его взгляда. Он уже знал, что Дафф умрет.

Дафф усмехнулся своей кривой усмешкой и снова уставился на стакан. Улыбка его медленно увяла, и он заговорил снова:

– Если бы только у меня было больше времени, я бы это сделал. Нашел бы слабые места и укрепил бы их. Нашел бы ответы на многие вопросы. – Тут голос его зазвучал громче. – Ведь я смог бы! Я знаю, что смог бы! О господи, сейчас я еще не готов. Нужно еще время. – Голос его задрожал, взгляд стал пугливый, затравленный. – Слишком рано… слишком рано!

Шон не выдержал: вскочив, он схватил Даффа за плечи и потряс их.

– Заткнись! – заорал он. – Заткнись, будь ты проклят!

Дафф тяжело дышал, дрожащие губы его раскрылись. Он прикоснулся к ним пальцами, словно хотел унять эту дрожь.

– Прости меня, дружок… я не хотел уходить вот так.

Шон отпустил плечи Даффа.

– Оба мы хороши… злимся, орем друг на друга, – сказал он. – Все будет хорошо, погоди, вот увидишь.

– Да, все будет хорошо.

Дафф запустил пальцы в волосы, убрал их со лба.

– Открой-ка еще бутылочку, дружок.

8

В ту ночь, когда Шон ушел спать, Даффу снова приснился тот же сон. Вино успокоило его нервы, и на этот раз он не просыпался. Воображение его разыгралось – он изо всех сил пытался проснуться, вернуться к реальности, но лишь ненадолго выныривал на поверхность и снова погружался в дебри пугающего сна.

На следующее утро Шон пришел в хибарку друга пораньше. Несмотря на то что в тени густых ветвей дикой смоковницы еще сохранялась ночная прохлада, день обещал быть сухим и жарким. И животные это чувствовали. Тягловые буйволы сбились между деревьями в кучу – с водопоя двигалось небольшое стадо антилоп канна. Самец с короткими толстыми рогами и темным пучком волос на лбу уводил своих самок куда-нибудь подальше от солнца, в прохладную тень.

Шон стоял на входе в хибару и ждал, пока глаза не привыкнут к полумраку, царящему внутри. Дафф не спал.

– Вставай, лежебока, все бока пролежишь, не сможешь радоваться жизни.

Дафф сбросил ноги с матраса и застонал.

– Что ты вчера подмешал в это вино? – спросил он, осторожно потирая виски. – Голова раскалывается, словно на ней сотня чертенят отплясывает дикий казацкий танец.

Шон сразу встревожился. Он положил руку другу на плечо, ожидая почувствовать жар, но тело Даффа было прохладным. Шон облегченно вздохнул.

– Завтрак готов, – сообщил он.

Дафф поковырялся в тарелке с кашей, едва притронулся к жареной антилопьей печенке. Он то и дело закрывал глаза, стараясь не смотреть на солнечный свет, а когда выпили кофе, сразу отодвинул стул:

– Пойду положу свою нежную головку на подушечку.

– Вот и хорошо, – сказал Шон и тоже встал. – У нас кончается мясо. Схожу поохочусь, попробую добыть кого-нибудь.

– Нет, останься, поговори со мной, – быстро проговорил Дафф. – Можно в карты сыграть партию-другую.

Они давненько не брали в руки колоды, поэтому Шон с готовностью согласился. Он уселся в изножье кровати Даффа и за какие-нибудь полчаса выиграл тридцать два фунта.

– Играть разучился, надо как-нибудь тебя поучить… если ты не против, конечно, – хвастливо заявил Шон.

Дафф раздраженно бросил карты на стол.

– Все, что-то больше не хочется, – сказал он и прижал пальцы к закрытым векам. – Голова трещит так, что ничего не соображаю.

– Спать не хочется?

– Нет. Может, что-нибудь почитаешь?

Дафф взял со столика рядом с кроватью книгу в кожаном переплете и бросил ее на колени Шону. Это был роман «Холодный дом» Диккенса.

– С какого места начать? – спросил Шон.

– Не важно, я знаю его почти наизусть, – сказал Дафф, лег на спину и закрыл глаза. – Начинай откуда хочешь.

Шон начал читать. Читал полчаса, спотыкаясь чуть не на каждом слове, – у него никак не получалось ухватить их ритм. Пару раз он поднимал голову и смотрел на Даффа. Тот лежал неподвижно, лицо его слабо блестело от пота, и шрамы были особенно заметны. Дышал он легко и свободно.

В такое жаркое утро Диккенс – прекрасное снотворное: веки Шона отяжелели, читал он все медленнее, потом вовсе остановился. Книга соскользнула с коленей на пол.

Сквозь дремоту Шон услышал легкое позвякивание цепи. Он сразу проснулся и бросил взгляд на кровать. Рядом с ней, низко согнувшись, как обезьяна, стоял Дафф. В глазах его горело безумие, щеки подергивались. Оскаленные зубы покрывала желтоватая пена, она же оставила тонкую полоску на губах.

– Дафф… – начал было Шон, и Дафф немедленно бросился на него, скрючив пальцы и издав горловой крик, уже не человеческий, хотя еще и не звериный.

Шон ощутил в груди ледяной ком ужаса, ноги его подкосились.

– Нет! – крикнул он, но тут цепь зацепилась за ножку кровати, и Дафф на нее опрокинулся, не успев вонзить зубы в парализованное страхом тело Шона.

Шон бросился бежать. Выскочив из хибары, он помчался в буш. От страха у него дрожали ноги и перехватывало дыхание, сердце замирало, а легкие отказывались работать.

Ветка, больно хлестнувшая по лицу, привела его в чувство. Он замедлил бег, затем, тяжело дыша, остановился и оглянулся в сторону лагеря. Подождал, пока организм не придет в норму, усилием воли подавил страх – осталось только тошнотворное ощущение в животе. Потом, обойдя колючий кустарник, приблизился к лагерю с противоположной стороны от убежища Даффа.

В лагере было пусто: все, как и Шон, страшно перепугались и разбежались. Он вдруг вспомнил, что в халупе у Даффа осталась его винтовка, стоящая как раз возле его кровати. Он полез в свой фургон и торопливо открыл ящик с новенькими, еще не использованными винтовками. Пока возился с затвором, руки его дрожали – еще бы, в любой момент цепь может порваться, и он с ужасом представлял, как за спиной снова раздается тот нечеловеческий крик. Он нашел висевший на спинке кровати патронташ, зарядил винтовку и взвел курок. Основательный вес оружия из железа и дерева в руках немного его успокоил. Он снова почувствовал себя мужчиной.

Шон прыжком выбрался из фургона и, держа винтовку наготове, осторожно вышел за пределы лагеря, обозначенные поставленными в круг крытыми повозками.

Цепь все-таки выдержала. Дафф стоял в тени дикой смоковницы и дергал ее, пытаясь порвать, при этом тихо поскуливая, как новорожденный щенок. Он стоял к Шону спиной совершенно голый, сорванная одежда валялась тут же на земле.

Шон медленно направился к другу. Остановился на расстоянии, куда не могла достать цепь.

– Дафф! – неуверенно позвал он.

Дафф резко повернулся, полуприсел и сжался; золотистая борода его была густо покрыта пеной. При виде Шона он оскалил зубы и с воплем бросился вперед, но цепь натянулась и удержала его, опрокинув на спину. Он кое-как поднялся на ноги и, не отрывая от Шона алчных глаз, снова рванулся к нему.

Шон отпрянул, вскинул винтовку и прицелился Даффу в переносицу.

Поклянись! Поклянись, что не поднимешь на меня винтовку.

Прицел Шона дрогнул. Он медленно продолжал пятиться.

По ногам Даффа текла кровь. Стальные звенья цепи содрали с его бедер кожу, но он все рвался, натягивая цепь и изо всех сил стараясь достать Шона.

Но и Шон был скован, как цепью, своей клятвой. Он не мог выстрелить.

Шон опустил винтовку и с бессильной жалостью смотрел на друга.

Наконец к нему подбежал Мбежане:

– Уходи, нкози. Если не можешь покончить с ним, уходи. Ты ему уже не нужен. Он видит тебя и еще больше злится.

Дафф с воплями продолжал натягивать цепь. Истерзанный торс кровоточил, кровь капала на землю, повисала на волосатых ногах, липкая, как расплавленный шоколад. С каждым рывком голова его дергалась и изо рта летели брызги пены, попадая ему на грудь и на руки.

Мбежане повел Шона обратно в лагерь. Остальные зулусы уже собрались, и Шон взял себя в руки, чтобы отдать необходимые распоряжения:

– Я хочу, чтобы все отсюда ушли. Заберите с собой одеяла, еду и разбейте лагерь на другом берегу водопоя. Когда все кончится, я за вами пришлю.

Шон дождался, пока все собрали пожитки, а когда они уже уходили, подозвал Мбежане.

– Что мне делать? – спросил он.

– Что ты должен делать, когда твоя лошадь сломает ногу? – вопросом на вопрос ответил зулус.

– Но я дал ему слово. – Шон в отчаянии покачал головой, глядя туда, откуда доносились бессвязные вопли Даффа.

– Нарушить клятву способен только негодяй или человек очень храбрый, – просто ответил Мбежане. – Мы тебя подождем.

Он повернулся и пошел за остальными.

Когда все скрылись из виду, Шон затаился в одном из фургонов и сквозь дырку в брезенте стал наблюдать за Даффом. С лицом совершенного идиота тот тряс головой и, натянув цепь и волоча ноги, расхаживал по кругу. Потом боль, видимо, заставила его лечь; он принялся кататься по земле, яростно чесать голову, рвать на себе волосы и царапать лицо, оставляя на щеках длинные кровавые следы. Шон слушал эти звуки, издаваемые безумным: Дафф вопил, не понимая, почему ему больно, бессмысленно хихикал и рычал. Да, до ушей Шона снова доносилось все то же ужасное, жуткое рычание.

Раз десять он прикладывался к винтовке и смотрел на друга через прицел, держа его на мушке, пока глаза ему не заливал пот, все впереди расплывалось; Шон снова и снова клал винтовку в сторону и отворачивался.

Там, на цепи, умирал его друг – нет, больше чем друг, там билась в агонии частица самого Шона. Его молодость, его веселый смех, беззаботная любовь к жизни… Он снова подкрадывался к дырке в брезенте и смотрел.

Солнце стояло в зените, потом начало склоняться к закату, и тот, кто некогда был его другом, все больше слабел. Он упал на четвереньки, долго так ходил, потом снова встал на ноги.

За час до заката по телу его прошла первая судорога. Стоя лицом к фургону, где спрятался Шон, он раскачивал головой из стороны в сторону и беззвучно шевелил губами. Все тело его содрогнулось, потом застыло, губы вытянулись и раскрылись в усмешке, обнажая зубы, глаза закатились так, что видны были только белки, и тело стало клониться назад. Это прекрасное тело с длинными ногами красивой формы, до сих пор сохранившее мальчишескую сухощавость, изгибалось все больше и больше, потом раздался щелчок, позвоночник треснул, и Дафф повалился на землю. Он лежал, извиваясь, и тихо стонал; его тело из-за сломавшегося позвоночника изогнулось под невозможным, неестественным углом.

Шон выскочил из фургона и бросился к нему, в упор наставив на умирающего винтовку, выстрелил прямо в череп и отвернулся. Потом отшвырнул винтовку, и она лязгнула о твердую землю.

Наведавшись в свой фургон, Шон снял с койки Даффа одеяло. Возвратившись, он завернул тело Даффа в одеяло, стараясь не смотреть на обезображенное лицо. Затем отнес в хибарку и уложил на кровать. Сквозь одеяло проступила кровь, и это пятно расплывалось по нему, как чернила по промокательной бумаге. Шон сел возле кровати в кресло.

Уже опустилась непроглядная ночь. В темноте заявилась гиена и, громко сопя, принялась обнюхивать кровь на земле. Потом она ушла. В буше за водопоем охотилось семейство львов, и часа за два до заката они кого-то убили; Шон сидел в темноте и слушал их торжествующее рычание.

Уже утром Шон расправил затекшие члены и, кое-как поднявшись из кресла, отправился к фургонам. В лагере возле костра сидел Мбежане.

– А где остальные? – спросил Шон.

Мбежане встал:

– Ждут там, куда ты их послал. Я пришел один, зная, что буду тебе нужен.

– Да, – сказал Шон. – Принеси два топора.

Они собрали целую гору сухой древесины, уложили ее вокруг кровати Даффа, и Шон поджег ее.

Мбежане оседлал лошадь Шона. Шон вскочил в седло и сверху посмотрел на верного зулуса:

– Фургоны доведешь до следующего водопоя. Встретимся там.

Отъехав от лагеря, Шон оглянулся. Дым погребального костра медленно стлался над верхушками терновника, ветерок отнес его уже на целую милю.

9

Сердце Шона ныло от вины и горя – эти чувства изводили его, как гнойник в корне больного зуба. Чувство вины питалось двумя источниками. Во-первых, он обманул доверие Даффа, а во-вторых, у него не хватило мужества сделать так, чтобы от этого обмана получилась хоть какая-то польза. Нельзя было допускать, чтобы его друг мучился так долго. Надо было сделать это сразу, быстро и чисто, или не делать вовсе. Всеми фибрами души он желал бы получить еще один шанс и сделать все правильно. Он с радостью готов был снова пройти через этот ужас, чтобы очистить совесть, смыть пятно своего позора, чтобы оно не пачкало воспоминаний об их дружбе.

Его горе было сродни абсолютной пустоте, это был вопящий от боли вакуум, такой огромный, что Шон затерялся в нем. Там, где прежде звучал смех Даффа, где играла его кривая усмешка и кипел его заразительный энтузиазм, теперь было одно лишь серое небытие. Сюда не проникал даже крохотный солнечный лучик, не виднелось ни единого плотного объекта.

Следующий водопой представлял собой мелкую лужу посреди засохшей грязи площадью с поле для игры в поло. Сухая грязь потрескалась, образовав на своей поверхности неровную клетку размером с ладонь. Лужу можно было перепрыгнуть, не замочив ног. Пространство вокруг нее было обильно усеяно калом животных, которые приходили сюда пить воду. Над ее поверхностью туда-сюда – в зависимости от того, куда вздумается дуть ветру, – порхало несколько легких перышек. Вода была отвратительно соленой и грязной. Словом, место для стоянки оказалось очень плохое.

На третий день Мбежане пришел в фургон Шона. Шон лежал на койке. Со дня смерти Даффа он ни разу не менял белья. Борода его свалялась и стала похожа на плотную, жесткую от пота циновку – под брезентовым верхом фургона было жарко, как в печке.

– Нкози, сходи посмотри, что сделалось с водой. Не думаю, что нам стоит здесь оставаться.

– А что с ней? – равнодушно спросил Шон.

– Очень грязная. Думаю, надо двигаться к большой реке.

– Делай то, что считаешь нужным.

Шон перевернулся на другой бок, спиной к зулусу, и уткнулся лицом в брезентовую стенку.

Мбежане двинул караван к реке Лимпопо. Только через два дня они вышли к узкой полоске деревьев с темно-зелеными листьями, растущих по берегам реки. Все два дня Шон пролежал на койке, трясясь при движении по неровной почве и обильно потея, совершенно равнодушный ко всем неудобствам.

На высоком берегу Мбежане поставил фургоны лагерем, и зулусы стали ждать, когда Шон снова придет в себя. Разговоры по вечерам у костра были исполнены тревоги; то один, то другой поглядывал на фургон Шона: лампа в нем ни разу не зажигалась, там было темно, как и в помраченном сознании лежащего в нем человека.

Но и медведь с наступлением весны выходит из своей берлоги: Шон наконец покинул свой фургон. Одежда на нем была совсем грязной. К нему поспешили собаки. Окружив его, они жались к его коленям, заглядывали в глаза, требуя внимания, но он словно не замечал их. Невнятно ответив на приветствия своих верных зулусов, он подошел к крутому берегу и спустился.

Жаркое лето иссушило Лимпопо, и река в самой середине своего русла превратилась в ряд редких водоемов с темно-зеленой, как оливки, водой. Белый песок вокруг сверкал, как снежное поле, а тут и там чернели камни, до блеска отполированные течением реки. На крутых берегах, отстоящих друг от друга на милю, в два ряда возвышались деревья.

Шон пошел по песку, и с каждым шагом ступни по щиколотку погружались в песок. Он сел у самого края воды и опустил в нее руку: вода была теплая, словно кровь. На песке рядом с ним остался длинный скользящий след крокодила. А на противоположном берегу на деревьях расселось стадо обезьян: они прыгали с ветки на ветку и, глядя на Шона, о чем-то болтали между собой. По узкому перешейку между двумя водоемами в их сторону пробежали две собаки Шона, – видно, псам вздумалось поохотиться на обезьян. Впрочем, бежали они без особого энтузиазма, свесив сбоку пасти болтающиеся на бегу языки: уж очень горяч был белоснежный песок.

Шон продолжал смотреть на зеленую воду. Без Даффа он особенно сильно ощущал одиночество – только чувство вины и печали составляло ему сейчас компанию. Одна из собак, похоже, раздумала бежать дальше; холодным носом она коснулась его щеки. Шон положил ей руку на шею, и пес всем телом прижался к нему.

За спиной послышались чьи-то шаги, и он обернулся. К нему шел Мбежане.

– Нкози, Хлуби обнаружил стадо слонов, до них около часа езды вверх по течению. Он насчитал двадцать, все с хорошими бивнями.

Шон снова отвернулся и устремил взгляд на воду.

– Уходи, – сказал он.

Мбежане присел на корточки рядом, упершись в колени локтями.

– По кому ты скорбишь? – спросил он.

– Уходи, Мбежане, оставь меня в покое.

– Нкози Дафф не нуждается в твоей скорби, поэтому, я думаю, ты оплакиваешь самого себя.

Мбежане взял гальку и швырнул ее в воду.

– Когда путник наступает на колючку, – тихо продолжил Мбежане, – если он умный, то вынимает ее, а если нет, оставляет, говоря: «Оставлю колючку в ноге, пускай колет, и я навсегда запомню дорогу, по которой шел». Нкози, вспоминать с удовольствием гораздо лучше, чем с болью.

Мбежане бросил в воду еще один камешек, поднялся и пошел обратно к лагерю.

Когда через десять минут Шон явился в лагерь, он увидел, что лошадь его оседлана, винтовка в футляре, а Мбежане и Хлуби поджидают его с копьями. Кандла протянул ему шляпу. Шон взял ее, повертел в руках, затем нахлобучил на голову и вскочил в седло.

– Веди, – сказал он.

Следующие несколько недель Шон только охотился и ни о чем, кроме охоты, не думал. Да и времени на размышления у него не оставалось. Если он и возвращался к фургонам, то ненадолго и нечасто, только чтобы привезти бивни и сменить лошадь.

В один из таких визитов, когда Шон уже собирался садиться на лошадь и снова ехать охотиться, даже Мбежане запротестовал.

– Нкози, что за доблесть в том, что мы умрем от работы? – пожаловался он.

– Да ты здоров как бык, – заверил его Шон, хотя Мбежане в последнее время исхудал и был тощий, как гончий пес, а кожа его блестела, как отмытый антрацит.

– Тому, кто сидит на лошади, наверно, все кажутся здоровыми, – предположил Мбежане.

Шон, уже слезавший с лошади, застыл одной ногой в стремени. Он задумчиво посмотрел на зулуса и только потом спешился.

– Ладно, на охоту сегодня идем пешком, и первый, кто попросит пощады, заработает почетную кличку Баба.

Мбежане оскалился: вызов ему понравился. Они перешли через русло реки и после полудня нашли след. Это было небольшое стадо молодых самцов. Охотники преследовали его до темноты. Проведя ночь под одним одеялом, наутро продолжили преследование. На третий день пошла каменистая почва; потеряв след, они повернули обратно к реке. Миль десять не дойдя до лагеря, наткнулись на другой след, догнали и подстрелили трех прекрасных самцов – бивни у этих животных весили не менее пятидесяти фунтов каждый.

К лагерю шли ночью. Четыре часа поспали – и снова отправились на охоту. Шон теперь слегка прихрамывал. На второй день во время одной из нечастых остановок он снял сапог. Мозоль на пятке уже лопнула, носок был жестким от запекшейся крови. Мбежане бесстрастно смотрел на него.

– Далеко мы ушли от фургонов? – спросил Шон.

– Можем вернуться засветло, нкози.

На обратном пути винтовку Шона нес Мбежане. Маска торжественной серьезности ни разу не соскользнула с его лица. Когда вернулись, Кандла принес тазик с горячей водой и поставил его перед креслом, куда усадили Шона. Пока Шон отмачивал ногу в воде, вокруг него присели на корточки все его спутники. Лица выражали напускную озабоченность, а молчание прерывалось лишь вздохами и щелканьем языком – так в племени банту выражают сочувствие. Они наслаждались каждой минутой этого зрелища, а Мбежане, как прирожденный актер, подыгрывал зрителям: держал паузу, нагнетая атмосферу и не торопя эффект. Шон попыхивал сигарой и хмурил брови, чтобы не рассмеяться. Мбежане то и дело откашливался и сплевывал в костер. Все глаза были устремлены на него – все, затаив дыхание, ждали.

– Нкози, – сказал наконец Мбежане, – вот если бы ты был моей дочерью, я бы дал за тобой в приданое пятьдесят голов скота.

Короткое мгновение молчания – и взрыв бешеного хохота. Шон тоже сначала смеялся с ними, но через некоторое время, когда Хлуби от смеха чуть не упал в костер, а Нонга со слезами на щеках громко рыдал, захлебываясь от смеха на плече у Мбежане, Шон смеяться перестал. В конце концов, не так уж это и смешно.

С кислой физиономией он смотрел на зулусов, на их широко разинутые розовые глотки, трясущиеся плечи и вздымающиеся груди, и внезапно в голову ему пришла одна кристально ясная мысль: теперь они смеются вовсе не над ним. Зулусы смеются просто от радости. Смеются потому, что они живы. Сдавленный смех подкатил к его гортани, и не успел он подавить его, как новый приступ вырвался из груди… Шон откинулся на спинку стула и расхохотался, широко раскрыв рот. Да пошло оно все к черту, подумал он, ведь и я, Шон, тоже живой.

Утром, выбравшись из своего фургона, он захромал к костру посмотреть, что Кандла готовит на завтрак, и снова ощутил радостное возбуждение перед наступлением нового дня. Чувствовал он себя прекрасно. Память о Даффе никуда не делась, она оставалась с ним и будет с ним всегда, но теперь она не несла с собой тошнотворной боли. Он вырвал из ноги мучившую его колючку.

10

В ноябре место стоянки они меняли три раза, держась южного берега реки и следуя вверх по течению, к западу. Фургоны, которые они освободили от слоновой кости возле первого водопоя, снова постепенно наполнялись, поскольку охота по берегам реки была удачной. Остальная земля высохла, но теперь каждый следующий день обещал скорое облегчение.

Облака, разбросанные по всему небу, стали собираться вместе, образуя округлые, с темной каймой по краям массы или сливаясь в величественные грозовые тучи. И вся природа, казалось, находится под впечатлением их растущего величия. По вечерам солнце обряжало их в царский пурпур, а днем их развлекал ветерок, множеством вихрей исполняя на земле пляски дервишей. Приближался сезон дождей.

Шону нужно было принимать решение: пересечь Лимпопо и, когда река выйдет из берегов, отъехать подальше к югу – или оставаться на месте и не беспокоить своим присутствием землю по ту сторону реки. Принять решение оказалось не трудно. Они нашли место, где оба берега реки слегка понижались и выравнивались, разгрузили первый фургон и разбились на две команды. Потом все вместе, громко подбадривая быков, погнали их вниз по крутому склону в русло реки. Фургон подпрыгивал сзади, пока не достиг песчаного дна; под невероятным углом склонившись набок, он застыл на месте: колеса по ступицу утонули в песке.

– Хватайтесь за спицы! – крикнул Шон.

Все бросились к колесам и, налегая на спицы, заставили их вращаться. Но половина быков, потеряв твердую опору под ногами, стояла на коленях, не находя сил подняться.

– К чертям его, – сказал Шон, со злостью глядя на фургон. – Распрягайте быков и ведите их обратно. Берите топоры.

За три дня они проложили через русло реки гать из толстых, положенных поперек веток. За два следующих дня переправили фургоны и слоновую кость на противоположный берег. Когда на руках перетащили и поставили в круг последний фургон, Шон объявил выходной, и на следующее утро все спали сколько хотели.

Когда Шон вышел из своего фургона, солнце стояло уже высоко. Долго провалявшись в постели, он был мрачен и раздражителен. Широко зевнув, Шон потянулся, раскинув руки, будто на распятии. Проведя языком по полости рта, поморщился: это оказалось невкусно, потом поскреб грудь, и волосы под пальцами заскрипели.

– Кандла, где мой кофе? Я умираю от жажды, а тебе наплевать?

– Нкози, сейчас вода закипит.

Шон крякнул и направился к костру, где уже сидели на корточках Мбежане и остальные, наблюдая за манипуляциями Кандлы.

– Хороший получился лагерь, Мбежане. – Шон, подняв голову, посмотрел на плотный шатер листьев сверху.

Начинался жаркий день, а в тени этой зелени было прохладно. В широко раскинувшихся ветвях громко жужжали рождественские жуки.

– И для скота неплохое пастбище, – согласился Мбежане и протянул Шону раскрытую ладонь. – Смотри, что я нашел в траве. Здесь уже кто-то стоял.

Шон взял у него осколок фарфоровой посуды с голубым узором в виде фигового листка. Странно, подумал он. Откуда взялся здесь, в пустыне, этот маленький кусочек цивилизации? Он озадаченно повертел осколок в пальцах.

– Вон там, возле того дерева, старое кострище, и еще я нашел колеи фургонов, там же, где переправлялись и мы.

– Давно это было?

Мбежане пожал плечами:

– Около года назад. В следах от колес выросла трава.

Шон опустился в кресло. Не очень-то приятное известие. Он поискал причину этого чувства и, усмехнувшись, понял, что это ревность: на земле, которую он привык считать своей, были чужаки. От этих колесных следов годовой давности у него возникло ощущение, будто вокруг толпа народу. Но тут же появилось и противоположное чувство: он уже истосковался по обществу своих, белых людей. В сердце закралось страстное желание увидеть лицо белого человека. Странное чувство жажды получить то, что неприятно.

– Кандла, когда ты мне дашь кофе? Или прикажешь до ужина ждать?

– Уже готово, нкози.

Кандла добавил в кружку немного коричневого сахара и, помешав палочкой, вручил Шону. Шон взял кружку обеими руками, подул на горячий напиток и стал отхлебывать, громко вздыхая после каждого глотка.

Зулусы толковали о своем, угощая друг друга содержимым табакерок, и каждое замечание встречалось хором голосов.

– Это правда, это правда, – с серьезными лицами повторяли они и тянулись за понюшкой.

Вспыхивали и споры, но несерьезные, которые быстро стихали, и снова продолжалась неторопливая, плавная беседа. Шон слушал их, иногда вставлял и свое слово или что-нибудь рассказывал, пока желудок не подсказал ему, что неплохо было бы и подзакусить. Кандла тут же принялся готовить завтрак, остальные критически наблюдали и давали советы – безделье сделало их не в меру болтливыми.

Кандла уже почти закончил зажаривать крупную цесарку к удовольствию всей компании, хотя Мбежане считал, что мало посолено, как вдруг сидящий напротив Нонга вскочил на ноги и вытянул руку к северу. Шон прикрыл ладонью глаза и посмотрел, куда указывал зулус.

– Черт побери! – сказал он.

– Ага! Ага! Ага! – закивали его верные слуги.

Между деревьями прямо в их сторону скакал на лошади белый человек. Он ехал легким галопом, с длинными стременами, удобно откинувшись в седле. Когда незнакомец был уже достаточно близко, Шон смог разглядеть густую рыжую бородищу, закрывающую всю нижнюю часть лица. Это был крупный мужчина; высоко закатанные рукава рубахи открывали толстые, сильные руки.

– Здравствуйте! – крикнул Шон и радостно пошел навстречу незнакомцу.

Подъехав к лагерю, всадник натянул поводья. Он неуклюже спешился и схватил протянутую руку Шона. Косточки Шона так и хрустнули от мощного рукопожатия.

– Здорово, дружище! Как дела?

Он говорил на африкаансе. Голос был под стать размерам его фигуры, и ростом он был не ниже Шона. Оба безжалостно жали друг другу руки, смеялись, и обычные, формальные слова приветствия звучали вполне искренне.

– Кандла, тащи сюда бутылку бренди! – крикнул Шон через плечо, а потом снова обратился к буру: – Добро пожаловать, вы успели как раз к обеду. Выпьем по стаканчику, раз такое дело. Черт возьми, как приятно снова увидеть белого человека!

– Так вы тут только один белый?

– Да… проходите, дружище, садитесь.

Шон разлил напиток, и бур взял свою кружку.

– Как вас зовут? – спросил прибывший.

– Кортни, Шон Кортни.

– А меня – Ян Пауль Леру. Рад познакомиться, минхеер.

– За ваше здоровье, минхеер, – ответил Шон, и они выпили.

Ян Пауль рукой вытер усы и резко выдохнул, наслаждаясь вкусом бренди.

– Хорошо пошло, – сказал он и протянул свою кружку.

И начался взволнованный разговор – от долгого одиночества и бренди языки развязались, каждому хотелось рассказать сразу все и задать сразу все вопросы – неожиданные встречи в буше всегда происходят именно так. Между делом Шон подливал себе и гостю, и бутылочка скоро опустела.

– Скажи, а где же твои фургоны? – спросил Шон.

– Идут за мной, в часе, а может, в двух позади. Я поехал вперед, чтобы найти реку.

– И сколько вас человек?

Шон смотрел ему в лицо, наслаждаясь каждым звуком беседы.

– Отец, мать, моя младшая сестренка и жена… кстати, чуть не забыл. Вам лучше убрать отсюда свои фургоны.

– Что? – не сразу понял его Шон.

– Это мое место, я тут всегда распрягаюсь, – пояснил бур. – Видишь, здесь у меня был костер… это мое место.

Улыбка сразу исчезла с лица Шона, голос тоже изменился.

– Слушай, бур, оглянись вокруг, вся Африка перед тобой. Выбирай, места всем хватит, но меня не трогай.

– Но это мое место. – Ян Пауль даже слегка покраснел. – Когда я возвращаюсь, всегда останавливаюсь на одном и том же месте.

За несколько секунд добрая атмосфера встречи нарушилась. Ян Пауль резко встал и направился к лошади. Нагнулся и подтянул подпругу, дернув за ремень так свирепо, что бедная лошадь чуть не потеряла равновесие. Он вскочил в седло и посмотрел на Шона.

– Убирай свои фургоны, – сказал он. – Сегодня вечером я разбиваю здесь лагерь.

– Может, поспорим? – угрюмо спросил Шон.

– Посмотрим! – злобно ответил Ян Пауль.

– Обязательно, – согласился Шон.

Бур развернул лошадь и поскакал прочь. Шон смотрел ему в спину, пока гость не исчез между деревьями, и только потом дал волю злости. Доводя себя до исступления, он в ярости метался по лагерю, нарезал круги, время от времени останавливаясь и нетерпеливо бросая взгляд туда, откуда должны были появиться фургоны бура. Но под внешними проявлениями злости и негодования в нем закипало дьявольски заманчивое предвкушение драки. Кандла принес ему поесть и по всему лагерю бегал за ним с тарелкой. Шон нетерпеливо отмахивался и продолжал свое патрулирование: скорей бы, ох, скорей бы как следует подраться!

Наконец вдали послышалось щелканье кнута и донеслось едва слышное мычание, на которое сразу же отозвались волы Шона. Дружно залаяли собаки.

Шон подошел к фургону, стоящему с северной стороны лагеря, и прислонился к нему с напускным безразличием.

Из-за деревьев показалась длинная вереница фургонов, которая направилась прямо к нему. На высоких козлах переднего он разглядел какие-то яркие разноцветные пятна. Женские платья! Обычно, завидев такое, Шон настораживался и ноздри его начинали раздуваться, как у породистого племенного жеребца, но сейчас все его внимание было сосредоточено на более крупном из двух верховых эскорта.

Ян Пауль пустил лошадь в легкий галоп и обогнал отца. Шон сжал кулаки, превратив их в увесистые кувалды, и внимательно наблюдал за его приближением. Ян Пауль сидел в седле прямо и остановил лошадь в десятке шагов от Шона; большим пальцем, толстым и коричневым, как жареная сосиска, он сдвинул шляпу на затылок и слегка потыкал шпорами лошадь в бока, отчего та заплясала под ним.

– Что я вижу, – насмешливо проговорил он, изображая удивление. – Rooi Nek[39] все еще здесь?

Собаки Шона бросились навстречу другой стае, и они закружились на месте; малоподвижные от напряжения, с ощетинившимися загривками, они исполняли сдержанный обряд взаимного обнюхивания, то и дело задирая заднюю лапу в ритуальном акте мочеиспускания.

– Почему бы тебе не залезть на дерево? Там тебе самое место – будешь чувствовать себя как дома, – кротко заметил Шон.

– Ах вот ты как? – Ян Пауль даже привстал на стременах.

Он вынул из стремени правую ногу, перекинул ее через лошадиный круп, собираясь спешиться, но не успел – Шон бросился на него. Лошадь нервно отскочила в сторону, и бур, потеряв равновесие, вцепился в седло. Шон обеими руками крепко ухватил его за рыжую бороду, всем своим весом приналег на него и опрокинул на спину. Ян Пауль замолотил руками по воздуху, нога его застряла в стремени, и он повис, как гамак: с одной стороны нога его зацепилась за стремя, а с другой – его держали за бороду крепкие руки Шона. Шон прочно стоял на ногах, потешаясь над воплями бура.

Возбужденные примером Шона, собаки отбросили китайские церемонии и ринулись друг на друга, слившись в одну рычащую, щелкающую зубами хаотическую массу, – шерсть летела во все стороны, как песок в пустыне Калахари во время песчаной бури.

Тут ремешок стремени оборвался, Шон повалился назад. Он быстро перевернулся и вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы встретить атаку Яна Пауля. Мощный удар, который бур нанес ему сверху, он выдержал, но был потрясен; они сошлись грудь с грудью, и Шон почувствовал, что встретил примерно равную силу. Они боролись молча, касаясь друг друга бородами, а между их глазами было не более нескольких дюймов.

Шон быстро перенес вес и сделал попытку броска, но Ян Пауль был к этому готов и держал его легко и крепко, как танцор партнера. Потом настала его очередь: он крутанулся в руках Шона, и тот громко крякнул, пытаясь ему воспрепятствовать.

Неожиданно в драку вмешался Упа Леру: он двинул вперед свою лошадь и, размахивая тяжелой, свистящей в воздухе плетью из кожи бегемота, разогнал собак.

– А ну, кончайте! Эй, вы, черт бы вас побрал! Хватит, кончайте!

Спину Шона ожег удар плети, и он закричал от боли, и тут же заорал Ян Пауль, который тоже отведал тяжелой плетки. Бойцы отпустили друг друга и, потирая следы от плеточных ударов, отступили перед худым как скелет, белобородым стариком на лошади.

Тут подъехал первый фургон, где на козлах сидело существо женского пола весом не менее двухсот фунтов.

– Зачем ты остановил их, Упа? – закричала дородная женщина.

– А если они поубивают друг друга, тогда что?

– Стыдись! Мальчики решили позабавиться, а ты все испортил! Забыл, как сам любил подраться? Старый ты пень, вспомни свою молодость и оставь их в покое! Пусть ребятки порезвятся в удовольствие.

Вертя в руке плетку и глядя то на Шона, то на Яна Пауля, Упа заколебался.

– Отойди в сторонку и не лезь не в свое дело, – приказала жена.

Она была женщиной плотной, как гранит, блузку ее распирала пышная грудь, а обнаженные коричневые руки обладали мужскими мускулами. Широкие поля шляпы бросали тень на ее лицо, но Шон успел разглядеть пышные, как пудинг, розовые щеки – на таком лице чаще играет улыбка, чем хмурятся брови. Рядом с ней сидели еще две девицы, но рассмотреть их у него не хватило времени.

Упа уже убрал с дороги свою лошадку, и Ян Пауль снова двинулся на него. Шон встал на цыпочки и сгруппировался – он уже испытал на себе силу противника, но это была лишь закуска: основное блюдо еще предстояло отведать, и он не вполне был уверен, что сможет проглотить его.

Ян Пауль решил прощупать Шона длинным ударом правой, но Шон успел увернуться, и толстая подушка бороды смягчила удар; он нанес Яну Паулю крюк по корпусу, прямо под поднятую руку, тот хрюкнул и отскочил назад.

А Упа Леру отбросил всякие сомнения и любовался ими со все возрастающим восхищением. Бой действительно обещал быть добрым. Бойцы стоили один другого: оба крупные, обоим под тридцать, оба быстро двигались и крепко стояли на ногах. Оба явно имели достаточный опыт в таких делах, дрались они частенько. Это было видно по тому, как они прощупывают друг друга, уворачиваются от ударов, сближаются, делают ложные движения, открываются, заманивая друг друга – менее опытный боец давно бы купился на это и горько потом пожалел – и тут же отскакивая.

И вдруг плавный, текучий, почти ленивый рисунок боя взорвался. Ян Пауль прыжком пошел на сближение, взял влево, тут же сменил направление, словно конец извивающейся плети, и снова нанес удар правой. Шон нырнул и тем самым открылся для левой противника. От удара он шатнулся назад, в глазах потемнело, скула была рассечена, из раны потекла кровь. А Ян Пауль уже рьяно наседал, держа кулаки наготове, и ждал, когда Шон раскроется. Шон отступал, ногами его двигало чутье: он ждал, когда пройдет темень в глазах и в руки вернется ощущение силы. Он видел, что Ян Пауль идет вперед, и ноги его продолжали упруго двигаться. Шон опустил руки, ожидая момента, когда Ян Пауль сделает ошибку. Тот по глазам Шона заметил хитрость, однако слишком поздно: он попытался вырваться из ловушки, но плотно сжатый кулак врезался ему в лицо. Ян Пауль зашатался и отступил; лицо его тоже окрасилось кровью.

Бой продолжался уже между фургонами, где у бойцов появилась возможность с десяток раз поменять руки. Снова сошлись вплотную, били головой, коленями, потом опять разошлись, и в ход пошли кулаки. В очередной раз вцепившись друг в друга, они покатились вниз по крутому берегу Лимпопо. Битва продолжалась на мягком песке, который мешал двигать ногами. Они упали, и песок, как сахарная пудра, забил им рты, налип на волосы и бороды.

Они оказались в одном из водоемов и продолжали биться в воде. Вода попала в легкие, и они отчаянно кашляли, барахтаясь в луже, как два самца-бегемота. Движения их становились все медленнее – вот они уже стоят на коленях друг против друга, не в силах больше подняться на ноги, с них ручьями стекает вода, и оба с шумом хватают ртом воздух.

Шон не мог бы сказать определенно, по какой причине в глазах потемнело: то ли из-за того, что солнце к концу битвы действительно село, то ли темнота рождена усталостью. Сквозь эту тьму Шон смотрел, как Яна Пауля стало тошнить, причем рвало его так, что душу раздирало от этих звуков, хотя изо рта его вылетело всего лишь несколько капель желчи.

На четвереньках Шон выполз из лужи и лег, положив голову на песок. В ушах его звучали чьи-то голоса, он смутно увидел свет фонаря, и свет был красный – глаза его заливало кровью. Верные зулусы подняли его и понесли, но он едва почувствовал это. И свет, и голоса провалились куда-то в темноту, и он потерял сознание.

Очнулся Шон от резкой боли: кто-то прижигал ему раны йодом. Он попытался сесть, но чьи-то руки толчком заставили его снова лечь.

– Тихо, тихо, драка закончилась, – раздался голос.

Он сделал усилие и одним глазом попытался рассмотреть, кто говорит. И увидел прямо над собой розовощекое лицо Умы Леру. Она прикоснулась к его лицу, и он снова почувствовал жжение антисептика. Плотно сжав губы, Шон застонал.

– Ну и ну, мужчина называется, – усмехнулась Ума. – Ему чуть голову не оторвали, и он даже не пикнул, а тут от лекарства сейчас расплачется, как маленький мальчик.

Шон провел языком по полости рта: одного зуба нет, но все остальные чудесным образом оказались на месте. Он поднял было руку, чтобы потрогать закрытый глаз, но Ума сердито шлепнула его по ладони и продолжила обрабатывать лицо.

– Черт возьми, вот это была драка! – Она радостно покачала головой. – Ты был великолепен, kerel[40], ты был просто великолепен.

За ее спиной Шон заметил девушку. Она стояла в тени, виден был только силуэт на фоне брезента. В руках девушка держала тазик. Ума повернулась к ней, окунула в таз тряпку, отжала с нее кровь и снова повернулась к нему. Под ее весом фургон ходил как живой, и фонарь, подвешенный к потолку, раскачивался, сбоку освещая лицо девушки. Шон распрямил ноги и повернул голову, чтобы получше рассмотреть ее.

– Не верти головой, jong, – скомандовала Ума.

Но Шон не смотрел на нее, он разглядывал девушку, любовался мягкой линией ее губ, ее округлыми щечками. Видел копну густых волос, в веселом беспорядке обрамлявших лицо, а потом грешный взгляд его вдруг скользнул вниз, по шее, обогнул плечико и остановился на свисающей до самого пояса толстой, как его собственное запястье, косе.

– Послушай, Катрина, мне что, каждый раз вот так поворачиваться к тазику? Встань поближе, девочка.

Девушка сделала шаг вперед и, выйдя из тени, посмотрела на Шона. Глаза у нее оказались зеленые и смеющиеся, нет, даже не зеленые, а зеленущие. Но она сразу опустила их и уставилась в тазик. А Шон все смотрел – уж очень не хотелось упустить момент, когда она снова поднимет на него глаза.

– Медведь ты мой, медведь, – продолжала говорить Ума, и в ворчании ее слышалась одобрительная нотка. – Отнял у нас стоянку, побил моего сыночка и теперь строит глазки моей дочери. Будешь так продолжать, я собственными руками из тебя дух выбью. Черт возьми, ну и опасный же ты тип! А ты, Катрина, поди-ка в наш фургон и помоги лучше Генриетте ухаживать за братом. А тазик поставь вон хоть на сундук.

Уходя, Катрина еще раз посмотрела на Шона. В зеленых глазах ходили тайные тени – ей вовсе не нужно было улыбаться губами.

11

Шон проснулся оттого, что понял: что-то с ним не так. Он хотел было сесть, но не смог: мешала сильная боль. Мышца, на которой красовался синяк, оцепенела, рана с полузасохшей коркой тоже болела. Он застонал, и губы тоже пронзила боль. Он осторожно спустил с кровати ноги и поднялся, чтобы осмотреть себя и оценить ущерб. Сквозь волосы на груди просматривался темный след сапога Яна Пауля. Шон осторожно пощупал вокруг, почувствовал, как шевелится сломанное ребро, и, удовлетворенный информацией об этой части организма, продолжил исследовать свое тело: высоко подняв левую руку, стал внимательно разглядывать глубокую царапину, уходящую за спину. Оторвал прилипшую к корке ворсинку от одеяла. Потом встал и тут же застыл на месте – боль в порванной плечевой мышце резанула его, как ножом. Шон тихо, монотонным голосом выругался.

Он продолжал ругаться, когда, преодолевая боль, спускался из фургона на землю. За этим наблюдали все его спутники, даже собаки смотрели на него встревоженными глазами.

– Какого черта… – сказал он, стараясь не шевелить губами, которые снова начали кровоточить, – какого черта вы тут собрались, как бабы за кружкой пива? Что, делать больше нечего? Хлуби, мне кажется, я посылал тебя на разведку поискать слонов.

Хлуби сразу ушел.

– А ты, Кандла? Где завтрак? Мбежане, принеси тазик с водой и зеркало для бритья.

Шон уселся в кресло и стал рассматривать в зеркало свое лицо:

– Да-а… стадо буйволов оставило бы меньше вреда своими копытами.

– Нкози, да это у тебя пустяки… ты бы видел его рожу, – заверил его Мбежане.

– Неужели так плох? – спросил Шон, подняв голову.

– Я разговаривал с одним из его слуг. Он все еще валяется в постели, лежит и рычит, как раненый лев в чаще, а глаза закрыты, как у новорожденного щенка.

– Ты мне вот что скажи, Мбежане. Скажи честно, хорошая получилась драка?

Мбежане присел на корточки рядом с креслом Шона. Секунду молчал, подбирая слова.

– Когда небо посылает боевые отряды своих облаков с громом и копьями молний на пики Дракенсберга, это приводит человека в восторженный трепет. Когда два слона в вельде бьются до смерти, нет прекраснее зрелища. Разве это не так?

Шон кивнул, и глаза его засверкали.

– Так слушай, нкози, я говорю тебе: все это – детские игры рядом с вашей битвой.

Шон с удовольствием слушал славословия в свой адрес. Мбежане был весьма опытен в этом древнем искусстве зулусов и, когда закончил, посмотрел в лицо Шону. Оно просветлело от радости. Мбежане улыбнулся и достал из набедренной повязки согнутый пополам листок бумаги:

– Пока ты спал, слуга из другого лагеря принес тебе вот это.

Шон стал читать записку. Она была написана крупным, округлым почерком школьницы на верхненемецком языке. Записка очень ему понравилась. Это было приглашение на обед.

– Кандла, достань-ка мой костюм и лучшие сапоги.

Он снова взял в руки зеркало. С лицом можно сделать не так уж много, разве что бороду подрезать, и это, пожалуй, все. Он отложил зеркало и посмотрел вверх по течению реки, где виднелись наполовину скрытые деревьями фургоны Леру.

Мбежане нес перед Шоном лампу. Шли они медленно, чтобы хромота Шона выглядела более достойно. Когда подошли к лагерю, Ян Пауль кое-как выкарабкался из своего кресла и чопорно поклонился в ответ на не менее чопорный поклон Шона. Мбежане все наврал: кроме выбитого зуба, их лица в известном смысле мало чем отличались одно от другого.

Упа хлопнул Шона по спине и сунул ему в руку высокий стакан с бренди. Старик был высокого роста, но двадцать тысяч солнц выжгли его плоть, оставив только жилистые мускулы, обесцветили его глаза до бледно-зеленого цвета и выдубили кожу, сделав ее плотной, как шея индейки. Борода на лице его была желтовато-белая, с рыжинкой вокруг рта. Он задал Шону три вопроса подряд и, не дожидаясь ответа ни на один из них, подвел к креслу.

Застольную беседу вел Упа; Шон слушал, а Ян Пауль сидел и дулся. Упа рассуждал о быках, об охоте, о землях на севере. Через несколько минут Шон понял, что никто и не ждет, чтобы он принимал участие в разговоре: несколько его нерешительных попыток были сокрушены словесным потоком Упы. Поэтому слушал он вполуха, все старался поймать, о чем говорят женщины у костров за лагерем, – они там готовили обед. Один раз до слуха донесся ее смех. Шон знал, что это смеется она, потому что именно этот глубокий звук он уже однажды слышал.

Наконец женщины закончили возиться с едой и кастрюлями, и Ума привела дочь и невестку к мужчинам. Шон встал и увидел, что Катрина высокого роста и плечи у нее как у мальчишки. Когда она шла к нему, юбка прижималась к ее длинным ногам, зато ступни были маленькие. Черные с золотым отливом волосы собраны в огромный пучок на затылке.

– А-а-а, мой драчливый медведь, – Ума взяла Шона за руку, – разреши представить тебе свою невестку. Генриетта, перед тобой человек, который чуть не убил твоего мужа.

Ян Пауль хмыкнул из своего кресла, а Ума рассмеялась, и огромная грудь ее заколыхалась от смеха. Генриетта была маленькая, почти совсем девочка, с темными глазами. «Я ей не понравился», – сразу догадался Шон. Он слегка поклонился и взял ее за руку, но она отдернула ладонь.

– А это моя младшенькая, Катрина. Вчера вечером ты уже ее видел.

«А вот ей я, пожалуй, нравлюсь». Длинные пальцы ее с аккуратно подстриженными ногтями лежали в его ладони. Шон отважился улыбнуться.

– Без ее помощи я бы истек кровью и помер, – сказал он.

Катрина смело улыбнулась в ответ, но не губами.

– Вы с честью переносите свои раны, минхеер, и синие глаза вам очень к лицу.

– Ну хватит, моя девочка, с тебя достаточно! – резко проговорил Упа. – Поди сядь рядом с матерью. – Он повернулся к Шону. – Я рассказывал тебе про жеребца… ну вот, я и говорю этому парню: «Какие пятнадцать фунтов, он и пяти не стоит, ты посмотри на его коленки, тонкие как палки». А он говорит… хочет меня, понимаешь, отвлечь… говорит: «А пойдем на седло посмотрим». Но я-то вижу, он уже забеспокоился…

Тонкая хлопчатобумажная кофточка едва сдерживала нетерпеливый напор молодой девичьей груди. Шону казалось, что он в жизни не видел ничего более удивительного.

Рядом с костром был устроен стол на козлах, и все наконец переместились туда. Упа прочитал молитву. Шон смотрел на него сквозь опущенные ресницы. Во время чтения борода Упы раскачивалась, а в одном месте, чтобы подчеркнуть мощь Всемогущего Бога, он громко хлопнул ладонью по столу. Его «аминь» произвело на Шона такое сильное впечатление, что он едва удержался, чтобы не зааплодировать. Выбившийся из сил Упа откинулся на спинку кресла.

– Аминь, – повторила за ним Ума и из котелка объемом с ведро принялась раскладывать по тарелкам тушеное мясо.

Генриетта добавляла к нему тыквенные оладьи, а Катрина клала перед каждым нарезанные куски свежеиспеченного маисового хлеба. Все беседы смолкли, тишина нарушалась только стуком металлических приборов о фарфор и громким сопением Упы.

– Давненько я не пробовал, госпожа Леру, такой вкусной еды, – сказал Шон, кусочком маисового хлеба подбирая остатки подливки.

Ума так и просияла:

– Давайте вашу тарелку, добавочки положу, минхеер. Обожаю смотреть, как мужчины едят. Упа тоже был когда-то хорошим едоком. Когда он еще ухаживал за мной и приходил к нам в гости, мой отец всегда отправлял его со мной погулять – он не мог позволить себе кормить лишний рот.

Она взяла тарелку Шона и снова наполнила ее.

– Сразу видно, кушать ты умеешь.

– Да, в этом смысле я себя в обществе не посрамлю, – согласился Шон.

– Подумаешь… – в первый раз за весь вечер подал голос Ян Пауль и передал свою тарелку матери. – Положи-ка и мне, мама, еще, что-то я сегодня проголодался.

Шон сощурился, подождал, пока перед Яном Паулем поставят полную тарелку, и только тогда не спеша взял свою вилку. Ян Пауль последовал его примеру.

– Черт побери! – радостно воскликнула Ума. – Снова начинается! Упа, до того как закончится наш обед, тебе, возможно, придется прогуляться и подстрелить пару буйволов.

– Ставлю соверен на Яна Пауля, – бросил жене вызов Упа. – Он у нас как полчище термитов. Клянусь, если ему нечего будет есть, он слопает весь брезент с фургонов.

– Отлично, – приняла вызов Ума. – Я не видела, как кушает этот медведь, но мне кажется, у него в животе еще много осталось места.

– Твою шерстяную шаль против моей зеленой шляпки, что Ян Пауль первый положит вилку и попросит пощады, – прошептала Катрина невестке.

– Когда мой Яник покончит с мясом, он слопает этого англичанина, – хихикнула Генриетта. – А шляпка у тебя красивая. По рукам.

Полная тарелка против полной тарелки – каждый черпак Ума отмеряла с тщательной добросовестностью – начиналось состязание едоков. Разговоры за столом постепенно иссякали и умолкли совсем.

– Еще? – спрашивала Ума, как только тарелки становились пустыми, и каждый раз, переглянувшись, оба согласно кивали.

Наконец черпак заскреб по дну кастрюли.

– Все, еда кончилась, дети мои, придется опять объявить ничью.

Она замолчала, но и остальные продолжали молчать. Шон и Ян Пауль сидели не двигаясь, каждый уставясь в свою тарелку. Ян Пауль икнул, лицо его побледнело. Он поспешно встал со стула и скрылся в темноте.

– А-а-а! Тихо! Слушайте! Слушайте! – радостно воскликнула Ума.

Все прислушались, и вдруг она разразилась смехом:

– Бесстыдник неблагодарный, так вот как ты относишься к моей еде? Упа, где мой соверен?!

– Да погоди ты, жадная старуха, игра еще не кончена, – отмахнулся супруг и повернулся к Шону. – Сдается мне, что эта лошадка сейчас лопнет.

Шон закрыл глаза. Звуки, сопровождающие недомогание Яна Пауля, отчетливо долетали до его ушей.

– Благодарю вас за…

Но доканчивать фразу у него уже не было времени. Не терпелось поскорей оказаться подальше, чтобы ничего не услышала девушка.

12

На следующее утро за завтраком Шон размышлял о том, что он сделает дальше. Он напишет приглашение на обед, а потом сам его и доставит. Тогда им придется просить его остаться на чашку кофе, а потом если он подождет, то обязательно дождется удобного случая. Даже Упа иногда умолкает, да и Ума тоже может на некоторое время утратить бдительность. Шон не сомневался, что у него появится возможность поговорить с девушкой. О чем с ней говорить, он не знал, но об этом побеспокоится, когда придет время. Он залез в фургон и отыскал в сундуке карандаш и бумагу. Вернувшись к столу, расправил перед собой листок. Потом пожевал кончик карандаша, посмотрел вдаль. Между деревьями виднелось шевеление. Шон положил карандаш и встал. Залаяли собаки, но вскоре замолчали, узнав Хлуби. Он приближался мелкой рысью – нес какую-то новость. Шон едва дождался, когда он подбежит.

– Нкози, большое стадо, много отличной слоновой кости. Я видел их на водопое, в реке, потом они вернулись в буш и потихоньку кушают.

– Когда? – спросил Шон.

Он пытался выиграть время. Ему нужно было найти благовидный предлог, чтобы остаться в лагере, и предлог должен быть убедителен, чтобы удовлетворить Мбежане, который уже седлает лошадь.

– Утром, перед восходом солнца, – ответил Хлуби.

Шон пытался вспомнить, какое плечо у него болит, – нельзя же охотиться с больным плечом. А Мбежане уже привел оседланную лошадь в лагерь. Шон почесал кончик носа и кашлянул.

– Следопыт из другого лагеря бежал прямо за мной, нкози, он тоже видел стадо и спешит сообщить хозяину. Но я бегу как газель, и я оставил его далеко позади, – скромно закончил Хлуби.

– Так вот оно что?

Теперь проблема менялась – не оставлять же стадо слонов этому рыжему голландцу. Он помчался в фургон и схватил из-под кровати бандольер[41]. А винтовка его уже в футляре.

– Хлуби, ты очень устал? – Шон повесил через плечо тяжелый патронташ.

По телу зулуса, оставляя масляные следы, стекали капельки пота, дышал он часто и глубоко.

– Нет, нкози.

– Тогда веди нас к этим твоим слонам, моя быстроногая газель.

Шон вскочил в седло и через плечо оглянулся на другой лагерь. Он скоро вернется, а она никуда не денется.

Шон ехал со скоростью, не превышающей скорость ног Хлуби, а вот двое Леру скакали галопом по четкому следу, оставленному людьми Шона, и легко догнали его, не успел он проехать и двух миль.

– Желаю доброго утра, – приветствовал его Упа, поравнявшись с Шоном и переводя лошадь на рысь. – Вижу, ты с утречка решил прогуляться.

Шону ничего не оставалось, как улыбнуться.

– Если уж все собрались на охоту, поохотимся вместе. Согласны?

– Конечно, минхеер.

– И добычу поделим поровну, на троих.

– Как и положено, – кивнул Упа.

– Так, значит, по рукам?

Шон повернулся в седле к Яну Паулю. Тот что-то пробурчал. С тех пор как он потерял зуб, ему не очень хотелось открывать рот.

Не прошло и часу, как они отыскали след. Стадо слонов проложило дорогу сквозь растущий по берегу реки густой кустарник. Слоны обдирали кору со стволов молодых деревьев, оставляя их стоять голыми, истекающими соком. Деревья побольше они валили на землю, чтобы полакомиться нежными листочками на верхушке, оставляя на траве огромные кучи навоза.

– За таким стадом не нужно никаких следопытов, – сказал Ян Пауль. Он первый почувствовал возбуждение перед охотой.

Шон посмотрел в его сторону. Интересно, подумал он, сколько слонов пало от его пули. Возможно, тысяча, и все-таки он снова и снова чувствует волнение охотника.

– Скажи своим зулусам, чтобы шли за нами по следу. Мы поедем вперед. За час нагоним.

Он улыбнулся Шону, демонстрируя дырку между зубами, и Шон тоже ощутил, как от волнения у него на руках топорщатся волоски. Он улыбнулся в ответ.

Отпустив поводья и предоставив животным самим выбирать удобную дорогу среди поваленных деревьев, они скакали легким галопом, не обгоняя друг друга. Чем дальше они продвигались на север, тем реже становился буш по берегу реки. Вскоре они оказались на открытой местности – лишь кое-где росли отдельные деревья. Высокая трава, растущая на твердой и гладкой земле, доходила до стремян.

Скакали молча, пригнувшись к лошадиным шеям и глядя вперед. Копыта стучали о землю, как боевой барабан. Шон провел рукой по патронам висящего поперек груди патронташа, потом вытащил винтовку и, проверив затвор, сунул обратно в футляр.

– Вот они! – негромко крикнул Упа.

Шон увидел стадо в рощице хинного дерева, всего в четверти мили впереди. Оно было поистине огромно!

– Вот это да! – присвистнул Пауль. – Да тут их не меньше двух сотен.

Шон услышал пронзительный, похожий на поросячий визг сигнал тревоги и увидел, как слоны подняли уши и задрали хоботы. Все стадо сразу сбилось в кучу и, сгорбив спины, бросилось наутек – позади них клубилась лишь тонкая пелена пыли.

– Пауль, заходи справа! Ты, манир, давай по центру, а я слева! – крикнул Упа.

Шон покрепче натянул на уши шляпу, ударил пятками лошадь, и она понесла его вперед.

Как брошенный трезубец, трое всадников устремились вслед за стадом. Шон скоро оказался в облаке пыли. Стадо бегущих слонов напоминало движущийся горный хребет.

Он выбрал старую слониху, пришпорил скакуна и оказался к ней так близко, что видел волоски на кисточке ее хвоста и ссадины на коже, сморщенной, как мошонка старика. Он коснулся рукой шеи своего коня, и тот резко, всего за несколько прыжков бешеного галопа, остановился. Шон одним движением сбросил стремена, спешился, спружинив коленями, и прицелился в бугристый под серой кожей позвоночник слонихи. Ему удалось перебить позвоночник с первого выстрела – она села и потащила зад по земле, перебирая передними ногами, как собака, у которой глисты. Не успел Шон как следует устроиться в седле, как лошадь снова поскакала, и теперь он не видел, не слышал и не ощущал ничего, кроме шума, пыли и запаха сгоревшего пороха. Гнаться и догонять, задыхаясь от пыли и кашляя. Приближаться. Спрыгивать с лошади и стрелять. Видеть кровь на серой спине. Слышать лязг винтовочного затвора. Ствол винтовки раскалился, отдача больно бьет в плечо. Пот заливает и щиплет глаза. Лошадь мчится вперед. Снова выстрел. Еще двое слонов падают и кричат – ноги парализованы. Всюду алая кровь – цвет битвы. Вставить патрон, загнать его в ствол. И опять бешеная скачка – догнать и снова стрелять и стрелять. Пули шлепаются о живую плоть – и снова надо вскакивать и мчаться вперед. Мчаться вперед, пока лошадь не выдохнется и не начнет отставать, и тут ничего не поделаешь, придется их отпустить.

Шон стоял, обняв морду лошади; пыль и жажда перехватили ему горло. Хотел сглотнуть – и не получалось. Руки дрожали. Снова разболелось плечо. Он развязал шелковый шейный платок, вытер им лицо, высморкал жидкую грязь из носа и только потом глотнул воды из фляги. Она показалась ему слаще самого изысканного напитка.

Луга с отдельно стоящими деревьями остались позади: охота завела их в мопаневый[42] буш. Он был очень густой, блестящие зеленые листья деревьев мопане свисали до самой земли и окутывали Шона со всех сторон. В неподвижном и теплом воздухе дышать было легко. Шон повернул лошадь и поехал обратно путем погони. Подбитых слонов он находил по их визгливым крикам. Увидев человека, они пытались вскочить на ноги и броситься на него, но могли только ползти, перебирая передними ногами и вытягивая к нему свои хоботы. Он делал выстрел в голову, и слон затихал. Это была неприятная часть охоты, и Шон старался выполнить ее как можно быстрее. В мопаневой роще слышались и другие выстрелы. Выйдя на открытое место между деревьями, Шон увидел, что к нему направляется Ян Пауль, ведя лошадь на поводу.

– Сколько? – спросил Шон.

– Gott, я и не считал. Вот это охота, скажи? У тебя водички не осталось? Я где-то выронил флягу.

Винтовка Яна Пауля уже была уложена в седельный футляр. Поводья он перекинул через плечо, и лошадь понуро шла за ним, от усталости низко свесив голову.

Внезапно из густых зарослей на открытую поляну выбежал раненый слон. Пуля попала ему в легкое – весь бок животного был окрашен пеной, а когда он кричал, из хобота вырывались розовые струи крови.

Из них двоих слон выбрал Яна Пауля; угрожающе растопырив уши, он бросился прямо к нему. Его лошадь встала на дыбы, поводья взлетели, и она галопом бросилась прочь, оставив своего всадника одного перед несущимся на него слоном.

Шон вскочил в седло, не коснувшись даже стремян. Его лошадь задрала голову и заплясала, кружась на одном месте, но он силой развернул ее и заставил преградить слону путь.

– Только не беги, ради бога, только не беги! – крикнул он, выхватывая винтовку из чехла.

Ян Пауль услышал его. Он стоял, опустив руки и расставив ноги: тело его сковал страх. Слон тоже услышал крик Шона и мотнул головой, и Шон заметил, что гигант неуверенно замедлил бег. Даже не особенно целясь, Шон выстрелил, надеясь только попасть и тем самым отвлечь внимание слона от Яна Пауля. Пуля хлестко шлепнула в тело животного – с таким звуком мокрое полотенце шлепается о стену. Слон неуклюже повернулся – сказывалось пробитое пулей легкое. Развернув лошадь, Шон помчался прочь, а слон пустился за ним вдогонку.

Липкими от пота руками Шон не глядя, на ощупь перезарядил винтовку. Медная гильза выскользнула из пальцев и, ударившись о колено, упала в траву, под копыта лошади. Слон догонял. Шон отстегнул ремешок, стягивающий притороченное к седлу одеяло в скатке, и оно упало – порой даже упавшая шляпа может остановить атаку зверя, но этот слон не обратил на него внимания. Шон повернулся в седле и выстрелил. Слон снова закричал. Животное было уже так близко, что кровь свежей раны забрызгала Шону лицо. Лошадь его совсем выдохлась. Все тяжелее давался ей каждый шаг; они уже были почти на краю поляны, перед глазами маячила зеленая спасительная стена деревьев мопане.

Шон втолкнул в патронник винтовки еще один заряд и, перекинув ногу, лег животом на седло. Потом скользнул вниз и, коснувшись ногами земли, побежал рядом с лошадью. Он отпустил седло, и его потащило вперед; он чудом сохранил равновесие, с сумасшедшей скоростью перебирая ногами. Сумев удержаться на ногах, он развернулся, чтобы в первый раз спокойно сделать выстрел. Слон приближался с большой скоростью, он уже навис над ним всей своей огромной, как скала, массой. Хобот свернулся кольцом у него на груди, бивни подняты высоко.

«Слишком близко, – мелькнула в голове мысль, – слишком близко. Отсюда в голову не попасть».

Он прицелился во впадину на лбу слона, как раз между глаз. Раздался выстрел, и передние ноги слона подкосились. Мозг, укрытый за стенкой черепа, лопнул, как перезрелый помидор.

Шон попытался отскочить в сторону, но огромная туша обрушилась на него: одна нога животного ударом подцепила его и отбросила в сторону, животом на траву.

Он лежал и не шевелился. Ему было очень плохо, сердце едва трепыхалось в теплых и липких лапах страха.

Через некоторое время он сел и посмотрел на слона. Один из бивней отломился чуть не у основания.

Подошел Ян Пауль. Он тяжело дышал – видимо, бежал, торопился. Остановился перед слоном, потрогал рану на лбу и вытер о рубашку пальцы.

– Ты как, в порядке, дружище?

Он протянул Шону руку и помог встать на ноги. Потом поднял его шляпу и как следует выбил из нее пыль, прежде чем вручить Шону.

13

В уютном уголке, ограниченном с трех сторон животом и раскинутыми ногами убитого слона, они устроили ночевку.

Выпили кофе. Шон сидел между отцом и сыном Леру, спиной прислонившись к животу слона с его грубой кожей. Силуэты деревьев на фоне ночного неба дополнялись очертаниями стервятников, уже собравшихся на пир; во мраке ночи раздавался злобный хохот гиены, от которого мурашки бежали по спине. Знатное они устроили пиршество для тех, кто питается падалью. Говорили мало – слишком устали, но Шон чувствовал, что люди, сидящие рядом с ним, испытывают к нему глубокое чувство благодарности.

– Спасибо тебе, kerel, – хрипло сказал Ян Пауль, заворачиваясь в одеяло.

– Когда-нибудь, может, и ты для меня сделаешь то же самое, – отозвался Шон.

– Надеюсь, ja, очень надеюсь.

Настало утро.

– Чтобы вырезать все бивни, понадобится дня три или даже четыре, – сказал Упа, когда все проснулись, и посмотрел на небо. – Что-то не нравятся мне эти тучки. Кому-то придется сгонять в лагерь, прислать побольше людей и фургоны пригнать – не на руках же тащить эту прорву слоновой кости.

– Я поеду, – сказал Шон и быстро встал.

– Вообще-то, я сам хотел съездить…

Но Шон уже звал Мбежане седлать лошадь, и Упа не смог перечить ему, особенно после того, что случилось вчера.

– Скажи Уме, чтобы переправляла фургоны через реку, – уступил он. – Не хватало остаться на этой стороне, когда разольется река. Надеюсь, ты не против помочь ей.

– Нет, конечно, – бодро заверил его Шон. – Совсем даже не против.

После вчерашней охоты лошадь еще не совсем отдохнула, и прошло часа три, пока Шон добрался до реки. Он привязал ее на высоком берегу, а сам спустился к одному из прудков. Раздевшись, залез в воду. Набрав полные горсти грубого песка, принялся скрести тело. Наконец закончил и, выбравшись, стал вытирать тело рубахой, и кожа его при этом скрипела. Он сел на лошадь и поехал вдоль берега – искушение погнать ее вскачь было почти непереносимо. Он даже засмеялся, подумав об этом.

– Поле почти свободно, хотя… не удивлюсь, если подозрительный старикашка-голландец отправится следом за мной.

Он снова засмеялся, вспомнив, какие зеленые у нее глаза – как crème-de-menthe[43] в хрустальном бокале. Вспомнил и очертания ее юной груди. Мышцы ног напряглись, колени невольно сжали бока лошади, и она в ответ прибавила ходу.

– Ладно. Беги, если так захотелось, – подбодрил ее Шон. – Я, конечно, не настаиваю, но буду благодарен.

Сначала он заехал в свой лагерь и сменил пропахшую потом рубаху на свежую, кожаные бриджи – на ситцевые, а вместо обшарпанных сапог надел начищенные до блеска сапожки из мягкой кожи. Солью почистил зубы, продрал расческу через волосы на голове и бороде. Заглянул в зеркало и, увидев, что урон, нанесенный дракой, почти исчез, подмигнул отражению:

– Ну разве может она устоять перед тобой?

Еще раз покруче закрутил усы, выбрался из фургона и тут же заметил, что его беспокоит какое-то очень неприятное чувство. По дороге к лагерю Леру он все думал об этом и пришел к выводу, что такое же точно чувство он испытывал, когда отец, Уайт Кортни, вызывал его к себе в кабинет, чтобы наказать за мальчишеские проказы.

– Странно, – бормотал он. – С чего бы это вдруг?

Уверенность в себе его несколько подзавяла, и он остановился.

– Хотел бы я знать, пахнет у меня изо рта или нет. Нет, надо вернуться, пожевать гвоздики.

Он повернул обратно, и ему стало легче, но тут он понял, что просто трусит, и снова остановился.

– Возьми себя в руки. Это всего лишь девчонка, маленькая необразованная голландская девчонка. А у тебя было полно женщин, которые гораздо лучше ее.

– Назови хотя бы двух, – выпалил он в ответ самому себе.

– Ну, у меня была… Ох, да заткнись ты, черт побери.

И он снова решительным шагом двинулся к лагерю семейства Леру.

Она сидела на табуретке в кольце фургонов и, наклонившись вперед, сушила на солнышке только что вымытые волосы: закрывая лицо, они свисали чуть не до самой земли. Одновременно она расчесывалась, и с каждым движением руки волосы прыгали вверх как живые, и солнечные лучи зажигали между ними красные искорки. Шону очень захотелось потрогать их, набрать из этого водопада волос полные пригоршни и вдыхать этот запах – ее волосы должны пахнуть теплом и чуть-чуть молоком, как шерсть недавно родившегося щенка. Он тихо подошел к ней, но не успел протянуть руку, как она обеими руками откинула светящуюся груду волос через плечи назад и навстречу ему вспыхнули два зеленых глаза.

– Нет, нет! – отчаянно воскликнула Катрина. – Не смотрите на меня, я не причесана!

Зашуршал вихрь юбок, табуретка отлетела в сторону, и она скрылась в своем фургоне. Оказавшись в дурацком положении, Шон озадаченно почесал нос.

– А почему вы так рано вернулись, минхеер? – спросила она через брезент фургона. – Где остальные? Не случилось ли чего?

– Нет, с ними все хорошо. Я приехал за фургонами, чтобы перевозить слоновую кость.

– А-а-а, ну это хорошо.

Шон старался понять интонацию ее голоса: хорошо, что с ними все хорошо, или хорошо, что он приехал? Пока, кажется, все говорит в его пользу, ее смущение при виде его не сулит ничего плохого.

– Что произошло? – раздался громкий вопль от другого фургона. – А где Упа? Только не говорите, что с ним что-то случилось!

Фургон страшно закачался, и из него высунулось заспанное розовое лицо Умы. Едва Шон услышал ее голос, как обретенная было уверенность в себе исчезла без следа.

– Ох, чувствовало мое сердце, что-нибудь обязательно случится! – запричитала она. – Не надо было его отпускать!

– А Пауль? Где Ян Пауль? Я должна немедленно ехать к нему. Где он? – Генриетта выскочила из-за фургонов, где горели костры и готовился завтрак.

Тут же дружно залаяли собаки, да еще тревожно залопотали зулусы, – в общем, шум поднялся такой, что трудно представить. Шон попытался перекричать их, но тут увидел, что из фургона показалась Катрина. Она успела привести в порядок волосы: собрала их назад и повязала зеленой ленточкой. Звонко рассмеявшись, она помогла ему успокоить Уму и Генриетту.

Ему принесли кофе и, рассевшись вокруг, стали слушать его рассказ об охоте. Особенно подробно Шон описал спасение Яна Пауля и был вознагражден благодарным взглядом Генриетты: неприязнь в глазах ее смягчилась. Когда Шон закончил свой рассказ, оказалось, что двигать фургоны через реку уже поздно. Поэтому он поговорил еще немного – ему было очень приятно иметь столь внимательных слушательниц, – а потом все вместе сели ужинать.

С нарочитым тактом Ума с Генриеттой довольно рано разошлись по своим фургонам, оставив Шона с Катриной у костра вдвоем. Через тщательно отмеренные интервалы времени из фургона Умы доносился театральный кашель, напоминающий им, что вдвоем-то они вдвоем, да не совсем. Шон закурил сигару и, хмуря брови на огонь, отчаянно пытался придумать, что бы такое умное сказать, но в голове вертелась только одна мысль: «Слава богу, Упы нет рядом». Он украдкой посмотрел на Катрину. Она тоже смотрела на огонь, и щеки ее пылали. И сразу же Шон почувствовал, что он тоже ни с того ни с сего начинает краснеть. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но, увы, лишь хрюкнул нечто нечленораздельное.

– Если хотите, минхеер, мы можем говорить по-английски, – сказала Катрина.

– Вы говорите по-английски? – От удивления Шон снова обрел нормальный голос.

– Я каждый вечер тренируюсь, читаю сама себе вслух.

Шон посмотрел на нее с восхищенной улыбкой – ему показалось вдруг очень важным, что она может говорить на его родном языке. Плотина, сдерживающая вопросы, которые нужно было задать, мысли, которые нужно было высказать, прорвалась, и слова сами собой хлынули с обеих сторон. Когда Катрина не могла подыскать нужное слово, она всплескивала руками и переходила на африкаанс. Порой после коротких, напряженных пауз они вдруг начинали говорить одновременно, а потом вместе смущенно смеялись. Оба сидели на краешках стульев, и когда говорили, то не сводили глаз друг с друга.

Взошла луна, красная, предвещающая дожди, костер прогорел и превратился в кучу пепла.

– Катрина, уже поздно, приличные люди давно спят. Боюсь, минхееру Кортни тоже пора отдохнуть.

Они перешли на шепот, желая как можно дольше растянуть последние мгновения перед расставанием.

– Еще минута, милая моя, и я сама выйду и загоню тебя в постель!

Они направились к ее фургону, и при каждом шаге юбки ее шуршали, задевая его ногу. Катрина остановилась, держась за ступеньку. Шон понял, что она не так высока ростом, как казалось: макушка ее едва достает ему до подбородка. Бежали секунды, а он все медлил, не решаясь коснуться ее. Странное дело, но он страшился проверить прочность той тонкой нити, которую они только что спряли вдвоем: а вдруг порвется еще до того, как станет совсем крепкой… Он медленно качнулся к ней, и в груди его колыхнулась волна: он увидел, что подбородок ее слегка приподнялся, а ресницы опустились.

– Доброй ночи, минхеер Кортни, – снова послышался голос Умы, громкий и довольно язвительный.

Шон вздрогнул и сразу почувствовал себя виноватым:

– Доброй ночи, госпожа Леру.

Катрина коснулась его руки повыше локтя. Пальцы ее были теплы.

– Доброй ночи, минхеер, увидимся утром.

Она прошуршала вверх по ступенькам и проскользнула под брезент.

Шон бросил угрюмый взгляд на фургон Умы:

– Большое спасибо… и, если вам нужна будет моя помощь, прошу вас, обращайтесь.

14

Рано утром начали переправлять фургоны. Нужно было запрягать волов и тащить фургоны через бревенчатую гать, и в суете работы поговорить с Катриной не было ни минуты. Бо́льшую часть утра Шон провел внизу, в русле реки, на белом песке, где жара особенно чувствовалась. Он сбросил рубашку, тело его блестело от пота, как у борца на арене. Когда переводили через русло фургон Катрины, Шон бежал рядом. Она лишь разок взглянула на его обнаженный торс и руки; прячущиеся в тени шляпки щечки ее потемнели, она опустила глаза и больше на него не смотрела. Шон отдохнул, только когда два фургона вернулись обратно, чтобы забрать оставшуюся на северном берегу слоновую кость и все остальное. В одном из водоемов он помылся, надел чистую рубаху и отправился на южный берег, с нетерпением предвкушая весь оставшийся день провести в обществе Катрины.

Его встретила Ума:

– Благодарю вас, мой дорогой. Вот девушки приготовили для вас пакет, тут холодное мясо и фляга с кофе, будет что перекусить в дороге.

Физиономия Шона вытянулась. Он совсем забыл про эту чертову слоновую кость; а ведь действительно надо ехать. Упа с Паулем вполне могут прикарманить его долю.

– А про нас теперь не беспокойтесь, минхеер. Я все понимаю, вы же настоящий мужчина. Главное – работа, все остальное потом.

Катрина сунула ему в руки пакет. Шон искал в ее лице хоть какой-нибудь намек. Один только намек, и он бросит вызов даже Уме.

– Возвращайтесь скорее, – шепнула она.

Мысль о том, что он может уклониться от работы, видно, ей и в голову не могла прийти. Слава богу, что он не предложил этого сам.

Поездка туда, где лежали мертвые слоны, оказалась долгой.

– Похоже, ты не очень-то торопился? – с кислой миной на лице подозрительно спросил Упа. – Иди работать, если не хочешь потерять часть своей доли.

Извлекать слоновьи бивни – задача деликатная и непростая: один неверный удар топора может оставить на слоновой кости отметину, и тогда теряешь половину ее стоимости. Они работали на жаре, окруженные синющей тучей мух, которые садились на лицо, на губы, лезли в ноздри и в глаза. Туши уже начали подгнивать, животы раздулись от газов, которые выходили через все отверстия мертвых животных.

Во время работы на всех троих не высыхал пот, руки до локтя покрывала кровь, но с каждым часом фургоны наполнялись все больше. Наконец на третий день они погрузили последний бивень. Шон подсчитал свою долю: получилось около двенадцати тысяч фунтов стерлингов – столько же он зарабатывал за обычный день на товарной бирже.

Утром двинулись обратно к лагерю. Сперва настроение Шона было прекрасное, но постепенно портилось: казалось, день тянется бесконечно долго, а тяжелогруженые фургоны тащатся еле-еле. А тут еще дождь, похоже, решился обрушиться на землю, и теперь небо, как беременная свинья, свесило тяжелый живот чуть ли не до земли. Тучи поймали жару в ловушку, прижали ее к земле, и люди дышали тяжело, а буйволы скорбно и жалобно мычали. После полудня, уже ближе к вечеру, они услышали первый, еще отдаленный удар грома.

– Боюсь, не успеем переправиться, попадем под дождь, – забеспокоился Упа. – Посмотри, нельзя ли заставить буйволов тащиться побыстрее.

До лагеря Шона добрались через час после того, как опустилась ночь; сбросили с фургонов его долю, почти не останавливаясь, потом спустились в русло реки и по гати перебрались на южный берег.

– Мать приготовит поесть! – крикнул Шону из темноты Ян Пауль. – Как помоешься, приходи ужинать!

Шон ужинал с семейством Леру, но все его попытки остаться наедине с Катриной искусно пресекались Упой, подозрения которого теперь подтвердились. Сразу после ужина старик, пользуясь положением главы семейства, отправил дочку спать. Отвечая на быстрый умоляющий взгляд Катрины, Шон мог только беспомощно пожать плечами. Когда она ушла, Шон вернулся к себе. От усталости кружилась голова; он рухнул на койку, даже не раздеваясь.

Свое ежегодное наступление сезон дождей начал полночной канонадой грома. Шон вскочил на ноги, даже не успев проснуться. Он распахнул полог фургона и услышал приближение ветра.

– Мбежане, загони буйволов в лагерь. Проверь, хорошо ли закреплен навес.

– Уже сделано, нкози. Я покрепче связал все фургоны вместе, буйволы не смогут разбежаться, и еще я…

Но мощный порыв ветра унес конец его фразы куда-то вдаль.

Ветер прилетел с востока и так напугал деревья, что они в страхе замахали ветками; он застучал по туго натянутому брезенту фургонов и наполнил воздух пылью и сухими листьями. По лагерю беспокойно кружили буйволы. Потом хлынул дождь; капли его жалили, как градины, потоки его поглотили ветер и воздух превратили в воду. Ливень сделал болотом почву в низинах, которая не могла быстро впитывать воду, а все живое ослепил и оглушил.

Шон вернулся на свою койку, слушая неистовствующий дождь. Глаза стали слипаться. Он натянул одеяло до подбородка и уснул.

Утром Шон достал из сундука, стоящего в изножье его постели, непромокаемую одежду. Когда он натягивал ее на себя, она потрескивала. Затем выбрался из фургона.

Буйволы перемесили ногами всю почву на территории лагеря, превратив ее в жидкую грязь глубиной выше щиколотки; развести костер и приготовить завтрак не было никакой возможности.

Дождь продолжался, вот только шум его показался Шону странным: он был громче обычного. Остановившись, Шон прислушался и вдруг понял, в чем дело: это шумела река Лимпопо. Скользя ногами по грязи, он выбежал из лагеря и остановился на берегу. Река словно обезумела. Смешанный с грязью поток мчался так быстро, что казалось, вода застыла на месте. Река горбилась над ушедшими под воду грудами камней, бурлила в глубоких местах, шипела пенистыми волнами на отмелях. Ветки, стволы деревьев проносились мимо с такой скоростью, что почти не рассеивали иллюзии, будто бурые воды реки застыли в судороге.

Сам не желая того, Шон посмотрел на противоположный берег. Фургоны Леру исчезли.

– Катрина, – произнес он, и страшная печаль о несбывшемся охватила его. – Катрина, – повторил он, и чувство утраты смешалось с полыхнувшей вдруг яростью.

Он хорошо понимал, что его чувство, его жажда – это не просто зуд, который легко почесать и забыть, нет, это настоящая боль, которая охватывает всего тебя: и руки, и голову, и сердце, а не только лишь чресла. Нет, нельзя вот так взять и отпустить ее.

Бегом Шон вернулся в фургон и разделся, побросав одежду на койку.

– Я женюсь на ней, – сказал он и вздрогнул, сам пораженный тем, что сказал.

Совершенно голый, он стоял как столб с каким-то благоговейным страхом на лице.

– Я женюсь на ней, – повторил он, и эта мысль показалась ему настолько новой и странной, что он даже немного испугался.

Шон достал из сундука шорты, сунул в них ноги и, подтянув, застегнул ширинку.

– Я женюсь на ней! – энергично повторил он и усмехнулся собственной дерзкой отваге. – Будь я проклят, если не женюсь!

Шон затянул ремень, привязал к нему за шнурки пару кожаных башмаков и спрыгнул из фургона прямо в грязь. Холодные капли дождя били по голой спине, тело охватила мелкая дрожь. Он увидел, как из другого фургона выходит Мбежане, и бросился к реке.

– Нкози, нкози, ты куда?

Шон опустил голову и прибавил скорость, а Мбежане пустился вслед за ним к берегу реки.

– Ты с ума сошел… давай сначала поговорим! – кричал Мбежане. – Прошу тебя, нкози, пожалуйста…

Шон поскользнулся в грязи и поехал вниз по откосу. Мбежане прыгнул следом и настиг его уже у самой воды, но скользкая грязь облепила все тело Шона, и Мбежане никак не мог ухватить его покрепче. Шон выскользнул из его рук и прыгнул в реку. Всем телом шлепнувшись в воду, он поплыл на спине, чтобы не попасть в подводное течение. Река понесла его прочь.

Очередная волна накрыла Шона, и вода попала в горло: он согнулся пополам, чтобы откашляться, и река сразу схватила его за пятки и утащила под воду. Потом отпустила, но лишь для того, чтобы он мог глотнуть воздуха, а затем закрутила в водовороте и снова засосала в себя.

Выскочив на поверхность, Шон принялся бить руками по воде, но река швырнула его в струю водопада. Грудь пронзила боль, и он понял, что тонет. Быстрый поток воды между большими камнями подхватил его и потащил вниз, под воду, и все остальное теперь уже не имело значения. Он слишком устал.

И тут что-то царапнуло его по груди. Защищаясь, он выставил руку, и пальцы его сомкнулись вокруг какой-то ветки. Голова вынырнула из воды. Шон снова глотнул воздуха и еще крепче вцепился в ветку, все еще живой и с желанием жить. Он принялся бить ногами по воде, выгребая поперек течения. Ему удалось-таки оседлать реку, и он плыл, обеими руками обняв ствол рухнувшего в воду дерева.

Одно из завихрений под южным берегом подхватило бревно и понесло под низко повисшими ветвями дерева. Взметнув к ним руку, он ухватился за ветви и выкарабкался на берег.

Шон стоял на коленях в грязи; из горла и из носа хлынула вода. Башмаки смыло бурным потоком. Глядя на реку, он с болью изрыгал из себя воду. Как быстро мчится река, как долго он пробыл в воде? Наверняка от фургонов его отнесло вниз по течению миль на пятнадцать, не меньше.

Мокрой ладонью он вытер лицо. Дождь лил без конца. Стоя на нетвердых ногах, Шон смотрел в ту сторону, откуда он приплыл.

Понадобилось три часа, чтобы добраться до места как раз напротив его лагеря. Увидев его, Мбежане и все остальные на берегу радостно замахали ему руками, но их крики не долетали до него. Шон сильно замерз, покрытые ссадинами ноги болели. Следы фургонов Леру уже размыло дождем, и они быстро исчезали. Он пошел по этим следам. И как только увидел впереди, за завесой дождя смутные очертания брезентовых фургонов, боль в ногах сразу утихла.

– Черт побери! – закричал при виде его Ян Пауль. – Как ты перебрался через реку?

– Переплыл, как же еще? – ответил Шон. – Где Катрина?

Откинувшись в седле назад, Пауль расхохотался:

– Так вот оно в чем дело! А я-то думал, ты прибежал, чтобы со мной попрощаться.

Шон так и вспыхнул:

– Ладно, смейся-смейся. Веселый денек у меня сегодня выпал… Так где она?

К ним во весь опор уже скакал Упа. Вопросы он стал задавать еще ярдах в пятидесяти, а когда поравнялся, задал уже пятый. Но Шон по опыту знал, что отвечать ему нет никакого смысла. Он посмотрел вдаль, за спины отца и сына Леру, и увидел Катрину. Выскочив из переднего фургона, она бежала к ним; шляпка слетела с головы и болталась на ленточке вокруг шеи, и тяжелые волосы подпрыгивали на каждом шагу. Она бежала, приподняв обеими руками юбки, чтобы не запачкать их грязью; раскрасневшиеся щеки на ее загорелом лице потемнели, а зеленые глаза так и сияли. Шон нырнул под голову лошади, на которой сидел Упа, и, весь мокрый, с головы до ног перемазанный грязью, нетерпеливо пошел ей навстречу.

И вдруг обоих охватила робость. Они остановились в нескольких шагах друг от друга.

– Катрина, ты выйдешь за меня замуж? – спросил Шон.

Она побледнела. Смотрела на него во все глаза, потом отвернулась и заплакала, и Шон почувствовал, как сжалось его сердце.

– Нет! – яростно выкрикнул Упа. – Она за тебя не выйдет. Оставь ее в покое, бабуин проклятый. Она из-за тебя плакала! Убирайся отсюда. Она еще совсем ребенок. Убирайся!

Он направил лошадь между ними.

– Придержи язык и не суй нос не в свое дело, старый хлопотун! – Это явилась наконец Ума и, тяжело дыша, вступила в дискуссию. – Что ты об этом понимаешь? Если девочка плачет, это не значит, что она его не хочет.

– Я думала, мы уедем и он сразу забудет меня, – всхлипывала Катрина. – Я думала, что ему все равно.

Шон охнул и попытался обойти лошадь Упы.

– Оставь ее в покое! – снова отчаянно крикнул тот, маневрами лошади стараясь отрезать Шона от дочери. – Она из-за тебя плачет. Смотри, она и сейчас плачет.

Катрина и вправду плакала. Тем не менее она тоже пыталась исхитриться и обойти лошадь отца.

– Vat haar! – закричал Ян Пауль. – Бери ее! Парень, давай бери ее!

А Ума схватила лошадь мужа за узду и потащила ее прочь: женщина она была мощная. Шон и Катрина бросились друг к другу и крепко обнялись.

– Эй, хватит уже, дружище, – сказал Ян Пауль, спрыгивая с лошади.

Он ткнул Шона кулаком в спину, потом еще раз и еще. Не имея возможности защититься, Шон с каждым ударом делал шаг вперед.

Уже потом, чуть позже, Упа немного оттаял.

– Даю за ней два фургона приданого, – сердито промычал он.

– Нет, три! – возразила Катрина.

– Четыре! – поставила точку Ума.

– Ладно, пусть будет четыре. Убери от него руки, девчонка. Стыда у тебя нет?

Катрина торопливо убрала руки с талии Шона. Шон успел приодеться, одолжил костюм у Пауля. Они стояли вокруг костра. Дождь кончился, но низкие тучи обложили небо, и ночь наступила раньше обычного.

– И четыре лошади, – подсказала мужу Ума.

– Ты что, женщина, хочешь, чтобы я остался нищим?

– Четыре лошади, – повторила Ума.

– Ну хорошо, хорошо… четыре лошади.

Упа посмотрел на Катрину жалостливым взглядом:

– Она же еще ребенок, парень, ей только пятнадцать лет.

– Шестнадцать, – сказала Ума.

– Почти семнадцать, – сказала Катрина, – и вообще, папа, ты же обещал, а брать свои слова обратно нельзя.

Упа только вздохнул… потом посмотрел на Шона, и лицо его сделалось жестким.

– Пауль, ну-ка, принеси из моего фургона Библию. Этот большой бабуин будет сейчас приносить клятву.

Ян Пауль положил Библию на откидной борт фургона. Это была толстая книга в кожаном переплете, потускневшем от частого употребления.

– Подойди, – сказал Упа Шону. – Клади руку на книгу… и не смотри на меня. Смотри вверх, парень, вверх смотри. Теперь повторяй за мной: «Я торжественно клянусь заботиться об этой женщине… – да не части, говори медленно, – пока не встречу священника, чтобы произнести перед ним все подобающие слова. Если я не исполню этого, тогда молю Тебя, Господи, порази меня молнией, пошли на меня змею с ее острым жалом, и да гореть мне в аду…» – Упа закончил перечислять список страшных кар, удовлетворенно крякнул и сунул Библию под мышку. – У Него не будет ни шанса сделать все это с тобой… я до тебя доберусь первым.

Эту ночь Шон провел в фургоне Яна Пауля. Спать ему не хотелось, тем более что Ян Пауль храпел так, что хоть святых выноси. Утром снова шел дождь, погода для расставания была самая тоскливая. Ян Пауль все время смеялся, Генриетта плакала, а Ума то смеялась, то плакала. Упа поцеловал свою дочь.

– Бери пример с матери, – сказал он Катрине. И бросил сердитый взгляд на Шона. – Смотри помни у меня, все помни!

Шон с Катриной стояли рядышком и смотрели, как за деревьями пропадает в пелене дождя караван фургонов. Шон держал Катрину за руку. Он понимал, как ей сейчас грустно, и чувствовал жалость к ней. Он обнял девушку – платье Катрины было влажное и холодное. Вот пропал вдали последний фургон, и они остались одни посреди необъятной, как одиночество, земли. Катрина задрожала и посмотрела снизу вверх на стоящего рядом мужчину. Он был такой огромный, такой неодолимо мужественный… и чужой. Она вдруг испугалась. Ей снова захотелось услышать материнский смех, увидеть едущих впереди ее фургона брата и отца, как это и было всегда.

– О, прошу тебя… я хочу… – Она вывернулась из его руки.

Этой фразы Катрина так и не закончила; она посмотрела ему в лицо, на его полные, обожженные солнцем до черноты губы – и эти губы улыбались ей. Потом заглянула ему в глаза, и страх сам собой куда-то исчез. Под взглядом этих глаз она больше никогда ничего не будет бояться, до самого конца жизни, а случится это еще очень не скоро. Его любовь была ей защитой; любовь окружала ее, как замок с толстыми стенами. Здесь ей будет безопасно, сюда не войдет больше никто чужой. Первое ощущение этого было столь сильно, что она могла только тихо стоять и не противиться окутывающему ее теплу его любви.

15

В тот же вечер они перегнали фургоны Катрины обратно на южный берег реки. Дождь все не переставал. Зулусы Шона подавали им знаки, махали руками, но между ними ревел бурый поток, заглушая все остальные звуки, а заодно и надежду переправиться. Катрина со страхом смотрела на бешено несущуюся воду:

– Вы что, и в самом деле переплыли реку, минхеер?

– Да, причем так быстро, что промокнуть не успел.

– Спасибо вам, – сказала она.

Несмотря на дождь и густой дым от костра, Катрина приготовила ужин, причем не хуже матери. Они поели под брезентовым навесом, натянутым возле ее фургона. Ветер раскачивал фонарь «молния», хлопал брезентом и задувал брызги дождя под полог. Было очень неуютно, и, когда Шон предложил перейти в фургон, Катрина согласилась сразу, почти не колеблясь. Она села на край своей кроватки, а Шон уселся напротив нее на сундук. Совсем скоро после неловкого начала разговор побежал так же быстро, как и воды реки, несущейся неподалеку от фургона.

– Ой, у меня же совсем мокрые волосы! – воскликнула наконец Катрина. – Вы не против, если я просушу их, пока мы разговариваем?

– Конечно нет.

– Тогда встаньте, мне нужно достать полотенце.

Они встали одновременно. В фургоне было совсем тесно. И они коснулись друг друга. И неожиданно оказались на кровати. Движения его губ, прижимающихся к ее губам, теплый их вкус, настойчивая мольба его пальцев, поглаживающих ее затылок и спину, – все это было для нее очень странно, все это приводило ее в замешательство. Сначала она отвечала на ласки как бы неохотно, потом все проворней, с озадачивающими ее движениями собственного тела; пальцы ее жадно хватали его руки и плечи. Она этого не понимала, но ей было все равно. Смятение охватило все ее существо, она уже не могла от него избавиться, да и не хотела. Протянув руку, она запустила пальцы в его волосы, притянула голову к себе. Зубы его впились ей в губы – о, какая сладкая, какая возбуждающая боль! А тут еще ладонь его поползла со спины обратно и накрыла ее упругую круглую грудь. Сквозь тонкую ткань он нащупал бугорок соска и нежными пальцами стал ласкать его. Она ответила ему, как молодая кобылка, впервые познавшая хлыст. Мгновение лежала, потрясенная его лаской, потом судорожно дернулась, и это застало его врасплох. Он отпрянул от кровати и больно ударился головой об угол деревянного сундука. Сев на полу, изумленно уставился на нее и даже забыл потереть шишку на голове. Щеки ее вспыхнули, обеими руками она откинула назад волосы. Она дико трясла головой, словно пытаясь прийти в себя и одновременно что-то произнести.

– Теперь вы должны идти, минхеер… слуги приготовили для вас постель в другом фургоне, – сумела она наконец сказать.

Шон кое-как поднялся на ноги:

– Но я думал… ведь мы с тобой… ну, ты понимаешь…

– Не подходите ко мне, – тревожно предупредила она. – Если вы снова сегодня тронете меня, я… я вас укушу.

– Но, Катрина, прошу тебя. Как же я могу спать в другом фургоне…

Эта мысль ужаснула его.

– Я буду готовить еду, чинить одежду… я буду делать все-все! Но пока вы не найдете священника…

Продолжать она не стала, но Шон и без того понял, что она имеет в виду. Он принялся возражать, пытаясь сломить непреклонность этой дочери бура. Но в конце концов отправился искать свою койку.

Однако там он увидел перед собой одну из собак Катрины, еще не совсем взрослую пятнистую гончую. Попытки Шона убедить пса, чтобы тот ушел, потерпели полный провал, как и давешний спор с его госпожой. Они устроились на одной кровати. В течение ночи они так и не сошлись во мнении, что такое половина одеяла. С тех пор собака получила кличку Тиф[44].

16

Шон твердо решил показать Катрине, что ее позиция очень его обижает и возмущает. Он будет с ней вежлив, но холоден. Однако утром, когда они сели завтракать, буквально через пять минут его демонстративное осуждение ее поведения удивительным образом преобразилось: он сидел и не мог отвести глаз от ее лица, а говорил так много, что завтрак продлился целый час.

Дождь лил не переставая еще три дня, а потом прекратился. Выглянуло солнышко, и все радостно приветствовали его, как старого друга. Но прошло еще десять дней, пока к реке наконец не вернулся здравый рассудок.

Для них двоих ни время, ни дождь, ни поведение реки почти ничего не значили. Они ходили в буш по грибы, сидели в лагере, а когда Катрина была чем-то занята, Шон ходил за ней как хвост или сидел рядом. А еще они разговаривали. Слушала она его очень внимательно. Там, где надо было смеяться, смеялась, где удивляться – сидела раскрыв рот и глядела на него не отрываясь. В общем, слушательницей Катрина оказалась превосходной. Что же касается Шона, один только звук ее голоса приводил его в состояние восторженного транса – так было бы, даже если бы она просто повторяла одно и то же слово. А вот по вечерам обоим было трудновато. Уже к вечеру Шон начинал беспокоиться и искал любой повод, чтобы только к ней прикоснуться. Она тоже хотела этого, но ее напугало чувство, которое она испытала в ту ночь, оказавшись совсем рядом с ним, и которому чуть не поддалась. Поэтому Катрина составила на листке список правил поведения и положила его перед Шоном:

– Обещай только целовать, а больше – ни-ни!

– Обещаю, если, конечно, сама не скажешь, что можно, – с готовностью согласился Шон.

– Ну уж нет! – Она сразу увидела в этом ловушку.

– То есть даже если скажешь, что можно, я должен ни-ни, только целовать?

Она покраснела:

– Если днем – это другое дело… но только не ночью: ночью нельзя, даже если скажу, что можно. Не сдержишь обещание – больше ко мне в жизни не притронешься.

Правила Катрины оставались незыблемы.

И вот вода в реке спала, и появилась возможность переправить фургоны на северный берег. Сезон дождей взял передышку и накапливал силы; все знали, что скоро дожди снова зарядят на всю катушку. Река хоть и осталась полноводна, но не смертельно: самое время переправляться. Сначала Шон переправил буйволов, заставив их плыть через реку всем стадом. Ухватив одного за хвост, как охотник, загарпунивший кита, он переправился тоже, и когда достиг северного берега, его встретил дружный хор радостных приветствий.

В фургоне, служившем складом, они взяли шесть бухт толстой неиспользованной веревки и соединили их вместе. Концом веревки обвязав себя за пояс, Шон заставил лошадь отбуксировать себя обратно, а Мбежане по ходу движения потихоньку стравливал. Потом Шон проследил, чтобы зулусы Катрины опорожнили все бочки с водой, и крепко-накрепко закрепил их по обе стороны первого фургона – пустые бочки не дадут ему утонуть.

Далее, привязав к фургону веревку, совместными силами спустили его на воду и поправили поплавки, чтобы фургон держался на воде ровно. Шон подал Мбежане сигнал и подождал, пока тот прикрепляет другой конец веревки к стволу дерева. Потом столкнули фургон в поток и с тревогой наблюдали, как он, раскачиваясь, словно маятник, уносится течением и одновременно, удерживаемый веревкой, приближается к северному берегу.

Фургон достиг берега на расстоянии ширины реки вниз по течению. На берегу, где был Шон, раздались радостные крики, а Мбежане и остальные зулусы бросились к фургону, чтобы притащить его в лагерь. У Мбежане уже наготове были буйволы, которых в фургон и впрягли. А лошадь с Шоном снова переплыла через реку с концом веревки.

Шон, Катрина и ее зулусы плыли в последнем фургоне. Шон стоял за спиной Катрины, обеими руками обняв ее за талию – якобы для того, чтобы она, не дай бог, не упала. Зулусы кричали и весело смеялись, как дети на увеселительной прогулке.

Поток воды бил в боковину фургона, раскачивал его и вертел в разные стороны. С захватывающей дух скоростью они пересекли реку, и фургон врезался в берег. От удара все попадали в воду – глубина там, к счастью, оказалась всего по колено. Все благополучно выбрались на берег. С платья Катрины ручьями стекала вода, волосы залепили лицо, одна щека была заляпана грязью, а сама она задыхалась от смеха. Размокшие нижние юбки прилипли к ногам и мешали идти, и тогда Шон подхватил ее на руки и понес в лагерь. Шагая вслед за ними, зулусы громко подбадривали его. Катрина повизгивала и просила отпустить, а сама обеими руками крепко держалась за шею Шона.

17

Теперь, когда дожди превратили каждую впадину в водопой и засеяли свежей зеленой травкой каждый клочок, где прежде были только пыль да сухая, потрескавшаяся земля, искать слонов приходилось далеко от реки. Каждые несколько дней разведчики Шона возвращались в лагерь и докладывали, что слонов нигде не видать. Шон сочувствовал им и снова посылал на поиски следов этих гигантов. У него теперь были свои радости, а перед ним – новая жертва, куда более труднодоступная, а следовательно, эта охота доставляла ему куда больше удовлетворения, чем на какого-нибудь старого слона-самца с бивнями в полторы сотни фунтов слоновой кости, торчащими с каждой стороны его хобота. И все же называть Катрину его жертвой было бы неправдой. Эта девушка значила для него гораздо больше.

Катрина явилась для него совершенно новым, неизведанным миром, где его ждали глубочайшие тайны и неожиданные радости: в ней самым очаровательным образом соединились женщина и ребенок. Домашним хозяйством она занималась с обманчивым отсутствием какой-либо суеты. Грязная одежда его и белье неожиданно становились чистыми, с полным комплектом пуговиц; беспорядочно валяющихся по всему фургону сапог, книжек и грязных носков больше не стало. На столе всегда были свежий хлеб и варенье из разных фруктов. Жареное мясо, нарезанное кусками, которое вечно готовил Кандла, уступило место самым разнообразным блюдам. Каждый день она подавала к столу что-нибудь новенькое.

Катрина прекрасно умела ездить верхом, хотя, когда она садилась на лошадь или спешивалась, Шону приходилось поворачиваться к ней спиной. Она стригла Шона, и делала это ничуть не хуже его парикмахера в Йоханнесбурге. В ее фургоне имелся целый сундук с лекарствами, откуда она доставала средства для каждого хворого, будь то человек или животное. С винтовкой Катрина обращалась уверенно, как мужчина, и умела разобрать и почистить «манлихер» Шона. Она помогала ему снаряжать патроны, опытным глазом отмеряя заряды. С ней можно было говорить на такие темы, как рождение, произведение потомства, – она рассуждала об этом с клинической беспристрастностью, но уже через минуту вспыхивала как маков цвет, когда замечала, что он смотрит на нее «туда». Если это ей надо было, могла быть упряма как мул и высокомерна, а порой невозмутима и загадочно-непроницаема, но часто была просто маленькой девчонкой. Сунет за шиворот пучок травы и убегает – догоняй, мол, – а то сидит и хихикает, и поди догадайся о чем, или подолгу играет с собаками, воображая, что они – ее дети, разговаривает с ними и сама отвечает за них. Иногда она бывала такой наивной, что Шону казалось, будто она нарочно притворяется, в шутку, пока он не вспоминал, сколько ей еще лет от роду. С одинаковой легкостью в течение всего лишь часа эта девочка могла сделать его счастливым и тут же разозлить так, что плеваться хотелось, и вдруг снова вернуть в состояние полного блаженства. Но как только она стала ему доверять и уже не сомневалась, что он будет играть по правилам, на ласки его отвечала с таким неистовством, что это пугало обоих.

Теперь, кроме нее, для Шона не существовало больше ничего, она полностью овладела его мыслями и чувствами.

Ничего более чудесного и удивительного он никогда в жизни не видел, но лучше всего в ней было то, что с ней можно было разговаривать. Рассказал он ей и про Даффа. Как-то раз она обратила внимание на вторую койку в его фургоне, а также одежду, которая Шону явно была мала. Спросила, что это значит, и, когда он рассказал ей все, она поняла.

День проходил за днем, неделя за неделей. Буйволы нагуляли жирку, тугая кожа их лоснилась.

У Катрины уже имелся небольшой огородик, и она собрала урожай. На Рождество сделала торт. Шон подарил ей накидку из обезьяньих шкурок, которую, прячась от нее, изготовил Мбежане. А Катрина подарила ему сшитые вручную рубашки; на верхнем кармане каждой были вышиты его инициалы. Кроме того, она частично смягчила свои правила.

Начался новый год, за шесть первых недель Шон не убил ни одного слона, и тогда во главе депутации охотников к нему явился Мбежане. В тактично завуалированной форме он задал вопрос, смысл которого сводился к следующему: «Мы зачем сюда пришли, охотиться или как?»

Они снялись с лагеря и снова двинулись на север, и напряжение, в котором постоянно пребывал в последнее время Шон, дало наконец о себе знать. Он старался избавиться от него, на много дней уходя на охоту, но это не помогало, поскольку условия, в которых они охотились, были настолько неважные, что раздражение его только усиливалось. Почти везде трава была столь высока, что в ней спокойно, даже не наклоняя головы, мог укрыться всадник, а острые листья ее оставляли на теле глубокие порезы. Но хуже всего были семена этой травы: длиной где-то с половину дюйма, они были усыпаны острыми как стрелы колючками, которые с легкостью протыкали любую одежду и вонзались в тело. И в течение нескольких часов во влажной жаре ранки начинали гноиться. А уж мухи! Лошадиные кровососки, зеленоголовые мухи, песчаные мухи – множество самых разных, но с одним общим свойством: все жалят очень больно и сосут кровь. Любимое место – нежная кожа за ухом. Садятся они так легко, что и не почувствуешь, заползут куда надо – и вдруг в тебя вонзается раскаленная иголка!

Шону, промокавшему то от дождя, то от пота, порой удавалось приблизиться к стаду слонов. Он слышал, как они передвигаются в высокой траве, видел взлетающих над ними белых цапель, но вот сделать выстрел ему удавалось редко. Если удавалось, приходилось стоять в центре настоящей бури хаотически мечущихся тел. Частенько охотники, догнав стадо, шли за ним почти вплотную, как вдруг Шон терял к охоте всякий интерес, и они возвращались в лагерь ни с чем. Оказывается, он просто не перенес долгой разлуки с Катриной.

Он был несчастен, его зулусы были несчастны – одна Катрина была счастлива, как птичка, весело встречающая каждый новый день. Еще бы, ведь у нее есть мужчина, она его жена и хозяйка в доме и хозяйством своим она управляет умело. А поскольку, в отличие от Шона, чувства Катрины еще не окрепли, физически она ощущала себя вполне удовлетворительно. Даже при строгом соблюдении Шоном всех ее правил их совместные вечера у нее в фургоне неизменно заканчивались лишь вздохом и легким трепетом. Моргая сонными глазками, она отправлялась в постельку, оставляя Шона наедине с пылающим демоном в груди. Жаловался Шон только одному-единственному существу – Тифу. Пес лежал под одеялом рядом с ним и, зарывшись мордой Шону под мышку, молча и понимающе слушал.

Зулусы прекрасно видели, в чем проблема, но понимать ничего не понимали. Между собой они это не обсуждали, конечно, но если кто-то из них выразительно разводил руками или особым образом кашлял, остальным не нужно было толковать, что имеется в виду. Только Мбежане вплотную подошел к тому, чтобы выразить проблему словами. При Шоне он озвучил вопрос о потерянном топоре и о том, кто несет за это ответственность. Шон, услышав это, пришел в гнев. Выстроив их в шеренгу, он высказал им свои сомнения относительно их родословной, нынешнего достоинства, а также перспектив на будущее и в бешенстве скрылся в своем фургоне.

Наступило долгое молчание. Хлуби протянул Мбежане свою табакерку. Мбежане взял щепотку.

– Глупенький жеребец, – сказал он, – не знает, с какой стороны получше лягнуть, чтобы забор повалился.

– Это правда, это правда, – согласились с ним все остальные, и на этом вопрос был закрыт.

18

Через неделю они добрались до реки Саби, полной мутно-коричневой воды. На противоположном берегу вдали высились серовато-голубые горы.

Ночью прошел дождь, и следующее утро выдалось свежим и прохладным. В воздухе стояли запахи кострового дыма, буйволов и дикой мимозы. Из одного страусового яйца, которое Мбежане нашел минувшим днем, Катрина соорудила омлет размером с большую тарелку. Он был приправлен мускатным орехом и кусочками каких-то желтых грибов, очень вкусных. Потом были ячменные лепешки с диким медом, кофе и сигара для Шона.

– Ты куда-нибудь сегодня идешь? – спросила Катрина.

– Угу.

– А-а-а!

– А ты разве не хочешь, чтобы я уходил?

– Тебя целую неделю не было в лагере.

– Так ты не хочешь?

Она быстро встала и принялась убирать со стола.

– Все равно ведь не найдешь ни одного слона… ты давно уже никого не встречал.

– Так ты, значит, хочешь, чтобы я остался?

– Сегодня такой чудесный день…

Она жестом подозвала Кандлу, чтобы тот убрал тарелки.

– Если хочешь, чтобы я остался, попроси, только как следует.

– Мы могли бы сходить за грибами.

– Скажи прямо, – гнул свое Шон.

– Ну ладно, я прошу тебя!

– Мбежане! Расседлай лошадь, мне она не понадобится!

Катрина засмеялась. Она побежала в свой фургон – юбки так и вертелись вокруг ее ножек. Кликнула собак. Вернулась уже в шляпке и с корзинкой в руке. Их окружили собаки, они прыгали и весело лаяли, предвкушая прогулку.

– Вперед!.. Ищи! – приказал им Шон, и они помчались вперед, потом с лаем вернулись обратно, гоняясь друг за дружкой.

Взявшись за руки, Шон с Катриной двинулись за ними. Поля шляпки закрывали ее лицо от солнца, но все равно видно было, как сияют ее зеленые глазки, когда она на него поглядывала. Они собирали молоденькие грибы, круглые и твердые, с коричневыми, чуть заостренными шляпками, снизу с тоненькими, как дамский веер, пластиночками. Корзинка наполнилась за час, и они остановились передохнуть под кроной дерева марула. Шон улегся на спину. Катрина оторвала длинную травинку и щекотала его щеку, но скоро он схватил ее за руку и притянул к себе. Собаки внимательно наблюдали за ними, усевшись кружком и вывалив розовые влажные языки.

– В Кейпе есть одно местечко, неподалеку от Парла, – сказала Катрина, прижав ухо к его груди и слушая, как бьется сердце Шона. – Совсем рядом горы, речка… вода в ней такая чистая-чистая, что видно, как рыба стоит на самом дне. Купишь мне там когда-нибудь ферму?

– Да, – ответил Шон.

– Мы построим дом с широкой верандой и по воскресеньям будем ездить в церковь. Девочки и маленькие мальчики будут сидеть сзади, а большие мальчики – ехать верхом рядом с коляской.

– И сколько же их всего будет? – спросил Шон.

Он приподнял край ее шляпки и посмотрел на ушко. Очень красивое такое ушко, и в солнечном свете можно было видеть на мочке легкий пушок.

– О, много… в основном мальчики, но и несколько девочек тоже.

– Десять? – попробовал угадать Шон.

– У-у-у, больше.

– Пятнадцать?

– Да, пятнадцать.

Они помолчали, представляя себе будущее. Шону это число показалось весьма привлекательным.

– И еще у меня будут курочки. Я хочу, чтобы у меня было много-много кур.

– Хорошо, – сказал Шон.

– Значит, ты не против?

– А с чего мне быть против?

– Ну, некоторые кур не любят, прямо терпеть их не могут, – сказала Катрина. – Я очень рада, что ты ничего против них не имеешь. Мне всегда хотелось завести курочек.

Шон исподтишка потянулся губами к ее уху, но она почувствовала и сразу села:

– Ты что это делаешь?

– Вот что, – ответил Шон, протягивая руку.

– Нет, Шон, они на нас смотрят. – Она махнула рукой в сторону собак.

– Ну да, они все сразу поймут, – сказал Шон, и оба надолго замолчали.

Вдруг собаки вскочили и всей стаей громко залаяли. Катрина вздрогнула, Шон повернул голову и увидел леопарда. Он стоял ярдах в пятидесяти возле густых зарослей на берегу реки и смотрел на них: изящный, крупный, поджарый, туго обтянутый золотистой шкурой, покрытой черными пятнами. Потом двинулся прочь, увеличивая скорость и сливаясь с окружением. Лапы зверя ступали по земле так легко, будто касающаяся воды ласточка, когда пьет в полете.

Собаки плотной стаей помчались за ним, отчаянно лая хриплыми от возбуждения голосами. Впереди несся Тиф.

– Назад, назад! – закричал Шон. – Оставьте его в покое, черт бы вас подрал! Назад!

– Беги за ними, Шон, останови их. Он же их всех поубивает.

– Жди меня здесь, – сказал ей Шон.

И он бросился вслед собачьему лаю. Больше не кричал, чтобы не сбить дыхание. Шон прекрасно знал, что сейчас случится, и внимательно слушал, ожидая худшего. Лай преследующих зверя собак изменился, стал яростнее. Шон остановился и, тяжело дыша, вглядывался вперед и прислушивался. Собаки больше не бежали. Звуки лая не удалялись от него.

– Зверюга остановился – кажется, решил разобраться с ними.

Шон снова побежал и почти сразу услышал собачий визг. Собаку он обнаружил там, где леопард напал на нее. Это была немолодая сука с белыми ушами – брюхо ее было вспорото. Шон побежал дальше. Следующим был коричневой масти риджбек – внутренности у него вывалились наружу, но, еще живой, он полз навстречу Шону.

Уже потеряв псов из виду, Шон теперь бежал только на слух. Больше он не останавливался – все равно выведенным из строя собакам уже невозможно было помочь. Тем более что, скорей всего, они уже погибли. В горле у него пересохло, сердце гулко бухало по ребрам, и он часто спотыкался.

Неожиданно Шон выскочил на поляну, и перед ним открылась картина схватки. В живых осталось всего три собаки, в том числе Тиф. Окружив леопарда, они с яростным рычанием бросались на него, пытаясь вцепиться в задние лапы, и тут же отскакивали, когда хищник, зловеще оскалясь, поворачивался к нападавшим.

Трава на поляне росла короткая и очень зеленая. Солнце стояло в зените, равномерно заливая жаркими лучами все вокруг, и предметы не отбрасывали тени.

Шон попробовал было закричать, но горло совсем пересохло, и из груди не вырвалось ни звука.

Вдруг леопард повалился на спину и грациозно раскинулся на траве, словно кошка, которая решила вздремнуть открытым брюхом кверху. Собаки озадаченно попятились, не зная, что делать. Шон снова крикнул, но и сейчас голос не послушался. Брюхо у леопарда было желтовато-кремовое, мягкое и пушистое – соблазн для псов оказался слишком велик. Одна из собачек бросилась вперед, пригнув голову и раскрыв пасть. Леопард накрыл ее, как пружинная ловушка. Передними лапами схватил бедного пса, а задние быстро заработали. Пес жалобно взвыл. Несколько хирургически точных и быстрых ударов, и дикая кошка отбросила пса с выпущенными кишками в сторону. А леопард снова развалился на травке, маня собачек своим золотистым животиком.

Шон подбежал уже совсем близко, и оставшиеся два пса услышали его крики.

Но услышал и леопард. Хищник вскочил и попытался уйти. Но как только отвернулся – Тиф бросился вперед и вцепился ему в задние лапы. Зверь снова развернулся и присел, готовясь к прыжку.

– Ко мне! Брось его! Ко мне, Тиф, ко мне!

Но Тиф понял этот крик превратно, подумав, будто Шон подбадривает его. Пес выплясывал перед леопардом, уворачиваясь от острых когтей, и это очень раздразнило зверя. Силы теперь несколько сбалансировались. Шон понимал: если собаки оставят леопарда в покое, он убежит. Шон шагнул вперед и наклонился, чтобы поднять камень и бросить в Тифа, отогнать его – это решило бы проблему. Но как только выпрямился – увидел, что леопард внимательно наблюдает за ним. В животе у Шона шевельнулся червячок страха.

Зверь приготовился броситься на него. Шон понял это, увидев, что леопард прижал уши и плечи зверя сжались, как взведенные пружины. Шон отбросил камень и схватил висящий на поясе нож.

Леопард оттопырил губы и обнажил желтые зубы. Голова его с прижатыми ушами стала похожа на змеиную.

Вдруг хищник метнулся вперед, словно стелящаяся по земле молния, – обе собаки так и прыснули прочь. Бег этой кошки, рассчитанный на длинный прыжок, был легок и прекрасен. Зверь буквально стлался по короткой траве навстречу Шону. Потом взвился в воздух: высоко, быстро и легко.

Шон почувствовал сильный удар и одновременно боль. Удар отбросил его назад, а боль вышибла дух из легких. Когти зверя вонзились ему в грудь, Шон чувствовал, как они царапают ему ребра. Он схватил зверя за горло, изо всех сил стараясь удержать пасть леопарда подальше от своего лица, – Шон уже чуял тяжелый запах его смрадного дыхания.

Они покатились по траве. Когтями передних лап леопард удерживал Шона, вцепившись ему в грудь. Шон ощутил, как поднимаются задние лапы хищника, чтобы, как граблями, пройтись ему по животу. Чтобы помешать зверю, он отчаянно повернулся и одновременно вонзил нож ему в спину. Леопард заревел, задние лапы снова поднялись, когти впились Шону в бедро и порвали ногу до колена. Страшная боль пронизала его, и он понял, что ранен очень серьезно. Леопард снова поднял лапы. На этот раз смерти, кажется, не избежать.

Но не успели когти свирепой кошки вонзиться в тело Шона, как в ногу леопарда вцепились зубы Тифа; упираясь передними лапами, собака рванула ногу зверя на себя, и теперь леопарду стало не до Шона. В глазах Шона потемнело, заплясали яркие огоньки. Он вдавил нож в спину леопарда еще глубже к позвоночнику и резко рванул лезвие вниз – так мясник рубит большие куски мяса на котлеты. Леопард снова пронзительно закричал, все тело его затряслось, а когти еще глубже вошли в плоть Шона. Шон глубоко, длинным порезом рубанул еще раз, и еще, и еще. Обезумев от боли, он яростно кромсал зверя, из которого хлестала кровь, смешиваясь с его собственной. Наконец он оторвался от хищника и откатился в сторону.

Собаки, рыча, продолжали терзать дикую кошку. Но леопард был уже мертв. Шон выронил нож и притронулся к рваным ранам на ноге. Из них текла густая, как патока, темно-красная кровь, ее было очень много. В глазах сгущалась темнота, мрак словно засасывал его в свою воронку. Нога, казалось, была где-то далеко и совсем чужая – не его нога.

– Гарри, – прошептал он. – Гарри, о боже! Прости меня. Я поскользнулся, я не хотел этого, я просто поскользнулся…

Воронка всосала его, и больше не было никакой ноги, сознание поглотил мрак. Время – вещь текучая, весь мир – текучий, он течет, он движется в полном мраке. И солнце тоже темное, только боль одна непоколебима и тверда как скала в этом темном, мятущемся море. И в этом мраке – неотчетливое лицо Катрины. Он пытается попросить прощения. Хочет сказать, что так уж вышло, совсем случайно, но ему мешает боль. Она плачет. Он знает, что она все поймет, и снова возвращается в темное, зыбкое море. Потом поверхность моря вспенивается, ему становится жарко, очень жарко, он задыхается, но боль всегда рядом, она как скала, за которую можно держаться. Вокруг клубится пар, который поднимается над морем, густеет и принимает очертания женщины; он думает, что это Катрина, но вдруг видит, что у женщины голова леопарда, и дыхание ее смердит, как смердит охваченная гангреной нога.

– Не хочу тебя, я знаю, кто ты такая! – кричит он ей. – Не хочу, это не мой ребенок!

Видение снова превращается в пар, пляшущий серый пар, а потом возвращается к нему на звякающей цепи и что-то невнятно тараторит, из серого туманного рта извергается какой-то желтый вздор, и вместе с ним приходит страх. Шон отворачивается, закрывает лицо, стараясь держаться боли, ведь только боль реальна и нерушима.

Потом, когда прошла уже тысяча лет, море замерзло; Шон шагает по льду: куда ни глянь – всюду только лед. О, как здесь холодно и одиноко! Дует ветер, и этот холодный слабый ветерок что-то печально нашептывает ему в уши, а Шон все держится за свою боль, прижимая ее к себе, потому что он одинок и реальна одна только боль. Потом появляются другие фигуры, они везде вокруг; они двигаются по льду, эти темные фигуры, торопятся куда-то, все стремятся в одну сторону; окружая его толпой, подталкивают и увлекают за собой, и он теряет свою боль, теряет ее в этой отчаянной спешке. И хотя лиц не видно, он знает, что некоторые плачут, а некоторые смеются. Все вместе они спешат куда-то вперед. И вот наконец приходят туда, где во льду перед ними разверзлась глубокая расселина. Глубокая и широкая: отвесные стены ее белы, потом белизна переходит в бледную зелень, дальше стены становятся синими и, наконец, в самом низу – непроницаемая чернота; кое-кто из фигур радостно бросается вниз, распевая песни во время падения. Другие отчаянно цепляются за края, бесформенные лица исполнены страхом. Третьи ступают в пустоту устало, как странники после долгих блужданий. Как только Шон видит расселину, он начинает сопротивляться, бросается обратно, пытаясь пробиться сквозь толпу, но та влечет его вперед, тащит к краю провала, и ноги его скользят. Вот он уже вцепился пальцами в скользкий край ледяного обрыва. Он борется, кричит и борется, но мрачный провал засасывает его ноги. Тогда он просто тихо ложится, провал смыкается, и он остается один. Закрывает глаза, и к нему снова возвращается тихо пульсирующая в ноге боль.

Шон открыл глаза и увидел перед собой лицо Катрины. Она была рядом – бледная, с огромными глазами, потемневшими до голубизны. Он попытался поднять руку, чтобы коснуться ее лица, но не смог и пошевелиться.

– Катрина, – сказал он и увидел, что глаза ее от удивления и счастья вспыхнули зеленым светом.

– Очнулся… Ох, слава богу! Ты очнулся.

Шон повернул голову и посмотрел на брезент фургона.

– Долго?.. – спросил он шепотом.

– Пять дней… Не разговаривай, прошу тебя, не разговаривай.

Шон закрыл глаза. Чувствуя неимоверную усталость, он сразу уснул.

19

Когда Шон проснулся, Катрина помыла его. Мбежане ей помогал, поднимал его, поворачивал, и его большие, с розовыми ладонями руки становились особенно нежны, когда он прикасался к больной ноге Шона. Катрина и Мбежане смыли с него запах болезни, поменяли повязки. Шон наблюдал, как работает Катрина; время от времени она поднимала голову, и они улыбались друг другу. Один раз он собрался с силами и задал Мбежане вопрос:

– Где ты был, когда я нуждался в тебе?

– Пригрелся на солнышке, нкози, и спал, как старуха, – с виноватым смехом отозвался Мбежане.

Катрина принесла поесть, он почувствовал запах еды и понял, что голоден. Съел все и снова уснул.

Выбрав на берегу Саби подходящее местечко в тени, Мбежане построил Шону открытый навес с соломенной крышей. В нем соорудил кровать на столбах, скрепив ее кожаными ремнями. Шона перенесли из фургона туда, и Катрина все суетилась вокруг, пока его не уложили. Катрина побежала в фургон за подушками, а когда вернулась, увидела, что с Шоном на кровати удобно устроился Тиф.

– Убери немедленно это чудовище, я ведь только что выстирала одеяла!

Тиф всем телом прижался к кровати и спрятал морду под мышкой у Шона.

– Да не волнуйся ты, он же чистый, – вступился за пса Шон.

– От него псиной несет.

– Вовсе нет. – Шон обнюхал Тифа. – Разве что самую малость…

– Неразлучная парочка! – Катрина положила подушки под голову Шона и подошла к изножью кровати. – Как нога?

– Отлично, – заверил Шон.

Тиф незаметно сдвинулся вверх и тоже устроился головой на подушку.

День за днем тянулись неторопливо, раны Шона заживали, и он постепенно набирался сил. Под навесом свободно гулял воздух и подсушивал болячки на груди и на ноге, правда все равно оставались шрамы. По утрам после завтрака Шон устраивал для своих подданных прием. Катрина садилась в изножье его кровати, а верные зулусы усаживались на корточках вокруг. Сначала беседа касалась домашних дел. Первой темой, как правило, становилось здоровье буйволов – причем каждый был назван по имени, и далее подробно обсуждалось состояние их глаз, копыт и желудков. У единственной оставшейся суки началась течка – справится ли Тиф со своей мужской обязанностью? Кругом полно дичи, – может быть, нкозикази возьмет сегодня винтовку и пойдет постреляет? Хлуби поймал в реке четыре марены средних размеров… В этом месте беседа переходила на окружающий их буш. За первым поворотом реки вниз по течению лев убил дикого буйвола – там теперь полно стервятников. В миле вверх по течению стадо слоних приходило ночью на водопой. Каждая новость подробно обсуждалась всем собранием. Любой из присутствующих свободно высказывался или спорил, если был не согласен с чьей-либо точкой зрения. Когда все темы исчерпывались и все желающие смогли высказаться, Шон ставил перед ними задачи и посылал их выполнять. И только потом они с Катриной оставались вдвоем.

Из-под навеса хорошо был виден полный изгиб реки: там на песчаных отмелях лежали крокодилы, а на мелководье плескались зимородки.

Шон с Катриной сидели рядышком, совсем близко друг к другу, и разговаривали о ферме, которую они очень скоро заведут. Шон станет выращивать виноград и разводить лошадей, а у Катрины будут курочки. К следующему сезону дождей все фургоны у них будут полны слоновой костью; после этого еще один переход, и денег как раз хватит на ферму.

Шон уже совсем поправился и вполне мог вставать, но Катрина еще долго держала его в постели. Она ухаживала за ним, как мать за своим ребенком, и это ему очень нравилось. Шон, как и всякий мужчина, с большим удовольствием принимал заботу и даже слегка преувеличивал степень опасности своих ран.

Наконец, хотя и с большой неохотой, Катрина позволила ему встать. Еще с неделю он не выходил за пределы лагеря, пока окончательно не окрепли и не перестали подкашиваться ноги. А в один прекрасный вечер он взял винтовку и отправился с Мбежане пострелять свежей дичи. Шли они медленно, Шон старался беречь ногу; совсем недалеко от стоянки ему удалось подстрелить молодую антилопу канну. Шон сел под деревом мсаса и закурил сигару, а Мбежане тем временем побежал за подмогой, чтобы перенести свежее мясо в лагерь. Шон смотрел, как они разделывают тушу; мясо покрывали довольно толстые прослойки жира. Зулусы сложили мясо на шесты, концы шестов положили себе на плечи и по двое понесли добычу в лагерь.

Когда вернулся Шон, Катрина пребывала в своем непостижимо-загадочном настроении. За ужином он заговорил с ней, и она отвечала как-то мечтательно-отстраненно, а потом уселась у костра несколько особняком. Она была удивительно прелестна, но Шон чувствовал озадаченность и даже немного обиделся. Наконец он не выдержал и встал:

– Пора спать, я провожу тебя до фургона.

– Ты иди. Я еще посижу немножко.

Шон даже растерялся, не зная, что и делать.

– Что-то не так? Я сделал что-то не так?

– Нет-нет, – быстро ответила она. – Все в порядке. Иди спать.

Он поцеловал ее в щечку:

– Если что, зови меня. Я буду рядом. Спокойной ночи и сладких снов.

Шон выпрямился.

– Пошли, Тиф, – позвал он. – Пора спать.

– Оставь, пожалуйста, Тифа со мной.

Катрина схватила собаку за загривок и удержала ее рядом.

– Зачем?

– Не так скучно будет сидеть.

– Тогда и я останусь. – Шон собрался было сесть рядом.

– Нет, ты иди спать, иди же!

В голосе ее чувствовалось отчаяние, и Шон пристально посмотрел на нее:

– Ты правда хорошо себя чувствуешь?

– Да, да. Прошу тебя, иди.

Он направился к своему фургону, потом оглянулся. Она сидела очень прямо и держала собаку.

Шон полез в фургон. Оказавшись внутри, увидел, что там уже горит лампа, а посмотрев на кровать, удивленно замер на месте. На ней были постелены не просто грубые одеяла, как раньше, а настоящие простыни. Он провел ладонью по гладкой поверхности ткани, она была свежевыглажена и хрустела. Он сел, снял сапоги. Расстегнув рубаху, бросил ее на сундук, потом лег на спину и посмотрел на лампу.

– Черт возьми, очень странно все это, – проговорил он вслух.

– Шон, – послышался ее голос рядом с фургоном.

Шон мгновенно вскочил и откинул полог.

– Можно войти? – Она смотрела на него.

– Да, конечно.

Он протянул ей руку и поднял ее в фургон. Заглянул в лицо – оно было испуганно.

– Все-таки что-то случилось, – сказал он.

– Нет, не трогай меня. Я должна тебе кое-что сказать. Сядь на кровать.

Не на шутку встревоженный, Шон внимательно смотрел ей в лицо.

– Когда я ушла с тобой, я думала, что люблю тебя. Думала, что мы с тобой всегда будем вместе. – Она болезненно сглотнула. – А потом нашла тебя там на траве, ты лежал весь израненный и полумертвый. Ты чуть не погиб еще до того, как по-настоящему началась наша совместная жизнь.

Шон видел, как изменился ее взгляд: она снова болезненно переживала то, что случилось. Он протянул руку, но она схватила его за запястье:

– Нет, погоди… прошу тебя, дай я закончу. Мне надо все тебе объяснить. Это очень важно. – Шон опустил руку, и она быстро продолжила: – Ты был при смерти, и я тоже умирала, все во мне умирало. Внутри была пустота. Ничего не осталось. Ничего… пустота внутри и холод снаружи – холод смерти. Я трогала твое лицо, и ты смотрел на меня. Я молилась тогда, Шон, молилась изо дня в день, когда ты боролся с гнилой смертью в своем организме.

Она опустилась перед ним на колени и обняла руками за пояс:

– Теперь мы живы и мы снова вместе. Но я теперь знаю, что так не может продолжаться вечно. Еще один день, год, а если повезет – двадцать лет. Но ведь не вечно. Я вижу, что относилась к нашей с тобой жизни как девчонка. А я хочу быть твоей женой.

Он быстро наклонился к ней, но она отпрянула и встала. Отстегнула пуговицы, и платье ее упало на пол. Катрина распустила волосы, и они блестящим водопадом обрушились на ее белое тело.

– Смотри на меня, Шон, я хочу, чтобы ты видел меня. Вот это все – и свою любовь – я отдаю тебе… Довольно ли этого?

Шон смотрел на гладкие выпуклости и впадины ее тела, на волосы, схожие с черным пламенем, на мягкий свет, отражающийся в ее мягкой коже. Краска, залившая щеки, спустилась ей на грудь, и Катрина порозовела и вспыхнула от смущения, однако гордо выставила вперед соски, как бы похваляясь своим совершенством. Дальше смотреть на нее он не стал. Прижал к себе и накрыл ее наготу своим большим телом. Она вся трепетала, и он укутал ее простыней и успокаивал, нашептывая ласковые слова, пока не унялась дрожь, пока она не затихла, спрятав голову ему под бороду и прижав лицо к шее.

– Покажи мне, как это надо делать… Я хочу отдать тебе все. Покажи, что я должна делать, – прошептала она.

Вот так они стали мужем и женой, и акт их единения был как музыка, где гармонично слились звуки множества инструментов. Здесь была и мягкая ласка теплого ветерка, и жгучее желание – так иссохшая от жары земля жаждет дождя. И боль, острая и скорая, и движение, словно по саванне скачет табун лошадей, и звуки – тихие, как голоса в ночи, но исполненные радости, как приветствие друга. Здесь был и восторг, на орлиных крыльях поднимающийся все выше и выше, и торжествующий взлет, а за ним мощный удар обезумевшей волны о скалистый берег; а потом тишина и покой, и тепло внутри, и сладкая истома, и дремота двух сонных, тесно прижавшихся друг к другу щенков, и крепкий сон. Но и во сне все не закончилось, снова продолжились поиски и находки, снова слияние и исполненное тайн и открытий странствие чужестранца в потаенных глубинах ее тела.

20

Утром она сходила к себе и принесла ему Библию.

– Эй, эй, – запротестовал он, – я уже давал одну клятву.

Катрина засмеялась – в ее глазах и во всем теле все еще горела радость воспоминания о минувшей ночи. Она открыла книгу в конце, на чистой странице перед обложкой:

– Ты должен написать здесь свое имя… вот здесь, рядом с моим.

Она встала возле его кресла, бедром касаясь его плеча, и смотрела, как он пишет.

– Дату рождения тоже, – сказала она.

Шон написал: «9 января 1862».

– А тут что написано? – спросил он. – «Дата смерти». Хочешь, чтобы я и эту графу заполнил?

– Не говори так, – быстро сказала она и коснулась деревянной крышки стола.

Шон сразу пожалел о том, что сказал. И попытался загладить ошибку:

– Смотри, тут место только для шестерых детей.

– Остальных впишем на свободном месте. Так всегда делала мама… у нее было столько детей, что не хватило места, пришлось писать на первой странице Бытия. Как думаешь, мы до нее дойдем?

Шон улыбнулся:

– У меня сейчас такое чувство, что с тобой мы легко дойдем аж до Нового Завета.

Старт они взяли очень хороший. К июню, когда закончились дожди, Катрина ходила, стараясь держать плечи назад, чтобы уравновесить свою ношу. Настроение в лагере царило приподнятое. Катрина теперь уже больше была похожа на женщину, чем на ребенка. Она располнела в талии и вся сияла – ей доставляло огромное удовольствие видеть, с каким благоговейным изумлением, даже с примесью страха, Шон относится к ее положению. Она то и дело что-нибудь напевала сама себе, а по вечерам порой позволяла и ему попеть вместе с ней. И еще она позволяла ему задирать на ней ночную рубашку, оголять вздувшийся живот с туго натянутой, пронизанной венами кожей и прикладывать к нему ухо. Он слушал булькающие и сосущие звуки, ощущал щекой шевеление. Потом отрывался от живота и смотрел на нее полными удивления глазами, а она горделиво ему улыбалась и клала его голову себе на плечо; так они и лежали вместе, не говоря ни слова. И днем тоже все шло как положено. Шон шутил и смеялся со своими зулусами, ходил на охоту, хотя охотился уже не с таким увлечением, как раньше.

Они двигались по берегу реки Саби к северу. Иногда по целому месяцу стояли лагерем на одном месте. Вельд пересох, места охоты опять переместились к рекам, и фургоны снова стали заполняться слоновой костью.

Однажды сентябрьским днем Шон с Катриной вышли из лагеря и отправились прогуляться вдоль берега. Земля уже побурела, от нее пахло сухой травой. Река тоже почти пересохла, песчаное дно обнажилось, лишь кое-где оставались озерца воды.

– Черт возьми, сегодня жарко. – Шон снял шляпу и вытер вспотевший лоб. – На тебе столько одежды, что свариться можно.

– Нет, для меня в самый раз, – отозвалась Катрина, держась за его руку.

– А давай искупаемся.

– Голышом, что ли? – Катрина удивленно посмотрела на него.

– Ну да, а что тут такого?

– Это же неприлично.

– Пошли-пошли.

Шон помог ей спуститься, хотя на каждом шагу она протестовала, и привел туда, где воду со всех сторон окружали огромные валуны. Там он стащил с нее всю одежду. Она и смеялась, и задыхалась от возмущения, и краснела одновременно. Шон на руках отнес ее в воду, и Катрина, благодарно глядя на него, присела, так чтобы вода доставала ей до подбородка.

– Ну и как тебе? – спросил Шон.

Катрина распустила волосы, и они плавали вокруг нее по поверхности воды. Она отталкивалась носками от песчаного дна, и ее живот показывался из воды, словно спина белого кита.

– Приятно, – призналась она. – Такое ощущение, будто на мне шелковое белье.

Шон стоял над ней, на нем красовалась одна только шляпа.

– Ты лучше сядь, – посмотрев на него, недовольно сказала Катрина и отвернулась.

– Зачем?

– Ты знаешь зачем… неприлично, вот зачем.

Шон опустился в воду рядом с ней.

– Пора бы уж ко мне привыкнуть, – сказал он.

– А я еще не привыкла.

Шон обнял ее под водой.

– Ты очень красивая, – сказал он. – Я хочу тебя.

Катрина позволила ему поцеловать ее в ушко.

– Интересно, кто у нас будет? – Он потрогал ее вздувшийся живот. – Мальчик или девочка?

Сейчас это была излюбленная тема их разговоров.

– Мальчик, – уверенно сказала она.

– А как мы его назовем?

– Если как можно скорее не найдешь священника, придется называть его словом, которым ты частенько обзываешь своих зулусов.

Шон так и уставился на нее:

– Не понял?

– Вспомни, как ты кричишь на них, когда сердишься.

– Ублюдки, – сказал Шон и сразу вдруг забеспокоился. – Черт, а я и не подумал об этом! Надо срочно найти священника. Я не хочу, чтобы у меня рождались незаконнорожденные дети. Надо возвращаться в Луис-Тричардт.

– У тебя остался месяц, – предупредила его Катрина.

– Боже мой, мы ведь не успеем. Мы выехали слишком поздно. – Лицо Шона мертвенно побледнело. – Погоди-ка, кажется, я придумал. За горами на побережье есть поселение португальцев.

– Но, Шон, они же католики.

– Да у всех у них один начальник, все работают на него.

– А сколько займет переход через горы? – с сомнением спросила Катрина.

– Не знаю. Если верхом, возможно, недели две.

– Верхом? – Кажется, она еще больше засомневалась.

– А, черт… тебе же нельзя верхом! – Шон почесал нос. – Тогда поеду один и привезу попа сюда. Подождешь меня здесь одна? С тобой останется Мбежане, он о тебе позаботится.

– Да, конечно, не пропаду.

– Если не хочешь, я никуда не поеду. Это не так уж важно.

– Нет, это важно, ты знаешь, что это важно. Ничего со мной не случится, честное слово.

Шон отправился в путь на следующее утро, но накануне отвел Мбежане в сторонку:

– Ты понимаешь, почему я не беру тебя с собой, да?

Мбежане молча кивнул, но Шон сам ответил на свой вопрос:

– Потому что здесь у тебя дело гораздо более важное.

– По ночам, – сказал Мбежане, – я буду спать под фургоном нкозикази.

– Что-о? Ты собираешься спать? – угрожающе переспросил Шон.

– Только совсем чуть-чуть… да и сплю я очень чутко, – улыбнулся Мбежане.

– Вот так-то лучше.

21

Шон попрощался с Катриной. Она не проронила ни единой слезинки, понимая всю необходимость этого шага и тем самым помогая ему спокойно перенести расставание. Довольно долго они стояли возле своего фургона обнявшись, шептались, почти касаясь губами друг друга. Наконец Шон крикнул, чтобы подавали лошадей. Хлуби шел за ним следом, ведя на поводу вьючную лошадь.

Они пересекли русло Саби. Выбравшись на противоположный берег, Шон обернулся и бросил взгляд туда, где он оставил жену. Катрина все еще стояла возле фургона, за ее спиной маячила фигура Мбежане. В зеленом платье и шляпке, она казалась совсем молоденькой. Шон помахал над головой шляпой и двинулся в путь в сторону горного хребта.

По мере того как они поднимались все выше, леса сменились лугами, и каждая следующая ночь оказывалась холодней предыдущей. Потом и луга сменились голыми обрывистыми утесами и туманными ущельями горного хребта. Следуя охотничьими тропами, Шон и Хлуби с трудом карабкались все выше, порой теряли их и, встретив непроходимые скалистые кручи, поворачивали обратно. Они заново искали проход, проводя лошадей через крутые склоны, а по ночам жались поближе к костру, прислушиваясь к крикам бабуинов в окружающих скалах.

И вдруг однажды, в самый разгар яркого, как бриллиант, утра они вышли к перевалу. К западу, откуда они пришли, земля, словно карта, раскинулась перед ними, и расстояние, которое они покрыли за неделю пути, казалось до смешного коротким. Напрягая глаза и воображение, Шон смог различить темно-зеленый пояс русла реки Саби. К востоку же земля тонула в синеве, но это было не небо, и он не сразу догадался, что же это. И вдруг до него дошло.

– Море! – крикнул он, и вместе с ним радостно засмеялся Хлуби. Какое же это божественное чувство – стоять, возвышаясь над всем миром!

Они отыскали наиболее легкий спуск по восточным склонам хребта и вышли на прибрежную равнину.

У самого подножия на пути им попалась деревня аборигенов. Увидев возделанные поля, жилища, в которых живут люди, Шон испытал чувство сродни с потрясением. Для него стало уже привычным считать, что он и его спутники – единственные оставшиеся на земле люди.

Едва увидев его, все население деревушки разбежалось кто куда. Матери хватали детей под мышки и спасались бегством, стараясь не отстать от своих мужчин: в этой части Африки еще хорошо помнили визиты торговцев рабами. Буквально через две минуты Шон снова испытал знакомое чувство, будто он – единственный человек на этой земле.

Ко всем остальным племенам Африки зулусы относились свысока; вот и теперь, глядя на происходящее, Хлуби печально покачивал головой.

– Обезьяны, – кратко прокомментировал он.

Шон спешился; они привязали лошадей к большому дереву, растущему в самом центре деревни. Затем сели в тенечке и стали ждать.

Хижины местных жителей были похожи на ульи из листьев травы с почерневшими от дыма крышами; между ними, ковыряясь в голой земле, бродили куры.

Через полчаса Шон увидел в зарослях кустарника черное лицо – обладатель его внимательно за ними наблюдал. Шон сделал вид, что не обращает на него внимания. И вот из зарослей медленно и, по-видимому, очень неохотно показалась голова, а за ней и весь ее обладатель. Шон все так же продолжал чертить веточкой узоры в пыли между ногами. И краем глаза наблюдал, как к нему нерешительно приближается человек. Это был старик с тощими, как у аиста, ногами; один глаз его, пораженный тропической офтальмией, остекленел и ослеп. Шон понял: остальные избрали именно его исполнять роль посланника на том основании, что в случае чего для обитателей деревушки он будет наименьшей потерей.

Шон поднял голову и встретил старика ослепительной улыбкой. Тот замер на месте, губы его дрогнули и сложились в болезненную улыбочку облегчения. Шон встал, отряхнул от пыли штаны и, протянув ладонь для рукопожатия, пошел ему навстречу. И сразу же заросли буша ожили: из него высыпали остальные жители. Они смеялись и тараторили что-то, затем окружили Шона толпой и с радостными восклицаниями щупали его одежду, заглядывали в лицо. Видно было, что белого человека здесь прежде никогда не видывали. Шон пытался прекратить крепкое рукопожатие с Одноглазым и забрать руку обратно, но тот держал ее крепко. Хлуби продолжал стоять, прислонившись к стволу дерева, не принимая в этом участия и всем своим видом демонстрируя презрение к обряду радушных приветствий.

Всеобщий хаос прекратил Одноглазый, прикрикнув на толпу скрипучим от старости голосом. Мужество, которое он только что продемонстрировал у всех на глазах, было вознаграждено. По его команде с десяток молоденьких женщин куда-то сбегали и быстро вернулись, притащив с собой резную табуретку и шесть глиняных чашек, наполненных местным пивом. Продолжая по-прежнему крепко держать Шона за руку, Одноглазый подвел его к табуретке и заставил сесть. Остальные жители деревеньки расселись на корточках вокруг, и одна из девушек поднесла Шону самую большую чашку с пивом. Напиток был желтого цвета и сердито булькал. Посмотрев на него, Шон почувствовал, как его желудок болезненно сжимается. Он бросил быстрый взгляд на Одноглазого, наблюдающего за ним с тревожным волнением, поднял чашку и отхлебнул. И с некоторым удивлением улыбнулся: густой напиток оказался приятно терпким на вкус.

– Хорошее, – похвалил он.

– Кароше, – хором отозвались жители.

– Ваше здоровье, – сказал Шон.

– …Дарове, – как один человек, повторили жители, и Шон выпил до дна.

Другая девушка принесла чашку с пивом и для Хлуби. Она опустилась перед ним на колени и робко протянула ему напиток. Талию ее охватывал пояс из плетеной травы, на котором висела коротенькая юбочка, прикрывающая ее только спереди, но вот попка ее была совсем голенькая, а также груди, размером и формой напоминающие небольшие дыньки. Пока девушка не опустила голову, Хлуби с интересом рассматривал их, а потом милостиво принял чашку с пивом.

Чтобы добраться до ближайшего поселения португальцев, Шону нужен был проводник.

– Город? Португал? – спросил он, глядя на Одноглазого.

Одноглазый был окончательно сражен вниманием Шона к своей персоне. Шон не успел отдернуть руку, как он снова схватил ее и энергично потряс.

– Да хватит тебе, старый дурак! – раздраженно сказал Шон.

Одноглазый оскалился и кивнул, однако руки Шона не отпустил, зато обратился со страстной речью к остальным жителям деревни. Тем временем Шон рылся в памяти, пытаясь припомнить название хоть одного из португальских портов на побережье.

– Нова-Софала! – крикнул он.

Одноглазый сразу прервал свою речь и уставился на Шона.

– Нова-Софала, – повторил Шон.

Он неопределенно махнул рукой куда-то на восток, и Одноглазый в широчайшей улыбке обнажил свои десны.

– Нова-Софала, – согласился он, авторитетно указывая рукой туда же.

Понадобилось всего несколько минут для того, чтобы понять: роль проводника он берет на себя.

Хлуби оседлал лошадей, Одноглазый прихватил с собой циновку из плетеной травы, чтобы спать на земле, и еще боевой топорик. Шон вскочил в седло и посмотрел на Хлуби, ожидая, что зулус сделает что-то аналогичное, но тот повел себя очень странно.

– Ну? – сказал Шон, стараясь сохранять терпение. – В чем дело?

– Нкози, – сказал Хлуби, разглядывая ветки дерева над головой, – этот старикашка вполне мог бы сам вести вьючную лошадь.

– Можно делать это по очереди, – сказал Шон.

Хлуби кашлянул и перевел глаза на ногти своей левой руки:

– Нкози, вы вернетесь в эту деревню на обратном пути? Это возможно?

– Да, конечно, – ответил Шон. – Старика надо будет доставить сюда. Почему ты спрашиваешь?

– Я наступил на колючку, нкози, и мне очень больно ходить. Если я тебе не очень нужен, я подожду вас здесь. Может быть, к тому времени заживет.

Хлуби снова поднял глаза на крону дерева и смущенно шаркнул ногой. Шон не замечал, чтобы он хромал при ходьбе, и был озадачен, с чего это вдруг Хлуби стал симулировать. И тут Хлуби не удержался и бросил быстрый взгляд на толпу местных жителей, среди которых стояла и та самая девица. Передничек на ней был настолько мал, что не прикрывал ее даже с боков. До Шона наконец дошло, и он усмехнулся.

– Понимаю, колючка острая, и рана болит, но она у тебя не в ноге.

Хлуби снова пошаркал подошвой.

– Помнится, ты называл их обезьянами… что, поменял мнение? – спросил Шон.

– Нкози, они и вправду настоящие обезьяны, – вздохнул Хлуби, – но они очень симпатичные обезьяны.

– Ладно уж, оставайся… только смотри не переусердствуй. Твои силы нам еще понадобятся. Обратно идти опять через горы.

22

Одноглазый вел вьючную лошадь и очень этим гордился. Они двигались через местность, заросшую высокой травой, через болота с манговыми деревьями, через густые жаркие джунгли, потом по белому коралловому песку и по земле, где росли пальмы с кривыми стволами. И вот наконец добрались до самого моря.

Нова-Софала представляла собой крепость с толстыми стенами и медной пушкой. Море под нею имело грязно-коричневый цвет – здесь в него несколькими рукавами впадала река.

– Madre de Dio[45], – увидев Шона, сказал часовой и немедленно доставил его к коменданту.

Комендантом оказался маленький человек с желтым от лихорадки лицом и в потемневшем от пота, помятом мундире.

– Madre de Dio, – сказал комендант, отодвинул стул, на котором сидел, и выскочил из-за стола.

Он не сразу понял, что, несмотря на внешний вид, этот грязный бородатый гигант не опасен. Комендант говорил по-английски, и Шон изложил ему свою проблему.

О чем разговор, конечно, он ему поможет. В крепости трое иезуитских миссионеров, они только что прибыли из Португалии, и у них просто руки чешутся, чтобы поскорее приступить к делу. Шон может выбирать любого, но для начала он непременно должен принять ванну, пообедать с комендантом и помочь ему продегустировать вина, которые прибыли на корабле вместе с миссионерами. Шону эта идея очень понравилась.

С миссионерами он познакомился за обедом. Все трое – молодые люди, все еще розовощекие; Африка не успела наложить свою печать на эти лица. Все трое выразили горячее желание немедленно отправиться вместе с ним, и Шон выбрал самого юного, но не за внешность, а скорее за имя. «Отец Альфонсо» – в этом имени звучало нечто героическое. Иезуиты отправились спать рано и оставили коменданта, четырех младших офицеров и Шона наедине с портвейном. Они провозгласили тост за королеву Викторию и ее семейство, потом за короля Португалии и его семейство. После этого они почувствовали такую жажду, что стали пить за отсутствующих друзей, потом друг за друга. Комендант с Шоном дали взаимную клятву в вечной дружбе и верности, и это почему-то вдруг опечалило старого вояку. Он заплакал, а Шон хлопал его по плечу и предлагал сплясать для него «Лихого белого сержанта». Комендант ответил, что посчитает это для себя великой честью, более того, он с великим удовольствием на это посмотрит. Сам он этого танца не знает, но, может быть, Шон покажет ему, как это делается.

Танцевали они на столе. У коменданта получалось просто превосходно, пока он не вошел в раж, не рассчитав размеров стола. Шон помог младшим офицерам уложить беднягу в постель.

Наутро он, отец Альфонсо и Одноглазый двинулись в обратный путь по направлению к горному хребту.

Любая задержка теперь сильно раздражала Шона, ему не терпелось поскорей вернуться к Катрине. Английский отца Альфонсо был примерно такого же уровня, как и португальский Шона. Поэтому разговаривать было непросто, но Альфонсо решил эту проблему тем, что без передышки говорил один. Сначала Шон старался слушать, но потом решил, что этот добрый пастырь просто пытается обратить его в свою веру, и слушать бросил. Альфонсо, похоже, нисколько не обиделся и продолжал говорить, держась за лошадь обеими руками; ряса его колыхалась, по щекам в тени широкополой шляпы ручьями стекал пот. Переставляя ноги, как старый аист, за ними следовал Одноглазый.

До деревни Одноглазого они добрались за два дня. Их приход был встречен как триумфальное возвращение победителей. Лицо отца Альфонсо так и просияло, когда он увидел перед собой так много будущих обращенных в истинную веру. Шон представил себе, что тот уже мысленно потирает руки, и решил не останавливаться, пока Альфонсо не забыл о главной цели этой экспедиции. Одноглазому в качестве платы за услугу Шон подарил охотничий нож. Прижав нож к груди, Одноглазый уселся под большим деревом посредине деревни, его тоненькие ножки больше не в силах были держать его вес.

– Хлуби, хватит прохлаждаться… мы едем немедленно!

Шон даже не слезал с лошади и нетерпеливо ждал, пока Хлуби прощается сразу с тремя местными девушками. Хлуби продемонстрировал традиционный вкус всех зулусов: все три были молоденькие, полногрудые и толстозадые. И вдобавок все три безутешно плакали.

– Ну хватит, Хлуби, поехали… в чем дело?

– Нкози, они считают, что я всех трех взял себе в жены.

– С чего это они взяли?

– Вот и я думаю, нкози…

Хлуби с трудом освободился от объятий самой пухленькой и молоденькой, схватил свои копья и пустился бежать. Шон и Альфонсо галопом поскакали его догонять. Местные жители кричали им вслед слова прощания, и Шон оглянулся; он увидел, что Одноглазый все еще сидит под тем же большим деревом.

Темп движения, который задал Шон, подействовал наконец на отца Альфонсо. Словесный фонтан его ослаб, он обнаружил нежелание своей задницы касаться седла, ехал скрючившись, прижавшись к шее лошади и задрав ягодицы вверх. Они миновали перевал и стали спускаться по другому склону. Потом земля пошла ровно; они оказались в долине реки Саби и въехали в лес.

На девятый день путешествия из Нова-Софалы путники достигли берега реки Саби.

День клонился к вечеру. На водопой в русло реки слетелись стаи цесарок. Окруженные голубой дымкой хлопающих крыльев, они поднялись в воздух.

Ведя за собой спутников, Шон стал спускаться по склону. Пока лошади пили, Шон беседовал с Хлуби.

– Узнаёшь это место на реке?

– Да, нкози, мы в двух часах езды от лагеря вверх по течению… когда шли через лес, забрали далеко к северу.

Шон посмотрел на солнце: оно уже висело над верхушками деревьев.

– До темноты осталось полчаса… и ночи сейчас безлунные.

– Можно подождать до утра, – с надеждой предложил Хлуби.

Шон пропустил его слова мимо ушей и махнул рукой Альфонсо, приказывая садиться в седло. Альфонсо хотел было подискутировать о целесообразности продолжения движения. Но Шон всей пятерней схватил его за рясу и помог вскарабкаться на лошадь.

23

В фургоне, где спала Катрина, горела лампа – это она, просвечивая сквозь брезент, вела в темноте путников последние полмили к лагерю. Вот залаял, приветствуя их, Тиф. Навстречу им во главе остальных зулусов выбежал Мбежане и взял лошадь Шона под уздцы. Говорил он громко, и в голосе слышалась тревога пополам с облегчением.

– Нкози, осталось совсем мало времени… уже началось.

Спрыгнув с лошади, Шон ринулся в фургон и распахнул брезентовый полог.

– Шон, – сказала Катрина, – слава богу, ты вернулся.

Она села в кровати. Глаза ее в лучах лампы светились зеленым светом, но вокруг них виднелись темные круги.

Шон опустился перед кроваткой на колени и обнял ее. Сказал ей несколько тихих ласковых слов, и она, прильнув к нему, провела губами по лицу мужа. Весь мир сжался до одного-единственного утонувшего во мраке фургончика, освещенного лишь тусклой лампой и любовью двух человеческих существ.

Она вдруг застыла в его объятии и громко охнула. На лице Шона появилось выражение беспомощности; он испугался, и его большие руки, лежащие на ее плечах, задрожали – он не знал, что делать.

– Что, что нужно делать, радость моя? Как тебе помочь?

Тело ее постепенно обмякло.

– Ты нашел священника? – прошептала она.

– Ах да, священника!

Шон совсем про него забыл. Не выпуская ее из объятий, он повернул голову.

– Альфонсо… Альфонсо! Быстрей сюда! – крикнул он.

В проеме появилось бледное от усталости, грязное от дорожной пыли лицо отца Альфонсо.

– Давай, быстренько пожени нас, – приказал ему Шон. – Быстрей, дружище, давай-давай… Соображаешь, о чем я?

Альфонсо влез в фургон. Полы его рясы были изорваны, сквозь дыры виднелись белые костлявые колени. Он встал над ними и открыл свою книгу.

– Кольцо? – спросил он на португальском.

– Да, – ответил Шон.

– Нет! Нет! Кольцо? – Альфонсо вытянул палец и нарисовал в воздухе кружок. – Кольцо!

– Мне кажется, он говорит про обручальное кольцо, – прошептала Катрина.

– О господи, – проговорил Шон, – про кольца я совершенно забыл.

Он с отчаявшимся видом стал озираться:

– Что бы нам такое придумать? Может, у тебя в сундуке есть что-нибудь в этом роде?

Катрина покачала головой, открыла рот, собираясь что-то ответить, и опять закрыла, ощутив новый приступ боли. Шон прижимал ее к себе, пока не прошло, и, когда она снова обмякла, сердито посмотрел на Альфонсо:

– Давай венчай же нас… черт бы тебя побрал. Ты что, не видишь, уже нет времени на какие-то побрякушки.

– Кольцо? – снова сказал Альфонсо; вид у него был очень несчастный.

– Ладно, будет тебе кольцо…

Шон выпрыгнул из фургона и увидел Мбежане:

– Тащи сюда мою винтовку, быстро!

Если Шону вздумалось пристрелить португалишку, это его дело, а долг Мбежане – помочь ему. Он доставил Шону винтовку. Из поясного кошелька Шон достал золотой соверен, положил его на землю и приставил к нему ствол. Пуля пробила рваную дырку. Он бросил винтовку обратно Мбежане, подобрал маленький золотой кружочек и снова залез в фургон.

Во время обряда Катрина трижды хватала воздух ртом от боли, и каждый раз Шон крепко прижимал ее к себе, а Альфонсо говорил нужные слова все быстрей. Шон кое-как насадил на палец Катрины пробитый соверен и поцеловал ее. Альфонсо протараторил по-латыни последние слова обряда.

– О Шон, кажется, он выходит.

– Убирайся, – сказал Шон, обращаясь к Альфонсо, и сопроводил это слово выразительным жестом в сторону выхода; слава богу, поп все понял и сразу вышел.

Потом все произошло довольно быстро, хотя для Шона это показалось целой вечностью – как и тогда, когда отрезали Гаррику ногу. И вот наконец лихорадочная суета закончилась. Катрина лежала тихо, лицо ее было бледно, а на кровати, прильнув к ней, весь в фиолетовых пятнах и в крови, неподвижно лежал ребенок, которого они произвели на свет.

– Он мертвый, – прохрипел Шон. Весь мокрый от пота, он сидел, откинувшись спиной на дальнюю стенку фургона.

– Нет! – яростно возразила Катрина и попыталась сесть. – Нет, никакой он не мертвый… Шон, да помоги же ты мне!

Она объяснила, что надо делать, и ребенок наконец подал голос.

– Мальчик, – тихо сказала Катрина. – О Шон… это мальчик.

Сейчас она для него была еще более красива, чем когда-либо прежде. Бледная, усталая и прекрасная.

24

Как Шон ни протестовал, все было впустую. Катрина встала с постели уже на следующее утро и напялила на себя старое платье. Шон метался между ней и лежащим на кровати ребенком.

– Я еще такая толстая, – жаловалась она. – Представь, если я останусь лежать еще день или два.

Она скорчила ему рожу и продолжила возиться со шнуровкой корсета.

– Только кто будет присматривать за ребенком?

– Я! – горячо отозвался Шон. – А ты подскажешь, что и как надо делать.

Спорить с Катриной было все равно что ловить пальцами ртутные шарики – толку никакого. Она закончила со своим туалетом и взяла ребенка на руки.

– Помоги мне сойти по ступенькам, – улыбнулась она.

В тени большого дерева Шон и Альфонсо устроили для нее кресло, и зулусы пришли посмотреть на ребенка. Катрина держала его на коленях, а рядом с нерешительным видом стоял Шон; у него было такое лицо, будто он не совсем понимает, что происходит. Ему все еще казалось, что это ему снится… Слишком много всего произошло, и разум его не мог переварить это в столь короткое время. Прислушиваясь к неторопливому потоку суждений и замечаний своих зулусов, он оцепенело улыбался и безвольно отвечал на уже двенадцатое за это утро рукопожатие Альфонсо.

– Возьми своего ребенка на руки, нкози… мы хотим посмотреть на него у тебя на руках, – попросил Мбежане, и остальные зулусы криками поддержали его.

Выражение лица Шона медленно менялось, – кажется, он пытался понять, чего от него хотят.

– Возьми его на руки, нкози.

Катрина протянула ему сверток, и все увидели, как в глазах Шона мелькнул страх.

– Не бойся, нкози, он еще не кусается, зубы не выросли, – подбодрил его Хлуби.

Шон неуклюже взял в руки своего первенца и сгорбился, приняв позу новоиспеченного папаши. Зулусы заулыбались, послышались приветственные крики, и лицо Шона постепенно разгладилось, мышцы расслабились, и на губах заиграла горделивая улыбка.

– Посмотри, Мбежане, ну разве он не красавчик?

– Такой же красавчик, как и его отец, – согласился Мбежане.

– Твои слова как обоюдоострый клинок, – засмеялся Шон.

Он приблизил к ребеночку лицо. На голове у младенца была шапочка темных волосиков, носик плоский, как у бульдога, глазки млечно-серые, а красненькие ножки длинные и худые.

– Как ты его назовешь? – спросил Хлуби.

Шон посмотрел на Катрину.

– Скажи им, – попросил он.

– Его будут звать Дирком, – сказала она на зулусском.

– А что это значит? – спросил Хлуби.

– Дирк означает «кинжал» – острый нож.

И все зулусы сразу же закивали, одобряя имя новорожденного. Хлуби достал табакерку и пустил ее по кругу.

– Это, – сказал Мбежане, беря щепотку табаку, – хорошее имя.

25

Не прошло и двенадцати часов, как тончайшие алхимические процессы, начавшиеся в организме перешедшего в состояние отцовства Шона, полностью поменяли его отношение к жизни. Никогда прежде и ничто еще не было столь всеобъемлюще зависимо от него, столь беззащитно и уязвимо, как его ребенок. В тот первый вечер в фургоне он смотрел на сидящую на кровати Катрину; скрестив ноги, она склонилась над сыном, чтобы дать ему грудь. Мягкая прядь волос, свисая, закрывала ей щеку, лицо ее казалось полнее, чем обычно, и это гораздо более шло к образу матери. На коленях ее лежал ребенок с красным личиком и, тихо посапывая, насыщался молоком. Она подняла голову, посмотрела на Шона и улыбнулась, а ребенок крохотными пальчиками мял ее грудь и жадными губками сосал ее.

Шон подошел к кровати, сел с ними рядышком и одной рукой обнял обоих. Катрина потерлась щекой о его грудь. От ее теплых и чистых волос шел приятный запах. Мальчик шумно продолжал сосать. Шон ощутил смутное волнение, словно стоял на пороге нового приключения.

Через неделю, когда первые чреватые дождем тучи закрыли небо, Шон переправил фургоны через Саби и направился к горным склонам, чтобы не так досаждала равнинная жара. Когда он и Хлуби возвращались из путешествия к побережью, Шон приметил одну замечательную долину. Она была вся покрыта невысокими ароматными зелеными травами, а посредине протекал ручей с кристально чистой водой, по берегам которого росли кедры. Вот к этому месту Шон и держал путь.

Здесь они переждут сезон дождей, и когда он закончится, а ребенок достаточно окрепнет для долгого путешествия, они перевезут слоновую кость на юг, в Преторию, и продадут.

В этом их лагере всегда царила радость. Буйволы разбрелись по долине, наполняя ее жизнью, движением, довольным мычанием; среди фургонов часто звучал смех, а по ночам, когда с гор в долину спускался туман, у них всегда приветливо пылал яркий костер.

Отец Альфонсо пробыл с ними почти две недели. Он оказался весьма приятным молодым человеком, и хотя они с Шоном так и не научились понимать язык друг друга, зато быстро и хорошо освоили язык жестов. Наконец священник уехал; чтобы помочь ему перебраться через горы, его сопровождал Хлуби и еще один зулус. Перед отъездом португалец умудрился-таки смутить Шона тем, что полез к нему целоваться на прощание. Шону с Катриной грустно было расставаться с молодым человеком. Они успели его полюбить, а Катрина даже почти простила его религиозные заблуждения.

Настали дожди, как всегда сопровождаемые буйным ростом и цветением растительности. Неделя шла за неделей, месяц за месяцем. Это было счастливое время: вся их жизнь теперь вращалась вокруг Дирка и его кроватки. Кроватку сделал для него Мбежане, сработал из кедра, а Катрина достала из своих сундуков простынки, одеяльца и прочее. Ребенок рос не по дням, а по часам, – казалось, каждый следующий день он занимал в кроватке все больше места, ножки его пополнели, фиолетовые пятна на коже пропали, и глазки тоже утратили прежний мутноватый молочно-голубой цвет. Теперь они позеленели, а скоро обещали стать такого же цвета, как у мамы.

Чтобы заполнить долгие дни безделья, Шон начал строить на берегу ручья небольшой домик. Зулусы тоже стали помогать, и первоначальный план постройки изменился: вместо довольно скромной хижины у них вышел крепкий дом с оштукатуренными стенами, аккуратной соломенной крышей и каменной печью с камином. Когда дом был готов, Шон с Катриной переехали в него жить. После фургона с тоненькими брезентовыми стенками их жизнь и любовь окрасились ощущением некоего постоянства. И однажды ночью, когда за окнами хлестал дождь и за дверью завывал ветер, как собака, которая просится, чтобы ее впустили в дом, они расстелили перед камином матрас и на нем в колеблющемся свете пылающих дров зачали второго ребенка.

Настало Рождество, за ним пришел Новый год. Дожди стихли, потом совсем прекратились, а они все продолжали жить в своей долине. Но все когда-нибудь завершается: стали подходить к концу запасы основных продуктов, таких как мука и соль, то же самое касалось лекарств и одежды. И хочешь не хочешь, а пришлось уезжать.

Погрузив имущество на фургоны, они запрягли буйволов и ранним утром двинулись в путь. Караван фургонов, изгибаясь как змейка, двигался по долине вперед, в сторону равнин; Катрина сидела на козлах, держа на коленях Дирка, а рядом верхом на лошади ехал Шон.

Когда немного отъехали, Катрина оглянулась. Сквозь ветки кедров виднелась коричневая крыша их домика. Он казался жалким, несчастным и одиноким.

– Когда-нибудь мы должны вернуться сюда, ведь здесь мы были так счастливы, – тихо проговорила она.

Сидя в седле, Шон наклонился к ней и тронул ее за руку.

– Счастье – это не место, радость моя, – сказал он. – Счастье мы здесь не оставляем, мы берем его с собой.

Она ответила ему улыбкой. Второй ребенок уже давал о себе знать.

26

В конце июля они достигли берегов реки Лимпопо и нашли удобное место для переправы. Три дня понадобилось на то, чтобы разгрузить фургоны, перетащить их по мягкому песку, а потом перетаскать слоновую кость и имущество. Уставшие до изнеможения, они закончили ближе к вечеру третьего дня. Поужинали раньше обычного, и уже через час после захода солнца зулусы завернулись в одеяла и улеглись спать, а Шон с Катриной уже давно спали, обнявшись в своем фургоне. Утром Катрина встала какая-то тихая и слегка бледная. Шон не заметил этого, пока она не призналась, что чувствует усталость и хочет прилечь, и он сразу же стал присматриваться к ней повнимательнее. Помог ей взобраться в фургон, разложил и поправил подушки под ее головой.

– Ты уверена, что не заболела? – то и дело спрашивал он.

– Да… ничего страшного, я просто немного устала. Все будет хорошо, – уверяла она.

Как ни была благодарна Катрина ему за заботу, но с облегчением вздохнула, когда он ушел наконец присмотреть за погрузкой: его суетливая помощь частенько была несколько неуклюжей. Катрина хотела побыть в покое; ее охватили усталость и озноб.

К полудню, к радости Шона, погрузка закончилась. Он отправился к Катрине. Стараясь не шуметь, поднялся в фургон и, приподняв брезентовый полог, заглянул внутрь. Шону показалось, что Катрина спит. Но она лежала на кровати с открытыми глазами, укрывшись двумя толстыми серыми одеялами. Лицо было бледное, как у трупа. У Шона в груди заскребли кошки. Он подошел к кровати:

– Девочка моя, ты ужасно выглядишь. Может, все-таки заболела?

Шон положил руку ей на плечо и почувствовал, что она вся дрожит. Катрина ничего не ответила, но отвела взгляд и посмотрела вниз. Шон посмотрел туда же. На полу, в изножье кровати, стоял предмет ее роскоши – ночной горшок, изготовленный из массивного фарфора и разрисованный вручную красными розами. Она дорожила и очень гордилась этим предметом, и Шон, бывало, частенько поддразнивал ее, когда она на него усаживалась. Шон заглянул в горшок, и у него перехватило дыхание. Горшок был до половины наполнен какой-то жидкостью цвета темного пива.

– О господи, – прошептал он.

Застыв на месте, он все смотрел на горшок, а в голове у него вертелись слова мерзкой песенки, которую он когда-то слышал в пивных Витватерсранда. Слова эти били ему по мозгам, как кирка могильщика.

Черный, как ангел,

Черней, чем позор,

Хлынет моча лихорадки в горшок,

Черный, вонючий и грязный поток.

Заверни в одеяло,

Напичкай хинином —

Все будет мало,

Сдохнешь, скотина.

Черный, как ангел,

Черней, чем позор,

В яму, в яму его поскорей

И черной землею засыплем… Налей!

Он поднял голову и долго смотрел на нее, стараясь найти в лице признаки страха. И она так же долго, не отрываясь смотрела ему в глаза:

– Шон, это черная вода.

– Да… я понял, – отозвался Шон.

Да, отрицать бесполезно, и всякая надежда была бы нелепой. Это была так называемая лихорадка черной воды, малярия в своей наиболее злокачественной форме, поражающая почки, превращая их в тонкостенные, наполненные черной кровью мешочки, которые рвутся при малейшем движении. Шон опустился перед кроватью на колени:

– Ты должна лежать смирно и не двигаться.

Кончиками пальцев он осторожно коснулся ее лба – он был горячий.

– Да, – ответила Катрина, но глаза ее уже помутнели, и, впадая в беспамятство, она в первый раз беспокойно пошевелилась.

Шон положил руку поперек ее груди, чтобы удержать ее от лихорадочных метаний в бессознательном состоянии.

Когда опустилась ночь, Катрина уже глубоко погрузилась в кошмары малярии. Она смеялась, в бессмысленном страхе вскрикивала, трясла головой и сопротивлялась, когда он пытался дать ей напиться. Чтобы хорошенько промывались почки, ей следовало много пить – в этом состоял ее шанс выжить. Удерживая голову Катрины, Шон силой заставлял ее глотать воду.

А тут еще Дирк расплакался: он проголодался, вдобавок вид матери напугал его.

– Мбежане! – закричал Шон, от отчаяния чуть не срывая голос.

Мбежане весь день дежурил у входа в фургон и ждал распоряжений.

– Нкози, что надо делать?

– Ребенок… можешь приглядеть за ребенком?

Мбежане поднял кроватку с лежащим на ней Дирком:

– Больше о нем не беспокойся. Я отнесу его в другой фургон.

И снова Шон все внимание перенес на Катрину. Медленно, но верно лихорадка усиливалась. Все тело ее пылало как печка, кожа была суха, и с каждым часом Катрина становилась все беспокойнее, и контролировать движения ее было очень трудно.

Через час после наступления ночи в фургон явился Кандла: он принес горшок какой-то жидкости, над которой поднимался пар, и чашку. Шон сразу учуял запах и сморщил нос:

– Черт тебя побери, это еще что такое?

– Отвар из коры дерева девичья грудь… нкозикази должна его выпить.

Запах отвара был столь же отвратителен, как запах кипящих плодов хмеля, и Шон засомневался. Он знал, что это за дерево. Оно росло на высоких местах, у него была бугорчатая, будто пораженная какой-то болезнью кора, каждый такой бугорок был размером и формой похож на женскую грудь, увенчанную острым шипом.

– Где ты ее достал? Что-то поблизости я не встречал этих деревьев.

Шон тянул время, не решаясь давать отвар Катрине. Он слышал про эти зулусские средства от болезней: если больной не помрет от такого зелья, то, бывало, оно помогало.

– Хлуби сходил на холмы, где четыре дня назад мы останавливались… час назад он принес кору сюда, в лагерь.

Тридцать миль туда и обратно меньше чем за шесть часов – даже находясь в состоянии глубочайшего душевного страдания, Шон не мог не улыбнуться.

– Передай Хлуби, что нкозикази выпьет его лекарство.

Кандла держал голову Катрины, а Шон силком вливал жутко пахнущую жидкость ей между губами и заставил-таки выпить все без остатка. Сок коры, казалось, замедлил засорение ее почек; до наступления утра четыре раза из нее выходила пенистая черная вода. Каждый раз Шон осторожно поддерживал ее, стараясь смягчать каждое движение, которое было для нее смертельно опасно. Бредовое состояние постепенно перешло в бессознательное; съежившись, она неподвижно лежала на кровати, тело ее лишь иногда сотрясали короткие приступы дрожи.

Когда лучи утреннего солнца осветили фургон, Шон увидел лицо Катрины и понял, что она умирает. Кожа приобрела матово-белый цвет с желтизной, волосы утратили обычный блеск и стали безжизненны, как сухая трава.

Кандла принес еще один горшочек лекарства, и снова они вдвоем влили в нее эту жидкость.

– Нкози, – сказал Кандла, когда горшочек опустел, – разреши, я положу матрас на пол рядом с кроватью нкозикази. Тебе надо поспать, а я побуду здесь с тобой и разбужу тебя, если нкозикази пошевелится.

Шон посмотрел на него затравленным взглядом.

– У нас еще будет время выспаться, друг мой, – ответил он и, переведя взгляд на Катрину, добавил: – Может быть, очень скоро.

Вдруг тело Катрины застыло, словно одеревенело, и Шон упал перед кроватью на колени. Кандла тревожно наклонился сзади. Шон не сразу понял, что происходит, потом повернулся и посмотрел на зулуса.

– Уходи! Уходи, быстро! – приказал он.

В голосе его было столько страдания, что Кандла, спотыкаясь, пулей выскочил из фургона.

В это утро родился второй сын Шона, и, пока Кандла присматривал за Катриной, Шон завернул тельце ребенка в одеяло, отнес в вельд и похоронил. Потом вернулся к Катрине и оставался с ней, пока дни и ночи не смешались в его голове, оставив одно только чувство бесконечного горя, в котором не проглядывало ни капли надежды. Катрина была уже при смерти, и столь же близко Шон находился к помешательству. Из фургона он больше не выходил, сидел на корточках перед кроватью жены, вытирал с ее лица пот, держал у ее губ чашку или просто сидел и смотрел на нее. Сына он уже потерял, а теперь на его глазах Катрина превращалась в неподвижный желтый скелет.

Спас его Дирк.

Мбежане принес ему мальчика, и тот поднял на матрасе возню, залез Шону на колени и принялся дергать за бороду. Это был единственный лучик света в окружающем Шона мраке.

27

Катрина выжила.

От неподвижного беспамятства, которое предшествует смерти, она медленно приходила в себя. С ее нерешительным возвращением к жизни отчаяние Шона сменилось надеждой, а потом и поистине чудесным чувством огромного облегчения. Жидкость, выходящая из нее, уже не имела черный цвет, теперь она была темно-розовой и в ней содержался какой-то осадок. Катрина уже узнавала его: хотя была настолько слабой, что не могла поднять головы от подушки, но, когда он ходил по фургону, глаза ее следовали за ним.

Прошла еще неделя, и только тогда она узнала про ребенка. Изможденным шепотом она спросила о нем Шона, и он рассказал со всей мягкостью, на какую был способен. Чтобы выразить хоть какое-нибудь чувство, у нее не было сил; глядя на брезент над головой, она просто тихо лежала, и по ее желтым щекам текли слезы.

Трудно было поверить, что лихорадка нанесла ее организму такой ужасный урон. Руки и ноги так истончились, что пальцами одной руки Шон мог обхватить ее бедро. Кожа на лице и на всем теле висела свободными желтыми складками, а моча все еще была розовая от крови. Но и это еще не все: лихорадка высосала ее мозг и разум Катрины ослаб. У нее не осталось сил, чтобы бороться с горем, которое ей принесла весть о смерти ребенка, но это горе заставило ее замкнуться в себе, и теперь ни Шон, ни Дирк не могли до нее достучаться. Чтобы вернуть ее к нормальной жизни, устранить ужасные последствия вреда, нанесенного болезнью ее телу и разуму, Шон боролся изо всех сил. Каждую минуту своего времени он посвящал тому, чтобы служить ей.

И он, и его верные зулусы на тридцать миль вокруг лагеря обрыскали вельд, чтобы найти для нее что-нибудь вкусненькое. Стремясь пробудить в ней аппетит, что они только не предлагали: дикие фрукты, мед, мозги жирафа, мясо самых разных животных; готовили для нее жаркое из сердца слона и печени антилопы, поджаренное мясо ящерицы игуаны, белое и нежное, как мясо упитанной курочки, золотистое филе из выловленного в реке желторотого леща. Катрина равнодушно ковырялась вилкой в тарелке, потом отворачивалась и молча лежала, уставившись в брезентовую стенку.

Шон подсаживался к ней и заводил разговоры о ферме, которую они скоро купят, тщетно пытаясь вовлечь ее в обсуждение деталей дома, который они непременно построят. Читал ей вслух книжки из библиотечки Даффа, но замечал лишь единственный отклик на чтение: когда она слышала такие слова, как «смерть» или «ребенок», губы Катрины едва заметно подрагивали. Он рассказывал ей о своей жизни в Витватерсранде, стараясь припомнить такие случаи, которые могли бы ее позабавить.

Шон принес к ней Дирка и позволил ему играть в фургоне. Дирк уже умел ходить, его темные волосы стали виться, а глазки зеленого цвета с любопытством изучали все вокруг. Но долго удержать Дирка в фургоне было невозможно. У мальчишки было чем заниматься, его ждало много интересного за пределами фургона. Он уже скоро топал к выходу, и все в лагере слышали его требовательный призыв:

– Бежан! Бежан!

В проеме фургона немедленно появлялась голова Мбежане, который бросал вопросительный взгляд на Шона: можно?

– Да уж ладно, забирай… только скажи Кандле, чтобы не перекармливал его.

И Мбежане быстренько, пока Шон не передумал, спускал мальчишку на землю и уводил его. У Дирка в распоряжении было целых две дюжины зулусов, которые немилосердно баловали его. Стараясь добиться его любви и привязанности и прилагая к этому невероятные усилия, они лезли из кожи вон в состязаниях друг с другом. Гордый Мбежане бегал на четвереньках между фургонами, катая на спине безжалостно погоняющего его мальчишку. Хлуби забавно чесал себя под мышками и безумно лопотал что-то нечленораздельное, так похоже подражая бабуину, что Дирк визжал от восторга. Толстый Кандла совершал набеги на запасы Катрины с вареньями и прочими консервированными фруктами, чтобы Дирк хорошо питался. А остальные, остающиеся на заднем плане, страстно желали присоединиться к этому обожанию, да боялись навлечь на себя недовольство ревнивых Мбежане и Хлуби.

Шон знал, что происходит, но препятствовать этому был не в силах. Все свое время он полностью посвящал Катрине.

Впервые в жизни Шон отдавал другому человеку больше чем просто поверхностную часть самого себя. И это не было какой-то разовой, кратковременной жертвой: так продолжалось на протяжении многих месяцев, пока Катрина не обрела достаточно сил, чтобы без посторонней помощи сидеть в кровати.

Миновало много месяцев, пока Шон не решил, что теперь совершить переход на юг будет уже безопасно. Для Катрины соорудили паланкин – Шон не стал рисковать и везти ее в тряском, скрипучем фургоне. В первый день переход длился всего два часа. Паланкин с лежащей в нем Катриной несли четверо зулусов, от солнца ее защищал натянутый над головой кусок брезента.

Несмотря на всю осторожность, с которой зулусы несли ее, к концу двухчасового пути она совсем выбилась из сил. Болела спина, на желтой коже поминутно выступали капельки пота. Всю следующую неделю они ежедневно двигались по два часа, потом постепенно стали увеличивать время, пока оно не достигло обычного для путешествий периода – светлой половины суток.

Караван проделал уже половину пути до перевала Магалисберг и остановился возле водопоя с грязной водой на заросшей колючим кустарником равнине, когда к Шону подошел Мбежане:

– Нкози, у нас остался один пустой фургон, там совсем нет слоновой кости.

– Зато другие полны, – резонно заметил Шон.

– В четырех часах езды от этого места зарыто достаточно слоновой кости, чтобы наполнить все эти фургоны.

Губы Шона болезненно покривились. Он отвернулся и посмотрел на юго-восток.

– Мбежане, – тихо сказал он, – я еще не стар, но у меня достаточно в памяти страшных событий, и я буду с печалью о них вспоминать в старости. Ты хочешь, чтобы я отнял у своего друга не только его жизнь, но и его долю слоновой кости?

Мбежане покачал головой:

– Я просто спросил, больше ничего.

– А я ответил тебе, Мбежане. Это принадлежит ему… пускай остается там, где лежит.

28

Они пересекли Магалисберг и, повернув на запад, двинулись вдоль хребта. И через два месяца, как караван покинул реку Лимпопо, они достигли поселения буров в Луис-Тричардте.

Шон оставил Мбежане на площади перед церковью устраивать лагерь, а сам отправился на поиски врача. На всю округу врач здесь имелся только один. Шон нашел его в приемной, которая находилась над лавкой, торгующей всем, что требуется в повседневной жизни местных жителей, и повел его с собой к фургонам. Шон нес докторскую сумку, а врач, седобородый старичок, не привыкший к таким трудностям, семенил за ним, с трудом стараясь не отставать. Когда прибыли на место, он тяжело дышал и взмок от пота.

Пока врач осматривал больную, Шон ждал возле фургона. И нетерпеливо набросился на него, едва тот наконец спустился на землю:

– Что скажете, дружище?

– Думаю, минхеер, вы должны ежечасно благодарить Создателя, – изумленно покачал головой врач. – Просто невероятно, как это ваша жена могла выжить, перенеся и лихорадку, и потерю ребенка.

– И что теперь, есть ли опасность возвращения болезни? – спросил Шон.

– Нет, сейчас ей это не угрожает. Тем не менее она очень больна. Возможно, понадобится не менее года, чтобы ее организм более или менее окреп. Но в лекарствах я не вижу необходимости. Сейчас для нее главное – спокойствие, хорошее питание, а вам нужно набраться терпения и ждать; ее вылечит время.

Доктор помялся немного.

– Но есть еще кое-что… болезнь нанесла ей ущерб здесь. – Указательным пальцем он постучал себя по лбу. – Горе – штука страшно разрушительная. Сейчас она, как никогда, нуждается в любви и заботе, а еще через полгода ей понадобится ребенок, чтобы заполнить пустоту, оставленную такой утратой. Дайте ей три эти вещи, минхеер, и прежде всего – вашу любовь.

Доктор достал из жилетного карманчика часы, посмотрел на циферблат:

– Ну, мне пора! У меня мало времени. Надо идти, меня ждут другие больные, они тоже во мне нуждаются.

Он протянул Шону руку:

– Да поможет вам Бог, минхеер.

Шон пожал его руку:

– Сколько я вам должен?

На коричневом от загара лице, где сверкали голубые глазки, появилась улыбка, и врач сразу стал похож на мальчика.

– Я не беру денег за слова. Мне жаль, что больше ничем не могу вам помочь.

Он заспешил через площадь, и по его походке видно было, что улыбка его лгала: солидный возраст отражался в каждом шаге.

– Мбежане, – сказал Шон, – выбери бивень побольше и отнеси его к доктору, его приемная на втором этаже над магазином.

На следующий день Катрина отправилась с Шоном в церковь на утреннюю службу. Катрина не смогла удержаться на ногах до конца пения гимнов. Не сводя глаз с алтаря, она тихо опустилась на скамью. Губы ее шевелились, повторяя слова песнопений, и глаза ее были полны печали.

В Луис-Тричардте они задержались еще на три дня, и местные жители проявляли радушие и желали познакомиться с ними. Мужчины заходили к ним выпить кофе и посмотреть на слоновую кость, женщины приносили яйца и свежие овощи. Но Шону не терпелось отправиться дальше на юг. Поэтому на третий день караван тронулся в путь – это был последний этап перехода.

Теперь силы возвращались к Катрине гораздо быстрее. К разочарованию всех зулусов, которое им с трудом удавалось скрывать, она взяла на себя заботу о Дирке и скоро оставила паланкин, снова заняв свое место на козлах ведущего фургона. Катрина заметно поправилась в теле, на щеках сквозь желтую кожу начал проглядывать румянец. Но несмотря на явное улучшение ее физического состояния, глубокая депрессия не покидала ее, и Шон ничего не мог с этим поделать.

За месяц до Рождества 1895 года караван фургонов Шона взобрался на гряду невысоких холмов, и внизу за нею они увидели Преторию. Палисандровые деревья, растущие в каждом саду, были все в цвету, город утопал в лиловых, пурпурных волнах, а оживленные улицы говорили о том, что и вся Трансваальская Республика процветает.

Стоянку Шон устроил на окраине города: его караван просто съехал с дороги и встал лагерем рядом. Как только все было готово и Шон убедился, что Катрина пока не нуждается в его помощи, он надел свой единственный приличный костюм и приказал подавать лошадь.

Костюм был скроен по моде четырехлетней давности и сшит так, чтобы в нем поместился животик, который он успел нагулять в Витватерсранде. Теперь костюм болтался на Шоне свободно, только рукава плотно обтягивали изрядно увеличившиеся мышцы рук. Лицо его было дочерна сожжено африканским солнцем, густая борода лопатой лежала на груди, скрывая жесткий воротничок, который уже не мог плотно охватывать его шею. Сапоги были стоптаны почти до самых голенищ, их давно уже не касалась щетка с ваксой, и они совершенно потеряли форму. Пот, который постоянно просачивался сквозь шляпу в районе ленточки, оставил на ней темные сальные пятна, поля обвисли и закрывали глаза, поэтому ее приходилось сдвигать на затылок. Так что в тот день можно было простить прохожих, которые провожали его любопытными взглядами, когда он ехал по Чёрч-стрит, а рядом с ним у стремени с одной стороны рысцой бежал огромный мускулистый дикарь, а с другой – очень крупная гончая пестрой масти.

Прокладывая себе дорогу между фургонами, чьи колеса стучали по широкой мостовой, они проследовали мимо Радсала – зала заседаний республиканского парламента, мимо домов, которые стояли в стороне от дороги, утопая в просторных зеленых, усыпанных пурпурными цветами садах. Наконец они оказались в деловом районе города, сосредоточенном вокруг железнодорожной станции. Некогда Шон с Даффом приобретали здесь товары и припасы в магазинах одного торговца, и теперь Шон по старой памяти снова решил навестить это местечко.

Магазин оказался на месте. Он почти не изменился; вывеска, правда, немного выцвела, но надпись была все та же: на ней объявлялось, что И. Голдберг, импортер и экспортер, торговец оборудованием для шахт, оптовый торговец и коммерсант, покупает золото, драгоценные камни, кожи и шкуры, слоновую кость, а также другие натуральные продукты.

Шон спрыгнул с лошади и бросил поводья зулусу:

– Расседлай его, Мбежане. Возможно, придется ждать.

Он ступил на тротуар, приподнял шляпу перед двумя проходящими мимо дамами и вошел в здание, где мистер Голдберг исполнял свои столь разнообразные обязанности. К нему навстречу поспешил один из сотрудников, но Шон покачал головой, и тот снова ретировался за прилавок. Шон уже заметил мистера Голдберга в дальнем конце магазина: тот разговаривал с двумя покупателями. Что ж, можно и подождать.

Шон рассеянно принялся разглядывать полки, наполненные разного рода товаром, пощупал ткань рубашки, оценивая ее качество, понюхал коробку с сигарами, со всех сторон изучил топор, снял со стойки винтовку и прицелился в стену, поджидая, пока мистер Голдберг с поклонами проводит покупателей до двери.

Наконец торговец повернулся к Шону. Мистер Голдберг был человек маленький и толстый, с коротко подстриженными волосами и жирной шеей, которая складкой нависала над краем воротничка. Он посмотрел на Шона, и пока рылся в своей картотеке памяти, отыскивая его имя, лицо его оставалось бесстрастным. И вдруг лицо его просияло, словно бриллиант, освещенный солнечным лучом.

– Мистер Кортни, вас ли я вижу?

Шон улыбнулся в ответ:

– Да, это я. Как поживаешь, Иззи? Как торговля?

Они пожали друг другу руки, и лицо мистера Голдберга помрачнело.

– Ужасно, ужасно, мистер Кортни. Столько забот, боже мой, я стал совершенно больной человек.

– А на вид совершенно здоров, вон какое пузо отрастил. – Шон ткнул мистера Голдберга в живот.

– Можете себе шутить сколько хотите, мистер Кортни, но я говорю вам, что дела идут просто ужасно. Налоги и заботы, заботы и налоги – это ж такое мучение! – вздохнул мистер Голдберг. – А тут еще, знаете, эти разговоры про войну.

– Это еще что? – нахмурился Шон.

– Война, мистер Кортни, война между Англией и республикой.

Озабоченность Шона как рукой сняло, и он рассмеялся:

– Чепуха, дружище. Этот Крюгер, черт бы его побрал, не такой дурак! Ну-ка, пойдем к тебе в кабинет, угостишь меня чашечкой кофе с сигарой, и поговорим о деле.

Мистер Голдберг побледнел, глаза его сразу стали какие-то сонные.

– О деле, мистер Кортни?

– Да, Иззи, о деле, и на этот раз продаю я, а ты покупаешь.

– И что же вы продаете, мистер Кортни?

– Слоновую кость!

– Слоновую кость?

– Двенадцать полных фургонов.

Мистер Голдберг печально вздохнул:

– Ай-яй-яй, слоновая кость сейчас не в цене, мистер Кортни, никто не хочет ее покупать. Даже дешево попробуй продай… не-ет, вряд ли у вас получится.

Сыграно было очень убедительно, и если бы Шону еще два дня назад не сообщили, каковы сейчас действующие цены, он бы, возможно, поверил.

– Ну что ж, очень жаль, – сказал он. – Если тебе это неинтересно, пойду поищу кого-нибудь другого.

– Так раз уж зашли, пойдем ко мне в кабинет, – сказал мистер Голдберг. – Посидим, потолкуем. За разговоры платить не надо.

Разговоры продолжались еще два дня. Потом Шон пригнал и разгрузил свои фургоны на заднем дворе магазина. Мистер Голдберг лично взвешивал каждый бивень и записывал вес на листке бумаги. Они с Шоном вместе подсчитали колонку цифр, и результат не вызвал у них разногласий. Теперь осталось сделать еще несколько шажков, чтобы сойтись в окончательной цене.

– Да ладно тебе, Иззи, мы и так потеряли целых два дня. Это нормальная цена, и ты это знаешь… давай уже на этом кончать, – с досадой рычал Шон.

– Но я же на этом потеряю мои деньги, – сопротивлялся мистер Голдберг. – Мне ведь надо зарабатывать себе на хлеб, каждый человек хочет кушать.

– Да ладно тебе. – Шон протянул правую руку. – Будем считать, что договорились.

Мистер Голдберг еще секунду колебался, потом все же со вздохом утопил свою пухленькую ручку в пятерне Шона, и оба заулыбались, очень довольные сделкой. Один из помощников мистера Голдберга отсчитал соверены, складывая их в кучки по пятьдесят золотых в каждой, потом Шон и мистер Голдберг проверили, нет ли ошибки, и снова пришли к согласию. Шон наполнил золотом две брезентовые сумки, хлопнул мистера Голдберга по спине, угостился еще одной сигарой и со своим тяжелым грузом двинулся прямиком в банк.

– И когда снова в вельд? – крикнул ему в спину мистер Голдберг.

– Скоро! – отозвался Шон.

– Вернетесь – не забудьте обо мне!

– Обязательно, – заверил его Шон.

Одну сумку Шон отдал Мбежане, другую понес сам. Шагая по тротуару, он улыбался, и тонкие струйки сигарного дыма весело кружились у него за спиной. Все-таки в тяжелом мешке с золотом есть нечто такое, что несущий его человек чувствует себя на пару футов выше ростом.

Ночью в темноте фургона они с Катриной лежали рядышком и разговаривали.

– Шон, – спросила Катрина, – у нас теперь хватит денег, чтобы купить ферму?

– Да, – ответил Шон. – Хватит, чтобы купить самую лучшую ферму на всем Капском полуострове… Еще одна такая охота, и у нас хватит даже на то, чтобы построить дом, и хлев, и амбары, купить скот, посадить виноградник, и еще останется.

Катрина помолчала.

– Так, значит, мы снова поедем в вельд? – спросила она.

– Еще разок, – сказал Шон. – Два года – и все, осядем на полуострове.

Он обнял ее:

– Ты ведь не против, правда?

– Нет, – ответила она. – Мне даже нравится. Когда отправляемся?

– Не завтра, конечно, – засмеялся Шон. – Сначала отдохнем и повеселимся.

Он снова обнял ее. Тело ее было все еще очень худое – он чувствовал, как к нему прижалось костлявое бедро.

– Купим тебе красивые платья, радость моя, а мне – новый костюм, а то я выгляжу в нем как пугало. Потом куда-нибудь сходим, посмотрим, что этот город может нам предложить, чтобы развлечься…

Он вдруг умолк – в голове его созрела новая идея.

– К черту все это! Я знаю, что мы сделаем. Наймем экипаж и поедем в Йоханнесбург. В «Гранд-Национале» снимем большой номер и поживем как люди. Будем мыться в фарфоровой ванне, спать на настоящей кровати, ты пойдешь в парикмахерскую и сделаешь прическу, и я тоже… бороду подстригу. Будем лакомиться лангустами и яйцами пингвинов… запивать старым шипучим вином, танцевать вальс под хороший оркестр…

Шона понесло. А когда он остановился, чтобы набрать воздуха, заговорила Катрина:

– Шон, а разве вальс танцевать – не большой грех?

Шон улыбнулся в темноте:

– Еще какой большой!

– Я бы хотела разочек совершить грех… но не очень большой, совсем маленький, но чтобы с тобой. Очень хочется узнать, что это такое.

– О-о-о, – сказал Шон, – мы с тобой будем безнравственны и порочны, как черти!

29

На следующий день Шон повел Катрину в самый дорогой в Претории магазин товаров для дам. Набрал там материи на полдюжины разных платьев. На вечернее платье – канареечно-желтый шелк. Сумасбродство, конечно, расточительность и блажь, Шон прекрасно это понимал, но ему было наплевать: главное – он увидел, как на щеках Катрины вспыхнул румянец виноватого восторга, а в глазах засверкали прежние зеленые искорки. В первый раз после болезни она вдруг ожила. Он сорил соверенами с благодарной неудержимостью. Продавщицы были от него без ума, они окружали его толпой, протягивая подносики с дамскими аксессуарами.

– Десяток еще вот этих, – говорил Шон, – да-да, а вот этих достаточно.

И наградой ему были сияющие зеленые глаза стоящей возле полок Катрины.

– А это что? – Он указал пальцем.

Сразу две продавщицы ринулись к нему и чуть не сбили друг друга с ног от усердия. Победительница принесла ему шаль, Шон принял и возложил ее на плечи Катрины. На ее плечах эта вещь казалась прекрасной.

– Берем, – сказал Шон.

Губы Катрины задрожали, и она вдруг расплакалась, судорожно всхлипывая, – сказалось сильное волнение. Продавщицы сразу пришли в ужас и захлопотали вокруг Шона, как куры, которым насыпали корма. Он подхватил Катрину под руку и повел в наемный экипаж. У дверей остановился.

– Я хочу, – бросил он через плечо, – чтобы завтра к вечеру платья были готовы. Это возможно?

– Будут готовы, мистер Кортни. Если понадобится, мои девочки будут работать всю ночь.

Шон отвез Катрину в лагерь. Они поднялись в фургон, и он уложил ее на кровать.

– Прости меня, Шон, у меня такого еще ни разу в жизни не было.

– Все в порядке, радость моя, я все понимаю. Сейчас тебе надо поспать.

На следующий день Катрина осталась в лагере – ей надо было отдохнуть, набраться сил. А Шон снова отправился к мистеру Голдбергу, чтобы закупить все, что необходимо для будущей экспедиции. Еще один день понадобился на погрузку купленного в фургоны. К тому времени Катрина, казалось, вполне была готова к поездке в Йоханнесбург.

Отправились сразу после полудня. Мбежане правил лошадьми, Шон с Катриной сидели рядом, прижавшись друг к дружке и держась под пледом за руки, а Дирк прыгал по карете, время от времени прижимая лицо к окну, и болтал без умолку на дикой смеси английского, голландского и зулусского – Шон называл это диркским языком.

До Йоханнесбурга доехали много раньше, чем Шон ожидал. За четыре года город увеличился чуть ли не вдвое, городские окраины встретили их там, где раньше был вельд. Никуда не сворачивая, они миновали новые районы и скоро оказались в центре. Здесь тоже многое изменилось, но в целом все оставалось так, как он это помнил.

Они пробирались по шумной Элофф-стрит, и по обе стороны, смешиваясь с толпой на тротуарах, перед ним вставали призраки прошлого. Ему вдруг послышался смех Даффа, и он быстро обернулся, пытаясь глазами найти источник. Вот снова из проезжающего экипажа засмеялся какой-то щеголь в соломенной шляпе и с золотыми пломбами в зубах, и Шон понял, что это не Дафф. Правда, смеется очень похоже, но все-таки нет, не то. И все остальное здесь было так же похоже, но не совсем, все почти неуловимо изменилось, все вызывало в нем ностальгические воспоминания, глубоко омраченные потерей друга. Да, прошлое миновало; он теперь понимал, что назад вернуться невозможно. Все уже другое, поскольку реальность существует только в одно время и только в одном месте. Потом она умирает, ты теряешь ее и должен идти вперед, чтобы найти ее в другом времени и в другом месте.

Они поселились в гостинице «Гранд-Националь», в номере с двумя спальнями и гостиной, отдельной ванной комнатой и балконом, выходящим на улицу. С балкона открывался чудесный вид на крыши городских домов, а в перспективе виднелся хребет, вдоль которого шли вышки надшахтных копров и белые отвалы породы.

Катрина очень устала. Ужин им в номер принесли пораньше, они поужинали, и Катрина сразу легла в постель, а Шон спустился в бар, чтобы выпить перед сном стаканчик-другой.

Народу в баре оказалось много. Шон нашел местечко в углу и молча уселся, прислушиваясь к гулу разговоров. Теперь он только слушал, не принимая участия в беседах.

На стенке над стойкой бара прежде висела гравюра, изображающая охоту, теперь же ее сменило красочное полотно: на поле боя импозантно заляпанный кровью генерал в красном мундире прощается со своими офицерами и солдатами. По лицам его верных воинов было видно, что они явно заскучали. Взгляд Шона принялся блуждать по темным стенам с деревянной обшивкой. Он вспоминал прошлое – а тут много было что вспомнить!

И вдруг Шон заморгал от изумления. В обшивке возле боковой двери он увидел небольшой пролом в форме звезды. На губах Шона заиграла улыбка; поставив стакан, он погладил костяшки правой руки. Да-а, если бы Оуки Хендерсон тогда не нырнул под его руку, кулак Шона оторвал бы ему голову.

Шон сделал знак бармену:

– Еще бренди, пожалуйста.

Бармен кивнул и снова стал наполнять стакан.

– Кстати, что там у вас такое с обшивкой возле двери?

Продолжая наливать еще одну порцию, бармен бросил туда быстрый взгляд:

– А-а-а, это… Да какой-то парень дырку пробил кулаком. Давно это было. Хозяин велел оставить как есть – на память, так сказать.

– Наверно, крутой был парень… вон доска-то толщиной в дюйм, не меньше. Кто такой? – с интересом спросил Шон.

Бармен пожал плечами:

– Да какой-то бродяга. Разные тут бывают, приходят и уходят. Заработают несколько фунтов, пропьют и уходят, откуда пришли. – Скучающим взглядом он посмотрел на Шона. – С вас полдоллара, приятель.

Шон не торопясь пил бренди, между глотками вертя в пальцах стакан и глядя, как жидкость оставляет на его стенках след, словно тонкую пленку масла. По дыре твоей в стенке бара будут помнить о тебе.

«А теперь пойду спать, – решительно подумал он. – Теперь в этом мире я лишний. Мой мир теперь наверху и, надеюсь, сейчас спит».

Он усмехнулся сам себе, допил до дна и повернулся, собираясь уйти. Но не тут-то было.

– Шон! – вдруг раздалось у него над самым ухом, и чья-то рука легла ему на плечо. – Господи, Шон, неужели это ты?

Шон с удивлением разглядывал стоящего рядом человека. Он не узнавал ни этой аккуратно подстриженной бородки, ни большого, обожженного солнцем носа с облупившейся кожей на самом кончике, но вот глаза… глаза он узнал почти сразу.

– Деннис, старый бродяга. Деннис Петерсен из Ледибурга. Это ты?

– Так ты меня не узнал! – засмеялся Деннис. – Тоже мне, друг называется! Исчезает, не сказав на прощание ни слова, а проходит десять лет, и он уже не узнает!

Теперь они смеялись оба.

– Так я думал, тебя давным-давно уже повесили, – защищался Шон. – Какого черта ты делаешь в Йоханнесбурге?

– Как – что: продаю мясо, я же состою в комитете Ассоциации производителей говядины. – Деннис проговорил это с гордостью в голосе. – Участвовал здесь в переговорах по продлению контрактов.

– А когда возвращаешься?

– Через час у меня поезд.

– Ну так самое время выпить перед отъездом! Что будешь пить?

– Бренди, маленькую порцию.

Шон заказал напитки, они выпили, постояли, и вдруг между ними возникло ощущение некоей неловкости: оба понимали, что говорить, в общем-то, не о чем, что с тех пор, когда в их отношениях царило полное согласие, прошло целых десять лет.

– Ну а ты что поделывал все это время? – прервал молчание Деннис.

– То да се, понимаешь… занимался немного горными работами, а сейчас вот из саванны вернулся. В общем, ничего интересного.

– Ну что ж, все равно приятно увидеться снова, столько лет прошло… Твое здоровье.

– Твое здоровье, – ответил Шон. И тут вдруг до него дошло, что сейчас у него есть шанс узнать, как поживают его родственники, о которых он уже много лет не получал никаких вестей.

– А как там в Ледибурге, как твои сестры?

– Обе замужем, да и я тоже женился, у меня четверо сыновей, – ответил Деннис, и в голосе его снова прозвучала гордость.

– Я ее знаю? – спросил Шон.

– Одри… помнишь, дочка старого Пая?

– Да что ты! – вырвалось у Шона, и он быстро продолжил: – Это здорово, Деннис. Я рад за тебя. Одри – прекрасная девушка.

– Лучше всех, – самодовольно согласился Деннис.

Гладкое, холеное, раскормленное лицо женатого человека, толстые щеки, да и животик вон оттопырился. «Интересно, есть ли у меня животик?» – подумал Шон.

– Старый Пай уже помер, конечно… все из-за одного кредитора, с которым никак не мог рассчитаться. Банк и лавка отошли к Ронни.

– А-а-а, этой крысе, ушки топориком, – сказал Шон и тут же понял, что этого говорить не следовало.

– Слушай, Шон, он ведь теперь мой родственник, – слегка нахмурившись, проговорил Деннис. – Да и вообще, он вполне приличный парень… и, кстати, толковый бизнесмен.

– Прости, я пошутил. А как моя матушка?

Шон сменил предмет разговора и задал вопрос, который держал в голове на первом месте, – и правильно сделал. Деннис сразу смягчился, взгляд его потеплел.

– Все так же. У нее теперь магазин женской одежды, рядом с лавкой Ронни. Это просто золотая жила – весь город покупает платья только у нее, все прямиком идут к тете Аде. Кстати, она крестила двух моих старших. Да, думаю, она половину детишек в округе крестила.

Тут вдруг лицо его снова посуровело.

– Шон, ты бы хоть изредка писал ей, что ли. Ты не представляешь, что она пережила из-за тебя.

– Так уж получилось, – сказал Шон, опуская глаза в стакан.

– Это не оправдание… это твой долг, а ты им пренебрег. Этому нет оправдания.

Эх ты, человечишка… Шон поднял голову и посмотрел на него, даже не пытаясь скрыть досады. Напыщенный, читающий нотации человечишка, который смотрит на мир одним глазком через замочную скважину собственного самомнения и самодовольства.

Но Деннис не заметил реакции Шона:

– Этот урок каждый человек должен усвоить с самого детства – у всех нас есть свои обязанности, каждый должен исполнять свой долг. И когда мы вырастем, перед нами встают эти обязанности и мы смиренно принимаем то бремя, которое налагает на нас общество. Возьми, скажем, меня: у меня огромный объем работ на фермах, но я стал еще и владельцем Махобос-Клуф и, несмотря на протесты родственников, нахожу время, чтобы представлять район в комитете Ассоциации производителей говядины… Я также являюсь членом церковного совета и совета поселка, и у меня нет никаких причин сомневаться в том, что скоро меня попросят принять должность мэра.

Он смотрел Шону в глаза, и взгляд его был тверд.

– А ты? Что ты успел совершить в своей жизни?

– Просто жил, – ответил Шон.

Деннис даже слегка растерялся, но быстро взял себя в руки:

– Ты женат?

– Был женат, а потом продал жену арабским работорговцам, и они увезли ее куда-то на север.

– Что-что ты сделал?

– Понимаешь, – усмехнулся Шон, – она старовата уже стала, да и цену предложили хорошую.

– Это что, шутка такая? Ха-ха-ха!

Да-а, старого доброго Денниса не проведешь… Шон громко рассмеялся. Поразительный человечек!

– Давай-ка еще выпьем, Деннис, – предложил он.

– Нет, Шон, две – для меня норма.

Деннис достал из жилетного карманчика золотые часы с крышкой, внимательно посмотрел на циферблат:

– О-о-о, боюсь, мне пора. Приятно было повидаться.

– Погоди, – остановил его Шон. – А мой брат… как там Гарри?

– Бедный старина Гарри. – Деннис мрачно покачал головой.

– Что такое? Что-то случилось? – резко спросил Шон; ему вдруг стало страшно.

– Да нет, ничего… – быстро успокоил его Деннис. – Ну то есть ничего такого… все как обычно.

– А почему ты сказал «бедный старина Гарри»?

– Сам не знаю… просто все так говорят. Так уж повелось. Думаю, он просто человек такой. К его имени все прибавляют «бедный старина», вот и все.

Шон подавил раздражение: ему хотелось знать все. Он должен знать все.

– Ты не ответил: как он поживает?

Деннис правой рукой сделал многозначительный жест:

– В последнее время к бутылочке стал частенько прикладываться… нет, я его, конечно, не осуждаю, с такой женщиной это неудивительно. Так что тебе повезло, Шон, удалось, так сказать, избежать.

– Можно и так сказать, – неохотно согласился Шон. – Но он хоть здоров? Как дела в Теунис-Краале?

– Мы все кое-что потеряли… понимаешь, падеж у нас случился… чума рогатого скота. Но вот Гарри… он потерял больше половины стада. Бедный старина Гарри, вечно ему не везет.

– Боже мой – пятьдесят процентов!

– Ну да… но Ронни, конечно, помог ему. Дал кредит под ферму, помог кое-как перебиться.

– Теунис-Крааль снова в долгах, – простонал Шон. – Эх, Гарри, Гарри!

– Ну да – в общем, вот так. – Деннис беспокойно кашлянул. – Ну, я пошел, Шон. Totsiens. До свидания. – Он протянул руку. – Сказать твоим, что я тебя встретил?

– Нет, – ответил Шон. – Оставим все как есть.

– Ну хорошо, – сказал Деннис и слегка замялся. – А у тебя-то, Шон, все в порядке? В общем, я хочу сказать… – он снова покашлял, – с деньгами у тебя нормально?

Огорчение Шона сразу слегка рассеялось: этот напыщенный пигмей, кажется, собирается предложить ему в долг.

– Спасибо, Деннис, очень мило с твоей стороны. Но пару-другую фунтов на черный день я прикопил, с недельку еще продержусь. – Он проговорил эти слова с самым серьезным видом.

– А-а-а, ну тогда ладно. – Деннис явно почувствовал огромное облегчение. – Тогда ладно, totsiens, Шон.

Он повернулся и быстро вышел из бара. И Шон сразу о нем забыл, будто и не встречал вовсе. Мысли его теперь обратились к брату.

И вдруг Шон принял неожиданное решение. «Вернусь из этой второй экспедиции, – думал он, – и сразу поеду в Ледибург». Ферма их с Катриной мечты возле городка Парл… а чем хуже Наталь? Ему вдруг страстно захотелось снова оказаться в обитом панелями кабинете отца в Теунис-Краале, ощущать по утрам, как со склонов спускается холодный туман, увидеть разлетающиеся на ветру во все стороны брызги пенистых водопадов. Захотелось снова услышать голос Ады и объяснить ей все, зная при этом, что она все поймет и простит.

Но больше всего ему захотелось увидеть Гарри, бедного старину Гарри. «Я должен вернуться к нему, – думал Шон, – десять лет – это много, он должен забыть все обиды. Я должен вернуться, ради него и ради Теунис-Крааля».

Приняв твердое решение, Шон допил бренди и поднялся к себе в номер.

Катрина уже спала и тихонько дышала во сне, темная масса ее волос разметалась по подушке. Раздеваясь, он смотрел на нее, и его грусть потихоньку рассеивалась. Он осторожно откинул одеяло со своей стороны кровати, и как раз в это мгновение из соседней комнаты послышалось хныканье Дирка. Шон пошел к нему:

– Ну, что у тебя случилось?

Дирк заморгал, как сова, пытаясь найти предлог, потом лицо его просветлело, – кажется, он придумал – самое невинное, что может прийти в голову мальчишке его возраста:

– Я хочу водички попить.

Пока Шон ходил в ванную за водой, Дирк собрался с мыслями и атаковал его уже по-настоящему:

– Папа, расскажи мне сказку. – Теперь он уже сидел в кровати, и глазенки его так и сверкали.

– Я расскажу историю про Джека и про Норию…[46] – начал Шон.

– Не хочу про Джека, – заявил Дирк.

Сага про Джека и его брата длится всего пять секунд, и Дирк это прекрасно знал. Держа стакан с водой, Шон присел на краешек кровати.

– Тогда, может быть, эту? Жил-был один король, у которого было все, чего душа пожелает… но потом он все это потерял и только тогда узнал, что на самом деле у него никогда ничего не было, а вот сейчас у него больше, чем когда-либо он имел.

Дирк, казалось, был огорошен.

– Нет, неинтересная сказка, – выразил он свое мнение наконец. – Плохая.

– Пожалуй, – согласился Шон. – Не очень хорошая… ты прав. Но мне кажется, нам нужно быть милосердными и признать, что уже поздно, а раз поздно, то сказочка в самый раз.

30

Проснулся Шон с ощущением счастья в груди. Катрина уже сидела в постели и разливала по чашкам кофе из оловянного кофейника, а Дирк молотил в дверь, чтобы его впустили. Увидев, что Шон открыл глаза, Катрина улыбнулась:

– Доброе утро, минхеер.

Шон тоже сел и поцеловал жену.

– Как спалось, радость моя? – спросил он.

– Спасибо, хорошо.

Но под глазами у нее были темные круги. Шон встал и направился к двери.

– Приготовься встречать кавалерию, – сказал он и распахнул дверь.

Дирк ринулся в атаку на кровать, Шон – за ним. Когда двое мужчин во всем не уступают друг другу, обычно дело решает вес: уже через несколько секунд Дирк оседлал грудь беспомощного Шона и так стиснул его, что тот стал молить о пощаде.

После завтрака Мбежане подал к подъезду гостиницы карету. Когда все трое устроились, Шон открыл маленькое окошечко за спиной возницы:

– Значит, Мбежане, сначала в офис. А потом к десяти часам мы должны быть на бирже.

Мбежане только ухмыльнулся в ответ:

– Да, нкози, а потом обед в большом доме.

Мбежане так и не научился выговаривать слово «Ксанаду».

Они отправились объезжать все их старые места. Шон и Мбежане через окошечко со смехом обменивались воспоминаниями. На бирже царила паника, на тротуарах возле нее стояла толпа. Фасад здания на Элофф-стрит был заново оштукатурен, а на медной табличке рядом с входной дверью можно было прочитать список филиалов компании «Сентрал Рэнд консолидейтед». Мбежане остановил экипаж, и Шон стал похваляться перед Катриной своими успехами в прошлом. Она слушала молча: ее вдруг охватило неприятное ощущение – ей стало казаться, что она недостойна этого человека, успевшего так много сделать в своей жизни. Его горячность она истолковала ошибочно – ей показалось, что он жалеет о прошлом и хотел бы снова вернуться к этой жизни.

– А теперь, Мбежане, отвези-ка ты нас к «Глубинным горизонтам Кэнди», – приказал наконец Шон. – Посмотрим, что там творится.

Последние пятьсот ярдов дороги совсем заросли, она была вся разбита; ее состояние говорило о том, что здесь давно никто не ездит. Административное здание разрушилось, на остатках фундамента буйно росла трава. В полумиле дальше вдоль хребта виднелись новые постройки и надшахтные копры, а здесь золотая жила была полностью выработана и заброшена.

Мбежане остановил лошадей на круговой подъездной дорожке перед тем местом фундамента, где когда-то были их кабинеты. Он спрыгнул с козел и придерживал лошадей за упряжь, пока Шон помогал Катрине сойти. Потом Шон поднял Дирка и посадил себе на плечо, и они направились к шахте номер три, пробиваясь через выросшую по пояс траву и обходя кучи кирпичей и мусора.

Расположившись правильными геометрическими фигурами, в высокой траве виднелись голые бетонные блоки белого цвета, на которых некогда стояли механизмы. За ними вздымалась белая гора шахтного отвала. На покрытой пылью скале по бокам проступили длинные желтые языки какого-то минерала. Когда-то Дафф сообщил ему название этого минерала. Коммерческой ценности он почти не представлял, иногда его использовали в производстве керамических изделий. В общем, Шон забыл, как он называется. Что-то астрономическое, уран, что ли.

Они подошли поближе к стволу шахты. Края ее осыпались, внутрь свешивалась трава – так свешиваются к уголкам рта неухоженные усы старика. Надшахтный копер куда-то пропал, и ствол шахты окружала лишь ограда из ржавой колючей проволоки. Шон присел, держа спину прямо, чтобы не упал сидящий на плече Дирк, поднял с земли обломок скалы размером с мужской кулак и бросил его через ограду в отверстие. Они замерли, слушая, как он падает, стукаясь о стенки шахты. Падал он долго, а когда ударился наконец о дно, звук падения с глубины в тысячу футов донесло слабое эхо.

– Брось еще! – скомандовал Дирк, но Катрина остановила Шона.

– Не надо, Шон, пойдем отсюда. Это нехорошее место, – сказала она и едва заметно содрогнулась. – Прямо как могила.

– И в самом деле чуть не стала моей могилой, – тихо сказал Шон, вспомнив мрак шахты и навалившуюся на него огромную скалу.

– Ну пойдем же, – повторила она.

Они двинулись обратно к карете, возле которой их поджидал Мбежане.

За обедом Шон был весел, выпил небольшую бутылочку вина, но Катрина явно устала и казалась еще более несчастной, чем когда они покидали Луис-Тричардт. Она вдруг поняла, какой образ жизни он вел до того, как они познакомились, и ее пугала мысль, что он захочет вернуться к прежнему. Она-то ведь знала лишь дикую природу и кочевую жизнь буров-переселенцев. Катрина понимала, что никогда не сможет привыкнуть к городской жизни. Она наблюдала, как Шон за едой смеется и шутит, видела, с какой легкой уверенностью он отдает распоряжения белокурому официанту, как легко разбирается в уйме ножей и вилок с ложками у них на столе. И наконец не выдержала:

– Шон, давай уедем отсюда, давай поскорее вернемся в буш.

Шон не успел донести полную вилку до рта:

– Что?

– Прошу тебя, Шон, чем раньше мы уедем, тем раньше сможем купить ферму.

Шон усмехнулся:

– Один-два дня погоды не сделают. Будем развлекаться. Вечером я поведу тебя танцевать – мы же собирались грешить, ты что, забыла?

– А кто останется с Дирком?

– Мбежане, конечно… – Шон пристально посмотрел ей в глаза. – Днем ты хорошенько выспишься, а вечером кое-куда сходим и оттянемся в полный рост. – И он усмехнулся: это выражение вызвало в нем веселые воспоминания.

Проснувшись вечером, Катрина обнаружила еще одну причину своего подавленного состояния. В первый раз после несчастного случая с ребенком у нее начались месячные, и это серьезно сказывалось не только на состоянии организма, но и на настроении. Ничего не сказав Шону, она приняла ванну и надела желтое платье. Волосы расчесывала с такой яростью, что чуть не содрала скальп, но они все равно висели безжизненно и вяло – таким же тусклым и вялым оставался взгляд когда-то зеленых глаз на желтом лице, которые глядели на нее из зеркала.

Шон подошел сзади, обнял ее и поцеловал в щеку.

– Ты сейчас похожа, – сказал он, – на груду золотых слитков высотой в пять с половиной футов.

Шон только теперь понял, как он ошибся, выбрав для платья материал желтого цвета: уж слишком явно он перекликался с желтым цветом ее лица.

Когда они вышли в гостиную, Мбежане уже ждал.

– Возможно, мы вернемся поздно, – сказал ему Шон.

– Не имеет значения, нкози.

Лицо Мбежане, как всегда, было бесстрастно, но Шон уловил в глазах его искорки и сразу понял, что зулус ждет не дождется, чтобы они поскорее ушли и Дирк остался в полном его распоряжении.

– К нему в комнату не заходить, – предупредил Шон.

– Нкози, а если мальчик заплачет?

– Не заплачет… а если заплачет, спроси, чего он хочет, и дай, а потом уходи, пусть спит.

Лицо Мбежане выразило протест.

– Предупреждаю, Мбежане, если я приду в полночь и увижу, что он скачет по всем комнатам у тебя на спине, с обоих шкуру спущу.

– Его сон потревожен не будет, нкози, – соврал Мбежане.

Спустившись в вестибюль гостиницы, Шон подошел к дежурному администратору.

– Где в этом городе лучше всего кормят? – спросил он.

– Через два квартала, сэр, в «Золотой гинее». Мимо нее не пройдешь.

– Ну и название, как у пивной, – засомневался Шон.

– Уверяю вас, сэр, идите смело, не пожалеете. Все туда ходят. Мистер Роудс там постоянно обедает, когда приезжает, мистер Барнато, мистер Градски…

– Дик Турпин, Чезаре Борджиа, Бенедикт Арнольд, – продолжил список Шон. – Ладно, вы меня убедили. Рискну, – может, горло мне и не перережут.

Шон подал Катрине руку, и они вышли на улицу.

Блеск и великолепие «Золотой гинеи» слегка подавили даже Шона. Официант в мундире, очень похожем на генеральский, повел их по мраморной лестнице вниз, потом по широкому, как луг, ковру между столиками с элегантными мужчинами и женщинами проводил к свободному столику; даже в приглушенном освещении он слепил глаза белой как снег скатертью и разложенным по ней серебром. Со сводчатого потолка свисали хрустальные люстры, оркестр играл что-то прекрасное, в воздухе пахло духами и дымом дорогих сигар.

Катрина с беспомощным видом разглядывала меню, пока на помощь ей не пришел Шон: он сделал заказ, обращаясь к официанту по-французски, что произвело огромное впечатление скорее на его спутницу, чем на официанта. Принесли вино, и к Шону сразу вернулось приподнятое настроение. Катрина тихонько сидела напротив и слушала. Чтобы хоть как-то поддержать беседу, она пыталась придумать что-нибудь остроумное. Будучи вдвоем в фургоне или где-нибудь на дикой природе, они могли говорить не переставая, часами, но здесь она словно воды в рот набрала.

– Может, потанцуем? – Он наклонился к ней и слегка сжал ее руку.

Она отрицательно покачала головой:

– Шон, я не смогу. Посмотри, кругом люди, они же смотрят. Я буду выглядеть как последняя дура.

– Да пошли, я тебе покажу… это совсем легко.

– Нет, я не смогу, честное слово, не смогу.

Шон и сам не мог не признать, что танцевальная площадка в «Золотой гинее» в субботний вечер – не лучшее место для уроков вальсирования.

Официант принес блюда с едой – огромные, дымящиеся паром. Шон принялся уплетать; и без того односторонний разговор совсем завял. Катрина смотрела на него, ковыряя вилкой в тарелке со слишком жирным блюдом, голоса и смех вокруг них болезненно отзывались в ее душе, она чувствовала себя здесь совсем чужой и до отчаяния несчастной.

– Что же ты, Катрина, – улыбнулся ей Шон. – Ты даже не прикоснулась к бокалу. Давай рискни, веселей станет.

Она послушно отпила немного шампанского. Вкус ей не понравился.

Шон покончил с остатками лобстера и, сияя от вина и хорошей еды, откинулся на спинку стула:

– Черт возьми… дай бог, чтобы и остальное было приготовлено на том же уровне. – Он незаметно отрыгнул, прикрыв рот ладонью, и с довольным видом огляделся. – Дафф, бывало, говорил, что хорошо приготовленный лангуст – верный признак того, что…

И вдруг Шон замолчал. Он смотрел на мраморную лестницу: на самом верху ее показались трое – женщина и двое мужчин в смокингах. Кавалеры хлопотливо суетились вокруг дамы. Это была не кто иная, как Кэнди Раутенбах. Да-да, Кэнди, белокурая пышноволосая Кэнди. В ушах у нее сверкали бриллиантовые серьги, на шее – дорогое ожерелье, из открытого декольте рвалась на волю пышная белоснежная, как шапка пены над высокой пивной кружкой, грудь. Синеокая Кэнди с ярко накрашенными губами, уверенная в себе и прекрасная.

Продолжая смеяться, она бросила взгляд в сторону Шона, и глаза их встретились. Она смотрела на него так, словно не верила собственным глазам, и не скрывала этого – смех замер на ее губах, вся ее выдержка вдруг куда-то пропала, и, подняв до колен свои юбки, она припустила вниз по ступенькам прямо к нему. Всполошившаяся свита пустилась вслед; уступая ей дорогу, в разные стороны посыпались официанты, и головы всех сидящих в зале повернулись к ней.

Шон отодвинул назад стул и встал, чтобы встретить ее. Кэнди подбежала к нему и, подпрыгнув, повисла у него на шее. Последовал долгий обмен бессвязными приветствиями, потом Шон наконец оторвал ее от себя и развернул лицом к Катрине. Кэнди вся раскраснелась от волнения и глубоко дышала, и с каждым вздохом грудь ее вздымалась, угрожая выскочить из корсета; она все еще продолжала держать Шона за руку.

– Кэнди, я хочу познакомить тебя с моей женой Катриной. Дорогая, это Кэнди Раутенбах.

– Здравствуйте…

Катрина неуверенно улыбнулась, и тут Кэнди сказала то, чего говорить не следовало:

– Шон, ты что, смеешься? Ты – женился?

Улыбку с лица Катрины как ветром сдуло. Кэнди это сразу заметила и тут же исправилась.

– Поздравляю тебя, прекрасный выбор, – быстро продолжила она. – Я так рада познакомиться с вами, Катрина. Нам как-нибудь надо встретиться, посидеть, и я выложу вам все, что знаю об ужасном прошлом Шона.

Кэнди продолжала держать Шона за руку, и Катрина глаз не могла оторвать от ее тонких длинных пальцев, белеющих на фоне темного костюма Шона. Тот заметил, куда она смотрит, и осторожно попытался освободиться, но не тут-то было.

– Познакомься, Шон, это два моих нынешних обожателя.

Они были тут как тут, стояли за ее спиной, словно отлично выдрессированные охотничьи собаки.

– Оба такие милые, что я, ей-богу, не знаю, на ком остановить свой выбор. Гарри Латеган и Дерек Гудмен. Мальчики, это Шон Кортни. Вы о нем много слышали.

Они обменялись рукопожатиями.

– Вы не против, если мы присядем за ваш столик? – спросил Дерек Гудмен.

– Нисколько! Напротив, буду только рад! – ответил Шон.

Мужчины отправились искать стулья, а Кэнди с Катриной тем временем изучали друг друга.

– Вы впервые в Йоханнесбурге, миссис Кортни? – сладенько улыбнулась Кэнди.

«Где это Шон отыскал такую: тощая как палка, лицо желтое как лимон! А выговор! Мог бы найти кого-нибудь получше, ну и выбор!»

– Да, – отозвалась Катрина, – хотя мы здесь совсем ненадолго.

«Шлюха какая-то. Ну да, настоящая шлюха, сиськи выставила напоказ, лицо разрисовала и Шона лапает. Наверняка его бывшая любовница. Еще раз его тронет… убью».

Вернулся со стулом Шон и поставил его для Кэнди.

– Мы с Кэнди старые друзья, дорогая, – сказал он, – уверен, вы понравитесь друг другу.

– Не сомневаюсь, – подхватила Кэнди, но Катрина промолчала, и Кэнди снова повернулась к нему. – Шон, как чудесно снова тебя увидеть. Хорошо выглядишь… такой же загорелый красавец, как и в тот день, когда мы познакомились. Помнишь, как вы с Даффом пришли ко мне в гостиницу обедать?

При упоминании Даффа по лицу Шона пробежала тень.

– Да, помню, – сказал он, оглянулся и щелкнул пальцами, подзывая официанта. – Выпьем еще шампанского.

– Я угощаю! – дуэтом вмешались поклонники и принялись беззлобно спорить, чья теперь очередь.

– А Дафф сегодня с тобой, Шон? – спросила Кэнди.

– Кэнди, скажи, разве не Дерек угощал в прошлый раз? Теперь моя очередь, – обратился к ней за поддержкой Гарри.

Кэнди пропустила эти вопросы мимо ушей и смотрела на Шона, ожидая его ответа, но он молча повернулся и пошел вокруг столика к месту возле Катрины.

– Послушай, дорогая, могу я рассчитывать на первый танец? – спросил Дерек.

– Давай, Дерек, бросим монету: кто выиграет, тот платит, но танцует первым, – предложил Гарри.

– Идет.

– Шон, я спросила, здесь ли сегодня Дафф? – еще раз задала вопрос Кэнди, глядя на него через стол.

– Нет, его здесь нет. Ребята, я тоже с вами играю, не против?

Стараясь не смотреть ей в глаза, Шон присоединился к торговле с Гарри и Дереком. Кэнди закусила губу – нет, она так легко от него не отстанет. Ей очень хотелось узнать про Даффа… но тут она вдруг снова улыбнулась. Нет, унижаться перед ним она не будет.

– Это еще что? – Она ударила веером Гарри по плечу. – Вы что, решили меня разыграть, как в рулетку? Так, Дерек платит за вино, Шон танцует первым.

– Послушай, дорогая, это, понимаешь, уже произвол какой-то.

Но Кэнди уже встала:

– Пошли, Шон, посмотрим, способен ли ты еще не наступить даме на ногу.

Шон бросил взгляд на Катрину:

– Ты не против, дорогая… всего один танец?

Катрина молча покачала головой.

«Ненавижу. Шлюха», – подумала она.

Ни разу в жизни Катрина не произносила этого слова вслух – в Библии встречалось другое слово: «блудница» – и теперь с огромным удовольствием повторяла ругательство в уме. Она с отвращением смотрела, как рука об руку Шон и Кэнди направляются к танцевальной площадке.

– Не хотите потанцевать, миссис Кортни? – спросил Дерек.

Не глядя на него, Катрина снова покачала головой. Она смотрела только на Шона и Кэнди. Вот Шон обнял ее за талию, и у Катрины болезненно сжалось сердце. Подняв голову, Кэнди смотрела Шону прямо в лицо, смеялась, одна рука ее лежала у него на плече, другая покоилась в его руке.

«Шлюха».

Катрина чувствовала, что вот-вот заплачет, и ей казалось, что это слово помогает ей подавить слезы. Шон кружил Кэнди в танце, а Катрина застыла на месте, судорожно вцепившись пальцами в коленки, – ведь их ноги сейчас соприкасаются, она же видит, как Кэнди слегка откинулась, прижавшись бедрами к Шону. Катрине казалось, что она задыхается, – ревность, жгучая ревность охватила все ее существо.

«Сейчас вот пойду и оторву его от нее, – думала она. – Что он делает? Я должна прекратить это. Он не имеет права. Видно же, все же видно, они словно занимаются этим. Я знаю, этим они занимались раньше, теперь мне все ясно – о Господи, сделай так, чтобы они перестали. Прошу Тебя, останови их».

Шон и Кэнди вернулись наконец к столику. Они чему-то смеялись, глядя друг на друга, потом он подошел к стулу Катрины и опустил руку ей на плечо. Она отстранилась, но Шон, казалось, ничего не заметил. Всем было весело, все наслаждались обществом друг друга. Все, кроме Катрины. Гарри и Дерек продолжали соперничать между собой за внимание Кэнди. Шон продолжал громко смеяться, Кэнди сияла не хуже украшавших ее бриллиантов. Шон поминутно поворачивался к Катрине, стараясь вовлечь ее в разговор, но Катрина упрямо противилась и молчала. Теперь она ненавидела их всех. Даже Шона. Она больше не была в нем уверена, это случилось с ней в первый раз: она ревновала и страшилась за него. Катрина сидела, уставившись на свои руки, лежащие перед ней на столе, – они казались ей немыслимо худыми, костлявыми, обветренными и красными от солнца, такими некрасивыми по сравнению с руками Кэнди. Она быстро убрала их на колени и наклонилась к Шону:

– Прошу тебя, давай вернемся в гостиницу. Я плохо себя чувствую.

Шон прервался на середине пространного рассказа и заботливо и вместе с тем встревоженно посмотрел на жену. Уходить ему не хотелось, но он понимал, что она еще очень больна. Колебался Шон только секунду:

– Конечно, радость моя, прости меня. Я совсем не понимал… – Тут он повернулся к остальным. – Нам придется покинуть вас… жена еще не совсем окрепла… она только недавно оправилась от ужасной лихорадки черной воды.

– О Шон, неужели ты должен уходить? – Кэнди не могла скрыть разочарования. – Мы еще о многом не успели поговорить.

– Боюсь, это так. Как-нибудь вечерком встретимся еще.

– Да, – быстро согласилась Катрина, – когда в следующий раз приедем в Йоханнесбург, обязательно встретимся.

– Ну, не знаю… может, встретимся и до отъезда, – неуверенно сказал Шон. – Как-нибудь на следующей неделе. Что, если в понедельник?

Кэнди открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

– Прошу тебя, Шон, пойдем скорее. Я очень устала, – опередила ее Катрина.

Она уже пошла к лестнице, но оглянулась и увидела, как Кэнди вскочила со стула и, взяв Шона за руку, приблизила губы к его уху и прошептала какой-то вопрос. Шон кратко ответил, и Кэнди снова села на свое место.

Они вышли на улицу.

– Что она тебе говорила?

– Ничего, просто попрощалась, – промямлил Шон, и Катрина поняла, что он говорит неправду.

Весь путь до гостиницы оба молчали. Катрину мучила ревность, а Шон все вспоминал вопрос Кэнди и свой ответ на него.

«Шон, так где же все-таки Дафф? Ты должен сказать мне».

«Он умер, Кэнди».

За секунду до того, как Кэнди повернулась к столу, Шон увидел ее глаза.

31

Проснулся Шон с головной болью; не помогло даже то, что явившийся Дирк принялся плясать у него на груди. Шону пришлось откупаться, посулив конфеток. Дирк почуял удобный момент и потребовал пакет «бычьих глазок» и два леденца на палочке и с красными полосками, и только потом Катрине удалось увести его в ванную комнату. Шон вздохнул и снова устроился под одеялом. Боль в голове пульсировала и отдавалась в глазах. Во рту было погано, воняло перегаром, а сам он насквозь пропах сигарным дымом. Он снова задремал, и боль немного отступила.

– Шон, сегодня воскресенье. Ты идешь с нами в церковь? – холодно спросила Катрина, стоя в проеме двери.

Шон покрепче зажмурил глаза.

– Шон!

Ответа не последовало.

– Шон!

Он открыл один глаз.

– Ты вставать собираешься?

– Что-то плохо себя чувствую, – прохрипел он. – Мне кажется, у меня начинается малярия.

– Так ты идешь или нет? – безжалостно потребовала ответа Катрина. Прошла ночь, а чувства ее к нему нисколько не смягчились.

– Боюсь, сегодня не в состоянии, честное слово. Думаю, Бог милосерден и Он простит.

– Не поминай имя Господа всуе, – ледяным тоном отозвалась Катрина.

– Ну прости. – Шон виновато подтянул одеяло к подбородку. – Честное слово, радость моя, еще пару часов встать не смогу. Голова лопнет.

Катрина вернулась в гостиную, и Шон услышал, как она разговаривает с Дирком, нарочно повышая голос, чтобы Шон слышал:

– Папа с нами не пойдет. Завтракать будем без него. А потом пойдем в церковь, тоже без него.

– А он зато купит мне пакетик «бычьих глазок» и целых два леденца на палочке, с красными полосками, – сказал Дирк.

Мальчишка считал, что это папочку оправдывает. Шон услышал стук закрывшейся двери и удаляющийся голос Дирка.

Он постепенно успокоился и стал терпеливо ждать, когда пройдет боль в глазах. Через некоторое время вспомнил, что рядом с кроватью на столике стоит поднос с кофе, и стал взвешивать, что лучше: остаться в лежачем положении, чтобы избежать риска усиления головной боли, или потерпеть, зато добиться положительного эффекта после большой чашки кофе. Решение далось ему немалым трудом, но в конечном счете он осторожно принял сидячее положение и налил полную чашку. На подносе стоял кувшинчик со свежими сливками. Он взял его и уже хотел было немного добавить в чашку, как вдруг в дверь номера постучали.

– Войдите! – откликнулся Шон.

Он полагал, что это пришел слуга за подносом, и уже стал придумывать, что сказать поязвительнее, чтобы тот удалился как можно скорее.

– Кто там? – спросил Шон, услышав, как открывается дверь в гостиную.

Раздался быстрый стук каблучков, и Шон вздрогнул так сильно, что сливки из кувшинчика плеснули на простыни и свежую ночную рубашку.

– Господи, Кэнди, тебе нельзя сюда приходить!

Шон так испугался, что пришел в ярость. С озабоченной торопливостью он поставил кувшинчик на поднос и безрезультатно попытался руками вытереть грязную рубашку.

– Если моя жена… Тебя кто-нибудь видел? Тебе нельзя здесь оставаться. Если Катрина узнает, что ты была здесь, она… в общем, она не поймет.

Кэнди посмотрела на него красными распухшими глазами. Похоже, она не спала всю ночь.

– Все в порядке, Шон, я ждала на другой стороне улицы и видела, как она ушла. Мой слуга проследил за ней: она зашла в голландскую церковь на Коммишнер-стрит, а там служба длится сто лет.

Она зашла в спальню и присела на край кровати.

– Мне нужно было поговорить с тобой наедине. Я не отпущу тебя, пока не узнаю, что случилось с Даффом. Я хочу, чтобы ты рассказал мне об этом… все. Обещаю, плакать не буду. Помню, что ты этого не любишь.

– Кэнди, давай не будем мучить этим друг друга. Он умер. Будем помнить его живым.

Шон уже забыл о головной боли, ее вытеснила жалость к этой женщине, а также беспокойство: она поставила его в опасное положение.

– Прошу тебя, расскажи. Я должна знать. Я не успокоюсь, пока не узнаю все, – тихо сказала она.

– Кэнди, ты что, не понимаешь, что это не имеет никакого значения? Совершенно не важно, как он ушел из этой жизни. Тебе надо знать только то, что его больше нет. – Голос Шона замер, но потом он снова заговорил, тихо, будто разговаривал сам с собой: – Его больше нет, это все, что имеет сейчас значение, он ушел от нас… мы стали богаче, потому что знали его… и обеднели, потому что его потеряли.

– Расскажи, – снова повторила она.

Они посмотрели друг другу в глаза, лица их были пусты и невыразительны, оба подавили в себе все чувства. И Шон стал рассказывать, сначала спотыкаясь и подбирая слова, потом, когда он снова окунулся в ужас тех событий, заговорил быстрей и тверже.

Когда он закончил, она долго молчала, сидя на краешке кровати и глядя вниз, на узорчатый ковер. Шон подвинулся к ней и положил ей руки на плечи:

– Тут уже ничего не поделаешь. Смерть – такая штука: уж если она пришла, с ней ничего поделать нельзя.

Кэнди прильнула к нему – она черпала утешение в близости его большого тела. Так они молча сидели, пока Кэнди вдруг не отпрянула от него, весело улыбаясь своей хрупкой улыбкой:

– А теперь расскажи о себе. Ты счастлив? Кто это был с Катриной, ваш сын? Очень милый мальчик.

Шон с облегчением последовал ее примеру: хватит печальных воспоминаний. Они поговорили, рассказали друг другу, что поделывали эти годы, прошедшие с их последней встречи. И Шон внезапно снова вернулся к реальности:

– Боже мой, Кэнди, мы тут целую вечность сидим и болтаем, а в любой момент может прийти Катрина. Тебе лучше сейчас бежать отсюда.

Уже у двери она повернулась, запустила пальцы ему в бороду и подергала из стороны в сторону.

– Если она тебя выгонит, мой блистательный негодяй, знай, что здесь найдется человек, у которого есть для тебя местечко.

Поднявшись на цыпочки, Кэнди поцеловала его.

– Будь счастлив, – пожелала она ему, и дверь за ней тихонько затворилась.

Шон потер подбородок. Затем стащил с себя ночную рубашку, скомкал и, швырнув ее в спальню через открытую дверь, отправился в ванную. Насвистывая вальс, который накануне вечером играл в ресторане оркестр, он намылился и стал смывать пот, выступивший во влажном тепле ванной комнаты. И вдруг услышал, что открывается входная дверь.

– Это ты, радость моя? – крикнул Шон.

– Папа, папа! Мамочка мне конфет купила!

Дирк затарабанил в дверь ванной. Шон обернул вокруг пояса полотенце и открыл дверь.

– Смотри, папа! Смотри, сколько у меня конфет! – похвастался Дирк. – Хочешь, возьми одну.

– Спасибо, Дирк.

Шон сунул в рот огромную мятную конфету в полоску, сдвинул ее за щеку.

– А мамочка где? – спросил он.

– Там. – Мальчишка махнул рукой в сторону спальни.

Он аккуратно закрыл коробку с конфетами.

– Оставлю немного Бежане, – заявил он.

– Мбежане будет очень доволен, – одобрил Шон и направился в спальню.

Катрина лежала на кровати. Посмотрев ей в лицо, Шон сразу понял, что случилось что-то ужасное. Она лежала, невидящим взглядом уставившись в потолок, лицо было совершенно желтое и застывшее, как у трупа. В два прыжка он оказался у кровати. Коснулся пальцами ее щеки, и его снова охватил жуткий страх, тяжелый мрак хлынул ему в душу.

– Катрина!

Ответа не последовало. Она лежала неподвижно, в глазах ни искорки жизни. Шон как ошпаренный выскочил из номера и ринулся по коридору к лестнице. Внизу в вестибюле было полно народу, за стойкой стоял администратор.

– Врача! – сверху заорал ему Шон. – Скорей врача!.. Моя жена умирает!

Администратор поднял голову и тупо посмотрел на него. Тоненькая шейка торчала из высокого жесткого воротничка-стойки, напомаженные черные волосы разделял посредине ровный пробор.

– Скорей, идиот, что уставился? Сделай что-нибудь! – гремел Шон.

Все, кто был в вестибюле, повернули к нему голову. На Шоне все еще было одно полотенце, мокрые волосы тяжело свисали со лба.

– Давай шевелись, скотина! Врача скорее! – орал Шон, приплясывая от нетерпения.

И только когда он схватил тяжелую вазу, стоящую на стойке перил рядом с ним, и угрожающе поднял, этот клерк вышел из транса и бросился к выходу. Шон поспешно вернулся в номер.

Перед кроватью, где лежала Катрина, стоял Дирк. Щеку его оттопыривала мятная конфета, мальчик смотрел на мать огромными от любопытства глазами. Схватив сына в охапку, Шон отнес его в другую спальню и под протестующие вопли закрыл дверь на ключ. Дирк не привык, чтобы с ним так обращались. Шон вернулся к Катрине и опустился перед кроватью на колени. Так он простоял, пока не явился врач. Шон кратко рассказал ему про лихорадку. Выслушав его, врач попросил подождать в соседней комнате.

Ждать пришлось долго. Наконец врач вышел, и, несмотря на его профессиональную бесстрастность, Шон почувствовал, что он сильно озадачен.

– Что, рецидив? – спросил Шон.

– Нет, не думаю. Я дал ей успокоительное.

– Тогда что же с ней? Что это такое? – требовал ответа Шон, но врач ответил не сразу:

– Не было ли у вашей жены какого-нибудь нервного потрясения… дурное известие, например… ну, чего-нибудь такого, что могло вызвать тревогу? Переживала ли она нервное напряжение?

– Нет… она недавно вернулась из церкви. Но почему вы спрашиваете? Что случилось? – Шон в крайнем волнении схватил врача за лацканы и стал трясти его.

– По всей видимости, это что-то вроде паралитической истерии. Я дал ей выпить настойку опия. Сейчас она будет спать, а вечером я снова навещу ее.

Врач попытался оторвать руки Шона от своего пиджака. Шон отпустил его и прошел в спальню.

Врач заглянул, когда уже начинало смеркаться. Шон успел раздеть Катрину и уложить ее в постель, но она все это время оставалась недвижима. Несмотря на принятое лекарство, дышала она неглубоко и часто. Врач окончательно был сбит с толку и не знал, что делать.

– Ничего не понимаю, мистер Кортни. Помимо общего упадка сил, не могу ничего обнаружить. Думаю, сейчас нужно просто набраться терпения и ждать, а там посмотрим. Лекарств давать ей я не хочу.

Шон понял одно: помощи от этого человека ждать нечего. Он едва заметил, как врач ушел с обещанием утром снова зайти.

Мбежане помыл Дирка в ванной, накормил и уложил в постель, потом потихоньку вышел из номера, оставив Шона наедине с Катриной.

Проведя весь день в тревожном ожидании, Шон очень устал. Он оставил газовый светильник гореть в гостиной, не раздеваясь, растянулся на своей кровати и скоро уснул.

Когда дыхание Шона выровнялось, Катрина подняла голову. Шон лежал поверх одеяла в одежде, закинув назад мускулистую руку; спал он беспокойно, губы шевелились, лицо было мрачное, лоб хмурился. Катрина встала, подошла к нему. Так одинока, как сейчас, она не бывала даже в безлюдных просторах буша, а боль ее была несравнима с любой физической болью: все, во что она верила, было разрушено до основания – и всего за несколько минут, когда она обнаружила правду.

Катрина смотрела на Шона и с удивлением думала: она все еще любит его, но вот только той уверенности и надежности, что она всегда ощущала рядом с ним, не было и в помине. Незыблемые стены ее замка оказались бумажными. Первые холодные подозрения, первые удары в эти стены она почувствовала, когда он вспоминал о своем прошлом и сожалел о нем. Когда он танцевал с этой женщиной, стены затряслись и за ними послышалось все более громкое завывание ветра. И вот эти стены наконец рухнули. Глядя в полумраке комнаты на человека, которому она беспредельно верила и который так бесчеловечно предал ее, Катрина снова стала вспоминать все последние события, чтобы убедиться, нет ли здесь какой-то ошибки.

В то утро по дороге из церкви они с Дирком остановились перед кондитерским магазином, который находился почти напротив гостиницы. Дирк очень долго выбирал, что ему купить на свои два пенса. Изобилие товаров в витрине расстроило его, он пребывал в смятении и никак не мог сделать выбор. В конце концов с любезной помощью хозяина и благодаря подсказкам Катрины покупки были совершены, и все было упаковано в коричневый бумажный пакетик.

Они уже собрались уходить, когда через большую витрину магазина Катрина посмотрела на улицу и увидела, как из гостиницы выходит… Кэнди Раутенбах. Кэнди быстро сошла вниз по ступенькам, бросила взгляд в ее сторону, пересекла улицу, села в поджидающую ее карету, и возница умчал ее прочь. С того самого мгновения, как только Катрина увидела эту женщину, она застыла на месте. Острая боль пронзила ее – к ней снова вернулась ревность, которая чуть не подкосила ее накануне, – ведь Кэнди даже в ярком свете утреннего солнца выглядела великолепно.

Карета Кэнди еще не скрылась из виду, как Катрина заподозрила неладное: что привело эту женщину в гостиницу в воскресенье, в одиннадцать утра? И ревность ей подсказала ответ, пронзивший ее сердце, как острый штык.

У Катрины перехватило дыхание. Она живо вспомнила: когда они накануне вечером уходили из «Золотой гинеи», Кэнди прошептала Шону на ухо какой-то вопрос. Она вспомнила и то, что Шон что-то ответил, а потом солгал ей, своей жене. Шон ведь знал, что Катрина в то утро пойдет в церковь. Как же все просто! Шон назначил Кэнди свидание, потому и отказался идти с Катриной в церковь, и, когда она не могла уже им помешать, эта шлюха явилась к нему.

– Мне больно, мамочка!

Ах да, это Дирк. Она, сама не сознавая, что делает, больно сжала мальчику руку.

Потащив за собой Дирка, Катрина поспешила из магазина. Вестибюль гостиницы преодолела чуть не бегом, потом вверх по лестнице, по коридору. Дверь была закрыта. Она открыла ее, и в ноздри ей ударил запах духов этой женщины. Катрина не могла ошибиться: с того самого вечера она хорошо запомнила этот запах – запах свежих фиалок. Она услышала голос Шона – он был в ванной комнате. Дирк побежал туда и постучал в дверь:

– Папа, папа! Мамочка мне конфет купила!

Она положила Библию на письменный стол и пошла по толстому ковру, казалось насквозь пропахшему фиалками. Остановилась в дверях спальни. На полу валялась ночная рубашка Шона, на ней виднелись темные пятна. Ноги ее задрожали. Она посмотрела на кровать: там тоже были пятна, серые пятна на белых простынях. У Катрины закружилась голова, щеки ее горели. Ей с трудом удалось добраться до своей кровати.

32

Она поняла, что не ошиблась. Шон принял эту женщину, сомнений не оставалось никаких, причем сделал это вопиюще небрежно – и где, в их собственной спальне, чуть ли не у нее на глазах! Шон отказался от Катрины, это было столь же очевидно, как если бы он влепил ей пощечину и выбросил на улицу. Ослабленный лихорадкой, придавленный потерей ребенка, находящийся в критическом состоянии месячного цикла, организм ее утратил гибкость и сопротивляемость. Она любила Шона, но оказалось, что одной любви ему недостаточно. Оставаться с ним далее было невозможно: этого не позволяла упрямая гордость. Выход был только один.

Она робко наклонилась над ним и, целуя его, вдыхала теплый запах мужского тела, ощущала прикосновение его бороды к щеке. Решительность ее поколебалась, ей захотелось броситься ему на грудь, обхватить руками за шею и молить о прощении. Молить, чтобы он дал ей еще один шанс. Вот если бы он рассказал ей, чем она его разочаровала, она приложила бы все силы, чтобы исправиться; главное, пусть покажет ей, что именно она делает не так. Ах, если бы можно было снова вернуться в буш, на природу…

Катрина медленно сползла с кровати. Прижала к губам костяшки пальцев. Нет, бесполезно. Он сделал свой выбор, и, даже если бы она умоляла его взять ее обратно, случившееся всегда будет стоять между ними. Она жила в замке и не станет менять его на мазанку.

Как хлыстом, подгоняемая гордостью, Катрина быстро подошла к шкафу. Надела пальто, застегнула его на все пуговицы – полы его доходили ей до лодыжек и скрывали ночную сорочку. На голову накинула зеленую шаль, свободным концом замотав шею. Еще раз посмотрела на Шона. Раскинувшись на кровати всем своим большим телом, он спал, и лицо его оставалось хмурым.

Катрина вышла в гостиную и остановилась возле письменного стола. Библия лежала там, где она оставила ее. Катрина открыла первую страницу, окунула перо в чернильницу и стала писать. Потом закрыла книгу и направилась к двери. Снова остановившись, неуверенно посмотрела на дверь в спальню Дирка. Нет, нельзя – если она сейчас увидит его, решимость ее ослабеет. Концом шали она закрыла рот, вышла в коридор и тихо притворила за собой дверь.

33

Проснувшись на следующее утро, Шон удивился, увидев, что лежит на кровати одетый. За окном еще брезжили утренние сумерки, и в комнате было холодно. Он приподнялся на локте, протер кулаком глаза. Потом вспомнил и, спустив ноги на пол, посмотрел на кровать Катрины. Увидев откинутое одеяло и пустую кровать, прежде всего он почувствовал облегчение: ей стало лучше и она самостоятельно поднялась на ноги.

Спотыкаясь со сна, он направился в ванную комнату. Постучал в закрытую дверь.

– Катрина! – позвал он и, не дождавшись ответа, окликнул громче: – Катрина, ты здесь?

Шон дернул ручку, она повернулась, и дверь без всякого сопротивления открылась. Он прищурился, оглядывая пустую комнату: в белой плитке отражался тусклый свет, на стуле висело полотенце, которое он там бросил. Его охватила смутная тревога. Он направился к комнате Дирка. Дверь все еще была заперта на ключ, торчащий снаружи. Он повернул ключ и открыл дверь. Дирк сидел на кровати, лицо его было красным после сна, вихры торчали в разные стороны, как листья на кустах агавы. Шон выскочил в коридор и, бросившись к лестнице, посмотрел вниз, в вестибюль.

За стойкой дежурного администратора горел свет. Сам он спал, вытянувшись вперед, положив голову на руки и похрапывая.

Перепрыгивая через три ступеньки, Шон сбежал вниз и потряс дежурного за плечо.

– Кто-нибудь ночью выходил отсюда? – громко спросил он.

– Я… я не знаю.

– Дверь у вас закрыта на ключ? – Он указал на входную дверь.

– Нет, сэр, на ночь мы закрываем на задвижку. Выйти можно, а вот войти – нет.

Шон выскочил на улицу. Куда бежать, где ее искать? В какую сторону она пошла? Направилась обратно в Преторию, к своим фургонам? Нет, вряд ли. Ей бы понадобилось нанять экипаж, а денег у нее нет. Почему она ушла, не разбудив его, почему бросила Дирка, оставила всю одежду и исчезла в ночи? Скорей всего, она лишилась душевного равновесия под воздействием лекарства, которое дал ей врач. Впрочем, возможно, его версия о том, что она пережила какое-то потрясение, не совсем ошибочна, и, возможно, сейчас она в беспамятстве бродит по улицам одна, в ночной рубахе, и, возможно…

Хмурым и холодным трансваальским утром Шон стоял на тротуаре. Город, бормоча, уже просыпался. В голове Шона теснились вопросы, на которые он не находил ответа.

Он побежал обратно в гостиницу и через черный ход выскочил на задний двор к конюшням.

– Мбежане! – крикнул он. – Мбежане, куда ты пропал, черт тебя дери?

Мбежане тут же появился – он был в стойле, чистил скребницей лошадь, которую они взяли напрокат.

– Нкози… – сказал он.

– Ты где-нибудь видел нкозикази?

Лицо зулуса сморщилось, он озадаченно нахмурился:

– Вчера…

– Нет, черт возьми! – заорал Шон. – Сегодня… может, ночью. Ты видел ее?

Лицо Мбежане было красноречивее всякого ответа.

Нетерпеливо махнув рукой, Шон забежал в стойло. Сдернул с крюка седло и бросил его на спину ближайшей лошади.

– Нкозикази больна, – сказал он, затягивая подпругу и вставляя лошади между зубами удила. – Ночью она куда-то ушла. Возможно, она где-то бродит, как спящий лунатик. Быстро сходи к своим друзьям, скажи, пускай выйдут ее искать; скажи, что тот, кто найдет ее, получит десять фунтов золотом. Потом возвращайся и присмотри за Дирком, пока я не вернусь.

Шон вывел лошадь из стойла, а Мбежане поспешил исполнять приказание. Шон знал, что не пройдет и пяти минут, как половина зулусов Йоханнесбурга станет искать Катрину. Верность своему племени и десять фунтов золотом – стимул достаточно мощный. Шон вскочил в седло и галопом поскакал со двора. Сначала решил проверить дорогу на Преторию. Он отъехал от города на три мили, и пасущий овец рядом с дорогой зулус-пастушонок заверил Шона, что Катрина здесь не проходила.

Он повернул обратно. Нанес визит в полицейский участок на Маршал-сквер. Комендант сразу вспомнил его по прежним временам. Шон вполне мог положиться на его помощь.

После полицейского участка Шон быстро проехал по улицам, которые стали заполняться народом, – начинался рабочий день. Он остановился перед гостиницей и, перепрыгивая через две ступеньки, взбежал наверх. Новостей для него у администратора не оказалось. Он побежал дальше, вверх по лестнице и по коридору к своему номеру.

Мбежане кормил Дирка завтраком. Увидев отца, Дирк с набитым ртом так и просиял; мальчик протянул к нему руки, чтобы тот взял его, но для сына у Шона сейчас не было времени.

– Не возвращалась? – спросил он.

Мбежане покачал головой:

– Они найдут ее, нкози. Сейчас ее ищут пятьдесят человек.

– Оставайся с ребенком, – сказал Шон и вернулся к лошади. Хотел было сесть в седло, но остановился, решительно не зная, куда ехать. – Куда же, черт возьми, она отправилась? – задал он вопрос вслух.

В одной ночной рубашке, без денег, куда же, черт побери, она ушла?

Он сел на лошадь и бесцельно поехал по улицам города, понимая необходимость розысков. Он вглядывался в лица прохожих на тротуарах, сворачивал в чистенькие переулки, заглядывая во дворики и на пустыри…

К полудню лошадь его устала, да и сам Шон тоже, однако он заставлял себя искать, подгоняемый тревогой и отвратительным настроением. Шон обыскал каждую улицу Йоханнесбурга, до чертиков надоел всем в полицейском участке, загонял руганью гостиничного клерка, но о Катрине не было ни слуху ни духу. В пятый раз уже он ехал по Джепп-стрит, как вдруг, несмотря на всю его озабоченность одной только целью, в глаза ему бросилось красивое трехэтажное здание «Кэндис-отеля».

– Кэнди, – прошептал он. – Она может мне помочь.

Он нашел ее в кабинете среди персидских ковров и позолоченной мебели, стен, оклеенных голубыми и розовыми узорчатыми обоями, с зеркальным потолком, шестью хрустальными водопадами люстр и письменным столом, инкрустированным индийской мозаикой. Шон отодвинул в сторонку человечка в черном альпаковом пальто, который пытался его остановить, и ворвался в кабинет. Кэнди подняла голову, увидела, кто вошел, и недовольное выражение исчезло с лица ее.

– Шон… как мило, что ты заглянул.

Она встала из-за стола и направилась к гостю; колокол юбок скрывал шаги, и казалось, что она не идет, а плывет. Нежные щеки по-прежнему отличались гладкостью и белизной, голубые глаза излучали радость. Она протянула ему руку, но тут увидела его опрокинутое лицо:

– Что случилось, Шон?

Он торопливо рассказал ей все. Она внимательно выслушала и, когда он закончил, позвонила в колокольчик.

– В шкафчике над камином бренди, – сказала она Шону. – Думаю, сейчас тебе это не помешает.

На зов колокольчика явился человечек в альпаковом пальто. Шон налил себе большую порцию бренди и стал слушать распоряжения Кэнди.

– Проверить железнодорожную станцию. Телеграфировать на все станции дилижансов. Пошлите кого-нибудь в больницу. Проверьте журналы регистраций всех гостиниц и пансионов.

– Слушаюсь, мадам. – После каждого распоряжения человечек кивал и, выслушав до конца, исчез.

Кэнди повернулась к Шону:

– Налей и мне тоже, а потом сядь и успокойся. Ты ведешь себя именно так, как она и хотела.

– Что ты хочешь этим сказать? – озадаченно спросил Шон.

– Это тебе урок, как надо держать жену в руках, дорогой. Думаю, ты достаточно давно женат, чтобы понять это.

Шон принес ей стакан, и Кэнди похлопала по дивану рядом с собой.

– Сядь, – сказала она. – Найдем мы твою Золушку.

– Погоди… что ты имеешь в виду? Что значит «держать жену в руках»? – снова спросил он.

– За плохое поведение мужа надо наказывать, вот что. Ты мог есть с открытым ртом, огрызаться и дерзить, тянуть на себя одеяло, не тем тоном говорить «доброе утро» или совершить какой-нибудь смертный супружеский грех, но… – Кэнди отхлебнула бренди и тихонько вздохнула. – Вижу, ты так и не научился обращаться с бутылкой бренди. Глотаешь, как кашалот, галлонами… но, как я уже говорила, мне кажется, у нашей маленькой Кэти приступ ревности. Возможно, впервые, если учитывать, что всю супружескую жизнь вы провели вдалеке от цивилизации и у Катрины не было возможности наблюдать, как действует на женщин обаяние Кортни.

– Чепуха, – сказал Шон. – К кому ей тут ревновать?

– Ко мне, – ответила Кэнди. – Когда она на меня смотрела в тот вечер, мне казалось, что в грудь мне вонзается топор.

Кончиками пальцев Кэнди коснулась своей великолепной груди, этим ловким приемом заставив Шона обратить на нее внимание. И Шон обратил. Благодаря глубокому вырезу грудь ее почти вся была на виду, с расщелиной между двумя половинками, и от нее обольстительно пахло фиалками. Шон беспокойно заерзал и отвернулся.

– Чепуха, – повторил Шон. – Мы просто старые друзья, почти как… – Он замялся.

– Надеюсь, мой милый, ты не собирался сказать «как брат и сестра»… Не хотелось бы думать, что я предавалась с тобой кровосмесительным утехам… или ты об этом забыл?

Нет, он ничего не забыл. Он ясно помнил каждую мельчайшую подробность. Шон покраснел и встал.

– Я лучше пойду, – сказал он. – Буду искать дальше. Спасибо за помощь, Кэнди, спасибо за бренди.

– Что мое, то ваше, месье, – пробормотала она, подняв на него глаза и наслаждаясь его смущением. – Как только узнаю что-нибудь, сразу дам знать.

Вера в то, что Катрина скоро найдется, как и обещала ему Кэнди, быстро таяла: день кончился, а о жене не было никаких известий. Спустилась ночь, и Шон снова с ума сходил от беспокойства, которое почти полностью поглотило остальные чувства и заглушило усталость.

Один за другим приходили соплеменники Мбежане и докладывали, что ее нигде нет; люди Кэнди, прочесывающие одну за другой все улицы города, не сообщали ничего утешительного; и уже задолго до полуночи Шон остался единственным охотником за собственной женой. Сгорбившись и опустив голову, с фонарем в руке раскачиваясь в седле, он в десятый раз, если не больше, проверял все улицы, объездил все шахты вдоль хребта, останавливая вопросами поздних гуляк на дорогах, сетью раскинувшихся между рудниками. Но ответ неизменно был один и тот же. Некоторые думали, что он шутит, и смеялись в ответ, но, увидев в свете фонаря его затравленное лицо с потухшими глазами, умолкали и спешили поскорее уйти. Другие что-то слышали о пропавшей женщине, начинали задавать вопросы, но Шон скоро понимал, что они вряд ли чем-то могут ему помочь; он пришпоривал лошадь и ехал дальше.

Вернулся он в гостиницу на рассвете. Там его поджидал Мбежане:

– Нкози, я приготовил тебе еду еще с вечера. Покушай и поспи хоть часок. Сегодня я снова пошлю людей на поиски, они ее найдут.

– Скажи, что тот, кто ее найдет, получит сотню фунтов, – сказал Шон и провел ладонью по усталому лицу. – Скажи, чтобы обыскали открытый вельд за хребтом, она могла пойти не по дороге.

– Все скажу… но теперь ты должен поесть.

Шон заморгал и прищурился покрасневшими глазами, в уголках которых скопилась желтая слизь.

– Как Дирк? – спросил он.

– Все хорошо, нкози, я от него ни на шаг не отходил. – Мбежане схватил Шона за руку и крепко сжал ее. – Я приготовил еду. Ты должен поесть.

– Оседлай мне другую лошадь. А я пока перекушу.

Так и не поспав и едва держась в седле, Шон продолжал поиски. Он постепенно расширял круги, пока не оказался на равнине, где не росло ни единого деревца, и шахтные копры казались отсюда маленькими, сотканными из паутины треугольничками на горизонте.

С десяток раз он встречал зулусов из города, крупных черных мужчин в набедренных повязках. Туземцы с деловым видом рыскали по окрестностям, пригнувшись к земле, как охотничьи собаки. Приветствуя Шона, они не улыбались, но в голосах их слышалось скрытое сочувствие.

– Нкози, Мбежане все нам сказал. Мы найдем ее.

И Шон ехал дальше один. Таким одиноким, как сейчас, он не был еще никогда.

С наступлением темноты он поехал обратно в Йоханнесбург. В груди едва теплилась надежда. Но когда он, едва волоча ноги, вошел в освещенный газовыми светильниками гостиничный вестибюль, его встретил взгляд дежурного администратора. В этом взгляде сквозила жалость.

– Боюсь, ничем вас порадовать не могу, мистер Кортни.

Шон кивнул:

– Все равно спасибо. С сыном все в порядке?

– Ваш слуга очень хорошо заботится о нем, сэр. Час назад я отправил им в номер обед.

Едва живой от усталости и от переживаний, Шон пошел наверх. Ступенькам, казалось, не будет конца.

Он открыл дверь номера, и навстречу ему встала Кэнди. В груди его снова блеснула надежда.

– Ну что, говори! – с нетерпением промолвил он.

– Нет, – быстро ответила она. – Нет, Шон, мне очень жаль.

Он рухнул в первое подвернувшееся кресло. Кэнди налила Шону выпить из графина, стоящего на письменном столе. Он благодарно улыбнулся и сделал большой глоток. Кэнди села перед ним на корточки и, не обращая внимания на его протесты, сняла с него сначала один сапог, затем другой. Потом, взяв свой стакан, опустилась на стул.

– Прости меня, я вчера пошутила, – тихо извинилась она. – Я не понимала, как сильно ты ее любишь.

Она подняла стакан:

– За скорое окончание поисков.

Шон снова выпил, глотнув сразу полстакана.

– Ты действительно так ее любишь, правда? – спросила Кэнди.

– Она моя жена! – резко ответил Шон.

– Но ведь не только за это, – гнула свое Кэнди, понимая, что очень рискует: несмотря на усталость, Шон легко может взорваться.

– Да, я люблю ее. Только сейчас я стал понимать, как сильно я ее люблю… я люблю ее так, как больше никогда, наверное, не смогу полюбить.

Он осушил стакан и уставился на него; несмотря на загар, лицо его казалось серым, а глаза потемнели от горя.

– Любовь, – проговорил Шон. – Любовь. – Он повторил это слово, словно взвешивал его на незримых весах. – Это слово покрыли грязью… любовью торгуют в Оперном театре… его так часто повторяют, что сейчас, когда я говорю «я люблю Катрину», эти слова не могут передать, что я чувствую на самом деле. – Шон с силой отшвырнул пустой стакан, тот ударился о дальнюю стену и с треском разбился вдребезги. Слышно было, как в спальне зашевелился Дирк, и Шон понизил голос до яростного шепота: – Я так ее люблю, что, когда про нее думаю, все внутри переворачивается. Я так ее люблю, что мысль о том, что я могу ее потерять… Лучше мне умереть, чем это. – Он сжал кулаки и всем телом подался вперед. – Теперь я ее не потеряю, клянусь Богом, я найду ее, а когда найду, выскажу ей все это. Выскажу все, как сейчас тебе. – Нахмурившись, он помолчал. – Мне кажется, я ни разу не сказал ей: «Я люблю тебя». Не любил этого слова. Говорил: «Будь моей женой», говорил: «Радость моя», но прямо о любви никогда не говорил.

– Может, отчасти поэтому она и ушла, Шон. Потому что ты никогда этого не говорил, и она думала, что любви у тебя никакой нет.

Кэнди смотрела на него странным взглядом: в глазах ее читались и жалость, и понимание, и – легкой тенью – страстность с тоской пополам.

– Я найду ее, – повторил Шон, – и все скажу ей… если только не поздно.

– Найдешь, еще не поздно и не будет поздно. Не провалилась же она сквозь землю… Она будет рада тебя послушать. – Кэнди встала. – А теперь советую отдохнуть, впереди у тебя тяжелый день.

Шон, не раздеваясь, уснул прямо в кресле. Каждые несколько минут сон его прерывался, и он пребывал в состоянии между сном и явью. Уходя, Кэнди прикрутила газ до минимума, и свет лампы тусклым пятном падал на стол. Библия Катрины оставалась лежать там, где она ее оставила, и всякий раз, когда Шон просыпался, ему на глаза попадалась эта толстая книга в кожаном переплете. В последний раз он проснулся перед самым рассветом и понял, что больше уснуть не сможет.

Шон встал. Все тело его болело, в глаза словно насыпали песку. Он подошел к газовому светильнику и включил его на полную мощность. Рука его как бы случайно опустилась на Библию. Гладкий кожаный переплет был прохладен на ощупь. Он открыл ее, и у него перехватило дыхание.

Под именем Катрины стояла свежая запись, сделанная аккуратным округлым почерком, – синие чернила еще не успели потемнеть: она записала дату своей смерти.

Он смотрел на страницу, и ему казалось, что она медленно растет перед ним; скоро она заняла все поле зрения. В ушах его вдруг зашумело – так шумит река в половодье, – но поверх этого шума ему послышались голоса:

«Шон, пойдем отсюда. Это нехорошее место. Прямо как могила».

«Больше всего на свете ей нужна любовь».

«Не провалилась же она сквозь землю».

И собственный его голос:

«Если только не поздно… если только не поздно…»

Едва забрезжило утро, Шон был уже возле развалин административного здания шахты «Глубинные горизонты Кэнди». Он спрыгнул с лошади и побежал по высокой траве к отвалу шахты. Ветерок, несильный, но холодный, шевелил верхушки травы и зеленую шаль Катрины, которая зацепилась за опоясавшую ствол шахты колючую проволоку. Под этим ветерком концы шали взлетали, словно взмахивала крыльями большая хищная птица зеленого цвета.

Шон перелез через ограду и заглянул в отверстие шахты. В одном месте трава была оборвана у самого корня, словно кто-то, падая вниз, схватился за нее.

Освободив шаль от колючей проволоки, Шон скомкал ее в кулаках, затем протянул руку над черной бездной и позволил ткани упасть. Исчезая в темном провале шахты, шаль расправилась на лету, и ему показалось, что он видит зеленые глаза Катрины.

– Зачем? – прошептал Шон. – Зачем ты это сделала с нами, любовь моя?

Он повернулся и, спотыкаясь на неровной земле, побрел обратно к лошади.

Мбежане ждал его в гостинице.

– Запрягай лошадей, – сказал Шон.

– Нкозикази?..

– Запрягай лошадей, – повторил Шон.

Он взял Дирка за руку, и они направились вниз. Шон заплатил по счету, и они с сыном вышли из гостиницы. Мбежане уже ждал их, сидя на козлах.

Шон сел в карету и усадил Дирка на колени.

– Обратно в Преторию, – сказал он.

– А где мамочка? – спросил Дирк.

– Она с нами не поедет.

– Мы что, поедем одни, без нее? – не отставал Дирк.

Шон устало кивнул:

– Да, Дирк, мы поедем одни.

– А мамочка скоро приедет?

– Нет, Дирк. Не скоро.

Все кончено, думал Шон. Все позади – мечты, радость, любовь. Сейчас он не чувствовал боли, мешало слишком сильное потрясение; боль придет потом, гораздо позже.

– Папочка, зачем ты так крепко меня обнимаешь?

Шон ослабил объятие и заглянул в лицо мальчику, сидящему у него на коленях. Это еще не конец, вдруг пришло ему в голову. Это лишь новое начало.

«Теперь мне нужно время, чтобы залечить эти раны. Время и тихое место, чтобы отлежаться. Меня дожидаются пустые фургоны, и я должен снова вернуться туда, где не ступала нога человека… Может быть, пройдет год, когда я залечу раны и снова стану здоров, чтобы начать все сначала; я вернусь с сыном в Ледибург, мой родной Ледибург, к брату Гарри», – думал он.

И вдруг на него снова нахлынуло все случившееся, накрыв, как стеной, сильной тошнотворной болью. Его охватил страх. «Господи, – впервые в жизни взмолился он, – дай мне силы перенести все это».

– Ты что, папа, хочешь заплакать?

Дирк смотрел на отца с недетским, серьезным любопытством. Шон мягко прижал голову Дирка к плечу.

«Если бы слезами можно было оплатить наши долги, – думал Шон, – если бы слезами можно было купить индульгенцию от всех страданий, если бы сейчас своим плачем я мог отплакать за тебя все твои слезы, я бы плакал и плакал, пока не выплакал бы все глаза».

– Нет, Дирк, – ответил он. – Плакать я не стану, слезами тут не поможешь.

Мбежане хлестнул лошадей, и карета покатила в Преторию, где их поджидали пустые фургоны.

И грянул гром

1

За четыре года странствий по бездорожью в диких безлюдных местах фургоны порядочно поистрепались. Колесные спицы, дышла частенько ломались, многие пришлось заменить, используя местный древесный материал; брезентовый верх фургонов был настолько латан и перелатан, что от первоначальной ткани почти ничего не осталось; количество быков в одной упряжке сократилось с восемнадцати до десяти – многие животные пали жертвами хищников и болезней. Но этот небольшой, изнемогающий от усталости караван нес драгоценный груз – бивни пятисот слонов, десять тонн отборной слоновой кости. Такой урожай собрала меткая винтовка Шона Кортни. Эту слоновую кость он собирался обратить в пятнадцать тысяч золотых соверенов, когда достигнет Претории.

Шон снова стал богатым человеком. Да, его мешковатая, грубо заштопанная одежда не отличалась чистотой, сапог и были изношены чуть не до голенищи кое-как залатаны сыромятной кожей буйвола, огромная бородища почти достигала живота, а на спину, закрывая воротник пальто, спадала грива черных вьющихся волос, неровно подрезанная тупыми ножницами. Но, несмотря на столь живописную внешность, он знал, что является богачом: у него полно слоновой кости, а также золота, бережно хранимого для него в стальных сейфах Народного банка Претории.

С пригорка возле дороги, сидя на лошади, Шон наблюдал, как неторопливо тащатся его фургоны. «Да, – с удовлетворением думал он, – самое время заводить свой дом и хозяйство». Ему уже тридцать семь лет, как-никак давно не юноша, пора покупать собственную ферму. Он хорошо представлял, чего именно хочет, и точно знал, где построит усадьбу, – он поставит ее на самом краю откоса, чтобы по вечерам сидеть на широких ступеньках веранды и смотреть на равнину, туда, где в голубой дали несет свои воды река Тугела.

– Завтра будем в Претории, – раздался рядом голос, прервав его мечты.

Шон повернулся в седле и посмотрел на зулуса, сидящего на корточках рядом с лошадью:

– Хорошо поохотились, Мбежане.

– Да, нкози, мы убили много слонов, – кивнул Мбежане.

В густой шапке его волос Шон впервые заметил серебристые прядки. Его верный спутник тоже уже немолод.

– Да и по свету погуляли, дай бог каждому, – продолжил Шон, и Мбежане снова важно кивнул в знак согласия. – От долгих путешествий устаешь, – продолжал размышлять вслух Шон. – Бывает, когда очень хочется поспать на одном месте… хотя бы пару ночей.

– И послушать, как поют твои жены, работающие в поле, – подхватил Мбежане. – И смотреть, как в вечерних сумерках твои сыновья загоняют скот в крааль.

– Это время, друг мой, для нас с тобой наконец настало. Мы возвращаемся домой, в Ледибург.

Мбежане встал, играя мускулами под бархатом черной кожи. Подняв голову, он улыбнулся Шону и ударил копьями о свой щит, обтянутый сыромятной кожей. Улыбка обнажила белоснежные зубы, лицо так и засияло. И Шон не мог не улыбнулся в ответ. Они улыбались друг другу, как двое мальчишек, удачно провернувших какую-то проказу.

– Если как следует погонять волов, нкози, можно добраться до Претории уже сегодня вечером.

– А что, давай попробуем, – поддержал его Шон и пустил коня вниз по склону, наперерез каравану.

В матовом сиянии африканского утра караван медленно приближался, когда в хвосте его поднялась суета, быстро распространяясь по всей цепочке вперед: громко залаяли собаки, а зулусы принялись криками подбадривать всадника, который мчался мимо них к голове каравана. Он прижался к шее низкорослой лошадки, подгоняя ее локтями и пятками; шляпа слетела и лежала на спине, удерживаемая кожаной тесемкой за шею, черные волосы развевались на ветру.

– Этот молокосос ревет громче льва, который его породил, – проворчал Мбежане, но в этом ворчании чувствовалась самая нежная любовь.

Он смотрел всаднику вслед, пока тот не достиг переднего фургона, на полном скаку осадив лошадку так, что она встала на дыбы.

– А еще рвет рот каждой лошади, на которую садится, – так же сердито добавил Шон, хотя в глазах его, наблюдающих за сыном, светилась та же любовь, что звучала в голосе зулуса.

Тем временем мальчик сбросил с луки седла прямо на дорогу рядом с фургоном коричневое тело убитой газели. Двое возниц торопливо спрыгнули, чтобы подобрать добычу, а Дирк Кортни пришпорил лошадку и поскакал туда, где его ждали Мбежане с Шоном.

– Что, только одна? – спросил Шон, когда Дирк развернул лошадку и встал рядом с ним.

– Нет, конечно. Три штуки добыл, с трех выстрелов. Остальных скоро принесут.

Говорил он грубовато и небрежно, считая вполне естественным, что в свои девять лет он обязан добывать мясо для всего отряда. В одной руке зажав поводья, другую, подражая отцу, небрежно уперев в бок, в седле он сидел так, будто его с пеленок приучили скакать на лошади.

Слегка нахмурив брови, чтобы скрыть чувства гордости и любви к сыну, Шон исподтишка окинул сына изучающим взглядом. Лицо мальчика было до неприличия красиво: такие чистые, невинные глазки, столь безупречная кожа подобали, скорее, девочке. Солнце высекало рубиновые искры из густой копны темных кудрей; красоту широко поставленных зеленых глаз, обрамленных длинными черными ресницами, подчеркивали изящные линии бровей. Изумрудные глаза, золотистая кожа, в волосах словно рубины сверкают, – казалось, над этим лицом трудился ювелир. Шон перевел взгляд на его губы и ощутил укол беспокойства. Рот великоват, губы толстые и мягкие. И форма неправильная – словно он чем-то недоволен или вот-вот захнычет.

– Дирк, сегодня мы должны сделать полный переход, чтобы к вечеру быть в Претории. Никаких стоянок. Скачи обратно и передай всем возницам.

– А Мбежане на что? Все равно он ничего не делает!

– Я приказал это сделать тебе.

– Черт побери, папа! На сегодня с меня хватит!

– Делай, что я сказал, будь ты проклят! – с излишней яростью заорал Шон.

– Я только что с охоты, это нечестно… – начал было Дирк, но Шон не дал ему закончить:

– Каждый раз, когда я прошу тебя о чем-то, у тебя находятся отговорки. Делай, что я сказал.

Взгляды отца и сына скрестились; глаза Шона горели, взгляд Дирка был возмущенно-обиженный и угрюмый. С тревогой в груди Шон узнал этот взгляд. Предстояло выдержать еще одно испытание воли: у кого сильней; такое между ними теперь случалось все чаще. Чем закончится это? Тем, чем заканчивалось большинство из них? Признает ли мальчишка поражение, или снова придется прибегнуть к плетке? В последний раз это было две недели назад, когда Шон выговаривал Дирку за то, что тот плохо обращается со своей лошадкой, и речь шла о каком-то сущем пустяке. Дирк стоял и угрюмо слушал, пока Шон не закончил, а потом, ни слова не говоря, направился к фургонам. Шон скоро забыл о разговоре; он стоял и о чем-то болтал с Мбежане, как вдруг из лагеря донесся пронзительный вопль, – так кричат от боли. Шон сразу помчался на крик.

В центре круга, образованного фургонами, стоял его сын. Лицо его все еще пылало от злости, а у ног лежало крохотное тельце жалобно скулящего щенка-сосунка – ребра его были переломаны ударом ноги Дирка.

Шон так разозлился, что побил сына, но даже в гневе он использовал для этого не длинную и тонкую плеть из бегемотовой кожи, ударом которой можно перерубить полено, а простую веревку. Потом отправил Дирка в свой фургон.

В полдень он послал за сыном и потребовал, чтобы тот попросил прощения за проступок. Но Дирк, угрюмо стиснув зубы, без единой слезинки в глазах отказался наотрез.

Шон снова его поучил, опять веревкой, но на этот раз без гнева, просто для порядка. Но Дирк остался непреклонен.

Наконец, совершенно отчаявшись, Шон прибег к помощи плетки. Все десять ударов, когда плеть, со свистом рассекая воздух, с резким щелчком шлепалась по голым ягодицам, Дирк пролежал без единого звука. Только тело при каждом ударе слегка подергивалось, но ни слова не вырвалось из его губ. Шон бил, чувствуя в груди тяжесть; пот стыда и вины заливал глаза. Крепко сжимая рукоятку плетки, он бил, механически делая взмахи, и в душе ненавидел сам себя.

Когда же Дирк наконец вскрикнул от боли, Шон выронил плеть, отступил и, тяжело дыша, прислонился спиной к борту фургона; он пытался подавить подступившую к горлу кислую тошноту.

А Дирк вскрикивал снова и снова, и тогда Шон подхватил его и прижал к груди.

– Прости меня, папа! Прости меня! Я никогда больше не буду так делать, честное слово! Я люблю тебя, больше всех я люблю тебя и никогда не буду так делать! – кричал Дирк, прижимаясь к нему, а Шон обнимал его еще крепче.

После этого случая зулусы несколько дней не улыбались при виде Шона и сами с ним не заговаривали, ограничиваясь ответами на отданное им распоряжение. Все до единого, включая Мбежане, всячески хитрили, плутовали, лгали и тайком делали все для того, чтобы исполнить любое желание Дирка Кортни в ту же минуту, как он его выскажет. Они могли возненавидеть всякого, кто лишал мальчика его привилегий, и Шон тут не стал исключением.

Все это случилось две недели назад. «И что же теперь, – думал Шон, глядя на сердито искривленные губы сына, – снова придется повторить то же самое?»

И вдруг Дирк улыбнулся. Столь резкая смена настроения сына всегда слегка озадачивала Шона, поскольку, когда Дирк улыбался, с губами его волшебным образом становилось все в порядке. Мальчик обладал воистину неотразимой улыбкой.

– Хорошо, папа, я все сделаю.

Он весело, будто сам вызвался исполнить поручение, пришпорил лошадку и поскакал к фургонам.

– Ну и нахал… шельма! – хрипло пробормотал Шон, скорее чтобы угодить Мбежане. Но при этом спросил себя, какова его, отца, доля вины в том, что сын вырос таким.

Для этого мальчишки фургон был родным домом, а вельд – школой, товарищами его были взрослые мужчины, которыми он повелевал по неоспоримому праву рождения.

С тех пор как четыре года назад умерла его мать, он не знал ласкового, нежного женского влияния. Что ж тут удивляться дикости этого звереныша!

Шон постарался поскорей отогнать воспоминание о матери Дирка. Здесь он тоже осознавал за собой вину; чтобы хоть немного примириться с этим чувством, ему потребовалось несколько лет.

Она уже давно мертва. Толку мало мучить себя угрызениями совести. Прочь уныние, оно мешает радостному чувству, которое охватило его несколько минут назад. Он шлепнул лошадь по шее свободным концом поводьев и выехал на дорогу: теперь путь лежал на юг, к линии низких холмов на горизонте, туда, где их ждет Претория.

«Да, что и говорить, дикарь у меня сыночек. Но когда доберемся до Ледибурга, он станет другим, – старался успокоить себя Шон. – Пойдет в школу, там из него выбьют весь этот вздор, да и я дома постараюсь – вколочу в него хорошие манеры. Нет, с ним будет все нормально».

В тот вечер, 3 декабря 1899 года, Шон спустил свой караван вниз по склонам холмов и встал лагерем на берегу речки Апиес. Шон с Дирком перекусили с дороги, и Шон отправил сына спать. Потом в одиночку взошел на гребень холма и посмотрел на север, откуда они приехали. В лунном сиянии необъятная, молчаливая земля казалась серебристо-серой. «Прощай, прежняя жизнь», – подумал он и, повернувшись к северу спиной, стал спускаться навстречу манившим его из долины внизу огням большого города.

2

Шон приказал Дирку оставаться в лагере, но неприятный осадок остался, и, когда он пересек мост через Апиес и въехал в город, настроение у него испортилось. Рядом с ним трусил, стараясь не отставать, Мбежане.

Погруженный в свои думы, Шон свернул на Чёрч-стрит и только тут обратил внимание на необычное движение вокруг. Большая колонна всадников, обгоняя его со спутником, оттеснила их к краю дороги. Шон с любопытством наблюдал за этими людьми.

Это были простые бюргеры – кто в домотканой одежде, а кто в костюмах, купленных в магазине. Они ехали строем, который при некотором воображении можно было назвать колонной по четыре. Но любопытство Шона возбудило не это, а количество этих людей. По дороге двигалось не меньше двух тысяч всадников, а пожалуй, и больше, самого разного возраста, от парней до седобородых мужиков. Грудь каждого украшал патронташ, набитый боеприпасами, а возле левого колена торчал из футляра приклад с поворотным затвором винтовки Маузера. К седлам были привязаны одеяла в скатку, у пояса брякали фляги и котелки. Сомнений не было: мимо него проехала воинская часть.

Стоящие на тротуаре женщины и несколько мужчин комментировали увиденное:

– Geluk hoor![47] Молодцы, метко отстрелялись.

– Spoedige terugkoms[48].

А солдаты смеялись и тоже кричали что-то в ответ. Шон наклонился к хорошенькой девушке, стоящей рядом с его лошадью. Она с улыбкой размахивала красным платочком, но Шон вдруг увидел, что на ресницах ее висят капельки слез, как роса на листьях травы.

– Куда они едут? – крикнул Шон, стараясь перекрыть рев толпы.

Она подняла к нему голову. Слезинка соскользнула с ее ресницы, скатилась по щеке и упала на блузку, оставив на ней влажное пятнышко.

– На поезд, конечно.

– На поезд? На какой поезд?

– Смотрите, вот и пушки поехали.

Шон в смятении поднял голову: мимо загрохотали по мостовой две пушки. Пушкари в голубой униформе, расшитой золотыми галунами, подтянутые и серьезные, сидели на лафетах, а лошади, с трудом преодолевая огромный вес орудий, тащили их, низко склонив голову. Вертелись большие, окованные стальными обручами колеса, на казенной части поблескивали бронзовые детали, контрастируя с мрачным серым цветом стволов.

– Боже мой! – выдохнул Шон.

Он снова наклонился к девушке, взял ее за плечо и, не в силах сдержать волнение, потряс:

– Куда они едут? Быстро говори, куда?

– Что это вы, минхеер?! – Она вздрогнула при его прикосновении и отпрянула к толпе.

– Прошу вас! Вы меня простите, но я должен знать!.. – крикнул ей Шон, но ее уже и след простыл.

С минуту Шон был неподвижен, словно оцепенел, потом мозг его снова заработал.

Ага, значит, это война. Но где и против кого?

Наверняка не против местных племен, ни одно их восстание не могло потребовать таких сил. Одни только пушки чего стоят, более современного оружия Шон и представить себе не мог.

Нет, эта война белых людей.

Против Оранжевой Республики? Такого быть не может, они же им как братья.

В таком случае против британцев? Эта мысль как громом поразила его. Однако… уже пять лет назад об этом ходили слухи. Такое случалось и раньше. Он помнил 1895 год и знаменитый рейд Джеймсона[49]. За годы, пока Шон был отрезан от цивилизации, могло случиться все что угодно. И вот теперь он случайно попал в самую гущу событий.

Он быстренько обдумал свое положение. Он британец. Родился в Натале, под государственным флагом Соединенного Королевства. Внешне он ничем не отличается от бюргера, говорит как бюргер, держится на лошади как бюргер, родился в Африке и никогда ее не покидал, но формально он такой же англичанин, как если бы был рожден под звон колоколов лондонской церкви Сент-Мэри-ле-Боу.

Предположим, это война между республикой и Британией. И предположим, буры схватят его. Что они с ним сделают?

Конфискуют фургоны и всю слоновую кость, это точно. Возможно, засадят в тюрьму. И не исключено, что расстреляют как шпиона!

– Черт возьми, надо поскорей убираться отсюда, – пробормотал Шон, обращаясь к самому себе. И повернулся к Мбежане. – Поехали. Обратно к фургонам, быстро!

Но не успели они добраться до моста через реку, как он уже передумал. Нет, надо точно разобраться, что происходит. Здесь он может обратиться только к одному человеку. Он должен рискнуть.

– Мбежане, возвращайся в лагерь. Найди нкозизану Дирка и никуда его не отпускай, даже если придется связать. Ни с кем не разговаривай и, если тебе дорога жизнь, не позволяй ни с кем говорить Дирку. Ты все понял?

– Я все понял, нкози.

Шон вернулся в город. По внешнему виду обыкновенный бюргер среди тысяч других таких же, он неторопливо шагал в толпе, среди толкотни и фургонов, направляясь к магазину товаров повседневного спроса, расположенному в северной оконечности города возле железнодорожной станции.

Давненько Шон не видел этой вывески – теперь она оказалась подновлена свежей золотой и красной краской. «И. Голдберг, импортер и экспортер, торговец оборудованием для шахт, оптовый торговец и коммерсант, покупает золото, драгоценные камни, кожи и шкуры, слоновую кость, а также другие натуральные продукты».

Несмотря на войну, а может, и благодаря ей, магазин мистера Голдберга явно процветал. В нем царило столпотворение. Стараясь не привлекать к себе внимания, Шон принялся пробираться среди покупателей в поисках владельца.

Он нашел его в тот момент, когда тот пытался продать мешок кофе в зернах одному джентльмену, который, по-видимому, серьезно сомневался в их качестве. Дискуссия о достоинствах кофе мистера Голдберга по сравнению с кофе его соперника по бизнесу, торгующего через дорогу, становилась все более изощренной и понятной только специалистам.

Шон прислонился к стеллажу, полки которого наполняла всякая всячина на продажу, набил свою трубочку и, закурив, стал терпеливо ждать, наблюдая, как мистер Голдберг работает. Этому бы человеку да в адвокаты: его аргументы отличались такой силой, что убедили сначала самого Шона, а потом и покупателя. Тот выложил денежки, закинул мешок на плечо и, что-то ворча себе под нос, покинул магазин, оставив краснолицего и вспотевшего от схватки мистера Голдберга торжествовать победу.

– А ты, Иззи, так и не похудел, – приветствовал его Шон.

Голдберг поверх очков в золотой оправе с неуверенной улыбкой стал всматриваться в лицо Шона и вдруг узнал его. Он потрясенно заморгал, приглашающе мотнул головой, так что щеки его подпрыгнули, и скрылся в своем кабинете. Шон последовал за ним.

– Вы что, с ума сошли, мистер Кортни? – Голдберг ждал его, трясясь от возбуждения. – Если вас схватят…

– Послушай, Иззи. Я прибыл сюда только вчера вечером. Я четыре года не разговаривал с белым человеком. Черт возьми, что здесь у вас происходит?

– Вы что, ничего не слышали?

– Ничего, будь я проклят.

– Война, мистер Кортни.

– Это я и сам вижу. Но где? И против кого?

– На всех границах. В Натале, в Кейпе.

– Но с кем?

– С Британской империей.

Голдберг даже головой покачал, будто сам не верил в то, о чем только что заявил.

– Мы бросили вызов целой Британской империи, – усилил он свою мысль.

– Кто это «мы»? – резко спросил Шон.

– Трансваальская Республика и Оранжевое Свободное Государство. Мы уже одержали великие победы: Ледисмит осажден, Кимберли, Мейфкинг…

– Кто это «вы»? Ты лично?

– Я родился здесь, в Претории. Я – бур.

– И что? Собираешься на меня донести?

– Нет, конечно нет, что вы! Вы столько лет были моим добрым покупателем и клиентом.

– Спасибо, Иззи. Похоже, мне придется как можно быстрее удирать отсюда.

– Да, это было бы разумно.

– А что с моими деньгами в Народном банке? Я могу их забрать?

Иззи печально покачал головой:

– Увы, все счета, которые считаются вражескими, заморожены.

– Проклятье, черт бы их всех подрал! – с горечью выругался Шон. – Послушай, Иззи, за городом у меня двадцать фургонов со слоновой костью, всего десять тонн… купишь?

– Почем?

– Десять тысяч за все: за быков, за фургоны, слоновую кость… в общем, за все.

– Это было бы не совсем патриотично, мистер Кортни. – Голдберг никак не мог решиться. – Торговать с врагом… и ведь вы только говорите, что там у вас десять тонн.

– Черт возьми, Иззи, ведь я не британская армия. Это стоит все двадцать тысяч.

– Но что вы хотите, чтобы я купил то, чего в глаза не видел, и не задавал вопросов? Хорошо. Даю четыре тысячи золотом.

– Семь.

– Четыре с половиной, – прибавил Голдберг.

– Скотина!

– Четыре с половиной.

– Нет, будь ты проклят. Пять! – прорычал Шон.

– Пять?

– Пять!

– Ну хорошо, пять.

– Спасибо, Иззи.

– Не за что, мистер Кортни.

Шон торопливо объяснил, где находится его лагерь.

– Можешь кого-нибудь послать, чтобы принял. А я, как только стемнеет, побегу к натальской границе.

– Держитесь подальше от дорог и особенно от железных дорог. У Жубера в Северном Натале тридцать тысяч войска, они собраны вокруг Ледисмита и вдоль Тугельских высот.

Голдберг направился к сейфу и достал пять небольших брезентовых мешочков:

– Хотите проверить?

– Я тебе доверяю, как ты доверял мне. Прощай, Иззи.

Шон сунул тяжеленькие мешочки за пазуху и заправил их под ремень.

– Удачи вам, мистер Кортни.

3

До темноты оставалось еще часа два, когда Шон выплатил все, что должен был своим верным зулусам. Он подвинул небольшую кучку соверенов на откинутом задке фургона последнему из них и исполнил с ним довольно сложный ритуал прощания, со шлепками ладонями, пожиманием рук, повторением одних и тех же церемониальных фраз. Потом встал со стула и оглядел зулусов. Собравшись в кружок, они терпеливо сидели на корточках, обратив к нему свои словно вырезанные из черного дерева лица; в этих лицах он увидел отражение собственной печали расставания. С этими людьми он вместе жил и работал, делил с ними множество трудностей. Покидать их сейчас ему было нелегко.

– Вот и все, – сказал он.

– Йепхо, вот и все, – хором согласились они, и ни один не сдвинулся с места.

– Ну, идите, черт бы вас побрал.

Один из них медленно встал и подобрал с земли пожитки: кароссу – накидку из шкур, – два копья и поношенную рубаху, которую подарил ему Шон. Взвалив сверток на голову, посмотрел на Шона.

– Нкози! – сказал он и поднял в знак прощания сжатый кулак.

– Нонга, – ответил Шон.

Тот повернулся и медленной, словно усталой, походкой вышел из лагеря.

– Нкози!

– Хлуби!

– Нкози!

– Зама!

Это была перекличка верности друг другу – Шон в последний раз называл их имена, и они по одному покидали лагерь. Шон стоял и смотрел, как они исчезают в сумерках. Ни один не оглянулся, ни один не пошел с кем-то в паре. Да, это все, конец.

Шон устало повернулся лицом к лагерю. Лошади были готовы тронуться в путь. Три оседланы, на двух нагрузили поклажу.

– Сначала давай поедим, Мбежане.

– Все готово, нкози. Хлуби перед уходом все приготовил.

– Садись, Дирк. Пообедаем.

За едой говорил только Дирк. Он весело щебетал, возбужденный предстоящим новым приключением, а Шон и Мбежане глотали жирное тушеное мясо, почти не замечая вкуса.

Где-то в сгущающейся тьме затявкал шакал. Вечерний ветерок донес до них этот полный тоскливого одиночества голос, как раз под настроение человека, потерявшего и друзей, и состояние.

– Пора, – сказал Шон.

Он встал, надел овчинную куртку и стал застегивать, одновременно отбрасывая ногой догорающие поленья, чтобы потушить костер. И вдруг застыл на месте: вытянув шею, он внимательно прислушивался. Ветер донес до слуха какие-то новые звуки.

– Кто-то скачет, – подтвердил его догадку Мбежане.

– Тащи мою винтовку, Мбежане, быстро!

Зулус вскочил на ноги, бросился к лошадям и достал из футляра винтовку Шона.

– Спрячемся подальше от огня, и рта не раскрывать, – приказал Шон.

Он потащил Дирка в тень между фургонами. Потом взял у Мбежане винтовку и передернул затвор, загнав патрон в патронник. Все трое пригнулись как можно ниже и стали ждать.

Послышалось щелканье и хруст гальки под копытами лошади, затем тихое шуршание отодвигаемой ветки.

– Только один, – прошептал Мбежане.

Заржала вьючная лошадь, и ей немедленно ответило ржание из темноты. Потом наступила тишина, долгая тишина, которую наконец нарушило звяканье уздечки: всадник спешился.

И вот Шон увидел его: из темноты медленно возникла тонкая фигура. Он направил на нее ствол, чтобы в случае чего не дать приблизиться незваному гостю. В грациозных движениях незнакомца, в том, как он покачивал бедрами, было что-то необычное; у него были длинные, как у жеребенка, ноги, и, судя по его росту, Шон понял, что он молод, очень молод.

Шон облегченно вздохнул, выпрямился и стал внимательно его разглядывать: тот остановился перед костром и неуверенно огляделся, всматриваясь в темноту. На голове парня был полотняный, натянутый на уши картуз, одет он был в дорогой, янтарного оттенка замшевый пиджак. Прекрасно скроенные бриджи для верховой езды плотно облегали ягодицы. Шон подумал, что зад незнакомца несколько великоват, нарушая пропорцию с ножками, обутыми в английские охотничьи лакированные сапожки. Типичный городской щеголь, денди.

– Не двигайся, стой где стоишь, дружок! – с насмешливым презрением окликнул его Шон. – И выкладывай, что тебе нужно!

Слова Шона произвели самый неожиданный эффект. Парень подпрыгнул, подошвы его лоснящихся сапожек мелькнули в воздухе не меньше чем на шесть дюймов над землей, а когда приземлился, Шон уже стоял перед ним.

– Говори прямо, что тебе надо. У меня нет времени ждать до утра.

Парнишка открыл рот, снова закрыл, облизал губы.

– Мне сообщили, что вы направляетесь в Наталь, – проговорил он тихим, хрипловатым голосом.

– Кто тебе об этом сказал? – строго спросил Шон.

– Мой дядя.

– Какой такой дядя?

– Исаак Голдберг.

Пока Шон усваивал эту информацию, он внимательно изучал лицо стоящего перед ним парня. Чисто выбрит, бледен, большие черные глаза, смешливые губы, которые сейчас были боязливо сжаты.

– А если направляюсь, что из этого?

– Возьмите меня с собой.

– Об этом забудь. Садись на лошадь и двигай обратно, домой.

– Но я заплачу… я хорошо заплачу.

То ли в голосе, то ли в осанке этого парня было нечто очень странное. Он стоял и обеими руками держал перед бедрами плоскую кожаную сумку, словно хотел что-то прикрыть, – но что? И вдруг Шон понял, что именно.

– Сними-ка фуражку, – велел он.

– Нет.

– Снимай, говорю.

Парень еще секунду колебался, потом почти с некоторым вызовом сорвал с головы фуражку, и из-под нее двумя черными струями хлынули сверкающие в свете костра густые косы, которые свесились чуть не до пояса, мгновенно преобразив застенчивого, неуклюжего юношу в ошеломительно красивую женщину.

Несмотря на то что Шон уже успел обо всем догадаться, он все же оказался не вполне готов к столь потрясающему открытию. Собственно, потрясла его не столько ее красота, сколько этот наряд. Шон еще никогда в жизни не видел женщин в штанах – у него даже дух перехватило. На ней штаны! Ей-богу, с таким же успехом она могла бы явиться к нему от пояса до пят голой… да какое там, даже голой было бы не столь неприлично.

– Здесь двести фунтов, – сказала она и направилась прямо к нему, протягивая сумку.

При каждом ее шаге ткань бриджей на бедрах натягивалась. Шон не выдержал и виновато перевел взгляд на лицо гостьи.

– Оставьте деньги при себе, сударыня, – сказал он.

А глаза-то у нее серые, да-да, серые, как дым.

– Две сотни на счет в банке и столько же, когда достигнем Наталя.

– Меня это не интересует.

Интересует, еще как интересует, особенно эти ее мягкие, дрожащие губы.

– Тогда сколько же? Назовите вашу цену.

– Послушайте, сударыня. Я не собираюсь вести за собой целый караван. Нас и так уже трое, и один из нас ребенок. Впереди долгий и трудный путь верхом, очень трудный, а вдобавок впереди целая армия буров. У нас и так мало шансов. А еще один в нашей компании, да еще женщина, сводит эти шансы почти к нулю. Мне не нужно ваших денег, я хочу только одного – доставить сына в безопасное место. Отправляйтесь домой и как-нибудь пересидите эту войну – она не продлится долго.

– Нет, я поеду в Наталь.

– Хорошо. Езжайте себе – только без нас.

Шон больше не мог уже на себя положиться – сил не осталось противиться взгляду этих серых глаз, и он повернулся к Мбежане.

– Лошадей, – отрывисто сказал он и зашагал от нее прочь.

Она молча стояла и смотрела, как они садились в седла, и нисколько не протестовала. Шон посмотрел на нее сверху, и она показалась ему такой махонькой, такой одинокой.

– Мне очень жаль, – проворчал он. – Будьте хорошей девочкой и езжайте домой.

Он поскорей пустил лошадь прочь, в темноту.

Они ехали всю ночь на восток по открытой, залитой лунным светом местности. Один раз миновали чью-то усадьбу с погашенными огнями, залаяла собака, и они отвернули в сторону, потом снова взяли на восток, держа справа от себя огромное созвездие Южный Крест. Наконец Дирк не выдержал и уснул в седле, при этом едва не соскользнув на землю, но Шон успел подхватить его. Он положил сына перед собой на колени и держал его там весь остаток пути.

Перед самым рассветом они вышли к берегу ручья, густо заросшему кустарником, стреножили коней и сделали привал. Мбежане вскипятил в котелке воду на небольшом, хорошо замаскированном костерке. Шон завернул спящего Дирка в одеяла. И тут вдруг на место их стоянки явилась все та же девица. Остановив лошадь, она спрыгнула на землю.

– Два раза чуть не потеряла вас. Перепугалась – жуть! – смеясь, заявила она и, стащив с головы картуз, тряхнула блестящими косами. – А-а-а, кофе! Как хорошо, я умираю с голоду.

Шон со зловещим видом поднялся на ноги и, сжав кулаки, уставился на незваную гостью, но она нисколько не испугалась: спокойно стреножила свою лошадь, пустила ее пастись и только тогда обратила внимание на Шона.

– Да бросьте вы ваши церемонии, садитесь, пожалуйста, – сказала девица и улыбнулась ему – в серых глазах ее плясали веселые чертики.

Она так точно скопировала его стойку, положив руки на свои непристойно обтянутые бедра, что Шон неожиданно для себя и сам улыбнулся. Ничего не мог с этим поделать, хотя понимал, что улыбка – признание поражения. А попытка подавить улыбку оказалась столь неудачна, что девица прыснула и весело рассмеялась.

– Готовить умеете? – хмуро спросил он.

– Так себе.

– У вас есть возможность потренироваться, с этого момента будете отрабатывать… за нашу доброту.

Уже позднее Шон продегустировал еду новой поварихи.

– А что, неплохо… при наших-то обстоятельствах, – проворчал он, подбирая остатки корочкой хлеба.

– Вы очень добры, сэр, – поблагодарила она.

Уложив свою скатку в тень, девица расправила ее, скинула сапожки и, облегченно пошевелив пальчиками ног, вздохнула и улеглась.

Шон тоже устроился, расположив свою скатку так, чтобы, не поворачивая головы, можно было бы наблюдать за ней из-под полей шляпы, которой он прикрыл лицо.

Проснулся он в полдень. Она спала, устроившись щечкой на открытой ладони: веки с длинными ресницами были сомкнуты, несколько прядей черных волос упали на влажное, раскрасневшееся от жары лицо.

Он довольно долго наблюдал за ней, потом все-таки встал и, стараясь не шуметь, направился к седельным сумкам. Прихватив с собой плоскую брезентовую сумочку с туалетными принадлежностями, бриджи – единственные без заплаток и без особых пятен – и чистую шелковую рубаху, он спустился к ручью.

Раздевшись догола и помывшись как следует, он уселся на камень возле самой воды и стал рассматривать свое лицо в зеркальце из полированной стали.

– Да-а, придется поработать.

Он вздохнул и принялся стричь огромную бородищу, не знавшую ножниц вот уже года три, не меньше.

Когда стало смеркаться, смущаясь, как девочка, впервые надевшая вечернее платье, Шон вернулся в лагерь. Все уже проснулись. Дирк и эта девица сидели вместе на ее одеяле и так увлеченно беседовали, что даже не заметили его появления. Мбежане возился с костром. Сидя на корточках, он качнулся на пятках назад и, не меняя выражения лица, изучающе оглядел Шона.

– Надо поесть и двигать дальше, – сказал Шон.

Дирк и девица подняли голову. Девушка прищурилась, потом задумчиво раскрыла глаза пошире.

Дирк разинул рот.

– Какая смешная у тебя борода… – заявил он.

Девица отчаянно пыталась подавить смех.

– Скатывай одеяла, сынок, – сказал Шон.

Он пытался перевести внимание Дирка на другой предмет, но мальчишка вцепился в него безжалостно, как бульдог:

– …И чего это ты так вырядился, а, папа?

4

В темноте ночи они ехали рядом, все трое, с Дирком посредине, а Мбежане следовал за ними, ведя на поводу вьючных лошадей. Местность под копытами то поднималась, то опускалась, как зыбь бескрайнего моря, а пробегающий по траве ночной ветерок только усиливал эту иллюзию. Островами в этом море были темные силуэты холмов, а тявканье шакалов можно было принять за крики чаек.

– Не слишком ли мы отклоняемся к востоку? – нарушила молчание девушка, и голос ее удивительно гармонировал с тихим шелестом ветерка в траве.

– Все правильно, – ответил Шон. – Я хочу перейти Драконовы горы там, где нет буров, – их силы концентрируются вокруг Ледисмита и вдоль железнодорожной ветки.

Поверх головы Дирка он посмотрел на нее. Она ехала, подняв лицо к небу.

– Вы умеете ориентироваться по звездам? – спросил Шон.

– Немного.

– И я тоже, – хвастливо заявил Дирк. – Все созвездия знаю. – Он повернулся к югу. – Вон там Южный Крест со стрелками, там Орион с мечом на поясе, а вот это Млечный Путь.

– А еще? – подзадорила его девушка.

– А другие неинтересные. Они не считаются. У них даже названий нет.

– Почему, есть названия, и большинство из них связаны с древними легендами.

Последовало молчание. Дирк оказался в непростом положении. Признать свое невежество? Непомерное самолюбие мальчишки не позволяло этого сделать. Но тогда он лишится наверняка интересных рассказов.

Как ни велика была его гордость, она не могла затмить страсть к занимательным историям.

– Расскажи, – сдался он.

– Видишь, вон там – небольшая группа звездочек, а над ними одна, большая и яркая? Созвездие называется Плеяды. Так вот, в некотором царстве жили-были…

Минута – и Дирк слушал, позабыв обо всем на свете. Это было даже интереснее, чем рассказы Мбежане, – скорее всего, потому, что истории, которые ему рассказывал зулус, он уже знал назубок, а тут столкнулся с чем-то новым. И он придирался к каждой мелочи в этой легенде, словно прокурор во время судебного процесса:

– А почему они просто не пристрелили эту старую ведьму?

– В те времена не было ружей.

– А луки на что?

– Ведьму стрела не берет. Пролетает насквозь – фьють! – а ей ничего.

– Зубами за небо, надо же!

Это произвело на него сильное впечатление, но Дирк не сразу поверил, решив сначала посоветоваться с Мбежане: что он скажет? Мальчик отстал немного, поравнялся с зулусом и поведал ему о своих сомнениях, изложив рассказ их спутницы по-зулусски. Мбежане девушку поддержал, и только тогда Дирк поверил, поскольку в области сверхъестественного зулус являлся для него выдающимся авторитетом.

В эту ночь Дирк в седле не уснул, и, когда они перед рассветом сделали привал, голос девушки слегка охрип, зато она окончательно и бесповоротно завоевала доверие мальчишки, да и Шона тоже.

Всю ночь, слушая ее голос и сопровождающие его хриплые взрывы смеха, Шон чувствовал, что семечко, занесенное ее голосом ему в сердце при первой встрече, успело пустить корни и эти корни уже проникли в область живота и даже ниже, а также оно пустило побеги с усиками, которые распространились по всем уголкам его груди. Он так сильно, так отчаянно желал эту женщину, что в ее присутствии терял всякие умственные способности. В течение ночи Шон не раз пытался поддержать разговор, вступить в дискуссию, но всякий раз Дирк с пренебрежением отмахивался от него и снова с жадностью слушал девушку. К утру Шон сделал неожиданное и тревожное открытие: он ревнует ее к собственному сыну. Завидует вниманию, которое она уделяет Дирку и которого сильно жаждет он сам.

Утром они позавтракали на стоянке. И, лежа на одеялах под кронами жасминовых деревьев, попивали кофе.

– Между прочим, мы все еще не знаем, как вас зовут, – заметил Шон.

И ответил ему именно Дирк:

– А мне она сказала. Тебя зовут Руфь, правда?

– Правда, Дирк.

Шон с трудом подавил кипящий в груди, совершенно бессмысленный и бесполезный гнев, но, когда заговорил, следы его в голосе чувствовались.

– Мы уже достаточно тебя слушали, мальчик мой, целую ночь. А теперь опусти головку, закрой глазки, а также ротик и постарайся уснуть.

– А мне совсем не хочется спать, папа.

– Делай, что я тебе сказал.

Шон вскочил на ноги и зашагал прочь из лагеря.

Уже совсем рассвело, и ищущему взору вельд раскрывал свои просторы до самого горизонта. Шон взобрался на небольшой холмик невдалеке и внимательно осмотрелся по сторонам. Никаких признаков жилья или следов человека. Он снова спустился, проверил, хорошо ли стреножены лошади, и только потом вернулся в заросли жасмина.

Несмотря на недавние протесты, Дирк лежал, свернувшись калачиком, как щенок, и крепко спал. Из-под огромной кучи одеял возле костра раздавался заливистый храп Мбежане, который ни с чьим нельзя было спутать. Руфь лежала несколько поодаль, набросив на ноги одеяло; глаза ее были закрыты, а грудь размеренно поднималась и опускалась, что дало Шону два разных повода не спать. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и пожирал ее глазами, тем самым давая обильную пищу воображению.

За четыре года он ни разу не видел белой женщины, четыре года не слышал женского голоса, не знал утешения, которое дает мужчине женское тело. Поначалу это тревожило его – он испытывал беспокойство, беспричинные приступы подавленного настроения, неожиданные вспышки раздражительности и вспыльчивости. Но постепенно, после долгих дней охоты, когда с утра до вечера он не сходил с седла, в бесконечной борьбе то с засухой, то с бурями, то с диким зверьем и со стихией, он подчинил себе эти телесные проявления. Образы женщин бледнели и уходили куда-то в область нереального, казались смутными тенями, фантомами, которые изводили его только по ночам: он вертелся и покрывался испариной, кричал во сне, пока организм сам не освобождал его от этого, и фантомы на некоторое время рассеивались и исчезали, чтобы набраться сил для следующих посещений.

Но сейчас перед ним лежал не призрак, причем совсем-совсем близко. Стоило протянуть руку, и он мог бы, замирая и млея, погладить ее щеку, почувствовать живое тепло ее шелковой кожи.

Руфь открыла молочно-серые после сна глаза, медленно сфокусировала взгляд, и глаза их встретились; она смотрела на него таким же испытующим взглядом.

Девушка прочитала в его глазах все, что он чувствует, все поняла. И демонстративным жестом вытянула в его сторону левую руку. Перчатки она успела снять, и Шон впервые увидел на безымянном пальце тоненькое золотое колечко.

– Понятно, – глухо пробормотал он. А потом протестующе продолжил: – Но вы ведь такая молодая… вам рано еще быть замужем!

– Мне уже двадцать два года, – тихо ответила она.

– И где же ваш муж?

«Возможно, этот скотина успел помереть», – мелькнула в голове последняя надежда.

– Я сейчас еду к нему. Когда он понял, что войны не избежать, уехал в Наталь, в Дурбан, подыскать там для нас работу и жилье. Я должна была отправиться следом, но война началась раньше, чем мы ожидали. И я попала в переплет.

– Понятно.

«Значит, я сейчас везу тебя к другому мужчине», – с горечью подумал Шон, но выразил эту мысль другими словами:

– Значит, он сидит себе в Дурбане и ждет, когда вы прорветесь сквозь вражеские линии.

– Он вступил в армию Наталя. Неделю назад прислал мне письмо. Хотел, чтобы я оставалась в Йоханнесбурге и ждала, когда британцы возьмут город. Пишет, что у них много войск, не пройдет и трех месяцев, как они будут там.

– И чего же вы не остались?

Она пожала плечами:

– Терпение не является моей добродетелью. – Тут в глазах у нее снова запрыгали давешние чертики. – А кроме того, я подумала, почему бы не удрать? Весело будет, все же такое приключение! В Йоханнесбурге было ужасно скучно.

– Вы любите его? – неожиданно спросил Шон.

Она вздрогнула, и улыбка на губах исчезла.

– Он мой муж.

– Это не ответ на вопрос.

– Задавать такие вопросы вы не имеете права.

Кажется, она рассердилась.

– Мне необходимо знать ответ.

– А вы любите свою жену? – резко спросила она.

– Любил. Пять лет назад она умерла.

– О, простите. Я не знала. – Ее гнев угас так же внезапно, как и вспыхнул.

– Забудьте. И мой вопрос тоже забудьте.

– Да, это лучше всего. А то мы ужасно запутаемся и все усложним.

Ее рука с кольцом на пальце все еще лежала между ними на мягком ковре опавших листьев. Он взял ее руку и приподнял. Рука была совсем маленькая.

– Мистер Кортни… Шон, лучше всего, если… в общем, не надо… я думаю, сейчас нам лучше всего поспать.

Она отняла руку и повернулась к нему спиной.

Днем их разбудил сильный ветер. Он с ревом и свистом ворвался с востока, прижал к земле траву на холмах и принялся бесцеремонно мять и ломать ветки деревьев у них над головой.

Шон посмотрел на небо; ветер немилосердно трепал на нем рубаху и ерошил бороду. Он наклонился вперед, чтобы не упасть, возвышаясь над Руфью, и только сейчас она поняла, какой он большой. Сейчас он, с расставленными мощными ногами, крепкими мышцами на груди и руках, полуприкрытыми и гордо выпирающими под тонким шелком рубахи, был похож на некоего языческого бога грозы, повелевающего ветрами.

– Облака сгущаются! – закричал Шон, перекрывая шум ветра. – Луны ночью не будет!

Руфь быстро встала, но неожиданно сильный порыв ветра чуть не сбил ее с ног. Она потеряла равновесие и упала прямо ему в объятия. На мгновение она прижалась к его груди, ощутила крепость его упругого эластичного тела, учуяла запах мужчины. Для обоих это было сродни потрясению – столь неожиданная близость, физический контакт. И когда Руфь оторвалась от него, серые глаза ее были широко раскрыты и полны страха перед чувством, которое шевельнулось у нее в груди.

– Простите меня, – прошептала она, – это нечаянно, я не хотела.

Ветер подхватил ее волосы, и они черными змеями заплясали у нее по лицу.

– Седлаем лошадей и едем остаток дня, – принял решение Шон. – Ночью ничего не получится.

Клубившиеся тучи летели все ниже к земле, налетая друг на друга, сталкиваясь и быстро меняя форму. Похожие на черный или синеватый дым пожарища, они несли с собой ливень.

Ночь рано окутала землю, но ветер продолжал во тьме реветь и завывать, сбивая людей с ног.

– Где-то через часок ветер стихнет и начнется дождь, – сказал Шон. – Надо искать укрытие, пока совсем не стемнело.

Спустившись по склону с обратной стороны холма, они нашли скальный выступ, разгрузили вьючных лошадей и сложили под ним вещи. Пока Шон вбивал колья, собираясь привязать лошадей, чтобы животные не разбежались во время бури, Мбежане настриг травы и сложил ее на камне под выступом, соорудив нечто наподобие матраса.

Облачившись в непромокаемую одежду, они поужинали вяленым мясом и холодным маисовым хлебом, а потом Мбежане незаметно удалился в дальний конец укрытия и исчез под своими одеялами. Он обладал этим удивительным навыком, присущим всем животным, – способностью мгновенно засыпать глубоким сном даже в самых неблагоприятных условиях.

– Ну все, мальчик мой. Залезай под одеяло.

– А разве нельзя… – начал было Дирк свои ежевечерние протесты.

– Нет, нельзя.

– Хочешь, я тебе спою? – предложила Руфь.

– Зачем это? – озадаченно спросил Дирк.

– Песенку на ночь… тебе что, никогда колыбельных не пели?

– Нет, – ответил Дирк, однако он был заинтригован. – А что ты будешь петь?

– Сначала залезай под одеяло.

Сидя в темноте рядом с Шоном, остро ощущая плечиком громаду его тела, под приглушенный аккомпанемент ветра Руфь стала петь.

Сначала она пела старинные голландские народные песни: «Приходи, приходи» и «Дженни с обручем», потом другие свои любимые, например «Братик Жак». И для каждого слушателя голос ее значил что-то свое.

Даже Мбежане услышал ее голос во сне и проснулся; он вспомнил ветер, дующий между холмами Зулуленда, и пение юных девушек, собирающих на полях урожай. И на душе его стало радостно, оттого что он возвращается домой.

Для Дирка это был голос матери, которой он почти не знал. Голос, который нес ощущение безопасности и покоя… Очень скоро мальчик уснул.

– Спойте еще что-нибудь, – прошептал Шон.

И она стала петь уже только для него. Она пела о любви; в этой песне, рожденной две тысячи лет назад, звучало все страдание ее народа, но и радость тоже. Пока она пела, ветер стих, а с ним затих и ее голос; они лежали, не говоря ни слова, объятые молчанием безбрежной ночи.

Потом разразилась буря. Среди туч сверкнула синяя раздвоенная, как змеиное жало, изломанная молния, за ней раздался оглушительный треск грома. Дирк захныкал во сне, но не проснулся.

В мгновенной синей вспышке Шон увидел, что щеки Руфь мокры от слез, а когда вокруг них снова сомкнулась тьма, он почувствовал, что она вся дрожит. Он обнял ее, и она приникла к нему, ее маленькое и теплое тельце прижалось к его груди, и он ощутил на губах соленый вкус ее слез.

– Шон, не надо.

Но он уже поднял ее на руки, прижал к груди и вышел в темноту ночи. Снова сверкнула молния и осветила окрестности с ослепительной ясностью: лошадей, свесивших голову вниз, резко очерченный силуэт холма над ними.

На плечи и лицо упали первые теплые капли дождя. Шон продолжал идти вперед. Капли сыпались все чаще, при каждой вспышке молнии воздух сверкал жемчугами теплых дождинок, ночь наполнилась чистым и теплым запахом иссохшей земли, благодарно впитывающей в себя влагу.

5

Тихим утром, вымытым ночным дождем так чисто, что теперь на горизонте к югу четко вырисовывались синеватые горы, они стояли на вершине холма.

– Это Драконовы горы, а вон там – хвост дракона. Мы обошли их миль на двадцать. Здесь вряд ли можно нарваться на дозор буров, слишком далеко. Теперь можно ехать и днем. Скоро сделаем крюк, вернемся и выйдем к железной дороге уже за линией фронта.

В груди у Шона поселилась большая радость: какое прекрасное утро, перед ним раскинулась земля, за которой лежит огромная, заросшая сочной травой чаша под названием Наталь, а рядом с ним стоит прекрасная женщина.

Будущее сулило ему конец этого путешествия и начало другого, спутницей в котором будет эта женщина, и, думая об этом, он был счастлив.

Когда Шон заговорил, она медленно повернула к нему голову и посмотрела на него снизу вверх, задрав подбородок, словно признавая его превосходство в росте. И тут в первый раз Шон уразумел, что в ее глазах вовсе не видать отражения его приподнятого настроения.

– Какая ты красивая, – сказал он.

Она продолжала молчать, и он понял, что тени в ее глазах отражают печаль, а может быть, даже чувство гораздо более сильное.

– Руфь, ты поедешь со мной?

– Нет. – Она медленно, с сожалением покачала головой.

Черная змея ее косы упала ей на плечо и легла на замшевую куртку янтарного цвета.

– Но ты должна поехать со мной!

– Нет, не могу.

– Вспомни, что у нас было ночью.

– Ночью было просто безумие… во всем виновата буря.

– Ведь нам было хорошо. И ты это знаешь.

– Нет. Это буря, во всем виновата буря.

Она отвернулась и посмотрела на небо:

– А теперь буря утихла.

– Нет, тут не только буря. И ты это понимаешь. Все началось с самой первой минуты нашей встречи.

– Безумие, в основе которого – обман. Мне придется прикрывать это ложью, как мы с тобой прикрывали то, что делали, темнотой.

– Послушай, Руфь… Боже мой, не говори об этом так.

– Хорошо, не буду. Больше никогда не заговорю об этом.

– Но нельзя же все оставить вот так. Ты знаешь, что так нельзя.

В ответ она подняла левую руку, и на пальце, поймав солнечный луч, сверкнуло золотое колечко.

– Вот здесь, на горе, в лучах солнца, мы с тобой и попрощаемся. Хотя еще какое-то время будем ехать вместе, но… попрощаемся здесь.

– Руфь… – снова начал было он, но она положила ладошку ему на губы, и Шон ощутил холод металла. Ему показалось, что от колечка веет таким же холодом, какой клещами охватил его сердце при мысли, что он потеряет ее навсегда.

– Нет, – прошептала она. – Поцелуй меня еще раз и отпусти.

6

Мбежане первый углядел чужаков и тихо сказал об этом Шону. Примерно милях в двадцати по флангу из-за складки ближайшего кряжа поднималось будто бы размытое облачко бурого дыма, столь неясное, что Шону пришлось секунду искать его взглядом. А заметив, повернулся и стал отчаянно высматривать, где бы спрятаться. Ближайшее укрытие оказалось далековато, в полумиле от них, – это был выход на поверхность земли горной породы, красноватого камня.

– В чем дело, Шон? – спросила Руфь, заметив его смятение.

– Пыль, – пояснил он. – Всадники скачут прямо к нам.

– Буры?

– Очень может быть.

– И что же нам делать?

– Ничего.

– Ничего?

– Когда они покажутся на том кряже, я поеду к ним. Постараюсь наболтать им что-нибудь такого, чтобы нас пропустили.

Он повернулся к Мбежане.

– Сейчас я поеду к ним, – сообщил он ему на зулусском. – Продолжайте двигаться дальше, но ты внимательно наблюдай за мной. Если я подниму руку, отпускайте вьючных лошадей и гоните. Я постараюсь задержать их как можно дольше, но как только подниму руку – значит, все, спасайтесь.

Он быстро отстегнул седельную сумку с золотом и отдал ее зулусу.

– Если с самого начала все пойдет хорошо, вы от них оторветесь и до ночи они вас не догонят. Доставь нкозикази, куда она скажет, а потом с Дирком возвращайся к моей матери в Ледибург.

Он снова посмотрел в сторону кряжа, и как раз вовремя: на нем появились двое всадников. Шон поднял к глазам висящий на груди бинокль: всадники стояли к нему боком, а головы повернули в его сторону, и ему удалось разобрать форму их шлемов. Он увидел, как поблескивает их снаряжение, прикинул размер лошадей, форму седел и закричал с облегчением:

– Это военные!

Словно в подтверждение этих слов, над кромкой кряжа появился весь отряд кавалеристов; две ровные шеренги двигались под весело развевающимися над лесом пик вымпелами.

Шон встал на стременах во весь рост и, размахивая шляпой над головой, галопом поскакал им навстречу. За ним с гиканьем и свистом помчал на лошади Дирк, и рядом с ним, громко смеясь, Руфь. Позади скакал, таща на поводу вьючных лошадей, Мбежане.

Не разделяя их энтузиазма, уланы стояли на месте и с бесстрастными лицами наблюдали за их приближением. Когда Шон подъехал, командующий ими офицер встретил его подозрительно.

– Кто вы такой, сэр? – задал он вопрос, но ответ, казалось, его интересовал гораздо меньше, чем бриджи Руфи и то, что под ними скрывается.

Пока Шон объяснял, кто он такой и все прочее, в нем все больше росла неприязнь к этому офицерику. Несмотря на то что гладкая, покрасневшая на солнце кожа и пышные рыжие усищи еще больше усиливали это чувство, главной причиной были его голубовато-белесые вытаращенные глазки. Возможно, они всегда у него были навыкате, хотя Шон в этом сильно сомневался. Смотрел он ими на Шона, только когда тот докладывал ему, что с бурами не имел никаких контактов, но это длилось недолго, потом его глазки снова принимались ощупывать фигуру Руфи.

– Мы не хотим вас больше задерживать, лейтенант, – пробормотал Шон и взялся за поводья, собираясь трогаться.

– До Тугелы еще десять миль, мистер Кортни. Гипотетически эта территория находится в руках буров, и, хотя мы вышли во фланг их главных сил, для вас гораздо безопасней будет, если вы пересечете порядки британцев под нашей защитой.

– Спасибо, лейтенант, но нет. Я хочу обойти обе армии и как можно скорее достичь Питермарицбурга.

Офицер пожал плечами:

– Вам виднее. Но если бы я оказался с женой и ребенком в вашем положении… – Он не закончил и, повернувшись в седле, собрался уже подать отряду команду к движению.

– Поехали, Руфь. – Шон поймал ее взгляд, но Руфь не двинулась с места.

– Я никуда с вами не еду, – безжизненным голосом сказала она, глядя в сторону.

– Не делай глупостей!

Он был так поражен, что голос его прозвучал несколько грубо, и в глазах ее загорелись огоньки гнева.

– Можно я поеду с вами? – резко спросила она офицера.

– Даже не знаю, мэм, – неуверенно промямлил тот и бросил быстрый взгляд на Шона. – Но если ваш муж…

– Он мне не муж. Я его почти не знаю, – быстро вставила она, не обращая внимания на протестующее восклицание Шона. – Мой муж служит в вашей армии. И я хочу, чтобы вы взяли меня с собой. Прошу вас…

– Ну, раз такое дело… Это совсем другой коленкор, – протянул офицер, но ленивое высокомерие его тона едва могло скрыть удовольствие, которое сулила перспектива побыть в обществе Руфи. – Буду счастлив сопровождать вас, мэм.

Понукая лошадь коленями, Руфь заставила ее встать рядом с лошадью офицера. В результате этого маленького маневра девушка оказалась лицом к лицу с Шоном, словно по другую сторону некоего барьера.

– Руфь, прошу тебя. Позволь мне поговорить с тобой. Всего несколько минут.

– Нет, – отрезала она безучастным голосом и с таким же безучастным лицом.

– Хотя бы просто попрощаться. – Он уже почти умолял ее.

– Мы уже попрощались.

Она перевела взгляд на Дирка и отвернулась.

Офицерик поднял сжатый кулак и повысил голос:

– Отряд! Внимание! Рысью, марш!

Его крупная лоснящаяся лошадь тронулась с места, и он злорадно ухмыльнулся Шону, на прощание иронично притронувшись двумя пальцами к козырьку шлема.

– Руфь!

Но она больше не смотрела на Шона. Во главе колонны военных, глядя прямо перед собой, вздернув носик и плотно сжав губки, которым так шла улыбка, она удалялась, и толстая черная коса ее подпрыгивала на спине в такт движению лошади.

– Не повезло тебе, парень! – прокричал кавалерист из последней шеренги, и отряд проехал мимо.

Сгорбившись в седле, Шон смотрел им вслед.

– Она еще вернется, папа? – спросил Дирк.

– Нет, сынок, больше она не вернется.

– А почему?

Но Шон не слышал вопроса. Он все смотрел, все ждал, что Руфь оглянется. Но тщетно, она вдруг пропала из виду, скрывшись за следующим изгибом местности, а через несколько секунд и весь отряд тоже. И осталась только безбрежная пустота земли и неба над головой – и столь же безбрежная пустота в душе.

7

Шон ехал впереди. За ним, отстав на десять ярдов, следовали Мбежане с Дирком: понимая, что сейчас Шон должен побыть один, зулус убедил мальчика не приближаться и не беспокоить отца. За все годы, которые Мбежане и Шон пробыли вместе, много раз они путешествовали этим порядком: Шон ехал впереди со своим стыдом или печалью, а Мбежане терпеливо двигался за ним следом, ожидая, когда распрямятся его плечи, поднимется вверх подбородок, перестанет висеть на груди голова.

Бессвязные мысли Шона объединяли только внезапно нарастающая волна гнева и сменяющая ее безысходность.

Гнев на эту женщину, гнев, переходящий чуть ли не в ненависть, сменялся пропастью отчаяния, как только он вспоминал, что она ушла от него. Потом снова поднималась волна гнева, доводя его почти до безумия, и на этот раз она обрушивалась на него самого за то, что он дал ей уйти. И снова тошнотворное падение в бездну уныния, когда он понимал, что никаких средств удержать ее он не имел. Что он мог предложить ей? Только себя? Двести фунтов мышц и костей да украшающие лицо шрамы? Что в этом ценного? Какие земные блага? Что у него есть? Мешочек соверенов и ребенок, сын другой женщины? Боже мой, ведь у него больше ничего нет! В тридцать семь лет – это все, что он может предъявить! И снова его охватывал гнев. Всего неделю назад он был богатым человеком…

Но тут его гнев нашел другой выход, другую мишень. Есть, есть кто-то, на кого можно обрушить всю свою злость, кому можно отомстить за все! Есть осязаемый враг, кому можно нанести удар, кого можно убивать.

Буры.

Это они ограбили его, это они отняли у него фургоны со слоновой костью, они отняли его золото, они заставили его бежать и искать убежища; это из-за них в его жизнь вошла эта женщина, из-за них ее у него отобрали.

Итак, будь что будет, сердито думал он, но именно эта перспектива ждет его в будущем. Война!

Он выпрямился в седле; плечи распрямились и стали казаться гораздо шире. Подняв голову, он увидел далеко внизу блестящую на солнце, змеей вьющуюся в долине реку. Они достигли Тугелы. Не мешкая, Шон направил лошадь прямо к берегу.

Приседая на задние ноги и сбивая копытами камни, которые скатывались вниз, лошади начали спуск.

Шон нетерпеливо двинулся вниз по течению, ища брода. Но река бежала между отвесными берегами спокойно и быстро, недавно прошедшие дожди сделали ее воды глубокими и мутными.

Как только Шон увидел место, где противоположный берег плавно спускается к воде, обещая возможность легко выбраться из воды, он остановил лошадь.

– Будем перебираться вплавь, – отрывисто сказал он.

В ответ Мбежане молча бросил взгляд на Дирка.

– Он уже это делал, – ответил ему Шон.

Он спешился, стал раздеваться.

– Давай, Дирк, – сказал он сыну. – Раздевайся и ты.

Сначала заставили прыгать с крутого берега в воду вьючных лошадей и с тревогой ждали: наконец их головы снова показались над водой, и животные направились к противоположному берегу. Потом, все втроем, совершенно нагие, завернули одежду в непромокаемую ткань, крепко-накрепко привязали к седлам и снова уселись верхом.

– Давай ты первый, Мбежане.

Громкий всплеск – и брызги поднялись выше берега.

– Теперь ты, Дирк, пошел! Не забудь – крепче прижимайся к седлу.

Снова громкий всплеск, и Шон хлестнул плетью свою лошадь, которая артачилась и выплясывала боком вдоль берега. Быстрый прыжок вперед, долгое падение – и вот вода сомкнулась над головами животного и человека.

Фыркая и отплевываясь, они показались на поверхности, и Шон с облегчением увидел голову Дирка рядом с головой его лошадки и услышал его возбужденные крики. Еще немного – и они уже стояли на противоположном берегу; вода стекала с их обнаженных тел, они смеялись от радости, глядя друг на друга.

И вдруг смех застрял у Шона в горле. На высоком берегу над ними, выстроившись в ряд и скалясь в ответ на их заразительный смех, но с винтовками системы Маузера наготове, стояла группа людей, примерно с дюжину. Все как на подбор крупные, бородатые, увешанные патронташами, в грубой одежде; головы их украшали самые разнообразные шляпы, а также один котелок и высокая бобровая шапка.

Увидев, что Шон больше не смеется, перестали смеяться и Мбежане с Дирком; они подняли головы и уставились на шеренгу вооруженных людей на высоком обрыве. Повисла зловещая тишина.

Ее нарушил наконец человек в котелке, стволом винтовки указывая на Шона:

– Magtig! Бог мой! Да такой, как у него, и топором не срубить!

– Ты бы лучше его не злил, – тут же отозвался тот, что в бобровой шапке. – Треснет им тебя по башке и череп проломит!

Все дружно рассмеялись.

Шон никак не мог понять, что вызывает в нем больший дискомфорт: что они между собой дружески обсуждают подробности его голого тела или что дискуссия ведется на африкаансе (или бурском голландском). Воистину, поспешишь – людей насмешишь. Его нетерпеливость привела к тому, что они попали или, скорее, приплыли прямо в лапы к бурским дозорным. У него еще оставалась слабая надежда как-нибудь выкрутиться, и он открыл было рот, чтобы попытаться. Но его опередил Дирк.

– Кто это, папа? Почему они смеются? – спросил он на чистейшем английском.

Надежда Шона мгновенно умерла, как, впрочем, замер и смех буров, когда они услышали ненавистный им язык.

– Так-так-так! – прорычал тот, что в бобровой шапке, и весьма красноречиво повел стволом своего маузера. – Руки вверх, дружище.

– Будьте так добры, позвольте хотя бы сначала надеть штаны, – вежливо попросил их Шон.

– Куда нас везут? – спросил Дирк, на этот раз потихоньку, и голос его при этом задрожал.

Это тронуло ехавшего рядом с ним Бобровую Шапку.

– Ты не волнуйся так, малыш, скоро увидишь генерала. Настоящего, живого генерала.

Английский этого человека был четкий и ясный, и Шон посмотрел на него с интересом.

– А у него будут медали и все такое?

– Nee, парень. Для нас эти побрякушки ни к чему.

Дирк сразу потерял интерес. Он повернулся к Шону:

– Папа, мне есть хочется.

И снова вмешался Бобровая Шапка. Он вынул из кармана длинный черный кусок вяленого мяса и протянул Дирку:

– На, парень, поточи свои зубки.

Дирк тут же набросился на мясо, и Шон теперь мог спокойно понаблюдать за остальными бурами. Они не сомневались, что поймали шпиона, и теперь обсуждали, как его будут казнить. Разгорелся спор, в котором дружеское участие принял и сам Шон, и его слова в собственную защиту были выслушаны с уважительным вниманием. Они прервали дискуссию, когда пришлось еще раз форсировать Тугелу и взбираться на ее крутой берег, но, когда они снова тесной группой тронулись по гребню, Шон продолжил речь. В конце концов он убедил их в своей невиновности – это было принято ими с явным облегчением, поскольку расстреливать его никому не хотелось.

Потом общий разговор обратился к более приятным предметам. День был великолепен, солнечные лучи заливали долину, окрашенную золотистыми и зелеными тонами. Внизу извивалась и петляла искрящаяся на солнце Тугела, неся свои воды от тонущих на горизонте в синей дымке Драконовых гор. По небу медленно плыли несколько пышных облаков, легкий ветерок обдувал всадников, отчего жара почти не ощущалась. Молодежь из отряда жадно слушала рассказы Шона про слонов в бассейне реки Лимпопо, про необъятные просторы, ждущие человека, который придет и возьмет их богатства.

– Вот кончится война… – мечтательно говорили они и смеялись, глядя на солнце.

Потом ветер переменился, и из-за холмов причудливого вида донеслись до слуха слабые, но грозные звуки. Смех сразу стих.

– Стреляют, – сказал один.

– Ледисмит.

Теперь настала очередь Шона задавать вопросы. И ему рассказали, как отряды бурских подразделений атаковали Ледисмит и обратили в бегство англичан, которые стояли против них. С горечью вспоминали, как старый Жубер удержал своих конников и смотрел, как разбитая английская армия устремилась обратно в город.

– Боже праведный! Если бы он приказал их преследовать! Мы бы гнали их до самого моря и там бы всех перетопили.

– Вот если бы командовал не старый Жубер, а дядюшка Пауль, война бы уже закончилась. А сейчас вот сидим и ждем у моря погоды.

Постепенно в голове Шона сложилась цельная картина боев в Натале. Ледисмит окружен. Армия генерала Джорджа Уайта заперта в городе. Половина армии буров выдвинулась вдоль железной дороги и заняла оборону, расположившись на крутом откосе, возвышаясь над рекой и крохотным поселением под названием Коленсо.

Внизу, на широко раскинувшейся равнине в пойме Тугелы, генерал Буллер собирал свою армию в кулак для прорыва и освобождения Ледисмита.

– Но пусть только попробует – дядюшка Пауль только того и ждет.

– А кто этот дядюшка Пауль, уж не сам Крюгер ли? – озадаченно спросил Шон.

Дядюшкой Паулем ласково звали президента Южно-Африканской Республики.

– Nee, приятель! Это другой дядюшка Пауль. Его зовут Ян Пауль Леру, командир Винбергского отряда.

У Шона перехватило дух.

– Такой здоровый, рыжий, со взрывным нравом и не дурак выпить?

Дружный смех.

– Ja! В самую точку! Ты что, его знаешь?

– Ну да. Знаю.

«Так, значит, мой шурин теперь генерал», – усмехаясь, подумал Шон.

– И мы сейчас едем к этому генералу? – уточнил он.

– Если найдем его.

Юный Дирк наконец познакомится со своим дядей… Шон уже с удовольствием предвкушал эту неожиданную после долгой разлуки встречу.

8

Брезент палатки не мог приглушить потрясающий бас, гремящий внутри ее. Поджидая вместе со своим эскортом, Шон слышал все от слова до слова.

– Может, прикажете пожать ему руку и выпить с ним чашечку кофе? С каждым красношеим целоваться прикажете? Десяток уже приводили… я же приказал: хватит, сыт по горло – а вы мне тут притащили еще одного?! Отправьте его к какому-нибудь лейтенанту, пусть разберется! Или в Преторию, за решетку! Если шпион, делайте с ним что хотите… но, черт побери, я не хочу его видеть!

Шон слушал и радостно улыбался. Голосок у Яна Пауля все тот же, командирский. Наступила пауза относительной тишины, когда из палатки доносился только тихий голос другого: это что-то мямлил Бобровая Шапка.

– Нет! Не хочу и не буду! Уведите его!

Шон набрал побольше воздуха в легкие и приложил ладони ко рту:

– Эй ты, проклятый голландец, черт бы тебя побрал! Что, снова боишься встретиться? Думаешь, опять вышибу зубы, как в прошлый раз?

Несколько секунд страшной тишины, потом послышался стук опрокинутой табуретки. Входной клапан палатки распахнулся. Генерал выскочил на яркое солнце, щурясь от света: лицо злющее, рыжие волосы венчиком вокруг лысой макушки горят, как лесной пожар, плечи вызывающе сгорблены – Ян Пауль собственной персоной. Он повел головой из стороны в сторону в поисках смельчака, который посмел его оскорбить.

– Я здесь, – окликнул его Шон.

Ян Пауль застыл на месте как вкопанный. Он неуверенно всматривался в лицо Шона:

– Ты, что ли? – Он сделал нерешительный шаг вперед. – Ну да, это ты… Шон!

И он громко рассмеялся. Огромный кулачище правой руки разжался, и он протянул руку:

– Шон! Черт тебя подери, дружище! Шон!

Улыбаясь, они пожали друг другу руки.

– Давай проходи в палатку. Давай-давай, не стесняйся.

Едва они оказались внутри, Ян Пауль первым делом задал вопрос:

– А где Катрина? Где моя сестренка?

Улыбка мгновенно исчезла с лица Шона. Прежде чем ответить, он тяжело опустился на табуретку, плетенную из reimpje[50], и снял шляпу:

– Она умерла, Пауль. Уже четыре года, как ее нет с нами.

Выражение лица Яна Пауля медленно изменилось, стало холодным и жестким.

– Как это случилось? – спросил он.

«Что я могу ему сказать? – подумал Шон. – Что она покончила с собой? Почему? Этого никто и никогда не узнает».

– Лихорадка, – сказал он. – Лихорадка черной воды.

– И ты никому из нас не сообщил.

– Я не знал, где вас искать. Твои родители…

– Они тоже умерли, – резко прервал его Ян Пауль.

Он отвернулся от Шона и уставился в белую брезентовую стенку палатки. Оба молчали, предаваясь печальным воспоминаниям, тем более горьким оттого, что оба чувствовали свою совершенную беспомощность.

Наконец Шон встал и подошел к выходу.

– Дирк! – позвал он. – Иди сюда.

Мбежане подтолкнул мальчика вперед, тот приблизился к Шону и взял его за руку. Шон ввел его в палатку.

– Это сын Катрины, – сказал он.

Ян Пауль повернул к нему голову.

– Иди сюда, мальчик, – проговорил он.

Дирк робко подошел к незнакомому человеку. Ян Пауль неожиданно присел на корточки, и глаза его оказались на уровне глаз мальчика. Взял в обе ладони его лицо и внимательно посмотрел на ребенка.

– Да, – сказал он. – Очень похож. Глаза…

Он остановился и замолчал. Еще секунду смотрел в глаза Дирка.

– Гордись своим сыном, – сказал он и встал.

Шон жестом приказал сыну выйти, и Дирк облегченно выбежал туда, где его ждал Мбежане.

– И что теперь? – спросил Ян Пауль.

– Мне нужно пройти через ваши порядки на ту сторону фронта.

– Ты идешь к англичанам?

– Я англичанин, – ответил Шон.

Слегка нахмурившись, Ян Пауль подумал немного.

– Дашь слово не брать в руки оружия против нас? – спросил он.

– Нет, – ответил Шон.

Ян Пауль кивнул: иного ответа он и не ожидал.

– За мной был должок, – сказал он. – Я не забыл про того слона, помнишь? Считай, что я тебе больше ничего не должен.

Он подошел к походному письменному столу, окунул перо в чернила. Не садясь, быстро что-то написал, помахал бумагой, чтобы быстрей высохли чернила, и протянул ее Шону.

– Иди, – сказал он. – Надеюсь, мы больше не встретимся, иначе живым от меня не уйдешь.

– Или ты от меня, – ответил Шон.

9

В тот день Шон и его спутники по стальному железнодорожному мосту перешли через Тугелу, пересекли покинутую жителями деревушку Коленсо и добрались до равнины. Далеко впереди, на заросшей травой саванне, словно белые ромашки в поле, рассеялись палатки огромного британского военного лагеря у Чивели-Сайдинг. Но Шон не успел приблизиться к нему, наткнувшись на караульный пост с четырьмя солдатами под командой сержанта из прославленного Йоркширского полка.

– Здорово, Пит![51] Ну и куда, черт тебя побери, направляемся?

– Я британский подданный, – сообщил им Шон.

Сержант смерил его взглядом, уделив особое внимание огромной бородище и заплатанной куртке. Посмотрел на косматую лошаденку, на которой ехал Шон, прикинул, с какой стороны тот появился перед ними.

– Ну-ка повтори.

– Я британский подданный, – вежливо повторил Шон с таким акцентом, который, похоже, сильно раздражал ухо этого йоркширца[52].

– А я – чертов япошка, – радостно сообщил ему сержант. – Давай сюда свою винтовку, парень.

Два дня Шон томился в лагере за колючей проволокой, пока разведывательная служба связывалась по телеграфу с архивом бюро регистрации рождений и ждала ответа. Два долгих дня он беспрерывно думал, но не о своем унизительном положении, а о женщине, которую он нашел, успел полюбить и почти сразу потерял. Эти два дня вынужденного безделья выпали в наихудший момент его жизни. Снова и снова он повторял про себя каждое сказанное между ними слово, снова и снова переживал в душе каждое прикосновение их рук и тел, вызывал перед внутренним взором образ ее, любуясь каждой подробностью ее личика. Шон так глубоко в душе запечатлел память о ней, что этот образ всегда оставался рядом с ним. Пусть он даже не знает ее фамилии, но теперь уже никогда ее не забудет.

Когда же его с извинениями выпустили и вернули ему лошадей, винтовку, сумку с деньгами и дорожную поклажу, Шон впал в такую глубокую и всепоглощающую депрессию, которую можно было облегчить либо пьянством, либо хорошей дракой.

Поселок под названием Фрер, где они в первый раз остановились на пути к побережью, обещал предоставить ему и то и другое.

– Возьмешь Дирка с собой, – инструктировал Шон Мбежане, – за городом найдешь местечко, где можно остановиться, где-нибудь недалеко от дороги, разведешь костерок, да побольше, чтобы я нашел вас в темноте.

– А ты что будешь делать, нкози?

Шон показал пальцем на грязную забегаловку, которая обслуживала всех жаждущих в этом поселке.

– А я пойду вон туда, – ответил он.

– Пошли, нкозизана, – сказал зулус.

Они с Дирком направились дальше по улице, и по дороге Мбежане решал задачу, сколько времени он должен отпустить Шону, перед тем как прийти и забрать его. Прошло много лет с того последнего случая, когда его нкози столь решительно был настроен отправиться в бар, а в эти несколько дней слишком много всякого навалилось на него. Скорей всего, надо подождать до полуночи, не раньше, решил зулус, пока Шон придет в такую кондицию, чтобы потом как следует выспаться.

Открыв дверь забегаловки, Шон окинул взглядом довольно большой теплый зал, полный народу. У задней стенки виднелась стойка бара на козлах, пахло выпивкой и сигарным дымом. Не спеша входить, Шон сунул руку в карман штанов и незаметно пересчитал денежки – он взял с собой десять соверенов, более чем достаточно на то, что он собирался употребить.

Пробираясь через толпу к бару, Шон по пути оглядывал посетителей. Большую их часть представляли солдаты из самых разных полков. Колониальные и имперские войска, в основном низшие чины, хотя попадались и младшие офицеры – их группа сидела поодаль, за столиком у дальней стены. Среди них затесались и несколько гражданских, в том числе, прикинул он, наверняка возницы, а остальные – подрядчики, коммерсанты, с офицерами две женщины, в профессии которых сомневаться не приходилось, и еще с десяток черных официантов.

– Что будем пить, голубчик? – задала ему вопрос огромных размеров матрона, когда он подошел к стойке.

Ее усы, а также манеру общаться Шон не одобрил. Для обмена любезностями у него было неподходящее настроение.

– Виски, – ответил он.

– Хочешь сразу бутылку, голубчик?

Надо же, сразу поняла, что ему нужно.

– Для начала хватит, – согласился он.

Он выпил подряд три большие порции и с легким смятением понял, что его не берет. Если, конечно, не считать воображения, разыгравшегося с новой силой: перед внутренним взором снова предстало лицо Руфи, ярко и со всеми подробностями, вплоть до маленькой черной родинки в верхней части щеки и глаз, уголки которых поднимались, когда она улыбалась. Нет, чтобы забыть все это к чертовой матери, требуются более активные действия.

Зажав в правой руке стакан, Шон поставил локти на стойку и снова принялся разглядывать окружающих. Каждого он оценивал на предмет, чтобы придраться, отбраковывал, переходил дальше. Постепенно добрался до небольшой группы, сидящей за игорным столом.

Игроков было семеро. Играли в покер, и, насколько Шон мог судить, ставки объявлялись мизерные. Подцепив свою бутылку, он прошел через все помещение и присоединился к кружку зрителей, встав за спиной сержанта территориальной конницы, который, похоже, проигрывался в пух и прах. Через несколько партий сержант вытащил карту, и у него вышел флеш; решив блефануть, он поднял ставку вдвое, но был побит двумя парами от игроков напротив. Он выбросил карты и присвистнул от досады.

– Так я останусь вообще без гроша. – Он собрал оставшиеся перед ним на столе несколько монет и поднялся.

– Не везет тебе, Джек. Может, кто-то хочет занять его место? – Выигравший оглядел круг зрителей. – Играем по маленькой, кто хочет сделать ставку?

– Сдай-ка мне, – сказал Шон.

Шон сел за стол, стратегически поставил бутылку и стакан справа от себя и положил перед собой стопку из пяти соверенов.

– А-а-а, у человечка-то золотишко есть! Добро пожаловать!

Первую раздачу Шон сбросил, потерял два фунта при трех дамах в следующей, в третьей выиграл пять фунтов. Рисунок удачи был установлен; он играл с холодной целеустремленностью, и когда ему нужны были карты, казалось, ему надо только пожелать.

Как там говорится в старинной поговорке? «Не везет в любви – повезет в картах». Шон невесело усмехнулся и собрал стрит-флеш[53] – пять червей, побил три семерки, выложенные противником, и подтащил к себе выигрыш: кучка денег перед ним подросла. Что-то около тридцати-сорока фунтов. Сейчас он просто наслаждался происходящим.

– Что-то нас мало осталось, джентльмены.

В течение часа трое вышли из игры, и за столом осталось четверо, включая Шона.

– Может, дадим проигравшим шанс отыграться? – сказал один из них.

– Хотите поднять ставку? – спросил у него Шон.

Это был еще один выигравший, кроме Шона, огромный мужик с красной рожей, от которого так и несло конюшней. Скорее всего, возчик.

– Да, если остальные не против. Минимальная ставка – пять фунтов.

– Идет, – проворчал Шон.

Остальные сидящие за столом тоже согласно что-то прогудели. С большими деньгами на кону играли поначалу осторожно, но постепенно все начали входить в раж. Шону уже везло не настолько крупно, но через час благодаря серии небольших выигрышей у него было семьдесят пять фунтов стерлингов. Потом Шон получил очень странную комбинацию карт.

Первый игрок, сидящий слева от Шона, поднял ставку до того, как собрал флеш, а джентльмен с лошадиным запахом, в свою очередь, поднял еще выше. Третий тоже ответил.

Шон взглянул на свои карты.

Со скрытым восторгом он обнаружил семерку, восьмерку, девятку и десятку треф и шестерку бубен. Почти готовенький стрит.

– Принимаю ваши двадцать, повышаю еще на двадцать, – предложил он.

Среди зрителей прошел возбужденный шумок.

– Принимаю. – Первый, у него кончились наличные.

– Принимаю, – как эхо, повторил Лошадиный Запах, и его золото звякнуло в банке.

– Сбрасываю. – Третий сложил карты и отбросил в сторону.

Шон повернулся к первому:

– Сколько?

– Играю со своими.

Шона охватило первое предчувствие катастрофы.

– Вам? – спросил он Лошадника.

– У меня тоже все в порядке.

Против его малого стрита у обоих хорошие карты, и при правильной раздаче, четыре трефы Шона, у одного из них наверняка будет флеш. Шон с тошнотворным чувством понял, что попал в скверное положение: с такими картами он наверняка проиграет.

Единственно, что осталось попробовать, – разбить свой стрит и взять еще одну трефовую карту. Конечно, это не наверняка, но все-таки.

– А я, пожалуй, возьму карточку.

Он сбросил бубновую шестерку и взял карту с верха колоды.

– Моя ставка, – так и сияя от уверенности, сказал первый. – Поднимаю по максимуму, еще сорок. Ну, мальчики, выкладывайте по восемьдесят, посмотрим, какого цвета ваши денежки.

– Руки чешутся поставить все – но это лимит. Отвечаю, – сказал Лошадник.

Лицо его хранило непроницаемое выражение, но лоб заблестел от пота.

– Ну-ка, заглянем, что там у меня нарисовалось…

Шон взял свои карты и выдвинул уголок той, которую только что вытащил. Масть черная. Он приоткрыл еще чуть-чуть: черная шестерка. У него перехватило дыхание от ощущения медленно нарастающего давления в груди, словно внутри парового котла. Взяв себя в руки, он сделал долгий вдох и открыл карту полностью.

– Отвечаю, – резко выдохнул Шон.

– Фул-хаус![54] – выкрикнул первый. – Все дамы! Моя взяла, ублюдки!

Лошадник со злостью шлепнул свои карты на стол, его красная рожа выражала крайнюю степень досады.

– Черт побери, не везет так не везет, вот зараза! У меня был первоклассный флеш!

Первый возбужденно захихикал и протянул руку к деньгам.

– Не торопись, друг, – посоветовал ему Шон и развернул перед ними на столе свои карты.

– Да это просто флеш. У меня полный дом, он бьет его, – возразил первый.

– А ты посмотри какой.

Тыча пальцем в каждую карту, Шон стал называть одну за другой:

– Шестерка, семерка, восьмерка, девятка и десятка… и все трефовые. Стрит-флеш! В этом забеге ты пришел вторым.

Он снял руки первого с кучки денег, подвинул их к себе и принялся складывать в стопки по двадцать.

– Что-то слишком часто тебе везет, – заметил с подозрением в голосе Лошадник; с лица его не сходило выражение крайней досады.

– Да, – согласился Шон.

Еще бы – двести шестьдесят восемь фунтов. Неплохо, даже очень.

– Странно, как это тебе удается, – продолжал Лошадник. – Особенно когда раздаешь. Так что ты там говорил, какая твоя профессия?

Не поднимая головы, Шон принялся рассовывать стопки соверенов по карманам. На губах его играла легкая улыбочка. «Сейчас будет завершение прекрасно проведенного вечера», – подумал он.

Убедившись, что деньги надежно спрятаны, Шон посмотрел на Лошадника и широко улыбнулся.

– Ну, тогда пошли, парень, выйдем, – сказал он. – Все тебе расскажу подробно.

– С нашим удовольствием. – Лошадник отодвинул стул и встал.

– Вот именно, с нашим, – согласился Шон.

По черной лестнице Лошадник вывел его во двор, следом притащилась хвостом вся клиентура бара. В самом низу Лошадиный Запах остановился и помедлил немного, прислушиваясь к раздававшимся за спиной шагам Шона по деревянным ступенькам, чтобы определить его местонахождение. Затем развернулся и нанес удар, вложив в него весь свой вес.

Шон пригнулся, и удар пришелся по макушке, отбросив его назад, прямо в толпу зрителей. Уже падая, Шон увидел, что Лошадник откинул полу куртки и вытащил нож. Лезвие тускло сверкнуло в свете, падающем из окон бара: это был нож для свежевания туши, с изогнутым клинком длиной восемь дюймов.

Толпа рассыпалась в разные стороны, оставив Шона лежать на ступеньках, и Лошадник с угрожающим криком пошел на него, явно собираясь прирезать; он занес руку с ножом над головой, чтобы нанести удар – грубый и непрофессиональный.

Лишь слегка оглушенный, Шон легко проследил движение серебристого лезвия и так же легко левой рукой перехватил запястье нападавшего. Громкий шлепок о раскрытую ладонь, и рука противника оказалась в тисках его пальцев. Долгое мгновение тот лежал на Шоне, и его рука с ножом в железных пальцах Шона ничего не могла поделать. Шон прикинул свои силы и с большим сожалением понял, что их не хватит. Лошадник являлся слишком здоровым бугаем, однако большой живот его, прижатый к Шону, был довольно дряблый, да и запястье, зажатое в пальцах Шона, оказалось костлявым и податливым, как резина: ни жил, ни крепких мускулов.

Лошадник стал бороться, пытаясь освободить руку с ножом. На его роже выступили капли пота, они падали на Шона, маслянистые и с мерзким запахом прогорклого масла, который к тому же плохо сочетался с конюшенной вонью.

Шон сжал пальцы на кисти противника еще крепче, для начала только силой предплечья.

– А-а-а! – заорал Лошадник и прекратил борьбу.

Тогда Шон прибавил силу всей руки, ощутив, как напряглись, словно окаменели, мышцы его плеча.

Лошадник заорал еще громче, призывая на помощь всех чертей. Кость в запястье хрустнула, пальцы разжались, и нож с глухим стуком выпал на деревянные ступеньки.

Не отпуская его, Шон сел, потом встал:

– Уходи-ка ты отсюда, дружок, подобру-поздорову.

Шон отшвырнул его на пыльную землю двора. Дышал он легко, оставался спокоен, равнодушно глядя, как Лошадник кое-как встает на колени, поддерживая сломанную руку.

Шон и сам не понял, что именно заставило его вдруг сорваться, что привело к бешеному выбросу злости. Возможно, его спровоцировало первое движение этого человека, попытавшегося удрать, а может быть, всплеск эмоций вызвала выпивка, обострившая отчаянное чувство утраты и связанное с ним горькое чувство крушения надежд.

Шону внезапно показалось, что перед ним на земле лежит источник всех его бед, что именно этот человек отнял у него Руфь.

– У-у-у, сволочь! – зарычал он.

Тот почувствовал перемену настроения Шона, с трудом поднялся на ноги и отчаянно завертел головой, ища, куда бы поскорей скрыться.

– Грязный подонок! – пронзительно выкрикнул Шон, удивляясь силе этого нового для него чувства.

Впервые в жизни Шон жаждал убить человека. С искаженным от злости лицом он медленно приближался к Лошаднику, сжимая и разжимая кулаки и выкрикивая теперь уже какие-то бессмысленные, нечленораздельные звуки.

Во дворе воцарилась полная тишина. Зеваки попрятались в тени, от происходящего на их глазах у них кровь стыла в жилах.

Враг Шона тоже застыл на месте, только голова его с открытым ртом вертелась на шее, но ни единого звука не вылетало изо рта – и Шон подошел к нему, раскачиваясь, как поднявшаяся над землей кобра.

В последний момент противник попытался убежать, но ноги отяжелели от страха и отказывались подчиняться. Шон с размаху нанес ему удар в грудь, прозвучавший как удар топора по стволу дерева.

Бедняга рухнул на землю. Шон уселся верхом ему на грудь, бессвязно что-то крича, и в криках его можно было разобрать одно-единственное слово: имя женщины, которую он любил. В своем безумии он ощущал, как лицо человека крушится под его кулаками, как брызги теплой крови падают ему на щеки и на руки, и слышал крики из толпы:

– Он убьет его!

– Стащите его!

– Ради Христа, помогите – он силен, как чертов бык! Это же зверь, а не человек!

Чьи-то руки схватили его; кто-то сзади на сгибе локтя зажал ему шею, а другой ударил бутылкой по голове. На него навалились толпой, зажали со всех сторон, так что не пошевелиться.

Двое сидели у него на спине, с дюжину повисли у него на руках и ногах. Несмотря на это, Шон сумел встать.

– Хватайте его за ноги, валите на землю!

– Вали его, ребята! Вали его!

Судорожным рывком Шон жестко ударил повисших на его руках друг о друга, и те выпустили его.

Он рванулся и освободил правую ногу, а те, кто вцепился в левую, сами рассыпались в разные стороны. Потом стряхнул со спины еще двоих. Теперь он стоял один, грудь его тяжело поднималась и опускалась, от удара бутылкой по лицу текли струйки крови, впитываясь в бороду.

– Нужно ружье! – крикнул кто-то.

– Под стойкой лежит дробовик!

Но ни один не двинулся с места. Все стояли, окружив кольцом Шона, который яростно озирался, сверкая глазами на сплошь залитом кровью лице.

– Ты же убил его! – крикнул кто-то, и в голосе его прозвучала нотка осуждения.

Эти слова пробили стену безумия и достигли сознания; тело Шона слегка расслабилось, и он попытался ладонью стереть с лица кровь. Все сразу заметили в нем перемену.

– Остынь, парень. Драка есть драка, чего не позабавиться, но убийство – ну его к черту.

– Успокойся. Давай-ка лучше посмотрим, что ты с ним сделал.

Шон посмотрел на лежащего, смутился и вдруг испугался. Этот человек мертв, он был в этом уверен.

– Боже мой! – прошептал он и попятился, то и дело протирая глаза и размазывая по лицу кровь.

– Он первый вытащил нож. Не беспокойся, парень, у тебя есть свидетели.

Настроение толпы тоже изменилось.

– Нет… – пробормотал Шон.

Они ничего не понимают. В первый раз в жизни он употребил свою силу во зло, использовал для бесцельного убийства. Он хотел убить человека просто так, для удовольствия, убить, как убивает свою жертву леопард.

И вдруг его противник пошевелился, повернул голову, согнул и снова выпрямил ногу. Надежда затрепетала в груди Шона.

– Живой!

– Позовите врача!

Шон боязливо приблизился и встал перед ним на колени, развязав узел шарфа на своей шее, вытер им окровавленный рот и ноздри избитого.

– Ничего, оклемается – док поставит его на ноги.

Явился врач – сухощавый, немногословный человек, жующий табак. В желтом свете лампы «летучая мышь» он осмотрел и ощупал лежащего. Остальные окружили его, заглядывая через плечи. Врач наконец встал:

– Хорошо. Можно переносить. Тащите его ко мне в кабинет.

Он посмотрел на Шона:

– Это вы его так отделали?

Шон кивнул.

– Дайте знать, если и я начну вам надоедать.

– Я не хотел… так получилось.

– Неужели?

Врач выпустил в пыль длинную струю желтой от табака слюны.

– Давайте посмотрим, что у вас с головой.

Пригнув голову Шона к себе, он раздвинул пропитанные кровью черные волосы:

– Повреждена вена. Зашивать нет необходимости. Промойте и смажьте йодом.

– А за того, док, сколько с меня? – спросил Шон.

– Платите вы? – Доктор вопросительно посмотрел на него.

– Да.

– Сломана челюсть, сломана ключица, сотни две швов, несколько дней постельного режима из-за сотрясения мозга, – считал он вслух. – Ну, скажем… две гинеи.

Шон дал ему пять:

– Вы уж позаботьтесь о нем, док.

– Это моя работа.

Доктор отправился вслед за людьми, которые понесли Лошадника со двора.

– Думаю, вам надо выпить, мистер. Я угощаю, – предложил кто-то.

Победителей любят все.

– Да, – ответил Шон. – Мне надо выпить.

И Шон выпил. И повторил, и еще раз выпил.

Когда в полночь за ним пришел Мбежане, зулусу пришлось немало потрудиться, чтобы помочь Шону залезть на спину своей лошади. На полпути к лагерю Шон выскользнул из седла и грохнулся на дорогу, и тогда Мбежане погрузил его бесчувственное тело поперек лошади: голова и руки висели с левого бока, ноги болтались с правого.

– Очень может быть, завтра ты будешь весьма сожалеть об этом, – недовольно ворчал Мбежане, сгружая его возле костра и заворачивая, в сапогах и окровавленного, в одеяло.

И он оказался прав.

10

На рассвете Шон тщательно вытер лицо тряпочкой, которую окунал в кружку с горячей водой, разглядывая свое отражение в маленьком металлическом зеркальце. Единственным и весьма зыбким удовлетворением, которое он сумел сохранить после ночной попойки с дебошем, была сумма в две с лишним сотни выигранных соверенов.

– Ты заболел, папа? – спросил его Дирк.

Бесцеремонное любопытство сына к его состоянию еще больше испортило его настроение.

– Ешь давай свой завтрак, – огрызнулся Шон.

Его недобрая интонация имела целью обрубить дальнейшие расспросы.

– У нас еда кончилась, – вступил в разговор Мбежане, в который раз берущий на себя роль защитника обижаемых.

– С чего бы это? – Шон строго посмотрел на него налитыми кровью глазами.

– Среди нас есть некоторые, кто считает, что тратить деньги на крепкие напитки и другие ненужные штучки куда важнее, чем на еду для собственного сына.

Шон достал из кармана куртки горсть соверенов.

– Отправляйся, – приказал он, – и купи еды и свежих лошадей. Да побыстрей… не видишь, я тяжко болен, не докучай мне своими мудрыми советами. И Дирка с собой прихвати.

Мбежане внимательно посмотрел на деньги и ухмыльнулся:

– Вижу, ночь не прошла впустую.

Они отправились в поселок: широко шагающий полуголый гигант-зулус и рысью бегущий рядом с ним белый мальчишка.

Дождавшись, когда они отошли на расстояние в сотню ярдов и голоса зулуса не стало слышно, Шон налил себе еще кружку кофе. Взяв ее в ладони, он сел и уставился на розовые угли и пепел костра. Не вызывало сомнений, что Мбежане распорядится деньгами разумно и расчетливо; делая покупки, он всегда проявлял удивительное терпение и настойчивость – характерные черты его расы. Покупая, скажем, быка, Мбежане мог, если надо, посвятить этому дня два.

Сейчас Шона заботило не это. Он еще раз прокрутил в голове события предыдущего вечера. Все еще испытывая отвращение к самому себе за то, что не смог сдержать ярость и это едва не закончилось убийством, Шон попытался хоть как-то оправдать себя. Да, он потерял почти все, что имел, все, что на протяжении многих лет копил, зарабатывая тяжким трудом, и что у него отобрали всего за один день. А тут еще трудности, неопределенность положения, которые за этим последовали. Состояние его достигло предела, когда алкоголь и нервное напряжение во время карточной игры исчерпали последние запасы сдержанности и привели к яростной вспышке.

Но это было еще не все. Он понимал, что в своих рассуждениях он не затрагивает своей главной проблемы. Руфь. Стоило только подумать о ней, как в груди поднималась волна безнадежного желания, любовного отчаяния – подобных чувств Шон еще никогда не испытывал. Он громко застонал, поднимая глаза к утренней звезде[55], бледнеющей на розовом горизонте в лучах поспевающего за ней солнца.

Некоторое время он барахтался в нежных волнах своей любви, вспоминая ее походку, кроткую безмятежность ее темных глаз, улыбку на ее губах, голос, которым она пела ему… пока его состояние не перешло в запредельную фазу, когда он начал задыхаться от нежности.

Вскочив на ноги, Шон принялся беспокойно расхаживать по траве вокруг костра. «Надо уехать отсюда подальше, и чем скорее, тем лучше, – думал он. – Надо найти какое-то занятие, что угодно, лишь бы не думать об этом. Нужно хоть чем-то занять руки, которые у меня болят от желания обнять ее».

На рассвете мимо него по дороге в сторону Коленсо прошла длинная колонна пехоты. Он остановился, наблюдая за солдатами. Они шли, согнувшись под тяжестью ранцев и винтовок.

«Да-да, – думал он, – я тоже пойду с ними. Может быть, там, куда они идут, я получу все, чего не смог получить прошлым вечером. Мы отправимся домой в Ледибург, лошади будут свежие, доберемся быстро. Оставлю Дирка со своей матерью, а сам вернусь сюда, на войну».

Он снова нетерпеливо принялся ходить взад-вперед. Да где же этот Мбежане, черт бы его побрал?

С высоты большого холма Шон смотрел на Ледибург. Городок был виден как на ладони, представляя собой аккуратный круг, центром которого являлся шпиль церкви. Когда он уезжал отсюда, шпиль, крытый новенькими медными листами, ярко горел на солнце, как маяк, но за девятнадцать лет успел потускнеть, приобретя темно-коричневый цвет.

Девятнадцать лет. Теперь это не казалось таким уж долгим сроком. Вокруг вокзала выросли здания товарных складов, через Бабуинов ручей перекинули железобетонный мост, эвкалипты на плантации за школой стали совсем большие, а яркие цветы, украшавшие главную улицу, исчезли.

Со странной неохотой Шон повернул голову и посмотрел направо, за Бабуинов ручей, где совсем близко, напротив откоса, должен был стоять покинутый им дом с остроконечной, аккуратно крытой тростником голландской крышей усадьбы Теунис-Крааль с желтыми деревянными ставнями на окнах.

И дом там стоял, хотя уже не такой, каким Шон его помнил. Даже на немалом расстоянии он разглядел, что стены облупились и покрылись пятнами сырости, а крыша казалась старой и неопрятной, как шерсть эрдельтерьера; одна ставня покосилась, – видно, оторвалась петля; неухоженные газоны побурели и кое-где виднелись заплаты голой земли. Маслобойня за домом разрушилась, крыша исчезла, и остатки стен одиноко торчали высотой по плечо человека.

– Черт бы побрал этого поросенка! – выругался Шон, видя, с каким небрежением его брат-близнец относится к любимому Шоном дому. – Лентяй, небось не вылезает из постели, даже чтобы в туалет сбегать.

Для Шона это был не просто дом. Этот дом построил его отец, а также все, что было вокруг него. Шон здесь родился и прожил все свое детство. Когда отец его пал под ударами зулусских копий под Изандлваной, половина фермы и самого дома перешли к Шону; по вечерам он сидел в бывшем отцовском кабинете, и в каменном камине ярко пылали поленья, а над ним голова буйвола отбрасывала на стену и на лепной потолок неровные, пляшущие тени. И хотя он отказался от своей доли наследства, этот дом все равно оставался для него родным гнездом. Его брат Гарри не имел никакого права позволять ему вот так гнить и разрушаться.

– Черт бы его побрал!

Шон в полный голос высказал, что он думал. Но почти сразу ощутил угрызения совести. Ведь Гарри калека, в результате случайного выстрела Шона у него отрезали полноги. «Освобожусь ли я когда-нибудь от этого чувства вины? Долго еще будет длиться мое наказание?» – думал Шон. Он не мог не жаловаться на голос собственной совести.

«Это не единственное зло, причиненное тобой брату, – напомнила ему совесть. – Кто зачал ребенка, которого он называет своим сыном? Чьи чресла посеяли семя, которое в чреве Анны, жены твоего брата, превратилось в ребенка мужского пола?»

– Это все было давно, нкози, – сказал Мбежане, прекрасно видевший по лицу Шона, что за борьба происходит в его душе, когда он смотрит в сторону Теунис-Крааля и вспоминает о том, что лучше было бы забыть и не вспоминать никогда.

– Да, – отозвался Шон, встряхнулся и выпрямился в седле. – Длинная дорога и много лет. Но теперь мы снова дома.

Он оглянулся на городок, пытаясь взглядом отыскать за главной улицей и гостиницей крышу небольшого одноэтажного домика на Проти-стрит. Поиск увенчался успехом – крыша выглядывала из-за высоких эвкалиптов с пышными кронами, и его настроение сразу поднялось, а сердце забилось чаще. Живет ли она еще там? Постарела небось. И наверно, уже поседела. Как сказались на ней ее пятьдесят лет, насколько глубокие следы оставили на ней годы? Или пощадили ее, как она щадила всех тех, с кем сводила ее судьба? Простила ли она его за то, что он уехал не попрощавшись? Простила ли долгие годы молчания? Поняла ли причины, почему он ни разу не написал – ни словечка, ни короткий записки, кроме анонимного подарка в виде десяти тысяч фунтов стерлингов, которые он перевел на ее банковский счет? Жалкие десять тысяч фунтов – капля в море всех тех миллионов, в которых он купался, выигрывал и терял в те далекие дни, когда являлся одним из властителей золотых приисков Витватерсранда.

И снова его охватило чувство вины. Он ведь нисколько не сомневался в том, что она все поняла и все простила. Ведь это Ада, женщина, которая стала его мачехой; любовь, которую он к ней испытывал, едва ли не больше естественной любви, которую питает человек к собственной, кровной матери.

– Ну поехали, – сказал Шон и пустил лошадь легким галопом.

– Это наш дом, папа? – догнав его, прокричал Дирк.

– Да, сынок. Это наш дом.

– И бабушка будет здесь?

– Надеюсь, – ответил Шон, потом тихо добавил: – Больше всего на свете я надеюсь, что так оно и будет.

Шон с Дирком, а затем и Мбежане с вьючным мулом, тянувшиеся далеко позади, пересекли мост над Бабуиновым ручьем, миновали загоны для скота вдоль линии железной дороги и проехали мимо старых зданий станции из дерева и железа. На станции виднелась вывеска, на которой красовалась надпись, выполненная когда-то черными, но выцветшими до серого цвета буквами на белом фоне: «Ледибург, высота 2256 футов над уровнем моря». Свернув налево, путники выехали на пыльную главную улицу – такую широкую, что на ней можно было развернуть целую упряжку волов, – и направились по Проти-стрит.

На углу Шон перевел лошадь на шаг, растягивая последние несколько минут в предвкушении встречи. Наконец они остановились у калитки белого забора, окружающего домик. За калиткой раскинулся аккуратный зеленый садик, изобилующий клумбами, где цвели герберы и синие рододендроны. Домик немного расширился, сбоку виднелась пристройка; свежевыбеленная, она выглядела совсем новой. На калитке висела табличка, золотые буквы шли по зеленому фону:

АДА МЭЙСОН

КОСТЮМЕР ВЫСОКОГО КЛАССА

– Старушка знает, что там носят во Франции, ей-богу, – усмехнулся Шон. – Оставайся здесь, – приказал он Дирку.

Спрыгнув с лошади, он отдал Дирку поводья и прошел в калитку. У двери смущенно остановился, поправив шейный платок, оглядел свой строгий черный костюм тонкого сукна и новые сапоги, купленные в Питермарицбурге, и отряхнул от пыли штаны. Пригладил недавно подстриженную бороду, подкрутил усы и постучал в дверь.

Дверь открыли не сразу. Его встретила молодая дама. Шон ее не узнал. Девушка, увидев его, отреагировала мгновенно: слегка покраснев, она попыталась как можно незаметнее поправить прическу, чтобы не очень привлекать внимание к растрепанным волосам. Весь ее облик и движения выдавали смущение, характерное для всякой незамужней особы, которая неожиданно для себя оказывается в присутствии приятного, прилично одетого и весьма привлекательного мужчины. Шон же ощутил приступ жалости, увидев ее красное, обезображенное прыщами лицо.

Шон приподнял шляпу.

– Миссис Кортни дома? – спросил он.

– Она у себя в мастерской, сэр. Как прикажете доложить?

– Не говорите ничего, это сюрприз, – улыбнулся Шон, и она стыдливо подняла руки, стараясь незаметно прикрыть испорченное лицо.

– Входите, пожалуйста, сэр, – пригласила девушка и застенчиво отвернулась, чтобы спрятать шрамы.

– Кто там, Мэри? – донесся женский голос из глубины дома.

Услышав его, Шон вздрогнул: голос нисколько не изменился, минувшие годы не сказались на нем.

– Какой-то джентльмен, тетя Ада. Он хочет вас видеть.

– Сейчас иду. Предложи ему стул и принеси нам, пожалуйста, кофе, Мэри.

Мэри наконец-то с облегчением ускользнула, оставив Шона одного в маленькой гостиной. Он стоял и, вертя в больших загорелых руках шляпу, разглядывал на каминной полке старый дагеротип с Уайтом Кортни. Лицо отца на фотографии, хотя Шон этого и не осознавал, являлось вылитой копией его самого: те же глаза под густыми черными бровями, та же надменная линия рта, та же упрямо выдающаяся вперед челюсть под густой лопатообразной бородой – дополнял картину крючковатый нос Кортни.

Дверь, ведущая в мастерскую, открылась, и Шон быстро повернулся навстречу. Вошла улыбающаяся Ада Кортни, но, едва увидев его, остановилась, улыбка на губах пропала, лицо побледнело. Она неуверенно подняла руку к шее и судорожно вздохнула.

– Господи боже, – прошептала Ада.

– Мама, – проговорил Шон, неловко переступая с ноги на ногу. – Здравствуй, мама. Я так рад тебя видеть!..

– Шон, – тихо произнесла она, и кровь бросилась ей в лицо. – А я было подумала… Боже, как ты вырос, такой же большой, как отец. О Шон!

Она кинулась к нему. Он отбросил шляпу на диван и подхватил ее, обняв за талию.

– Я ждала тебя. Я знала, что ты вернешься.

Шон прижал ее к себе и поцеловал; она смеялась, немного смущаясь своей радости, а он раскачивался вместе с ней и тоже смеялся.

– Ну хватит, отпусти меня, – задыхаясь, сказала наконец Ада, а когда он послушался, она прильнула к нему. – Я знала, что ты вернешься. Сначала я прочитала о тебе кое-что в газете, да и люди рассказывали всякое… но в последние несколько лет про тебя вообще никаких известий не доходило.

– Прости, мама, мне очень жаль, – проговорил Шон; он уже успокоился.

– Негодник ты этакий, – сказала она, сияя от волнения.

Из пучка, в который были аккуратно уложены ее волосы, выбилась прядь и свесилась на щеку.

– Господи, как хорошо, что ты вернулся… – И тут она неожиданно расплакалась.

– Не надо, мама. Прошу тебя, не надо.

Прежде он ни разу не видел, чтобы она плакала.

– Это просто… Это от неожиданности. – Она нетерпеливо вытерла слезы. – Ничего страшного.

Шон отчаянно думал, чем бы ее отвлечь.

– Послушай! – воскликнул он с облегчением. – У меня есть для тебя еще один сюрприз.

– Давай потом, – запротестовала она. – Двух сразу для меня будет много.

– Этот сюрприз не может долго ждать.

Он обнял ее за плечи, повел к выходу. Они спустились с крыльца.

– Дирк! – крикнул Шон. – Поди-ка сюда.

Он сразу почувствовал, как она притихла, глядя на приближающегося по дорожке мальчика.

– Это твоя бабушка, – сказал Шон.

– А почему она плачет? – спросил Дирк, с откровенным любопытством разглядывая Аду.

Чуть позже они уже сидели за столом на кухне и Ада с Мэри суетились вокруг, ставя перед ними угощение. Ада Кортни всегда считала, что мужчину прежде всего нужно как следует накормить.

Не меньшее волнение в связи с появлением неожиданных гостей чувствовала и Мэри. Она в полной мере воспользовалась минутами, когда осталась одна: привела в порядок и красиво причесала волосы, надела новый яркий передник, но вот пудра, которой она пыталась скрыть дефект на своем лице, напротив, только привлекала к нему внимание. Всей душой сочувствуя ей, Шон старался на нее не глядеть, и Мэри это заметила. И тут же стала предпринимать робкие попытки завоевать внимание Дирка. Она бесшумно суетилась вокруг него – и мальчик принимал это как должное.

За едой Шон вкратце рассказал Аде, чем он занимался все эти годы, опустив подробности смерти матери Дирка, как, впрочем, и многое другое, чем особенно гордиться он не имел никаких причин.

– И вот мы здесь, – сказал он и закончил свой рассказ двустишием:

Домой воротился моряк из морей,

Охотник спустился с холмов[56].

После чего обратился к сыну:

– Дирк, не набивай рот и держи его закрытым, когда жуешь.

– Вы долго здесь пробудете? – спросила Ада. – Мэри, поди-ка посмотри, там остались еще профитроли? Кажется, Дирк еще не наелся.

– Боюсь, ему скоро плохо станет. Не знаю; наверно, мы здесь не очень надолго – идет война.

– Ты пойдешь на войну?

– Да.

– О-о, Шон! Разве ты должен?

Но она знала, что Шон должен пойти на войну.

Выбирая из коробки сигару, Шон впервые посмотрел на нее совсем близко. Да, голова ее поседела – белых волос почти столько же, сколько и черных. Длинные пряди седины на висках, да и кожа на лице уже не та, потеряла влажную свежесть юности, высохла, так что вокруг глаз появились морщинки, и сильно натянулась на руках. Костяшки на пальцах выступали резче, из-под кожи просвечивали синие вены. Кроме того, она явно поправилась, грудь округлилась, стала полнее, и каждая из них утратила четкость очертаний – все слилось в единый холмик.

И все же другие ее достоинства, память о которых он хранил и лелеял столько лет, сохранились и даже, казалось, еще более окрепли. Спокойствие и самообладание, которые проявлялись во всех ее движениях, оживлялись едва заметной шутливой улыбкой в уголках ее губ; в бездонных глазах таилось сочувствие и уверенное понимание всего, на что обращался ее взгляд. Но главным образом это была окружающая ее неуловимая аура доброты и великодушия: глядя на эту женщину, он снова видел, что в этих глазах долго не проживет никакая злокачественная, несущая разрушение мысль.

Шон закурил сигару и ответил на ее вопрос, скрыв лицо за облаком ароматного дыма:

– Да, мама. Я должен идти на войну.

И Ада, чей муж также отправился на войну и не вернулся, не смогла скрыть печаль, на мгновение мелькнувшую в ее глазах.

– Да, думаю, ты прав, – сказала она. – Вот и Гарри уже отправился… и Майкл тоже очень хочет пойти вслед за ним.

– Майкл? – быстро спросил Шон.

– Это сын Гарри, он родился вскоре после того, как… после того, как ты покинул Ледибург. Зимой ему исполнится восемнадцать лет.

– И какой же он? – живо спросил Шон.

«Майкл – вот как назвали моего сына, – думал Шон. – Мой первенец. Боже мой, это же мой первенец, а я даже не знал, как его зовут! И вот он стал совсем большой».

Ада смотрела на него, и в глазах ее читался собственный невысказанный вопрос.

– Мэри, прошу тебя, отведи Дирка в ванную. Помой ему личико, он весь перепачкался в еде.

Они вышли, и Ада стала отвечать на вопрос Шона:

– Высокий такой мальчик, высокий и худой. Темненький, как и мать, серьезный такой парнишка. Мало смеется. Лучший ученик в классе. Он мне очень нравится. Майкл частенько ко мне заглядывает.

Она секунду помолчала.

– Шон…

Но Шон быстро ее перебил:

– А как Гарри?

Он сразу почуял, о чем она собиралась спросить.

– Гарри мало изменился. У него была полоса неудач. Бедный Гарри… на ферме в последнее время дела идут плохо. Чума рогатого скота погубила его стада, ему пришлось брать ссуду в банке.

Она немного помолчала, потом продолжила:

– И в последнее время он много пьет. Я, конечно, не могу сказать наверняка – в гостиницу он не ходит, я ни разу не видела, чтобы он там выпивал. Но скорей всего, это так.

– Я найду его, когда отправлюсь в Коленсо, – сказал Шон.

– Это будет нетрудно. Гарри сейчас подполковник, служит в свите генерала. Очередное звание ему дали на прошлой неделе, раньше он был майор, и еще его наградили орденом «За боевые заслуги» – это кроме креста Виктории. Он отвечает за связь между имперскими и колониальными войсками.

– Боже мой! – потрясенно воскликнул Шон. – Гарри – подполковник!

– Генерал Буллер высоко его ценит. Кстати, он тоже кавалер креста Виктории.

– Но постой, – запротестовал Шон. – Ты же знаешь, как Гарри получил эту награду. По ошибке. Если Гарри в свите генерала, тогда, Господи, будь милостив к нашей армии!

– Шон, ты не должен так говорить о брате.

– Подполковник Гаррик Кортни! – громко рассмеялся Шон.

– Не знаю, что там случилось между тобой и Гарри, но то, что ты говоришь, мне кажется отвратительным, и я не хочу слышать такое в своем доме, – ожесточенно заявила Ада, и Шон сразу перестал смеяться.

– Прости, пожалуйста, – кротко сказал он.

– Перед тем как закрыть эту тему, хочу тебя предостеречь. Прошу тебя, будь с Гарри осторожен. Что бы там ни случилось между вами… и я не хочу ничего об этом знать, – но Гарри все еще ненавидит тебя. Пару раз он начинал говорить о тебе, и я его останавливала. Но я знаю об этом от Майкла – и мальчик подхватил это от отца. Для него это вообще чуть ли не наваждение какое-то. Словом, остерегайся Гарри.

Ада встала.

– А теперь насчет Дирка. Какой он у тебя миленький, Шон! Правда, боюсь, ты немного его избаловал.

– Хулиган, – признался Шон.

– А как насчет учебы? Он в школу ходил?

– Нет, но читать умеет немного…

– Оставишь его здесь, со мной. Когда начнется учебный год, отправлю его в школу.

– Я как раз хотел попросить. Денег я тебе оставлю.

– Десять лет назад на мой счет поступил загадочный депозит, очень большой, кстати. Деньги не мои, поэтому я положила их под проценты. – Она улыбнулась, увидев виноватое лицо Шона. – Можно потратить их на ребенка.

– Нет, – сказал он.

– Да, – возразила она. – А теперь скажи, когда ты уходишь.

– Скоро.

– Как скоро?

– Завтра.

11

Начав подъем по Уорлдс-Вью-роуд, ведущей из Питермарицбурга, Шон и Мбежане наслаждались утренним солнышком и компанией друг друга. Чувства между ними были прочны, время и пережитые вместе радости и тревоги дали прочный сплав, который стал щитом их взаимной привязанности. Поэтому сейчас они были довольны и счастливы, как только возможно для мужчин, когда они вместе. Шутки их были стары как мир, а отклики на них звучали почти непроизвольно, но удовольствие, которое оба испытывали при этом, всякий раз казалось новым и свежим, словно встающее по утрам солнце. Они ехали на войну, им предстояло еще одно свидание со смертью, поэтому все остальное теперь не имело значения. Шона охватило ощущение внутренней свободы; мысли о других людях, об отношениях с ними, тяготивших его в последние месяцы, отлетели прочь. Словно корабль, готовый к бою, он с новой радостью в душе спешил навстречу своей судьбе.

Но Шон не утратил способности смотреть на себя со стороны и смиренно улыбался, глядя на свою инфантильность. «Боже мой, – думал он, – мы с ним прямо как двое мальчишек, решивших прогулять школу!» И потом уже, обдумывая эту мысль, он вдруг ощутил острое чувство благодарности судьбе. Благодарности за то, что это так и есть, за то, что у него еще сохранилась способность забыть обо всем и окунуться в состояние ребяческого ожидания чего-то необыкновенного. На какое-то время в нем заговорила эта новая склонность к самооценке. «Я уже не молод, многое знаю и умею; всю свою жизнь кирпичик за кирпичиком я складывал эту крепость, каждый кирпич обрабатывал и обмазывал цементом, прежде чем положить его на место в стене. Эта крепость моего возмужания еще не закончена, но то, что я уже успел выстроить, стоит достаточно прочно. Однако эта крепость нужна для того, чтобы защитить и сохранить все, что представляет истинную ценность. И если, пока ее строишь, ты потеряешь или растратишь все то, что хотел защитить, тогда крепость, даже если завершена, есть не что иное, как пустая скорлупа. Я растерял далеко не все, а небольшую часть обменял на кое-что другое. Кусочек веры обменял на познание зла. Немного смеха – на понимание, что такое смерть. Частицу свободы – на двух сыновей (и это был добрый обмен). Но я ведь знаю, что кое-что еще у меня осталось».

Мбежане заметил перемену настроения Шона и сделал попытку еще раз повеселить его:

– Послушай, нкози, если хочешь поскорей добраться до питейного заведения во Фрер, надо поторопиться.

Сделав над собой усилие, Шон отбросил свои глубокие думы и рассмеялся. Они весело поскакали дальше на север и уже на третий день достигли местечка под названием Чивели.

Шону вспомнилось собственное наивное изумление, когда в самом начале зулусской войны, еще будучи совсем юным, он увидел войско лорда Челмсфорда у Роркс-Дрифт. Он думал тогда, что большего числа людей собрать в одном месте просто невозможно. А теперь, оглядывая лагерь британской армии перед Коленсо, Шон улыбался: крохотные силы Челмсфорда затерялись бы даже в этом артиллерийско-техническом парке, а ведь за ним на целых две мили раскинулся огромный лагерь солдатских палаток. Ровные ряды белоснежных брезентовых конусов, между которыми располагались линии коновязей с лошадьми, а еще дальше в аккуратном порядке бесконечные акры транспортных средств, их были тысячи, а уж тягловых животных, пасущихся в вельде на сколько хватало глаз, было и не сосчитать.

Зрелище поистине впечатляющее, и не только своей масштабностью, но и аккуратной, деловой дислокацией, той военной четкостью, с которой огромное число разбитых на группы людей занимаются строевой подготовкой. Когда они, продолжая маршировать, одновременно делают поворот кругом, море штыков ослепительно вспыхивает на солнце.

Шон бродил по лагерю и читал названия полков в начале каждого ряда палаток – для него они отзывались эхом былой славы. Но новая униформа цвета хаки и тропические шлемы превращали солдат в единую однородную массу. Только кавалерия еще сохраняла капельку прежнего очарования своими вымпелами, которые весело трепетали от ветра на кончиках их пик. Мимо него рысью проехал эскадрон, и Шон с завистью посмотрел на лошадей. Огромные, лоснящиеся животные выглядели такими же горделивыми, как и сидящие на них люди. Лошадь и всадник с тонкой пикой, увенчанной острым наконечником, вместе производили впечатление нечеловеческой жестокости.

– Где у вас тут разведчики? – Шон задавал этот вопрос уже больше десятка раз, и хотя ответы он получал на диалектах Манчестера и Ланкашира, с едва различимыми шотландским и ирландским акцентами, их объединяло одно: вся полученная информация оказалась совершенно бесполезна.

Один раз он остановился понаблюдать за тренировкой с одним из новеньких пулеметов системы Максима. Неповоротливая машина, подумал он, против винтовки не пойдет ни в какое сравнение. Уже потом, позже, он припомнит это свое суждение и покажется самому себе человеком несколько недалеким.

Все утро он мыкался по лагерю, таская за собой Мбежане. Уже к полудню его одежда, руки и лицо успели покрыться пылью, а сам он так устал, что настроение у него серьезно испортилось. Воинское подразделение под названием Натальский корпус разведчиков, похоже, было не более чем мифом. Шон стоял на краю лагеря и, глядя на открытый вельд, размышлял о том, куда теперь направить копыта своей лошадки, чтобы продолжить поиски.

Вдруг в полумиле от лагеря, на густо заросшей травой равнине ему бросилась в глаза тонкая струйка синего дыма. Она поднималась из зарослей кустарников, тянувшихся линией – без сомнения, по берегам какого-то ручья. Тот, кто выбрал это местечко для стоянки, наверняка умел с удобством устроиться на просторах вельда. По сравнению с унылым окружением основного лагеря это местечко представляло собой сущий рай: кусты защищают от ветра, в дровах и воде недостатка нет, подальше от внимания старших офицеров.

«Вот он, ответ на мой вопрос», – подумал Шон и тронулся по равнине в сторону дыма.

Судя по многочисленным зулусам, снующим между деревьями, догадка его оказалась правильной. Здесь могли располагаться только колониальные войска: у каждого солдата свой личный вассал. Да и фургоны поставлены в круг, как это принято у местных колонистов. С теплым чувством, будто после долгих блужданий он вернулся домой, Шон подъехал к первому же белому человеку, которого увидел.

Этот джентльмен сидел в тени мимозы в эмалированной поясной ванне, погрузившись по пояс в воду, в то время как черный слуга подливал ему туда из большого черного же чайника горячую водичку.

– Здравствуйте, – приветствовал его Шон.

Мужчина оторвался от книги, вынул изо рта сигару и ответил на приветствие.

– Я ищу тут разведчиков, – сказал Шон.

– Ваши поиски закончились, друг мой. Присаживайтесь, – сказал он. И обратился к слуге: – Принеси-ка для нкози чашечку кофе.

Благодарный Шон опустился на стоящий рядом с ванной стул, сплетенный из сыромятной кожи, и вытянул перед собой ноги. Хозяин ванны отложил в сторону книгу и принялся намыливать волосатую грудь и подмышки, одновременно с оценивающей откровенностью изучая Шона.

– Кто у вас командир? – спросил Шон.

– Хотите с ним познакомиться?

– Да.

Купающийся разинул рот и заорал:

– Эй! Тим!

– Чего тебе надо? – донесся отклик из ближайшего фургона.

– Тут какой-то парень хочет тебя видеть.

– Чего ему надо?

– Говорит, что хочет потолковать с тобой насчет своей дочери.

Наступило долгое молчание, – видимо, человек в фургоне переваривал информацию.

– Как он выглядит?

– Здоровенный и с дробовиком.

– Шутишь!

– Черта с два! Говорит, если не выйдешь, он сам к тебе придет.

Брезент фургона осторожно приподнялся, и в щелке показался человеческий глаз. За этим последовал такой дикий рев, что Шон испуганно вскочил на ноги. Брезент был отброшен, и из фургона выпрыгнул сам командир отряда разведчиков. Расставив руки, как борец на ковре, он двинулся на Шона. Шон мгновение смотрел на него, выпучив глаза, потом тоже заорал как бешеный и принял низкую бойцовскую стойку.

– А-а-а! – снова заорал командир и бросился на Шона, но Шон встретил его грудью и обхватил обеими руками.

– Тим Кёртис, скотина ты этакая! – орал он, захлебываясь от смеха и от боли, потому что Тим не оставлял попыток с корнем выдрать у него бороду.

– Шон Кортни, сукин ты сын! – задыхаясь в объятиях Шона, не оставивших ему воздуха в легких, вторил Тим.

– Давай лучше выпьем за это дело, – сказал Шон, толкая друга.

– Раздавим бутылочку, – согласился Тим, схватил его за уши и потряс.

Наконец они оторвались друг от друга и теперь стояли, слегка смущенные от радости неожиданной встречи.

Слуга вернулся с кофе для Шона, но Тим с выражением отвращения махнул рукой:

– Вылей это пойло! Тащи сюда бутылку бренди из моего комода.

– Так вы, значит, знакомы, как я погляжу, – подал голос человек в ванне.

– Знакомы! Господи, да я целых пять лет на него вкалывал! – фыркнул Тим. – Копал для него это грязное золото под землей. Хуже начальника у меня в жизни не было.

– Что ж, теперь твой черед, – усмехнулся Шон. – Я приехал, чтобы поработать на тебя.

– Ты слышал, Саул? Этот идиот хочет к нам.

– Mazeltov[57], – произнес сидящий в ванне.

Он окунул кончик сигары в воду, чтобы погасить, и, отбросив ее в сторону, поднялся и протянул Шону мыльную руку:

– Добро пожаловать в легион пропащих. Меня зовут Саул Фридман. А ваше имя, догадываюсь, Шон Кортни. И где же бутылочка? Надо отметить ваше прибытие.

На шум сбежались другие из своих фургонов, и Шона представили каждому. Униформа у разведчиков состояла из гимнастерки цвета хаки без знаков различия и всяких лычек, широкополой шляпы и штанов галифе. Всего набралось десять человек. Отличная и бравая на вид компания пришлась Шону по вкусу.

Голый Саул, обмотав чресла полотенцем, взял на себя роль виночерпия. Все с удобствами расселись в тенечке и приступили к распитию. Первые двадцать минут Тим Кёртис развлекал их биографическими и биологическими подробностями карьеры Шона, к которым Саул добавлял свои комментарии, неизменно встречаемые ревом хохота. Видно было, что Саул – остряк и душа компании и с этой ролью справлялся отлично. Он был здесь самый молодой, лет двадцать пять, не больше, и к тому же самый маленький. Худенькое тело сплошь покрывали волосы. Несмотря на чрезвычайно некрасивую внешность, парень обладал немалым обаянием. Шону он очень понравился.

Через час, когда благодаря бренди они дошли до той стадии серьезности, что всегда предшествует следующей стадии безудержного и дикого смеха, Шон обратился к Тиму с вопросом:

– Капитан Кёртис…

– Лейтенант, и не забывай этого, – поправил его Тим.

– Хорошо, пусть будет лейтенант. Скажи-ка мне вот что: в чем заключается наша работа и когда мы должны ее исполнять?

Тим хмуро заглянул в свой пустой стакан, потом посмотрел на Саула.

– Доложи, – отдал он распоряжение подчиненному.

– Как я уже заметил ранее, мы – легион пропащих. Люди смотрят на нас с жалостью и легким смущением. Завидев нас, они переходят на другую сторону улицы, осеняют себя крестным знамением и бормочут заклинания от дурного глаза. Мы живем здесь, как в маленькой колонии прокаженных.

– Почему это?

– Ну, прежде всего потому, что в натальской армии нас считают паршивыми выродками. А виноват в этом один офицер, который, несмотря на внушительный набор медалей на груди, не внушает доверия у юных дам. Он служит старшим офицером связи Генерального штаба колониальных войск. Подполковник Гаррик Кортни, кавалер креста Виктории и ордена «За боевые заслуги».

Лицо Саула вдруг изменилось, он сделал паузу.

– Надеюсь, не твой родственник?

– Нет, – без колебаний соврал Шон.

– Слава богу, – сказал Саул и продолжил: – Так вот, поэтому все нас и жалеют. Абсурд ситуации заключается в том, что никто не признает нашего официального существования. Даже постановке на довольствие должен предшествовать достойный комической оперы диалог между Тимом и начальником снабжения. Но мы называемся «разведчиками», и все ждут от нас, что мы отправимся в тыл врага и хоть чуть-чуть займемся там разведкой. Так что каким-то странным манером в неудаче генерала Буллера за три месяца продвинуться хотя бы на сотню ярдов вперед обвиняют именно нас.

Саул наполнил свой стакан:

– Хорошо хоть бренди у нас не кончилось.

– Хочешь сказать, что мы ничего не делаем? – недоверчиво спросил Шон.

– Почему, мы едим, мы спим… мы пьем, в конце концов.

– Время от времени ходим в гости, – добавил Тим. – Кстати, сейчас неплохое для этого время.

– А к кому мы ходим в гости?

– У нас тут не очень далеко, меньше пяти миль отсюда, есть одна оч-чень предприимчивая женщина. Хозяйка передвижного цирка – сорок фургонов и сорок девушек. Куда основная армия, туда и они. Надо же, чтобы кто-нибудь утешал и подбадривал наших солдат. А поехали, пусть нас там утешат и морально поддержат. Двинемся прямо сейчас – будем первыми. Первому гостю – лучшее место.

– Ну, тут я вам не товарищ, – сказал Саул и, поднявшись, пошел к себе.

– Добрый малый, – сказал Тим, глядя ему вслед.

– Это что, против его религии?

– Нет. Просто он женат и относится к этому серьезно. А ты как?

– Я не женат.

– Ну, тогда поехали.

Уже ночью, при луне, они возвращались обратно, приятно расслабленные и меланхоличные после любви и напитков. Циркачка, взявшая Шона в свой фургон, оказалась девушкой довольно приятной, с большими материнскими грудями.

– А вы мне понравились, мистер, – призналась она ему уже потом.

– Ты мне тоже, – не стал скрывать правды и он.

Хотя Шон, как и после удовлетворения иных плотских потребностей, не испытывал ни стыда, ни чувства вины, но он понимал, что полчаса, проведенные в походной кровати с совершенно чужой девицей, – это жалкий суррогат.

Он ехал и вполголоса напевал мелодию, которую пела ему Руфь той ночью, когда случилась буря.

12

Подполковник Гаррик Кортни снял китель и аккуратно повесил его на стоячую вешалку возле стола. Как домовитая хозяйка поправляет криво висящую на стене картину, он прикоснулся к муаровой ткани пурпурного цвета, на которой висел тяжелый бронзовый крест: вот теперь мундир смотрится вполне удовлетворительно. Шевеля губами, он еще раз прочитал надпись: «За отвагу» – и улыбнулся.

За обедом он выпил шампанского, и теперь ему казалось, будто в голове у него сияет бриллиант, с четкими гранями, твердый и чистый как слеза.

Он сел, развернул вращающееся кресло боком к письменному столу и вытянул ноги.

– Впусти его! – крикнул он денщику.

Гаррик посмотрел вниз, на свои сапоги. А что, никакой разницы, подумал он. Глядя на них, никто не сможет отличить, где под начищенным кожаным сапогом скрыта живая нога, а где – дерево, искусно выделанный в форме ноги протез.

– Сэр!

Он вздрогнул при звуке голоса и подтянул ноги, виновато пряча их под креслом.

– А, это вы, Кёртис. – Подняв голову, он посмотрел на остановившегося перед его столом человека.

Тим стоял по стойке смирно, бесстрастно глядя поверх головы Гаррика. И Гаррик чувствовал удовлетворение оттого, что этот громадный ублюдок должен стоять навытяжку на своих двух крепких ногах перед ним, Гарриком Кортни. Пусть постоит. Он не торопился, молча продолжая глядеть на него. Тим наконец слегка пошевелился и кашлянул.

– Вольно!

Хватит с него, он уже понял, у кого здесь власть. Гаррик взял со стола нож для разрезания бумаги и стал вертеть его в руках.

– Наверно, удивляетесь, почему я вас вызвал, – широко улыбнулся он. – Дело в том, что у меня наконец появилась для вас работа. Сегодня я обедал с генералом Буллером…

Он сделал паузу, давая собеседнику время переварить и оценить сказанное.

– Так вот, мы с ним обсуждали предстоящую наступательную операцию. Он хотел услышать мое мнение о некоторых его планах…

Тут он прервал себя:

– Впрочем, это к делу не относится. Я хочу, чтобы вы с вашими людьми провели разведывательный рейд вдоль реки по обе стороны Коленсо. Взгляните сюда. – Гарри разостлал на столе перед собой карту. – Примерно здесь и здесь, – он ткнул в карту кончиком ножа, – обозначены броды. Вы должны отыскать их и дать их более точные координаты. Кроме того, найдите и обозначьте расположение мостов, как железнодорожного, так и всех прочих, убедитесь в том, что они не повреждены. Вы должны исполнить приказ нынче же ночью. Утром я хочу иметь об этом полный доклад. Можете идти.

– Слушаюсь, сэр.

– Да, Кёртис… – Гарри остановил его у самого выхода из палатки. – Смотрите не подведите меня. Отыщите эти чертовы броды.

Едва брезент за спиной американца опустился, Гарри выдвинул ящик своего стола и достал оттуда серебряную фляжку, украшенную сердоликами. Отвинтив крышку, он понюхал содержимое и приложился к горлышку.

На рассвете забрызганные грязью разведчики парами вернулись в лагерь. Последними приехали Шон с Саулом. Спешившись, они отдали лошадей в руки слуг и присоединились к остальным, сидящим вокруг костра.

– Ну? – Сидя на корточках, Тим поднял голову от кружки с кофе, дымящейся у него в ладонях. Одежда на нем промокла насквозь, и от нее шел пар – жар пламени сушил ткань.

– Железнодорожный мост взорван, но обычный пока цел.

– Вы уверены?

– Мы прошли по нему пешком.

– Это уже кое-что, – проворчал Тим.

Шон скептически вскинул бровь:

– Ты так считаешь? А тебе не приходило в голову, что они не тронули этот мост лишь потому, что хотят, чтобы через реку мы переходили именно здесь?

Никто не отвечал. Шон устало продолжил:

– Обследуя мосты, мы с Саулом немножко прошерстили противоположный берег. За железнодорожным мостом обнаружили ряд небольших холмов. И мы потихоньку обошли вокруг ближайшего из них.

– И что?

– На этих холмах сидит больше буров, чем иголок на дикобразе. Тот, кто попробует пересечь эти мосты при свете дня, рискует получить основательную трепку.

– Хорошенькое дело! – прорычал Тим.

– Здорово, правда? Как подумаю, тошно становится. А ты что обнаружил?

– Ничего, кроме воды. – Тим окинул взглядом свою мокрую одежду. – Везде глубоко.

– Получается, никаких бродов нет, – мрачно предположил Шон.

– Вообще никаких. Но мы нашли на берегу паром с выбитым днищем. Наверно, его и отметили как брод.

– Значит, теперь можешь пойти и принести нашему любимому подполковнику благую весть, – усмехнулся Саул. – Но ставлю один против пяти, что толку будет мало. Думаю, Буллер атакует Коленсо не позже чем через пару дней. Возможно, у него и получится перебросить через мост тысячи две бойцов – в таком случае у нас появится шанс.

Тим со злобой посмотрел на него:

– И разведчики, конечно, пойдут первыми. Тебе-то хорошо… Твой рабби вон как сузил для тебя район действий… А как же мы?

– Но он обозначен на карте! – возразил подполковник Гаррик Кортни.

Он наклонил голову, и Тим смог полюбоваться розовой кожей, видневшейся между аккуратно расчесанными рыжими прядями.

– Чего только я на картах не видел, сэр, и драконов, и морских чудовищ, – отозвался Тим.

Бледно-голубые глаза Гарри окинули его холодным взглядом.

– Хватит паясничать, Кёртис, вам не за это платят.

– Прошу прощения, сэр.

Гарри сразу насупился. Обращение «сэр» у Кёртиса прозвучало как издевка.

– Кого посылали в разведку?

– В разведку я ходил сам, сэр.

– В темноте могли не заметить.

– Если бы там был брод, то к нему вела бы дорога или хотя бы тропинка. И я бы обязательно это увидел, сэр.

– В темноте легко ошибиться, – стоял на своем Гарри. – Вы могли не увидеть что-нибудь такое, что днем отлично видно.

– Понимаете, сэр…

– Ладно. – Гарри быстро перешел к другому: – Теперь мосты. Вы говорите, они все еще целы.

– Цел только один мост, не железнодорожный, но…

– Но что?

– Люди, которых я послал туда, докладывают, что холмы на другом берегу кишат противником. Очень похоже, что на оставленном мосту нам готовят ловушку.

– Кёртис…

Гарри аккуратно положил ножик для резки бумаги на карту. «Нос великоват, глазки поставлены узко, – подумал Тим, – и когда он вот так поджимает губы, становится похож на птицу… на воробья, да-да, на маленького серого воробья».

– Кёртис, – тихо повторил Гарри, – сдается мне, особого энтузиазма наше дело в вас не возбуждает. Я посылаю вас с важным заданием, а вы возвращаетесь с длинным списком всяческих отговорок. Мне кажется, вы не очень понимаете всей серьезности стоящих перед нами задач.

«Чик-чирик – воробьишка». Тим едва заметно улыбнулся, и Гарри вспыхнул:

– Ну, например, кого хоть вы послали разведать эти мосты – надеюсь, люди надежные?

– Так точно, сэр.

– Назовите – кто?

– Фридман.

– О-о-о! Этот еврейский адвокатишка. Умно, нечего сказать, Кёртис, хвалю, умнее не придумать.

Гарри засопел и снова схватил свой ножик.

«Боже мой! – изумился Тим про себя. – Да этот воробьишка у нас еще и ярый антисемит. Все добродетели как на подбор».

– Кого еще?

– Новобранца, сэр.

– Новобранца? Новобранца! – Гарри бросил нож и с возмущенным упреком воздел руки, как бы говоря: «Нет, это немыслимо!»

– Дело в том, что перед войной мне пришлось у него работать. Я хорошо его знаю, сэр. Отличный человек. Я доверяю ему больше, чем остальным, хоть кого назовите. И вообще, я собирался просить вас одобрить присвоение ему звания сержанта.

– И как же зовут сие совершенство?

– Как ни странно, так же, как и вас, сэр. Хотя он говорит, что между вами нет ничего общего. Его фамилия Кортни. Шон Кортни.

Медленно, очень медленно выражение лица Гарри изменилось. Оно стало каким-то вялым, безжизненным. Само лицо страшно побледнело, став почти прозрачным, как у трупа. Глаза потускнели, жизнь покинула их – они смотрели куда-то внутрь, в какие-то потаенные области далекого прошлого. Темные области. Они видели там маленького мальчика, взбирающегося вверх по склону холма.

Он карабкался сквозь густые заросли кустарника, молодые ноги несли его легко. Он пробирался в густой тени, пахнущей прелыми листьями, где тихо жужжали насекомые. Стояло жаркое натальское лето, и он весь покрылся потом. Напрягая зрение, он всматривался сквозь густую листву, стараясь разглядеть впереди бушбока, пеструю лесную антилопу, на которую они охотились. Возбужденная собака туго натянула поводок, и с таким же возбуждением билось в груди его сердце.

Вот собака тявкнула, и тут же послышался шорох: впереди он увидел движение большого тела, раздался стук копыт по камню, и вот животное стремительно бросилось прочь.

Оглушительный звук выстрела, раненая антилопа замычала, замолотила ногами по траве, и раздался громкий голос Шона.

– Я попал в него! Я попал! – кричал он не переставая. – С первого выстрела попал! Гарри! Гарри! Я попал в него! Я попал!

Собака тащит его из тени на солнечный свет. Шон совсем обезумел от радости, он бежит к нему вниз по склону, и в руках у него ружье. Шон падает, ружье вырывается из его рук, гремит еще один выстрел. Гарри чувствует резкий удар, выбивающий из-под него ногу.

Гарри сидит в траве и смотрит на ногу. Из мякоти мышц торчат маленькие белые осколки кости, и темная густая, как сметана, кровь сильными толчками стекает на землю.

– Я не хотел… О господи, Гарри, я не хотел! Я поскользнулся! Честное слово, я поскользнулся…

Гарри задрожал; сильная, почти настоящая судорога сотрясла его тело, и нога под столом дернулась в ответ.

– Что с вами, сэр? Вам нехорошо? – послышался озабоченный голос Тима.

– Нет-нет, все в порядке, все хорошо, спасибо, Кёртис.

Гарри пригладил волосы на висках, где виднелись глубокие залысины; линия волос на голове казалась встрепанной и неровной.

– Продолжайте, прошу вас.

– Как я уже говорил, похоже, там ловушка. Они оставили эти мосты для того, чтобы…

– Ваша обязанность – собирать сведения, Кёртис. А оценивать их – это обязанность Генерального штаба. Думаю, ваш доклад закончен, так? Хорошо, можете идти.

Надо сейчас же немедленно выпить… рука его уже потянулась к ручке ящика.

– О Кёртис, – вдруг позвал он сиплым голосом: в горле у него страшно пересохло, но он превозмог хрипоту. – Вы говорили что-то о присвоении звания… Считайте, что ваша просьба удовлетворена. Я утверждаю присвоение сержантского звания этому человеку.

– Спасибо, сэр.

– И конечно, в случае лобовой атаки на мосты первую волну поведет за собой именно он.

– Что вы сказали, сэр?

– Вы же понимаете, что так сделать просто необходимо, правда?

Тим еще никогда не слышал, чтобы Гаррик Кортни говорил таким вкрадчивым тоном. Словно ждет от Тима одобрения своего приказа. Словно пытается оправдать свое решение.

– Я хочу сказать, что кто-кто, а он-то ведь знает обстановку на этих мостах. Он видел их собственными глазами, ступал по ним. Это человек, который там хорошо ориентируется, так?

– Да, сэр.

– И он ведь сержант, в конце концов. То есть я хочу сказать, что надо послать не простого солдата – нельзя же посылать кого попало.

– Я мог бы пойти, сэр.

– Нет-нет. Нет. Вы нам понадобитесь у брода.

– Как скажете.

– Вы не забудете, да? Обязательно пошлете его, да?

Да он сейчас чуть не умоляет его.

– Да, пошлю, – не стал спорить Тим и покинул палатку.

Гарри рывком открыл ящик стола, и ногти его заскребли по грубому дереву, отыскивая фляжку.

13

Генералу сэру Редверсу Буллеру, кавалеру креста Виктории,

командующему британской экспедиционной армией Наталя

Чивели,

19 декабря 1899 года

Сэр,

имею честь доложить, что в соответствии с полученным приказом в ночь на 18 декабря личным составом Натальского корпуса разведчиков была произведена вылазка с целью рекогносцировки. Были получены следующие результаты.

Брод, обозначенный на прилагаемой карте литерой «А». Несмотря на то что данный брод позволяет форсирование реки крупными силами, в условиях ночной темноты локализация его местонахождения представляет немало трудностей и ночное форсирование в данном пункте представляется нежелательным.

Мост, обозначенный на прилагаемой карте литерой «Б». Это обычный мост, построенный из металлических конструкций. В настоящее время он остается неповрежденным, вероятно благодаря прочности конструктивных элементов, не позволивших противнику разрушить данное сооружение.

Мост, обозначенный на прилагаемой карте литерой «В». Представляет собой железнодорожный мост, также построенный из металлических конструкций; данное сооружение оказалось разрушенным.

В результате ограниченного проникновения бойцами личного состава НКР на территорию противника по ту сторону реки Тугела обнаружилось наличие сил врага на холмах, обозначенных литерами «Г» и «Д». Наличия артиллерии, а также избыточных сил врага в данном месте замечено не было.

Подполковник Г. Кортни,

командир НКР,

действующая армия

ВЫДЕРЖКИ ИЗ БОЕВЫХ ПРИКАЗОВ ГЕНЕРАЛА

СЭРА РЕДВЕРСА БУЛЛЕРА, КАВАЛЕРА КРЕСТА ВИКТОРИИ,

ОТДАННЫХ И ПОДПИСАННЫХ В НОЧЬ НА 19 ДЕКАБРЯ 1899 ГОДА

…Силы под командованием бригадного генерала Литтелтона выдвигаются вперед и захватывают поселок Коленсо. После этого они захватывают металлический мост, переходят через него и выбивают силы врага с холмов на противоположном берегу. (Смотри прилагаемую карту.)

14

Они бок о бок лежали в зарослях травы, и роса насквозь вымочила спины их гимнастерок. Ночь не доносила до их слуха ни шороха, ни звука. На чистом, без единого облачка, небе ярко светили огромные звезды. Впереди серебристый Млечный Путь высвечивал рельефные очертания холмов за Тугелой, создавая впечатление нависшей угрозы.

Саул громко зевнул, а за ним и Шон не удержался. Хотя этой ночью они не сомкнули глаз, причина крылась не в усталости, а в реакции организма на нервное напряжение, перед тем как ринуться в атаку на пушки буров…

– До рассвета часа полтора, – прошептал Саул, и Шон что-то проворчал в ответ.

Что толку считать часы? Без тринадцати минут семь встанет солнце, и британская армия, сосредоточенная у них за спиной, двинется по заросшей бурой травой равнине вперед.

Шон еще раз поднялся на колени и скользнул взглядом по лежащей перед ними местности, не торопясь ощупал глазами берег Тугелы, нашел неясно вырисовывающийся в сотне шагов впереди стальной мост, пересчитал каждый куст на этом берегу – не шевелится ли, не стало ли кустов больше. И только потом удовлетворенно улегся снова.

– Господи, как холодно! – пробормотал лежащий рядом Саул.

– Погоди, скоро будет жарко, – усмехнулся Шон в темноте.

Ясное ночное небо выстудило воздух, и от вчерашнего тепла не осталось и следа. Трава промочила одежду, стальные стволы винтовок неприятно холодили руки. Но на физические неудобства Шон давно уже научился не обращать внимания. Если требовала необходимость, он мог лежать без движения, даже когда на шею садилась муха цеце и вонзала в нежную кожу за ухом свое острое, будто раскаленное, жало. Но когда забрезжил рассвет и настало время двигаться, ему полегчало.

– Все, я пошел, – прошептал Шон.

– Удачи… не забудь к завтраку вернуться.

Такую работу нужно выполнять в одиночку. И эта работа ему очень не нравилась. Они удостоверились в том, что с этой стороны реки врага нет, и теперь, в последнюю минуту, когда бурам уже поздно менять диспозицию, кто-то должен узнать, какими силами они удерживают мост. Парочка пулеметов «максим», установленных, чтобы держать мост под обстрелом, на малой дистанции, или даже заряды взрывчатки, готовой рвануть в любой нужный момент, – все это будет означать, что шансы на успех не только скудные, но вообще нулевые.

Шон закинул винтовку на спину и пополз по траве вперед. Два раза на краткое время останавливался и прислушивался, но следовало торопиться: через час уже совсем рассветет. Он подобрался к мосту и залег в его густой тени, всматриваясь в противоположный берег. Никакого движения. В тусклом свете звезд холмы казались темными спинами китов в море травы. Он ждал пять минут – достаточно долго, чтобы обнаружить шевеление какого-нибудь беспокойного часового, – но нет, ничего.

– Поехали, – громко прошептал он и вдруг испугался.

Он не сразу осознал это чувство, поскольку в жизни испытывал его всего три или четыре раза, но еще никогда его не вызывала столь незначительная причина. Он пригнулся под стальными балочными фермами моста, чувствуя слабость в ногах и странную вязкость в животе. И только тогда ощутил в горле этот привкус, несколько смахивающий на вкус рыбьего жира, смешанного с эманацией чего-то давно уже мертвого и несуществующего, и он не знал, что это такое.

«Я боюсь». Первой реакцией стало удивление, которое быстро сменилось тревогой.

Так вот как это бывает. Он прекрасно знал, что такое бывает и с другими людьми. Не раз он слышал, как они толковали об этом вокруг лагерных костров, помнил слова, за которыми стояли сочувствие и жалость.

Да, напарник привел его обратно в лагерь. Его трясло как в лихорадке, и он плакал навзрыд. Я думал, что он ранен.

«Дэниел, – спросил я, – Дэниел, что случилось?»

«Что-то сломалось, – ответил он, а у самого слезы текут по бороде. – В голове что-то сломалось, треснуло, я это слышал. Тогда я бросил ружье и побежал».

«Он напал на тебя, Дэниел?» – спросил я.

«Нет, парень. Я его даже не видел, просто слышал, как он кормится совсем рядышком в зарослях. А потом вдруг в голове что-то хрясь! И я побежал».

Да какой он трус? Сколько раз я охотился с ним, сам видел, как он убивает слона с одного выстрела; бывало, зверь падал так близко, что можно было достать стволом ружья. Он всегда был нормальный мужик, просто всю жизнь ходил к этому слишком близко. Больше он не охотился.

«Я скопил в душе страх, как старый корабль собирает под днищем ракушки и водоросли, и теперь этот страх готов и во мне прорваться», – понял Шон. Понял он и то, что если сейчас побежит, как побежал тот старый охотник, то больше охотиться уже не будет.

Скорчившись в темноте, взмокший от пота в рассветной прохладе, усиленной холодом страха, Шон почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Его тошнило по-настоящему, он тяжело дышал открытым ртом, теплая маслянистая масса из живота полезла вверх, вот-вот готова была вырваться; от слабости дрожали коленки, и, чтобы не упасть, он ухватился за железную балку моста. Шон простоял так минуту, которая показалась ему вечностью. Потом попытался взять себя в руки и побороть это чувство, подавить его, усилием воли заставляя ноги двигаться вперед. Сознательно проверил работу мышцы анального сфинктера – вот как близко он подошел к состоянию полной деградации.

Именно тогда он понял, что в старой шутке про трусов все правда. И он здесь не исключение.

Он взошел на мост, осознанно подавая команды каждой ноге: подняться, сделать движение вперед, опуститься на землю и вес тела перенести на нее. И дышал он, четко сознавая, что надо делать при каждом вдохе и выдохе. После того как собственный организм столь чудовищным образом предал его, Шон больше не доверял ему выполнения даже самых простых задач.

Если бы буры в то утро поджидали его у моста, они непременно убили бы его. В свете звезд его большое тело представляло прекрасную мишень, но он, забыв про всякую осторожность, тяжело стуча сапогами в металлические конструкции моста, медленно шагал по самой его середине.

Вот металл под ногами сменился гравием. Он уже на противоположном берегу. Шон продолжал идти посредине дороги, которая потихоньку сворачивала к темным холмам.

Охваченный страхом, он двинулся дальше, и отзвуки этого жуткого чувства ревели в голове, как морской прибой. Ремень винтовки соскользнул с плеча, и она с лязгом упала на дорогу. Целую минуту он стоял над ней, пока не собрался с духом, нагнулся и поднял оружие. Потом повернулся и пошел назад. Он шагал медленно, считая шаги, тщательно отмеряя их – один шаг в секунду, – тщательно рассчитывая время, чтобы удержаться и не побежать. Потому что знал: если он побежит, все будет кончено. Охотиться он никогда больше не сможет.

– Ну как, все в порядке? – спросил ждавший его Саул.

– Да, – ответил Шон и опустился рядом.

– Видел что-нибудь?

– Нет.

Саул уставился на него во все глаза:

– С тобой точно все в порядке?

Шон вздохнул. Однажды он уже испытывал такой страх. Это было в обрушившейся шахте. Потом он сумел выбраться, оставив свой страх в той шахте, ушел без него. Точно так же он надеялся оставить страх там, за рекой, но на этот раз страх последовал за ним. Шон понял и больше не сомневался, что теперь страх никогда уже не покинет его. Он всегда будет рядом.

«Придется как-нибудь укротить его, – думал он. – Придется обуздать его и сдерживать».

– Да, со мной все в порядке, – ответил он Саулу. – Который час?

– Половина шестого.

– Пора отослать Мбежане обратно.

Шон встал и направился туда, где Мбежане ждал с лошадьми. Он вручил зулусу небольшой квадратик зеленой ткани – заранее приготовленный сигнал о том, что армия противника ни мост, ни городок не обороняет. Красный квадратик он переложил в нагрудный карман.

– Я скоро вернусь, – сказал Мбежане.

– Не надо, – покачал головой Шон. – Тебе здесь делать нечего.

Мбежане отвязал лошадей.

– Счастливо оставаться, – сказал он.

– Счастливо добраться, – ответил Шон.

Шон был благодарен Мбежане, что тот не станет свидетелем, случись ему сломаться под давлением вновь обретенного страха.

«Но я не должен сломаться, – принял он суровое решение. – Сегодня меня ждет проверка. Если продержусь в этот день, тогда, возможно, страх будет у меня в руках».

Он вернулся к ждущему его в темноте Саулу. Они снова улеглись рядом, дожидаясь, когда придет рассвет.

15

Мрак постепенно уходил прочь, и с каждой минутой обзор увеличивался. Теперь четко вырисовывались верхние конструкции моста – тонкий геометрический узор на темном фоне группы холмов. Потом, уже на бледном фоне травы и скал, Шон смог рассмотреть темные очертания кустарника.

Утренний свет исказил восприятие расстояния, и холмы на том берегу теперь казались далекими и уже не имели столь враждебного вида. Над рекой длинной вереницей летела стая белых цапель, достаточно высоко, чтобы лучи солнца уже освещали этих птиц, ярко сияющих золотом над остальным миром, погруженным в тень. С рассветом подул несильный прохладный ветерок, и его шуршание в густой траве смешивалось с негромким говорком речки.

Затем лучи солнца осветили вершины холмов, словно благословляя армию республики. Туман, спящий в низинах и балках, съежился от нарастающего тепла, извиваясь и корчась, словно от боли, поднялся вверх, и ветерок унес его прочь.

Над далеким горизонтом выглянул краешек солнца, и вот явился омытый росой, новенький, яркий и чистый день.

Глядя в бинокль, Шон внимательно изучал высотки. На расстоянии сотни шагов виднелись тонкие струйки дыма: армия буров варила кофе.

– Думаешь, нас заметили? – спросил Саул.

Не опуская бинокля, Шон покачал головой. Два кустика и тонкая ширма травы, которую они соорудили еще ночью, укрывали их хорошо.

– С тобой точно все в порядке? – уточнил Саул.

Лицо Шона явственно говорило, что ему не очень-то по себе.

– Живот что-то прихватило, – проворчал Шон.

«Скорее бы началось, – думал он, – скорей бы. Хуже нет, когда ждешь».

Вдруг под ним задрожала земля, едва заметно, и сразу стало легче на душе.

– А, вот и пушки подоспели, – сказал он.

Под прикрытием одного из кустов он встал и оглянулся.

Колонной по одному, следуя друг за другом в точно отмеренных интервалах, подходили артиллерийские орудия. Издалека они казались совсем маленькими, но быстро увеличивались по мере приближения вместе с пушкарями, сидящими верхом на передних лошадях. Вот они уже совсем близко – видны двигающиеся вниз и вверх вооруженные кнутами руки, слышен стук колес, дребезжание лафетов и отдаленные крики сопровождающих верховых.

Шестнадцать пушек, сто пятьдесят тянущих их лошадей и сотня готовых обслуживать орудия людей. Но перед бескрайней равниной, на которой расположилась деревушка Коленсо, эта колонна казалась совсем маленькой, даже ничтожной. Шон посмотрел дальше и увидел идущую позади пехоту, шеренга за шеренгой, как штакетины забора: тысячи солдат надвигались на равнину. Шон почувствовал, как его охватывает буйный восторг. Он знал, что армия сконцентрирована на линии тех отметок, которые они с Саулом предыдущей ночью обозначили на карте, и что они вдвоем будут первыми, кто ринется на мост, – первыми из этих тысяч.

Но охватившее его восторженное состояние духа представляло собой нечто совсем иное по сравнению с тем, что он знал прежде. Это чувство, приправленное едким перчиком страха, оказалось гораздо острей и богаче. Впервые в жизни Шон увидел, что и страх может доставлять удовольствие.

Он смотрел на разворачивающиеся по бурому игорному столу силы, вооруженные пушками и винтовками, – словно разбросанные как попало фишки, готовые победить или безнадежно погибнуть, в зависимости от того, как ляжет игральная кость войны. Конечно, Шон понимал, что он – одна из этих фишек, и это понимание страшило его и, как ни странно, возбуждало в груди ликование.

Вот орудия подошли уже совсем близко. Он уже мог разобрать крики, во всех подробностях рассмотреть солдат и даже различать на их лицах отражение собственных чувств.

Но зачем же они ставят пушки на таком небольшом расстоянии? Это же слишком близко! Шон бросил беспокойный взгляд назад, на грозные высотки за рекой, и прикинул расстояние. Где-то около двух тысяч ярдов, как раз прицельная дальность выстрела винтовки с длинным стволом. А пушки все приближались.

– Черт побери! Они что, с ума сошли? – громко спросил Шон.

– Рискованно, до них теперь можно достать, – отозвался Саул, который тоже увидел опасность. – Нельзя их ставить на такой дистанции.

Но орудия продолжали ехать вперед. Грохот их напоминал отдаленные раскаты грома. Пыль, смоченная росой, поднималась за ними неохотно, лошади широко скалили зубы и роняли пену, изо всех сил натягивая постромки.

– Они уже в пределах прицельной дальности! Надо остановиться немедленно! – стонал Шон.

Наконец колонна развернулась; орудия по очереди, не снижая скорости, растаскивались вправо и влево, подставляя себя под пули вражеских винтовок.

– Черт побери! Черт побери! – глядя на это, сыпал Шон проклятиями. – Их же перестреляют, как перепелок.

Пушкари, приподнимаясь на стременах и чуть отклоняясь назад, останавливали лошадей. Командиры орудий спешивались, отгоняли убегающих галопом лошадей и начинали отцеплять и нацеливать пушки.

И в тот момент, когда они, совсем беззащитные, кучками возились со своими пушками, вручную ставя их в нужное положение и наводя на холмы, когда лошади все еще вставали на дыбы и возбужденно ржали, когда еще не были выгружены и сложены возле пушек снаряды, раздался залп вражеских винтовок. Этот приглушенный расстоянием звук показался каким-то хиленьким, совсем не грозным, странно невоинственным, похожим на разрозненные хлопки сотни ракет фейерверка, и сначала не дал никакого результата. Густая трава скрыла удары пуль, а пыль отяжелела от утренней росы и никак не реагировала на попадающие в нее пули.

Затем один из выстрелов с той стороны попал в лошадь; она упала и задрыгала ногами, потащив за собой другого коня, стоявшего рядом в упряжке. Двое солдат бросились туда, чтобы перерезать постромки и освободить лошадей, но один не добежал. Он вдруг осел на траву, безжизненно склонив голову. Упали еще две лошади, а одна встала на дыбы и дико забила копытами в воздухе, передняя нога у нее свободно болталась – пуля перебила ей кость повыше колена.

– Убирайтесь! – заорал Шон. – Оттаскивайте пушки назад, пока еще есть время!

Но голос его не достиг ушей пушкарей, да и не мог: его заглушили поднявшиеся крики и визг раненых лошадей.

К этому шуму прибавился еще один звук. Шон не сразу понял, откуда он: словно град молотил по железной крыше – сначала единичные удары, потом все чаще, и наконец словно сотня молоточков забарабанила рваным ритмом. И он понял, что это пули бьют по металлу пушек.

И вот что он увидел.

Падает артиллерист, стискивая казенную часть орудия, пока его не утащили подальше.

Заряжающий роняет снаряд, спотыкается об него, ноги его подгибаются, он опускается на землю и больше не шевелится.

Лошадь вырывается из постромок и галопом скачет прочь по равнине, таща за собой спутанные обрывки ремней.

Выводок диких фазанов разом вспархивает из травы неподалеку от батареи, по дуге летит вдоль реки и, сложив крылья, снова падает в густую траву.

А вдали за пушками уже показались ровные ряды пехоты, безмятежно приближаясь к кучке покинутых жителями домов Коленсо.

И вдруг раздается грохот, от которого вздрагивает земля, и в небо поднимаются шестнадцать клубов густого синего дыма: это вступают в бой пушки.

Шон навел бинокль на холмы как раз вовремя и увидел, как рвутся на их вершинах первые снаряды. Там расцвели зеленовато-желтые в лучах солнца смертоносные цветки разрывов, и ветер понес в сторону облака́ густого ядовитого дыма.

Снова ударили пушки, и еще раз – каждый залп звучал менее упорядоченно, чем предыдущий, а потом канонада превратилась в непрерывный, лишь с некоторыми запинками, ураганный рев. Скоро строгие очертания гряды холмов смазались и уже плохо просматривались в клубах пыли и дыма. Над высотками стлался еще и другой дым, сероватый, похожий на редкий туман, – дым выстрелов тысяч винтовок.

Шон быстро перевел прицел своего «ли-метфорда» на тысячу ярдов, прополз, упираясь локтями, немного вперед, прижал приклад к плечу и принялся палить почти вслепую, целясь в струйки дыма над холмами. Лежащий рядом Саул тоже вел непрерывный огонь.

Шон дважды успел расстрелять магазин, прежде чем оглянулся посмотреть, что творится у пушек. Интенсивность огня там значительно снизилась. Большая часть лошадей была убита, их трупы валялись в траве. На лафетах лежали убитые артиллеристы, тяжелораненые пытались укрыться за пушками, и там, где прежде вокруг орудия суетилось по шесть человек, теперь оставалось четверо или даже трое: они продолжали подносить снаряды, заряжать и вести огонь.

– Дураки, какие дураки, черт бы вас всех подрал! – прошептал Шон и снова принялся стрелять, бездумно передергивая затвор, прицеливаясь сквозь дым орудийных выстрелов и нажимая на спусковой крючок.

Выстрелов он не считал, лишь каждый раз, когда слышал щелчок, сообщавший, что магазин пуст, он вставлял очередную обойму. Шон уже весь взмок от жары боя, капли пота стекали в подмышках, в ушах звенело от толчков приклада при отдаче, больно бьющей в плечо.

Постепенно грохот пушек и запах сгоревшего пороха вызвали у него ощущение нереальности происходящего. Казалось, он теперь вечно будет вот так лежать и стрелять в белый свет как в копеечку, в никуда, в дым. Потом реальность еще более поблекла, и вся его жизнь теперь сошлась на прорези и мушке прицела – единственной реальности посреди облаков дыма. Облаков, не имеющих формы. Он больше не слышал ничего, кроме непрерывного звона в ушах, в котором потонули все остальные звуки битвы. Он остался один, спокойный и тихий, тяжелый и отупевший от гипнотически медленно плывущего дыма и однообразно повторяющегося движения: заряжать – стрелять, заряжать – стрелять.

И вдруг атмосфера боя резко изменилась. Над головами что-то прошелестело, словно крылья гигантской птицы, потом раздался оглушительный треск, словно сам Сатана хлопнул дверью, ведущей в ад. Вздрогнув, Шон посмотрел вверх и увидел мерцающий шар белого дыма, который висел в воздухе над пушками, вращаясь и разрастаясь в небе, словно распускающийся цветок.

– Что за…

– Шрапнель, – проворчал Саул. – Теперь им конец.

Снова треск, и снова, и снова – это пушки буров системы Норденфельта высаживали над равниной свои, словно сделанные из хлопка цветочки дыма, молотя, как цепом, и по артиллерийским орудиям, и по людям, которые все еще продолжали палить из них, и вокруг жужжали и свистели вихри стали.

Но вот за спиной послышались голоса. Сбитый с толку, потрясенный канонадой, Шон не сразу понял, откуда они взялись и о чем говорят. Про пехоту он совсем забыл.

– Эй, там, сомкнуть ряды!

– Сомкнись на правом фланге! Держи строй!

– Не бежать. Спокойно, ребята. Не бежать.

Шон увидел приближающиеся длинные шеренги бойцов, которые местами то выдавались вперед, то отставали и снова выравнивались под окрики офицеров. Они выступали спокойно, двигаясь на равном расстоянии друг от друга, с винтовками наперевес проходили мимо орудий. На равнине у них за спиной оставались бугорки цвета хаки – одни неподвижные, другие корчились и кричали. Как только в шеренге появлялся просвет, он быстро заполнялся под монотонное скандирование офицеров:

– Сомкнись! Сомкнись там, на левом фланге!

– Они идут к железнодорожному мосту, – сказал Шон, чувствуя первое предвестие катастрофы. – Неужели не знают, что он разрушен?

– Надо остановить их! – крикнул Саул, вставая рядом с Шоном.

– Почему эти дураки не следуют нашим указаниям? – прокричал свой вопрос Шон, ответа на который не существовало.

Впрочем, он кричал, чтобы выиграть время, оттянуть то мгновение, когда надо будет покинуть свое ненадежное травяное укрытие и выйти на открытое место, где землю поливает шрапнель и свистят винтовочные пули. К нему снова вернулся страх, жуткий страх. И выходить туда совсем не хотелось.

– Пошли, Шон! Надо остановить их! – крикнул Саул и побежал.

Он напоминал маленькую, худую обезьянку, которая, дурачась, пустилась вслед уходящей вперед пехоты. Шон набрал в легкие побольше воздуха и секунду удерживал его, а потом бросился следом.

В двадцати ярдах впереди от первой шеренги быстро вышагивал длинноногий офицер с обнаженной саблей в руке.

– Эй, вы! – крикнул ему Шон, размахивая шляпой, чтобы привлечь его внимание.

Ему это удалось. Офицер остановил на нем сверкающий взгляд острых, как пара штыков, голубых глаз, и навощенные кончики его седых усов дернулись. Он зашагал к Шону с Саулом.

– Вы не туда идете! – закричал Шон звенящим от волнения голосом. – Железнодорожный мост взорван, там вам не перейти!

Офицер подошел к ним и остановился:

– А кто вы такие, черт вас побери, простите за грубость?

– Разведчики… – начал было Шон и тут же испуганно подскочил: винтовочная пуля вонзилась в землю прямо между его ногами. – И спрячьте подальше эту дурацкую саблю… каждый бур за Тугелой откроет на вас охоту.

Офицер – судя по знакам отличия, полковник – нахмурился:

– Прошу обращаться ко мне по форме, сержант…

– К черту форму! – заорал на него Шон. – Разворачивайтесь и идите туда, к другому мосту! – Он взволнованно вытянул руку в сторону железных конструкций, виднеющихся слева за деревьями терновника. – Если пойдете дальше, вас порвут в клочья.

Полковник еще мгновение сверлил его взглядом колючих глаз, потом поднес к губам серебряный свисток и пронзительно засвистел.

– Ложись! – закричал он. – Ложись!

Первая шеренга немедленно упала в траву. Шагающие за ней остальные шеренги заколебались, потеряли стройность.

– Слушай мою команду! – снова прокричал он. – Всем в поселок! Укрыться в домах!

Солдаты рассыпались и побежали – тысячи людей в форме цвета хаки толкались, мчались наперегонки, торопясь под защиту строений Коленсо. Толпа влилась в единственную улицу, и солдаты один за другим ныряли в двери и окна. Не прошло и полминуты, как на виду никого не осталось.

– А теперь объясните, в чем дело! – грозно потребовал ответа полковник, снова повернувшись к Шону.

Шон нетерпеливо повторил все то, что уже сказал; он стоял на открытом месте и очень даже понимал, что за неимением других целей буры сейчас начнут проявлять к ним самый пристальный интерес.

– Вы уверены?

– Да, черт возьми! Конечно уверен! Тот мост разрушен, и они сорвали и побросали в реку все заграждения из колючей проволоки. На противоположный берег там вы ни за что не попадете.

– Пойдемте со мной, – сказал полковник и зашагал к ближайшему домику.

Шон держался рядом с ним. Много позже он сам не мог понять, как это ему удалось пройти сотню ярдов и не сорваться на бег.

– Ради бога, уберите эту саблю! – прорычал он полковнику, в то время как мимо них, совсем рядом, – фьють, шлеп, фьють, шлеп – проносились пули.

– Что, боитесь, сержант? – спросил полковник и в первый раз улыбнулся.

– Вы чертовски правы, боюсь.

– Я тоже боюсь. Но перед своими людьми нельзя этого показывать, как считаете?

Он подхватил болтающиеся на бедре ножны и сунул в них саблю.

– Как ваше имя, сержант? – спросил он.

– Шон Кортни, Натальский корпус разведчиков. А ваше?

Шон инстинктивно пригнулся, когда мимо головы пролетела очередная пуля, а полковник снова улыбнулся его фамильярности.

– Эйксон. Джон Эйксон. Второй батальон Шотландских стрелков.

Они подошли к домику. Не в силах больше сдерживаться, Шон благодарно нырнул в кухонную дверь и увидел, что Саул уже здесь. Тот выдал Шону сигару и зажег для него спичку.

– Сумасшедшие англичане! – высказался он. – Да и ты тоже хорош… шагает себе не торопясь, когда кругом пули свистят.

– Ну хорошо, Кортни, – сказал Эйксон, входя за Шоном на кухню. – Давайте-ка обсудим наше положение.

Пока Шон рассказывал ему все в подробностях, он молча слушал. Шону пришлось почти кричать, чтобы перекрыть свист пуль, взрывы снарядов артиллерии буров и грохот не менее тысячи винтовок системы Ли-Метфорда, отвечавших из каждого окна и двери деревушки. Кухня здесь использовалась еще и как перевязочный пункт, и шум боя сопровождался стонами и криками раненых.

Шон закончил, и Эйксон, отвернувшись, подошел к окну. Он смотрел на железнодорожные пути, где стояли пушки. Тяжелые орудия выстроились там прямо как на учебном плацу. Но теперь пушки молчали. Просачиваясь в укрытие глубокого ущелья – а может быть, оврага, – расположенного в тылу, оставшиеся в живых артиллеристы уносили с собой раненых.

– Бедняги, – прошептал Шон, когда увидел, как убили одного из отступающих артиллеристов; пуля попала ему в голову, сорвав с него шлем, и тот, вращаясь, взлетел вверх, окруженный розовым облаком крови.

Это зрелище, похоже, встряхнуло и Эйксона.

– Хорошо, – сказал он. – Выдвигаемся к исправному мосту. За мной, Кортни.

За спиной кто-то вскрикнул, и Шон услышал падение тела. Но оглядываться не стал. Он смотрел на маячивший впереди мост. Шон механически переставлял ноги, но мост, казалось, совсем не приближался. Терновник здесь рос гуще, чем возле реки, и атакующие смогли хоть как-то укрыться от безжалостных и метких стрелков, засевших на другом берегу. И все равно бойцы падали один за другим, а шрапнель продолжала с яростью рваться у них над головой.

– Давай на другую сторону! Займем там лучшие места! – прокричал Саул, идущий рядом.

– Давай, – согласился Шон, и они побежали.

На мост они вбежали первыми, а сразу за ними – Эйксон. На покрашенном серой краской металле ферм пули оставляли отчетливые шрамы. Вдруг Шон со спутниками каким-то чудом оказались на том берегу. Тугела теперь осталась у них за спиной.

Вдоль дороги шла дренажная канава; они прыгнули в нее и, тяжело дыша, залегли. Шон оглянулся. По мосту бежала масса одетых в мундиры людей, уже без всякого подобия порядка и строя; они столпились в узком, как бутылочное горлышко, проходе на мосту, и буры сразу перенесли огонь на них.

Прорвавшиеся на тот берег рассеивались вдоль реки и прятались за откосом берега, но у них за спиной продолжалось избиение массы ругающихся, бегущих, злых, напуганных и гибнущих ни за грош людей.

– Кровавая баня, черт меня побери! – глядя на это, потрясенно проговорил Шон.

Убитые и раненые падали через низкие перила и летели в бурые воды Тугелы, чтобы либо утонуть, либо с горем пополам выкарабкаться на берег. Но поток людей через мост не прерывался, солдаты прятались в дренажных канавах по обе стороны дороги, а также за крутым обрывом берега.

Шону стало ясно, что наступление теряет силу и стремительность. Люди прыгали в канаву, и, глядя на их лица и на то, как они жмутся к земле, Шон понимал, что продолжать атаку они уже не в состоянии. Кошмар, через который они прошли на мосту, нарушил всякую дисциплину, державшую их в четких, повинующихся командам шеренгах; офицеры и солдаты смешались в одну неразличимую и страшно напуганную толпу. Между группами, засевшими в двух дренажных канавах и под защитой крутого берега, не имелось никакой связи, а уж про тех беззащитных, кто еще только переходил на эту сторону, и говорить нечего. Огонь с позиций буров не прекращался; теперь уже мост оказался завален кучей павших, и каждой новой волне приходилось карабкаться по раненым и убитым, а шквал огня из винтовок противника продолжал непрерывно поливать по ним горячим дождем.

По опорам моста текли ручьи свежей крови, ужасно контрастируя с серой краской, и поверхность реки покрыли медленно уплывающие вниз по течению шоколадно-коричневые пятна. То здесь, то там из шума бессвязных криков и стонов вырывался чей-нибудь отчаянно-призывный голос:

– Сюда, двадцать первый! Двадцать первый, ко мне!

– Самостоятельный огонь! По высотам! Беглый огонь!

– Санитара!

– Билл! Где ты, Билл?

– Господи! О Иисус!

– Вставай, ребята! Вставай!

– Двадцать первый, слушай мою команду! Примкнуть штыки!

Кто по плечи высовывался из канавы и отвечал на огонь буров, кто прикладывался к фляге с водой. Какой-то сержант возился с винтовкой, у которой заклинило затвор, и тихо ругался, не поднимая головы, а рядом с ним, откинувшись спиной на стенку канавы и раскинув ноги, сидел рядовой и смотрел, как из раны в животе толчками течет кровь.

Шон встал и почувствовал на щеке ветерок от просвистевшей мимо пули, в нижней части живота шевельнулась и еще плотнее свернулась кольцом подленькая змея страха. Он выскочил из канавы.

– Вперед! – заорал Шон и побежал к холмам.

Впереди лежало открытое поле, а дальше – ограждение из ржавой колючей проволоки, натянутой на полусгнившие деревянные столбы. Он добежал до него и каблуком ударил по одному из столбов. Столб упал на землю, проволока порвалась. И он перепрыгнул через нее.

– Никто за нами не пошел! – крикнул бегущий рядом Саул.

Шон остановился. Они стояли посреди поля вдвоем – и винтовки буров сейчас наверняка яростно их выцеливают.

– Беги, Саул! – закричал Шон и сорвал с себя шляпу. – Вперед, ублюдки! За мной!

Он замахал шляпой оставшимся позади бойцам.

Еще одна пуля пролетела так близко, что от поднятого ею ветра его шатнуло.

– Сюда! Давайте за нами! Вперед! – закричал Саул, не оставивший Шона в одиночестве.

Он даже приплясывал от возбуждения и хлопал в ладоши.

– Назад! – донесся до них голос Эйксона; тот встал в дренажной канаве во весь рост, видный чуть не по пояс. – Назад, Кортни!

Атака закончилась. Шон понял это сразу, как и то, что Эйксон принял правильное, мудрое решение. Дальнейшее продвижение по полю, открытому для обстрела засевшими на холмах бурами, было равносильно самоубийству. Решимость, которая заставила его добежать до этого места, испарилась, и страх сорвался с цепи, на которой Шон его удерживал. Не взвидя света, он пригнулся и, всхлипывая, не чуя под собой ног и бешено работая локтями, рванул обратно.

Внезапно в Саула, бежавшего рядом, попала пуля. Ранение в голову швырнуло его вперед, винтовка выпала из рук; он хрипло вскрикнул от боли и неожиданности и упал, по инерции проехав животом по траве. А Шон побежал дальше.

– Шон! – услышал он за спиной голос Саула. Это был отчаянный крик человека, который нуждался в помощи. – Шон!

Но Шон словно оглох. Он жаждал как можно скорее добежать до безопасной канавы.

– Шон! Прошу тебя!

И Шон остановился, не зная, что делать, в то время как сверху отрывисто лаяли вражеские винтовки и пули со свистом срезали вокруг него стебли трав.

«Брось его! – визжал страх у Шона в голове. – Брось его! Беги! Беги!»

Саул с окровавленным лицом полз к нему, не сводя с него взгляда:

– Шон!

«Брось его! Брось его!»

Но в жалком, перепачканном кровью лице Саула светилась надежда, пальцы рук царапали землю под грубой травой, с корнем вырывали стебли, когда он, подтягивая тело, помогал себе ползти вперед.

То, что сделал Шон, не укладывалось в разумные пределы. Но он двинулся к Саулу.

Пришпориваемый страхом, он собрал последние силы, поднял спутника и побежал к своим.

О, как Шон сейчас ненавидел его – никогда и ни к кому он не испытывал такой ненависти… однако, спотыкаясь, он нес Саула к засевшим в дренажной канаве солдатам. Время для него замедлилось, и ему казалось, что он идет туда целую вечность.

– Будь ты проклят! – прошептал он Саулу. – Чтоб ты провалился! – добавил он. Слова слетали с языка легко – это говорил не он, за него говорил страх.

Вдруг земля ушла из-под ног Шона. Вместе они свалились в канаву, и Шон откатился от Саула. Прижавшись лицом к земле, он лежал на животе, и его трясло как в лихорадке.

Опомнился и пришел в себя Шон не сразу; выйдя из состояния, куда загнал его страх, он поднял голову. Саул сидел, прижавшись к стенке канавы. Лицо было перепачкано грязью и кровью.

– Ну что, как у нас дела? – прохрипел Шон.

Саул посмотрел на него бессмысленным взглядом. В этот ясный день солнце жарило немилосердно. Шон отвинтил пробку бутылки, поднес к губам Саула горлышко. Преодолевая боль, тот глотнул, вода потекла по его подбородку и залила гимнастерку.

Потом с наслаждением глотнул водички и Шон; дыхание его восстановилось.

– Давай-ка посмотрим, что у тебя с головой.

Он снял с Саула шляпу, и кровь, скопившаяся вокруг внутренней ленты шляпы, потекла по шее раненого. Раздвинув мокрые черные волосы, Шон обнаружил на голове борозду от пули, прошедшей по касательной.

– Царапина, – проворчал он и полез Саулу в карман гимнастерки за бинтом.

Кое-как перевязав другу голову, он вдруг обратил внимание, что над полем битвы повисла странная тишина. Ее скорее не нарушали, а даже подчеркивали негромкие голоса солдат вокруг или случайный винтовочный выстрел с вершины холма.

Бой закончился. «По крайней мере, мы перебрались через реку, – горько подумал Шон. – Осталась только одна проблема: как вернуться обратно».

– Ну как, болит? – спросил он, смочил носовой платок и стал вытирать с лица Саула кровь и грязь.

– Спасибо тебе, Шон, – отозвался Саул.

Шон вдруг увидел, что глаза Саула полны слез. Это его смутило, и он отвернулся.

– Спасибо тебе… за то, что вернулся и забрал меня.

– Ладно, не думай об этом.

– Я никогда этого не забуду. До конца дней своих буду помнить.

– Ты бы на моем месте сделал то же самое.

– Нет, не думаю. Не смог бы. Я так испугался, мне было так страшно, Шон! Ты представить себе не можешь. Так страшно, что и представить нельзя.

– Забудь, Саул. Брось, не думай об этом.

– Нет, я должен сказать… Я твой должник… с этого момента я твой вечный должник… Если бы ты не вернулся за мной, я бы… я бы до сих пор там лежал. Я твой должник.

– Да заткнись ты, черт бы тебя побрал!

Шон видел, как сузились зрачки Саула, превратившись в крохотные черные точки, как он тряс головой с бессмысленным, как у идиота, лицом. Пуля все-таки серьезно контузила его. Но и это не охладило злости Шона.

– Заткнись! – рыкнул он еще раз. – Думаешь, я не боюсь, не знаю, что такое страх? Если бы ты знал, как я там перепугался… я ненавидел тебя в ту минуту. Ты слышишь? Я ненавидел тебя!

Потом Шон заговорил уже тише. Он испытывал необходимость объяснить Саулу все, да и себе тоже. Необходимо все ему рассказать, оправдаться, осмыслить то, что случилось, и вписать в общую схему происходящего.

Он вдруг почувствовал себя старым и мудрым. В руках он держал ключ к тайне жизни. Ему теперь все стало совершенно ясно – в первый раз в жизни он все понял и все мог объяснить.

Они сидели рядышком, совсем близко друг к другу, отдельно от остальных сидевших в канаве солдат. Голос Шона превратился в горячий шепот, он настойчиво пытался заставить Саула понять то, что понял он, пытался передать ему свое знание, в котором содержалась вся правда жизни.

Неподалеку от них лежал капрал из отряда стрелков. Лежал на спине, неживой, и мухи уже роились вокруг его глаз, откладывая свои яйца. Яйца походили на крохотные зернышки риса, лежащие кучками под ресницами вокруг мертвых открытых глаз.

Саул тяжело навалился на плечо Шона, время от времени в замешательстве тряс головой и слушал, что толкует ему друг. Слушал его спотыкающийся голос: Шон говорил с запинками, то останавливался, то вдруг торопился, боясь, что не успеет ухватить ускользающую мысль. А Саул слушал, улавливая отчаяние в его голосе, когда Шон хотел донести до него хотя бы крупицу того знания, которое вдруг открылось ему всего несколько мгновений назад. Саул слышал, как истощается этот источник и Шон печально замолкает, видя, что это новое знание уходит от него.

– Ну, в общем, я и сам не понимаю, – в конце концов признался он.

И тогда заговорил Саул. Он заговорил тусклым голосом, и взгляд его никак не мог сфокусироваться, когда он смотрел на Шона из-под окровавленных бинтов, тюрбаном охвативших его голову.

– Руфь… – начал он. – Ты говоришь совсем как Руфь. Иногда по ночам, когда ей не спится, она будит меня и пытается мне что-то объяснить. Я уже почти понимаю, у нее почти получается, а потом вдруг она умолкает. «Ну не знаю, – говорит она. – Сама не понимаю, просто не понимаю, и все».

Шон отпрянул и заглянул ему в лицо.

– Руфь? – тихо переспросил он.

– Ну да, Руфь… это моя жена. Знаешь, Шон, она бы тебе понравилась, и ты бы ей понравился тоже. Она такая смелая… представляешь, пробралась ко мне через порядки буров. Одна проскакала верхом из самой Претории. И явилась ко мне. Я глазам своим не поверил. Проделать такой путь! В один прекрасный день просто является к нам в лагерь и говорит: «Здравствуй, Саул! Я приехала!» Прямо вот так и сказала, можешь себе представить? Вот познакомишься, Шон, и она тебе очень понравится. Такая красивая, такая спокойная…

В октябре начинают дуть сильные ветра, и приходят они неожиданно, в день полного безветрия. Целый месяц стоит жара, погода сухая, а потом вдруг слышишь издалека рев приближающегося ветра, поначалу тихий. Звук быстро нарастает; ветер несет с собой бурую пыль, деревья клонятся, мечутся на месте, молотят ветками по воздуху. Ты видишь, как он приближается, но все твои приготовления встретить его заблаговременно оказываются бесполезны. Тебя накрывает страшный рев, окутывает пылью, ты становишься нем и слеп перед этой яростной силой.

Так и Шон видел его приближение – он сразу понял, что это за рев, несущий с собою смерть и однажды чуть не убивший человека. Но все равно он застал Шона врасплох. Ветер обрушился на него, рев бешено несущихся воздушных потоков наполнил его сознание, до предела ограничил ему обзор, так что теперь он различал перед собой только лицо Саула Фридмана. Он видел его в профиль, поскольку Саул отвернулся и смотрел на равнину, где стоял поселок Коленсо и располагались боевые порядки англичан.

Шон взял винтовку мертвого капрала и положил себе на колени. Большим пальцем снял с предохранителя. Но Саул ничего не замечал.

– Она сейчас в Питермарицбурге, на той неделе я получил от нее письмо, – бормотал он.

Шон подвинул винтовку на коленях так, чтобы ствол ее смотрел в бок Саула на уровне груди, рядом с подмышкой.

– Я отослал ее в Питермарицбург. Она остановилась там у своего дяди.

Саул поднял руку и коснулся своей головы. Шон положил палец на спусковой крючок.

– Я бы хотел, чтобы вы познакомились, Шон. Ты ей понравишься.

Теперь он смотрел Шону в лицо, и глаза его излучали трогательное доверие.

– Когда буду писать ей, обязательно расскажу про этот день, про то, как ты меня спас.

Шон стал потихоньку жать на спусковой крючок, пока не почувствовал конечное его сопротивление.

– Мы с ней оба твои должники… – Саул замолчал и застенчиво улыбнулся. – Я просто хочу, чтоб ты знал… я никогда этого не забуду.

«Убей его! – ревело у Шона в голове. – Немедленно убей его! Убей его, быстро! Заткни ему рот!»

Это был первый осознанный приказ, который отдал ему инстинкт.

«Сейчас же! Сделай это сейчас же!»

Но палец, лежащий на спусковом крючке, ослаб.

«Но это ведь все, что стоит между тобой и Руфью… Сделай это, сделай немедленно». Ревущий голос в голове несколько стих. Ураган пролетел мимо, Шон слышал его стихающий вой. Он поднял винтовку и осторожно поставил ее снова на предохранитель.

В наступившей после урагана тишине он вдруг понял, что теперь Саул Фридман для него – человек особый. Шон так близко находился к тому, чтобы забрать его жизнь, что теперь оберегать жизнь этого человека, опекать его стало для него долгом чести.

Шон отложил винтовку в сторону и устало закрыл глаза.

– Надо подумать, как выбираться отсюда, – тихо сказал он. – Иначе я так и не смогу познакомиться с этой твоей красавицей.

16

– Харт попал там в крупные неприятности! – кричал генерал сэр Редверс Буллер, и в такт его выкрикам колыхался большой живот. Он очередной раз посмотрел в подзорную трубу. – Что вы об этом думаете, Кортни?

– Да, сэр, брода он так и не достиг, это точно. Мне представляется, его остановили в излучине реки, – согласился Гарри.

– Будь он проклят! Я же отдал ясный приказ, – рычал Буллер. – А что артиллерия? Вы там что-нибудь видите?

Группа офицеров, как по команде, развернула подзорные трубы к центру, туда, где над терновником в клубах пыли и дыма неясно вырисовывались крытые гофрированным железом крыши Коленсо.

– Нет… – начал было Гарри и тут же невольно вздрогнул.

Из расположенного неподалеку орудийного окопа неожиданно рявкнуло корабельное орудие калибра 4,7 дюйма. Все утро Гарри вздрагивал каждый раз, когда оно стреляло. «Хоть бы кто предупреждал, когда оно выстрелит», – подумал он и тут же снова вздрогнул от очередного грохота пушки.

– Рядом с орудиями никого не видно, сэр, – вставил один из штабных офицеров.

Гарри позавидовал его хладнокровию и спокойному голосу. Его собственные пальцы дрожали так, что приходилось обеими руками покрепче сжимать направленный на поселок бинокль. При каждом выстреле корабельного орудия над ними плыло поднятое отдачей облако пыли, а тут еще солнце пекло немилосердно, и Гарри очень хотелось пить. Он вспомнил о лежащей у него в седельной сумке фляжке, и следующий выстрел пушки застал его врасплох. На этот раз он даже подскочил от неожиданности.

– …Вы с этим согласны, Кортни? – раздался голос Буллера.

– Совершенно согласен, сэр, – отозвался Гарри, хотя не расслышал, о чем речь.

– Хорошо. – Генерал повернулся к своему адъютанту. – Пошлите к Харту гонца. Пусть передаст приказ отходить, пока их там всех не перебили. Сделайте это как можно быстрей, Клери.

И вот тут Гарри сделал замечательное открытие. За непроницаемой маской на лице генерала, украшенном великолепными седыми усами, за этими ничего не выражающими глазами навыкате сэра Редверса Буллера крылась точно такая же обеспокоенность, такая же нерешительность, какие чувствовал и он, Гарри Кортни. И тот факт, что он постоянно обращается к Гарри за поддержкой, лишь подтверждал эту мысль. Разумеется, Гарри не принимал во внимание, что существует и другая причина, почему Буллер адресовал свои апелляции именно к нему, а не к кадровым офицерам штаба, и заключалась она в том, что безусловной поддержки Буллер мог ждать именно от него.

– Это что касается левого фланга. – Приняв решение, Буллер с облегчением вздохнул и, повернувшись, нацелил подзорную трубу на правый – Хлангване-копи, группу низких холмов с круглыми вершинами. – Дандональд, похоже, свои позиции удерживает.

Немного раньше с правого фланга доносилась отрывочная винтовочная стрельба и пулеметные очереди. Теперь же там все стихло.

– Но вот центр…

Буллер словно оттягивал этот момент. И вот наконец обратил внимание на страшную круговерть пыли, огня и рвущейся шрапнели, облаком окутавшую Коленсо.

– Поехали. – Он резко сложил подзорную трубу. – Надо поближе посмотреть, каковы у них там успехи.

Он повел подчиненных к лошадям. Стараясь, чтобы никто не захватил его место по правую руку генерала, Гарри захромал рядом с ним.

В штаб-квартире литтелтонской бригады, расположенной в глубоком ущелье в полумиле от первых беспорядочно разбросанных строений поселка, Буллеру понадобилось всего полминуты, чтобы узнать, каких успехов там достигли его войска. И то, что он узнал, привело его в ужас.

– Мы удерживаем поселок, сэр. Три отряда выдвинулись к мосту и захватили его. Но вряд ли мы сможем его удержать. Я уже отправил посыльного с приказом отступать к поселку.

– Но почему не ведут огонь пушки? Что с полковником Лонгом?

– Орудийный огонь был подавлен. Лонг серьезно ранен.

Пока Буллер садился на лошадь, с трудом переваривая полученные сведения, сержант артиллерии Республики Трансвааль потянул за шнур своей скорострельной пушки Норденфельта и произвел такой залп, который превратил отступление британцев в бегство и в сокрушительное поражение, эхо которого прокатилось по всему миру.

От скалистой группы развороченных холмов на северном берегу реки взлетел к небу снаряд, пронесся над взбаламученной и замутненной шрапнелью, снарядами и кровью водой, над брошенными орудиями, возле которых остались только трупы, просвистел над головами уцелевших артиллеристов, присевших от страха вместе со своими ранеными… Снаряд заставил солдат припасть к земле, как они припадали тысячу раз до этого, и устремился вниз, прямо к поселку Коленсо, где ждали усталые люди. Пролетев над терновником и мимозой, над бурой, усеянной мертвецами травой вельда, он наконец упал, подняв до самых небес огромное облако пыли и дыма, прямо посреди группы штабных офицеров генерала Буллера.

Лошадь под Гарри была убита и сразу повалилась на землю, придавив ему ногу, и будь эта нога не из дуба, а из плоти и крови, ее размозжило бы вдребезги. Гарри почувствовал, как сквозь мундир сочится кровь, брызжет ему в лицо и каплет на губы.

– В меня попали. Помогите… Господи, помоги, я ранен.

Вытирая кровь с лица, он корчился и бился на траве в попытках приподняться.

Чьи-то грубые руки освободили ему ногу и вытащили из-под лошади.

– Это не ваша кровь. С вами все в порядке. Это не ваша, это его кровь.

Стоя на четвереньках, Гарри с ужасом смотрел на майора медицинской службы, который только что стоял рядом с ним и, видимо, прикрыл его собой от взрыва. Шрапнель оторвала ему голову, и кровь все еще била из шеи, как из порванного шланга.

А вокруг солдаты пытались усмирить объятых ужасом лошадей – животные громко ржали и поднимались на дыбы.

Буллер склонился в седле чуть не пополам, прижимая руку к груди.

– Сэр, сэр, с вами все в порядке?

Адъютант схватил поводья лошади своего начальника и попытался ее успокоить. Два офицера подбежали к Буллеру и помогли ему спешиться. Он стоял между ними с искаженной болью физиономией.

– Литтелтон, немедленно выводите войска из боя! – приказал он дрожащим и хриплым голосом. – По всему фронту!

– Сэр, – возразил бригадный генерал, – поселок в наших руках. Позвольте выслать прикрытие и продержаться до темноты, тогда можно будет спасти орудия и не допустить…

– К черту, Литтелтон! Вы слышали мой приказ. Немедленно выводите бригаду из боя. Наступление провалилось, – прохрипел Буллер, обеими руками все еще держась за грудь.

– Если отступить сейчас, это может привести к еще большим потерям. Вражеская артиллерия пристрелялась…

– Выводите, я сказал! Вы меня слышите? – вскричал Буллер.

– Но орудия… – снова сделал попытку Литтелтон, но Буллер уже повернулся к своему адъютанту:

– Послать гонцов в бригаду лорда Дандональда. Он должен немедленно дать приказ об отступлении. Я лишаю его свободы действий, он обязан безотлагательно вывести войска из боя. Передайте ему… передайте ему, что атака в центре и на левом фланге захлебнулась, орудия потеряны и ему угрожает окружение. Езжайте. Скачите как можно быстрее.

Среди офицеров поднялся ропот. Услышав распоряжения, они перепугались и обратили взоры к Литтелтону, единственному среди них старшему офицеру, безмолвно умоляя его что-то сделать.

– Генерал Буллер, – тихо, но настойчиво проговорил Литтелтон, чем изумил даже контуженного взрывом Буллера, – дайте мне возможность попытаться вернуть хотя бы орудия. Нельзя оставлять их врагу. Позвольте послать добровольцев…

– Я пойду, сэр. Прошу вас, разрешите попробовать мне, – тут же вызвался какой-то младший офицер, в своей горячности оттолкнув Гарри локтем.

Гарри знал, кто этот юноша, да и все остальные знали, потому что, будучи одним из самых многообещающих и пользующихся всеобщей любовью офицеров, он к тому же приходился единственным сыном легендарному лорду Робертсу.

Придерживаемый адъютантом, Буллер направился в тень под кроной мимозы. Тяжело опустившись на землю, прислонился спиной к покрытому грубой корой стволу. Затем поднял голову и тупо, без особого интереса, посмотрел на юного Робертса:

– Хорошо, Бобби, Литтелтон выделит тебе людей. Давай попробуй.

Он произнес ему смертный приговор, а Робертс возбужденно и весело засмеялся и побежал к лошади.

– Думаю, самое время всем нам подкрепиться. Не хотите ли присоединиться, джентльмены, съесть бутерброд, выпить бокал шампанского?

Буллер кивнул адъютанту, и тот поспешил за едой и питьем, хранящимися в седельных сумках. Ярдах в двадцати взорвался шальной снаряд. Буллер невозмутимо стряхнул с усов сухую траву и выбрал себе бутерброд с копченой семгой.

17

Шон медленно полз по дну дренажной канавы к реке. На самом краю канавы разорвался снаряд, и комья земли осыпали спину Шона. Он остановился, чтобы стряхнуть с себя землю вместе с перепутанными корнями травы, и пополз дальше, туда, где сидел полковник Эйксон и горячо дискутировал с капитаном, возглавляющим отряд стрелков.

– Эй, полковник Эйксон! Надеюсь, я вам больше не нужен, что скажете?

Услышав, как Шон обращается к полковнику, капитан сделал изумленное лицо, но Эйксон лишь мимолетно улыбнулся:

– К нам только что прорвался посыльный. Нам приказывают отступать.

– Какая жалость! – саркастически проворчал Шон. – Только было собрались вышибить дух из нашего брата бура…

Тут все трое пригнулись пониже: затарахтел вражеский пулемет и на головы им посыпались комья грязи. Затем Шон продолжил с того места, где его перебили:

– Что ж, в таком случае я вас покидаю.

– Куда это вы собрались? – подозрительно глядя на Шона, строго спросил капитан.

– Только не через мост. – Шон вынул изо рта окурок сигары и ткнул ею в сторону серой конструкции с жуткими отметинами на свежей краске. – Со мной раненый. Он вряд ли сможет пробиться. Спички есть?

Капитан машинально достал из нагрудного кармана коробку восковых спичек и подал Шону.

– Благодарю. Хочу проплыть с ним по воде вниз по течению и поискать местечко поспокойнее.

Шон прикурил погасшую сигару и, выпустив облако дыма, вернул капитану спички.

– Приятно было познакомиться с вами, полковник Эйксон.

– Разрешаю вам действовать на свое усмотрение, Кортни.

Они еще секунду смотрели друг другу в глаза, и Шон почувствовал сильное желание пожать этому человеку руку, но он воздержался и пополз обратно.

– Кортни!

Услышав оклик, Шон обернулся через плечо.

– Как зовут вашего второго разведчика?

– Фридман. Саул Фридман.

Эйксон быстро занес имя в записную книжку и вернул ее в карман.

– День еще не кончился, так что удачи!

– И вам тоже, сэр.

От дерева, нависшего над бурыми водами Тугелы, Шон штыком отрубил ветку позеленей и погуще.

– Давай, – сказал он.

Саул заскользил по маслянистой глине и погрузился по пояс в воду рядом с Шоном.

– Брось винтовку.

Саул послушно бросил винтовку в воду.

– Зачем эта ветка?

– Головы прятать.

– А чего мы ждем?

– Эйксон попытается прорваться через мост и отвлечет их внимание.

В это мгновение где-то наверху они услышали свист. Тут же раздался яростный огонь прикрытия, и группа военных в мундирах цвета хаки затопала по мосту.

– Вперед, – тихо проговорил Шон.

Они одновременно погрузились в теплую, словно кровь, речную воду; над поверхностью остались только головы, прячущиеся в густых листьях отрубленной ветки. Шон мягко оттолкнулся ногами от дна, и река подхватила их и понесла вниз по течению. Они не оглядывались назад, где от моста уже доносились жуткие крики: там снова началась бойня. А их уносило все дальше, прочь от этого места.

Минут через двадцать, когда они проплыли вниз по реке примерно с полмили, Шон стал загребать поперек течения к нависшим над рекой остаткам железнодорожного моста, похожим на сломанный разводной мост. Здесь открывалась удобная возможность выбраться на южный берег, а когда они будут отступать по равнине, насыпь железной дороги послужит им прекрасным укрытием.

Ноги Шона коснулись илистого дна; словно цыплята под крылом курицы, они оказались под провисшим мостом. Шон отпустил ветку, позволив реке нести ее дальше по своему усмотрению, и вытащил Саула на берег между металлическими фермами.

– Пять минут отдохнем, – сказал Шон и присел рядом с другом на корточки, чтобы поправить сползшую на уши Саула повязку.

С промокших насквозь мундиров стекала грязная вода, и Шон горевал о потере сигар, развалившихся от влаги в нагрудном кармане.

Рядом с высокой железнодорожной насыпью из гравия шла еще одна дренажная канава. Пригнувшись насколько возможно, они двинулись дальше. Шон пустил Саула впереди и покрикивал на него всякий раз, когда тот хотел встать и распрямить ноющую от перенапряжения спину. Один раз какой-то засевший на вершине холма снайпер вогнал пулю в гравий совсем рядом с головой Шона, и он, почти уткнувшись носом в колени, устало выругался. Но Саул ничего не заметил. Едва передвигаясь на мокрых, усталых ногах впереди Шона, он наконец упал и остался лежать, растянувшись на дне канавы.

Шон пнул его ногой:

– Вставай, черт бы тебя побрал!

– Не надо, Руфь. Не буди меня так рано. Сегодня же воскресенье. Выходной день.

Саул смотрел на Шона и говорил вполне отчетливо, разумным, убедительным тоном, но глаза его были мутны, а зрачки превратились в крохотные черные точки.

– Вставай! Вставай, тебе говорят!

Услышав имя Руфи, Шон с удвоенной силой стал приводить Саула в чувство. Он схватил его за плечо и с силой встряхнул. Голова Саула резко дернулась из стороны в сторону, и сквозь повязку просочилась свежая кровь. Спохватившись, Шон осторожно опустил его на землю:

– Саул, прошу тебя. Сделай попытку, так надо. Еще немного вперед.

– Не блестит, – прошептал Саул. – Никакого блеска. Не хочу.

Он закрыл глаза, пухлые губы его раскрылись, дыхание вырывалось изо рта с хрипом и маленькими пузырьками слюны.

Шон всмотрелся в лицо Саула, и его охватило удушающее отчаяние. Глаза друга глубоко запали в фиолетовые глазницы, туго натянув кожу на щеках и на костлявом носу.

«Вовсе не потому, что я чуть не убил его, и не потому, что это теперь мой моральный долг. Но потому что… потому что… Почему? Как можно описать чувства, которые ты испытываешь к другому человеку? Могу сказать только одно: он мой друг. Значит, я не могу оставить его здесь, потому что он мой друг».

Опустившись рядом с Саулом, Шон сперва приподнял его вялое тело в сидячее положение, затем обернул его руку вокруг своей шеи и встал, придерживая спутника. Саул повис рядом, безвольно склонив голову на грудь. Шон посмотрел вперед. Он видел, как избежавшие смерти на мосту с трудом тащатся к поселку, неся с собой раненых.

По просторам равнины по одному, по двое или трое, подгоняемая шрапнелью, разбитая и сломленная, отступала могучая армия Буллера. А меньше чем в ста ярдах от места, где сидел на корточках в канаве Шон, аккуратно выстроенные в траве, покинутые и всеми забытые, стояли полевые артиллерийские орудия.

Шон быстро отвел от них взгляд и тяжело побрел прочь от реки. Одной рукой Шон держал Саула за кисть руки, перекинутой ему через плечо, а другой обхватил его за пояс.

Не сразу до него дошло, что огонь буров снова стал нарастать. Артиллерийский огонь, который как попало молотил отступающих, стал сосредоточиваться прямо перед Шоном. И винтовочный огонь за его спиной, который велся с высоток кое-как, с перерывами, теперь усилился и превратился в непрерывную яростную трескотню, словно позади него полыхал лесной пожар.

Прислонившись к стенке канавы, Шон всматривался вперед сквозь заросли мимозы, клубы пыли и разрывы снарядов. Он увидел две лошадиные упряжки, они мчались между низкорослыми деревьями терновника, поднимая за собой бледные клубы пыли, которая смешивалась с пылью разрывов. Далеко впереди, оторвавшись от остальных и размахивая тростью, на большой гнедой лошади галопом скакал человек – он направлялся к брошенным орудиям.

– Смеется, ну надо же, – пробормотал Шон, с удивлением глядя на всадника.

Вот после очередного разорвавшегося неподалеку снаряда он скрылся за высоким облаком пыли, но скоро снова появился, заставив лошадь отклониться в сторону, словно игрок в поло. Рот его был раскрыт, и Шон видел, как сверкают его зубы.

– Надо же, хохочет… ох, дохохочется, что свернет себе шею!

Шон тоже вдруг развеселился.

– Давай, парень, жми! Жми на всю катушку! – закричал он.

Голос его потонул в грохоте разрывов.

– Ага, они хотят спасти пушки! – завопил Шон. – Саул, смотри, что делают, они хотят забрать пушки!

Уже и сам не понимая, как у него это получилось, обезумев от волнения, Шон выскочил из канавы и – откуда только силы взялись! – побежал, закинув потерявшего сознание Саула на плечо. Путаясь в траве ногами, он спешил к орудиям.

Когда Шон добрался до батареи, первая группа была уже там. Солдаты суетились вокруг орудия номер один, пытаясь с помощью лошадей сдвинуть его с места. Шон опустил на траву неподвижное тело Саула. Двое рядовых стали поднимать лафет пушки, но справиться с этой задачей могли только четверо.

– С дороги! – закричал им Шон.

Он оседлал длинный, клинообразный стальной хобот лафета. Ухватился обеими руками и поднял его, удерживая на весу на нужной высоте.

– Давайте сюда лафет.

Они быстренько подкатили съемную ось с колесами под хобот и поставили на место. Тяжело дыша, Шон отошел в сторону.

– Молодец! – крикнул ему юный офицер, наклонившись в седле. – Садись на лафет!

Но Шон повернулся и побежал к Саулу. Подняв друга на руки, он, спотыкаясь, подошел к лафету.

– Заберите его с собой, – прорычал он двум солдатам, которые успели уже устроиться.

Они подхватили Саула с двух сторон и втащили на лафетное сиденье.

– А для тебя уже места нет, парень. Займи место Тэффи на правом кореннике! – прокричал один из них.

Шон увидел, что он прав. Остальные погонщики уже садились на лошадей, но одно седло оставалось пустым…

– Присмотри за ним, – сказал он солдату, державшему Саула.

– Не волнуйся, держу его крепко, – заверил его артиллерист, – садись скорей в седло, – поторопил он Шона, – мы уже трогаем.

– Так ты за ним присмотри, – повторил Шон и побежал вперед, к лошади.

И тут удача, которая хранила его все это утро, изменила ему. Совсем близко разорвался снаряд. Боли он не почувствовал, но правая нога подогнулась, и он упал на колени.

Шон попытался встать, но тело не слушалось.

– Вперед! – крикнул офицер.

Орудие тяжело тронулось с места. Подпрыгивая и раскачиваясь, оно стало набирать скорость; погонщики немилосердно хлестали лошадей. Шон увидел искаженное беспомощностью лицо пушкаря, который придерживал Саула; тот смотрел на него, не зная, что делать.

– Присмотри за ним! – крикнул Шон. – Обещай, что присмотришь!

Пушкарь открыл рот, чтобы ответить, но тут между ними разорвался еще один снаряд, подняв завесу пыли, в которой скрылась упряжка. На этот раз Шон почувствовал, как в тело его вонзился шарик шрапнели. Он резанул его, словно бритва, и Шон снопом повалился набок. Падая, он увидел, что шрапнель попала и в офицера. Тот раскинул руки в стороны, запрокинулся назад, спиной на круп лошади, и вывалился из седла, ударившись плечом о землю; одна нога его застряла в стремени, и лошадь потащила его по изрытой земле. Наконец порвался ремешок стремени, и офицер остался лежать неподвижно. А лошадь его ускакала вслед удаляющемуся пушечному лафету.

Шон пытался ползти за ними.

– Присмотри за ним! – крикнул он еще раз. – Ради бога, присмотри за Саулом!

Но никто его крика уже не слышал; окутанные облаком пыли, они скрылись среди деревьев, и взрывы снарядов гнались за ними, словно стая кровожадных коричневых демонов.

А Шон продолжал ползти, одной рукой цепляясь за землю и подтягиваясь, дюйм за дюймом продвигаясь вперед в густой траве. Другая рука его волочилась, вытянувшись вдоль туловища; еще он чувствовал, что не действует правая нога: она так же безжизненно тащилась по траве, пока не зацепилась за что-то, не давая ползти дальше. Шон попытался освободиться, но носок сапога запутался в пучке жесткой травы, никак не удавалось вытащить его. Шон перевернулся на бок и, подмяв под себя сломанную руку, согнулся, чтобы посмотреть, в чем там дело.

Он увидел много крови; по примятой траве за ним тащился влажный и скользкий кровавый след – кровь все еще лилась, покидая тело. Но боли он не чувствовал, только головокружение и слабость.

Нога его подогнулась под нелепым углом к туловищу, и шпора на сапоге щегольски торчала вверх. Ему захотелось посмеяться при виде этой ноги, но он почему-то не смог – наверно, не хватило сил. И тогда Шон закрыл глаза, ослепшие от яркого солнца.

Откуда-то рядом донесся чей-то стон, и он подумал, не Саул ли это. Потом вспомнил, что Саул в безопасности. Значит, молодой офицер. Шон лежал и с отвращением слушал, как тот умирает.

18

Боевой генерал Ян Пауль Леру, сняв шляпу, стоял на высотке, возвышающейся над Тугелой. Он уже успел облысеть, остались только кисточки волос над ушами да на затылке густая щетка. Кожа на макушке, где шляпа защищала ее от палящего солнца, оставалась гладкой и белой, как сметана, но лицо было обветрено; стихии долго трудились над ним, пока не сделали его похожим на вырезанную из куска красноватого камня скульптуру.

– Приведи-ка мне лошадь, Хенни, – обратился он к стоящему рядом парнишке.

– Ja, дядя Пауль, – живо отозвался тот и бросился вниз по противоположному склону к загону для лошадей.

Из траншеи у ног Яна Пауля к нему обратился один из защитников:

– Господь услышал наши молитвы, дядюшка Пауль. Он дал нам великую победу.

Ян Пауль едва кивнул. И ответил тихим и смиренным голосом, без единой нотки торжества:

– Ja, Фредевик. Слава богу, это великая победа.

«Не столь уж она велика, я планировал совсем другое», – подумал он.

Вне досягаемости пушечного выстрела, почти что в пределах видимости невооруженным глазом, исчезали в бурой дали последние остатки разбитых наголову британцев.

«Почему они не подождали? – с горечью думал он. – Я же ясно им все растолковал, а они не послушались».

Его стратегический замысел был связан с этим мостом. Если бы только его бойцы на холме под высотками набрались терпения и не принялись палить, пока враг не перейдет на эту сторону! Тогда Господь отдал бы врага в их руки и они перебили бы не сотни, а тысячи. Зажатые в амфитеатре высоток, имея за спиной реку, ни один не смог бы спастись, когда его артиллерия разрушила бы мост. Он с грустью смотрел на ловушку, которую он с такой тщательностью готовил врагу. Сверху видны были все траншеи, замаскированные и хитроумно устроенные так, чтобы губительный огонь дочиста вымел бы заросшую травой чашу, в которую он надеялся заманить британцев. Эта ловушка уже никогда не захлопнется, ведь он понимал, что они сюда больше не сунутся.

Вернулся Хенни, ведя на поводу лошадь. Ян Пауль быстро вскочил в седло:

– Пошли, спускаемся вниз.

В свои сорок два года Ян Пауль Леру считался еще очень молодым для той власти, которой обладал. Когда старый Жубер ушел в отставку, в Претории многие противились назначению Леру, но президент Крюгер не посчитался ни с кем и заставил Народный совет принять его решение. Десять минут назад Ян Пауль послал ему телеграмму, которая оправдывала уверенность в нем президента.

Массивная фигура Леру держалась в седле свободно и непринужденно; ноги удобно упирались в стремена с длинными ремнями, длинная плеть свисала с запястья, шляпа с широкими полями защищала лицо от солнца, Ян Пауль спускался с холма, чтобы пожать урожай войны.

Подъехав к группе холмов, он двинулся между ними. Бойцы в траншеях вставали и громкими криками приветствовали его. Их голоса сливались в дикий рев, эхом отражающийся от склонов высоток; это напоминало торжествующий рев львов над своей добычей. Ян Пауль бесстрастно всматривался в их лица. Они были покрыты красноватой пылью и копотью сгоревшего пороха, и капельки пота, скатываясь вниз, прокладывали по этому гриму темные дорожки. Один раненый боец кричал ему приветствие, опираясь, как на костыль, на приклад винтовки, и губы его прорезали глубокие морщины боли. Ян Пауль остановил лошадь.

– Чего вскочил, дурачок, полежал бы лучше! – сказал он ему.

Тот болезненно оскалился и покачал головой:

– Nee, дядюшка Пауль. Я лучше пойду с тобой забирать наши пушки.

Ян Пауль энергично махнул рукой бойцам, стоящим рядом с раненым:

– Уведите его отсюда. Отправьте к врачам.

Он направил коня рысью к поджидающему его командиру отряда ван Вику.

– Я же приказал вам ждать, пока все они не перейдут мост, – вместо приветствия обратился к нему Ян Пауль, и улыбка ван Вика сразу завяла.

– Ja, дядюшка Пауль. Я знаю. Но я ничего не мог поделать. Палить начали молодые. Увидели у себя перед носом пушки – и пошло-поехало… я не смог их удержать. – Ван Вик обернулся и указал на противоположный берег. – Смотрите, как они были близко.

Ян Пауль повернул голову. Орудия, почти не скрытые колючим кустарником, стояли так близко, что можно было пересчитать спицы на их колесах и разглядеть, как блестят медные детали казенной части.

– Попробуй тут удержись… такое искушение, – запинаясь, проговорил ван Вик.

– Ну что ж. Дело сделано, словами его не переделаешь, – мрачно отозвался Ян Пауль, а про себя решил, что больше этот человек командовать не будет никогда. – Поехали, притащим их сюда.

На мосту Ян Пауль остановил длинную колонну следующих за ним всадников. То, что он там увидел, заставило все его нутро содрогнуться от ужаса, и ему сделалось дурно, хотя он не показал и виду.

– Убрать их, – приказал он.

Около тридцати бойцов спешились и двинулись вперед, чтобы очистить мост от трупов.

– Да смотрите поаккуратней с ними, на руках переносите, это вам не мешки с кукурузой. Перед вами мужчины. Храбрые мужчины.

Едущий рядом с ним Хенни плакал, не скрывая слез. Слезы капали на его залатанную твидовую куртку.

– Ну-ну, успокойся, мальчик мой, – тихонько бормотал Ян Пауль. – Слезы – это для женщин.

Он пустил лошадь через узкий проход между мертвыми. «И у меня глаза щиплет, – сердито думал он. – Это все от пыли, от солнца да порохового дыма».

Спокойно, без лишнего шума, без торжествующих улыбок победителей, они подошли к орудиям и рассыпались между ними.

Вдруг раздался винтовочный выстрел, и один из бойцов закачался, схватившись за пушечное колесо, чтобы не упасть.

Ян Пауль развернул скакуна и, прижавшись к его шее, пустил коня галопом к расщелине за орудиями, откуда прилетела пуля. Еще один выстрел – и пуля свистнула мимо уха, но к тому времени Ян Пауль уже был там. На полном скаку он остановил лошадь, и она встала на дыбы, а он соскочил с седла, мощным ударом ноги выбил винтовку из рук британского рядового и за шиворот поднял его на ноги.

– Послушай, ты, глупец… мы и так уже перебили… кучу народу… тебе все мало? – прорычал он по-английски в лицо солдатика, спотыкаясь от ярости в словах и делая паузы. – Все кончено! Сдавайся.

Потом он повернулся к оставшимся в живых английским артиллеристам, тесной кучкой прячущимся в расщелине:

– Сдавайтесь, сдавайтесь все! Хватит прятаться, вылезайте!

Те не двигались, наверно, целую минуту, потом медленно, по одному, начали вставать и, еле волоча ноги, выбираться из расщелины.

Одна группа буров уводила пленных, другие цепляли пушки и фургон с боеприпасами к упряжкам с лошадьми. И тут между стволами мимозы появились британские санитары-носильщики. Скоро их фигуры в военной форме, рыскающие в поисках своих раненых, смешались с бойцами буров.

Двое из них, темнокожие индийцы из военно-медицинской службы, наткнулись на бойца, лежащего поодаль на левом фланге. Он оказался буйный, и они никак не могли с ним справиться. Тогда Ян Пауль отдал Хенни поводья лошади и пошел посмотреть, в чем дело.

Раненый в полубреду выкрикивал страшные проклятия и отчаянно сопротивлялся попыткам индийцев наложить шины на его ногу.

– Оставьте меня в покое, сволочи! – крикнул он, и тяжелый кулак опрокинул одного из санитаров на землю.

Ян Пауль издалека узнал и голос, и этот мощный удар; он припустил туда бегом.

– Веди себя прилично или я тебе врежу! – прорычал он, подбежав к ним.

Шон с трудом повернул голову и попытался сфокусировать на нем взгляд:

– Кто это здесь? Ты кто такой? Проваливай, черт бы тебя побрал!

Ян Пауль не ответил. Он увидел раны Шона вблизи, и ему стало так дурно, что едва не стошнило.

– Дайте-ка сюда. – Он взял у потрясенных санитаров шины и присел рядом с Шоном.

– Убирайся! – заорал Шон. – Знаю, что ты хочешь сделать. Отрезать ногу, так?!

– Шон! – проговорил Ян Пауль, схватил его за руку и держал, пока Шон продолжал извиваться и ругаться.

– Убью, сволочь, подонок! Только тронь, я убью тебя!

– Шон! Да это же я! Посмотри на меня!

Шон медленно пришел в себя, успокоился, и взгляд его стал осмысленней.

– Ты? Это правда ты? – прошептал он. – Слушай, не дай им… не дай им резать мне ногу. Как это сделали с Гарри…

– Лежи смирно или я разобью твою глупую башку! – прорычал Ян Пауль.

Руки его, красные, как и лицо, мясистые большие руки имели толстые, как сосиски, мозолистые пальцы – но сейчас он работал ими осторожно, как мать обращается со своим ребенком. Наконец, держа его за щиколотку, он посмотрел на Шона:

– Теперь стисни зубы и держись. Ногу надо выпрямить.

Шон сделал попытку усмехнуться, но лицо его посерело под толстым слоем грязи, и пот крохотными капельками сочился сквозь кожу.

– Много болтаешь, чертов голландец. Сделай это!

Куски сломанной кости в клочьях изорванного мяса со скрипом соединились, и Шон задохнулся от боли. По всем мышцам тела прошла судорога, потом оно снова расслабилось – Шон потерял сознание.

– Ja, – проворчал Ян Пауль. – Так-то лучше.

Только сейчас на его лице появилось выражение сострадания. Он наложил шины, закончил перевязку и несколько секунд еще сидел на корточках рядом с бесчувственным Шоном.

– Выспись как следует, брат, – прошептал он так тихо, что санитары не разобрали ни слова. – И да спасет Господь твою ногу.

Он встал, и с каменно-красного лица начисто исчезли все следы жалости и печали.

– Уносите, – приказал он и подождал, пока санитары поднимут носилки и на подгибающихся от тяжелого груза ногах пойдут к своим.

А он поплелся по траве к своей лошади. Вскочив в седло, Ян Пауль еще раз бросил взгляд на юг, но санитары со своей ношей уже пропали среди деревьев мимозы. Он коснулся шпорами боков скакуна и двинулся вслед направляющейся к Тугеле длинной веренице фургонов, пленных и артиллерийских орудий. Стояла тишина, нарушаемая лишь звяканьем упряжи и меланхоличным стуком колес.

19

Гаррик Кортни смотрел, как льется в его широкий бокал струя шампанского. Золотистыми искорками переливались пузырьки, отражая свет лампы. Распорядитель офицерской столовой поднял бутылку, расторопно поймал салфеткой каплю вина и двинулся за спиной Гарри дальше, собираясь наполнить бокал сидящего рядом бригадного генерала Литтелтона.

– Нет. – Литтелтон прикрыл ладонью свой пустой бокал.

– Да что это вы, право, Литтелтон? – сказал сэр Редверс Буллер, наклоняясь вперед. – Это же превосходное вино.

– Благодарю вас, сэр, но шампанское пьют за победу… Может, лучше послать ящик на тот берег реки?

Буллер медленно покраснел и опустил взгляд на свой бокал. И снова за общим столом воцарилось жуткое молчание. Пытаясь нарушить его, слово взял Гарри.

– А я считаю, что наш отход сегодня был произведен в образцовом порядке, – сказал он.

– О, я от всей души соглашусь с вами, – подал голос с другого конца стола лорд Дандональд. Его леденящий сарказм не прибавил веселья за столом, скорее наоборот. – Но по совести говоря, подполковник, обратно с прогулки мы возвращались совсем налегке.

Это был явный намек на брошенные пушки, и все глаза устремились на Буллера – Дандональд дерзко и пренебрежительно продемонстрировал свою широко известную несдержанность. Но, как пэр Соединенного Королевства, он мог позволить себе воспользоваться такой возможностью. С изысканным высокомерием он встретил взгляд Буллера и отменно выдержал его, дождавшись, пока тот опустит свои бледные глаза навыкате.

– Джентльмены… – медленно проговорил Буллер и тяжело вздохнул. – Нам всем выпал весьма трудный день, а еще предстоит много работы.

Он бросил взгляд на своего адъютанта:

– Клери, не соблаговолите ли вы провозгласить тост за королеву?

После обеда Гарри вышел из огромной палатки офицерской столовой и, прихрамывая, отправился к себе. По всему широкому полю ровными рядами стояли меньшие по размерам, освещенные изнутри конусообразные палатки, над которыми раскинулся усеянный серебристыми звездами полог ночного неба, словно сшитый из черного сатина. Выпитое за обедом вино шумело в голове, и, пробираясь между палатками, Гаррик не замечал удручающе унылой тишины, повисшей над лагерной стоянкой.

Войдя в штабную палатку, Гарри увидел встающего с походного стула человека. В свете лампы лицо его казалось изможденным, в каждом движении сквозила крайняя усталость.

– А-а-а! Это вы, Кёртис.

– Добрый вечер, сэр.

– Вы пришли с докладом?

– Да, сэр. Если вам интересно.

– А скажите мне, Кёртис, каковы у вас потери?

Чувствовалось, что Гарри с горячим нетерпением ждет ответа, и Тим почувствовал омерзение. Перед тем как ответить, он с любопытством изучил лицо Гарри.

– Потери тяжелые. Из двадцати человек личного состава четверо убиты, двое пропали без вести, пятеро ранены, причем трое из них серьезно.

– Вы составили список?

– Еще нет.

– Тогда сообщите устно. Кто именно?

– Убиты Бут, Эмери…

Гарри больше не мог сдерживать нетерпение.

– А тот сержант? – вдруг выпалил он.

– Вы говорите про Кортни?

– Да. Да, да!

Теперь к нетерпению примешивался страх; сердце Гарри болезненно сжалось.

– Ранен, сэр.

У Гарри словно тяжелый камень с души свалился, он ощутил такое облегчение, что закрыл глаза и шумно вздохнул.

«Шон жив! Слава богу. Слава богу», – подумал он.

– И где он сейчас?

– Направлен в полевой госпиталь. В первой группе тяжелораненых.

– Тяжелораненых?

Облегчение Гарри быстро сменилось озабоченностью.

– Как тяжело? Насколько тяжело?

– Больше мне ничего не сообщили. Я был в госпитале, но мне не разрешили его повидать.

Гарри опустился в кресло и инстинктивно протянул руку к ящику стола, но тут же отдернул.

– Хорошо, Кёртис. Можете идти.

– Я ведь не закончил доклад, сэр.

– Завтра. Оставим это на завтра.

Уже вечером, когда по всему животу разливалось тепло от выпитого, Гарри отправился в госпиталь. Теперь уже не имело значения, что он замыслил и постарался устроить так, чтобы Шон погиб, и надеялся на это. Он больше не рассуждал – он торопился, пробираясь между палатками огромного лагеря, движимый отчаянной внутренней потребностью. Его вела неосознанная, но вполне определенная надежда на то, что он сможет снова черпать спокойствие и силу из этого источника, как это и происходило давным-давно. Он не выдержал и неуклюже побежал, при каждом шаге царапая пыль носком сапога.

Оказавшись в госпитале, Гаррик с отчаянной решимостью стал искать брата. Вглядываясь в лица раненых, он торопливо двигался вдоль длинных рядов носилок. Видел искаженные болью лица, наблюдал, как медленно подкрадывается к этим людям смерть, словно просачивается, как пролитые красные чернила, как кровь сквозь белые повязки бинтов. Он слышал стоны, неясное бормотание, истерический, бессмысленный смех, чуял резкий запах пота, вызванного мучительной болью, смешанный с тяжелым, сладковатым запахом разложения и дезинфекции… Но всего этого Гаррик почти не замечал. Его интересовало только одно лицо.

И он его не нашел.

– Кортни, – повторил дежурный врач и принялся изучать список, поднеся его поближе к свету лампы. – А-а-а, да-да, вот он – ну-ка посмотрим. Да! Он уже отбыл, уехал первым поездом час назад… Не могу сказать, сэр, куда именно; вероятно, в Питермарицбург. Там организовали новый, большой госпиталь. Боюсь, не скажу, сэр, не знаю точно, но здесь стоит «тяжелораненый»… это все-таки лучше, чем «в критическом состоянии».

Неся в душе тяжелый груз одиночества, Гарри заковылял обратно к себе.

– Добрый вечер, сэр, – приветствовал его поджидающий денщик.

Гарри всегда требовал от слуг ждать его и не ложиться спать, пока он не придет. Этот денщик был у него совсем новый, они у него часто менялись. Ни один денщик не удерживался больше месяца.

Гаррик молча прошел мимо и почти упал на походную кровать.

– Что же вы так-то, сэр? Вы бы легли как следует, сэр.

Голос этого человека звучал предательски угодливо – так разговаривают с пьяными. Прикосновение его рук взбесило Гарри.

– Оставь меня! – закричал Гарри и так треснул кулаком денщика по лицу, что тот чуть не упал. – Оставь меня и убирайся вон!

Ошеломленный денщик, потирая ушибленную щеку, попятился.

– Убирайся! – зашипел на него Гарри.

– Но, сэр…

– Убирайся, черт бы тебя побрал! Пошел вон!

Денщик вышел и аккуратно прикрыл за собой полог палатки. Гарри заковылял к выходу и застегнул клапан. Потом отступил. «Один, – подумал он. – Теперь никто не видит меня. Никто не будет смеяться надо мной. Никто. О господи, Шон!»

Он отвернулся от полога, и тут фальшивая нога зацепилась за неровность пола, и он рухнул. Один ремешок соскользнул, протез подвернулся. Он на четвереньках пополз через всю палатку к комоду, протез нелепо болтался сзади.

Встав перед комодом на колени, Гаррик приподнял стоящий на нем перевернутый фарфоровый тазик и, пошарив рукой, нащупал под ним бутылку. Непослушными пальцами попытался вынуть пробку – не вышло. Тогда он вцепился в нее зубами, вытащил и сплюнул пробку на пол. Поднес горлышко к губам, и кадык его ритмически заходил. Немного бренди пролилось на мундир, оставив пятно на ленточке креста Виктории.

Тяжело дыша, Гаррик опустил бутылку, чтобы немного передохнуть; крепкий напиток обжигал горло. Потом снова припал к горлышку и на этот раз пил не торопясь. Руки постепенно успокоились, перестали дрожать, а дыхание выровнялось. Достав с комода стакан, Гаррик наполнил его, поставил бутылку рядом на пол и устроился поудобнее, прислонившись к комоду спиной.

Протез валялся перед ним, свороченный в сторону под неестественным углом к ноге; порвались ремешки. Неторопливо потягивая бренди, он смотрел на свою фальшивую ногу; язык онемел, и он уже не чувствовал вкуса напитка.

Эта нога была средоточием всего существования Гаррика. Неживая, не способная двигаться, она являлась эпицентром, вокруг которого вращалась его неустроенная жизнь. Нога, всегда и везде эта нога. Всегда только нога…

Теперь, под убаюкивающие чары выпитого бренди, он смотрел из неподвижного центра, где лежала эта нога, на гигантские тени прошлого, и ему казалось, что тени эти сохранились в чистом виде, не искаженные, не смазанные временем, целые и невредимые в каждой своей подробности.

Они проходили перед его внутренним взором вереницей; ночь стремительно сжималась, и время уже не играло никакой роли. Часы летели, словно минуты, и уходили в прошлое, уровень бренди в бутылке понижался, а он сидел, прислонившись спиной к комоду, потягивал из стакана и наблюдал, как уходит, тает перед ним ночь. На рассвете перед ним разыгрался последний акт драмы.

Вот он едет на лошади в темноте, под холодными каплями тихого дождика, к Теунис-Краалю. Видит освещенный желтым светом лампы квадрат окна, остальные окна темны, вся огромная масса усадьбы погружена во мрак. К нему тихонько подбирается странное предчувствие холодного, как этот дождик, страха; кругом тишина, лишь гравий хрустит под копытами лошади. Потом он слышит глухой стук протеза по деревянным ступенькам веранды, ощущает холод медной дверной ручки – в полной тишине он поворачивает ее и толкает дверь.

Язык его заплетается от страха и алкоголя.

– Эй, куда все подевались? Анна! Анна! Я дома!

Вспыхивает спичка; зажигая лампу, он чует запах сгоревшей серы и керосина, потом слышит торопливый гулкий стук протеза по коридору.

– Анна, Анна, где же ты?

Анна, его молодая жена, полураздетая лежит в темной комнате на кровати. В свете лампы она быстро отворачивается, но он успевает увидеть мертвенно-бледное лицо и распухшие, разбитые губы.

Он ставит лампу на стол, она отбрасывает на стену огромные тени; он подходит ближе и осторожно поправляет ее юбку, чтобы прикрыть белоснежную нижнюю часть тела, потом поворачивает ее голову к себе:

– Анна, дорогая… о Анна, что тут произошло?

Сквозь порванную ночную рубашку он видит ее набухшие груди и потемневшие, как у всякой беременной, соски.

– Тебя кто-то ударил? Кто? Скажи, кто это сделал?

Она не отвечает, только закрывает ладонями лицо и разбитые губы.

– Дорогая моя, бедняжка… Кто это сделал? Кто-то из слуг?

– Нет.

– Прошу тебя, Анна, расскажи мне все. Что тут произошло?

Она вдруг обхватывает руками его за шею и прижимается к его уху губами:

– Ты знаешь, Гарри! Ты знаешь, кто это сделал.

– Нет, клянусь тебе, я ничего не знаю. Прошу тебя, скажи мне все.

И сдавленным, хриплым от ненависти голосом она произносит это имя, это страшное, ненавистное имя:

– Шон!

– Шон! – в отчаянии повторил он вслух. – Шон! Боже мой!.. Как я ненавижу его! Как я его ненавижу! – яростно прокричал он. – Пусть он умрет… Пожалуйста, Господи, пусть он умрет!

Гарри закрыл глаза, потеряв всякую связь с реальностью; уже близились первые признаки головокружения и потери сознания – алкоголь крепко овладел им.

Открывать глаза и искать взглядом в дальнем углу палатки кровать уже не имело смысла: голова закружилась и ему стало неимоверно трудно удерживать ее вертикально. К горлу подкатила теплая кисло-сладкая волна с привкусом бренди и хлынула через рот и нос.

20

Денщик нашел его поздним утром, когда солнце уже вовсю стремилось к полудню. Гарри лежал на кровати одетый и спал, редкие волосы на голове торчали во все стороны, мятый мундир покрывали пятна, а на полу посредине палатки валялся сброшенный протез.

Денщик тихонько закрыл дверь и внимательней присмотрелся к хозяину; ноздри его затрепетали, учуяв отвратительный, кислый запах перегара и рвоты.

– Надо же, красавчик… нажрался как свинья. Хей-хоп, сердечко тук-тук? – бормотал он без единой капли сочувствия в голосе.

Он поднял бутылку и некоторое время внимательно рассматривал остатки бренди, не больше дюйма от донышка.

– Твое здоровье, дружище, черт бы тебя побрал, – салютовал он Гарри бутылкой.

Осушив ее до дна, денщик аккуратно вытер губы.

– Вот так! – снова заговорил он. – А теперь займемся уборкой твоего свинарника.

– Отстань, – простонал Гарри.

– Уже одиннадцать часов, сэр.

– Отстань, говорю… Пошел вон отсюда.

– Выпейте кофе, сэр.

– Не хочу кофе. Проваливай.

– Я приготовил вам ванну, сэр, и почистил мундир.

– Который час? – спросил Гарри и сел на кровати.

– Одиннадцать часов, – терпеливо повторил денщик.

– А протез? Где моя нога?

Гарри без нее чувствовал себя голым.

– Отнес к шорнику, он сшивает ремешки, сэр. Как примете ванну, все будет готово.

Даже в положении покоя руки Гарри, лежащие перед ним на столе, слегка дрожали, а кончики век щипало. Кожа на лице, казалось, была натянута на череп, как на барабан, а под черепом медленно пульсировала боль.

Наконец он вздохнул и взял в руки доклад лейтенанта Кёртиса, лежащий на тонкой стопке бумаг, которые ждали его рассмотрения. Гарри вяло пробежался по списку; почти все имена были ему незнакомы. В списке раненых имя Шона стояло первым, следующим шло имя маленького еврея-юриста. Похоже, рапорт не содержал ничего такого, что могло бы дискредитировать подполковника Гаррика Кортни. Удовлетворенный, он подписал его и отложил в сторону.

Гаррик взял следующий документ. Это было письмо от полковника Джона Эйксона, командира Шотландских стрелков, адресованное ему как командиру Натальского корпуса разведчиков. Две страницы, исписанные аккуратным, убористым почерком. Он хотел было убрать этот листок, отдать его своему ординарцу, как вдруг в тексте ему бросилось в глаза одно имя. Он наклонился, внимательно всмотрелся в бумагу и стал быстро читать с самого начала.

…Удовольствие привлечь Ваше внимание… наивысшее проявление чувства долга… под интенсивным огнем противника… еще раз инициировал продвижение вперед… несмотря на ранение… не обращая внимания на опасность… двое бойцов Вашего корпуса разведчиков.

Сержант Шон Кортни.

Рядовой Саул Фридман.

…Настоятельно рекомендую… медалью «За безупречную службу»… огромное личное мужество, инициатива, умение вести за собой.

Гарри бросил письмо на стол и откинулся на спинку кресла, глядя на листок так, будто в нем содержался его смертный приговор. Долгое время так и сидел без движения; в голове продолжала пульсировать боль. Потом снова взял в руки письмо. Теперь пальцы его тряслись так сильно, что листок трепетал, как крылья раненой птицы.

– Он отнял все, что у меня было, все, чем я владел, – пробормотал Гарри и посмотрел на ленточку у себя на груди. – У меня никогда не было… А теперь вот и это, единственное, что осталось.

Капля влаги упала на письмо, и чернила расплылись.

– Ненавижу, – прошептал он и разорвал письмо пополам. – Надеюсь, он умрет.

Он снова разорвал письмо, и еще, и еще, на мелкие клочки, потом скатал из них шарик и сжал его в кулаке:

– Нет. Этого ты у меня не отберешь. Это мое, я тебе его ни за что не отдам!

Он швырнул бумажный шарик в брезентовую стенку палатки и опустил голову на лежащие на столе руки. Плечи его затряслись.

– Не умирай. Прошу тебя, Шон, только не умирай, – всхлипывал он.

21

Дирк Кортни оттолкнул маленькую девчонку плечом в сторону, выскочил через дверь на улицу и, первым сбежав по ступенькам, оказался на солнышке. Не оглядываясь на школу, он направился прямо к дыре в заборе – остальные сами пойдут за ним.

Они догнали его, когда он уже выбирал подходящий kleilat[58] из живой изгороди.

– Давайте быстрей, – торопил он. – Надо добежать до реки первыми, иначе они захватят лучшее место.

Щебеча, как стайка возбужденных мартышек, мальчишки рассыпались вдоль забора.

– Дай-ка мне твой ножичек, Дирки.

– Эй, смотри, какая у меня палочка!

Ник Петерсон размахивал очищенным от коры коротким ивовым прутом. Воздух он рассекал нормально, со свистом.

– Какая это тебе палочка? – поправил его Дирк. – Это «ли-метфорд».

Он оглядел остальных из своей команды:

– Теперь запомните: я – лорд Китченер. И вы должны обращаться ко мне «милорд».

– А я – генерал Френч, – объявил Ник.

Что ж, это вполне справедливо; в конце концов, он – первый заместитель Дирка. Дирку понадобилось всего две недели плюс пять драк до первой крови, чтобы занять положение непререкаемого вожака.

– А я – генерал Метуэн! – завопил один их тех, кто поменьше.

– А я – генерал Буллер!

– А я – генерал Гатакр!

– Всем быть генералами нельзя, – сказал Дирк, оглядывая подчиненных. Только мы с Ником генералы. Все остальные – просто рядовые, вот и все.

– Да ну тебя, Дирки! Вечно ты все испортишь!

– Закрой рот, Брайан. – Дирк уже предчувствовал мятеж и быстренько сменил тему: – Хватит, пошли лучше за боеприпасами.

Дирк повел их окольным путем, по санитарной аллее. Здесь редко встретишь взрослых, меньше риска, что кое-кого из подчиненных позовут помогать по дому: дрова колоть или грядки полоть под строгим родительским оком.

– Персики почти поспели, – заметил Ник, когда они проходили мимо сада Пая.

– Еще неделька, – согласился Дирк.

Он пролез сквозь ограду на плантацию ван Эссена, простирающуюся до самого Бабуинова ручья.

– Вот они! – раздался чей-то крик, как только они появились из-за деревьев.

– Генерал, буры!

Справа, сгрудившись на берегу речки, виднелась еще одна группа мальчишек – из семей местных голландцев.

– Пойду поговорю с ними, – сказал Дирк, – а вы давайте за боеприпасами.

Они рысцой побежали к реке.

– Эй, Ник! – крикнул вдогонку Дирк. – Найди для меня хороший кусок глины!

– Слушаюсь, милорд.

Сохраняя достоинство генерала, человека, облеченного властью, и пэра Англии, Дирк подошел к вражеской команде и остановился прямо перед ними.

– Эй, Пит, вы готовы? – надменно спросил он.

Пит ван Эссен приходился ему дальним родственником, седьмая вода на киселе. Крепко сбитый парнишка, хотя и поменьше ростом.

– Ja.

– Правила те же? – спросил Дирк.

– Ja, правила те же.

– Без одежды, – предупредил его Дирк.

– И не бросаться камнями, – ответил Пит.

– Сколько у тебя человек? – Дирк подозрительно принялся считать силы врага.

– Пятнадцать, сколько и у тебя.

– Тогда ладно, – кивнул Дирк.

– Тогда ладно!

Ник поджидал его под берегом. Дирк спрыгнул к нему и взял большой комок голубой глины, который подобрал для него Ник.

– Нормальный кусок, Дирки, не слишком мокрый.

– Отлично, теперь приготовьтесь.

Дирк по-быстрому разделся. Вынув из штанов ремень, опоясался им на голое тело, чтобы можно было заткнуть еще пару палок.

– Спрячь одежду, Брайан, – приказал Дирк и осмотрел своих голых воинов.

Тела их еще сохраняли детский облик с легким женственным оттенком: впалые груди, торчащие животы и пухлые белые ягодицы.

– Они пойдут вдоль реки, они всегда так делают, – сказал Дирк. – На этот раз мы им устроим засаду. – С этими словами он слепил из куска влажной глины шар и надел его на конец палки. – Мы с Ником будем ждать здесь, остальные спрячьтесь наверху, вон в тех кустах.

Он поискал себе цель, чтобы испытать оружие, и увидел речную черепаху, неторопливо карабкающуюся на противоположный берег.

– Видите там старую черепаху?

Он сделал шаг, размахнулся и выбросил руку с палкой. Соскочив с ее конца, глиняный шар полетел вперед, со свистом буравя воздух, и врезался прямо в блестящий черный панцирь с такой силой, что оставил на нем белую звездообразную трещину. Черепаха быстро втянула под панцирь голову и конечности, перевернулась и свалилась в воду.

– Отличный выстрел!

– А ну, дай я попробую!

– Хватит! Сейчас у вас будет полно возможностей попробовать, – остановил их Дирк. – Теперь слушать меня! Когда они подойдут, мы с Ником задержим их, но ненадолго, а потом побежим от них вдоль берега, а они за нами погонятся. Когда они окажутся прямо под вами, выскакивайте и бейте их.

Дирк с Ником залезли в воду и присели бок о бок, расположившись как можно ближе к берегу, чтобы можно было легко дотянуться до лежащих на сухой земле палок, снаряженных шарами глины. Вода доставала им до носов, а торчащие из воды макушки скрывались за зарослями тростника.

Дирк почувствовал, как под водой ему в ребра толкнулся локоть Ника, и незаметно кивнул. Он тоже услышал за поворотом реки шепот и приглушенные голоса, а следом и шаги, беспечно шлепающие по рыхлому грунту. Он улыбнулся Нику кровожадной улыбкой и стал всматриваться сквозь заросли тростника туда, откуда ожидалось появление противников.

Прямо впереди, шагах в двадцати от них, из-за поворота реки осторожно высунулась голова – на лице застыло встревоженное выражение. Дирк отпрянул, глубже спрятав голову в тростнике.

Вдруг в полной тишине послышался взволнованный писклявый мальчишеский голосок:

– Их тут нету.

Этого мальчонку звали Бути. Совсем еще ребенок, болезненный и маленький для своего возраста, он просто упросил остальных взять его с собой – ему очень хотелось поучаствовать в непосильных для него играх старших.

Снова повисла долгая тишина, потом до слуха донеслись новые звуки: это осторожно приближался весь вражеский отряд. И вот наконец противник вышел на открытое пространство. Схватив Ника за руку, Дирк приподнял рот над водой.

– Давай! – прошептал он, и они одновременно схватили оружие.

Полная неожиданность засады и внезапного нападения совершенно огорошила врагов. Когда перед ними встали во весь рост, зажав в поднятых руках оружие, мокрые Дирк с Ником, «буры» сгрудились так, что не могли ни бежать, ни как следует ответить на огонь.

В противника полетели глиняные снаряды, громко и больно шлепаясь о голые тела. Раздались отчаянные крики, возникла суматоха; мальчишки заметались, сталкиваясь друг с другом и не зная, что делать.

– Бей их! – кричал Дирк.

Он делал бросок за броском, не выбирая цели, прямо в эту кучу рук, ног и розовых задниц. Ник не отставал, с молчаливым неистовством снаряжая шарами палку и швыряя их во врага.

Хаос длился секунд пятнадцать, потом крики от боли превратились в гневные вопли:

– Да здесь их только двое, Дирк с Ником!

– Вперед, ребята, бей их!

Первый кусок глины задел ухо Дирка, второй больно ударил прямо в грудь.

– Ходу! – крикнул он, превозмогая боль.

Барахтаясь и спотыкаясь, Дирк полез на берег. Выбираясь из воды, он наклонился и оказался прекрасной мишенью. Пущенный в упор комок глины попал ему прямо в то место, которое он подставил врагу. От пронзительной боли он как пробка выскочил из воды, на глаза его навернулись слезы.

– Вперед, за ними!

– Бей их!

Они помчались вдоль ручья, и вся стая бросилась вслед; комья глины со свистом проносились мимо или шлепались в голые спины и задницы. Не успели они добежать до следующего поворота, как и то и другое покрылось красными пятнами, которые к утру превратятся в синяки.

А разгоряченные погоней преследователи, забыв всякую осторожность, с криками и хохотом втягивались в расставленную для них ловушку, которая захлопнулась, как только они прошли поворот.

Дирк с Ником, не теряя самообладания, остановились и развернулись навстречу противнику. А наверху, над обрывом, прямо над головами атакующих, приплясывая и издавая страшные вопли, выстроился отряд голых дикарей и принялся методично и метко обстреливать и бомбить их кусками глины.

Продержавшись всего минуту, враги не выдержали. Наголову разбитые, под ударами глиняных комьев они кое-как выкарабкались из русла на крутой берег и в панике бросились прочь под защиту лесопосадок.

Под обрывом остался только один из них; он стоял на коленях в грязи и тихонько всхлипывал. Но по негласным законам мальчишеской войны он считался пленным и трогать его не полагалось.

– Брось его, он еще маленький! – крикнул Ник. – Вперед! Остальные уходят! В погоню!

Он быстро вскарабкался на крутой берег и повел за собой отряд вслед за бегущим в страхе врагом. Дрожа от возбуждения, с воинственными криками они устремились по заросшему бурой травой полю туда, где Пит ван Эссен на краю лесопосадок отчаянно пытался остановить беспорядочное бегство и собрать своих воинов, чтобы встретить атаку преследователей.

Под крутым берегом остались только двое – Бути и еще один человек: Дирк Кортни. Они были укрыты обрывом, совершенно одни. Мальчишка поднял голову и сквозь слезы увидел, как к нему медленно приближается Дирк. С палкой в руке и недвусмысленным выражением на лице. Бути понял, что остался с Дирком один на один.

– Прошу тебя, Дирк, – прошептал мальчик. – Я сдаюсь. Прошу тебя. Я же сдаюсь.

Дирк усмехнулся. Не торопясь, он насадил на конец палки глиняный снаряд.

– Завтра в школе я отдам тебе весь свой обед, – умолял его Бути. – Не только конфеты, все отдам.

Дирк сделал бросок. Вопль Бути привел в трепет все его существо. Дирк задрожал от удовольствия.

– Я отдам тебе свой новый карманный ножик.

Приглушенный ладонями, которыми он закрыл лицо, голос Бути прерывался всхлипываниями.

Дирк еще раз снарядил свое орудие, снова не торопясь, наслаждаясь полнотой власти над мальчишкой.

– Прошу тебя, Дирки. Прошу тебя, я отдам тебе все, что ты… – И Бути снова пронзительно закричал.

– Ну-ка убери руки, открой лицо, слышь, Бути, – приказал Дирк, задыхаясь от наслаждения.

– Нет, Дирки, пожалуйста, не надо!

– Да убери ты руки, я ничего тебе не сделаю.

– Обещай, Дирки. Обещай, что не сделаешь.

– Обещаю, – процедил сквозь зубы Дирк.

Бути медленно опустил руки. Они у него были совсем тоненькие и белые, он всегда носил длинные перчатки от солнца.

– Ты ведь обещал, да? Я послушался, сделал, что ты…

Кусок глины попал ему прямо в переносицу и от удара разлетелся на куски. Голова мальчишки дернулась назад. Из обеих ноздрей потекла кровь.

Бути прижал ладони к лицу, размазывая кровь по щекам.

– Ты же обещал! – заскулил он. – Ты же обещал!

Но Дирк уже насаживал новый снаряд.

Дирк возвращался домой один. Шел медленно, слегка улыбаясь, мягкие волосы падали ему на лоб, а на одной щеке виднелось пятно, оставленное голубой глиной.

Мэри ждала его на кухне домика на Проти-стрит. В окно она видела, как он пробрался через живую изгородь и зашагал по двору. Когда Дирк подошел к двери, она заметила на его губах улыбку. Грудь ее распирало от чувств, которые она испытывала, глядя на его такое невинное, такое красивое личико.

– Здравствуй, дорогой.

– Здравствуй, Мэри, – ответил на приветствие Дирк, и лицо его осветилось такой ослепительной улыбкой, что Мэри не удержалась и протянула к нему руку.

– Боже мой, да ты же весь в грязи! Давай-ка вымоем тебя как следует, пока бабушка не вернулась.

Дирк вырвался из ее объятий и набросился на жестянку с печеньем.

– Я умираю с голоду, – заявил он.

– Ладно, но только одну печеньку, – согласилась Мэри, и Дирк загреб целую пригоршню. – А у меня есть для тебя сюрприз.

– Какой сюрприз? – спросил Дирк, хотя сейчас его больше интересовало печенье.

У Мэри каждый вечер был припасен для него сюрприз, обычно какая-нибудь глупость вроде пары новых носков, которые она связала своими руками.

– Скажу, когда залезешь в ванну.

– Ладно, так и быть.

Все еще жуя, Дирк направился в ванную комнату. Раздеваться он стал на ходу, сбросив сначала рубашку, потом штаны, а Мэри, идя следом, подбирала.

– Ну так что за сюрприз?

– Ох, Дирк, ты снова играл в эти ужасные игры.

Мэри опустилась рядом с ванной на колени и осторожно провела намыленной фланелькой ему по спине и ягодицам.

– Прошу тебя, дай обещание никогда больше в них не играть.

– Хорошо.

Добиться от Дирка обещания не составляло труда, он уже далеко не впервые обещал не делать этого.

– А теперь говори, что за сюрприз?

– Угадай!

Мэри улыбалась особой улыбкой человека, знающего некую тайну, и это сразу насторожило Дирка. Он принялся изучать ее обезображенное шрамами лицо, в котором светилась любовь.

– Конфетки? – рискнул он.

Она покачала головой, продолжая гладить фланелькой его обнаженное тело.

– Что, опять носки?

Мэри опустила фланельку в покрытую мыльной пеной воду и прижала мальчика к груди.

– Нет, не носки, – прошептала она.

И тогда он догадался:

– Это… Это…

– Да, Дирки, это касается твоего отца.

Он сразу принялся вырываться из ее рук:

– Где он, Мэри? Где он?

– Сначала надень ночную рубашку.

– Он здесь? Он вернулся?

– Нет, Дирк. Еще не вернулся. Он в Питермарицбурге. Но ты его скоро увидишь. Очень скоро. Бабушка отправилась покупать билеты на поезд. И завтра ты его увидишь.

От волнения разгоряченное, влажное тело Дирка затрепетало в ее руках.

22

– В каком-то смысле, миссис Кортни, возможно, даже к лучшему, что мы не могли связаться с вами раньше.

Хирург, майор медицинской службы, набил трубку и принялся хлопать себя по карманам.

– Спички у вас на столе, – пришла ему на помощь Ада.

– О, благодарю вас.

Сдержанность Дирка вскоре иссякла: сидя рядом с бабушкой на диване, он принялся вертеться и ерзать от нетерпения.

– Молодой человек, потерпите пару минут, скоро вы увидите своего отца, – обратился к нему врач и снова повернулся к Аде. – Так бывает, миссис Кортни, зато это избавило вас от лишних волнений. Поначалу у нас были серьезные сомнения в том, что мы сможем сохранить вашему сыну жизнь, не говоря уже о правой ноге. Четыре недели жизнь его, как говорится, висела на волоске. Но вот теперь… – Он так и просиял, вполне законно гордясь своей работой. – Впрочем, вы скоро сами увидите.

– Так он здоров? – быстро спросила она, с тревогой глядя на доктора.

– У вашего сына потрясающе крепкий организм, причем как в физическом, так и в духовном плане, – кивнул он, продолжая улыбаться. – Да, сейчас он твердо стоит на дороге к полному выздоровлению. Возможно, он будет слегка прихрамывать на правую ногу, но если сравнить с тем, что могло с ним случиться… – Он красноречиво развел руками. – А теперь сестра проводит вас к нему.

– Его можно забрать домой? – спросила Ада уже у двери.

– Не сейчас… но совсем скоро. Возможно, через месяц.

На широкой тенистой веранде царила прохлада – от госпитальных газонов веяло легким ветерком. Вдоль стены выстроилось не меньше сотни высоких металлических кроватей, на них лежали раненые в серых фланелевых ночных рубашках, пристроив голову на белоснежные подушки. Кто-то спал, кто-то читал книгу, другие лежали и разговаривали; некоторые играли в шахматы или в карты на досках, установив их между двумя кроватями.

И только один пациент лежал, уставившись отрешенным, невидящим взглядом на двух птичек сорокопутов, которые с громким чириканьем дрались на лужайке, не поделив лягушку. Борода его исчезла – ее сбрили, когда он был еще слишком слаб, чтобы протестовать или не подчиняться приказам старшей сестры, считавшей, что носить такую бородищу негигиенично; результат неожиданно оказался совсем не плох, чего втайне не отрицал даже сам Шон. Долго скрываемая под густой бородой нижняя часть лица его оказалась белой и гладенькой, как у мальчишки. Без этой жесткой черной щетины на физиономии он помолодел лет на пятнадцать. Теперь прежде всего внимание привлекали его густые брови, контрастно подчеркивающие глаза, синие, как тень облака на поверхности горного озера.

В данный момент глаза его имели темно-синий цвет – он размышлял о письме, которое держал в руке.

Письмо пришло еще три недели назад, и дешевая бумага от частого сгибания начала рваться на сгибах. Большая часть этого длинного письма посвящалась подробному описанию жестоких боев на берегах Тугелы, в которых теперь участвовала армия Буллера. Только раз в нем упоминалось о головных болях – Саул, автор письма, периодически страдал от них в результате полученной раны, успевшей, по крайней мере внешне, зажить. Зато часто встречались слова глубочайшей благодарности к Шону. Это приводило Шона в такое смущение, что, перечитывая письмо, он недовольно ворчал и эти строки старался поскорее пропускать.

Но было в письме одно место, к которому Шон то и дело возвращался и читал его не торопясь, шепча про себя, чтобы как следует насладиться каждым словом.

Я помню, что рассказывал тебе о своей жене Руфи. Как я уже говорил, она бежала из Претории и сейчас находится в Питермарицбурге, у своих родственников. Вчера я получил от нее письмо, в котором она сообщает мне потрясающую новость. Дело в том, что в будущем июне исполнится четыре года, как мы женаты, и только теперь наконец-то, в результате нашей короткой встречи, когда она приезжала в Наталь, я скоро стану отцом! Руфь говорит, что она хочет девочку (хотя лично я не сомневаюсь, что родится сын!) и она уже выбрала для нее имя. Имя, мягко говоря, чрезвычайно странное – предвижу, что с моей стороны потребуется много дипломатичности и такта, чтобы заставить ее передумать (среди многих ее добродетелей есть и упрямство, сравнимое с библейской «скалой незыблемой»). Она хочет назвать бедняжку Стормой (Сторма Фридман, можешь себе представить?), и эта перспектива повергает меня в отчаяние!

Несмотря на то что у нас с тобой разная вера, я написал Руфи, прося ее согласия на то, чтобы ты стал нашим сандаком[59], – у иудеев это все равно что крестный отец у христиан. Со стороны Руфи я не предвижу никаких возражений (особенно принимая во внимание то, что мы оба перед тобой в неоплатном долгу), и теперь требуется только твое согласие. Даешь ли ты его нам?

В то же время я объяснил Руфи, в каком положении ты сейчас находишься, дал ей твой адрес (Грейский госпиталь, Шону Кортни) и попросил ее навестить тебя, чтобы поблагодарить за все лично. Предупреждаю заранее, что она знает о тебе все, что знаю и я, – я не из тех, кто способен скрывать свои горячие чувства!

Лежа на кровати и сжимая в руке это письмо, Шон смотрел на залитую солнечным светом лужайку. Плетеная корзинка, на которой покоилась его нога, лежала под простыней, выпячиваясь, как живот беременной. «Сторма!» – шептал он, вспоминая трепещущую синим светом молнию, выхватившую из темноты ее ослепительнобелое тело.

– Почему же она не приходит? – шептал он.

Шон поджидал ее уже три недели.

– Она же знает, что я здесь, почему не приходит ко мне?

– К вам посетители! – сказала сестра.

Она остановилась возле кровати Шона и стала поправлять простыни.

– Кто?

Он с трудом приподнялся на здоровый локоть; другая рука его все еще висела на перевязи.

– Дама.

В груди его поднялась горячая волна.

– А с ней мальчик.

Вслед за ней накатила вторая, холодная волна разочарования: это не она. И сразу – чувство вины: это же Ада с Дирком – как мог он ждать и надеяться, что придет кто-то еще?

В десяти шагах Дирк не сразу узнал его без бороды. Потом бросился к отцу, фуражка слетела с головы, и волосы, несмотря на бриллиантин, растрепались темными кудрями. Что-то бессвязно пища от радости, он подбежал к кровати, вскарабкался на Шона и крепко обнял его.

Шону не сразу удалось оторвать от себя сынишку и посмотреть ему в лицо.

– Ну-ну, мальчик мой, – проговорил он и через секунду снова: – Ну ладно, сынок…

Шон боялся, что не выдержит и у всех на виду расплачется от нахлынувшего чувства огромной любви к сыну – около сотни людей с улыбками наблюдали за ними, – и, чтобы избежать этого, он повернулся к Аде.

Она стояла и спокойно ждала, когда он на нее посмотрит; она привыкла не выказывать никакого нетерпения, ведь половину жизни эта женщина провела в ожидании. Ада улыбнулась, с нежностью глядя на Шона.

– Шон, – наклонившись, она поцеловала его, – куда девалась твоя борода? Помолодел – и не узнать теперь.

Они просидели с ним около часа, и большую часть времени говорил Дирк. В редкие паузы, когда он умолкал, чтобы отдышаться, Ада с Шоном обменивались накопившимися новостями. Наконец она встала:

– Через полчаса у нас поезд, и Дирку завтра в школу. Мы будем приезжать каждую неделю, пока тебя не выпишут.

Но вывести из госпиталя Дирка оказалось не легче, чем выцарапать из бара буйного пьяницу. Аде не удалось это сделать самостоятельно, пришлось призвать на помощь мужской персонал заведения. Мальчишка брыкался и устроил настоящую истерику, так что пришлось на руках вынести его на улицу. Крики сынишки еще долго звенели в ушах у Шона уже после того, как он скрылся из виду.

– Я хочу к папе! – вопил он. – Я хочу остаться с папой!

23

Бенджамин Голдберг являлся душеприказчиком своего брата. Собственность брата составляли сорок процентов акций компании «Голдберг бразерс лимитед», в активы которой входили пивоваренный завод, четыре небольших и одна очень большая гостиница, расположенная в Дурбане, на Марин-парад, шестнадцать мясных лавок и фабрика, которая производила варено-копченую свиную колбасу, свиные сосиски, бекон и копченый окорок. Последнее несколько смущало Бенджамина, но производство этих изделий приносило слишком большую прибыль, чтобы его останавливать. Бенджамин занимал также должность председателя правления компании и был держателем шестидесятипроцентного пакета ее акций. Присутствие в Натале двадцатипятитысячной армии голодных и жаждущих мужчин увеличило потребление пива и ветчины в такой степени, что серьезно усугубило его душевный дискомфорт, поскольку человеком он являлся, ко всему прочему, довольно миролюбивым. Огромные прибыли, свалившиеся на его голову благодаря военным действиям, радовали его и в то же время доставляли беспокойство.

Аналогичные чувства он испытал, когда в его доме появилась племянница. У Бенджамина было четверо сыновей, и ни единой дочери, а вот брат его Аарон оставил после себя единственную дочь, за которую Бенджамин с радостью отдал бы всех своих четырех сыновей. Не то чтобы мальчики плохо себя вели, нет, все они прекрасно вписались в его бизнес. Один управлял отелем «Порт-Наталь», старший стоял во главе администрации пивоваренного завода, а двое других пошли по мясной части. Но… – и тут Бенджамин вздыхал, – но Руфь! Наконец-то у него появилась девочка, чтобы скрасить его преклонные годы. Сидя за полированным обеденным столом с инкрустацией из серебра и изящного костяного фарфора, он смотрел на нее и снова вздыхал.

– Дядя Бен, прошу вас, не начинайте снова.

Руфь принялась энергично намазывать маслом жареный хлебец.

– Я только хочу сказать, что он нам нужен здесь. Неужели это так плохо?

– Саул – адвокат.

– И что? Это совсем неплохо. Он адвокат, но ведь нам нужен адвокат. Он сможет получать гонорары, которые сейчас я плачу разным жадным придуркам!

– Работать в компании он не хочет.

– Хорошо. Мы понимаем, он не хочет нашей поддержки. Мы понимаем, что он не хочет, чтобы на него работали твои денежки. Мы понимаем, какой он весь из себя гордый… но теперь-то у него появились обязанности. Теперь он должен думать не только о своих желаниях, но и о тебе – и о своем ребенке.

При упоминании о ребенке Руфь слегка нахмурилась. Бенджамин заметил это – от его острого глаза мало что могло укрыться. Ох уж эта молодежь! Ну как им объяснить? Он снова вздохнул.

– Ладно, оставим это. Подождем, когда Саул приедет в отпуск, – неохотно уступил он.

Руфь еще не говорила с Саулом о предложениях дяди насчет работы, но теперь на мгновение представила, как они будут жить в Питермарицбурге – достаточно близко от дяди Бенджамина, чтобы захлебнуться и утонуть в волнах его горячей любви, чтобы, как мошка, попасть в удушающую паутину родственных связей и обязанностей. Она в ужасе взглянула на него.

– Дядя Бен, если вы хоть словом обмолвитесь об этом с Саулом, я перестану с вами разговаривать, – твердо сказала она.

Как восхитительно пылают ее щечки, как горят эти глазки! Даже тяжелая черная коса, кажется, ожила и при малейшем движении головы ходит, как хвост разгневанной львицы.

«Ой-ой-ой! – Бенджамин опустил веки, чтобы скрыть свое восхищение. – Какой темперамент! Какая женщина! У такой женщины мужчина вечно будет молодым!»

Руфь быстро встала из-за стола. Только сейчас Бенджамин заметил, что на ней амазонка.

– Ты куда это собралась? Руфь, не собираешься ли ты снова кататься верхом?

– Собираюсь.

– Но ребенок!

– Дядя Бен, почему бы вам не ограничиться своими делами? – С этими словами она решительным шагом вышла из комнаты.

Ее тонкая талия еще не располнела от беременности, и двигалась она с грациозностью, вызывающей дикие диссонансы в натянутых душевных струнах старика.

– Ты зря позволяешь ей так к тебе относиться, Бенджамин, – мягко, как и все, что она делала, заметила сидящая напротив жена.

– Девочку явно что-то беспокоит, – отозвался Бенджамин. Он аккуратно вытер салфеткой усы, испачканные вареным яйцом, достал из жилетного кармана золотые часы на цепочке и внимательно посмотрел на циферблат, а затем поднялся. – Что-то очень серьезное. Попомни мои слова.

Шла пятница – странно, как это пятница стала той осью, вокруг которой вращалась неделя. Руфь пришпорила гнедого жеребца, и он рванул вперед так резво, что пришлось его немного попридержать, чтобы он перешел на легкий галоп.

Она прискакала несколько рановато, пришлось нетерпеливо поджидать еще десять минут на обсаженной дубами улочке позади Грейского госпиталя. Наконец сквозь живую изгородь незаметно, как заговорщица, выскользнула маленькая медсестричка.

– Ну что, принесла? – спросила Руфь.

Девушка кивнула, быстро огляделась и достала из-под серого медицинского халата конверт. Руфь отдала за него золотой соверен. Зажав монету в руке, медсестра направилась обратно к изгороди.

– Погоди-ка, – остановила ее Руфь.

Ей не хотелось так вот сразу прерывать этот единственный осязаемый контакт с ним.

– Как он там?

– Там все написано, мэм.

– Я понимаю… но скажи, как он хоть выглядит? Что делает, что говорит? – стояла на своем Руфь.

– О, сейчас выглядит хорошо. Уже встает, всю неделю расхаживал, с палками правда, и этот его большой черный дикарь помогал ему. В первый день упал… о, слышали бы вы, как он ругался! Не дай бог!

Обе женщины рассмеялись.

– Он еще тот тип… Вчера сестра, которая за ним ходит, хотела его помыть, так он такое устроил! Между прочим, уже не в первый раз. Назвал ее шлюхой бесстыжей. Но она тоже в долгу не осталась. Высказала все, что о нем думает. Потом была очень довольна и всем об этом рассказывала.

Она продолжала болтать, а Руфь слушала как зачарованная.

– А знаете, что он вчера выкинул? Когда я меняла ему повязки? – Рассказчица стыдливо покраснела. – Шлепнул меня сзади!

Тут Руфь неожиданно рассердилась – словно горячей волной ее окатило. Но тут же остыла: эта девица – серая мышка, куда ей…

– И еще он сказал…

– Хватит, спасибо, – перебила ее Руфь, едва удержав руку, сжимающую хлыст. – Мне пора.

Обычно длинные юбки амазонки мешали ей сесть на лошадь, но на этот раз она сама не заметила, как оказалась в седле.

– Через неделю, мэм?

– Да, – ответила она и хлестнула жеребца.

Он резко взял с места в карьер, и, чтобы не упасть, ей пришлось ухватиться за луку седла. Она еще никогда так не скакала, погоняя и хлыстом, и шпорами; бока бедного животного потемнели от пятен пота, в стороны летели клочья пены.

Только когда Руфь оказалась далеко от города, на пустынном берегу реки Умгени, ревность ее стихла и ей стало стыдно. Спешившись, она ослабила подпругу жеребца, слегка потрепала его по шее и привязала к плакучей иве. Затем направилась по берегу к своему любимому месту, где у самой воды лежало бревно.

Руфь присела и вскрыла конверт. Если бы Шон знал, что график его температур, отчет о текущем состоянии, рекомендации лечащего врача и уровень сахара в моче изучается с таким жадным вниманием, то к своим многочисленным болячкам он, вероятно, прибавил бы еще и какой-нибудь разрыв селезенки.

Руфь наконец сложила листки обратно в конверт и спрятала его под курточкой амазонки. Без бороды он, наверно, совсем другой. Она смотрела на зеленоватую воду, и ей казалось, что оттуда на нее смотрит его лицо. Носком сапожка она тронула поверхность воды – по ней пошла мелкая рябь, и образ пропал.

Ее охватило чувство глубокого одиночества.

– Я не должна приходить к нему, – прошептала Руфь, пытаясь укрепить свою решимость, которая удерживала ее уже несколько недель, с тех пор как она узнала, где находится Шон. Он ведь так близко, какой ужас, совсем близко.

Она взяла себя в руки и, снова глядя в воду, попыталась увидеть там лицо своего мужа. Но разглядела лишь золотистую рыбку, тихо скользящую над песчаным дном, с чешуей, напоминающей зубья напильника. Руфь бросила в воду камешек – рыбка метнулась в сторону и исчезла.

Саул. Смешной маленький Саул со своей обезьяньей физиономией, который умел заставить ее смеяться так, как смеется мать, глядя на своего ребенка. «Я люблю его», – подумала она. И это правда, она любила его. Но у любви много обличий и форм, и некоторые из них похожи на горы, высокие и массивные, с зазубренными скалами и выступами. А другие как облака, бесформенные, без острых углов. Облака наплывают на горы, меняют форму и плывут себе дальше… А горы остаются на месте, все такие же незыблемые. Горы стоят вечно.

– Моя гора, – пробормотала она и снова живо представила себе Шона: вот он высится над ней, когда кругом бушует буря. – Буря, шторм, Сторма, – прошептала Руфь.

Она ощутила внутри тепло, оно исходило из живота – из самого чрева ее поднимался жар, превращаясь в горячее безумие, с которым она уже не могла совладать. Руфь вскочила и побежала обратно к лошади; развевающиеся юбки хлестали ее по ногам, и руки дрожали, когда она подтягивала подпругу.

– Еще только раз, – пообещала она самой себе. – Еще раз – и все.

Она в отчаянии вцепилась пальцами в седло.

– Только один раз, я клянусь! – снова проговорила она. И судорожно добавила: – Не могу ничего с собой поделать… Я пыталась – о боже, как я пыталась!

Вышагивая по госпитальной веранде, Руфь слышала за спиной одобрительный шепот и приглушенные комментарии в свой адрес. Одной рукой она грациозно придерживала юбки, не менее изящно стучали ее каблучки о цементный пол, в такт шагам колыхались бедра. В глазах сверкало необузданное стремление, под курточкой цвета красного вина решительно выступала вперед грудь. От бешеной скачки у нее раскраснелись щеки, блестящие черные волосы растрепались и теперь развевались, ниспадая на плечи и лоб.

Измученные одиночеством и болезнями, люди смотрели на нее как на спустившуюся с неба богиню; потрясенные ее красотой, восхищенно и вместе с тем печально они смотрели на нее, понимая всю ее недоступность для них. А она будто совсем их не замечала, не чувствовала на себе взглядов их изголодавшихся глаз, не слышала их страстного шепота… она видела только одного Шона.

Опираясь на палку и неловко волоча больную ногу, Шон медленно пересек лужайку и подошел к веранде. Опустив глаза под нахмуренными бровями, он о чем-то думал. Когда она увидела, как он исхудал, у нее перехватило дыхание. Руфь уже успела забыть, какой он высокий, как широки его жилистые плечи. Она никогда прежде не видела его широко выступающих скул, гладкой и бледной кожи лица со слегка синеватым отливом от недавно сбритой бороды. Но вот глаза она помнила, эти глаза под густыми черными бровями, и его крючковатый нос над широким чувственным ртом.

Пройдя до конца лужайки, он остановился, для устойчивости широко расставив ноги, в землю между ними воткнул трость, обеими руками уперся в набалдашник и, подняв голову, посмотрел на нее.

Тянулись долгие секунды, а они все стояли не двигаясь. Шон не сводил с нее глаз, ссутулившись и продолжая опираться на трость. Она же оставалась в тени веранды, одной рукой придерживая юбки, а другой обхватив горло, словно пыталась сдержать трепещущее чувство.

Но вот Шон расправил плечи, выпрямившись во весь рост. Отбросил в сторону трость и протянул к ней руки.

Руфь вдруг сорвалась с места и бросилась к нему. Она упала в его объятия, и Шон крепко прижал ее дрожащее тело к себе.

Обеими руками обвив его талию и прижав лицо к его груди, она вдыхала запах мужчины, его запах, чувствовала твердые мышцы его рук, и ей казалось, что теперь ей ничего не угрожает. В таком положении никто не посмеет тронуть ее.

24

На склоне нависшей над Питермарицбургом горы с плоской, как крышка стола, вершиной, среди деревьев акации есть одна поляна. В этом потаенном местечке даже пугливые антилопы нильгау не боятся свободно пастись в свете дня. В тихие дни можно услышать, как внизу, на дороге, щелкает хлыст возницы какого-нибудь фургона, а еще дальше раздается свисток паровоза. Но больше ничто не беспокоит это дикое место.

Через поляну, беспорядочно кувыркаясь в воздухе, пролетел мотылек. Он выскочил из солнечного света в движущиеся пятна тени и сел на Руфь.

– Добрый знак, – лениво пробормотал Шон.

Руфь подняла голову от клетчатого пледа, на котором они лежали. Мотылек медленно двигал крылышками, словно опахалами, и радужные зеленые и желтые пятнышки вспыхивали, будто крохотные прожектора, в лучах солнца, пробившегося сквозь кроны деревьев над их головами.

– Щекотно, – сказала она.

Насекомое, как живой драгоценный камень, двигалось по гладкому белому полю ее живота. Мотылек добрался до пупка и остановился. Потом развернул крохотный хоботок и окунул его в яркую капельку жидкости, которую любовь оставила на ее коже.

– Он прилетел благословить нашего ребенка.

Мотылек обошел кругом глубокую, изящно выточенную впадину и двинулся дальше вниз.

– Вот нахал, куда это он шагает… уж не собирается ли благословить и это? – спросила Руфь.

– Похоже, знает, куда идет, – нерешительно согласился Шон.

Тут мотылек обнаружил, что дорога на юг перекрыта темными и густыми курчавыми зарослями; он аккуратно развернулся и направился обратно на север. Еще раз обошел вокруг пупка, а потом уверенно пополз к ложбинке между ее грудями.

– Давай-давай, не сворачивай, друг, – подбодрил Шон, но мотылек неожиданно свернул и стал карабкаться по крутому склону, пока наконец с торжествующим видом не остановился на самой вершине.

Глядя, как трепещут крылышки на ее соске, сияя восточной пышностью наряда, Шон снова почувствовал возбуждение.

– Руфь… – проговорил он внезапно охрипшим голосом.

Она повернула голову и заглянула ему в глаза.

– Улетай, лети, мотылек, – сказала она и смахнула красавца с груди.

Уже потом, когда они успели немного подремать, Руфь открыла глаза первая и разбудила Шона; они уселись на коврике лицом к лицу, поставив между собой открытую сумку.

Пока Шон откупоривал вино, она с сосредоточенностью жрицы, готовящейся принести жертву, рылась в сумке. Он наблюдал, как она резала булочки, намазывала их желтым соленым маслом, отворачивала крышки банок с бобами в соусе, маринованным луком и свеклой. Упруго скрипела сердцевина молодого латука – она порезала его листья в деревянной тарелке и полила приправой.

Коса ее расплелась, волосы черной волной легли на мраморные плечи и теперь трепетали и шевелились от малейшего движения ее тела. Тыльной стороной ладони Руфь отбрасывала их со лба и, улыбаясь, смотрела на Шона.

– Куда это ты уставился? – говорила она. – Не смотри, веди себя прилично.

Взяв у него протянутый бокал, она отхлебнула прохладного вина лимонного цвета, затем отставила бокал в сторону и продолжила разделывать жирную курицу. Делая вид, что не замечает, как он пожирает глазами ее обнаженное тело, Руфь стала тихонько напевать любовную песенку, которую пела в ту ночь, когда случилась буря; сквозь черную пелену волос на него застенчиво поглядывали кончики ее грудей.

Руфь тщательно вытерла пальцы о полотняную салфетку, подняла бокал, и, упершись локтями в колени, слегка наклонилась вперед, и таким же откровенным, внимательным, испытующим взглядом осмотрела его.

– Ешь, – сказала она.

– А ты?

– Чуть позже. Хочу полюбоваться тобой.

И только тут он понял, насколько проголодался.

– Ты ешь точно так же, как занимаешься любовью, словно завтра умрешь.

– А вдруг так и будет, зачем испытывать судьбу?

– И весь покрыт шрамами, как старый кот, который постоянно с кем-то дерется.

Она наклонилась и пальчиком тронула его грудь:

– Этот у тебя откуда?

– Леопард оставил.

– А здесь? – Она тронула руку.

– Это ножом.

– А здесь? – Она прикоснулась к запястью.

– Дробовик взорвался в руках.

Руфь протянула руку и погладила свежий багровый рубец, обвивающий его ногу, словно ползучее растение.

– А это я знаю, откуда у тебя, – прошептала она, печально глядя на шрам.

– А теперь моя очередь задавать вопросы, – быстро сказал он, желая сменить ее настроение.

Он потянулся к ней и положил руку на ее тепленький животик, где уже намечалась едва заметная припухлость.

– Ну-ка признавайся, это у тебя что? – потребовал он ответа.

Она хихикнула.

– Что, дробовик взорвался или, может, из пушки попало?

Она уложила остатки еды в сумку и встала рядом с ним на колени. Он лежал на спине, изо рта у него торчала длинная черная сигара.

– Ну как, тебе уже достаточно? – спросила она.

– О господи, ну конечно, – с совершенно счастливым лицом сказал Шон и вздохнул.

– А мне – нет.

Она прильнула к его груди, вынула у него изо рта сигару и кинула в заросли ежевики.

С первым едва заметным приближением вечера от горы повеял легкий ветерок, листья наверху зашелестели. Тонкие волоски у нее на руке встали дыбом от прохлады, каждый волосок торчал из пупырышка гусиной кожи, соски потемнели и стали тверже.

– Опаздывать в госпиталь нельзя, тем более что тебя отпустили в первый раз. – Она откатилась от него и протянула руку к одежде. – Старшая сестра велит меня повесить, утопить и четвертовать.

Шон не стал спорить. Они быстренько оделись, и теперь ему казалось, что она как-то отдалилась от него. В голосе больше не слышался смех, лицо выглядело холодным и бесстрастным.

Шон встал у нее за спиной, чтобы зашнуровать ей корсет из китового уса. О, как не хотелось ему запирать в корсет это красивое тело! Он хотел уже сказать ей об этом, но не успел.

– Завтра приезжает Саул, – сказала она. – У него месячный отпуск.

Голос ее звучал холодно и резко. Руки его замерли; оба стояли не шевелясь. В первый раз они заговорили о Сауле с того самого утра, когда она месяц назад пришла к нему в госпиталь.

– Почему ты мне раньше не сказала? – так же резко спросил он.

– Не хотела портить нам день, – ответила она, не поворачиваясь, глядя на поляну и дальше, на далекие холмы за городом.

– Надо решить, что мы ему скажем.

– Ничего говорить не будем, – решительно сказала она.

– Но что же делать? – спросил Шон жалким от страха и чувства вины голосом.

– Что делать? – переспросила она и медленно повернулась к нему; он увидел перед собой ее все то же холодное, бесстрастное лицо. – Ничего не надо делать… вообще ничего.

– Но ты же теперь моя! – протестующе выкрикнул он.

– Вовсе нет, – ответила она.

– А ребенок? Ребенок ведь мой!

При этих словах глаза Руфи сузились и мягкая линия губ исказилась от гнева.

– Нет, черт тебя побери, ребенок не твой! Не твой, понял? Хотя и зачала его я от тебя… – вспыхнула она.

В первый раз она вышла из себя перед ним, в первый раз показала ему свой крутой нрав. Шон вздрогнул – это явилось для него совершенной неожиданностью.

– Ребенок принадлежит Саулу, и я принадлежу Саулу! И мы тебе ничего не должны.

Он смотрел на нее во все глаза, ничего не понимая.

– Ты что это, серьезно? – спросил он. Эти слова прозвучали так, что пламя ее гнева утихло.

Он быстро попытался воспользоваться моментом.

– Давай куда-нибудь уедем вдвоем, – сказал он.

– Уедем, говоришь? Скорее, улизнем, сбежим, как воришки. А что мы с собой прихватим, а, Шон? Счастье человека, который любит нас обоих, – вот что, да чувство вины в придачу. Ты никогда не простишь мне этого, а я – тебе. Даже теперь, когда мы с тобой говорим об этом, ты боишься смотреть мне в глаза. И уже начинаешь понемногу меня ненавидеть.

– Нет! Нет!

– И я буду ненавидеть тебя, – прошептала она. – Будь добр, приведи мне лошадь.

– Но ты же его не любишь.

Он бросил это обвинение отчаянно, оно исторглось из него с болью. Но она будто ничего и не слышала. Просто продолжала одеваться.

– Он обязательно захочет с тобой встретиться. В каждом его письме половина текста про тебя. И я сообщила ему, что навестила тебя в госпитале.

– А я ему все расскажу! – крикнул Шон. – Все расскажу, без утайки!

– Нет, не расскажешь, – спокойно сказала она. – Зачем тогда ты спасал ему жизнь в Коленсо? Чтобы убить его сейчас? А если убьешь его – убьешь всех нас. Пожалуйста, приведи мою лошадь.

Шон свистнул. Они стояли рядом, не касаясь друг друга, не говоря ни слова и даже не обмениваясь взглядами.

Из зарослей появился Мбежане, ведя на поводу лошадей.

Шон помог ей сесть в седло.

– Когда мы встретимся?

– Возможно, никогда, – ответила Руфь и поскакала прочь.

Она ни разу не оглянулась, и Шон не увидел слез, струившихся по ее щекам. Приглушенный топот копыт скрыл от слуха ее всхлипывания; в седле она сидела прямо, расправив плечи, чтобы он ни о чем не догадался.

25

Военный совет закончился поздно, когда давно уже стемнело; командиры разъехались по своим лагерям, разбросанным между холмами, и Ян Пауль остался сидеть перед костром в одиночестве.

Он очень устал; ему казалось, будто мозг его превратился в холодного, дряблого осьминога, чьи щупальца простираются во все части его тела. В его душе царило пронзительное одиночество. Теперь, находясь во главе пятитысячного войска, он чувствовал себя таким одиноким, каким никогда не бывал на пустынных просторах открытого вельда.

Оставшись один возле костра, он вспомнил про свою жену Генриетту: вот уже двадцать лет она дарила ему свою любовь и привязанность. Вспоминая ее образ, он улыбался в темноте, и страстное желание увидеть ее притупило остроту его решимости продолжать военные действия.

«Как здорово было бы съездить на ферму, хотя бы на недельку, – думал он. – Просто увидеть их, убедиться, что у них все хорошо. Почитать им что-нибудь из Библии, посмотреть на лица детишек, освещенные светом лампы. Посидеть с сыновьями на ступеньках веранды, послушать голоса Генриетты и девочек, работающих на кухне. Хорошо бы еще…»

Он резко встал.

«Ja, хорошо бы сделать то, хорошо бы сделать это! Так поезжай, чего сидишь? Возьми себе отпуск, которого ты лишил многих других. – Он стиснул зубами чубук трубки. – Или сиди здесь и мечтай, как старуха, а в это время двадцать пять тысяч англичан хлынут через реку».

Ян Пауль зашагал прочь из лагеря, и чем выше он поднимался к гребню, тем круче становился склон. «Завтра, – думал он. – Все решится завтра. Бог милостив: враг не пошел в атаку на гребень два дня назад, когда у меня было всего три сотни бойцов. Теперь у меня пять тысяч – пусть только сунутся!»

Он поднялся на вершину гребня, и перед ним как на ладони раскинулась долина реки Тугела. Землю, освещенную мягким лунным сиянием, прорезал глубокий черный рубец реки. Ян Пауль вдруг увидел, что с обеих сторон брода у фермы Тричардт широко раскинулись огни многочисленных костров.

«Они перешли реку, – думал он. – Да простит меня Господь за то, что пришлось позволить им это, но с тремя сотнями я не мог встретить и удержать их. Два дня я отчаянно ждал подкрепления, которое должно было, покрыв двадцать миль, подойти от Коленсо. Два дня тащили увязшую в грязи артиллерию. Все эти два дня я своими глазами видел, как их кавалерия, пехота и фургоны переправляются через брод, и не мог их остановить.

Теперь они подготовились. И завтра пойдут на нас. Они пойдут здесь; атаковать в любом другом месте – безумие, гораздо большая глупость, чем все, что они совершали прежде.

Атаковать с правого фланга им нельзя, для этого пришлось бы пройти маршем вдоль наших позиций по всему фронту. Почти без прикрытия, с рекой, отрезающей им отступление, они подставили бы нам свой фланг на расстоянии всего двух тысяч ярдов. Нет, вряд ли они будут атаковать на правом фланге, даже Буллер не стал бы этого делать».

Он медленно повернул голову и бросил взгляд налево, где над высотами торчали острые горные вершины. Земля здесь по форме напоминала спину гигантской рыбы. Ян Пауль стоял на ее голове, на относительно пологом склоне Табаньямы, а слева от него находился спинной плавник этой рыбины. Он представлял собой ряд горных пиков: Ваалкранс, Бракфонтейн, Твин-пикс – два пика-близнеца, Коникл-хилл – в виде конуса, и самый высокий и внушительный Спион-Коп.

В очередной раз он почувствовал мучительный укол сомнения. Наверняка ни один человек, даже Буллер, не станет бросать свою армию на эту линию природных крепостей. Это бессмысленно, войска разобьются о них, как морская волна о гранитные скалы. И все же сомнения одолевали его.

А вдруг все-таки Буллер, этот абсолютно предсказуемый тупица, который, похоже, навечно уверовал в теорию фронтальной атаки, на этот раз догадается, что склоны Табаньямы слишком логично являют собой единственное место, где у него есть шанс прорваться. Вдруг он догадается, что вся армия буров со всеми своими пушками будет ждать его именно здесь. Что каждую вершину на левом фланге будут охранять всего по двадцать бойцов. Что Ян Пауль не осмелится растянуть свои войска, а поставит все на Табаньяму.

Ян Пауль вздохнул. Теперь раздумывать и сомневаться слишком поздно. Он сделал свой выбор, и завтра все станет ясно. Завтра будет известно van more[60].

Он тяжело повернулся и стал спускаться к лагерю. Луна садилась за черную громаду Спион-Коп, и тень горы легла на тропу. Из-под подошвы вырвался камешек и покатился вниз.

– Wieʼs daar?[61] – послышался оклик из-за гранитной скалы возле тропы.

– Свои, – ответил Ян Пауль; он уже заметил бойца, прислонившегося спиной к скале с винтовкой системы Маузера на коленях.

– Из какого отряда?

– Винбергеры, под командой Леру.

– А-а-а! Так ты знаешь Леру? – спросил часовой.

– Да.

– Какого цвета у него борода?

– Рыжая… как адское пламя.

Часовой засмеялся:

– Передай от меня дядюшке Паулю: в следующий раз, как его увижу, завяжу узлом ему бороду.

– Сначала побрейся, а то он сам с тобой то же самое сделает, – предупредил Ян Пауль.

– А он что, твой дружок?

– И родич в придачу.

– Тогда и ты пошел к черту, – снова засмеялся часовой. – Выпьешь с нами кофе?

Яну Паулю представилась идеальная возможность пообщаться со своими людьми, прощупать их настроение перед завтрашним боем.

– Dankie[62], – принял он приглашение.

– Отлично, – сказал часовой.

Он выпрямился, и Ян Пауль увидел перед собой крупного мужчину, который благодаря шляпе казался еще выше ростом.

– Карл, у нас кофе еще остался? – прокричал он в темноту за скалами.

Ответ прозвучал немедленно:

– Чего орешь, черт бы тебя побрал? Ты на войне, а не на политическом митинге.

– Англичане так же орут. Всю ночь тут сижу и слушаю.

– Англичане дураки. Тоже хочешь быть как они?

– Ладно, ради тебя, только ради тебя, – понизив голос, прошептал часовой замогильным шепотом. А потом вдруг снова заорал: – Так как там насчет кофе, черт тебя дери?

«Этот не робкого десятка, что и говорить», – подумал Ян Пауль, усмехаясь.

Часовой, все еще довольно гогоча, положил руку ему на плечо и повел к спрятанному между скалами костерку.

Вокруг огня на корточках, накинув на плечи одеяла, сидело еще трое. Когда подошли часовой с Яном Паулем, они вели беседу между собой.

– Через полчасика зайдет луна, – говорил один. – Ja. И мне это не очень-то нравится. Если англичане атакуют ночью, могут в темноте подобраться близко.

– Кто это с тобой? – спросил Карл, когда они подошли к костру.

– Дружок, – ответил часовой.

– Из какого отряда?

– Винбергеры, – ответил Ян Пауль.

Карл кивнул и снял с огня видавший виды эмалированный кофейник.

– Так ты, значит, у дядюшки Пауля. И что он думает про наши шансы на завтра?

– Как у охотника в лесу с последним патроном, когда на него со всех ног мчится раненый буйвол.

– И что, он сильно переживает?

– Не боятся только сумасшедшие. Дядюшка Пауль тоже боится. Но старается не показывать, потому что страх – вещь заразная, как дифтерит, – ответил Ян Пауль, принимая кружку с кофе и усаживаясь у скалы, подальше от света костра, чтобы не заметили цвета бороды и не узнали его в лицо.

– Показывай не показывай, – проворчал часовой, наполняя себе кружку, – но я думаю так, что он глаз бы свой отдал, только бы снова оказаться у себя на ферме в Винберге, на двуспальной кровати и с женой под боком.

Кровь бросилась в голову Яну Паулю.

– Так ты что думаешь, он трус? – резко спросил он.

– Я думаю, что тоже предпочел бы стоять себе на верхушке холма в миле от боя и посылать на смерть других, – снова загоготал часовой, но теперь в его голосе звучали язвительно-насмешливые нотки.

– А я собственными ушами слышал, как он поклялся, что завтра будет там, где больше всего горячо! – прорычал Ян Пауль.

– Неужто так и сказал? Чтобы нам веселей было драться? Но когда получишь пулю в живот, какая разница, где наш дядюшка Пауль?

– Я же тебе говорил, он мой родич. Оскорбляешь его – значит оскорбляешь меня.

Гнев сдавил горло Яна Пауля, и последние слова он прохрипел.

– Отлично! – заявил часовой, быстро поднявшись. – Давай разберемся прямо сейчас.

– Да успокойтесь вы, дураки, – раздраженно вступил Карл. – Поберегите злость для англичан. – Помолчав он тихо прибавил: – Нам всем сейчас тревожно. Кто знает, что будет утром?.. Так что кончайте ссориться.

– Он прав, – согласился Ян Пауль, все еще задыхаясь от гнева. – Но если я встречу тебя еще раз…

– А как ты узнаешь, что это я? – спросил часовой.

– На, держи! – Ян Пауль сорвал с головы широкополую фетровую шляпу с двойной тульей и швырнул ему под ноги. – Надевай вот эту, а мне давай свою взамен.

– Зачем это? – озадаченно спросил часовой.

– А затем, что если ко мне подойдет человек и скажет: «У тебя на голове моя шляпа», это будет означать: «Ян Пауль Леру – трус».

Часовой усмехнулся так, что в свете костра блеснули его зубы, а затем сбросил свою черную шляпу Яну Паулю на колени и поднял его головной убор. В это мгновение ветерок донес до слуха еле-еле слышный, словно далекий, хруст сухих веточек, звук винтовочных выстрелов.

– Маузеры! – выкрикнул Карл и так резко вскочил на ноги, что его кружка с кофе отлетела в сторону.

– Слева, – простонал Ян Пауль. – Ох, помогай нам Господи! Они атаковали слева.

Треск винтовочных выстрелов усиливался, тревожно нарастал; теперь, сливаясь со звонким хрустом маузеров, слышалось низкое уханье «ли-метфордов».

– Спион-Коп! Они идут на Спион-Коп! – крикнул Ян Пауль, натянул до ушей шляпу часового и бросился по дорожке, ведущей к лагерю.

26

Туман в то утро плотно обложил острую вершину Спион-Коп, и рассвет наступил какой-то жиденький, перламутрового цвета. Зыбкий колеблющийся туман плавал вокруг, крохотными капельками оседая на металлических частях винтовок.

Полковник Джон Эйксон завтракал толсто нарезанными бутербродами с ветчиной и анчоусной пастой «Услада джентльмена». Накинув на плечи офицерский плащ, он устроился на камне и угрюмо пережевывал пищу.

– Пока никаких признаков наших обожаемых буров, – весело объявил сидящий рядом капитан.

– Вон ту траншею выкопали недостаточно глубоко, – отозвался Эйксон, сердито глядя на мелкую канавку, кое-как выскобленную в каменистой почве. Сейчас ее переполняли отдыхающие солдаты, расположившиеся в самых разных расслабленных позах.

– Знаю, сэр. Но что тут поделаешь? Дошли до цельной скалы… чтобы углубиться хотя бы еще на фут, тут нужен фургон динамита.

Капитан выбрал себе бутерброд и полил на него из бутылки с «Усладой».

– В любом случае враг будет вести огонь снизу, так что бруствер получился нормальный.

Вдоль переднего края траншеи тянулся вал из комьев земли и камней фута в два высотой. Жалкое прикрытие для двух тысяч бойцов.

– Вы прежде бывали на этой горе? – вежливо спросил Эйксон.

– Нет, сэр. Разумеется, не был.

– А тогда почему вы, черт возьми, так уверены, что палить начнут снизу? Сквозь туман ничего не видно.

– Понимаете, сэр, мы с вами находится на самом гребне, а это самая высокая…

– Да где же эти проклятые разведчики? – перебил его Эйксон. – Неужели еще не вернулись?

Он вскочил на ноги и, в развевающемся плаще, зашагал вдоль траншеи:

– Эй, бойцы! Неужели нельзя сделать бруствер повыше?

Несколько человек у него под ногами зашевелились и неохотно принялись складывать на бруствер камни. Длинное ночное восхождение и стычка с охранявшими гору бурами, в результате которой те оказались вынуждены отступить, измотали их вконец. Эйксон двинулся дальше, слушая, как недовольно ворчат за его спиной солдаты.

– Эйксон! – послышался оклик.

Из тумана впереди вышел человек, и полковник узнал в нем фигуру генерала Вудгейта; за ним следовала его свита.

– Сэр! – отозвался Эйксон и заспешил навстречу.

– Ваши люди окопались?

– Окопались как могли, сэр.

– Отлично. Ну, как противник? Разведчики вернулись?

– Нет еще. Они где-то там. – Эйксон махнул рукой в сторону медленно перекатывающихся белых волн тумана футах в пятидесяти, за которыми взгляд не улавливал ничего.

– Надо продержаться, пока не подойдет подкрепление. Доложите, когда…

В тумане вдруг началось какое-то движение, и Вудгейт замолчал.

– Что там такое? – спросил он после паузы.

– Разведчики, сэр.

Саул Фридман начал докладывать, как только выскочил из тумана, не дойдя до них двадцати футов. Лицо его пылало от возбуждения.

– Здесь еще не вершина! Мы еще не на вершине! Вершина в двух сотнях ярдов впереди, на правом фланге у нас идет подъем, как бы такой небольшой холм, он весь зарос кустами алоэ, и оттуда вся наша позиция легко простреливается. Там полно буров. Вся эта проклятая гора кишит ими.

– Черт побери! Вы уверены?

– Полковник Эйксон! – повысил голос Вудгейт. – Приказываю развернуть правый фланг к этому холму…

Эйксон двинулся исполнять приказ.

– …Если успеете, – добавил генерал ему в спину.

Ему показалось, что туман тронулся с места и поплыл, кружась вихрями, и поднявшийся ветерок сейчас совсем его сдует.

27

Ян Пауль стоял рядом со своей лошадью. Золотисто-рыжая борода его искрилась крохотными капельками осевшего тумана. Грудь стягивали крест-накрест ленты с патронами, винтовка системы Маузера в больших волосатых руках казалась детской игрушкой. Выдвинув нижнюю челюсть, он размышлял, критически оценивая свою диспозицию. Всю ночь он гонял коня от лагеря к лагерю, всю ночь орал, срывая голос, грозил всеми карами, заставляя людей подняться и занять склоны горы Спион-Коп. И теперь горные склоны вокруг него шуршали и бормотали голосами пяти тысяч ждущих приказа бойцов, а выше, по дуге в 120 градусов, за ними стояли наготове пушки. От Зеленого холма на северо-западе до склонов пиков-близнецов с обратной стороны на востоке затаились его артиллеристы рядом с пушками «крюзо» и «норденфельт», готовые в любую минуту начать пристрелку целей на гребне Спион-Коп.

«Все к бою готово, а теперь я должен заслужить право носить эту шляпу», – подумал Ян Пауль и, усмехнувшись, покрепче натянул ее на голову.

– Хенни, отведи лошадь в лагерь, – приказал он.

Мальчик принял у него поводья, и Ян Пауль двинулся вверх по последнему склону к вершине. По мере подъема становилось светлее, и бойцы, засевшие между скалами, стали узнавать его по пылающей бороде.

– Goeie Jag[63], дядюшка Пауль! – приветствовали они его. – Kom saam om die Rooi Nekke te skiet[64].

Двое бюргеров бегом спустились к нему.

– Дядюшка Пауль! Мы только что были на холме Алоэ-Нолл. Англичан там нет!

– Уверены?

Слишком щедрым казался этот подарок фортуны.

– Ja, они все с той стороны горы. Мы слышали, как они копают, как разговаривают.

– Вы из какого отряда? – спросил он сгрудившихся в тумане вокруг людей.

– Каролина, – ответили несколько голосов.

– Пошли за мной, – приказал Ян Пауль. – Все пошли за мной. На Алоэ-Нолл.

Они двинулись за ним. Шурша по траве сотнями ног, торопливо обошли вершину кругом; во влажном воздухе от дыхания шел пар. Внезапно впереди вырос небольшой темный холм – Алоэ-Нолл; они поползли на него, исчезая меж скал, в трещинах и щелях, словно муравьи, возвращающиеся в муравейник.

Лежа на животе, Ян Пауль раскурил трубку, большим огрубевшим пальцем примял тлеющий табак, втянул в себя дым и внимательно всмотрелся в плотную завесу тумана. В зловещей тишине, опустившейся на гору, вдруг громко заворчал его живот, и он вспомнил, что со вчерашнего полудня еще ничего не ел. В кармане куртки отыскался завалявшийся кусок вяленого мяса.

«На пустой желудок лев охотится лучше», – подумал он и снова потянул свою трубочку.

– Ветер поднимается, – прошептал чей-то голос рядом, и Ян Пауль услышал шелест листьев алоэ над головой.

Кусты алоэ здесь поднялись в рост человека, каждый с несколькими золотистыми и темно-красными верхушками; утренний ветерок слегка покачивал эти зеленые канделябры.

– Ja, поднимается, – отозвался Ян Пауль.

Глубоко в груди шевельнулась знакомая волна – смесь страха и веселого опьянения перед боем. Усталость сразу как рукой сняло.

Он выбил трубку, все еще горячую сунул в карман и поднял винтовку, лежащую перед ним на скале.

Ветер усилился и эффектно, словно открывая монумент, сорвал с горы пелену тумана. Под темно-синим небом перед бурами открылась округлая коричнево-золотистая в лучах раннего солнца вершина Спион-Коп. Поперек ее прорезал длинный, около пяти сотен ярдов, неровный шрам красной земли.

– Almagtig![65] – выдохнул Ян Пауль. – Теперь они у нас в руках.

Над кое-как наваленным бруствером перед траншеей, как птички на заборе, так близко, что видны были подбородочные ремни и ленты на шляпах, на фоне земли и темной травы ярко и отчетливо выделялись светло-зеленые шлемы. А позади траншеи, видные как на ладони от сапог до шлемов, на совершенно открытом месте стояли или лениво прохаживались сотни английских солдат с боеприпасами и флягами с водой.

Несколько долгих секунд продолжалась тишина. Бойцы Яна Пауля как будто не верили собственным глазам, глядя на это поверх своих винтовок, и не могли заставить себя нажать на спусковые крючки, где уже лежали их пальцы. Англичане находились настолько близко, что перебить их всех не составляло никакого труда. Всех охватило общее отвращение к подобной бойне, и маузеры буров молчали.

– Огонь! – заорал Ян Пауль. – Skiet, kerels, skiet![66]

Его крик достиг ушей англичан в траншеях. Он видел, как вдруг замерло всякое движение, к нему обернулись белые лица. И тогда он сам тщательно прицелился и выстрелил в грудь одного из них. Отдача винтовки ударила ему в плечо, и человек упал в траву.

Этот выстрел словно рассеял чары, сковавшие его воинов. Пальба сотен винтовок слилась в чудовищной, истерической гармонии, а расположившиеся вдоль траншеи фигуры цвета хаки под звуки сыплющихся на них пуль отчаянно засуетились. С такого расстояния большинство бойцов Яна Пауля легко могли уложить пятью выстрелами четырех бегущих антилоп. Всего за несколько секунд, пока опомнившиеся англичане ныряли в траншею, их полегло как минимум пятьдесят убитыми или ранеными. Теперь они в самых разнообразных позах неподвижно лежали на красноватой земле.

Теперь стрелять можно было только в шлемы и головы над бруствером, а они ни секунды не оставались на одном месте. Солдаты генерала Вудгейта стреляли, уходили в сторону, ныряли, перезаряжали винтовки и снова стреляли, и выстрелы тысячи семисот винтовок системы Ли-Метфорда влились в общий кромешный ад.

Вдруг с противоположного склона конической горы над головами буров с пронзительным визгом пролетел первый снаряд, выпущенный из полевого орудия, и, подняв облако дыма и красной пыли, взорвался в пятидесяти футах впереди английской траншеи. После некоторой паузы, во время которой корректировщики Яна Пауля, засевшие пониже гребня, передавали данные на батарею, следующий взрыв прогремел позади окопа. Снова пауза, и после новой корректировки третий снаряд угодил прямо в траншею. Взрывом высоко в воздух подбросило человеческое тело – руки и ноги мелькали, как спицы вертящегося фургонного колеса. Когда рассеялась пыль, все увидели, что в бруствере образовалась дыра и с полдюжины обезумевших солдат пытаются заткнуть ее большим камнем.

Теперь заработали все орудия буров. Несмолкаемый визг пролетающих снарядов перемежался злобным воем других, выпущенных из малокалиберных скорострельных орудий. И снова вершину затянуло, на этот раз реденькой, но тяжелой пеленой пыли, порохового чада и дыма разрывов; эта пелена застилала солнечный свет и забивала ноздри, глаза и рты людей, для которых длинный, очень длинный день только начинался.

28

Подполковник Гаррик Кортни чувствовал себя здесь чертовски неуютно. Солнце пекло немилосердно. Пот стекал под мундир, увлажняя культю, и он ее уже изрядно натер. Гаррик смотрел в полевой бинокль туда, где в четырех милях за рекой Тугела высился горб огромной горы; увеличительные стекла прибора, усиливая яркое сияние дня, только усугубляли боль в глазах, оставшуюся в память о ночной попойке.

– А что, Вудгейт, кажется, держится очень неплохо. И скоро к нему прибудет подкрепление.

Сэр Редверс Буллер, по-видимому, был доволен, и никто из его свиты не нашелся что сказать. Все стояли и невозмутимо смотрели в бинокли в сторону горной вершины, которую слегка заволокло пылью и дымом сражения.

Гаррик снова ломал голову, размышляя о хитром порядке субординации, которую Буллер установил для атаки на Спион-Коп. Командующим собственно наступлением он назначил генерала Вудгейта, который сейчас «держится очень неплохо» на горе. Однако Вудгейт подчинялся не Буллеру, а непосредственно генералу Чарльзу Уоррену, чья штаб-квартира располагалась за бродом Тричардтс-Дрифт, по которому английские войска пересекли реку. А уже Уоррен подчинялся самому Буллеру, стоящему далеко за рекой на красивом холме под названием Маунт-Элис.

В свите Буллера все без исключения знали, что генерал терпеть не может Уоррена. Гаррик не сомневался, что Уоррену поручили провести операцию, которую Буллер считал очень рискованной, для того чтобы в случае провала Уоррен был опозорен и отправлен в отставку. Разумеется, если он добьется успеха, сэр Редверс Буллер, как верховный командующий, все лавры заберет себе.

Двигаться по этой цепочке рассуждений Гаррику не составляло труда: в сущности, будь он на месте Буллера, то действовал бы в точности так же. Такое понимание ситуации, которое Гаррик держал в тайне, приносило ему огромное удовлетворение, и, стоя рядом с Буллером на склонах Маунт-Элис, он прекрасно понимал своего начальника. Он очень надеялся, что Спион-Коп скоро станет кровавой бойней, а Уоррен с позором отступит обратно на этот берег реки. Он вспомнил случай в офицерской столовой, когда сэр Чарльз назвал его «некадровым, и притом колониальным некадровым, черт побери, военным». Пальцы Гарри крепче сжали бинокль, и он снова навел его на гору. Чувство возмущения и обиды снова охватило его столь глубоко, что он едва заметил бегущего к ним курьера. Тот бежал от запряженного мулами фургона, где размещался полевой телеграф, соединяющий штаб-квартиру Буллера со штаб-квартирой Уоррена за рекой.

– Сэр! Сэр! Срочное сообщение от генерала Уоррена!

Тревога в голосе курьера привлекла внимание всех присутствующих. Штабные все как один опустили бинокли и повернулись к нему.

– Ну-ну, посмотрим, что там новенького, друг мой!

Буллер схватил листок почтовой бумаги и стал медленно читать. Потом поднял голову и посмотрел на Гарри. В его бледных глазах навыкате промелькнул некий крамольный лучик удовольствия, и Гарри, подметив это, едва не улыбнулся.

– Что вы об этом скажете, Кортни?

Он вручил Гарри листок и стал ждать, когда тот прочитает.

– Донесение от полковника Крофтона, Спион-Коп. «Немедленно пришлите подкрепление, иначе все пропало. Генерал Вудгейт убит. Жду Ваших распоряжений. Уоррен». Мне кажется, сэр, – медленно начал Гарри, пытаясь скрыть охватившее его горячее ликование, – сэр Чарльз Уоррен на грани паники.

– Да-да, очень на то похоже.

Сейчас Буллер уже открыто злорадствовал.

– Я бы предложил послать ему донесение, которое укрепит его душевные силы, сэр.

– Да, я с вами согласен.

Буллер повернулся к курьеру и принялся диктовать:

– «Гору удерживать любой ценой. Не отступать ни на шаг. Повторяю, ни шагу назад. Подкрепление Вам уже послано, два полка: Мидлсекский и Дорсетский». – Он нерешительно помолчал, потом оглядел свою свиту. – Что вы знаете об этом, как его… Крофтоне? Он сможет взять на себя оборону высоты?

Послышались неопределенные, уклончивые ответы, скорее отрицательного свойства, и тогда слово взял адъютант Буллера А’Корт:

– Сэр… Там есть один прекрасный вояка – Эйксон, полковник Джон Эйксон. Помните, как он показал себя под Коленсо?

Буллер задумчиво кивнул и, повернувшись к курьеру, продолжил диктовку:

– «Во главе сил, обороняющих высоту, необходимо поставить человека твердого, истинного солдата. Предлагаю на это место Эйксона, присвоив ему звание генерал-майора».

29

Трава перед траншеей была утоптана сапогами во время повторяющихся контратак, залита кровью солдат, которым удалось доползти обратно к своим, так и не взяв позиций буров на гребне, и усеяна скорченными телами тех, кто не сумел спастись. Каждые несколько секунд на британских позициях рвался снаряд, и это походило на движущийся лес разрывов; то и дело свистела и ухала шрапнель, словно цепы молотящих на току гигантов.

Усилием воли Джон Эйксон заставил себя встать и вскарабкался на бруствер:

– Вперед, ребята! На этот раз они нас не остановят!

В траншее друг на друге в три слоя лежали убитые и раненые, и всех покрывал слой красной пыли. Та же пыль раскрасила лица тех, кто смотрел на него снизу вверх.

– Горнист! – снова крикнул он. – Труби атаку! Давай, ребята, вперед! В штыки!

Нахально и вместе с тем с тревожными нотками запела труба. Словно старый худой аист, Эйксон прыгнул с бруствера и выхватил саблю. За спиной раздался смех дюжины глоток – так смеются только безумные, и от такого смеха кровь леденеет в жилах.

– За мной, ланкастерские молодцы! За мной!

Голос его сорвался в пронзительный визг, и солдаты полезли за ним из траншеи. Запыленные, пропахшие пылью и потом призраки с налитыми кровью глазами. Их смех и проклятья смешались с бормотанием раненых, по мере продвижения вперед переходя в хор диких нестройных кличей. Вразброд и врассыпную атакующие приближались к гребню горы. Четыре сотни солдат, шатаясь и спотыкаясь, шли навстречу ураганному винтовочному и артиллерийскому огню.

Эйксон споткнулся о чей-то труп и упал. Нога подвернулась, и острая боль пронзила его вопреки притупившимся чувствам. Он подобрал упавшую саблю, кое-как поднялся и с мрачным упорством захромал дальше, прямо на бастион из сложенных на гребне горы валунов. Но и на этот раз они не достигли цели: огонь врага отбросил их, как уже происходило раньше. Теперь британцы не успели покрыть и половины расстояния до обороняющихся, когда атака захлебнулась. Тщетно Эйксон размахивал саблей, призывая солдат идти вперед, тщетно орал до хрипоты, покуда окончательно не сорвал голос. Атака замедлилась, потом дрогнула; наконец бойцы не выдержали и устремились по открыто простреливаемому склону назад, к спасительной траншее. Эксон захромал за ними; по щекам его текли слезы злости и разочарования. Доковыляв до бруствера, он споткнулся и свалился в траншею, лицом на устилавшие ее тела.

Кто-то потряс его за плечо. Эйксон поднял голову и быстро сел, пытаясь привести в порядок застрявшее в горле дыхание. Как сквозь туман глядя на человека, сидящего на корточках рядом, полковник не сразу узнал его.

– В чем дело, Фридман? – задыхаясь, спросил он.

Ответ потонул в грохоте очередного взрыва и последовавших за ним истерических воплях сидевшего неподалеку раненного в живот солдата.

– Говори громче, приятель!

– Донесение от сэра Чарльза Уоррена! – прокричал Саул. – Вам присвоили звание генерала! Вы назначены командующим.

На потном, покрытом пылью лице его появилась улыбка.

– Отлично, сэр, – добавил он.

Эйксон ошеломленно уставился на него:

– А как же генерал Вудгейт?

– Два часа назад он был убит, пуля попала в голову.

– Я этого не знал.

С самого утра Эйксон ничего не знал, что творится за пределами его небольшого участка линии траншеи. Все его существование умещалось в сотне ярдов простреливаемой шрапнелью и винтовочным огнем земли.

– Командующим! Да разве человек может здесь командовать? Этой битвой руководит сам дьявол! – прошептал он, глядя на бойню, которая творилась кругом.

– Сэр Чарльз шлет нам подкрепление, еще три батальона! – прокричал ему на ухо Саул.

– Что ж, они сейчас нам очень пригодятся, – проворчал Эйксон. – Послушайте, Фридман, я, кажется, потянул лодыжку. Прошу вас, зашнуруйте как можно туже мой ботинок, эта нога мне сегодня еще понадобится.

Без возражений Саул встал на колени и принялся за работу. Вдруг один из стрелков на бруствере повалился набок. Он упал прямо Эйксону на колени, и из раны в виске содержимое черепа заляпало обоих. С криком отвращения Саул отпрянул назад, вытер лицо и стал оттаскивать мертвое тело подальше от ног Эйксона.

– Оставьте его, – резким голосом приказал ему Эйксон. – Займитесь ботинком.

Саул повиновался, а Эйксон тем временем размотал закрывающий его собственную шею шелковый шарф и накрыл им изуродованную выстрелом голову. За этот день он уже сотню раз видел подобные раны, пули попадали точно в правую часть головы.

– Алоэ-Нолл, – яростно прошептал он. – Надо во что бы то ни стало взять этот бугор! Бедные парни… – добавил он, понизив голос, и осторожно снял с коленей разбитую голову солдата.

30

– Они уже созрели, пора их оттуда выбить!

С пятью сотнями бойцов Ян Пауль покинул безопасное место в зарослях алоэ на бугре и ползком двинулся вперед через нагромождение камней и обломков скал. Наконец, низко пригибаясь и прячась за линией горной складки, они оказались в мертвом пространстве пониже ложного гребня горы. В двадцати ярдах впереди располагался правый фланг траншеи англичан. Он находился вне пределов видимости, но оттуда до буров ясно доносились бессвязные вопли и стоны раненых, крики: «Санитар! Санитар!» – или: «Тащи патроны сюда, скорее!» – а сверху слышались треск винтовочного огня и непрерывный металлический лязг затворов.

– Надо подать знак пушкарям, дядюшка Пауль, – напомнил ему сидящий рядом боец.

– Ja, – отозвался Ян Пауль, снял с головы шляпу и помахал ею в сторону холма Алоэ-Нолл у них за спиной. И увидел, что сигнал принят: приказ прекратить огонь немедленно передали на батареи по гелиографу[67].

Растянувшись в длинную цепь, они напряженно ждали, готовые в любую минуту броситься в атаку. Ян Пауль окинул цепь взглядом: все до единого сосредоточенно смотрели вперед. Лица большинства скрывали бороды самых разных оттенков, но порой попадались и безбородые парни, слишком юные для такой работы… слишком юные, чтобы скрыть свой страх. «Слава богу, моему старшему еще нет двенадцати, – подумал Ян Пауль, – иначе и он был бы здесь». С чувством вины он отбросил эту мысль и сосредоточил все внимание на плотном артиллерийском огне, грохочущем прямо над ними.

Внезапно огонь прекратился, и в относительной тишине винтовочная стрельба звучала странно тихо, как бы приглушенно. Ян Пауль отсчитал в уме десять долгих секунд и набрал в легкие побольше воздуха.

– Vrystaat![68] – гаркнул он что есть силы. – Вперед, граждане Свободного Государства!

Подхватив его крик, буры с дикими воплями перемахнули через гребень и рванулись вперед, на англичан. Казалось, их фигуры выросли перед английским бруствером словно из-под земли. Воины Яна Пауля сразу же бросились на поредевшие порядки контуженных, измученных жаждой, ошеломленных ланкастерцев. Все обошлось без единого выстрела; за исключением нескольких отдельных схваток, атака прошла гладко как по маслу: большинство англичан правильно реагировали на крики «Руки вверх!» – сразу бросали винтовки и устало вставали с поднятыми руками. Их тут же окружили ликующие буры и погнали вниз по склону в сторону Алоэ-Нолла. Огромная толпа смешавшихся в кучу бюргеров и солдат растянулась по траншее на более чем пятьдесят ярдов.

– Быстрее! – кричал Ян Пауль над этой беспорядочной галдящей толпой. – Хватайте их и волоките прочь!

Он прекрасно понимал, что это всего лишь локальная победа, здесь удалось обезвредить лишь десятую часть врага. Но по всей линии англичан уже раздавались отчаянные крики:

– Ланкастерцы сдаются!

– Где офицеры?!

– Назад, ребята!

Он посеял в их умах зерна поражения – теперь кровь из носу необходимо, чтобы они проросли, и тогда он сможет захватить их позиции полностью. Он яростно просигналил на позиции буров, расположенные вдоль скалистого гребня, требуя подкрепления. Сотни его бойцов уже бежали к нему от Алоэ-Нолла. Еще пять минут – и полная победа в этом хаосе будет у него в руках.

– Черт бы вас побрал, сэр! Чем это вы тут занимаетесь? – раздался за его спиной властный голос, без всякого сомнения принадлежащий весьма высокопоставленному офицеру.

Ян Пауль развернулся и увидел перед собой уже немолодого офицера высокого роста, остроконечные усы которого дрожали от ярости. Апоплексически багровый цвет его лица жутко дисгармонировал с покрывавшей его красной пылью.

– Как чем? Увожу ваших людей с поднятыми руками, – гортанно проговорил Ян Пауль, с трудом произнося чуждые ему английские слова.

– Да будь я проклят, если это так, сэр, – сказал офицер.

Тяжело опираясь на плечо тощего черноволосого человечка, офицер вытянул руку в сторону Яна Пауля и помахал пальцем перед его носом:

– Никакой капитуляции на этой высотке вы не дождетесь. Будьте любезны, уберите свой сброд из моей траншеи!

– Сброд, говорите?! – взревел Ян Пауль.

И буры, и британцы вокруг прекратили всякую активность и с интересом уставились на них. Ян Пауль повернулся к ближайшим из своих бойцов.

– Vat hulle weg! Уведите их! – приказал он, подкрепив свои слова недвусмысленным жестом.

– Мы этого не потерпим, сэр, – сказал Эйксон, а это был, конечно, он.

Бросив на Яна Пауля испепеляющий взгляд, он отдал другой приказ:

– Солдаты, приказываю вернуться обратно в траншею, вы вливаетесь в ряды девонширцев. Поторопитесь. Бегом, бегом!

– Эй! – крикнул Ян Пауль и поднял руку. – Это же мои… – он споткнулся, забыв нужное слово, – мои пленные!

– Сэр… – проговорил Эйксон, отпустил плечо Саула и, выпрямившись во весь рост, посмотрел Яну Паулю прямо в лицо. – Даю вам пять минут, чтобы освободить траншею, иначе вы сами станете моим пленным. Всего наилучшего.

И он, прихрамывая, заковылял прочь по траве. Не веря ни собственным ушам, ни глазам, Ян Пауль смотрел, как, отойдя шагов на пятьдесят, Эйксон повернулся, скрестил руки на груди и с мрачной решимостью принялся ждать, когда истекут пять минут. Вокруг него собралась горстка солдат в грязных, изорванных мундирах, и офицер всем своим видом ясно давал понять, что с этой жалкой бандой решительно готов исполнить свою угрозу. Ян Пауль в отчаянии хотел рассмеяться – ну надо же, старый козел… скелет, в чем только дух держится! Но тут в смятении осознал, что большинство его пленников просачиваются между его ребятами, спеша присоединиться к Эйксону. Надо срочно что-то сделать, но только вот что? Вся столь великолепно исполненная операция рушилась на глазах, превращаясь в какой-то фарс.

– Остановите их! – крикнул он своим. – Держите их, они же подняли руки! Нельзя, чтобы они передумали!

Затем внезапно вся сцена переменилась. За спиной Эйксона и его крохотной группы откуда ни возьмись возникли свежие, плотные фаланги солдат в мундирах цвета хаки. Прибыли наконец три батальона подкрепления, посланные с подножия горы сэром Чарльзом Уорреном. Эйксон бросил взгляд через плечо и увидел их надвигающиеся ряды. На темном лице его сверкнула широкая, кривая и злобная усмешка.

– Примкнуть штыки! – пронзительно завопил он и выхватил саблю. – Горнисты, играй атаку! Вперед, ребята! За мной!

Подпрыгивая и спотыкаясь, как аист со сломанной ногой, он повел солдат на врага. За его спиной, блистая штыками, на траншею уже накатывала волна свежих бойцов. А вот бойцы Яна Пауля терпеть не могли обнаженной стали. Тем более что их было всего пять сотен против двух тысяч англичан. Они дрогнули и побежали – их словно ветром сдуло, они рассеялись как дым. И вместе с ними бежали их пленные.

Ян Пауль добрался до гребня и упал за большой валун, за которым уже укрылись трое его людей.

– Остановить их! Они уже близко! – крикнул он, тяжело дыша.

Пока волна британцев тратила мощь и замедляла движение, разбиваясь о рифы попрятавшихся и ведущих огонь буров, пока она откатывалась под огнем шрапнели, снова принявшейся нещадно бичевать их, Ян Пауль понял, что в этот день в британской траншее ему больше не бывать.

Он чувствовал, что его бойцами овладело уныние. Он понимал, что самые малодушные уже потихоньку ускользают туда, где у подножия горы их поджидают лошади. Со смирением, вызывающим у него отвращение, он понимал и то, что битва при Спион-Коп проиграна. Да, конечно, англичане заплатили за это высокую цену, на склонах горы валяется не менее пятнадцати тысяч убитых и раненых, но и в его порядках противник пробил широкую брешь. Он потерял Спион-Коп, и сквозь эту брешь на помощь городу Ледисмит теперь хлынет двадцать пять тысяч английских солдат, чтобы окончательно выбить буров из Наталя и вторгнуться в Трансвааль. Они проиграли. Все кончено.

А Джон Эйксон отчаянно старался не замечать боли в распухшей стопе, не слышать пронзительного хора раненых, умолявших напоить их водой. Но где взять воды на этой горе? Он отвел взгляд от траншеи, где падающие от усталости солдаты уже не обращали никакого внимания на свирепствующий вокруг грохот артиллерийского обстрела, ложились прямо на тела убитых или умирающих товарищей и засыпали.

Он посмотрел на солнце – большой кровавый шар, слегка занавешенный узкими полосками облаков. Через час уже будет темно; Эйксон понял, что сражение проиграно. Это подтверждало и донесение, которое он держал в руке, и отвратительно огромные горы трупов, заваливших траншею. У него кружилась голова, в глазах все прыгало и расплывалось, и он с трудом еще раз перечитал донесение.

«Если не сможете продержаться до завтра, можете отступать – делайте, как считаете нужным. Буллер».

Завтра. Что готовит это завтра, если не повторение сегодняшнего ужаса? Да, они потерпели поражение. Надо уходить с этой горы. Это поражение.

Закрыв глаза, он прислонился спиной к неровному камню бруствера. Задергалось не переставая веко, и ему никак не удавалось остановить его.

31

«Сколько же у меня осталось? Скорее всего, не больше половины. Другая половина сбежала, всю ночь я слышал топот копыт скачущих прочь лошадей, скрип и стук фургонных колес, и я не мог их остановить» – так думал Ян Пауль на рассвете, глядя на гору.

– Вот тебе и Спион-Коп, – с отвращением проговорил он вслух.

Очертания этой горы расплывались, взгляд его никак не мог сфокусироваться. Вокруг глаз образовались воспаленные красные круги, а в уголках скопилась желтая слизь. Все тело как будто съежилось, высохло, как у древней мумии. Он устало согнулся в седле; каждая мышца, каждый нерв молил об отдыхе. Поспать, хотя бы немного поспать. О боже, поспать бы!

С дюжиной верных ему командиров он всю ночь пытался остановить, прервать струйку дезертиров, которая грозила обескровить его армию. Скакал от лагеря к лагерю, бушевал, умолял, пытался пристыдить. Со многими это удалось, но со многими не получилось, а однажды его самого пристыдили. Он вспомнил старика с длинной белой бородой на желтом морщинистом лице, вспомнил глаза его, в свете костра блестевшие от слез.

– Сегодня я отдал тебе, Ян Пауль Леру, троих сыновей. Мои братья отправились на эту проклятую гору, чтобы вымолить у англичан их тела. Три сына! Три прекрасных сына! Чего же еще ты хочешь от меня?

Старик сидел, прислонившись к колесу фургона. Потом с трудом встал на ноги, придерживая на плечах одеяло.

– Ты называешь меня трусом, Леру. Говоришь, что я боюсь.

Он замолчал, пытаясь справиться с дыханием, и снова заговорил, теперь уже хриплым голосом:

– Мне семьдесят восемь лет, и никто еще не называл меня трусом, ты первый, и если Господь будет милостив, то и последний.

Он снова остановился.

– Семьдесят восемь лет. Семьдесят восемь! И ты меня называешь этим позорным словом. Смотри же, Леру. Хорошенько смотри!

Он отпустил одеяло, оно соскользнуло, и Ян Пауль так и застыл в седле, увидев на груди старика окровавленные повязки.

– Завтра утром я уже буду со своими сыновьями. Сейчас я жду, когда привезут их тела. И напиши это слово на нашей могиле, Леру! Напиши на нашей могиле: «Трусы»!

На губах старика выступили пузырьки розовой пены.

Теперь Ян Пауль воспаленными глазами смотрел на эту проклятую гору. Вокруг носа и рта его прорезались глубокие морщины крайней усталости и стыда, горькие морщины поражения. Когда рассеется туман, они увидят на гребне англичан и он уйдет отсюда с оставшейся половиной своих людей. Тронув шпорами лошадь, он двинулся вверх по склону.

Солнце позолотило окутавший гору туман, он заклубился и стал рассеиваться. Утренний ветерок донес до слуха едва слышные радостные крики, и Ян Пауль нахмурился. «Рано радуетесь, – думал он, вспоминая ненавистные мундиры цвета хаки. – Неужели вы полагаете, что мы больше никогда не вернемся?» Он пришпорил лошадь, но она с таким трудом карабкалась, цепляясь копытами за камни и щебень, что его мотало в седле, как пьяного, и пришлось ухватиться за луку седла.

Радостные крики становились все громче; ничего не понимая, он стал всматриваться в горный гребень над собой. На фоне неба силуэт горы оказался усеян человеческими фигурками, которые плясали и размахивали шляпами; внезапно со всех сторон послышались голоса:

– Они ушли!

– Гора наша!

– Мы победили! Хвала Господу, мы победили! Англичане ушли!

Люди толпой окружили лошадь Яна Пауля и вытащили его из седла. Ноги его подкосились, но грубые руки поддержали его и потащили, нет, точнее, понесли к вершине горы.

Ян Пауль уселся на камень и стал наблюдать, как они собирают богатый урожай битвы. Пока еще он не мог позволить себе заснуть, сначала нужно закончить с этим. Он разрешил подняться на гору и английским санитарам, они теперь занимались в траншее своим делом, а его бойцы тоже подбирали своих убитых на всем протяжении гребня.

Четыре человека приблизились к Яну Паулю, держа за углы, словно гамак с телом, серое шерстяное одеяло. Груз был тяжел, и они часто спотыкались. Они поднесли погибшего к длинному ряду аккуратно уложенных на траве тел.

– Кто знает этого человека? – громко спросил один из них.

Из группы молчаливо стоящих и ждущих вместе с Яном Паулем никто не отозвался. Они подняли тело и уложили его рядом с остальными. Один из несших тело выдернул крепко зажатую в пальцах убитого широкополую фетровую шляпу с двойной тульей, накрыл ею его лицо и выпрямился.

– Кто может предъявить на него права? – задал он вопрос.

Если не окажется близкого друга или родственника, кто предъявит свои права на тело, оно будет погребено в общей могиле.

Ян Пауль встал и подошел к телу. Снял со своей головы шляпу и положил ее на лицо убитого вместо прежней.

– Ja, – веско сказал он. – Отдайте его мне.

– Кто он вам, родственник или друг, дядюшка Пауль?

– Друг.

– Как его зовут?

– Я не знаю. Это просто мой друг.

32

Саул Фридман нетерпеливо ерзал на месте. В пылу рвения он явился на полчаса раньше, прием посетителей еще не начался, и теперь томился в маленькой и унылой приемной госпиталя. Саул сидел на стуле с прямой спинкой, наклонившись вперед, вертел в руках шлем и разглядывал висящее на противоположной стене большое, написанное крупными буквами объявление:

«К джентльменам настоятельная просьба не курить».

Саул не смог упросить Руфь отправиться вместе с ним, она отговорилась головной болью. В глубине души Саул был этому даже рад. Он понимал, что ее присутствие может только испортить долгожданную встречу с Шоном Кортни. Очень ему не хотелось вести с ним вежливую светскую беседу о погоде и о здоровье, спрашивать, как он себя чувствует, и говорить, что он должен обязательно как-нибудь прийти к ним обедать. А как было бы нелегко удержаться и не выругаться, если очень захочется, а в присутствии Руфи это вообще невозможно.

Вчера, в первый день отпуска, он с горячим энтузиазмом расспрашивал ее про Шона. Сколько раз она его посещала? Как он себя чувствует? Сильно ли хромает? Правда, он удивительный человек? Дважды она сдержанно отвечала, мол, нет, хромает не сильно, да, он был очень мил. И вдруг до Саула дошло. Шон ей не понравился. Сначала он этому не поверил. Попытался продолжить разговор. Но она отвечала односложно, и каждый ее ответ только подтверждал его подозрения. Конечно, прямо она ему этого не сказала, но все было более чем очевидно и так. По какой-то причине она невзлюбила Шона, причем, по-видимому, до отвращения.

И теперь Саул сидел в приемном покое и размышлял над причиной этого ее чувства. Вероятность того, что Шон ее чем-то обидел, он отбросил сразу. Если бы произошло именно так, Руфь не осталась бы в долгу, а потом сама с удовольствием рассказала бы ему все.

Нет, думал Саул, тут что-то другое. Как купальщик, который собирается нырнуть в ледяную воду, Саул, образно говоря, сделал глубокий вдох и бросился в неизведанные пучины процессов, происходящих в женской головке. Может быть, мужественность Шона так подавляет собеседника, что способна оскорбить? Или наоборот, он не оказал ей привычного для нее внимания? А ведь Руфь привыкла к самым экстравагантным реакциям на ее красоту. Или может быть… А с другой стороны, может быть, и Шон… Выбиваясь из сил, Саул барахтался в этой пучине, когда внезапно, словно жертва кораблекрушения, что в последний раз вынырнула на поверхность океана и видит перед собой огромный корабль, с борта которого спускаются на воду спасательные шлюпки, он отчетливо понял, в чем тут дело.

Руфь просто ревнует!

Саул откинулся на спинку стула, пораженный глубиной собственной проницательности.

Его прелестная, горячая женушка ревнует его к Шону, завидует их дружбе!

Ласково усмехаясь, Саул понял, как ему успокоить Руфь. Придется несколько умерить свои похвалы Шону. Надо просто как-нибудь собраться вместе и в присутствии Шона уделять Руфи как можно больше внимания. И еще ему надо…

Потом мысли его потекли по другому руслу: он стал думать о Руфи. И, как всегда, когда он слишком напряженно размышлял о ней, Саул в который раз испытал чувство потрясенного недоумения, словно нищий, который вдруг выиграл в лотерею огромную сумму денег.

Он познакомился с ней в Йоханнесбургском клубе любителей скачек. Увидев ее еще издалека, он сразу влюбился по уши, и, когда его представили ей, его обычно бойкий язык вдруг отяжелел во рту, он не мог связать и двух слов, только ежился и молчал. Дружелюбная улыбка, которой она его наградила, обожгла его, как паяльная лампа, и у него возникло такое чувство, будто еще немного – и на лице его вздуется пузырь.

Той же ночью, оставшись один в своем жилище, Саул составил план действий. Для его осуществления он выделил сумму в пять сотен гиней, то есть ровно половину всех своих сбережений. На следующее же утро начал собирать о ней сведения и уже через неделю накопил огромный объем информации.

Ей было восемнадцать лет, в Йоханнесбурге она гостила у родственников и собиралась оставаться еще полтора месяца. Руфь происходила из богатой семьи пивоваров и содержателей гостиниц, проживавших в Натале, но родители ее умерли, оставив ее сиротой, и опекуном ее являлся дядя. В Йоханнесбурге она каждый день каталась верхом, по вечерам ходила в театр или танцевала с кавалерами, составлявшими ее свиту, кроме пятницы, когда посещала Старую синагогу на Джеппе-стрит.

Первым делом он нанял лошадь и подстерег ее на верховой прогулке с кузеном. Она его даже не вспомнила и проехала бы мимо, но острый язычок его, который он три года оттачивал в Йоханнесбургской коллегии адвокатов, наконец ожил. Не прошло и двух минут, как она смеялась, а уже через час пригласила на чай к своим родственникам.

На следующий вечер он заехал за ней в роскошной карете и отвез обедать в «Кэндис-отель», а потом в компании друзей Саула они отправились на балет.

Через два дня она пошла с ним на бал Коллегии адвокатов, и тут оказалось, что он превосходно танцует. В великолепном новеньком вечернем костюме, с некрасивым, но подвижным и выразительным лицом, невысокий, всего на дюйм выше ее ростом – она была пяти футов и шести дюймов, – умный и притом блестящий острослов, благодаря чему у него образовался широкий круг друзей, он идеально подходил для того, чтобы выгодно оттенять ее красоту. Когда он провожал ее домой, взгляд ее выражал мечтательную задумчивость.

На следующий день она посетила заседание суда и слушала его блестящую речь в защиту одного джентльмена, обвинявшегося в вооруженном нападении с целью нанести потерпевшему телесные повреждения. Его выступление произвело на нее огромное впечатление, и она уже не сомневалась, что со временем он достигнет в своей профессии больших высот.

Еще через неделю Саул снова продемонстрировал недюжинное красноречие, признавшись ей в страстной любви. На семейном совете его предложение было рассмотрено и признано достойным, и теперь оставалось только оповестить родственников и разослать приглашения.

И вот теперь наконец, через четыре года брака, у них должен будет родиться первый ребенок. Размышляя об этом, Саул улыбался от счастья. Завтра он попытается отговорить жену назвать ребенка этим странным именем: Сторма. Дело предстоит непростое, но вполне достойное его таланта убеждать. За четыре года Саул имел возможность убедиться, что если Руфь вцепится во что-то своими маленькими белыми зубками, то уже не отпустит и будет держать, как бульдог. Понадобится много ловкости и искусства, чтобы заставить ее ослабить хватку, не вызвав при этом ее ярости. Перед гневом своей жены Саул преклонялся.

– Уже четыре часа, – улыбаясь, сообщила маленькая белокурая медсестричка, сунув голову в дверь приемного покоя. – Заходите, пожалуйста, уже можно. Вы найдете его на веранде.

Саула снова охватило нетерпение, да так, что пришлось сдерживать себя, чтобы, не дай бог, не наделать много шуму.

Крупную фигуру Шона он узнал сразу: одетый в военную форму, элегантно откинувшись на тростниковую спинку кресла, он о чем-то весело болтал с лежащими перед ним на кроватях людьми. Саул подошел и встал у него за спиной.

– Не вставайте, сержант. Разрешаю отдать честь сидя, – проговорил он.

– Саул!

Выбравшись из кресла, Шон легко развернулся, несмотря на покалеченную ногу, и обеими руками радостно обхватил Саула за плечи. На лице его сияло искреннее удовольствие видеть друга, и Саулу этого было достаточно.

– Как приятно видеть тебя, скотина ты этакая! – сказал он и со счастливой улыбкой тоже обнял Шона.

Он совсем не заметил, что удовольствие на лице Шона быстро поблекло и сменилось озабоченной, бегающей улыбкой.

– Выпьешь? – сказал Шон первое, что пришло ему в голову.

«Надо потянуть время, прощупать обстановку. Сказала ли ему что-нибудь Руфь? Или, может, он сам догадался?» – подумал он.

– Воды, что ли? – спросил Саул, скорчив рожу.

– Джину, – прошептал Шон; чувство вины развязало ему язык, и он перешел на шутливый тон. – В этом графине у меня джин. Только, ради бога, не говори старшей сестре. Я потихоньку проношу его сюда. И когда сестра хочет сменить воду, все время ругаюсь с ней. Она говорит: «Вода давно стоит, небось уже затхлая, надо поменять!» А я говорю: «Обожаю затхлую воду, я вырос на затхлой воде, при ранах в ноге затхлая вода помогает, даже врачи предписывают!»

– Ну так налей мне своей затхлой водички, – засмеялся Саул.

Разливая напиток, Шон познакомил его с джентльменом, лежащим на соседней койке, шотландцем, и тот подтвердил, что затхлая вода – прекрасное терапевтическое средство против шрапнельных ран в грудь, и жалобно сообщил, что сейчас лично он страдает именно от такой раны. Все трое немедленно приступили к проведению курса интенсивной терапии.

По настоятельной просьбе Шона Саул сделал подробный отчет о битве при Спион-Коп. В его устах отчет получился очень смешной. Потом он перешел к описанию заключительного прорыва при Хлангване, окончательного освобождения войсками Буллера города Ледисмит и осуществляемого со всеми предосторожностями преследования армии Леру, которая отступила в Трансвааль.

Они обсудили наступательные операции лорда Робертса, который выступил из Кейпа, освободил Кимберли, окружил и взял Блумфонтейн и сейчас уже готов совершить последний бросок, рассечь чрево Трансвааля и добраться до его сердца – Претории.

– Три месяца – и все закончится, – высказал свое мнение шотландец.

– Думаешь? – Шон слегка усмехнулся, и ему удалось-таки спровоцировать горячий спор, пламя которого усердно подпитывалось джином.

Когда уровень жидкости в графине окончательно упал до минимума и время трезвой и серьезной дискуссии прошло, всех охватило сентиментальное настроение. С ласковым сочувствием Саул стал интересоваться их здоровьем и ранами.

Шотландец сообщил, что на днях его отправят на пароходе по морям и океанам на родину. При мысли о скором расставании они загрустили.

На следующий день Шон должен был отправиться в Ледибург, ему дали отпуск по ранению до окончательного выздоровления. В конце отпуска, если врачи сочтут, что осколки шрапнели в ноге инкапсулировались удовлетворительно (эти два длинных слова Шон проговорил с трудом), он вернется на службу.

Слово «служба» пробудило в них чувство патриотизма, и Шон с Саулом, положив руки друг другу на плечи, дали великую клятву, что они, товарищи по оружию и кровные братья, доведут эту войну до победного конца. Не считаясь ни с какими опасностями и трудностями, они плечом к плечу поскачут на врага.

К их приподнятому настроению не хватало подходящей музыки, и тогда шотландец выдал им «Дикого парня из колоний»[69]. Он так расчувствовался, что глаза его увлажнились слезами, а голос дрожал.

Тогда Шон с Саулом дуэтом исполнили глубоко трогательный, хотя и не вполне подходящий к оказии марш «Удальцы»[70], а потом все трое с жаром пропели собственную версию песенки «Эй, Джонни Коуп, ты еще не проснулся?»[71].

Старшая медсестра явилась как раз в тот момент, когда после третьего куплета с жаром исполнялся припев. К этому времени не только сам Джонни Коуп, но и все остальные в радиусе сотни ярдов уже точно не спали.

– Сударь, уже пять часов, время посещений закончилось! – обратилась она к Саулу.

Голос этой грозной женщины звучал не хуже иерихонской трубы, но Саул, которому прежде не раз доводилось выступать адвокатом обвиняемых перед суровыми судьями, и на этот раз бесстрашно поднялся на защиту своих товарищей.

– Мадам, – с изящным поклоном обратился он к ней, – эти люди… – нет, позвольте, я выскажу вам чистую правду – эти герои во имя свободы жертвовали своей жизнью. Их кровь текла, как джин, в защиту славных идеалов свободы! И я прошу вас лишь о том, чтобы им предоставили хоть немного этого благословенного вещества. Мадам! Во имя чести, во имя справедливости я с благодарными слезами на глазах обращаюсь к вам с этой просьбой, – закончил он и, прижав к сердцу кулак, трагически склонил голову.

– Hoots, mon![72]

– Как хорошо, как прекрасно сказано!

И оба героя от всей души разразились искренними, благодарными аплодисментами. Но в суровом лице старшей медсестры не появилось ответного сочувствия; напротив, она подозрительно оглядела всех троих и принюхалась.

– Да вы пьяны! – мрачно вынесла она обвинительный вердикт.

– Гадкая клевета! Чудовищная неправда! – воскликнул Саул и на всякий случай торопливо отступил от нее подальше.

– Ладно, сержант, – мрачно повернулась она к Шону, – признавайтесь, где она?

– Кто именно? – спросил Шон и с видом беспомощной невинности заглянул под кровать.

– Бутылка!

Она подняла простыню и принялась обыскивать постель. Саул подцепил свой шлем, за спиной у сестры отдал честь обоим раненым и на цыпочках спустился с веранды.

33

Отпуск Шона в Ледибурге пролетел быстро, даже слишком. Куда-то исчез Мбежане – скорее всего, отправился по каким-то своим таинственным делам в Зулуленд. Шон догадывался, что исчезновение его связано с двумя его женами и их потомством, которых Мбежане с удовольствием отослал по краалям родителей, еще когда вместе с Шоном много лет назад покидал Ледибург.

Дирк каждое утро сидел в школе, поэтому Шон имел возможность долго бродить в одиночку по холмам вельда, окружавшего город. Большую часть времени он проводил на территории огромной заброшенной фермы под названием Лайон-Коп, которая раскинулась наверху, над самым откосом. Уже через месяц он знал здесь каждый ручеек, каждую складку и каждый холмик этой земли. Нога его от долгой ходьбы окрепла. Она больше не болела, а фиолетовый шрам побледнел, почти слившись по цвету с кожей Шона.

Но с возвращением прежней силы, когда плечи снова обросли крепкими мышцами, а исхудавшее лицо начало поправляться, к нему вернулось прежнее беспокойство. Ежедневные походы на ферму Лайон-Коп стали для него навязчивой идеей. Он бродил по пустым комнатам старой усадьбы, представлял, как они будут выглядеть, если переложить крышу новым тростником, обновить и покрасить облупившуюся штукатурку. Он стоял перед пустым закоптелым камином, воображая, как он будет пылать и как будет тепло сидеть рядом с ним. Ступая по желтым, покрытым толстым слоем пыли доскам пола, он видел, что они еще вполне крепкие, как и массивные балки, поддерживающие крышу. Он бродил по окрестной земле, наклоняясь то здесь, то там, чтобы взять горсть почвы, и мял в руке богатый суглинок.

В мае 1900 года Шон отправился в архив регистрации юридических актов при магистрате и негласно ознакомился с книгой записей купли-продажи недвижимости. В ней он обнаружил, что пятнадцать тысяч акров фермы Лайон-Коп купила ледибургская компания «Банкинг энд траст лимитед» у покойного Стивена Йоганна Эразма. Документ о передаче подписал Рональд Пай, эсквайр, занимающий должность председателя банка. Шон усмехнулся. В детстве Ронни Пай являлся его самым непримиримым врагом. Забавная получается штука.

Шон удобно расположился в глубоком и мягком гнездышке из блестящей кожи, исполненном в виде кресла, и с любопытством оглядел обшитый панелями офис.

– Ну как, кое-что изменилось с тех пор, как в последний раз ты здесь сидел, а, Шон? – спросил Ронни, точно угадав его мысли и чувства.

– Пожалуй, да, кое-что.

Судя по обстановке, дела ледибургской компании «Банкинг энд траст лимитед» шли очень неплохо. Ее процветание отразилось и на фигуре самого председателя. Тучное тело его облекала умопомрачительная жилетка, из кармана которой свешивалась толстая золотая цепочка; темный и явно недешевый сюртук компенсировал экстравагантность жилетки, а ноги его облегали сапожки ручной работы гиней за пятнадцать, не меньше. Все это выглядело очень даже неплохо, если не смотреть на лицо председателя: бледное, так что веснушки на этом лице казались золотыми монетками неправильной формы, с жадными глазками, оттопыренными, как ручки на кружке для бритья, ушами… словом, в этом смысле мало что изменилось. И хотя Ронни был всего на два года старше Шона, в рыжих бакенбардах его виднелось уже довольно много седины, а вокруг глаз появились тревожные морщинки.

– В Теунис-Краале побывал уже, успел повидаться со своей невесткой? – спросил Ронни, хитро глядя на Шона.

– Нет.

– Конечно нет, зачем тебе, – понимающе кивнул Ронни, давая понять, что скандал, хотя и давнишний, ни в коем случае не угас.

Шон почувствовал такое отвращение, что заерзал в кресле. Рыжие усики Ронни еще больше усиливали его сходство с гигантской крысой. Шону хотелось поскорее закончить с делом и снова выйти на свежий воздух.

– Послушай, Ронни. Я нашел в архиве запись относительно фермы Лайон-Коп. Оказывается, она принадлежит тебе, – отрывисто проговорил он.

– Лайон-Коп?

Вчерашним утром клерк из архива прибежал к мистеру Паю с важной новостью, чем заработал золотой соверен. Да и прежде ему доносили, что Шон уже целый месяц чуть ли не каждый день бывает на этой ферме. Но теперь Ронни сделал вид, что задумался, пытается вспомнить.

– Лайон-Коп? Лайон-Коп… Ах да! Ферма старого Эразма. Да-да, кажется, мы купили ее когда-то. Боюсь, переплатили, – смиренно вздохнул он. – Но мы можем придержать ее еще лет десять и вернуть наши денежки. Продавать не спешим.

– Я хочу купить эту ферму.

Шон без лишних слов перешел сразу к делу, и Ронни улыбнулся:

– Ты попал в неплохую компанию. В Натале половина фермеров хотят ее купить… вот только наша цена никого не устраивает.

– Сколько?

Действующая цена за акр в районе Ледибурга составляла шиллинг и шесть пенсов. Еще десять минут назад Ронни решил запросить два шиллинга. Но теперь он смотрел в глаза Шона и вспоминал его кулак, размозживший ему нос, и вкус собственной крови. Слышал высокомерный смех Шона, когда он, Ронни, предложил ему свою дружбу. «Нет уж, – с ненавистью подумал он. – Нет, нахальный ублюдок, теперь ты заплатишь за все».

– Три шиллинга.

Шон задумчиво кивнул. Он все понял. И неожиданно усмехнулся:

– Боже мой, Ронни, я слышал, что ты человек деловой и довольно неглупый. Должно быть, я чего-то не понял. Если ты заплатил за Лайон-Коп по три шиллинга, то тебя явно надули.

Ронни густо покраснел. Шон умел уязвить его самомнение.

– Я заплатил девять пенсов, – отрезал он. – И продаю за три шиллинга.

– Сойдемся на сумме две тысячи двести пятьдесят фунтов. Плачу сразу.

«Черт возьми! Погоди, скотина! – выругался Ронни про себя. – Ты заплатишь мне пять».

– И это только за землю. А за благоустройство еще тысяча сверху.

– Что-нибудь еще? – поинтересовался Шон.

– Нет.

Шон быстро подсчитал в уме. С налогом на передачу собственности он переплатит несколько сотен.

– Хорошо, я беру.

Ронни смотрел на него, мысли его лихорадочно бегали.

«Надо же, я и не знал, что он так хочет ее купить. Можно было обчистить его до нитки!»

– И разумеется, продажу должно одобрить правление. На самом деле все зависит от них.

Правление Ронни состояло из него самого, его младшей сестры Одри и ее мужа Денниса Петерсена. Самому Ронни принадлежало восемьдесят процентов акций, и Шон это знал. Он хорошо изучил устав компании, хранящийся у архивариуса.

– Послушай меня, старый друг детства, – сказал Шон; склонившись через дорогой письменный стол, он взял тяжелую серебряную коробку для сигар. – Ты сделал предложение. Я принял его. В четыре часа дня я приду с деньгами. Прошу тебя, подготовь документы.

Шон повертел коробку в пальцах и сдавил ее. Мышцы на его руке напряглись, как спаривающиеся питоны. Коробка смялась и развалилась по швам. Шон аккуратно поставил перед Ронни на промокашку бесформенный комок металла.

– Ты только пойми меня правильно, Шон, – сказал Ронни и нервно улыбнулся, отводя глаза от смятой коробки. – Я ведь не сомневаюсь, что смогу убедить правление.

34

Следующим днем была суббота. В школе уроков не предвиделось, и Шон взял Дирка с собой на ежедневную прогулку. Вне себя от радости, что он проведет весь день наедине со своим божеством, Дирки гнал лошадку вперед, на полном скаку разворачивался и снова занимал место рядом с отцом. Возбужденно и весело смеясь, он что-то болтал взахлеб и снова, не в силах сдержать восторга, галопом скакал вперед.

Не доехав до перекрестка под крутым откосом, они встретили небольшой караван путешественников, идущий навстречу.

– Я вижу тебя, Мбежане, – торжественно приветствовал Шон возглавляющего процессию.

– Я тебя тоже вижу, нкози, – отвечал тот с видом изнуренного и слегка смущенного кота, который возвращается домой после ночных похождений.

Последовало долгое и неловкое молчание, во время которого Мбежане захватил щепотку нюхательного табака, втянул его в ноздри и задумчиво уставился в небо над головой Шона.

Шон внимательно оглядел спутниц Мбежане. Две из них пребывали в среднем возрасте, что для зулусской женщины составляет примерно тридцать пять лет. Их высокие головные уборы из глины свидетельствовали о том, что они замужние женщины. Хотя обе сохранили горделивую прямую осанку, груди их опустели и обвисли, а кожа на животах над маленьким передничком сморщилась, храня следы былых беременностей. Две другие спутницы Мбежане были еще девочками, хотя и уже вполне созревшими для замужества: молодая кожа лоснилась, обе стройненькие и мускулистые, ягодицы как спелые дыньки, груди округлые и упругие. Обе смущенно хихикали, опустив глаза.

– Ночью, возможно, пройдет дождь, – заметил Мбежане.

– Возможно.

– Неплохо для пастбищ, – упрямо гнул свое Мбежане.

– Черт побери, кто эти женщины? – задал вопрос Шон, не в силах более сдерживать любопытство.

Столкнувшись с таким вопиющим нарушением этикета, Мбежане нахмурился. Обстоятельный обмен мнениями по поводу погоды и пастбищ должен был продолжаться еще минут пять.

– Нкози, вот эти две – мои жены. – Он сделал жест в сторону замужних.

– А другие две – дочери?

– Нет.

Мбежане помолчал и только потом с важным видом продолжил:

– Человеку моих лет не подобает иметь только двух женщин, тем более что они уже стары и не могут работать и рожать детей. Я купил двух жен помоложе.

– Понятно, – сказал Шон, стараясь не улыбаться.

Видно, Мбежане вложил в них довольно большой процент своего капитала.

– И что ты будешь делать со всеми своими женами? Ты же знаешь, что нам скоро снова возвращаться на войну?

– Когда придет время, я отправлю их по краалям родителей, и они будут ждать меня там.

Мбежане снова деликатно помолчал.

– Они поживут со мной, пока я не буду уверен в том, что наступил на луну каждой из них.

«Наступать на луну женщины» по-зулусски значит «прервать ее менструальный цикл». Мбежане хотел получить проценты от вложений капитала наверняка.

– Вон там, среди холмов, есть одна ферма, – сменил тему Шон.

– Мы с тобой много раз говорили об этом, нкози… – начал Мбежане, но быстро все понял, и в глазах его загорелись огоньки. – А это хорошая ферма?

Шон ответил не сразу, подержав зулуса в нетерпеливом напряжении.

– Это поистине превосходная, прекрасная ферма. Вода там слаще сока сахарного тростника, земля тучная, более жирная, чем мясо молодого бычка, трава на ней растет густо и обещает так же много хорошего, как волосы у женщины на лоне любви.

Глаза Мбежане разгорелись, он так и сиял от счастья. В его понимании ферма – это такое место, где мужчина сидит, греясь на солнышке, рядом с ним стоит кувшинчик бузы, а он попивает и слушает, как поют в поле его жены. Ферма – это скот, единственное настоящее богатство, и много маленьких сыновей, которые пасут его.

– Возьми своих жен с собой и выбери место, где ты построишь свой крааль.

– Нкози.

У зулусов нет слова «спасибо». Он мог бы сказать: «Хвала тебе», но не это чувство жило в груди Мбежане. В конце концов он нашел нужное слово:

– Байете! Нкози, байете!

Так звучит по-зулусски приветствие верховному вождю.

Лошадь Дирка стояла привязанная к коновязи перед усадьбой. Палочкой с обгорелым концом Дирк большими корявыми буквами писал на стене веранды свое имя.

Несмотря на то что во всем доме предполагалось сменить штукатурку и покрасить стены, Шон задрожал от гнева. Он с криком соскочил с лошади, размахивая плеткой, и Дирк быстренько скрылся за углом дома. Когда Шон наконец успокоился и сел на ограде веранды, наслаждаясь чувством собственника, прибыл Мбежане. Они немного поболтали, потом Мбежане увел своих женщин. Шон мог спокойно отдать ему самые богатые земли в Лайон-Коп, чтобы тот построил хижины своего крааля.

Последней шла самая молодая и самая хорошенькая из жен Мбежане. Стройная, с прямой спиной, она несла на голове большой сверток, узкая полоска ткани закрывала щель между обнаженными ягодицами; она удалялась с такой врожденной королевской грацией, что Шон мгновенно и против собственной воли вспомнил Руфь.

Радость его утихла. Поднявшись, он направился прочь от старого дома. Без Руфи это здание не станет ему настоящим домом.

Добравшись до холма, он присел на склоне. И снова вспомнил о Руфи. Это место так похоже на их тайную поляну! За небольшим исключением, конечно: здесь не росло акаций.

35

– Акацию! – воскликнул Ронни Пай, оглядывая сестру и зятя. – Он сажает акацию!

– Зачем? – спросил Деннис Петерсен.

– Для коры, Деннис. Ради коры! Это же целое состояние. Двадцать фунтов за тонну!

– А куда она идет?

– Экстракт используют для окраски кожи.

– Если это так, почему другие… – начал Деннис, но Ронни нетерпеливо перебил его:

– Я все разузнал до тонкостей. Для быстрого роста акации почвы в Лайон-Коп идеальны и место подходящее: возвышенность и частые туманы. Такие почвы в нашем районе есть только на ферме Махобос-Клуф и в Теунис-Краале. Слава богу, Махобос-Клуф принадлежит тебе! Мы тоже посадим там акацию.

Он посмотрел на Денниса невидящими глазами и продолжал:

– Я поговорил с Джексоном из компании «Наталь Уоттл». Он продаст нам саженцы на тех же условиях, что и этому ублюдку Кортни, и он же будет покупать у нас кору, все до последнего клочка, по гарантированной цене двадцать фунтов за тонну. Я уже нанял двух человек руководить посадками. С рабочей силой для нас возникнет большая проблема – этот Шон захватил себе всех аборигенов на двадцать миль в округе. У него их там целая армия.

Ронни неожиданно остановился. Он увидел выражение лица Денниса:

– Что это с тобой?

– Махобос-Клуф! – простонал Деннис. – О боже! О боже мой!

– Да в чем дело?

– Он приходил ко мне на прошлой неделе. Шон… просил оформить право покупки. На пять лет.

– И ты это сделал? – взвизгнул Ронни.

– Он предложил три шиллинга за акр – это в шесть раз больше, чем я за него заплатил. Как тут откажешься?

– Дурак! Совершенный идиот, черт бы тебя побрал! Через пять лет эта земля будет стоить… – Ронни сглотнул слюну. – Она будет стоить не меньше десяти фунтов!

– Но мне же никто ничего не сказал!

Вечный вопль неудачника, жалоба тех, кого никогда не ждет успех.

– Шону тоже никто ничего не сказал, – тихо сказала Одри.

Она в первый раз вставила слово, и в ее голосе прозвучало нечто такое, отчего Ронни яростно повернулся к сестре:

– Ладно тебе – всем давно все известно про тебя и про Шона. Но он недолго тут околачивался, ты не успела запустить в него коготочки, верно?

Ронни остановился и виновато посмотрел на Денниса. Прошло несколько лет, пока Одри оставила все надежды на возвращение Шона в Ледибург и уступила мягким, но настойчивым ухаживаниям Денниса. Деннис деликатно кашлянул, глядя на свои руки, лежащие на столе.

– В любом случае, – пробормотал он, – Шон получил что хотел, теперь ничего не поделаешь.

– Вот именно… черт!

Ронни подвинул к себе тетрадку и открыл ее:

– Я вот что думаю. Десять тысяч он взял у матери в долг – те самые денежки, которые мы пытались уговорить ее вложить в дело Бёрли.

Все, конечно, помнили дело Бёрли и стыдливо опустили глаза. Ронни заторопился дальше:

– Еще пять тысяч – это ссуда, которую он получил в «Наталь Уоттл», – Джексон случайно проболтался.

Ронни продолжил свои вычисления. Закончив, он снова улыбался.

– Мистер Шон Кортни сейчас на грани своих возможностей. Один только промах, один неверный шаг, и – бац! – Он рубанул ладонью воздух. – Ничего, мы подождем!

Он выбрал сигару из кожаной коробки, заменившей серебряную, раскурил и только потом продолжил:

– Между прочим, ты знал, что его еще из армии не уволили? Судя по тому, как идут военные действия, там определенно понадобятся хорошие бойцы. С ногой у него, как мне показалось, все в порядке. Шепнуть словечко в нужное ушко, слегка надавить там, где надо…

Ронни уже уверенно улыбался. Да и вкус сигары был превосходен.

36

Врачи госпиталя провели обследование Шона за неделю до Рождества. Они дали заключение о том, что его нетрудоспособность не превышает одного процента: в условиях физической усталости он начинал слегка прихрамывать. Шон лишался права на пенсию по ранению, полученному на войне, и был признан годным к строевой службе.

Через неделю после начала нового, 1901 года пришло первое письмо из действующей армии. Шону предписывалось немедленно явиться к командиру полка Натальских конных стрелков, в который влился Натальский корпус разведчиков.

Война в Южной Африке вошла в новую фазу. По всему Трансваалю и Оранжевой Свободной Республике буры развернули партизанскую войну, и размах ее вселял серьезную тревогу. Война еще далеко не закончилась, и, чтобы увеличить численность армии, уже достигшей четверти миллиона личного состава, срочно требовалось присутствие Шона.

Он написал ответ, в котором просил продлить ему отпуск, но тут же получил еще одно письмо, где содержалась угроза считать его дезертиром, если он первого февраля не прибудет в Йоханнесбург.

Последние две недели были наполнены лихорадочной деятельностью. Шону удалось закончить посадку десяти тысяч акров акации, начатую еще в мае. Он договорился о следующем большом займе в компании «Наталь Уоттл», чтобы оплатить охрану плантации и уход за деревьями. Ремонт и реконструкция усадьбы были завершены, и, оставив домик на Проти-стрит, в Лайон-Коп переехала Ада, чтобы исполнять обязанности смотрительницы и управляющей имением на время его отсутствия.

Теперь, в одиночку совершая прощальный объезд своих владений, Шон получил возможность подумать и о других предметах. Главным из них стала его дочь. Его первая и единственная дочь. Родилась она два месяца назад. Назвали ее Стормой. Сам он еще ни разу ее не видел. Саул Фридман прислал ему с фронта длинное восторженное письмо – наконец-то скоро и Шон присоединится к нему. Шон ответил ему сердечными поздравлениями, а сам еще раз попытался связаться с Руфью. Он написал ей письмо, но ответа не получил. И тогда, бросив работы в Лайон-Коп, отправился в Питермарицбург. Шон ждал четыре дня, утром и днем являясь с визитом в дом Голдбергов, но каждый раз либо Руфь отсутствовала, либо ему передавали, что она нездорова. Шон оставил ей короткую горькую записку и уехал домой.

Погрузившись в мрачные думы, он объезжал свои посадки. На холмах имения Лайон-Коп стояли бесконечные ряды молодых деревьев. Акации, что постарше, посаженные десять месяцев назад, уже начинали ветвиться. Они достигли высоты по пояс и шелестели пушистыми зелеными вершинками. Достижение почти сверхчеловеческих масштабов, десять месяцев непрерывного изнурительного труда двух тысяч работников из местных племен. И вот работа дала удачный результат. Он оставил у себя группу из пятидесяти зулусов, которые под присмотром Ады будут пропалывать посадки между рядами и охранять их от огня. Больше ничего и не надо, остается только четыре года ждать, пока деревья достигнут зрелости и можно будет заготавливать их кору.

Поглощенный невеселыми мыслями, Шон не заметил, как миновал границу имения и двинулся дальше вдоль подножия откоса. Он пересек дорогу и железнодорожную линию. Впереди уже слышался отдаленный шум водопада Уайт-Фоллс, смешивающийся с шепотом ветра в траве, и вдали мелькнул на солнце проблеск потока, каскадами падающего с высокой скалы. Акации цвели, их кроны словно окутывал золотистый туман, а под ними лежали мрачные тени.

Шон переехал через реку пониже пруда, образованного водопадом. Над ним высился крутой обрыв, по которому тянулись темные полосы заросших густым кустарником глубоких промоин; обрыв около тысячи футов высотой заслонял собой солнце. Вокруг пруда росли папоротник и зеленый мох, скалы темнели от водяной пыли. Вода ревела, ниспадая белой подвижной, как дым, вуалью – в отсутствие солнечных лучей здесь царила прохлада.

Шону стало зябко, и он направил лошадь вверх по склону обрыва. И тут вдруг он понял, что его привел сюда инстинкт. Страдая душой, он приехал к своему родному дому. Вон там, внизу, – земля Кортни, она раскинулась перед ним до самой Тугелы.

На него обрушилось острое чувство ностальгии. Он вспоминал прошлое, и сердце сжималось все больше и больше.

Достигнув наконец вершины, Шон остановил коня и окинул взглядом лежащий как на ладони Теунис-Крааль.

С высоты отчетливо просматривались межевые столбы, дом с коновязями, а за ним – хижины для слуг, бассейны с раствором для скота среди деревьев, огороженные пастбища с лошадками, которые спокойно щипали травку, размахивая хвостом… Каждое место здесь тесно связывалось в его памяти с каким-нибудь событием.

Шон сошел с лошади и, сев на траву, закурил сигару. Всем своим существом он окунулся в прошлое, из вороха давних событий выхватывая то одно, то другое. Прошел час, потом еще один, пока наконец Шон вернулся в настоящее; он достал из кармана жилетки часы и посмотрел на циферблат.

– Боже мой, уже второй час! – воскликнул он.

Поднявшись, Шон отряхнул пыль со штанов и надел шляпу, прежде чем начать спуск. Он не стал переходить через реку возле пруда; не выходя за пределы территории Теунис-Крааля и стараясь держаться мест повыше, он решил пересечь дорогу с этой стороны моста. Время от времени ему попадались небольшие стада, менее дюжины голов. Они выглядели ухоженными и упитанными благодаря свеженькой, еще только пробивающейся травке. Когда он проезжал мимо, животные поднимали голову и провожали его безучастными, отрешенными, ничему не удивляющимися взглядами.

Лес становился все гуще, а потом вдруг кончился, и перед ним открылась одна из небольших болотистых впадин, примыкающая к реке. С его наблюдательного пункта на склоне холма, где он недавно сидел, эта территория не просматривалась из-за деревьев, заслоняющих ее, поэтому только сейчас Шон заметил оседланную лошадь, привязанную на той стороне болотца. Он поискал взглядом наездника и сразу нашел – посреди болотца над яркой ядовито-зеленой папирусной осокой торчала голова. Она снова пропала, в зарослях послышалась какая-то возня и неожиданный испуганный вопль какого-то зверя.

По краю болотца Шон быстро пробрался к лошади. Над болотной травой снова показалась человеческая голова, за ней и плечи, и Шон увидел, что незнакомец весь заляпан грязью.

– Что-то случилось? – крикнул Шон, и голова повернулась к нему.

– Да тут у меня скотина завязла в болоте.

– Погоди, я помогу!

Шон скинул пиджак, жилетку и рубаху и повесил одежду на сук вместе со шляпой. Пробираясь по колено в булькающем, изрыгающем газ иле, обеими руками раздвигая жесткий тростник и болотную траву, Шон наконец добрался до места.

Скотиной оказалась старая корова черного цвета; задняя часть ее почти полностью погрузилась в наполненную грязью яму, а передние ноги она беспомощно поджала под себя.

– Еще немного – и ей конец, – сказал незнакомец.

Шон окинул его взглядом и увидел, что это даже не мужчина, а юноша. Высокий для своего возраста, но довольно хрупкого сложения. Темные, коротко подстриженные волосы и большой нос, который недвусмысленно говорил о том, что он тоже Кортни.

У Шона перехватило дыхание и как-то неестественно засосало под ложечкой; он вдруг понял, что смотрит на собственного сына.

– Чего стоишь, помогай, раз пришел! – отрывисто крикнул этот юнец.

Все тело его покрывала маслянистая дурнопахнущая грязь, по лицу текли капли пота, прокладывая дорожки через грязные пятна на лбу и щеках. Тяжело дыша открытым ртом, он пытался удержать голову животного над поверхностью жижи.

– Надо ее развернуть, – сказал Шон. – Держи ей голову повыше.

Шон стал подбираться к задней части коровы, и вокруг него забулькали пузырьки грязи. Он сунул руки в жижу и нащупал застрявшие коровьи ноги.

Шон смог подцепить только толстую кость с сухожилием в области колена. Ухватив покрепче, он отклонился назад и потащил ее вверх, постепенно вкладывая в усилие всю свою мощь, пока не почувствовал, что еще немного – и в животе у него что-то оборвется. Однако он продолжал тянуть; лицо его исказилось, рот раскрылся, из горла с хрипом вырывалось дыхание, мощные мышцы груди и рук напряглись в железной судороге.

Прошла минута, две, он стоял в той же позе, а мальчишка, не отрывая глаз, с тревожным изумлением смотрел на него.

Наконец что-то хлюпнуло, вокруг Шона забулькал болотный газ, и животное подалось. Сначала медленно, как бы неохотно, над мутной жижей показалась задняя часть спины, потом дело пошло быстрее. Хватка болота постепенно ослабевала. И вот с последней отрыжкой, с последним вздохом трясина уступила, и Шон выпрямился, подняв задние ноги животного над поверхностью болота. Измученная, обессиленная корова легла на бок.

– Вот это да, черт возьми! – выдохнул мальчишка, с нескрываемым восхищением глядя на Шона.

Какое-то время корова лежала без движения. Потом, видно, поняла, что ноги ее свободны, и принялась изо всех сил молотить ими в попытке встать.

– Держи голову! – крикнул Шон.

С трудом дотянувшись до коровьего хвоста, он ухватил за него и пресек попытки коровы подняться. Она снова успокоилась, и тогда он потащил ее к твердой почве. Тело коровы скользило по грязи и примятым листьям травы легко, как санки по льду.

Вот и земля. Корова заработала ногами и наконец поднялась, секунду постояла на месте, а потом, нетвердо ступая и покачиваясь, побрела к деревьям.

Тяжело дыша, Шон и его сын стояли рядом по щиколотку в грязи, с ног до головы измазанные грязью, и смотрели, как корова скрылась между деревьями.

– Спасибо. Один я бы ее не вытащил, сэр.

Форма обращения и интонация мальчика глубоко тронули Шона.

– Да, вдвоем легче, – согласился он. – Как тебя зовут?

– Кортни, сэр. Майкл Кортни, – сказал он и протянул руку.

– Приятно познакомиться, Майк. – Шон пожал ему руку.

– Я ведь вас знаю, правда, сэр? Мне кажется, я где-то вас уже видел… только вот не помню где…

– Это вряд ли, – ответил Шон.

Ему стоило больших усилий не обнаружить в голосе и на лице своих чувств.

– Я… я посчитал бы за честь узнать ваше имя, сэр, – робко проговорил Майкл.

Шон почувствовал, что он и сам заробел. «Что я ему скажу? – думал он. – Солгать нельзя, сказать правду тоже».

– Господи, как мы с тобой извозились! – засмеялся он. – От нас несет, как от протухших трупов.

Майкл, похоже, только сейчас обратил на это внимание.

– Мама в обморок упадет, когда увидит меня в таком виде, – засмеялся и он. – А пойдемте к нам! Наш дом совсем рядом. Пообедаете с нами, почиститесь, помоетесь, слуги выстирают вам одежду.

– Нет, – покачал головой Шон. – Мне надо возвращаться в Ледибург.

– Пожалуйста, прошу вас. Я хочу познакомить вас со своей матерью. Папы сейчас нет здесь, он ушел на войну. Пожалуйста, пойдемте со мной.

«Надо же, он очень этого хочет», – подумал Шон. Он заглянул в глаза сыну, и теплое чувство, которое он с усилием подавлял, вдруг хлынуло наружу – Шон даже покраснел от удовольствия.

– Послушай, Майк, – медленно заговорил он, тщательно подбирая слова. – Сейчас и вправду никак не получится, у меня дела. Извини, я не могу принять твоего приглашения. Но я бы не прочь как-нибудь еще раз с тобой встретиться… На днях я снова поеду по этой дороге. Может, и встретимся… ты как, не против?

– Мм… – Майкл даже не пытался скрыть разочарования. – Ладно, но давайте я хоть провожу вас до моста.

– Отлично, – сказал Шон.

Он взял рубаху и обтер ею грязь, а Майкл тем временем отвязал лошадей.

Они ехали медленно, сначала храня смущенное молчание. Потом постепенно разговорились, и барьеры между ними сразу рухнули. С чувством гордости, несколько нелепым в сложившихся обстоятельствах, Шон сразу подметил живой и острый ум Майкла, легкость, с какой он пользуется необычными для его юного возраста оборотами речи, недюжинную зрелость его взглядов.

Они заговорили о Теунис-Краале.

– Ферма очень хорошая, – с гордостью сообщил Майкл. – Наша семья владеет ею еще с тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года.

– Что-то скота у вас маловато, – проворчал Шон.

– Папе просто не повезло. Случилась чума, вызвавшая большой падеж. Но мы снова увеличим поголовье, вот увидите.

Он с минуту помолчал.

– Вообще-то, мой папа не очень-то любит рогатый скот, он больше тратится на лошадей – вот, например, эту мою Красотку купил. – Майкл похлопал по шее великолепную кобылу золотистой масти. – Я пытался с ним спорить, но… – Тут он спохватился, сообразив, что подошел к опасной черте, в каком-то смысле предавая отца. И торопливо продолжил: – Только поймите меня правильно: мой отец – человек не совсем обычный. Сейчас он в армии служит – он полковник, состоит в свите генерала Буллера. Он кавалер креста Виктории, его наградили за храбрость, а в нынешней кампании еще и орденом «За боевые заслуги».

«Да, – подумал Шон, – я тоже всегда защищал и оправдывал Гарри, много раз и так часто, как и ты будешь его оправдывать, когда достигнешь моего возраста». Понимая все это, он решил перевести разговор в другое русло.

Они заговорили о будущем.

– Значит, ты хочешь стать фермером?

– Я очень люблю эти места. Я здесь родился. Для меня это не просто кусок земли и дом. Это часть традиции, которой принадлежу и я. Традиции, созданной людьми, которыми я горжусь. После папы останусь только я, чтобы продолжать эту традицию. И я не подведу. Только вот…

Они достигли спуска к дороге. Майкл остановился и посмотрел на Шона, словно колеблясь, можно ли рассказывать все этому почти незнакомому человеку.

– Только вот что? – осторожно напомнил Шон.

Майкл смотрел на него еще секунду, пытаясь понять, откуда в нем взялась неожиданная уверенность, убежденность в том, что этому человеку можно доверять, как никому другому на свете. Ему казалось, что он знает Шона всю жизнь, что они крепко связаны друг с другом какими-то узами, столь добрыми и столь крепкими, что их можно потрогать руками.

– Только вот, – он резко вернулся к разговору, – это еще не все. Мне хочется чего-то большего, чем просто земля и скот. Это трудно объяснить. Вот мой дедушка, например, был большой души человек. И имел дело не только с животными, но и с людьми. Он обладал… вы меня хорошо понимаете, правда?

– Думаю, да, – кивнул Шон. – Ты чувствуешь, что хотел бы найти свое место в этой жизни, в общем ходе событий.

– Да, именно так. Я бы хотел принимать решения не только такие, как, скажем, когда и как выбраковывать скот, когда клеймить или где устроить новый бассейн с травильным раствором.

– И что ты собираешься делать?

– Сейчас я, в общем-то, учусь в Кейптаунском университете. На третьем курсе. Перед Рождеством у меня защита диплома.

– А потом?

– Еще не знаю, но, мне кажется, я для себя найду что-нибудь подходящее. – Майкл улыбнулся. – Сначала нужно многому научиться, кругом так много интересного. Так много, что меня это иногда пугает.

Не слезая с лошадей, они осторожно, шагом спустились к дороге. Оба так увлеклись разговором, что не заметили легкой двухместной коляски, которая катила им навстречу со стороны Ледибурга, пока она не подъехала совсем близко.

Майкл поднял голову:

– Ой! А вот и моя матушка едет. Теперь вы и познакомитесь.

Шон онемел от ужаса: он понял, что попался. Спасения не было – коляска находилась уже меньше чем в пятидесяти ярдах, и он видел Анну: она сидела за спиной возницы и смотрела прямо на них.

– Здравствуй, мама! – крикнул Майкл.

– Майкл! Чем это ты занимался? – сварливо прокричала она. – Посмотри на себя, на кого ты похож!

Годы сказались на внешности Анны, как она того заслуживала: черты обострились, чрезмерно подчеркивая кошачий разрез глаз. Она перевела взгляд на Шона и сдвинула брови. На лбу и под подбородком прорезались глубокие морщины.

– С кем это ты? – спросила она сына.

– Это мой друг. Он помог мне спасти из болота корову. Жаль, что ты этого не видела, мама. Он один вытащил ее из трясины.

Шон видел на ней дорогое платье – в будние дни жены фермеров так вызывающе не наряжаются. Бархат, страусовые перья… а эти жемчуга! Гарри, наверно, потратил на них небольшое состояние. Экипаж тоже совсем новенький: блестящая, отделанная алой гарнитурой лакированная кожа черного цвета с медными деталями и крепежом – вот тебе еще несколько сотен фунтов стерлингов. Шон окинул взглядом лошадей. «Боже ты мой!» – подумал он, глядя на отборных породистых животных гнедой масти.

Анна продолжала хмуро его разглядывать, – кажется, она узнала его и вместе с тем все еще сомневалась, Шон ли это. Вдруг краска залила ее щеки, губы задрожали.

– Здравствуй, Анна.

– Шон! – прошипела она.

– Давно не виделись. Как поживаешь?

Анна злобно скосила глаза на Майкла.

– Держись подальше от этого человека! – огрызнулась она, почти не шевеля губами.

– Но…

Растерянный вид Майкла пронзил сердце Шона, как удар копья.

– Мать надо слушаться, Майкл, – сказал ему Шон.

– Так вы… вы мой дядя Шон?

– Да.

– Держись от него подальше! – взвизгнула Анна. – Не разговаривай с ним – я запрещаю тебе! Ты меня слышишь, Майкл? Это дьявол… дьявол! Не подпускай его к себе и сам не приближайся к нему! Он тебя уничтожит!

Анна задыхалась, ее трясло от злобы и ненависти, на губах, как у бесноватой, появилась пена.

– Убирайся с нашей земли, Шон Кортни! Убирайся из Теунис-Крааля и не появляйся здесь больше!

– Хорошо, хорошо, Анна. Я ухожу.

– Майкл! Скорее садись на лошадь! – продолжала визжать она. – Торопись! Уезжай от него!

Майкл вскочил в седло.

– Гони! – крикнула она черному вознице. – Гони как можно скорее!

От одного прикосновения хлыста огромные лошади рванули с места в карьер, и Анну отшвырнуло на обитую кожей спинку сиденья.

– Поехали, Майкл! Сию же минуту домой!

Майкл посмотрел на Шона. Он был совершенно сбит с толку и не знал, что делать.

– Я не… Я не верю, что вы…

– Как-нибудь после поговорим, Майк.

Лицо Майкла вдруг изменилось, углы губ опустились, глаза потускнели – так жалко бывает, когда найдешь что-то хорошее и тут же потеряешь.

– Нет, – ответил он, поднял руку в прощальном жесте и пришпорил лошадь. Прижавшись к ее шее, он пустился в бешеный галоп вслед за коляской.

– Майкл! – крикнул Шон ему вслед, но тот, похоже, его не слышал.

37

Итак, Шон опять отправился воевать. Прощание оказалось для него тяжким испытанием. Ада держалась столь мужественно, что Шону хотелось потрясти ее и крикнуть: «Да поплачь же ты, черт бы тебя побрал! И покончим с этим!» Дирк тоже выкинул номер, один из самых своих зрелищных. Вцепился в Шона и давай выть, пока едва не задохнулся. Шон чуть не бесился от злости; поезд наконец тронулся, но раздражение его немного улеглось лишь через четыре часа, когда поезд прибыл в Питермарицбург.

Все еще злой, он заглянул в станционный буфет и поскорее залил это пламя полудюжиной порций бренди. Потом в сопровождении нагруженного багажом Мбежане протолкался сквозь толпу на платформе и отыскал пустое купе в экспрессе, который направлялся на север. Поскольку весь пассажиропоток осуществлялся только по военным документам, пассажиры этого поезда все без исключения носили военную форму цвета хаки. Картина огромной серой массы людей оживлялась лишь отдельными цветными пятнами – женщины с не очень-то радостными лицами провожали мужчин на войну. Их плач заглушался шумом громких голосов, хохотом мужских глоток, время от времени резким детским писком. И вдруг Шон услышал голос, который, покрывая гвалт, выкрикнул его имя. Он осмотрелся и увидел чью-то энергично машущую над головами руку.

– Шон! Эй, Шон!

Над толпой на секунду выскочила голова Саула и снова исчезла – он подпрыгнул, чтобы привлечь к себе внимание. Шон стал пробиваться к нему, и скоро они уже радостно трясли друг другу руки.

– Какого черта ты тут делаешь? – спросил Саул.

– Возвращаюсь на службу… а ты?

– Кончился недельный отпуск. Ездил повидаться с ребенком. Боже мой, какая удача, что я тебя увидел!

– А Руфь здесь? – не удержался от вопроса Шон.

– Ждет в экипаже возле вокзала.

– Хотелось бы взглянуть на ребенка.

– Конечно. Давай сначала найдем места, свалим туда багаж, а потом у нас будет еще минут двадцать до отхода поезда.

Шон увидел ее сразу, как только они вышли к ступенькам вокзала. Она сидела в открытой коляске, черный мальчишка-кучер держал над ней зонтик. На ней было серое с голубоватым отливом платье с широкими, суживающимися книзу рукавами с розовыми прорезями и огромная шляпа, украшенная бледными розами. Он видел ее профиль: она наклонилась над лежащим у нее на коленях свертком с белоснежными кружевами. Шон увидел ее спокойное лицо, и сердце его подпрыгнуло и сжалось.

– Боже, как она хороша! – прошептал он, застыв на месте.

Стоящий рядом Саул засмеялся от удовольствия:

– Погоди, ты еще не видел мою доченьку!

Руфь не заметила, как они подошли к коляске, будучи слишком занята ребенком.

– Руфь, а у меня для тебя сюрприз, – промурлыкал Саул.

Она подняла голову и застыла, краска отхлынула от ее лица. Шон заглянул ей в глаза:

– Здравствуйте, Руфь.

Ответила она не сразу. Шон видел, как она постаралась скрыть чувства за маской полного бесстрастия.

– Здравствуйте, Шон. Вы меня напугали.

Саул совсем не заметил этой игры эмоций. Он как раз карабкался в коляску, чтобы сесть рядом с женой.

– Полезай к нам, посмотри на нее, – сказал Саул.

Наклонившись над ребенком, он приоткрыл кружево; лицо его сияло гордостью.

Шон молча залез в коляску и сел напротив.

– Руфь, дай-ка Шону подержать ее, – смеясь, предложил Саул. – Пусть хорошенько посмотрит на самую красивую девочку в мире.

Он совершенно не замечал, что Руфь снова замерла, прижав ребенка к себе, словно хотела защитить девочку от неведомой опасности.

– Возьми ее, Шон. Обещаю, что она не обмочит тебя, ну разве что чуть-чуть, или немножко срыгнет, тоже бывает, – радостно сообщил Саул.

Глядя Руфи в лицо, Шон протянул руки, чтобы взять ребенка. Она смотрела на него вызывающе, но в глазах ее притаился страх.

– Пожалуйста, – сказал он.

Цвет ее глаз, кажется, изменился, они оставались серыми, но потемнели, и в них появился голубой оттенок. Жесткие морщинки вокруг рта расправились, влажные губы мелко дрожали. Она наклонилась и положила дочь ему на руки.

38

В Йоханнесбург они ехали долго; поезд шел медленно, то и дело останавливаясь. Стояли на каждом перегоне, иногда по полчаса, но обычно не менее полутора. Временами без всякой видимой причины вдруг останавливались прямо посреди бескрайнего вельда.

– Черт возьми, а сейчас-то в чем дело?

– Машиниста подстрелили.

– Что, снова?!

Сердитые комментарии и протесты неслись из каждого вагонного окошка, откуда торчало по нескольку сердитых голов. А когда по гравию насыпи к локомотиву поезда рысцой пробегала вооруженная охрана, вслед ей несся хор возмущенных голосов, сопровождаемый свистом и улюлюканьем.

– Успокойтесь, прошу вас, джентльмены. Необходимо проверить все дренажные канавы и мосты.

– Война закончилась!

– Чего вы боитесь?

– Старина-бур драпает быстро, откуда у него время на какие-то там мосты?

Многие выходили из вагонов и стояли маленькими группами возле путей, выражая нетерпение, и, как только раздавался свисток, они карабкались по вагонам, поезд дергался и снова тащился вперед.

Шон с Саулом сидели рядышком в углу битком набитого купе и играли в карты. Большинству сидящих с ними холодный и чистый воздух горной саванны казался не менее опасным для здоровья, чем, скажем, смертельный цианистый газ, поэтому все окна были плотно закрыты. От табачного дыма воздух в купе приобрел синий оттенок, к тому же вонял от запаха дюжины давно не мытых тел. Разумеется, подобная атмосфера сопутствует неизбежным разговорам.

Стоит запереть несколько мужиков в тесном пространстве, не пройдет и десяти минут, как они заговорят о женщинах. А уж что касается женщин, в этой компании оказались настоящие знатоки.

Один сержант три года служил в Бангкоке, и ему понадобилось целых два часа, чтобы убедить товарищей: все, что, по слухам, у девиц, обитающих в тех краях, расположено поперек, в действительности размещается вполне вертикально. Доказал он свою точку зрения только после того, как совершил экспедицию по коридору и вернулся еще с одним малым, который тоже служил в Китае. Этот эксперт достал фотографическое свидетельство правоты сержанта, которое тут же было во всех подробностях изучено и признано убедительным.

Еще один, на этот раз капрал, вспомнил о своей служебной командировке в Индию, где он нанес визит в храм Солнца в Конараке[73]. Этой темы им хватило еще на час, и потом дискуссия плавно перешла на не менее увлекательный разговор о Доме слона в Шанхае[74].

В общем, разговор не смолкал с полудня до темноты.

Тем временем Саулу надоело играть в карты, он достал из сумки книгу и принялся читать. Шон заскучал. От нечего делать принялся чистить винтовку. Закончив, сунул между зубами спичку и уставился в окно, за которым виднелись в сумерках небольшие стада пасущихся вдоль железной дороги антилоп. Рассеянно слушая подробный перечень удовольствий, предоставляемых владелицей Дома слона, он решил, что обязательно заглянет туда, если судьбе благоугодно будет забросить его в Шанхай.

– Что ты читаешь? – спросил наконец он Саула.

– А? – Саул рассеянно поднял голову, и Шон повторил вопрос. – «Вестминстерская система государственного управления». – Он продемонстрировал Шону обложку.

– Господи! – проворчал Шон. – Зачем тебе эта чушь?

– Просто интересуюсь политикой, – с виноватым видом объяснил Саул и вернулся к чтению.

Шон некоторое время молча смотрел на него.

– А другие книги у тебя есть? – спросил он в конце концов.

Саул открыл сумку:

– На, попробуй вот это.

– «Богатство народов»[75], – прочитал Шон и с сомнением повертел в руке книгу. – О чем это?

Но Саул не услышал вопроса, целиком погрузившись в чтение.

Шон открыл тяжелый фолиант, бросил ленивый взгляд на первую страницу и обреченно вздохнул. В первый раз после долгого перерыва он читал нечто большее по объему, чем письмо или выписка из банковского счета. И вдруг глаза его забегали по странице взад и вперед, как челнок на ткацком станке. Сам того не понимая, он нашел для себя душевную усладу, которой прежде не ведал.

Через часок Саул скосил глаза.

– Ну, что скажешь? – спросил он.

Не поднимая глаз, Шон что-то пробурчал. Чтение поглотило его полностью. Какие важные вещи открывались перед ним! Язык Адама Смита оказался великолепен, автор излагал свои мысли с потрясающей ясностью и простотой. С некоторыми выводами Шон не соглашался, но рассуждения автора пробуждали в его голове вереницу мыслей, заставляя мозг работать, забегать вперед и предвосхищать его идеи: порой он их угадывал, но чаще попадал совершенно мимо цели, к которой стремился автор.

Читал Шон быстро, поскольку знал, что всегда может вернуться и перечитать еще раз, ведь он сейчас лишь проводил разведку неведомой ему территории, называемой экономикой. Не отводя взгляда от книги, он порылся в карманах гимнастерки, нашел огрызок карандаша и отметил абзац, к которому хотел бы вернуться позже. Потом продолжил чтение и теперь использовал карандаш довольно часто.

«Нет!» – написал он на полях в одном месте.

«Верно», – поставил в другом.

Саул снова поднял голову и нахмурился: Шон портил его книгу. Но, заметив выражение лица Шона, его сдвинутые брови и сосредоточенный взгляд, он успокоился. Из-под приспущенных ресниц Саул принялся наблюдать за другом. Его чувства к этому большому, мускулистому человеку – человеку настроения и, что явилось для него неожиданностью, имеющему свои слабости – приблизились, минуя любовь и привязанность, к той грани, которую можно назвать преклонением. Он не знал, с чего это Шон простер над ним свои крыла, да и, по большому счету, не хотел знать. Зато как хорошо сидеть вот так, тихонько, бросив чтение, и наблюдать за лицом этого человека, который значил для него гораздо больше, чем просто друг.

Они сидели рядышком, совершенно одни среди множества чуждых им людей. Поезд, оставляя за собой длинный шлейф серебристо-серого дыма, полз по равнинам Африки на север; усталое солнце садилось за горизонт, попутно окрашивая облака кровью. И когда оно скрылось, на землю быстро пал мрак.

Они поужинали мясом из консервной банки, размазав его лезвием штыка по кускам черствого хлеба. Освещение в купе отсутствовало, и, насытившись, оба завернулись в одеяла и еще долго беседовали в темноте. Все другие разговоры вокруг стихли, сменившись ровным дыханием спящих людей. Шон открыл окно, и холодный, благоухающий запахом полей ветер освежил им мозги, обострил умы, и они беседовали с едва сдерживаемым волнением.

Они говорили о людях и о земле, о том, как срастание одного с другим рождает нацию, и о том, как этой нацией следует управлять. Немного поговорили о войне, но больше о мирном времени, которое последует за этим, о восстановлении всего, что разрушено, о строительстве государства, которое должно стать крепче прежнего.

Они предвидели горечь всеобщего ожесточения, которое расцветет пышным цветом, как вредный сорняк, питающийся кровью и трупами убитых, и спорили о том, как его выполоть с корнем, пока он не заглушил нежные ростки добра на земле, что могла бы стать великой.

Прежде они еще ни разу так не разговаривали. Саул натягивал одеяло на плечи и слушал звучащий в темноте голос Шона. Как и у большинства людей его национальности, остро чувствующая натура Саула сразу уловила то новое качество мысли, новую ориентацию в мышлении этого человека.

«И я тоже приложил к этому руку, – думал он, и его распирало от гордости. – Этот бычара – самец, дикий самец, который бросается на все, что движется, причем без какой-либо цели, потом вдруг ни с того ни с сего останавливается и бросается на что-то другое, новенькое; он использует свою силу, чтобы разрушать, потому что никогда не учился использовать ее для чего-то другого; сбитый с толку и злой, он готов орать на колючку, впившуюся ему в плечо, он готов гоняться за чем угодно и в результате не может схватить ничего. Возможно, мне удастся ему помочь, показать ему цель, показать, как выскочить из этого порочного круга».

Они проговорили почти всю ночь. Темнота способствовала тому, что их существование приняло совсем иные измерения. Они не видели друг друга, и физический облик больше не устанавливал для них никаких пределов, им казалось, что их души могут свободно покинуть тело и встретиться во тьме, сливаясь словами в единое целое и каждую мысль унося далеко вперед…

Внезапно это тонкое, хрупкое состояние разлетелось вдребезги и исчезло в грохоте динамитного взрыва. Тут же последовали отчаянный визг пара, устремившегося сквозь отверстие свистка, оглушительный хруст ломающихся деревянных балок, смешанный со звоном бьющегося стекла. С яростной силой брошенные друг на друга, попадали вещи и спящие люди. А поезд вдруг встал на дыбы, заплясал на месте и сошел с рельсов. Почти одновременно с этими звуками, сливаясь с ними, послышались другие – близкий треск винтовочных выстрелов и уверенный стук пулемета «максим».

В полной темноте Шона прижало к полу огромным грузом, он не в силах был даже вздохнуть. Ноги его запутались в одеялах, он отчаянно пытался выбраться, сбрасывая с себя людей и чемоданы. Стало немного легче, удалось набрать в легкие воздуха, но чье-то колено с такой силой врезалось ему в лицо, что из губы хлынула кровь и соленой струйкой потекла ему в рот. Он рванулся вперед; руку ему больно резанули острые грани битого стекла.

В темноте слышались крики ужаса и боли, жуткие стоны и проклятия, сопровождаемые непрерывным треском выстрелов.

Шон выбрался из-под груды тел и вещей и встал, чувствуя, как у него под ногами шевелятся люди.

Теперь слышались удары пуль, расщепляющих деревянную обшивку вагона, – это звучало даже громче, чем выстрелы.

Кто-то завозился рядом, и Шон схватил его:

– Саул, ты?

– Пусти, чего хватаешь!

Нет, это кто-то другой. Шон отпустил его.

– Саул! Саул! Ты где?

– Шон!

– Ты цел?

– Вроде цел.

– Давай выбираться отсюда.

– Не могу найти винтовку.

– К черту винтовку!

– А где окно?

– Загорожено.

Шон в конце концов придумал, что делать. Вагон лежал на боку, окнами к земле, изнутри они были завалены кучами мертвых тел и раненых. Дверь находилась где-то вверху, и, скорей всего, ее заклинило.

– Придется пробиваться через крышу.

Он принялся вслепую ощупывать пространство перед собой. И тут же отдернул руку от боли и выругался: острая щепка вонзилась под ноготь. Но он успел почуять, что оттуда тянет холодным воздухом.

– Тут есть какая-то дыра.

Он снова протянул руку и нащупал оторванный брус.

– Так, здесь, кажется, доска треснула.

Немедленно в темноте зашевелились тела, в него вцепились чьи-то руки – не менее полудюжины человек тоже очень хотели найти отверстие.

– Назад, сволочи!

Шон замолотил кулаками обеих рук – кажется, в кого-то попал. Он тяжело дышал, по спине побежали струйки пота. От горячих тел и дыхания напуганных людей воздух стал тяжел.

– Назад, говорю! Я сам сейчас что-нибудь сделаю.

Он подцепил пальцами доску и оторвал ее. Мгновение боролся с искушением припасть лицом к узкому отверстию и вдыхать чистый воздух. Но он ухватился за следующую доску и, упершись ногами в крышу, изо всей силы рванул на себя. Она не поддавалась. Его снова охватил нарастающий страх.

– Эй, кто-нибудь, найдите мне винтовку! – крикнул он, перекрывая страшный шум.

– Держи! – раздался голос Саула.

Он сунул винтовку Шону в руки. Шон вставил ствол в отверстие и, используя его как рычаг, всем своим весом навалился на приклад. Доска немного подалась, и тогда он передвинул ствол и нажал снова. Получилось. Он оторвал доску и взялся за следующую.

– Отлично. Теперь по одному. Саул, ты первый.

Подавляя рвущийся наружу страх, Шон бесцеремонно пропихивал сквозь занозистую дыру одного за другим. Попался один толстый, застрял, и Шон помог ему сапогом. Тот пискнул и вылетел наружу, как пробка из бутылки шампанского.

– Еще кто-нибудь есть? – крикнул он в темноту.

– Шон! – послышался снаружи голос Саула. – Вылезай скорее.

– Давайте все в укрытие! – прокричал Шон.

Огонь буров продолжал бичевать разбитый поезд.

– Еще есть кто-нибудь? – крикнул он снова.

У самых ног Шона кто-то застонал.

Шон сразу нащупал его. Ранен серьезно, голова повернута в сторону. Шон раскидал лежащие на нем чемоданы и сумки и уложил его поудобнее. «Нет, – подумал он, – нельзя его перемещать, пусть полежит пока здесь, так безопаснее, а там за ним придут санитары». Он оставил его и тут же споткнулся еще о чье-то тело.

– Черт бы их всех побрал! – чуть не плача, прошептал он; ему страшно хотелось выбраться наружу.

Этот уже мертвый. Подленький липкий страх смерти побежал по спине. Шон оставил погибшего и полез в дыру, в открывшуюся перед ним ночь.

После полной темноты вагона снаружи казалось светло, звезды заливали землю перламутровым сумеречным светом. Шон разглядел висящее над локомотивом на высокой шипящей насыпи облако пара; первые несколько вагонов сложились гармошкой, другие скрючились пополам, и все это вместе представляло собой некую странную, жутковатую скульптуру, словно иллюстрацию идеи разрушения. В нескольких местах вдоль поезда помигивали огоньки, сопровождаемые звуками выстрелов, – довольно жиденький ответ на плотный огонь буров.

– Шон, – позвал Саул, сидящий на корточках возле перевернутого вагона.

Шон подбежал к нему.

– Сиди здесь! – крикнул он, стараясь перекрыть грохот. – Пойду поищу Мбежане!

– В этом бедламе его не найти! Он был с лошадьми… Слышишь, что там творится?

От вагонов для лошадей в конце поезда доносились такие звуки, что лучше бы их не слышать. Две сотни запертых и обезумевших животных – это гораздо хуже, чем стоны раненых среди обломков катастрофы.

– Боже мой! – прошептал Шон, и злость его пересилила страх. – Вот свиньи! – Он скрипнул зубами и поднял голову, глядя в ту сторону, откуда велся огонь.

Для засады буры выбрали место вдоль берега реки, где железная дорога делала поворот. Со стороны реки спасение было отрезано, а с другой – по всей длине железнодорожной линии шел крутой подъем с двумя складками.

За первой складкой укрывались стрелки – судя по плотности огня, не менее двух сотен; над ними, на самой вершине, виднелись вспышки «максима», безжалостными длинными очередями поливающего весь состав слева направо и обратно. Секунду Шон жадно глядел на него, потом поднял прихваченную с собой винтовку и расстрелял в сторону пулемета весь магазин. И сразу же вспышки стали ярче – пулеметчик, видно, пытался определить, откуда по нему ведется огонь. Мимо Шона, как удары бича, засвистели пули.

Шон пригнулся, перезарядил винтовку и снова открыл огонь.

– Эй вы, сволочи! – крикнул он.

Похоже, его услышали, поскольку стрелки, помогая «максиму», тоже пытались нащупать его. Их пули шлепались уже совсем близко.

Шон снова пригнулся и увидел, что Саул тоже палит по врагу.

– Где взял винтовку?

– Сползал обратно в вагон, – ответил Саул и подкрепил ответ выстрелом.

Шон усмехнулся, продолжая перезаряжать свою.

– Смотри доиграешься, – сказал он.

– А кто меня научил играть в эти игры? – парировал Саул.

Шон израсходовал еще одну обойму, и все без толку, если не считать того, что отдача винтовки, как в старые добрые времена, взбесила его. Не на ком было только сорвать злость, но тут вовремя подвернулся Мбежане.

– Нкози.

– Где тебя черти носили? – крикнул Шон.

– Копья потерялись. Долго искал в темноте.

Шон помолчал, пристально вглядываясь в гребень возвышенности. С левой стороны в цепи стрелков просматривался некий разрыв: там прямо к железной дороге тянулся узкий овражек. Небольшой группой можно пробраться по нему и зайти в тыл стрелкам. И оттуда накрыть неугомонный «максим».

– Приготовь свои копья, Мбежане.

– Ты куда это? – спросил Саул.

– Хочу попробовать взять пулемет. Оставайся здесь и постарайся отвлечь этих джентльменов.

Шон двинулся вдоль поезда к началу овражка. Преодолев полсотни ярдов, он вдруг понял, что за ним идет не только Мбежане, но и Саул.

– А ты куда?

– Как куда? С тобой.

– Черта с два, оставайся на месте!

– И не подумаю.

В голосе Саула прозвучала присущая только ему упрямая нотка, которую Шон слышал и прежде. Времени спорить с ним не было. Он побежал дальше и, остановившись напротив овражка, укрылся за перевернутым вагоном, откуда удобно обследовать позицию.

Овражек оказался узеньким, зато глубоким, заросли кустарника в нем смогут прикрывать их до самого верха, где зияла брешь в цепи бурских стрелков.

– Нормально, – сказал он вслух. – Так, я иду первым, ты, Саул, идешь за мной и смотри не очень топай своими ножищами.

Он уже понял, что оставшиеся в живых после крушения поезда успели организовать сопротивление. До слуха доносились голоса отдающих приказы офицеров, и теперь бурам отвечало не менее сотни винтовок.

– Все, я пошел, – сказал Шон и поднялся. – Как только добегу до оврага, пошел следующий.

Но тут над ними раздался еще один голос:

– Эй, ребята, чем вы тут занимаетесь?

– А тебе-то что? – раздраженно отозвался Шон.

– Как разговариваешь с офицером? – одернул его незнакомец, и Шон вдруг узнал и этот голос, и долговязую фигуру с обнаженной саблей в руке.

– Эйксон!

Секунда молчания, и Эйксон тоже узнал его:

– А-а-а, Кортни! Так чем вы тут занимаетесь?

– Хочу по оврагу пробраться наверх и уничтожить «максим».

– Думаете, это возможно?

– Можно попробовать.

– Молодец. Тогда отправляйтесь. А мы вас отсюда поддержим… если все пройдет хорошо.

– Встретимся наверху, – сказал Шон и бегом направился к устью оврага.

Один за другим они карабкались вверх, выстрелы и крики заглушали и без того негромкие звуки их продвижения. С каждым шагом голоса буров наверху звучали все громче, все ближе, вот уже с обеих сторон овражка прямо у них над головами, потом позади – им удалось незаметно проскочить мимо.

Овражек здесь был уже мельче, и чем ближе к гребню, тем шире становилось его русло. Шон поднял голову над его кромкой и выглянул. Внизу едва виднелись неясные бугорки – залегшие в траве бурские стрелки; сверху хорошо было видно, как из стволов их винтовок то и дело вырывается ярко-оранжевое пламя выстрелов, в то время как ответные вспышки англичан оттуда, где виднелись темные пятна лежащих вагонов, казались не больше булавочного острия.

Потом Шон отыскал взглядом позицию «максима» и понял, почему винтовочный огонь снизу не причиняет ему ни малейшего вреда. Пулемет стоял чуть ниже гребня возвышенности, на выдвинутой вперед площадке, и орудие защищал надежный бруствер из камня и земли. Толстый кожух с охлаждающей ствол водой торчал сквозь узкую щель, а за стенкой бруствера хоронились трое пулеметчиков.

– Пошли, – прошептал Шон.

Он перевалил через край овражка и ползком стал подкрадываться к пулеметному гнезду.

Шон уже находился в нескольких ярдах, когда его заметил один из пулеметчиков.

– Magtig! Pasop, daars ’n…[76]

Но Шон тут же бросился на него, держа обеими руками винтовку за ствол, как дубинку, и тот не успел закончить своей предупреждающей об опасности фразы. Мбежане и Саул последовали его примеру, и на несколько секунд огневая позиция превратилась в арену борющихся не на жизнь, а на смерть людей. Скоро все закончилось; в тишине слышалось тяжелое дыхание всех троих.

– Саул, ты знаешь, как работает эта штука? – спросил Шон.

– Нет.

– Я тоже.

Шон присел на корточки перед пулеметом, взялся за обе рукоятки, и большие пальцы его сами легли на гашетку.

– Wat makeer julle daar bo? Skiet, man, skiet![77] – крикнул какой-то бур снизу.

– Wag maar ’n oomblik – danskiet ek bedonderd![78] – прокричал Шон в ответ.

– Wie’s daar? Кто это? – крикнул бур, и Шон опустил ствол пулемета пониже, в сторону голоса.

Темнота не позволяла воспользоваться прицелом, и, прицелившись наугад, Шон нажал на гашетку. Плечи его затряслись, словно в руках у него находился отбойный молоток, грохот выстрелов оглушил его, но он совладал с собой и принялся водить стволом вверх и вниз, одновременно перемещая его по горизонтали, вдоль длинного уступа внизу.

В цепи буров раздались громкие крики и возмущенные вопли, а Шон в диком восторге только смеялся и продолжал поливать их огнем. Пальба буров, словно по волшебству, стала стихать, под пулеметными очередями Шона они вскакивали и разбегались кто куда. Большинство бросились к своим лошадям, поджидающим за гребнем, стараясь держаться подальше от смертоносного «максима», а британская пехота тем временем с воинственными криками бросилась в атаку, оказывая Шону обещанную Эйксоном поддержку.

Лишь крохотная группа решительных буров, яростно крича и стреляя на ходу, двинулась вверх по склону прямо на Шона. Под огневой точкой пулемета оказалось мертвое пространство, куда пули Шона достать не могли.

– Уходите! Бегом, в разные стороны! – крикнул он Саулу и Мбежане.

Он поднял тяжелый пулемет повыше на камень, чтобы улучшить поле обстрела. Но от этого движения перекрутило ленту с патронами, и после короткой очереди пулемет безнадежно заело. Тогда Шон поднял его над головой, постоял секунду и швырнул в кучку людей внизу. Тяжелый удар сбил двоих с ног, и они покатились в траву. Шон схватил лежащий на бруствере камень величиной с тыкву и послал его вслед за пулеметом, потом еще один и еще один. Хохоча от страха и возбуждения, он бросал во врагов камни один за другим. И те дрогнули. Большинство разбежались по сторонам и по примеру остальных бросились к лошадям.

Продолжал идти на Шона только один – крупный мужчина, который быстро и молча карабкался вверх. Шон уже швырнул в него три камня, но все пролетели мимо, и тот вдруг оказался совсем близко, всего в десяти футах. Он остановился и поднял винтовку. На таком расстоянии бур даже в такой темноте вряд ли промахнулся бы, и Шон прыгнул с бруствера вниз. Мгновение он падал, потом врезался в корпус бура с такой силой, что у обоих перехватило дыхание. Они покатились вниз по склону, обхватив друг друга и отбиваясь ногами, ударяясь о камни, лежащие на пути, пока наконец их не остановил небольшой колючий куст.

– Ну что, чертов голландец, съел?! – прохрипел Шон.

Он понимал, что исход этой схватки один-единственный, другого не существует. Совершенно уверенный в своей силе и превосходстве, Шон вытянул руку, чтобы схватить противника за горло, но, к собственному изумлению, почувствовал, что тот схватил его за запястье с такой силой, что затрещала кость.

– Kom, ons slaat aan[79], – проговорил бур.

Губы его находились всего в дюйме от уха Шона, и он безошибочно узнал этот голос.

– Ян Пауль!

– Шон!

Узнав родственника, Ян Пауль оказался так потрясен, что на секунду ослабил хватку, и Шон выдернул руку.

Только раз в жизни Шону встретился человек, равный ему по силе, и вот теперь они снова сошлись лицом к лицу. Нижней частью ладони Шон уперся Яну Паулю в подбородок и нажал, пытаясь освободиться от охватившей его левой руки противника и едва не свернув ему этим шею. Но тот обеими руками обхватил Шона за корпус чуть ниже подмышек и сжал его что есть силы. Буквально через пару секунд Шон почувствовал, как в голову ему ударила кровь и лицо распухло от ее напора, рот раскрылся и язык вывалился между зубами.

Не в силах вздохнуть, Шон продолжал давить на челюсть Яна Пауля. Он чувствовал, что шея уже подается, и понимал, что стоит только дожать, всего на дюйм, – позвоночник не выдержит и сломается.

Вдруг ему показалось, что земля под ним качнулась, наклонилась и перевернулась; он понял, что теряет сознание – в глазах потемнело, в них замелькали какие-то пятна, – а поняв это, собрал последние силы и поднажал. Шея Яна Пауля подалась. Ян Пауль издал дикий приглушенный вопль, и хватка его немного ослабла.

«Еще чуть-чуть», – сказал сам себе Шон и собрал остатки сил, собираясь довершить начатое.

Но не успел. Ян Пауль быстрым движением перевернулся, поменял захват и оторвал Шона от своей груди. Потом подтянул колени и, уперев их Шону в живот, судорожным движением бросил его через себя. Чтобы руками смягчить падение, Шону пришлось отпустить шею Яна Пауля.

Падая, Шон приземлился поясницей прямо на камень, и острая боль пронзила его как молния. Сквозь боль он услышал приглушенные крики британской пехоты – свои были совсем рядом – и увидел, как Ян Пауль пробирается наверх: вот он бросил взгляд вниз, в тусклом свете звезд заметил блеск британских штыков и пустился дальше вверх по склону.

Кое-как поднявшись на ноги, Шон хотел погнаться за ним, однако боль в спине сковала его движения, и Ян Пауль благополучно добрался до гребня, шагов на десять опередив его. Но тут, откуда ни возьмись, на него налетела сбоку еще одна темная фигура – так добрая охотничья собака бросается на бегущую антилопу. Это был Мбежане, и Шон видел в его руке копье со стальным наконечником: вот зулус поднял копье, готовясь вонзить его Яну Паулю в спину.

– Нет! – крикнул Шон. – Нет, Мбежане! Не трогай его! Не трогай его!

Мбежане услышал и замешкался, оглянувшись на Шона.

Шон уже стоял рядом; дыша тяжело, с присвистом в горле, он прижал руки к ушибленному о камень участку спины в попытке облегчить боль. А снизу, куда уходил противоположный склон, донесся топот лошадиных копыт. Он постепенно стихал вдали, а Шона с Мбежане уже окружили наступающие порядки идущих в штыковую атаку солдат из поезда. Шон повернулся и заковылял между ними обратно к вагонам.

39

Через два дня, дождавшись дополнительного поезда, они прибыли в Йоханнесбург.

– Полагаю, надо доложить о своем прибытии, – сказал Саул.

Они втроем стояли на станционной платформе, сложив рядом небольшой кучкой багаж, который им удалось собрать после крушения поезда.

– Хочешь – иди и докладывай, – отозвался Шон. – А я пока осмотрюсь.

– Нам же негде ночевать, – запротестовал Саул.

– Следуй за дядей Шоном.

Йоханнесбург – город, где царит зло и порок, зачатые жадностью и рожденные чревом, имя которому – золото. Но в этом городе царит и атмосфера веселья, некоего неустойчивого возбуждения и суматохи. Когда ты от этого города далеко – можно его ненавидеть, но, когда возвращаешься, он снова овладевает тобой, заражает своей суетой. Именно это сейчас и случилось с Шоном.

Он провел их через ворота железнодорожного вокзала, и они вышли на Элофф-стрит. Шон усмехнулся, глядя на столь хорошо знакомую ему главную артерию города. Она была запружена народом. В борьбе за право проехать экипажи чуть ли не сталкивались с трамваями на конной тяге. На тротуарах вдоль высоких трех– и четырехэтажных домов толпились военные в форме самых разных британских полков, оттенявшейся пестрыми женскими платьями самых разнообразных цветов и фасонов.

Шон остановился на самом верху вокзальной лестницы и закурил сигару. И в этот момент шум колес, человеческих голосов утонул в заунывном вое гудка какой-то шахты, к которому сразу же присоединились гудки других шахт, обозначая полдень. Шон машинально полез в карман за часами, чтобы проверить время, и тут же заметил точно такое же движение в уличной толпе. Он снова усмехнулся.

Йоханнесбург изменился мало – все те же нравы, вызывающие у Шона все те же чувства. Разве что стали гораздо выше шахтные отвалы, появились новые здания, из прежних одни слегка обветшали, другие, напротив, обновились, но, как и прежде, за этим фасадом крылся все тот же бессердечный обман.

А там, на углу с Коммишнер-стрит, как свадебный торт, украшенный завитушками, с изящными узорами ажурных решеток, с обрамленной желобами для стока воды крышей высилось здание «Кэндис-отеля».

С Саулом и Мбежане в фарватере, накинув на одно плечо ремень винтовки, на другое – лямку ранца и уверенно пробиваясь сквозь толпу, Шон направился прямо туда. Подойдя к главному входу, он вошел в вестибюль гостиницы через вращающуюся стеклянную дверь.

– Какое, однако, великолепие, – заметил он, сбросив ранец на толстый ворсистый ковер и оглядывая вестибюль.

Их окружали хрустальные канделябры и бархатные, прошитые серебром портьеры, пальмы и бронзовые урны, мраморные столы и мягкие плюшевые кресла.

– Как думаешь, Саул? Стоит попробовать, каково живется в этой ночлежке?

Голос его разнесся по всему вестибюлю, и тихое бормотание учтивых бесед по углам сразу смолкло.

– Потише, что ты так кричишь? – попытался предостеречь его Саул.

Какой-то генерал, сидящий в одном из плюшевых кресел, величаво поднялся и медленно повернул голову, устремив на них взор вооруженного моноклем глаза. Его адъютант наклонился к его уху.

– Местные, – прошептал он.

Шон подмигнул ему и направился к конторке портье.

– Добрый день, сэр, – ледяным взглядом окидывая двух бравых вояк, приветствовал их клерк.

– Здесь у вас зарезервирован номер для меня и моего начальника штаба, – сообщил ему Шон.

– На чье имя, сэр?

– Сожалею, но ответить на этот вопрос никак не могу. Мы путешествуем инкогнито, – с серьезным видом объяснил ему Шон.

На лице служащего появилось беспомощное выражение. Шон слегка наклонился к нему.

– Вы заметили человека, который вошел сюда с бомбой? – заговорщицки понизив голос, спросил у него Шон.

– Нет, – ответил тот, и глаза его слегка остекленели. – Нет, сэр. Простите, не заметил.

– Это хорошо, – с явным облегчением вздохнул Шон. – В таком случае мы займем номер… мм… «Покои Виктории». Распорядитесь, чтобы туда отнесли наш багаж.

– Но в «Покоях Виктории» расположился генерал Кейтнесс, сэр.

Клерк, кажется, уже впал в полное отчаяние.

– Что-о?! – заорал Шон. – Да как вы смели!

– Я не… Мы не имели… – Заикаясь, клерк попятился от него.

– Позовите владельца гостиницы, – приказал Шон.

– Слушаюсь, сэр, – покорно отозвался клерк и исчез за дверью с табличкой «Посторонним вход запрещен».

– Ты что, с ума сошел? – в смятении прошептал Саул, беспокойно вертя головой. – Мы не можем позволить себе здесь останавливаться. Пошли отсюда скорее.

Ежась под пристальными взглядами постояльцев, расположившихся в вестибюле, он стыдился своей мятой и испачкавшейся за время путешествия формы.

Ответить ему Шон не успел. Открылась дверь с табличкой «Посторонним вход запрещен», и из нее вышла очень красивая и очень разгневанная женщина; глаза ее сверкали так же ослепительно, как и голубые сапфиры на ее шее.

– Меня зовут миссис Раутенбах, я хозяйка гостиницы. Вы, кажется, хотели меня видеть?

Шон улыбнулся, и ее гнев медленно стал угасать: она не сразу, но все-таки узнала его под этой застиранной, мешковатой военной формой, да еще без бороды.

– Ты еще любишь меня, а, Кэнди?

– Шон? – Она все еще не верила своим глазам.

– А кто же еще!

– Шон!

Она чуть не бегом бросилась к нему.

Через полчаса генерал Кейтнесс был изгнан, и Шон с Саулом со всеми удобствами расположились в «Покоях Виктории».

Приняв ванну, Шон с одним только полотенцем на чреслах раскинулся в кресле, и парикмахер соскребал с его щек трехдневную щетину.

– Еще шампанского? – спросила Кэнди; она уже минут десять не сводила с него глаз.

– Спасибо.

Кэнди наполнила бокал, поставила его Шону под правую руку и коснулась крепкого бицепса.

– Такой же твердый, – промурлыкала Кэнди. – Ты все не стареешь.

Она провела пальцами по его груди:

– Совсем чуть-чуть седых волосков, но это тебе к лицу.

И обратилась к брадобрею:

– Вы что, еще не закончили?

– Одну секундочку, мадам.

Он снова прошелся ножницами вдоль линии виска Шона, сделал шаг назад, внимательно осмотрел свой шедевр и, со смиренной гордостью вручив Шону зеркало, стал ждать его приговора.

– Превосходно. Благодарю вас, – сказал Шон.

– Теперь можете идти, – распорядилась Кэнди. – Навестите джентльмена, который остановился рядом.

Кэнди едва дождалась, когда он наконец уйдет. Как только дверь за спиной цирюльника закрылась, она повернула в замочной скважине ключ. Шон встал, и они через всю комнату посмотрели друг другу в глаза.

– Боже, какой же ты большой, – хриплым голосом проговорила она, беззастенчиво не скрывая своего алчного желания.

– Боже, какая же ты красивая, – откликнулся Шон.

Они медленно приближались друг к другу и наконец сошлись на середине комнаты.

Уже потом, когда они, умиротворенные, тихо лежали рядышком, а в комнате постепенно темнело – на город опускался вечер, – Кэнди провела губами по его плечу и, как кошка, облизывающая своих котят, стала осторожно водить языком вдоль длинных красных царапин у него на шее.

Скоро совсем стемнело. Кэнди зажгла газовый светильник под абажуром и послала за шампанским и печеньем. Они сидели на смятой постели и разговаривали.

Сначала оба немного стеснялись друг друга из-за того, чем только что занимались, но скоро это прошло, и они засиделись далеко за полночь.

Редко случается, чтобы в женщине мужчина нашел сразу и друга и любовницу, но в случае с Кэнди дело обстояло именно так. И он открывал перед ней душу, выкладывал все, что так долго хранилось глухо закупоренным и жгло его изнутри.

Он рассказал ей про Майкла и про странные узы, связавшие их.

Рассказал и о Дирке и намекнул на свои опасения насчет этого мальчика.

Говорил о войне и о том, чем займется, когда она кончится.

Рассказал про ферму Лайон-Коп и про акации.

Только про одно не мог он ей рассказать. О Руфи и о человеке, который являлся ее мужем.

40

Через несколько дней Шон с Саулом явились в штаб регионального командования и доложили о своем прибытии, но им не предоставили места в казарме и не обозначили круга служебных обязанностей. Они прибыли к месту службы, встали в строй, но теперь, казалось, никто больше не интересовался ими. Оба получили приказ ежедневно являться с рапортом, а все остальное время оказались предоставлены сами себе. Друзья остались в «Кэндис-отеле» и проводили дни за бильярдным или карточным столом, а по вечерам ели, пили и разговаривали.

Прошла неделя такой жизни, и Шон заскучал. Он чувствовал себя как племенной жеребец. Даже постоянная диета из манны небесной может со временем начать приедаться, и поэтому, когда Кэнди попросила его сопровождать ее на прием и званый обед к лорду Китченеру по случаю повышения по службе и назначения Верховным главнокомандующим армией Южной Африки, Шон с удовольствием согласился.

– Ты мне напоминаешь какого-то бога, – сообщила ему Кэнди, когда через потайную дверь, соединяющую ее апартаменты с «Покоями Виктории», он зашел к ней.

Когда Кэнди в первый раз показала ему эту небольшую незаметную панель и продемонстрировала, как она отодвигается в сторону от одного прикосновения, Шон едва преодолел искушение спросить, сколько других мужчин пользовались этой дверью. Бессмысленно обижаться на то, что через эту дверь проходило безымянное множество других, кто научил Кэнди всем этим маленьким трюкам, которыми сейчас она радует его.

– Да и ты выглядишь совсем неплохо, – отозвался он.

Она нарядилась в синее шелковое платье, под цвет ее глаз, а на шее сверкали бриллианты.

– Галантен, нечего сказать.

Она подошла к нему и погладила шелковые лацканы новенького смокинга:

– Я хочу, чтобы ты надел свои награды.

– У меня нет наград.

– О Шон! Как это нет? У тебя должны быть награды! У тебя же столько дырок на теле, почему нет наград?

– Ну извини, Кэнди, – усмехнулся Шон.

Временами она совсем не напоминала блестящую и утонченную светскую львицу. Хотя она была на год старше его, время совсем не сказалось на ее нежной коже и пышных волосах, в отличие от столь многих женщин ее возраста. Фигура оставалась такой же стройной, черты лица нисколько не огрубели.

– Ладно, плевать, ты и без медалей будешь там сегодня самым красивым мужчиной.

– А ты – самой красивой девочкой.

Карета катила по Коммишнер-стрит к отелю «Гранд-Националь». Шон сидел, откинувшись на мягкую кожаную обивку. Сигара горела ровно, на кончике ее уже образовался твердый серый пепел длиной в дюйм; в груди под накрахмаленной манишкой горела порция бренди, которую он принял перед выходом; над ним витал тонкий запах лавровишневой воды, и на колене его уютно покоилась рука Кэнди.

Все это вызывало в нем настроение глубочайшего удовлетворения. Слушая болтовню Кэнди, он с удовольствием смеялся, дым сигары легко сочился у него между губами, и вкус его доставлял ему почти детское наслаждение.

Вот, мягко качнувшись на превосходных рессорах, карета остановилась у входа в отель. Он вышел и, встав у заднего колеса, подал Кэнди руку и помог ей сойти, не зацепившись за ступеньки экипажа подолом длинного вечернего платья.

Она взяла его под руку, и Шон повел ее вверх по ступеням; через стеклянные двери они прошли в вестибюль гостиницы. Роскошь и великолепие здесь не могли, конечно, соперничать с вестибюлем «Кэндис-отеля». Но интерьер производил достаточно сильное впечатление – как и выстроившиеся в ряд люди, которые дожидались приема. Пока они оба занимали свое место среди ждущих встречи с главнокомандующим, Шон тихо поговорил с адъютантом.

– Позвольте вам представить, милорд: мистер Кортни и миссис Раутенбах, – объявил тот.

Лорд Китченер производил весьма внушительное впечатление. Ладонь холодна, рукопожатие твердо, ростом он не уступал Шону. Он мгновение смотрел Шону в глаза – и в его взгляде проглянул некий настороженно жесткий интерес. Потом повернулся к Кэнди, и взгляд его мгновенно смягчился; главнокомандующий низко склонился над ее рукой.

– Очень мило, что вы нашли возможность прийти, мадам, – проговорил он.

Шон и Кэнди смешались с толпой, состоящей из мужчин в основном в ярких мундирах и женщин в платьях из бархата и шелка. В целом доминировал алый цвет гвардейцев и фузилеров, но присутствовали и расшитые золотыми галунами голубые мундиры гусар, зеленые – форестеров, клетчатые юбки полудюжины шотландских полков; на фоне этого разноцветного великолепия черный вечерний костюм Шона смотрелся подозрительно консервативно. Среди блеска орденов и прочих украшений сверкали женские драгоценности, поражали глаз белые женские спины. Собравшиеся здесь люди являли собой истинный цвет Британии на огромном древе Британской империи, которое уверенно возвышается над всеми остальными деревьями леса. Славные военные победы два столетия взращивали его, двести миллионов подданных являлись его корнями, впитывающими сокровища половины мира и посылающими их по морским маршрутам в тот пасмурный город на берегах Темзы, который был сердцем империи. Там богатые соки переваривались и перевоплощались в людей. Их неторопливая речь и подчеркнутая бесстрастность говорили о самодовольстве и высокомерии, за что их ненавидел и боялся сам ствол этого огромного дерева, благодаря которому они процветали. В то время как меньшие деревья жались поближе и запускали к его корням собственные, чтобы высосать хоть немножко живительной влаги, под корой этого великана болезнь уже разъедала древесину. Да, уже начался распад: Америка и Индия, Афганистан и Южная Африка; и в один прекрасный день громада распадется на множество отдельных частей, и все увидят, что перед ними не гигантское тиковое дерево, а роща сахарных сосен[80].

Наблюдая сейчас за этими людьми, Шон ощущал себя чужим среди них; по духу и целям ему были ближе те простые, грубые люди, чьи маузеры все еще оказывали им отчаянное сопротивление на широких просторах африканского вельда.

Подобные мысли угрожали испортить ему настроение, и он постарался отбросить их и, сменив пустой бокал на другой, наполненный пенящимся желтоватым вином, попробовал присоединиться к группе окружающих Кэнди молодых офицеров. Но преуспел только в том, что ему страшно захотелось заехать одному усачу прямо в зубы. Он с возрастающим удовольствием смаковал эту мысль, как вдруг кто-то тронул его за руку.

– Здравствуйте, Кортни. Кажется, вас всегда можно найти там, где дерутся или раздают бесплатную выпивку.

Вздрогнув, Шон обернулся и увидел перед собой аскетическое лицо и загадочно мерцающие глаза генерал-майора Джона Эйксона.

– Здравствуйте, генерал. Я заметил, вы тоже частенько бываете в таких местах, – улыбнулся ему Шон.

– Чертовски дрянное шампанское. Старина Китченер, должно быть, решил сэкономить.

Он окинул взглядом безукоризненный костюм Шона:

– Затрудняюсь сказать, получили ли вы награды, к которым я вас представил.

Шон покачал головой:

– Я все еще сержант. Не захотел смущать свиту генерала своими лычками.

– Вот оно что. Наверно, случилась какая-то задержка. Я разберусь.

– Заверяю вас, мне и так хорошо.

Эйксон кивнул.

– Вы еще незнакомы с моей женой? – сменил он тему.

«Ого, да тут пахнет покровительством с размахом», – подумал Шон. Откуда ему было знать, что Эйксон считает его своим личным талисманом, который приносит удачу. Его быстрое продвижение по службе началось сразу после их знакомства. Шон удивленно моргнул, прежде чем ответить.

– Еще не удостоился этой чести, – сказал он.

– В таком случае следуйте за мной.

Шон извинился перед Кэнди, которая отпустила его, легонько хлопнув по плечу веером, и Эйксон повел его через толпу в другой конец комнаты, где собралась небольшая группа гостей. Когда до нее оставалось около десятка шагов, Шон вдруг резко остановился.

– Что-то не так? – спросил Эйксон.

– Нет. Ничего, – ответил Шон.

Он снова двинулся вперед, но теперь его взгляд был прикован к одному человеку из группы, к которой они направлялись.

Худощавая фигура в темно-синем мундире конных стрелков Наталя. Темно-рыжие, зачесанные назад волосы, высокий лоб, нос по сравнению со ртом и подбородком слегка великоват, округлые плечи, а на груди высшая награда за храбрость, пурпур и бронза рядом с полосатой лентой ордена «За боевые заслуги», а на плечах серебряные эполеты полковника.

С чувством заново пробуждающейся вины Шон медленно опустил глаза и посмотрел на ноги полковника. Ничего не понимая, он увидел две совершенно одинаковые ноги, обутые в начищенную до блеска черную кожу. И только когда полковник слегка шевельнулся, перенося вес тела, Шон увидел, насколько одна нога тяжела и неповоротлива, и сразу все понял.

– Дорогая, я бы хотел представить тебе мистера Кортни. Помнишь, я тебе не раз уже говорил о нем. Он воевал вместе со мной при Коленсо и еще несколько недель назад, при нападении на наш поезд.

– Конечно. Мистер Кортни, я очень рада познакомиться с вами, – дружелюбно промолвила супруга Эйксона, полненькая женщина с весьма приветливым лицом.

Шон едва ухитрился пробормотать подходящие к случаю слова – не об этом он сейчас думал, ощущая на себе пристальный взгляд совсем другого человека.

– А это майор Петерсон, служит у меня в штабе.

Шон кивнул.

– Полковника Кортни вы, вероятно, знаете, судя по тому, что вы однофамильцы. Не говоря о том, что он ваш начальник.

Впервые за девятнадцать лет Шон взглянул в лицо брата, которого он сделал калекой.

– Здравствуй, Гарри, – сказал он.

Шон протянул ему руку и ждал.

Губы полковника Гарри Кортни шевельнулись. Плечи его опустились, он сгорбился и слегка покачал головой из стороны в сторону.

«Возьми же, Гарри. Прошу тебя, возьми мою руку», – неслышно молил Шон, глядя на брата. Он вдруг спохватился и выдавил на губах улыбку – ему пришло в голову, что у него, должно быть, сейчас не очень приветливое лицо. Но улыбка получилась какая-то неуверенная, углы рта слегка подрагивали.

В ответ губы Гарри обмякли, и Шон вдруг заметил, что в глазах брата мелькнуло живое чувство, похожее на тоскливое, страстное желание.

– Давненько мы с тобой не виделись, Гарри. Сколько воды утекло.

Шон шагнул вперед, все еще протягивая руку.

«Ну возьми же руку. Боже, прошу тебя, сделай так, чтобы он взял мою руку».

Гарри вдруг выпрямился. Носок его правой ноги с тихим скрипом проехал по мраморному полу. Открытая жажда в его глазах замутилась, уголки рта приподнялись, выражая почти презрительную усмешку.

– Сержант… – проговорил Гарри слишком громким, чрезмерно высоким голосом. – Сержант, вы не по форме одеты! Делаю вам замечание!

И, повернувшись на деревянной ноге, он медленно захромал прочь и затерялся в толпе гостей.

А Шон так и остался стоять с протянутой рукой и застывшей на губах улыбкой.

«Ты не должен был делать это. Нам ведь с тобой хотелось… я же знаю, ты тоже хотел этого, как и я», – думал Шон.

Рука Шона упала, пальцы сжались в кулак.

– Так вы с ним знакомы? – тихо спросил Эйксон.

– Это мой брат, – ответил Шон.

– Понятно, – пробормотал Эйксон.

Да, теперь ему многое стало ясно, в том числе и причины, по которым Шон Кортни до сих пор являлся сержантом.

Майор Петерсон кашлянул и закурил сигару. Миссис Эйксон тронула генерала за руку:

– Дорогой, вчера в город приехала Дафни Лендфорд. Вон она стоит с Джоном – надо обязательно пригласить их на обед.

– Конечно, дорогая. Сегодня же вечером я приглашу их.

Они нарочно заговорили о своем, чтобы дать Шону возможность прийти в себя после унизительного и обидного выговора.

– У вас совсем пустой бокал, Кортни, да и у меня тоже. Предлагаю продолжить чем-то более серьезным, чем это фальшивое шампанское.

Бренди, огненное кейптаунское бренди, очень отличалось от французского напитка с тем же названием, напоминающего жидкое мыло. И представляло собой весьма опасную вещь в его теперешнем настроении. После того что с ним сделал Гарри, в душе Шона поселилась холодная, зверская ярость.

Сохраняя бесстрастное выражение, он вежливо ответил на вопрос очаровательной миссис Эйксон, через всю залу разок улыбнулся Кэнди и продолжал подпитывать захватившую душу ярость огненным бренди. Глаза его неотрывно следовали за фигурой в темно-синем мундире – этот человек, прихрамывая, переходил от одной группы гостей к другой.

Адъютант, в обязанности которого входил и порядок рассаживания гостей за обеденным столом, не знал, что Шон – простой сержант. Пришел с миссис Раутенбах – значит какой-нибудь влиятельный чиновник. Таков был ход его мысли. Вот он и посадил Шона поближе к началу длинного стола, между Кэнди и миссис Эйксон, так что майор Петерсон расположился гораздо дальше, а прямо напротив Шона уселись бригадный генерал и два полковника. Одним из полковников оказался Гарри Кортни. Сидя под почти непрерывным упорным взглядом Шона, Гарри нервничал и от этого стал неумеренно болтлив. Избегая встречаться глазами с Шоном, он обращал свои замечания и реплики только к сидящим выше его по столу. Бронзовый крест, подвешенный на переливчато-пурпурной шелковой ленточке и брякающий на груди каждый раз, когда Гарри наклонялся вперед, придавал его высказываниям особый вес – недаром его с таким вниманием слушали офицеры генеральского звания.

Угощения оказались превосходными. Лангусты, которые, несмотря на устроенную бурами блокаду, добрались сюда из самого Кейптауна, сочные фазаны, оленина, четыре различных соуса – даже качество шампанского за обедом стало заметно лучше. Но Шон ел мало, зато налегал на спиртное, нещадно эксплуатируя разливающего напитки слугу, – тот, казалось, навечно застыл над его стулом.

– Таким образом, – сказал Гаррик, выбирая сигару из протянутой ему коробки кедрового дерева, – я думаю, военные действия продлятся от силы месяца три, не больше.

– Я с вами согласен, сэр, – кивнул майор Петерсон. – К лету мы будем в Лондоне.

– Чушь собачья! – подал голос Шон, в первый раз вступая в дискуссию.

Это выражение он узнал совсем недавно, и оно ему очень понравилось. Тем более что здесь присутствовали дамы.

Лицо Петерсона побагровело точь-в-точь в тон его мундира, что делало оному мундиру честь. Эйксон улыбнулся было, но тут же стал серьезным. Кэнди живо повернулась, предвкушая интересный спор: она давно уже здесь маялась от скуки. Над столом повисло ледяное молчание.

– Простите, что вы сказали? – Гарри в первый раз посмотрел в его сторону.

– Я сказал – чушь собачья, – ответил Шон.

Слуга, разливающий вина, сделал шаг вперед, и струя шампанского зашипела, изливаясь в хрустальную чашу его бокала. Эта несложная операция в течение обеда повторялась уже, наверное, в двенадцатый раз, но только сейчас это привлекло внимание всего общества.

– Вы что, со мной не согласны? – вызывающе спросил Гарри.

– Именно так.

– Почему же?

– Потому что в строю еще восемнадцать тысяч готовых к бою буров, потому что они все еще представляют собой организованную армию, потому что они еще не потерпели ни единого решительного поражения, но главным образом потому, что вы не знаете характера этих людей, этих оставшихся восемнадцати тысяч.

– Только не надо… – раздражительно начал было Гарри, но его мягко перебил Эйксон:

– Простите, полковник Кортни.

Он повернулся к Шону:

– Мне кажется, вы должны знать этих людей… – Он помедлил секунду. – У вас там есть даже родственники по линии жены.

– Во главе отряда Уинберга стоит мой шурин, – подтвердил Шон.

«Надо же, этот старик знает гораздо больше о моем прошлом, чем можно было подозревать, – подумал Шон. – Наверняка наводил обо мне справки». Эта мысль Шону польстила, голос его утратил резкость.

– И каковы, по-вашему, будут их дальнейшие действия? – продолжал между тем Эйксон.

Обдумывая свой ответ, Шон отведал еще шампанского.

– Уверен, что теперь они рассредоточатся – разобьются на привычные для них небольшие отряды, коммандос.

Эйксон удовлетворенно кивнул: находясь на посту начальника Генерального штаба, он знал, что это уже случилось.

– У них отпадет необходимость таскать за собой большие обозы. Как только начнется сезон дождей, для небольших соединений исчезнет проблема корма для лошадей.

– Да, – сказал Эйксон.

Шон теперь видел, что все взоры обращены к нему и его внимательно слушают. Он старался соображать как можно быстрее, проклиная затуманившее и притупившее мозги вино.

– Больших сражений они будут избегать, станут делать вид, будто спасаются бегством, потом разворачиваться, наносить нам внезапные и быстрые удары по флангам и снова скрываться.

– А как с провиантом? – спросил бригадный генерал.

– Вельд для них – полная провианта кладовая, каждая ферма – прибежище.

– А где они будут брать боеприпасы, оружие, одежду? – упорно гнул свое бригадный генерал.

– Каждый убитый или захваченный буром в плен британский солдат обеспечит его новенькой винтовкой системы Ли-Метфорда и сотней зарядов к ней.

– И как долго они смогут так жить? – снисходительно, как малому ребенку, задал вопрос Гарри. – И как далеко они смогут от нас спрятаться?

Ища поддержки, он оглядел остальных, но все смотрели на Шона.

– Вельд широк, и спрятаться в нем легко. – Шон обернулся к нему как ужаленный: его поразил тон, которым говорил с ним брат. – Да боже мой, ты же знаешь их не понаслышке. Они привыкли к трудностям – это их образ жизни. Гордость, чувство собственного достоинства – вот что поведет их вперед.

– Хорошенькую картину вы тут перед нами нарисовали. – Гарри слегка улыбнулся. – Нечасто встречается среди рядового и сержантского состава армии столь глубокое понимание военной стратегии.

Он снова повернул голову туда, где сидели высшие чины, тем самым подчеркивая, что Шона из разговора исключает:

– Так вот, генерал Эйксон, как я уже говорил, я считаю…

– Одну секунду, полковник, – перебил его Эйксон, в свою очередь исключая из разговора его самого, и снова повернулся к Шону. – Если бы вы стояли во главе армии, какой план действий могли бы вы предложить?

Сидящий напротив Гаррик Кортни кашлянул, давая всем остальным понять, что сейчас его брат сядет в калошу. От Шона это не укрылось.

– Проблема упирается в один простой факт. Мобильность отрядов противника, – сухо заявил он.

– Ваша проницательность делает вам честь, – пробормотал Гарри.

– Первоочередная задача – обнаружить и локализовать врага, а потом измотать его, – продолжал Шон, стараясь не обращать внимания на насмешки брата.

– Локализовать?! – выпалил вопрос бригадный генерал.

– Да. Удерживать его в ограниченном пространстве, – пояснил Шон.

– Каким образом?

– Скажем, устройством ряда фортификационных сооружений, – предположил Шон.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь… так вы предлагаете разделить необъятные просторы вельда на загоны и пасти врага, как фермеры – рогатый скот? – продолжая улыбаться, проговорил Гарри.

– Оборонительные блокгаузы вдоль железных дорог доказали свою эффективность. Почему бы не понаставить их и в открытом вельде? Каждый раз, когда противник будет проходить между блокгаузами, их гарнизоны смогут атаковать и наносить ему потери, а кроме того, будут точно определены координаты его местонахождения.

– Потребуются огромные расходы, – заметил Эйксон.

– Не такие большие по сравнению с пятилетним содержанием армии в четверть миллиона солдат под ружьем, – сразу отмел это возражение Шон; он давно уже размышлял об этом, идей ему было не занимать. – В пределах определенных территорий в проведении рейдов на коммандос противника можно использовать хорошо вооруженные конные отряды, обеспеченные бесперебойным снабжением и поддержкой артиллерии. Они могли бы устраивать засады, наносить противнику ряд непрерывных и безжалостных ударов, оттесняя его на линию блокгаузов, изматывая неприятельских лошадей, не давая врагу ни минуты покоя, используя его же тактику мелких стычек и схваток. В общем, против коммандос надо использовать отряды контркоммандос.

Эйксон задумчиво кивнул.

– Продолжайте, – сказал он.

– Затем надо провести чистку всех ферм, – уже без оглядки продолжал Шон. – Убрать оттуда женщин и стариков, которые кормят отряды коммандос. Заставить противника действовать в полном вакууме.

В последующие годы Шон очень жалел о том, что поддался порыву и произнес эти слова. Возможно, Китченер выжег бы эту землю и сам, без его подсказок, зато совесть Шона не страдала бы от осознания, что он приложил руку к организации концентрационных лагерей, и он не испытывал бы той горечи, с которой прожил остаток жизни, безуспешно пытаясь хоть как-то подсластить ее. Впрочем, кто его знает? Он был пьян и зол тогда – хотя и это оправдание не успокаивало его.

Сейчас же Шона вдруг охватило ощущение душевной пустоты, словно он уже предчувствовал, что посеял какое-то чудовищное семя. Он погрузился в тяжелое, задумчивое молчание, а остальные уже горячо обсуждали его идеи, пытались их развивать, строили планы на будущее.

Когда обед закончился и они перешли к кофе, Шон сделал еще одну попытку сломать стену между собой и братом. Подавив гордость, он подошел к нему.

– Прошлым месяцем я был в Ледибурге, – обратился он к Гарри. – Там у них все хорошо. Ада пишет, что…

– Я каждую неделю получаю письма не только от жены, но и от мачехи, а также от сына. Все последние новости мне прекрасно известны. Спасибо, – проговорил Гарри, не глядя в глаза брату.

– Гарри…

– Извини.

Гарри коротко кивнул и захромал прочь, предпочитая беседовать с равными ему по чину. Общаться с Шоном он упорно не желал.

– Кэнди, пошли домой, – сказал Шон.

– Но, Шон…

– Пошли, пошли.

В ту ночь Шон долго не мог сомкнуть глаз.

41

Штаб-квартира командующего восточным сектором со всеми удобствами расположилась в кабинетах пивоваренной компании на Плейн-стрит. Когда прибыл Гарри, майор Петерсон уже поджидал его.

– Я посылал за вами два часа назад, сэр.

– Мне нездоровилось, – ответил ему Гарри.

– Старина Эйк сейчас не в том настроении, лучше не заставлять его ждать. Пойдемте.

Шагая впереди, Петерсон провел Гарри по коридору. Мимо шныряли туда-сюда вестовые. В самом конце коридора располагалась дверь. Постучав, Петерсон открыл ее. Эйксон поднял глаза от бумаг.

– Полковник Кортни, сэр, – доложил майор.

– Благодарю вас, Петерсон. Входите, Кортни.

Петерсон закрыл за собой дверь и оставил Гарри стоять на толстом персидском ковре перед рабочим столом Эйксона.

– Кортни, я посылал за вами два часа назад.

Эйксон слово в слово повторил замечание, только что сделанное Петерсоном; Гарри беспокойно переступил с ноги на ногу.

– Я не очень хорошо себя чувствовал, сэр. Посылал за врачом.

Эйксон покрутил седой ус, внимательно разглядывая темные круги под глазами Гарри, его бледное как мел лицо.

– Садитесь, – приказал он.

Гаррик сел. Эйксон молча продолжал смотреть ему прямо в лицо. Но Гаррик старался избегать его взгляда. После ночной попойки голова у него раскалывалась, кожа стала сухой и болезненно чувствительной; он беспокойно ерзал на стуле, сжимая и разжимая пальцы лежащей на коленях руки.

– Я хочу поговорить об одном из ваших подчиненных, – наконец нарушил молчание Эйксон.

– Слушаю, сэр, – кивнул Гарри.

– Я говорю о том сержанте – Кортни. Я хочу поставить его во главе отдельного независимого подразделения.

Гарри сидел неподвижно.

– Вы понимаете, о ком идет речь? – спросил Эйксон.

– Да, сэр.

– Еще бы, – сухо проворчал Эйксон. – Два раза я лично рекомендовал вам отметить его заслуги.

Он порылся в лежащих на столе бумагах.

– Да, сэр, – сказал Гарри, продолжая мять пальцы.

– А вы, похоже, на мои рекомендации не обратили внимания… палец о палец не ударили.

– Да, сэр.

– Позвольте спросить – почему?

– У меня не было… Я не думал, что основания достаточно серьезны, чтобы предпринимать какие-то шаги.

– Вы посчитали мое суждение ошибочным? – вежливо спросил Эйксон.

– Нет, сэр. Конечно же нет, сэр, – быстро ответил Гарри.

– В чем же тогда дело? – спросил Эйксон; взгляд его бледно-голубых глаз источал холод.

– Я поговорил с ним. Я поздравил его. А после Коленсо дал ему увольнительную.

– Очень мило с вашей стороны, особенно учитывая раны, которые он там заработал.

– Я не хотел… Понимаете, он же мой брат. Не так-то просто… меня могли обвинить в фаворитизме. Что оставалось делать?

Гарри извивался на стуле, его руки шарили в воздухе, словно в попытке схватить там какие-то нужные слова.

– Так это ваш брат? – осведомился Эйксон.

– Да. Мой брат. Вы его совсем не знаете, а я знаю. Я его хорошо знаю. Вы просто понятия о нем не имеете.

Мысли Гарри разбегались, он уже почти перешел на визг. Надо все объяснить, надо все рассказать Эйксону.

– Вы видите, что у меня с ногой, – визжал он, – вот с этой ногой! Видите? Посмотрите на нее! Это сделал он! Он отнял у меня ногу! Вы совсем его не знаете! Это настоящее чудовище! Он сущий дьявол! Он дьявол, дьявол! Говорю же вам, он сущий дьявол!

Выражение лица Эксона не изменилось, хотя смотрел он на Гарри еще холоднее и настороженнее. А тот стремился во что бы то ни стало достучаться до него, заставить его понять.

– И еще Анна… – лепетал Гарри, шевеля мокрыми распухшими губами. – Это моя жена, Анна… Он с ней такое сделал… Все, к чему он прикасается… откуда вам знать, какой он. А я знаю. Он дьявол. Я пытался, я надеялся, что под Коленсо… но его невозможно уничтожить. Он сам кого хочешь уничтожит.

– Полковник Кортни! – обрубил Эйксон его тираду.

Словно получив хлесткую пощечину, Гарри вздрогнул, зажал рот ладонью и осел на стуле:

– Я просто хочу объяснить. Вы же ничего не понимаете.

– Мне кажется, я все понял, – отрывисто сказал Эйксон. – Своим приказом я предоставляю вам отпуск… на неопределенное время. Отпуск по здоровью.

– Вы не можете так поступить со мной… я не стану подавать в отставку.

– А я и не прошу вас подавать в отставку, – со злостью проговорил Эйксон. – Все бумаги я пришлю вам в гостиницу сегодня же. Завтрашним поездом можете отправляться домой.

– Но… но, сэр…

– На этом все, Кортни. Благодарю вас.

Эйксон снова занялся своими бумагами.

42

В тот день Шон два часа провел у Эйксона, потом вернулся в «Кэндис-отель» и нашел Саула в бильярдной. Шон выбрал себе кий. Саул положил оба шара у дальнего борта и выпрямился.

– Ну? – спросил он, глядя, как Шон натирает мелом конец кия.

– Да ты все равно не поверишь.

– Рассказывай, а там посмотрим.

Хитро улыбаясь, Шон дважды сделал карамболь, потом забил в лузу красный.

– Из сержанта без портфеля меня произвели в майоры и дали отдельный отряд, – объявил он.

– Тебя в майоры?

– Меня. – Шон усмехнулся, сделал карамболь и промазал.

– Они что там, с ума сошли?

– Сошли или нет, не знаю. Но отныне ты в моем присутствии должен стоять по стойке смирно, говорить со мной уважительным тоном и… промазать.

Саул промазал.

– Если ты теперь офицер и джентльмен, то, когда я делаю игру, должен вести себя соответственно и держать язык за зубами.

– А твое положение, между прочим, тоже изменилось.

– Как это?

– Тебе присвоили звание лейтенанта, – сообщил ему Шон.

– Не может быть!

– И наградили медалью.

– Медалью?

– Медалью, дурачок.

– С ума сойти. У меня нет слов.

Саул наконец не выдержал и расхохотался. Шон слушал его смех с большим удовольствием.

– А что за медаль и за какие заслуги?

– Медаль «За безупречную службу» – это за ту ночь в поезде.

– Но, Шон, это ведь ты…

– А мне тоже дали, – перебил его Шон. – Старина Эйксон немножко увлекся. Принялся вешать медали и присваивать звания всему, что шевелится, да так лихо, прямо как расклейщик афиш вешает рекламу пасты для супа. Черт побери, да он чуть не повесил медаль рядовому, который принес нам кофе.

– Он что, угощал тебя кофе?

– Еще и сигарой, – ответил Шон. – С расходами не считался. Мы с ним были как двое любовников на тайном свидании. Называл меня не иначе как «мой дорогой друг».

– А что за отряд он тебе дал?

Шон поставил кий на стойку и перестал смеяться.

– Мы с тобой должны возглавить один из первых отрядов контркоммандос. Небольшой, легко экипированный. Будем выдвигаться в вельд и гонять бура там, где его обнаружим. Изводить его, трепать, изматывать – и бура, и его лошадей. Гонять до тех пор, пока он не наткнется на какой-нибудь более крупный наш армейский отряд.

На следующее утро они с майором Петерсоном отправились смотреть группу добровольцев, которых тот для них подобрал.

– Боюсь, получилось с бору по сосенке, Кортни. Кое-как наскребли триста пятнадцать человек.

Принося извинения, Петерсон внутренне злорадствовал. Он не забыл Шону «чушь собачью».

– Понимаю, это не так-то просто, – согласился Шон. – Выбирать не из чего – всего-то четверть миллиона. А как офицеры?

– Извините. Один только Фридман. Но у меня есть один фрукт, настоящее сокровище. Вахмистр. Урвал его у дорсетцев. Этого парня зовут Экклс. Первоклассный экземпляр, исключительный.

– А Тим Кёртис, которого я просил?

– Еще раз простите. Где-то снова обнаружили золото, открывают новые шахты. Всех инженеров демобилизовали и отправили работать.

– Черт возьми, он был мне очень нужен. Как насчет пулеметов?

– Четыре «максима». Дико повезло.

– Лошади?

– Тут у нас не все гладко… вам лучше съездить и подобрать самому.

Пока ехали по дороге к Рандфонтейну, Шон продолжал безжалостно мучить майора настойчивыми вопросами. Рискованное предприятие, которое он затевал, обещало стать непростым и требовало серьезной подготовки. По мере того как они разговаривали, то и дело споря, волнение Шона росло. Наконец-то он серьезно взялся за дело.

Когда они рысью проехали мимо часовых и оказались на территории огромного военного лагеря в пригороде Йоханнесбурга, он задал последний, ключевой вопрос:

– Эйксон уже решил, в каком районе я буду проводить операции?

– Да, – ответил Петерсон, понизив голос. – В юго-восточной части Трансвааля.

– Так ведь там действует отряд Леру!

– Это верно. Тот самый джентльмен, который на днях напал на ваш поезд.

Снова Ян Пауль!

– Вот мы и приехали, Кортни.

Немного в стороне от основного лагеря располагались три линии белых брезентовых палаток. За ними дымила полевая кухня, а вокруг нее толпились воины Шона.

– Черт побери, Петерсон! Говорите, значит, с бору по сосенке? Да вы же оставили всю нашу армию без поваров и денщиков! А там кто такие? Матросы, черт побери!

Петерсон заерзал в седле.

– Чуть не силком их сюда притащил, – с бледной улыбкой признался он. – Артиллеристы с линкора «Отпор». А с ними и ваш вахмистр.

Подошел Экклс во главе колонны по четыре человека. Здоровый как бык, черные усищи, ростом шести с лишним футов, грудь колесом. Петерсон представил его Шону, и они обменялись оценивающими взглядами.

– Понабрали какой-то грязный сброд, сэр.

– Придется нам с вами слегка поработать, Экклс.

– Это уж точно, сэр.

– Тогда давайте сразу и начнем.

Во взглядах обоих отразилось взаимное уважение, – кажется, оба понравились друг другу.

Через неделю отряд был готов выступать. Саул придумал для него название: «Боевые лазутчики Кортни». Бойцы имели полную экипировку и неплохо держались в седле, хотя некоторые из них демонстрировали весьма любопытные стили верховой езды – особенно представители Королевских военно-морских сил. Из интенданта Шон выбил для своих воинов нормальную форму, как у бойцов имперской легкой кавалерии: армейская шляпа из мягкого фетра, гимнастерка цвета хаки, кавалерийские бриджи, высокие ботинки, патронташ. У них имелось сорок здоровых, упитанных вьючных мулов и четыре пулемета «максим». Для обслуживания пулеметов Экклс подобрал подходящих ребят и собственноручно обучил их.

Эйксон одобрил просьбу Шона расположить базу отряда в Чарльзтауне. Он организовал железнодорожный транспорт на юг, к этому маленькому населенному пункту возле границы с Наталем, обещал поддержку находящихся в этом районе больших подвижных отрядов и сообщил, что ждет от Шона больших свершений. В его устах это прозвучало как некая угроза.

43

– Но, дорогой, тебе даже нормальной формы не выдали. Выглядишь как-то совсем… уныло.

Кэнди лежала, раскинувшись на широкой кровати, и наблюдала, как Шон одевается. Она придерживалась устоявшихся и весьма определенных взглядов касательно того, что такое настоящая военная форма. Это прежде всего золотые галуны и шнуровка, какая-нибудь звезда – скажем, орден Подвязки на ярком алом фоне.

– А пуговицы? – добавила она. – Да что это за пуговицы? Они у тебя даже не блестят.

– Буры обожают все, что блестит. Прекрасная цель, особенно когда светит солнце, – отозвался Шон, оглядываясь на нее через плечо.

Волосы ее в золотом беспорядке разметались по подушке, а голубой халатик скорее возбуждал наблюдателя, нежели скрывал от него ее прелести. Шон опять торопливо повернулся к зеркалу в человеческий рост и стал причесывать волосы на висках. Их уже слегка тронула седина. А что, очень даже… вполне благородно, подумал он. Вот только нос подкачал. Он взял его двумя пальцами и выпрямил. Вот сейчас прекрасный нос. Он отпустил пальцы, и нос мгновенно вернулся в прежнее положение. Не нос, а черт знает что, крючок какой-то.

– Ну все, я тебя покидаю, – сказал он.

Кэнди сразу вскочила, и смех застыл на ее мелко дрожащих губах.

– Я спущусь с тобой, – сказала она, быстро приводя в порядок халатик.

– Нет.

– Да! У меня для тебя есть прощальный подарок.

Во дворе гостиницы их поджидали четыре толстых мула, впряженные в двухколесную коляску. Кэнди подвела к ней Шона и приподняла брезентовый верх:

– Я подумала, тебе это не помешает.

Чтобы Шон не замерз, она приготовила овчинную куртку, шесть изящных шерстяных одеял, еще одно, стеганое пуховое одеяло, две пуховые подушки, матрас, а также ящик первоклассного французского бренди и ящик шампанского «Вдова Клико». Чтобы Шон, не дай бог, не умер с голоду, его ожидали припасы, тщательнейшим образом упакованные в деревянных ящиках: запеченный в горшочках лосось, земляничное варенье, икра в маленьких стеклянных баночках и разные консервированные деликатесы. Что касается здоровья, тут наличествовал короб с полным набором хирургических инструментов. Чтобы защищаться от злых буров, имелась сабля из толедской стали в отделанных серебром кожаных ножнах, а к ней парочка револьверов системы Кольта в подарочном футляре красного дерева.

– Кэнди… – начал Шон и запнулся. – Прямо не знаю, что и сказать.

Она едва заметно улыбнулась и взяла его под руку:

– У меня есть кое-что еще.

Она кивнула конюху, который мгновенно исчез и тут же вывел из конюшни чистокровного арабского жеребца, спину которого украшало английское охотничье седло.

– Черт меня побери! – ахнул Шон.

Жеребец заплясал, двигаясь боком, и солнце заиграло на его роскошной попоне. Он раздувал огромные розовые ноздри и вращал глазами, потом встал на дыбы, и конюх, не удержавшись на ногах, покатился по земле.

– Кэнди, дорогая моя… – повторял Шон.

– До свидания, Шон, – ответила Кэнди, вытянула губы для поцелуя и, быстро отстранившись, чуть не бегом бросилась обратно в гостиницу.

Пока Саул громко выражал другу поддержку, выбирая при этом далеко не великосветские выражения, Мбежане и конюх с двух сторон держали скакуна за узду, и Шон вскочил в седло. Они отпустили зверя, и Шон принялся усмирять норовистый презент. В конце концов жеребец будто бы покорился седоку, начал выплясывать, перебирая ногами и выгибая шею, и Шон заставил-таки его двинуться в нужном направлении – в сторону йоханнесбургской железнодорожной станции.

Экклс невозмутимо ждал его приближения.

– Какого черта, вахмистр, что вы видите тут смешного?! – крикнул Шон.

– Я не смеялся, сэр.

Шон спешился и с облегчением передал жеребца на попечение двух бойцов.

– Неплохая лошадка, сэр.

– Как думаете, сколько за него дадут?

– Хотите продать, сэр? – поинтересовался Экклс.

– Вы чертовски правы. Но это подарок, поэтому только не в Йоханнесбурге.

– Знаете, полковник Джордан в Чарльзтауне мог бы купить его, он любит хороших лошадок. Я мог бы закинуть удочку и договориться о цене. Посмотрим, что из этого выйдет.

Полковник Джордан купил не только жеребца, но и револьверы с саблей. У заведующего офицерским клубом чарльзтаунского гарнизона слюнки потекли, когда Экклс откинул верх двуколки Шона.

Отряд Шона выехал в открытую зимнюю саванну, покрытую побуревшими травами, и двинулся в сторону зазубренного хребта Дракенсберг. Двуколка дребезжала позади, до отказа нагруженная четырьмя «максимами» и дюжиной ящиков с патронами.

44

Первая ночь выпала холодная. Далекие чистые звезды сверкали в небе, как бриллианты. Утром земля оказалась покрыта белым инеем, который хрустел под ногами. Каждая травинка, каждая веточка или опавший листок превратились в настоящее чудо, осыпанное белыми драгоценными камнями. Озерцо, возле которого отряд разбил лагерь, тоже покрылось тоненькой пленкой льда.

Мбежане и Шон сидели на корточках рядом. Мбежане прикрыл плечи накидкой из обезьяньих шкурок, а Шона грела дубленая баранья куртка, застегнутая до самого подбородка.

– Вечером остановимся у подножия вон той горы. – Шон указал на запад, где высился голубой конус, выступая на фоне просветлевшего рассветного неба. – Найдешь нас там.

– Да, нкози, – ответил зулус и склонился над табакеркой.

– А что скажешь про этих? – Шон кивнул подбородком в сторону четырех местных зулусов, которые молча ждали со своими копьями неподалеку. – Они хорошие воины?

Мбежане пожал плечами:

– Я их плохо знаю. Возможно, лучшие из тех, с кем я разговаривал. Но они работают за золото, и что у них на душе, я не знаю.

Прежде чем продолжить, он внимательно рассмотрел, во что они одеты: истрепанные европейские наряды с чужого плеча, которые здесь уже повсеместно сменяли традиционное племенное облачение.

– Одеты они недостойно. Но кто знает, может, под этими тряпками скрываются мужчины.

– Делать нечего, на безрыбье и рак рыба. И все же я хотел бы, чтобы рядом были те, кто сейчас нагуливает жирок со своими женами.

Мбежане заулыбался. Неделю назад он по своим каналам отправил устное послание и знал, что и Хлуби, и Нонга в данный момент, растрачивая свои запасы жирка, пробираются по берегам реки Умфолози от своих краалей на север и совсем скоро окажутся здесь.

– Охотиться будем так, – поставил задачу Шон. – Твои люди рассыпаются впереди и ищут следы. Лошади тех, кого мы ищем, не подкованы. Найдете свежий след – идите по нему. Как только станет ясно, как далеко находится противник и куда направляется, спешно возвращаетесь.

Мбежане кивнул и сунул понюшку в ноздрю.

– Попадутся краали – останавливайтесь и расспрашивайте людей. Если те, кого мы ищем, там, они должны знать.

– Все сделаем, как ты сказал, нкози.

– Солнце встает. – Шон взглянул на освещенные вершины холмов; низины пока еще утопали в синих тенях. – Ступай с миром, Мбежане.

Аккуратно сложив накидку, зулус перевязал ее кожаной ленточкой. Затем взял свое копье и накинул на плечо большой овальный боевой щит.

– Ступай с миром, нкози.

Шон смотрел, как он разговаривает с остальными следопытами, слушал его звучный, переливистый голос.

– Экклс!

– Да, сэр.

– Завтрак закончили?

– Да, сэр.

Бойцы уже стояли рядом со своими лошадьми: скатки и карабины приторочены к седлам, шляпы натянуты чуть не на уши, воротники шинелей подняты от холода. Некоторые еще доедали, ковыряясь штыками в консервных банках с тушенкой.

– Тогда вперед.

Отряд выстроился в колонну по четыре, в ее центре разместили вьючных мулов и двуколку, впереди рассыпались дозорные, прочесывая местность.

Этот крохотный отряд растянулся всего-то шагов на сто пятьдесят, а без вьючных мулов и того меньше.

Саул улыбался, вспоминая плотную колонну длиной в пятнадцать миль, которая прошла маршем от Коленсо до Спион-Коп.

И все же он гордился своим отрядом. «Боевые лазутчики Кортни». Осталось только оправдать первое слово в этом названии.

Закинув ногу на седло, Саул устроил на ней блокнот, и они с Шоном, не останавливая движения, стали обсуждать коренную реорганизацию структуры отряда.

В полдень сделали остановку, и план реорганизации был приведен в исполнение. Десять человек получили задание присматривать за мулами – для этого Шон выбрал самых толстых, старых и тех, кто плохо держался в седле. Им же вменялось в обязанность присматривать за лошадьми, когда отряд вступит в бой в пешем порядке.

Из морячков Шон отобрал четырех и поставил во главе пулеметных расчетов, обслуживающих «максимы». Из стрелков сформировали отделения по десять человек, самых подходящих Шон назначил командирами отделений в звании сержантов, их полномочия и обязанности были зафиксированы в блокноте Саула.

Вечером отряд прибыл к подножию горного массива. Лошадей расседлали далеко затемно. Мбежане со своими людьми уже поджидал их у небольшого, хорошо замаскированного костерка.

– Я вижу тебя, Мбежане.

– Я вижу тебя, нкози.

В свете костра видно было, что ноги Мбежане по колено покрыты пылью, а лицо посерело от усталости.

– Есть новости?

– Нашли след, старый. Где-то неделю назад много людей останавливалось вон там, ниже по течению. Двадцать костров, не ровными линиями, солдаты так не делают. Не оставили после себя консервных банок, солдаты так не делают, когда съедают из них мясо. И никаких палаток, только постели из срезанной травы – много таких постелей.

– Сколько?

Праздный вопрос – Мбежане не умел считать так, как умеет белый человек. Зулус только пожал плечами.

– Постелей столько же, сколько у нас людей? – спросил Шон, прибегнув к сравнению.

– Больше, – ответил Мбежане, для начала хорошенько подумав и все взвесив.

– Еще раз столько же? – настойчиво продолжал спрашивать Шон.

– Возможно, еще раз столько же, но не больше.

Значит, человек пятьсот, прикинул Шон.

– Куда они направлялись?

Мбежане указал в юго-западном направлении.

В сторону Фрейхейда, под защиту Дракенсберга. Да, это часть Винбергского отряда, сомнений быть не может.

– Какие новости из краалей?

– Они там все очень напуганы. Говорят мало, ничего понять невозможно.

Мбежане не скрывал своего презрения и даже отвращения к ним – эти чувства испытывает всякий зулус по отношению ко всем остальным племенам Африки.

– Отличная работа, Мбежане. Сейчас отдыхайте, выступаем перед рассветом.

Они продвигались на юго-запад еще четыре дня. Следопыты Шона прочесали местность на десять миль по обе стороны и никого не обнаружили.

Протянувшись до самого горизонта, горный хребет Дракенсберг напоминал зубчатый гребень доисторического чудовища. На вершинах его лежал снег.

Шон постоянно тренировал своих людей, обучая, как нужно действовать в случае неожиданной атаки противника. Стрелки шеренгой выдвигаются вперед и спешиваются, прикрывая пулеметные расчеты, которые бешеным галопом занимают позицию на ближайшей высотке. Присматривающие за лошадьми собирают животных и укрывают их в ближайшем овраге или за холмом. Он снова и снова заставлял их отрабатывать этот маневр, гоняя их до тех пор, пока бойцы от усталости чуть не падали на шеи своих лошадей, жаловались на боли в спине и на чем свет стоит проклинали своего командира. Но Шон продолжал гонять их до полного изнеможения, чтобы добиться нужного уровня физической подготовки. Бойцы отпустили бороды, лица их обветрились и приобрели красноватый оттенок, потом потемнели от солнца, военная форма тоже потемнела, но от грязи. Довольно скоро они перестали сыпать проклятиями в адрес Шона. У них появилось чувство уверенности, они стали больше смеяться, крепче держаться в седле, крепче спать по ночам, несмотря на холод, и быстрее просыпаться – бодрыми и готовыми к действиям. Шон остался более или менее удовлетворен.

Утром десятого дня похода Шон и еще двое бойцов отправились на разведку. Доехав до группы валунов, спешились, и Шон вдруг заметил впереди на равнине какое-то движение. С диким волнением предвкушая наконец-то дело, он спрыгнул с валуна, на котором сидел, и бегом бросился к лошади за биноклем.

– Вот черт! – разочарованно проговорил он, увидев в поле бинокля сверкающие наконечники пик. – Это наша конница.

Через полчаса они сошлись с небольшим отрядом улан, входящим в состав одного из крупных подразделений, которое двигалось к югу от линии блокпостов. Во главе отряда стоял совсем юный младший офицер. Он угостил Шона сигарой и сообщил последние новости театра военных действий.

К северу от Йоханнесбурга, в районах горного хребта Магалисберг, свирепствовали отряды де ла Рея и Сматса: за ними гонялось сорокатысячное войско англичан и ничего не могло поделать с их тремя тысячами. На юге, в Свободном Государстве, в самом разгаре шла охота за отрядами де Вета. На этот раз его точно поймают, заверил Шона юный офицерик. Пятидесятитысячная армия пехоты и кавалерии загнала его в угол между линией блокпостов и разлившейся рекой Риет. На востоке поспокойнее. У коммандос там не хватает командиров, и они хоронятся высоко в горах в районе Коматипоорта.

– Здесь тоже пока спокойно, сэр. Но лично мне такое не нравится. Этот тип, Леру, хитрая бестия, да и не дурак тоже. До сих пор его активность ограничивалась несколькими рейдами. Десять дней назад около пяти сотен его головорезов напали на нашу транспортную колонну снабжения неподалеку от Чарльзтауна. Перебили охрану, набрали боеприпасов столько, что хватило бы на полномасштабное сражение, и скрылись в горах.

– Да, – мрачно кивнул Шон. – Мы нашли одну из его стоянок.

– И с тех пор от него ни слуху ни духу, сэр. Я прочесал здесь все, но пока без результата.

– Какие у него силы? – спросил Шон.

– Он может поднять до трех тысяч, так поговаривают. Я считаю, что он сейчас к чему-то готовится, к какой-то очень крупной операции.

В ту ночь Мбежане вернулся в лагерь далеко после полуночи. Он подошел к двуколке, под которой спал Шон; за ним тихо ступали еще двое.

– Нкози. – Зулус дотронулся до его плеча.

Мгновенно проснувшись, Шон повернулся к нему:

– Мбежане, ты?

Он выполз из-под двуколки и встал.

Высоко в небе стояла полная серебристая луна, ярко освещая все вокруг. В ее свете он сразу узнал тех, кто пришел с Мбежане.

– Черт подери! Хлуби! Нонга! – вскрикнул он, но тут же спохватился, вспомнив о манерах учтивости. – Я вижу вас!

Он шагнул к ним и по очереди обнял за плечи.

– Я вижу тебя, нкози, – отвечая на его объятия, по очереди произнесли оба.

– Ты здоров, нкози?

– Я здоров. А ты здоров, Хлуби?

– Я здоров.

– А ты здоров, Нонга?

– Я здоров.

Ритуальный обмен вопросами и ответами у зулусов может длиться столько, сколько позволяет время. Более года прошло с тех пор, как Шон освободил их от службы своей особе в окрестностях Претории, следовательно, сейчас он должен спросить каждого, как поживают их отцы, братья, не болеет ли скот, хорошо ли они добрались, и только потом можно задать главный вопрос.

– Вы шли через Ледибург?

– Да, мы шли этим путем, – согласился Хлуби.

– Вы видели нкозизану Дирка?

В первый раз оба зулуса заулыбались, сверкая белыми зубами в лунном сиянии.

– Мы устроили с нкозизаной совещание, – усмехнулся Хлуби. – Он растет, как молодой бычок. У него уже есть боевые шрамы и благородный синяк под глазом.

– И мудрость его растет вместе с ним, – гордясь за своего питомца, добавил Нонга. – Он вслух говорил нам то, что написано в книге.

– Он посылает привет нкози, своему отцу, и просит его позволения бросить школу и присоединиться к нему. Поскольку он уже вполне овладел искусством, которое касается книг и чисел.

Шон засмеялся.

– А нкозикази, моя матушка? – спросил он.

– Она здорова. Она шлет тебе вот эту книгу.

Откуда-то из-под набедренной юбки Хлуби достал конверт – весь в пятнах от долгого путешествия. Шон взял его и сунул себе под куртку, чтобы почитать на досуге.

– Итак, – сказал Шон; обряд взаимных приветствий закончился, и теперь настало время переходить к делу. – Что вы узнали насчет мабуну? Нашли какие-то следы?

Мбежане присел на корточки и положил рядом щит и копье. Остальные последовали его примеру. Продолжение встречи следовало должным порядком.

– Говори, – приказал Мбежане, обращаясь к Хлуби.

– Мы прошли через горы, – заговорил Хлуби, – чтобы сделать путь короче. В холмах у подножия гор мы нашли дорогу, проделанную копытами многих лошадей, и, следуя по этой дороге, вышли на плоское место, окруженное скалами. Мабуну находятся там со своим скотом и фургонами.

– Далеко это место? – волнуясь, спросил Шон.

– День пути.

Ага, значит, миль тридцать.

– Сколько там мабуну? – спросил Шон.

– Столько же, сколько останавливалось в том месте, о котором я тебе говорил, – объяснил Мбежане.

В этом есть смысл, решил Шон. Из соображений снабжения и большей скрытности Ян Пауль разбил свои силы на более мелкие единицы, и так будет до тех пор, пока все они ему не понадобятся снова.

– В таком случае мы выступаем, – сказал он и встал.

Экклс проснулся сразу.

– Вахмистр, мои разведчики обнаружили у подножия гор лагерь небольшого отряда буров. Велите седлать лошадей.

– Есть, сэр! – ответил Экклс, и усы его, помятые во время сна, зашевелились, как волоски на носу охотничьей собаки.

Пока шла суета торопливых походных сборов, Шон подкинул в костер полено. Костер разгорелся. В свете желтоватого мерцающего пламени Шон вырвал из блокнота листок и послюнявил кончик карандаша.

Всем подразделениям британских войск действующей армии:

нахожусь в боевом соприкосновении с отрядом буров численностью до 500 человек. Постараюсь удерживать их вплоть до вашего прибытия. Податель записки будет для вас проводником.

Ш. Кортни (майор).

5 августа 1900 года. 00 часов 46 минут.

– Хлуби! – позвал он.

– Да, нкози!

– Возьми эту книгу, – вручил он ему записку. – В той стороне наши солдаты. – Он вытянул руку к северу. – Отдай эту книгу им.

45

Компактной колонной, замыкаемой трясущейся и подскакивающей на ухабах прекрасной двуколкой, отряд «Боевые лазутчики Кортни» легким галопом двинулся на юг; по стременам хлестала бурая зимняя трава саванны.

Шон с Саулом ехали в авангарде; двое зулусов, как охотничьи собаки, рыскали впереди. Слегка сутулясь в седле, Шон двумя руками держал трепещущее на ветру письмо от Ады и пытался его читать. Странное ощущение вызывали в нем эти ласковые, ободряющие слова, когда он при этом спешил поскорее вступить в бой.

На ферме Лайон-Коп дела идут хорошо. Акация растет быстро, нет ни пожаров, ни засухи, ни другого какого бедствия. Она наняла себе отличного помощника, который работает только днем – по утрам занят в ледибургской школе. Дирк получает царское жалованье – два шиллинга и шесть пенсов в неделю, и работа ему, похоже, нравится. Школьные отметки за период, предшествовавший празднику Пасхи, вызывают некоторую озабоченность. В среднем высокая оценка по всем предметам сопровождается примечаниями вроде: «Оценка могла бы быть выше» или «Не хватает сосредоточенности». Общий итог подвел директор школы: «Дирк Кортни – резвый, жизнерадостный мальчик, пользуется всеобщей любовью одноклассников. Но ему следует учиться владеть собой и сдерживать свои порывы, а также с гораздо большим усердием сосредоточиться на тех предметах, к которым он испытывает неприязнь».

У Дирка недавно случилась страшная драка в виде кулачного боя с мальчишкой Петерсонов, который на два года старше его; Дирк явился домой весь в крови и синяках, но победителем. Тут Шон уловил нотку тайной гордости за внука в чопорном осуждении Адой его поведения. Далее шло полстраницы, продиктованные Дирком, где торжественные заверения в сыновней любви и сыновнем долге перемежались настойчивыми просьбами о лошади, винтовке и о позволении завершить наконец ученую карьеру.

Ада продолжила письмо, вкратце сообщив, что в Ледибург недавно вернулся Гарри, однако ее еще не навестил.

Письмо заканчивалось наставлениями беречь здоровье, призывами к всемогущему Господу уберечь Шона от опасностей, пожеланиями скорого возвращения в Лайон-Коп и заверениями в своей неизменной любви.

Шон осторожно сложил письмо и засунул подальше в карман. Покачиваясь в седле, оставляя за спиной милю за милей, он пустил свои мысли в свободное плавание. Они сменяли одна другую, сливались вместе, и в этом запутанном клубке смешалось множество нитей: Дирк и Ада, Руфь и Саул, Гаррик и Майкл, – и каждая из этих нитей наводила его на грустные размышления.

Он вдруг искоса посмотрел на Саула и выпрямился в седле. Нет, сейчас не время для раздумий. Они уже въезжали в горловину одной из долин, которые медленно поднимались к массивным, покрытым слоем снега уступам Дракенсберга. По долине протекал ручей с крутыми берегами высотой не менее десяти футов; вода весело журчала по устилающим русло круглым отполированным галькам.

– Нонга! Далеко еще? – крикнул Шон.

– Уже близко, нкози.

А в соседней долине, проходящей параллельно той, по которой ехал отряд Шона, отделенной от нее всего двумя скалистыми грядами, юный бур задавал тот же вопрос:

– Далеко еще, дядя Пауль?

Перед тем как ответить, боевой генерал Ян Пауль Леру повернулся в седле и окинул взглядом отряд в тысячу винтовок, который он вел к месту сбора в спрятанном среди гор лагере. Они ехали плотной массой, которая перекрыла всю долину, – бородатые мужчины в самой разнообразной, сшитой вручную из домотканого материала одежде, на по-зимнему косматых лошадках. Несмотря ни на что, грудь Яна Пауля распирало от гордости, когда он смотрел на своих бойцов. С ним остались самые стойкие, ветераны полусотни битв, закаленные в горниле войны, прошедшие огонь и воду, несокрушимые, как сталь высочайшей закалки. Он снова посмотрел на мальчика, который ехал рядом, – мальчика лишь по годам, поскольку в глазах его таились далеко не детские опыт и мудрость.

– Уже близко, Хенни.

– Экклс, здесь будет привал. Напоить лошадей. Ослабить подпруги, но не расседлывать. Костров не разжигать. Отдохнуть и подкрепиться.

– Слушаюсь, сэр.

– Я поеду вперед, хочу взглянуть, что там у них за лагерь. Пока меня нет, раздать каждому бойцу еще по сто патронов. Проверить готовность «максимов». Вернусь часа через два.

– Когда начнем, сэр?

– Вперед двинемся в сумерках, я хочу выйти на позицию для атаки, как только взойдет луна. Можете сообщить об этом людям.

Шон с Нонгой оставили отряд и пешком двинулись по долине.

А в это время сверху, с самого гребня, за ними наблюдали двое. Они залегли среди скал. Оба бородатые. Одного поверх заплатанной кожаной куртки перепоясывал британский офицерский ремень, но винтовка, лежащая перед ним на камне, была системы Маузера.

– Отправили в лагерь лазутчиков, – прошептал он.

– Ja, – отвечал его товарищ, – все-таки обнаружили, бестии.

– Давай! Быстро к дядюшке Паулю, передай, что у нас для него три сотни хаки, готовенькие как огурчики. Надо задать им трепку.

Другой ухмыльнулся и пополз назад, стараясь не выделяться на фоне неба. Оказавшись внизу, он вскочил на ноги, подбежал к своей лошади и повел ее под уздцы к траве, заглушающей топот копыт, и только там вскочил в седло.

Через час вернулся из разведки Шон.

– Они у нас в руках, Экклс, – сказал он, свирепо усмехаясь ему и Саулу. – Буры милях в двух впереди, в скрытой котловине, окруженной холмами.

Он присел на корточки и ладонью расчистил клочок земли:

– Вот как мы это сделаем. – Он начал быстро чертить веточкой по земле. – Вот это наша долина. Здесь мы. Вот здесь их лагерь. Вот холмы: здесь, здесь и здесь. Вот тут вход в котловину. Ставим здесь два «максима», сто человек разворачиваем ниже, прямо под пулеметами. Я хочу, чтобы вы…

Внезапно самодельная карта взорвалась, швырнув грязью ему в глаза и открытый рот.

– Что за чертовщина… – только и успел проговорить он, вытирая ладонью лицо, но тут раздался залп маузеров.

Сквозь слезящиеся глаза Шон посмотрел вверх, на кряж.

– Черт меня побери! – крикнул он.

Над кряжем, словно пелена водяной пыли над берегом моря в ветреный день, тянулась дымка от винтовочных выстрелов.

Шон вскочил на ноги.

– В реку! Уводите лошадей под берег! – заорал он, стараясь перекричать убийственный треск выстрелов, визг рикошетящих пуль и безостановочные шлепки их в землю и в живую плоть.

– В реку! Все в реку!

Он помчался вдоль колонны, продолжая кричать этот приказ бойцам, которые в спешке пытались высвободить винтовки из футляров, закрепленных на мечущихся, встающих на дыбы лошадях. Огонь буров хлестал их, швыряя кричащих людей и лошадей в траву. Вырвавшиеся лошади рассыпались по долине, волоча за собой поводья и звеня пустыми стременами.

– Пустите их! Пусть уходят! Прячьтесь под берег!

Два мула, впряженные в двуколку, уже лежали, дергая ногами. Шон сорвал брезент и вытащил один пулемет. Пуля вонзилась в деревянный приклад и расщепила его прямо у него между руками.

– Эй, ты! – крикнул он, заметив неподалеку одного из своих морячков. – Держи!

Он передал ему пулемет, и тот, держа его двумя руками, как ребенка, прыгнул вниз, под защиту обрывистого берега. Схватив две коробки патронных лент, Шон последовал за ним. Ему казалось, будто он бежит по пояс в воде: к нему снова вернулся прежний страх, и каждый шаг давался с невероятным трудом. Пуля пробила ему шляпу, сдвинув ее на глаза, коробки с патронами тянули вниз; охваченный паникой, он брел к реке, спотыкаясь. Вдруг земля резко ушла у него из-под ног; он полетел с обрыва вниз, ударился о землю и повалился лицом прямо в ледяную воду.

Продолжая крепко держать боеприпасы, Шон сразу же вскочил и спрятался под крутым обрывом. Над его головой свистели пули буров, но русло реки уже заполнили его бойцы, хотя многие еще продолжали прыгать или падать с крутого берега, увеличивая тесноту.

Тяжело дыша, в насквозь промокшей одежде, с которой ручьями стекала вода, Шон прижался к обрыву, собираясь с силами. Поток оставшихся в живых скоро прекратился. Огонь буров тоже затих, и на поле боя наступила относительная тишина, которую нарушали только стоны и ругань раненых.

Первая ясная мысль Шона была о Сауле. Он быстро нашел его: Саул стоял под берегом, удерживая двух вьючных мулов, а рядом с ним Мбежане и Нонга держали еще двух. Шон сразу послал Саула взять на себя команду над одним из флангов.

– Вахмистр! – крикнул Шон.

– Я здесь, сэр, – раздался ответ совсем близко, и Шон с облегчением вздохнул.

– Расставить бойцов вдоль берега. Каждому подготовить для себя огневую позицию.

– Слушаюсь, сэр, – ответил тот. И заорал в сторону солдат: – Слушай мою команду! Повторяю приказ майора! Отодрать задницы от земли!

Не прошло и десяти минут, как две сотни стрелков заняли позиции вдоль берега реки, бойцы пулеметного расчета быстро соорудили из земли и камней бруствер и установил свой «максим». Те, кто потерял оружие, таскали раненых и делали перевязки. Несчастных раненых небольшой группой сосредоточили посредине линии обороны, прямо под самым обрывом; они сидели чуть не по пояс в грязи, их кровь окрашивала воду розовато-бурыми пятнами.

Шон вскарабкался рядом с огневой позицией Экклса и осторожно высунул голову над кромкой берега. Пространство перед ним являло отвратительное зрелище. Трупы лошадей и мулов, тюки изорваны, содержимое валяется на траве – одеяла, продукты. Раненые животные беспомощно бьются на земле или тихонько стоят, свесив голову.

– Живые есть? – позвал он, но ответа не получил.

Какой-то снайпер, засевший на гребне, уложил пулю прямо у Шона под носом, и тот сразу нырнул вниз.

– Большинство ухитрилось переползти в укрытие, сэр. Те, кому не удалось, пусть остаются там, все лучше, чем у нас в грязи.

– Какие у нас потери, Экклс?

– С десяток убитых, сэр, человек двадцать с лишним раненых. Легко отделались.

– Да, – кивнул Шон. – Когда они начали, большая часть пуль прошла поверху. Эту ошибку делают даже лучшие стрелки, когда стреляют сверху.

– Нас застукали со спущенными штанами, – задумчиво сказал Экклс, и от Шона не укрылась осуждающая нотка в его голосе.

– Знаю. Я должен был выслать на гребень разведчиков, – согласно кивнул он.

«Наполеона из тебя не выйдет, – сказал он про себя. – Потери на твоей совести».

– Сколько человек осталось без оружия?

– У нас двести десять стволов и один «максим», сэр, и перед атакой я велел раздать каждому бойцу по сто лишних патронов.

– Должно хватить, – решил Шон. – Теперь остается только держаться, пока мой человек из местных приведет подкрепление.

Полчаса ничего не происходило, не считая отдельных снайперских выстрелов с гребня. Шон прошел вдоль линии, поговорил с людьми.

– Как дела, морячок?

– Старушка-мама… если она узнает, с ней случится сердечный припадок, сэр. «Джордж, – скажет она, – с твоим геморроем сидеть в грязи вредно для здоровья» – вот что она скажет, сэр.

Этому бойцу пуля попала в живот, и Шону пришлось выдавить из себя смешок.

– Покурить бы сейчас, – может, стало бы легче. Я бы очень даже не прочь, – сказал раненый.

Шон отыскал в кармане влажную сигару, отдал ему и пошел дальше. Остановился перед юнцом из колониальных войск – тот молча плакал, прижимая к груди руку, обмотанную пропитанными кровью бинтами.

– Что, очень больно? – тихо спросил Шон.

Мальчишка поднял голову, посмотрел на него; по щекам его текли слезы.

– Уходите, – прошептал он. – Уходите, прошу вас.

Шон двинулся дальше. «Я должен был послать на гребень разведчиков, – снова подумал он. – Должен был…»

– Белый флаг на гребне, сэр! – раздался чей-то взволнованный крик.

Шон снова вскарабкался к краю обрыва. А по линии обороны уже побежали отклики:

– Белье постиранное вывешивают!

– Эти сволочи решили сдаться. Знают, что мы им задницу надерем.

Шон выбрался из русла реки и, увидев трепещущее над гребнем белое пятно, помахал шляпой. И сразу навстречу ему оттуда стал спускаться всадник.

– Middag, menheer[81], – приветствовал его Шон.

Тот лишь кивнул в ответ и протянул ему записку.

Минхеер,

с минуты на минуту я ожидаю прибытия пушки системы Гочгиса. Вашим позициям угрожает полное уничтожение. Во избежание дальнейших жертв предлагаю сложить оружие.

Генерал Я. П. Леру,

Винбергский отряд коммандос

Записка представляла собой неровный обрывок оберточной бумаги с текстом на африкаансе.

– Передайте мой привет генералу, минхеер, но мы еще немножко здесь посидим.

– Как вам будет угодно, – спокойно ответил бур. – Но сначала проверьте, нет ли среди вот этих, – он указал рукой на солдат, валяющихся среди убитых мулов и лошадей, – нет ли тут еще живых. И советую вам пристрелить раненых животных.

– Вы очень любезны, минхеер.

– Только, разумеется, никаких попыток подобрать оружие или боеприпасы.

– Конечно.

Бур оставался с ними, пока Экклс с полудюжиной солдат обходили поле боя, пристреливая искалеченных животных, осматривая павших товарищей. Нашли одного еще живого. У него была пробита трахея, и воздух тихонько посвистывал, выходя из нее при дыхании, а вокруг отверстия пузырилась кровь. Его положили на одеяло и спустили вниз.

– Одиннадцать убитых, сэр, – доложил Экклс.

– Послушайте, Экклс, как только закончится перемирие, нам надо заполучить еще один пулемет и две коробки с патронами к нему.

Они стояли возле двуколки, и Шон слегка наклонил голову, указывая на виднеющееся из-под брезента громоздкое оружие.

– Слушаюсь, сэр.

– Нужно четыре человека, они должны ждать наготове у самой кромки обрыва. Убедитесь, что у каждого есть нож, чтобы перерезать веревки вьюков.

– Есть, сэр.

Экклс усмехнулся, при этом его лицо стало очень похоже на шаловливую морду моржа, и двинулся обратно к реке. А Шон направился к сидящему на лошади буру.

– Мы закончили, минхеер.

– Отлично. Как только я скроюсь за горизонтом, мы снова начнем.

– Согласен.

Пробираясь среди мертвых тел, Шон пошел к реке. Мухи были уже тут как тут: они роились, поблескивая зелеными с металлическим блеском брюшками, а когда он проходил мимо, с шумом, словно рой пчел, поднимались в воздух и потом садились обратно. Шон подошел к обрыву и увидел притаившихся невооруженных солдат во главе с Саулом. За ними стоял чем-то очень недовольный Экклс, с поникшими от досады усами. Шон сразу понял, в чем дело: Саул воспользовался своим положением старшего по званию и сам встал во главе добровольцев.

– Какого черта вы здесь делаете, лейтенант?

Саул ответил ему ершистым взглядом.

– Оставайтесь там, где я вас поставил. Это приказ!

Он повернулся к Экклсу.

– Принимайте команду, вахмистр, – сказал он, и Экклс заулыбался.

Спорить было время неподходящее. Бур на своей лошади уже успел одолеть половину подъема к гребню.

– Слушай мою команду! – прокричал Шон, набрав в легкие побольше воздуха, чтобы слышно было по всей линии обороны. – Пока противник не начнет стрелять, огня не открывать! Нам надо подольше протянуть время!

Он помолчал и обратился к Экклсу:

– Только не бегите, идите шагом, не торопясь, будто просто гуляете.

Шон спрыгнул вниз и встал между Экклсом и Саулом. Все трое внимательно следили, как бур достиг вершины подъема, помахал шляпой и скрылся.

– Вперед! – скомандовал Шон.

И они пошли. Экклс, четверо добровольцев – а за ними Саул! Как громом пораженный Шон смотрел на шестерых, неспешно шагающих к двуколке. Потом в нем вспыхнул гнев. «Вот поганец», – подумал он и сам двинулся вслед за ними.

Догнал, когда они уже подошли к двуколке.

– Получишь взыскание! – прорычал Шон в напряженной, предвещающей скорую грозу тишине.

Саул торжествующе ухмыльнулся.

На гребне по-прежнему царило удивленное молчание. Но это не могло продолжаться долго.

Саул с Экклсом перерезали держащие брезент веревки, Шон откинул брезент и взял пулемет.

– Тащи. – Он передал оружие стоящему у него за спиной.

И тут над их головами раздался предупреждающий выстрел.

– Хватайте каждый по одному и бегом!

И от реки, и сверху, с горного гребня, поднялась страшная пальба – словно заработали десятки барабанщиков. Шон и все остальные, согнувшись пополам под тяжестью груза и виляя из стороны в сторону, бросились к реке.

Доброволец, тащивший пулемет, вдруг споткнулся и упал. Шон изо всех сил швырнул в сторону реки коробку с патронами – она приземлилась недалеко от кромки обрыва, по инерции проехала вперед и перевалилась через край. Шон на мгновение остановился, подобрал пулемет и побежал дальше. Экклс первым прыгнул вниз, за ним Саул, а следом Шон и еще трое бойцов.

Все позади. Шон сидел по пояс в ледяной воде, прижимая к груди пулемет, ни о чем больше не думал и ничего не чувствовал, кроме злости на Саула. Он бросил на друга свирепый взгляд, но Саул и Экклс стояли на коленях, глядели друг на друга и хохотали.

Шон сунул пулемет в руки ближайшему солдату и двинулся к Саулу. Рука его тяжело легла на плечо друга, и Шон рывком поставил его на ноги:

– Ты… – Он никак не мог подобрать достаточно резкого слова.

Если бы Саула сейчас убили, Руфь ни за что не поверила бы, что это случилось не по его приказу.

– Дурак, – сказал наконец Шон и, возможно, ударил бы его, но тут раздались крики от ближайшей огневой точки:

– Черт бы подрал этого идиота!

– Смотри-ка, встал.

– Ложись, ради бога, ложись!

Шон отпустил Саула, вспрыгнул на площадку огневой позиции и выглянул через бойницу бруствера.

Он увидел солдата-добровольца, того самого, который первым тащил пулемет: тот снова встал и, как-то странно волоча ноги, шел вдоль берега; обе руки его висели как плети. И с гребня по нему вели огонь.

Ни один человек не вышел к нему на помощь, всех парализовал страх. Солдат был серьезно ранен, его шатало из стороны в сторону, но он продолжал идти, а буры азартно палили по нему, как по зайцу на охоте. Солдат шел вслепую, не видя, куда идет, по кривой удаляясь от реки. Вдруг кто-то из буров попал, и бедняга лицом вниз повалился на землю.

Стрельба прекратилась. В наступившей тишине прячущиеся под берегом солдаты зашевелились, задвигались, заговорили о каких-то пустяках, избегая смотреть друг другу в глаза, – все ощущали стыд, что они только что занимались таким недостойным занятием: подглядывали, как умирает человек.

Злость Шона сразу как рукой сняло, теперь его охватило чувство вины и благодарности Богу, что это был не Саул.

46

Затем последовал довольно долгий период затишья. Шон с Саулом сидели рядышком под обрывом; говорили мало, но к ним снова вернулось прежнее чувство взаимной приязни.

Потом вдруг над головами, с шелестом и грохотом разрывая воздух, пронесся первый снаряд, и Шон, как и все остальные, инстинктивно пригнулся. Снаряд разорвался на противоположном берегу, выбросив высоко в воздух желто-бурое облако. Засевшие вдоль речного берега бойцы страшно перепугались.

– Господи! У них пушка!

– Спасайся кто может!

– Успокойтесь, ребята! – закричал Шон, пытаясь ободрить их. – Оттуда они нас не достанут.

Но следующий снаряд разорвался на самой кромке обрыва, обдав их дождем земли и мелких камешков. Потрясенные неожиданностью, солдаты секунду оцепенело стояли на месте, отчаянно кашляя от дыма. Потом бросились к береговому откосу и, как жуки-могильщики, наперегонки принялись зарываться в землю. От их отчаянных усилий над рекой поднялось бурое облако пыли, что немало озадачило засевших на гребне буров. Не успел прилететь еще один снаряд, как все до единого буквально вырубили для себя в береговом обрыве по небольшой норе, куда в любой момент можно было втиснуться.

Из пушки буры стреляли как-то безалаберно, и это очень всех тревожило. Пролетят с диким воем над головами два-три снаряда и взорвутся на открытой равнине вельда. А следующий бабахнет прямо в реку, подняв высоко в воздух столб воды пополам с грязью. И сразу же с гребня слышатся долго не умолкающие радостные крики, а потом наступает длительная пауза, – надо полагать, теперь пушкари принимают поздравления своих товарищей с удачным выстрелом. Потом бомбардировка с энтузиазмом возобновляется с прежней интенсивностью, которая постепенно снижается до следующей долгой паузы, и снова все отдыхают.

Во время одного из таких интервалов Шон всмотрелся через бойницу в позиции противника. И заметил, что в дюжине точек вдоль гребня поднимаются столбики дыма.

– Сейчас там у них, Экклс, перерыв на чашечку кофе.

– Если так пойдет дальше, скоро опять жди белый флаг, а потом их парни принесут и для нас по чашечке.

– Сомневаюсь, – усмехнулся Шон. – Но вот насчет спуститься вниз – этого вполне можно ждать.

Он достал из кармана часы:

– Сейчас у нас половина пятого. До заката два часа. До темноты Леру вполне может попробовать нас прощупать.

– Если они пойдут, то зайдут с тыла, – весело сказал Саул и указал на земляной откос, представлявший явную угрозу в случае появления оттуда неприятеля. – Чтобы встретить атаку оттуда, надо занять позиции на противоположном берегу и подставить спины их снайперам.

Шон с минуту обдумывал возникшую проблему.

– Дым! Вот что нам надо!

– Простите, что, сэр?

– Экклс, назначьте людей – пускай соорудят вдоль русла места для костров: надо их выложить камнем, натаскать сухой травы и веток, чтобы в любой момент мы могли быстро их зажечь, – приказал Шон. – Если враг все-таки зайдет с тыла, закроемся дымовой завесой.

Пятнадцать минут лихорадочной работы – и все готово. Вдоль русла реки с интервалами в десять шагов выстроились пирамидки из камней с торчащими из воды плоскими вершинами. На каждой лежала большая охапка сухой травы и ветки дикого болиголова, собранные там, где они свешивались над берегом.

Незадолго перед закатом, когда на землю уже спускаются тени, а дневной свет становится весьма обманчивым, когда в холодном неподвижном воздухе поднимается легкая дымка, Леру отправил своих всадников к реке.

Услышав негромкий топот копыт, похожий на перестук колес далекого поезда, Шон вскочил на ноги.

– Вон они! – крикнул кто-то. – Эти сволочи заходят с тыла!

Вражеские всадники длинными шеренгами приближались к ним с запада. Низкое солнце светило им в спину, и они отбрасывали перед собой длинные уродливые тени.

– Поджигай костры! – заорал Шон.

Пригнувшись к шеям лошадей, стреляя на скаку, пять сотен всадников галопом неслись прямо на них.

– Пулеметы! – крикнул Шон. – Развернуть пулеметы!

Пулеметчики вытащили тяжелые, громоздкие «максимы» из огневых точек и с большим трудом понесли их через речной поток. От костров потянулся вверх синий дымок. Кашляя и ругаясь, пулеметчики шлепали по воде, спеша занять новые огневые позиции. Реку захлестнул яростный винтовочный огонь с горного гребня, прикрывающий всадников, и пушка, ухая, посылала снаряд за снарядом.

– Беглый огонь! – крикнул Шон. – Бей гадов! Бей! Не жалей патронов!

Поднялся оглушительный грохот – выстрелы орудий, взрывы снарядов, стук пулеметов, яростные вопли солдат и крики раненых, дробный топот копыт, треск пылающих сучьев. И над всем этим – густая пелена дыма и пыли.

Упершись локтями в неровный берег, Шон прицелился и выстрелил, и лошадь упала, высоко подбросив всадника вместе с его винтовкой. Не отнимая приклада от плеча, Шон передернул затвор и снова выстрелил. И снова попал! Всадник дернулся и согнулся в седле пополам. Падай же, сволочь! Вот так… Всадник скользнул вниз и свалился на землю. Шон стрелял снова и снова, пока не опустошил магазин. Каждый его выстрел попадал в цель.

Матрос рядом с ним уверенно и неспешно водил стволом стучащего пулемета. Перезаряжая винтовку, Шон замешкался, глядя, как пулеметчик косит врага, оставляя на поле боя хаос и мешанину падающих лошадей и всадников. Неожиданно пулемет замолчал. Морячок склонился над ним, чтобы приладить очередную ленту с патронами. И тут прямо ему в затылок попала шальная пуля, пущенная сквозь пелену дыма вслепую. Обняв пулемет, он ткнулся носом вперед, и из открытого рта прямо на ствольный кожух хлынула кровь. В предсмертной судороге задергались руки и ноги.

Шон отбросил винтовку, оттащил от пулемета морячка, вставил в щель приемника конец пулеметной ленты и положил большие пальцы на гашетку.

Буры подошли уже совсем близко. Шон сжал рукоятки, целясь на уровне лошадиной груди. На горячем кожухе кровь морячка быстро свернулась и поджарилась, а примятая трава перед самым стволом дрожала от непрерывной стрельбы.

Над ним на фоне темнеющего неба четко вырисовывался массив мельтешащих лошадей, всадники поливали огнем заполненное людьми речное русло. Раненые лошади падали с крутого обрыва, переворачиваясь и брыкаясь в грязи.

– Спешиться! Спешиться! И вперед, ребята, бей их! – орал старый бур с опрятной белой бородой.

Шон развернул пулемет в его сторону. Тот успел разглядеть его в пелене дыма, но правую ногу уже вынул из стремени, а винтовку держал в левой руке и в этой позиции оказался беспомощен. Шон заметил, что серые глаза его бесстрашно смотрят на ствол «максима». Пулеметная очередь прошила его поперек груди, он замахал рукой и повалился назад, левая нога застряла в стремени, и лошадь поволокла его прочь.

Атака буров захлебнулась. Огонь стал затихать; остатки атакующих развернули лошадей и поскакали под защиту холмов. Старика, которого расстрелял Шон, лошадь потащила за ними: голова его подпрыгивала на неровностях почвы, оставляя за собой длинный след примятой травы.

Бойцы Шона, весело смеясь, поздравляли друг друга с победой; глаза светились торжеством, они выкрикивали что-то, захлебываясь от восторга. Но в грязи осталось лежать много тех, кто уже никогда не будет радоваться вместе со всеми. Шон вдруг понял, что стоит на трупе морячка, который погиб за своим пулеметом, и его охватило горькое чувство вины.

– Этот раунд за нами! – сияя, воскликнул Экклс; как всякий старый солдат, он не обращал внимания на трупы.

– Пожалуй, – не стал спорить с ним Шон.

Поодаль, у всех на виду с трудом поднялась на ноги лошадь; она стояла, сотрясаясь от дрожи, одна нога у нее была сломана и свободно болталась. Вдруг закашлялся лежащий в траве раненый бур, он задыхался, с шумом втягивая в себя воздух пополам с кровью.

– Да, Экклс, этот раунд за нами. Поднимай флаг. Пусть приходят собирать раненых.

Искали раненых бойцов и пристреливали пострадавших животных уже с фонарями в темноте.

– Нкози, на повороте реки низкие берега, и там они поставили своих людей, – доложил Мбежане, которого накануне Шон отправил в разведку. – В том месте нам не пройти.

– Так я и думал, – кивнул Шон. – На, ешь. – Он протянул Мбежане открытую банку с мясными консервами.

– Что он сказал, сэр? – спросил Экклс.

– Они захватили берег вниз по течению.

Шон закурил сигару – кое-как отыскал ее в темноте, порывшись в седельной сумке на своей убитой лошади.

– А в этой грязи сидеть не очень-то… ребята продрогли, – намекнул Экклс.

– Терпение, вахмистр, – улыбнулся Шон. – К полуночи дадим им прикурить. К тому времени большинство отправятся вниз пить кофе возле костров.

– Вы собираетесь штурмовать гребень? – спросил Экклс, и в голосе его угадывалось явное одобрение этой затеи.

– Да. Сообщите всем. Три часа отдыха, а потом возьмем гребень.

– Слушаюсь, сэр.

Шон лег на спину и закрыл глаза. Он очень устал, глаза от дыма и пыли болели, словно в них насыпали песку, нижняя часть тела промокла и замерзла, сапоги отяжелели от грязи. От пороховых газов раскалывалась голова.

«Да, надо было вовремя послать на гребень разведчиков, – думал он. – Боже мой! Что я наделал! Мой первый рейд, а я уже потерял всех лошадей и почти половину людей. А следовало всего лишь послать разведчиков».

47

Гребень взяли, почти не встретив сопротивления. Несколько часовых противника, улепетывая вниз по склону, показали очень хорошую скорость. Шон сверху окинул взглядом лагерь буров. По всей долине мерцали разбросанные то здесь, то там костры. Вокруг них стояли люди и, задрав голову, смотрели вверх на гребень. Шон дал с дюжину мощных залпов, и они сразу рассеялись.

– Прекратить огонь! – зычным голосом приказал Шон. – Экклс, слушайте мой приказ: всем занять позиции. К нам совсем скоро пожалуют гости.

Буры успели выкопать вдоль гребня окопчики, и солдатам Шона это очень пригодилось: не прошло и десяти минут, как были установлены пулеметы и две сотни уцелевших бойцов встали по местам. Укрывшись за стенками из камня и земли, они приготовились и стали ждать, чем закончится срочно созванный в долине военный совет. Наконец дождались: послышались первые, едва слышные звуки приближающегося противника.

– Они уже близко, вахмистр. Без команды не стрелять.

Буры подкрадывались очень осторожно. Лишь когда между скалами уже различался их шепот, Шон решил, что противник достаточно близко и не стоит его поощрять на дальнейшее сближение: он скомандовал ударить беглым огнем из всех стволов, включая пулеметы. Буры ответили не менее горячо, а в самый разгар перестрелки к ним подключилась пушечка «гочгис» из долины. Первый снаряд пролетел над головой Шона всего в нескольких футах и разорвался в долине у него за спиной. Второй и третий легли прямо среди атакующих бурских стрелков, чем возбудили громкие протестующие вопли, и тогда пушкари, поняв, что их артиллерийское искусство не оценено по достоинству, обиделись, потеряли энтузиазм и умолкли на всю оставшуюся ночь.

Шон ожидал решительной ночной атаки, но скоро ему стало ясно: Леру прекрасно понимает, какие опасности ему грозят, если он введет в бой неподготовленные силы, да еще в условиях ночной темноты. Бурский командир удовлетворился тем, что всю ночь не давал Шону спать: его бойцы, сменяя друг друга, перестреливались с солдатами Шона с близкого расстояния, и эта дуэль продолжалась без перерыва. Шон уже стал сомневаться, мудро ли он поступил, предприняв свой бросок. Скоро рассвет, который застанет его отряд на скалистом гребне перед лицом численно превосходящего противника, к тому же с флангов его порядки не укреплены, линия обороны коротка, ее легко взять в клещи и простреливать с флангов чуть ли не насквозь. Шону вспомнилась битва за Спион-Коп, но и это воспоминание не принесло ему утешения. Можно, конечно, отступить обратно к реке, но от одной мысли об этом у него шевелились волосы. Если в ближайшее время не подойдет подкрепление, поражение окажется неизбежным – и лучше это случится здесь, на высотке, чем в прибрежной грязи. «Будем стоять здесь», – решил он.

На рассвете установилось временное затишье; иногда только постреливала пушка противника, снаряды взрывались в основном ниже по склону. Но Шон чувствовал усиление активности буров. Зловещий шорох и приглушенные звуки с обоих флангов подтвердили его худшие опасения. Но теперь возвращаться под защиту крутого речного берега было поздно, поскольку на фоне рассветного неба уже вырисовывались суровые очертания гор. Казалось, они совсем близко и намерения у них отнюдь не дружественные, как и у многочисленного невидимого врага, поджидающего, когда станет совсем светло.

Шон встал.

– Ложись за пулемет, – прошептал он одному из своих бойцов, уступая ему место.

Всю ночь он палил из этой чертовой неповоротливой штуковины, и от долгого держания рукояток пальцы его скрючились, а плечи невыносимо болели. Двинувшись вдоль линии своей обороны, он шевелил плечами, пытаясь размять их, и время от времени останавливался поболтать с лежащими на животе людьми, стараясь, чтобы его ободряющие слова звучали убедительно.

В их ответах он чувствовал уважение к нему как к солдату. Даже больше, чем просто уважение, – скорее глубокая симпатия и привязанность. Такое же чувство солдаты испытывали и к старому генералу Буллеру. Руководя военными действиями, он совершал много ошибок, у него случались большие потери, но его любили и шли за ним весело, с удовольствием. Шон дошагал до конца линии обороны.

– Как тут у вас? – тихо спросил он Саула.

– Пока нормально.

– Видел уже буров?

– Они довольно близко – пару минут назад слышал, как они разговаривали. Думаю, приготовились, как и мы.

– С нас хватит, пора кончать это дело.

Пора кончать это дело! Да, такое он примет решение. Когда начнется бойня, долго ли он должен заставлять их держаться, прежде чем запросит пощады и его бойцы встанут в самой позорной из поз, подняв лапки кверху?

– Шел бы ты лучше в укрытие, Шон. Скоро станет совсем светло.

– Интересно, кто за кем, черт возьми, тут присматривает? – усмехнулся Шон. – Я больше не хочу от тебя геройства.

Шон быстро направился обратно, к своему командному пункту на другом фланге.

Ночь над землей быстро рассеялась, и утро настало внезапно, как бывает только в Африке. Лагерь буров оказался пуст, они покинули его. Пушка там тоже отсутствовала. Шон понял, что и пушку, и лошадей буры отправили подальше, за следующий гребень, который находился как раз напротив их позиций. Он понимал и то, что скалистый склон под ним кишит бойцами противника и что они притаились и с флангов, а также, возможно, с тыла.

Не торопясь, как человек, который перед отправкой в долгое путешествие осматривается вокруг, Шон оглядел окружающие горы, небо над ними и долину внизу. В мягком утреннем свете картина открывалась великолепная.

Он посмотрел на узкий проход в долину, ведущий на покрытую травой равнину высокого вельда. И от удивления раскрыл рот. Его охватило такое волнение, что волоски на руках поднялись дыбом. Вход в долину перекрывала какая-то темная масса. Неверный свет раннего утра не давал разглядеть, что это такое. Не посадки же акации в виде удлиненного прямоугольника правильной формы, черного на фоне бледной травы! Причем эта плантация двигалась, меняла форму и вытягивалась. Ни дать ни взять Бирнамский лес, явившийся к холму Дунсинан[82].

Первые косые лучи солнца упали на верхушки горного кряжа и осветили огромную копьеголовую змею, засверкавшую тысячами ярких бликов.

– Конница! – заорал Шон. – Черт меня побери, вы только посмотрите туда!

Крик его был подхвачен и прокатился по всей линии обороны. Вопя и хохоча от дикой радости, солдаты принялись яростно палить по крохотным бурым фигуркам, которые вдруг побежали назад к сторожевым бурским пикетам, а те уже сами мчались галопом навстречу, и за каждым всадником на поводу скакало не менее дюжины лошадей.

И тут, покрывая радостные крики и стрельбу, топот копыт и панические вопли, громко запела сигнальная труба. «Бонни Данди»[83] – пела она ясным, высоким, призывным голосом, командуя общую атаку.

Винтовки Шона умолкли, радостные крики стихли. Один за другим его бойцы вставали и смотрели, как шеренги улан двинулись вперед. Сначала шагом. Потом рысью. Легким галопом. И вот уже перешли в полный галоп. Наконечники пик опустились. Они порхали на уровне пояса, как светлячки перед плотными темными рядами, и эта наводящая ужас лавина устремилась вдогонку за массой смешавшихся в кучу людей и бешено скачущих прочь лошадей.

Некоторые из буров успели вскочить на своих коней и удирали, бросаясь из стороны в сторону, как дичь перед охотником.

– Черт меня побери! – тихо проговорил Шон.

Видя, как атака достигла цели, он напряженно прислушивался, ожидая каких-то громких звуков. Но слышал только топот копыт, – не останавливаясь, не нарушая рядов, темные эскадроны, как горячий нож сквозь масло, прошли сквозь массу беспорядочно отступающих буров. Четко развернулись и пошли обратно. Отбросив сломанные пики, с саблями наголо, великолепные и непобедимые.

Шон увидел, как отчаянно уворачивался какой-то бур от преследующего его улана. Вот уже в самый последний момент он повернулся и присел, обеими руками закрыв голову. Улан привстал на стременах и нанес удар тыльной стороной сабли. Бур упал. Словно играя в поло, улан крутанул лошадь, зашел буру со спины, низко свесился с седла и еще раз ударил саблей человека, стоящего на коленях в траве.

– Пощады! – закричал Шон резким, пронзительным голосом, в котором звучали ужас и отвращение. – Пощадите их! Ради Христа, пощадите их!

Но конница не знает, что такое пощада. Она убивала безжалостно и хладнокровно, четко и аккуратно, как на учебном плацу. Р-раз, р-раз, поворот, р-раз – кровь стекает с клинка, весело играет рука, лошадь пляшет, копытами довершая дело, – и вот уже вся долина усеяна искромсанными, залитыми кровью телами.

Шон отвел взгляд от бойни и увидел, что остатки бойцов Леру рассеялись по пересеченной местности, там, где их не могут достать крупные лошади британской конницы.

Шон сел на камень и откусил кончик сигары. Пахучий дым помог ему очистить рот, а заодно и прочистить мозги, начисто выветрив вкус победы.

Через два дня Шон со своим отрядом входил в Чарльзтаун. Гарнизон громкими криками приветствовал их. Шон видел лица своих бойцов и улыбался. Еще полчаса назад они, несчастные, сгорбившись, тряслись в седлах чужих, взятых на время лошадей. Теперь же сидели выпрямившись и расправив плечи, им нравилось слушать радостные приветствия, слава пришлась им очень по вкусу.

Но улыбка на губах Шона скоро увяла: он вдруг увидел, насколько маленьким стал его отряд. Он оглянулся назад: за ними тащились пятнадцать фургонов, битком набитые ранеными.

«Почему… почему я не послал на гребень разведку?» – снова подумал он.

48

Шону доложили, что Эйксон срочно вызывает его к себе. Уже через двадцать минут после прибытия в Чарльзтаун он сел в скорый поезд, идущий на север, злясь на Саула, вздумавшего принимать горячую ванну, злясь на Мбежане за то, что тот отдал какой-то толстой зулуске в стирку его мундир, и опять на Саула, еще сильнее, за то, что его пригласили почетным гостем на офицерское сборище в тот вечер, – и зная, что тот будет пить беспробудно принадлежащее ему, Шону, шампанское «Вдова Клико» и коньяк «Курвуазье».

Прибыв на следующее утро в Йоханнесбург и добавив к окружающему его облаку благоприобретенных за две недели в вельде без возможности помыться ароматов еще и тонкий запах паровозной гари, Шон сошел с поезда. На перроне его встретил посыльный и проводил в апартаменты Эйксона в «Гранд-Национале».

Майор Петерсон не скрывал изумления перед внешним видом Шона; с аристократическим ужасом он разглядывал пятна, потеки и засохшую грязь, несколько контрастирующие с белоснежной крахмальной скатертью и разложенными на ней для завтрака блестящими серебряными приборами. Крепкие ароматы, исходящие от Шона, вконец испортили аппетит Петерсона: он то и дело прикладывал к носу шелковый носовой платок. А вот Эйксон пребывал в праздничном настроении и, казалось, ничего не замечал.

– Отлично, Кортни, чертовски отлично! Прекрасно показали себя, черт возьми! Полностью доказали свою правоту. Какое-то время у нас с этим Леру не будет никаких проблем, ручаюсь. Еще яичко? Петерсон, передайте ему ветчины.

Шон покончил с едой, налил себе кофе и только потом обратился к Эйксону с просьбой:

– Я прошу освободить меня от этой должности, я свалял дурака, черт возьми, и все испортил.

Эйксон и Петерсон с ужасом уставились на него.

– Боже мой, Кортни, что вы такое говорите! Вы достигли замечательного успеха. У нас не бывало такого несколько месяцев…

– Повезло, – коротко перебил его Шон. – Еще два часа – и нас стерли бы в порошок.

– Везучих офицеров я ценю больше, чем умных. Ваша просьба отклоняется, полковник Кортни.

«А-а-а, так я теперь полковник. Позолотили пилюлю, на все готовы, чтобы затащить меня в кресло дантиста», – подумал Шон; новость его слегка позабавила.

Стук в дверь предупредил дальнейшие возражения Шона. Вошел ординарец и вручил Эйксону бумагу.

– Срочное донесение из Чарльзтауна, – прошептал он.

Эйксон взял бумагу и, размахивая ею, как дирижерской палочкой, продолжал говорить:

– У меня для вас есть еще кое-что. Даю вам в подчинение трех офицеров взамен ваших потерь. Ваша задача – искать врага и держать его до подхода моей конницы. Это все, что от вас требуется. Пока вы делаете свое дело, войска начинают серию новых операций по вытеснению противника из района. На этот раз мы зачистим каждый дюйм территории по линии блокпостов. Уничтожим посевы, уничтожим поголовье скота, сожжем фермы, а женщин, детей и стариков поместим в концентрационные лагеря. Когда закончим, там не останется ничего, кроме голого вельда. Мы заставим их действовать в вакууме, измотаем непрерывными и беспощадными рейдами. – Эйксон хлопнул по столу так, что подпрыгнула посуда. – Мы возьмем их на измор, Кортни. С этой минуты мы объявляем войну на измор.

У Шона эти слова вызвали болезненные воспоминания. Перед ним вдруг предстала картина полного запустения. Он видел перед собой страну – собственную страну – почерневшую от пожаров, видел разоренные, разрушенные усадьбы, опустошенные поля, над которыми витал ветер, разнося плач сирот и негодующие вопли обездоленных людей.

– Генерал Эйксон… – начал он, но Эйксон в эту минуту уже читал донесение.

– Проклятье! – отрывисто выругался генерал. – Черт побери! Снова этот Леру. Он повернул обратно и захватил транспортную колонну тех самых улан, которые разбили его. Уничтожил ее и растворился в горах.

Эйксон положил донесение перед собой на стол и уставился на Шона:

– Кортни, немедленно возвращайтесь и на этот раз схватите его!

49

– Завтрак готов, нкози.

Майкл Кортни оторвался от книги и посмотрел на слугу:

– Спасибо, Джозеф, сейчас иду.

Как быстро летят по утрам два часа учебы! Майкл посмотрел на часы, стоящие на полке возле кровати: уже половина седьмого. Он закрыл книгу и встал.

Причесываясь, он рассеянно смотрел на свое отражение в зеркале. Голову занимали предстоящие в этот день события. Ему было над чем поработать.

Из зеркала на него смотрел молодой человек с серьезными серыми глазами. Худощавое лицо портил только большой нос Кортни. Да вот еще эти упрямые, не поддающиеся расческе черные волосы.

Он отложил расческу и, надевая кожаную куртку, снова открыл книгу. Внимательно прочитав последний абзац, на котором остановился, он вышел в коридор.

Анна и Гаррик Кортни сидели на противоположных концах длинного обеденного стола. Войдя в столовую, юноша встретил их выжидательные взгляды.

– Доброе утро, мама, – сказал он.

Она подняла к нему лицо для поцелуя.

– Доброе утро, папа.

– Здравствуй, мой мальчик.

Гарри сидел в полной парадной форме, со всеми регалиями и наградами. Майкл почувствовал прилив раздражения. «Черт возьми, – подумал он, – как это все-таки претенциозно выглядит». Военная форма отца к тому же напомнила, что ему уже девятнадцать лет, а он отсиживается дома, в то время как идет война.

– Ты, папа, сегодня едешь в город?

– Нет, собираюсь поработать с мемуарами.

– А-а-а… – протянул Майкл и со значением посмотрел на его мундир.

Отец слегка покраснел и вплотную занялся едой.

– Как твоя учеба, дорогой? – нарушила молчание Анна.

– Спасибо, мама, неплохо.

– Не сомневаюсь, последний экзамен ты сдашь так же легко, как и остальные, – властно глядя на сына, улыбнулась Анна и коснулась его руки.

Майкл быстро отдернул руку и положил вилку.

– Мама, я хочу серьезно поговорить с тобой, – сказал он. – Я хочу поступить на военную службу.

Улыбка на губах Анны сразу застыла. Гарри выпрямился в кресле.

– Нет! – ожесточенно отрезал он; такого с ним еще не бывало. – Мы уже все обговорили, и давай покончим с этим вопросом. Ты еще несовершеннолетний и будешь делать, что тебе скажут.

– Война уже почти закончилась, дорогой. Прошу тебя, подумай об отце и обо мне.

Снова принялись переливать из пустого в порожнее, с немалой досадой подумал Майкл. Бесконечная болтовня, когда родители приводят аргументы, которыми он сыт по горло, умоляют подумать, и все это его страшно выводит из себя. Наконец он резко поднялся и вышел из комнаты.

Во дворе уже ждала оседланная лошадь. Юноша вскочил в седло, развернул коня к калитке, и тот перескочил через нее, распугав кур. Майкл яростно погнал лошадь к главному бассейну с травильным раствором.

В столовой слышно было, как затих топот копыт вдалеке. Гарри встал.

– Ты куда? – резко спросила Анна.

– В кабинет.

– Где у тебя бренди припрятано? – презрительно спросила Анна.

– Не начинай, Анна.

– «Не начинай, Анна», – передразнила она. – «Прошу тебя, не начинай, Анна». Это все, что ты можешь сказать?

Голос ее сразу утратил благородную интонацию, которую она так тщательно культивировала. Теперь в нем звучала вся накопленная за двадцать лет злость и горечь.

– Прошу тебя, Анна. Я остановлю его. Обещаю.

– Кто – ты? – расхохоталась она. – Каким образом ты остановишь его? Будешь трясти перед ним своими медалями? Как ты его остановишь, ведь ты за всю свою жизнь не сделал ничего путного? – Она снова визгливо захохотала. – Может, еще покажешь ему свою ногу и скажешь: «Не покидай своего бедного папочку, он же у тебя убогий, калека».

Гарри выпрямился во весь рост. Лицо его побледнело.

– Он послушает меня. Он мой сын.

– Твой сын?!

– Анна, прошу тебя…

– Твой сын! Выдумал тоже! Он не твой сын. Он сын Шона.

– Анна… – попытался он остановить ее.

– Откуда у тебя может появиться сын?

Она снова злорадно расхохоталась, и Гарри не смог больше этого выдержать. Он направился к двери, но ее голос преследовал его, уязвляя два самых чувствительных места в его душе: физический изъян и половое бессилие.

Он проковылял в кабинет, захлопнул дверь и закрылся на ключ. Затем быстро подошел к добротному шкафчику, стоящему возле стола.

Налив полстакана, выпил залпом. Потом уселся в кресло, закрыл глаза и нашарил бутылку у себя за спиной. Снова осторожно налил и завернул на бутылке пробку. Эту порцию он будет потягивать не торопясь, может быть, в течение часа. Он давно научился продлевать удовольствие.

Гарри встал, расстегнул и снял китель и повесил его на спинку кресла. Усевшись обратно, сделал маленький глоточек, придвинул поближе стопку исписанной бумаги и стал читать лежащий сверху листок.

«Коленсо: отчет о Натальской кампании под командованием генерала Буллера. Составлен полковником Гарриком Кортни, кавалером креста Виктории и ордена «За боевые заслуги».

Гарри отложил его в сторону, стал читать следующий. Он столько раз уже перечитывал его, что и сам стал верить всему, что там написано. А написано очень неплохо. Он знал, что написано хорошо. Это знают и сотрудники лондонского издательства Уильяма Хайнеманна, которым он послал черновик первых двух глав. Они хотят как можно скорее опубликовать его труд.

Все утро Гаррик спокойно и успешно работал. В полдень Джозеф принес в кабинет перекусить. Холодную курятину и салаты на тарелках дельфтского фарфора, а также бутылку белого вина, обернутую в белоснежную салфетку. Гаррик и за едой продолжал работать.

Уже вечером он исправил заключительный абзац на последней странице, положил ручку на чернильный прибор и улыбнулся.

– Ну вот, а теперь пойду навестить моего обожаемого, – проговорил он вслух и надел китель.

Усадьба Теунис-Крааль располагалась на гребне подъема, пониже крутого нагорья. Она представляла собой большое строение с побеленными стенами, тростниковой крышей и голландским фронтоном. Перед нею раскинулись нисходящие террасой газоны, по краям которых радовали взор клумбы с азалиями и голубыми рододендронами. С одной стороны газоны граничили с двумя большими выгонами для лошадей: породистых взрослых кобыл и одногодков.

Здесь Гарри задержался. Стоя у невысокой изгороди, он смотрел, как жеребята тычутся носом в материнское вымя.

Потом он захромал дальше – к вольеру меньших размеров с изгородью высотой девять футов, с толстыми, обитыми брезентом столбами из эвкалипта, где содержался его племенной жеребец-производитель.

Жеребец по кличке Цыган его уже поджидал, потряхивая головой, чем-то напоминающей змеиную; в лучах вечернего солнца грива его отливала золотом, он то прижимал уши, то ставил их торчком, приплясывая от нетерпения.

– Привет, мальчик мой. Привет, Цыган, – проговорил Гарри, и жеребец просунул голову между столбиками, пытаясь мягкими губами ухватить Гарри за рукав.

– Сахарку захотелось, да? Любишь сахарок, – усмехнулся Гарри, протянул ему сложенные чашкой ладони, и жеребец стал деликатно брать с них сахар. – Кушай, кушай сахарок, дорогой ты мой, – шептал Гарри, получая чувственное удовольствие от прикосновения его мягких губ, а Цыган, слушая его голос, шевелил торчащими ушами. – Вот и все. Больше нет.

Жеребец уткнулся носом ему в грудь, и Гарри обеими руками стал гладить его шею, лаская теплую шелковистую шкурку.

– Все, милый мой. А теперь побегай, а я посмотрю. Очень хочется посмотреть, как ты бегаешь.

Он сделал шаг назад и громко хлопнул в ладоши:

– Побегай, дружок, побегай.

Жеребец убрал голову обратно между столбиками, встал на дыбы и заржал, молотя передними копытами по воздуху. На животе его и на тугой мошонке вздулись жилы.

Быстрый, сильный и полный энергии, он так и завертелся на месте.

– Ну давай, побегай для меня! – крикнул Гаррик.

Жеребец опустился на четыре ноги и полным галопом помчался по пробитой его копытами колее вокруг выгона, швыряя в воздух куски грязи; солнечный свет плясал у него на шкурке, под которой ходили мощные мускулы.

– Давай, давай! – покрикивал Гаррик, прислонившись к кольям забора и пожирая глазами жеребца.

Когда тот снова остановился, на загривке его уже выступили первые темные пятна пота. Гаррик выпрямился.

– Зама! – закричал он. – Зама, веди ее сюда, быстро!

Двое конюхов привели в загон племенную кобылу. Цыган сразу принялся раздувать ноздри, темно-розовые изнутри, при этом так вращая глазами, что видны были только белки.

– Подожди, подожди, милый мой, – шептал Гаррик сдавленным от волнения голосом.

50

Майкл Кортни спрыгнул с лошади, остановившись между скалами на самом верху нагорья. Целую неделю он боролся с искушением снова приехать сюда. Это желание казалось ему предательством по отношению к родителям.

Далеко внизу за его спиной виднелось крохотное пятнышко окруженного лесом Теунис-Крааля. Поближе проходила железная дорога, которая делала поворот в сторону беспорядочно разбросанных крыш Ледибурга.

Но Майкл туда не смотрел. Стоя позади лошади, он смотрел вдаль, любуясь линией голых холмов, с северной стороны накрытых гигантским лоскутным одеялом деревьев.

Акации поднялись уже так высоко, что дорожки между отдельными участками не просматривались. Сплошные темно-зеленые, подернутые дымкой посадки, то поднимающиеся, то опускающиеся, словно застывшие морские волны.

Ближе к Лайон-Коп Майкл еще ни разу не подбирался. Для него это была запретная земля, подобно некоему сказочному очарованному лесу. Он достал из седельной сумки бинокль и стал внимательно вглядываться в даль, пока не наткнулся на крышу усадьбы. Над посадками акации торчала новенькая крыша, золотистая, еще не потемневшая от времени и непогоды.

Там сейчас живет его бабушка. Можно было бы съездить в гости, никому это не причинило бы вреда. Его ведь там сейчас нет. Он сейчас далеко, на войне.

Майкл не торопясь положил бинокль обратно в седельную сумку, понимая, что в Лайон-Коп он не поедет. Он связан обещанием, которое дал матери. А также множеством других обещаний.

С унылой покорностью он вспомнил утренний спор за завтраком. Родители снова одержали верх. Он не бросит их, этого делать нельзя, ведь без него они совсем завянут. И на войну вслед за ним идти тоже нельзя.

Он иронически улыбнулся, вспомнив свои прежние мечты и фантазии. Идти вместе с ним в бой, разговаривать с ним, сидя по вечерам у лагерного костра, бросаться вперед грудью на штык, предназначенный для него.

Со своего наблюдательного поста на высоком нагорье Майкл каждый день рождественских каникул часами ждал, не увидит ли он хоть какой-то намек, что Шон Кортни вернулся домой. Теперь с чувством вины он вспоминал то удовольствие, которое он испытывал, когда видел сквозь стекла бинокля высокую фигуру Шона в поле и следил за ней, когда она двигалась между только что высаженными рядами акации.

Но теперь ведь его нет. Какое же здесь предательство, если он съездит туда повидать бабушку? Он оседлал великолепную кобылу золотистой масти и глубоко задумался. Наконец вздохнул и, развернув лошадь, поехал прочь от Лайон-Коп к Теунис-Краалю.

«Никогда больше сюда не приеду, – твердо решил он, – тем более когда он вернется домой».

51

Они устали, ох как они устали, ни рукой, ни ногой не пошевелить. Ян Пауль Леру смотрел на вялые движения своих товарищей, расседлывающих лошадей, надевающих им на ноги путы. Они устали три года бегать по горам и саванне, устали стрелять, их гнетет сознание своего поражения, скорбь по товарищам, которых они похоронили, горечь при мысли о женщинах и детях, которых согнали в лагеря. Щемит сердце при воспоминании о сожженных домах, разоренных хозяйствах, уничтоженных стадах.

Возможно, это конец, думал он, снимая измятую, видавшую виды шляпу. Возможно, всем необходимо признать, что это конец, и сложить оружие. Ян Пауль вытер лицо шейным платком, совсем потерявшим свой цвет от пропитавших его жира и пыли. Скомкав платок, он сунул его в карман куртки и посмотрел на почерневшие от огня руины усадьбы на высоком, крутом берегу реки. Огонь добрался и до эвкалиптов, листья на них пожелтели, увяли и засохли.

– Нет, – сказал он вслух, – еще не конец, мы сделаем еще одну, последнюю попытку.

Ян Пауль двинул лошадь к ближайшей группе своих бойцов.

– Ja, Хенни. Как дела? – спросил он.

– Нормально, дядя Пауль.

Мальчишка совсем исхудал. Впрочем, все они исхудали. Хенни расстелил на траве одеяло и лег.

– Хорошо, – кивнул Ян Пауль и присел рядом. Достал из кармана трубку, пососал. В пустой чашечке еще остался вкус табака.

– Хочешь набить трубочку, дядюшка Пауль? – спросил один из его людей, протягивая ему кисет из антилопьей кожи.

– Nee, dankie[84], – ответил он и поскорей отвернулся от кисета, чтобы подавить искушение. – Прибереги, покурим, когда пересечем Вааль[85].

– Или когда возьмем Кейптаун, – пошутил Хенни, и Ян Пауль улыбнулся.

До Кейптауна тысяча миль к югу, но они направлялись именно туда.

– Ja, прибереги табачок для Кейптауна, – кивнул он, и улыбка на лице его стала горькой.

Вражеские пули и болезни оставили ему шесть сотен оборванных бойцов, лошади их устали до полусмерти, куда им завоевывать территорию размером с Францию! Но это последняя попытка.

– На Кейптаун уже идет Джанни Сматс с большим отрядом, – заговорил Ян Пауль. – Преториус тоже пересек Оранжевую реку, де ла Рей и де Вет следуют за ним, а Зицманн ждет нас на реке Вааль. На этот раз восстанут и будут с нами все буры Кейпа. На этот раз…

Упершись локтями в колени, он говорил медленно – суровый худощавый гигант с растрепанной рыжей бородой, жесткой от пыли и тронутой вокруг рта сединой. От болячек на запястьях обшлага рукавов его покрыли пятна. Стали подходить люди из других групп, подсаживались ближе, слушали и понемногу успокаивались.

– Хенни, принеси-ка Библию, она у меня в седельной сумке. Почитаем немного из Священного Писания.

Когда он закрыл Священное Писание и оглядел сидящих, солнце уже садилось. В молитве прошел час, который можно было бы с большей пользой потратить на отдых. Но, увидев их лица, Ян Пауль понял, что время они провели не зря.

– А теперь спать, kerels. Рано утром трогаемся.

«Если только ночью они не разъедутся», – подумал он.

Самому ему не спалось. Он сидел, прислонившись к седлу, и уже в сотый раз перечитывал письмо от Генриетты. Оно было написано четыре месяца назад, полтора месяца шло к нему, переходя из рук в руки многих людей, которые у них отвечали за почту. Генриетта подхватила дезинтерию, двое младших детишек, Стефан и малыш Пауль, умерли от witseerkeel[86]. Эта болезнь опустошила концентрационный лагерь, и супруга очень опасалась за старших детей.

Свет померк, и буквы уже не различались в полутьме. Ян Пауль продолжал сидеть с письмом в руках. «Заплатив такую цену, – думал он, – мы могли бы хоть что-то получить взамен».

Возможно, есть еще шанс. Возможно.

– По коням! По коням! Англичане!

Крик донесся с нагорья на той стороне реки, где он расставил сторожевые пикеты. В утренней тишине он прозвучал отчетливо и ясно.

– По коням! Англичане!

Крик подхватили по всему лагерю. Ян Пауль встряхнул за плечо лежащего рядом мальчика – тот, слишком измотанный, спал без задних ног.

– Хенни, просыпайся. Снова придется бежать.

Уже через пять минут он вел свой отряд в ночи через горный хребет на юг.

52

– Все еще держится строго на юг, – заметил Шон. – Три дня прошло, а они так и не сменили курса.

– Похоже, Леру что-то задумал, – согласился Саул.

– На полчаса остановимся, дадим лошадям отдых.

Шон поднял руку, и колонна за его спиной рассыпалась. Люди спешивались, отводили лошадей в сторону. Отряд всего неделю назад получил свежих лошадей, но от долгих часов непрерывной скачки животные устали. Люди же, напротив, держались молодцом – бодрые, с решительным настроем. Шон слушал их разговоры и шутки, смотрел, как они двигаются, как смеются. Он сумел сплотить их в крепкую воинскую единицу, которая после провала год назад, когда в горах Леру захватил их врасплох, уже много раз доказывала свою боеспособность. Шон усмехнулся. Они заслужили имя, под которым воевали. Он отдал лошадь Мбежане и, разминая затекшие мышцы, двинулся в тень небольшой мимозы.

– Как думаешь, что затевает Леру? – спросил он, принимая от Саула сигару.

– Например, хочет захватить кейптаунскую железную дорогу.

– А что, может быть, – согласился Шон, с облегчением опускаясь на плоский камень и вытягивая ноги. – Боже мой, меня уже тошнит от всего этого. Почему, черт возьми, они никак не могут признать, что все кончено, зачем они продолжают?

– Скала не гнется, – сдержанно улыбнулся Саул. – Но мне лично кажется, она уже вот-вот сломается.

– Полгода назад мы тоже так думали, – отозвался Шон и повернул голову. – Да, Мбежане, в чем дело?

Мбежане уже исполнял ритуал, предшествующий всякому серьезному разговору. Он подобрался поближе и, не доходя до Шона нескольких шагов, присел на корточки, аккуратно уложил рядышком на траву копья и приготовился принять понюшку табачку.

– Нкози, – сказал он.

– Да? – отозвался Шон и стал ждать, пока Мбежане отсыпает порцию темного порошка на ноготь.

– Нкози, у этой каши какой-то странный вкус.

Он втянул табак в ноздрю и чихнул.

– Да?

– Мне кажется, след изменился.

Розовой ладонью Мбежане вытер остатки понюшки с ноздрей.

– Ты говоришь загадками.

– Люди, за которыми мы идем, едут совсем не так, как раньше.

Шон несколько секунд размышлял над услышанным и наконец понял. Да! Мбежане совершенно прав. Прежде отряд Леру ехал рассеявшись, трава была примята по ширине футов в пятьдесят, а с этого утра они скакали двумя колоннами, как регулярная конница.

– Они едут так же, как и мы, нкози, копыта их лошадей ступают там, где ступают копыта ведущих. И теперь трудно сказать, сколько их там человек.

– Нам известно, что их около шести сотен… Погоди! Мне кажется, я понимаю, о чем ты…

– Нкози, мне приходит в голову, что там, впереди, уже не шесть сотен.

– Черт возьми! Должно быть, ты прав. – Шон вскочил и принялся беспокойно расхаживать. – Он снова разбил свой отряд. Мы проехали через дюжину скалистых мест, где он мог оставить небольшие группы своих людей. И к вечеру у нас впереди останется человек пятьдесят, они рассыплются, бросят нас в темноте и станут по одному пробираться к заранее условленному месту встречи. – Он ударил кулаком по ладони. – Именно так, черт побери! – Шон резко повернулся к Саулу: – Помнишь ручей, который мы пересекли в миле позади? Это было бы идеальное место.

– Ты серьезно рискуешь, – предостерег его Саул. – Если вернемся и окажется, что ты ошибся, потеряем его навсегда.

– Нет, я прав, – отрезал Шон. – Уверен, что прав. Отдавай приказ по коням, мы возвращаемся.

Шон остановился на берегу ручья и всмотрелся в поток чистой, искрящейся на солнце воды, бегущей по гравию и круглой гальке.

– Они должны были двинуться вниз по течению, иначе подняли бы муть и мы бы ее увидели.

Он повернулся к Саулу:

– Я возьму пятьдесят человек, чтобы не поднимать много пыли. Жди с остальными час, потом следуй за мной.

– Mazeltov, – улыбнулся Саул.

Шон пустил по обоим берегам по следопыту-зулусу, а сам с Экклсом и пятьюдесятью всадниками двинулся за ними на северо-запад. Ориентиром служили вздымающиеся у них за спиной на фоне неба бледно-синие вершины Дракенсберга; вокруг расстилались увядшие и побуревшие зимние травы, перемежаемые складками скальных кряжей и неглубоких долин. На каменистой почве вдоль кряжей росли коротенькие и толстые алоэ: словно темно-красные канделябры, они выставляли напоказ многочисленные цветочки; в долинах по берегам ручья рос корявый колючий кустарник. Небо заволокло высокими, холодными тучами. Бледные солнечные лучи совсем не грели, ветер пронизывал тело насквозь, словно острый нож.

Проехав мили две вниз по течению, Шон стал беспокоиться. То и дело наклоняясь в седле, он осматривал почву, по которой уже прошел Мбежане.

– Мбежане, ты уверен, что мы их не упустили? – не выдержав, окликнул он зулуса.

Идущий впереди на полусогнутых, словно крадущийся охотник, Мбежане выпрямился, не торопясь повернулся к Шону и с холодной надменностью бросил на него взгляд. Потом перекинул на другое плечо боевой щит и, так и не удостоив Шона ответом, продолжил поиски.

Ярдов через пятьдесят он снова выпрямился.

– Нет, нкози, – сообщил он. – Я их не упустил.

Наконечником ассегая он указал на глубокие отметины на берегу, оставленные карабкающимися наверх лошадьми, а также на примятую траву, на которой осталась грязь, стертая с лошадиных ног.

– Они у нас в руках! – с облегчением воскликнул Шон и услышал за спиной возбужденный говор своих людей.

– Отличная работа, сэр, – улыбнулся Экклс, и усы его свирепо дернулись.

– Сколько их, а, Мбежане?

– Не больше двадцати.

– Когда прошли?

Зулус нагнулся и потрогал землю.

– Грязь успела подсохнуть, – не сразу ответил он. – Они были здесь утром в половине солнца.

«Значит, когда утро было в самом разгаре, – подумал Шон. – Они опережают нас часов на пять».

– След четкий? Ты можешь бежать?

– Да, нкози.

– Тогда беги, Мбежане.

След повернул на запад, потом резко вильнул и с прежним упорством снова стал держаться южного направления; маленький отряд Шона сомкнул ряды и легким галопом двигался вслед за Мбежане.

«На юг, все время на юг. Зачем? – напряженно размышлял Шон. – Что он задумал, что надеется совершить, имея всего шестьсот бойцов?»

«А что, если… – Мозг Шона лихорадочно заработал, пытаясь поймать мелькнувшую в голове смутную мысль. – Что, если он собирается проскользнуть сквозь подразделения пехоты и кавалерии англичан, стоящие на его пути, и сорвать приз посерьезнее?»

Например, захватить железную дорогу, как предположил Саул. Нет, эту идею Шон быстро отбросил. Ян Пауль не стал бы рисковать своим отрядом за столь маленький куш.

Что же тогда? Кейп? Черт возьми, вот оно что! Кейп! Эту богатую и благодатную область пшеничных полей и виноградников! Спокойную и безмятежную землю, где люди благоденствуют под столетним правлением британской короны, – а с другой стороны, они одной крови с Леру, с де Ветом и Яном Сматсом.

Сматс уже переправил свой отряд через Оранжевую реку. И если Леру последует за ним, а потом еще и де Вет… если буры Кейпа нарушат свой ненадежный нейтралитет и пачками станут вступать в отряды коммандос… Голова Шона распухла от одной этой мысли. Нет, сейчас об этом лучше не думать, надо сосредоточиться на ближайшей задаче.

«Итак, Ян Пауль идет на Кейп. Всего только с шестью сотнями бойцов? Нет, у него наверняка больше. Он спешит на соединение с другими отрядами. Но с кем? С де ла Реем? Нет, де ла Рей сейчас в Магалисберге. С де Ветом? Тоже нет, де Вет далеко на юге, он едва успевает уворачиваться от наших колонн, которые наседают на него. С Зицманном? А ведь точно, с Зицманном! У Зицманна полторы тысячи бойцов. Теперь все понятно.

Но где же у них назначена встреча? Скорей всего, на какой-нибудь реке – для двух тысяч лошадей нужна вода. На Оранжевой слишком опасно, значит где-нибудь на Ваале. Но где? Это место должно быть легко узнаваемо. Рядом с каким-нибудь бродом? Нет, наша кавалерия контролирует все броды. Где-нибудь там, где в Вааль впадает приток? Пожалуй».

Шон торопливо расстегнул седельную сумку и достал планшет с тяжелой картой, наклеенной на холст. Положив ее на бедро, развернулся в седле и принялся внимательно изучать.

– Так, мы сейчас, значит, здесь, – бормотал он, ведя пальцем на юг. – На Падде!

– Простите, сэр? – спросил Экклс.

– На реке Падда, Экклс, на Падде!

– Да, сэр, – не стал спорить Экклс, скрыв недоумение под полной невозмутимостью.

Далеко внизу, в темноте долины, вспыхнул единственный огонек костра и скоро погас, оставив лишь тускло светящиеся угли.

– Все готово, Экклс, – прошептал Шон.

– Да, сэр! – не повышая голоса, коротко отозвался Экклс.

– Я спускаюсь сейчас, – сказал Шон.

Он подавил в себе желание снова повторить свои распоряжения. Хотелось еще раз сказать, что главное – не дать никому уйти, но он знал, что для Экклса и одного раза достаточно.

– Слушайте сигнал, – прошептал он.

У буров оказался только один часовой. Они чувствовали себя в безопасности, уверенные в том, что их военная хитрость удалась и они оторвались от преследователей; теперь они крепко спали вокруг весьма небрежно замаскированного костра. Шон и Мбежане тихо спустились и присели в траве шагах в двадцати от сидящего на высокой скале часового. Его силуэт неясно вырисовывался на фоне усеянного звездами неба, и Шон с минуту приглядывался к нему, не решаясь действовать.

– Он тоже спит.

Мбежане хмыкнул.

– Возьми его тихо, – прошептал Шон. – Так, чтобы не упала винтовка.

Мбежане сделал движение вперед, но Шон положил ему руку на плечо:

– Только не убивай, в этом нет необходимости.

И Мбежане тихо, как леопард, двинулся к скале.

Шон ждал, напряженно всматриваясь в темноту. Томительно тянулись секунды – и вдруг бур куда-то пропал со скалы. Приглушенный сдавленный вздох, звук скользящего вниз тела – и тишина.

Шон терпеливо ждал, и скоро Мбежане вернулся, так же тихо, как уходил.

– Готово, нкози.

Шон отложил винтовку в сторону, приложил ладони к губам и, надув щеки, издал переливчатый звук – так кричит ночная птица. Один из спящих возле костра пошевелился и что-то пробормотал. Немного подальше переступила копытами лошадь и тихо заржала сквозь ноздри. Потом Шон услышал, как стукнула галька и зашуршали по траве осторожные шаги – едва слышные звуки, уносимые ветром.

– Экклс? – тихо спросил Шон.

– Да, сэр.

Шон встал, и они подошли к лагерю.

– Подъем, джентльмены! – заорал Шон на африкаансе. – Завтрак готов!

Буры протирали глаза и видели, что рядом с каждым стоит солдат, наставив в грудь ствол «ли-метфорда».

– Разжечь костер побольше, – распорядился Шон. – Собрать у них все винтовки.

Все оказалось как-то совсем легко, и Шона это обстоятельство слегка раздражало.

– Мбежане, приведи часового, – отрывисто приказал он. – Хочу посмотреть, не сильно ли ты его зашиб.

Мбежане приволок на себе часового и положил у костра. Шон плотно сжал губы, увидев, что голова бедняги свесилась, ноги не шевелились.

– Да он у тебя мертвый, – с укором констатировал Шон.

– Нет, нкози, он просто спит, – возразил зулус.

Шон опустился на колени рядом с часовым и повернул его лицом к свету костра. Перед ним предстал даже не мужчина, а юный парнишка с худым, болезненным лицом; щеки его покрывал легкий пушок едва пробивающейся бороды. В уголке глаза желтым гноем нарывал ячмень. Парень дышал.

Подняв голову, Шон оглядел остальных пленных. Их всех уводили за пределы слышимости, чтобы никто из них не вмешался в разговор командира с юным бурским часовым.

– Мбежане, воды.

Зулус послушно принес флягу с водой, лежавшую у костра. Шон тем временем исследовал огромную шишку на макушке юноши.

– Ладно, жить будет, – проворчал он.

Губы его скривились от отвращения к тому, что ему предстояло делать, как только парень очухается. А сделать это придется, пока тот еще заторможен и слаб от удара. Шон набрал в ладонь холодной воды и брызнул в лицо парнишке. Тот глубоко, с трудом вздохнул и повернул голову.

– Просыпайся, – обратился к нему Шон на африкаансе. – Просыпайся.

– Дядя Пауль? – промямлил парень.

– Просыпайся, – повторил Шон.

Тот с трудом сел.

– А где… Вы англичане! – воскликнул он, заметив военную форму.

– Да, – отрезал Шон. – Мы англичане. А ты пленный.

– А где дядя Пауль? – спросил мальчик, дико оглядываясь вокруг.

– О нем не беспокойся. Встретишься с ним на корабле, когда вас повезут на остров Святой Елены. Леру и Зицманн вчера тоже попали в плен на реке Вааль.

– Дядя Пауль попал в плен!

Глаза мальчика, все еще с заторможенным и мутным взглядом, округлились, когда он услышал это страшное известие.

– А вам откуда известно? Наверно, там был какой-то предатель… кто-то вам сообщил… Как вы узнали о месте встречи?

Он замолчал, обдумывая, что произошло.

– Но как же… Дядя Пауль еще не мог добраться до Вааля, мы расстались только вчера.

Тут он с ужасом понял, что проговорился.

– Вы меня запутали… обманули… – прошептал он. – Вы обманули меня.

– Ну извини, – просто ответил ему Шон.

Он встал и направился к сторожившему пленников Экклсу.

– Когда прибудет капитан Фридман, передайте, чтобы направлялся с отрядом в гарнизон Феринихинга и ждал меня там. А я со своим слугой иду вперед, – отрывисто проговорил он и повернулся к зулусу. – Мбежане, приведи лошадь.

Шон никому не хотел доверить дело доставки новости Эйксону.

На следующий день он добрался до охраняемой блокпостами железной дороги и сел на поезд, идущий к северу. И уже утром, усталый и грязный, с воспаленными от копоти глазами, вышел на станции Йоханнесбурга.

53

Ян Пауль Леру остановил лошадь, и крохотный отряд за его спиной сбился в кучу. Все напряженно вглядывались вперед.

Вааль – река широкая, своей мутной бурой водой прорезавшая русло между крутыми песчаными берегами. Вдоль них то здесь, то там растут деревья с колючими ветками, под которыми армии в три тысячи всадников никак не укрыться. Но Леру выбирал место встречи очень тщательно. Именно здесь маленькая речушка Падда, петляя между небольшими холмами, впадала в Вааль, и как раз среди этих холмов армию не так-то просто обнаружить – правда при условии, что сама армия станет соблюдать крайнюю осторожность. А как раз осторожностью Зицманн легкомысленно пренебрегал.

По всему вельду длинной бледной пеленой стелился дым от дюжины костров, на песчаных отмелях посредине реки открыто поили лошадей, в воде шумно плескались не менее сотни человек, а на колючих ветках деревьев сушилось постиранное белье.

– Вот дурак! – прорычал Леру и пустил лошадь вскачь.

Он вихрем ворвался в лагерь и спрыгнул с лошади.

– Минхеер, разве так можно?

Зицманну уже почти сравнялся седьмой десяток. Его белоснежная бородища спускалась до пятой пуговицы жилетки. Он был не генерал, а священник, и его отряд продержался так долго лишь потому, что эффективности от него ждать не приходилось: британцы от этих вояк не испытывали ни малейшего беспокойства. Лишь под мощным давлением де ла Рея и Леру Зицманн решил принять участие в этом безумном предприятии. Последние три дня, пока он ждал подхода сил Леру, его одолевали сомнения и дурные предчувствия. То и другое разделяла и его жена: у буров он был единственным командиром, который таскал за собой любимую женщину.

Зицманн, сидевший возле костра, встал со стула и бросил свирепый взгляд на рыжебородого гиганта Леру, лицо которого от ярости покрылось пятнами.

– Минхеер, – прорычал он, – не забывайте, что вы разговариваете не только с человеком, который гораздо старше вас годами, но и с представителем Церкви!

В таком тоне начались долгие дискуссии, которые заполнили все последующие четыре дня. За это время Леру увидел, что его смелый план гибнет на глазах, погрязая в хаотическом сумбуре самых незначительных мелочей. На потерю первого дня, проведенного в молитве, он не сердился, напротив, хорошо понимал, что молитва – вещь важная и необходимая. Без благословения Божия, как и без активных военных операций, все предприятие непременно провалится, поэтому проповедь, которую он в тот день прочитал, длилась чуть более двух часов, а тему он выбрал из Книги Судей: «Выходить ли мне еще на сражение с сынами Вениамина, брата моего, или нет? Господь сказал: идите; Я завтра предам его в руки ваши».

На этот раз Зицманн превзошел его на сорок минут. Но ведь, как указывали люди Леру, Зицманн – профессионал, в то время как дядя Пауль – проповедник, не имеющий духовного сана.

Следующим и наиболее принципиальным вопросом стало избрание Верховного командующего совместным предприятием. Зицманн был старше Леру на тридцать лет, и этот факт говорил в его пользу. Кроме того, он привел с собой на Вааль тысячу шестьсот человек, в то время как Леру – всего шестьсот. Однако Леру одержал победу под Коленсо и под Спион-Коп и потом постоянно принимал участие в боевых действиях, причем не без успеха, включая пуск под откос восьми поездов и уничтожение четырех британских транспортных колонн. Зицманн был заместителем командующего в битве при реке Моддер, но с тех пор активных действий не предпринимал, стараясь сохранить свой отряд в полном составе.

Дебаты продолжались три дня. Зицманн упрямо отказывался решить вопрос голосованием, пока не почувствовал, что мнение людей склоняется на его сторону. Леру хотел возглавить поход не ради удовлетворения личного тщеславия, а потому, что понимал: под началом этого крайне осторожного и упрямого старика им здорово повезет, если они доберутся до Оранжевой реки, а уж о том, чтобы успешно ворваться в Кейп, не могло идти и речи.

Все козыри находились на руках Зицманна, и самое забавное заключалось в том, что получил он их просто потому, что за последние полтора года не предпринимал никаких активных действий.

Когда два года назад лорд Робертс с ходу взял Преторию, он встретил лишь символическое сопротивление, поскольку правительство Южно-Африканской Республики по восточной железной дороге ретировалось в Коматипоорт. А вместе с ним и вся казна Претории, которая составляла два миллиона фунтов в золотых соверенах Крюгера. Потом, когда старый президент Крюгер отбыл в Европу, часть этой казны отправилась вместе с ним, но то, что осталось, поделили командиры отрядов коммандос, чтобы использовать как средства на продолжение войны.

За несколько месяцев большая часть доли, доставшейся Леру, ушла на покупку продуктов у местных племен, боеприпасов – у португальских торговцев оружием, а также на жалованье бойцам. Во время ночного боя с одним из совершающих рейд британских отрядов остатки средств оказались утеряны, как и пушечка системы Гочгиса с двадцатью лучшими бойцами и сотней отборных лошадей, чья утрата являлась невосполнимой.

Зицманн явился к месту встречи с вьючными мулами, нагруженными тридцатью тысячами соверенов. От этого золота в огромной степени будет зависеть удачное вторжение в Кейп. Вечером четвертого дня большинством в две сотни голосов его надлежащим порядком избрали главнокомандующим, и в течение двенадцати часов новоизбранный командир демонстрировал перед всеми бойцами, как хорошо он подготовился для исполнения этой задачи.

– Значит, завтра утром выступаем, – проворчал сидящий рядом с Леру бур.

– Давно пора, – отозвался другой.

Они завтракали вяленым мясом, разрезанным на твердые узенькие полоски; Яну Паулю все-таки удалось убедить Зицманна в том, что разводить костры и готовить еду опасно.

– Про людей ван дер Берга ничего не слышно? – спросил Леру.

– Пока ничего, дядя Пауль.

– Что-то с ними случилось, иначе появились бы здесь еще несколько дней назад.

– Скорее всего, – согласился Леру. – Наверно, нарвались на англичан.

«Двадцать отличных бойцов, – подумал он, тихо вздыхая, – и Хенни с ними». Он очень любил этого мальчика, да и все его любили. Он стал добрым талисманом всего отряда.

– По крайней мере, не будут в этом участвовать – повезло, черт возьми, – брякнул один, не подумав, и Леру резко повернулся к нему.

– А ты чего сидишь? Давай, лапки кверху и топай к англичанам, тебя тут никто не держит, – тихо проговорил он, и в глазах сверкнула свирепая молния.

– Дядюшка Пауль, я совсем не то хотел сказать.

– Тогда лучше помолчи! – прорычал Леру.

Он хотел продолжить, но с вершины холма вдруг донесся крик часового, и они вскочили на ноги.

– Разведчик возвращается!

– С какой стороны?

– Вдоль берега! Несется как бешеный!

Застыв на месте, все сразу замолчали – это стало единственным внешним признаком, что их охватил страх. Время сейчас такое: всадник, который мчится во весь опор, явно несет недобрые вести.

Они смотрели, как верховой, взметая вокруг себя тучу брызг, пересекает реку на мелководье, соскальзывает с седла и плывет рядом с лошадью через глубокие места. Наконец, мокрые с головы до ног, лошадь и всадник, тяжело дыша, выбрались на берег и оказались в лагере.

– Хаки! – выкрикнул боец. – Хаки совсем близко!

Леру подбежал к разведчику и схватил его лошадь за уздцы.

– Сколько их? – спросил он.

– Большая колонна.

– Тысяча?

– Больше. Намного больше… шесть или семь тысяч.

– Черт побери! – выругался Леру. – Конница?

– Пехота и пушки.

– Как близко?

– Будут здесь еще до полудня.

Леру бросился вниз по склону к фургону Зицманна:

– Вы слышали, минхеер?

– Ja, слышал, – не торопясь, кивнул Зицманн.

– Надо седлать лошадей, – сказал Леру.

– Они еще, может, нас и не найдут. Может, пройдут мимо.

Зицманн проговорил это не очень-то уверенно, и Леру удивленно уставился на него.

– Вы что, с ума сошли? – прошептал он.

Старик покачал головой, явно смутившись.

– Надо срочно седлать коней и выдвигаться на юг! – прошипел Леру; в запале он схватил Зицманна за лацканы сюртука и принялся трясти.

– Нет, только не на юг – все кончено. Надо возвращаться назад, – пробормотал старик, и тут вдруг его смущение исчезло. – Но прежде надо помолиться. Господь избавит нас от руки филистимлян.

– Минхеер, я требую… – начал было Ян Пауль, но еще один тревожный крик с вершины холма не дал ему продолжить.

– Всадники! С юга! Кавалерия!

Леру бросился к лошадям. Вскочив на первую попавшуюся, еще не оседланную, ухватил ее за гриву и развернул к холму; подгоняя пятками, он направил ее вверх по крутому каменистому склону. Лошадь, скользя и спотыкаясь, одолела подъем, и он соскочил с нее рядом с часовым.

– Вон там! – протянул руку тот.

С юга между холмами, словно колонна вышедших на охоту крохотных муравьев, столь незначительных по сравнению с бескрайними просторами саванны, покрытыми бурой травой, под бесконечным открытым небом, на расстоянии четырех-пяти миль двигался, вытягиваясь, но сохраняя порядок, эскадрон всадников.

– Нет, только не туда. Туда идти нельзя. Надо возвращаться.

Леру повернулся на север:

– Надо ехать в ту сторону.

Но и на севере он вдруг заметил клубы пыли, и сердце его болезненно сжалось. Пыль плыла над землей так низко и была столь реденькой, что могла оказаться просто жарким маревом над землей или поднятым ветром пыльным облаком, – но нет, Леру понимал, что это не так.

– Значит, они уже и там, – прошептал он.

Эйксон бросил на них свои отряды с четырех направлений. Спасения не было.

– Ван дер Берг! – горько прошептал Леру. – Поднял перед англичанами лапки кверху и выдал нас.

Он еще секунду смотрел на пыль вдалеке, потом стал быстренько обдумывать, как организовать оборону.

– Река – одна линия защиты, – бормотал он. – С флангов нас прикрывают вот этот холм и вон тот.

Он пробежал взглядом по небольшой долине, где протекала речка Падда, стараясь хорошенько запомнить характер склона и рельефа местности – каждый выступ, каждую складку – и определить, где имеется возможность выгоднее установить захваченные у врага «максимы», где у подножия холмов или под крутым берегом реки спрятать лошадей, а где сосредоточить резервы.

– Северный холм пятьсот бойцов еще могут удерживать, но на реке нужно не меньше тысячи.

Ян Пауль вскочил на лошадь и кликнул часового:

– Оставайся здесь. Пришлю тебе еще людей. Вдоль гребня устроить окопы с брустверами – здесь и здесь.

Потом спустился к подножию холма, по пути лошадь приседала, скользя задними ногами.

– Где Зицманн? – крикнул он.

– В своем фургоне.

Леру галопом поскакал туда и рывком открыл брезентовый клапан входа.

– Минхеер… – начал он и запнулся.

Зицманн сидел на кровати, рядышком сидела его жена. На его коленях лежала раскрытая Библия.

– Минхеер, у нас мало времени. Враги окружают нас со всех сторон. Через два часа они будут здесь.

Зицманн поднял голову, и по мутному блеску глаз Леру понял, что тот не слышит его.

– «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем…»[87] – бормотал он.

– Командование я беру на себя, минхеер, – пробурчал Леру.

Зицманн снова вернулся к книге, а жена обняла его за плечи.

«Можно продержаться сегодня и от силы завтра, – думал Ян Пауль, лежа на самом высоком холме. – Конница на этих холмах бесполезна, поэтому, скорей всего, они пойдут в штыковую. Впрочем, больше всего надо бояться пушек, а уже потом штыков».

– Мартин ван дер Берг, – проговорил он вслух, – когда встретимся еще раз, я тебя за это убью.

Он внимательно наблюдал, как отцепляют пушки на дистанции, недосягаемой для винтовочной пули, и выстраивают батареи четкими геометрическими фигурами на бурой траве равнины.

– Nou skiet hulle, – пробормотал лежащий рядом с ним бур. – Теперь они будут стрелять.

– Ja, – согласился Леру. – Теперь они будут стрелять.

Из ствола одной из пушек вырвался клуб дыма.

Снаряд с грохотом разорвался где-то на нижних склонах, дым от разрыва секунду плясал на месте, вертясь вокруг собственной оси, как желтый призрак, потом ветер понес его вверх прямо на них. Бойцы сразу закашлялись, глотнув этой горьковатой гари.

Следующий снаряд разорвался на самой вершине холма, высоко подбросив кучу земли и камня, смешанных с дымом. Тут же ударили остальные орудия.

Бойцы Леру лежали, укрываясь за наскоро устроенными брустверами, а пушки противника тем временем долбили холм. Визжала и гудела шрапнель, высекала из скал искры, мощные толчки сотрясали землю под их животами, оглушали так, что они уже едва слышали крики раненых. Высоко в небо поднималось огромное облако пыли и гари. Оно поднялось так высоко, что его увидел находящийся в пятнадцати милях к северу от Вааля Шон Кортни.

– Похоже, Эйксону удалось захватить их врасплох, – пробормотал Саул.

– Да, ты прав, – согласился Шон. И тихо добавил: – Вот бедняги, черт бы их побрал.

– Интересно, почему это нам не дали поучаствовать в травле этого зверя, – проворчал вахмистр Экклс.

Далекий рокот пушечной канонады пробудил в нем жажду крови, и огромные усищи его задергались от разочарования.

– Несправедливо получается, сэр, ведь это мы полтора года гонялись за стариной-буром… могли бы и нас допустить к раздаче.

– Мы здесь в засаде, Экклс. Генерал Эйксон хочет их выкурить и погнать прямо на нашу конницу, но если кто пробьется через порядки загонщиков, тогда они наши, – пояснил ему Шон.

– Да я чего… я ничего… все равно как-то не совсем справедливо, – повторил Экклс. Но тут вспомнил о хороших манерах и добавил: – Извините, сэр.

54

Генерал Эйксон восторженно водил биноклем, разглядывая вдалеке группу холмов. Иногда сквозь дым и пыль не совсем отчетливо просматривались их вершины.

– Попались! Они у нас в руках, сэр! – улыбался Петерсон.

– Это точно, попались, – согласился Эйксон.

Чтобы слышать друг друга сквозь грохот орудий, приходилось кричать; лошади под ними дрожали и приплясывали.

Галопом подскакал курьер, отдал честь и вручил Петерсону донесение.

– Что там? – спросил Эйксон, не опуская бинокля.

– Николс и Симпсон заняли позиции для атаки. Они рвутся в бой, сэр.

Петерсон посмотрел на холмы, окутанные пылью и огнем, сопровождающими бойню.

– Им повезет, если найдут там хоть одного, кто способен драться, – добавил он.

– Найдут, – заверил его Эйксон.

Ярость артиллерийского огня не могла ввести его в заблуждение. Под Спион-Коп они остались живы в гораздо худших условиях.

– Вы что, хотите дать им уйти, сэр? – осторожно спросил Петерсон.

Эйксон еще минуту смотрел на холмы, потом опустил бинокль и достал из нагрудного кармана часы. Четыре часа. До наступления темноты оставалось еще три.

– Пора! – сказал он. – Пишите приказ к атаке.

Петерсон быстро нацарапал приказ и отдал на подпись Эйксону.

– Hier Kom Hulle![88] – донесся до Леру крик в нескончаемом грохоте рвущихся снарядов; этот крик подхватили, и он пошел по всей линии обороны.

– Вот и они!

– Pasop![89] Они атакуют!

Он встал, и на мгновение к горлу подкатила тошнота – слишком наглотался ядовитых газов от разрывов. С трудом подавив дурноту, Ян Пауль посмотрел на реку. На секунду пелена пыли рассеялась, и он увидел продвигающиеся к холмам порядки крохотных солдат в хаки. Да, они пошли в атаку.

Он побежал к реке, где оборонялись свои:

– Подпускайте как можно ближе, бейте наверняка! Пока не дойдут до меток, не стрелять!

С этой части холма все поле боя раскрывалось перед ним как на ладони.

– Ja, так я и думал, – пробормотал он. – Заходят с двух сторон, хотят разделить нас.

На участок, прилегающий к реке, наступали все те же шеренги маленьких фигурок. Шеренги выгибались, выравнивались, снова выгибались, но медленно и верно подвигались все ближе. Передняя шеренга уже подошла к его меткам, поставленным на расстоянии в тысячу ярдов; еще пять минут – и они будут в пределах досягаемости прицельного выстрела.

– Видны хорошо, – бормотал Леру, пробегая глазами по рядам меток.

Пока большинство его людей сооружали укрепления вокруг холмов и вдоль реки, другие мерили шагами расстояние и ставили перед линией обороны метки, обозначающие прицельную дальность. Через каждые двести пятьдесят ярдов они строили небольшие пирамидки из камней и мазали их беловато-серой грязью с реки. Этой военной хитрости британцы, похоже, так и не поняли, и, пока они приближались, прицелы на винтовках буров были установлены с точностью до ярда.

– За реку можно не волноваться, – решил Ян Пауль. – Там они не прорвутся.

Он даже позволил себе усмехнуться:

– Учишь их, учишь, все без толку. Каждый раз тупо лезут в самое пекло.

Он переключил внимание на левый фланг. Отсюда им грозила опасность, следовательно, здесь он должен лично руководить обороной. Леру побежал обратно, на свою прежнюю позицию, а вокруг и над его головой все так же с неослабевающей силой продолжали рваться снаряды и шрапнель.

Он упал между двумя бойцами, прополз немного вперед и, отстегнув перекинутый через плечо патронташ, положил его рядом на камень.

– Удачи, дядюшка Пауль! – крикнул один боец.

– И тебе, Хендрик, – отозвался он и установил прицел своей винтовки на тысячу ярдов.

– Уже близко, – пробормотал лежащий рядом.

– Очень близко. Удачи. Старайся не мазать.

Вдруг канонада прекратились, и наступила тишина. Такая тишина, что сердце защемило и стало еще страшнее, чем во время взрывов и рокота пушек. Ветром снесло в сторону пыль и дым, и сквозь их клочки выглянуло солнце, ярко осветив холмы и золотисто-бурую равнину, сверкая тысячами искр в бегущих водах Вааля. Фигурки солдат в хаки стали видны с такой отчетливостью, что рядом с каждой на земле просматривалась темная тень. Они подошли к самой линии меток.

Леру взял винтовку. Он уже давно наблюдал за фигурой, шагающей несколько впереди своей шеренги. Фигура дважды замедляла шаг, словно что-то крича, отдавая приказы шагающим за ней солдатам.

– Ты будешь первый, дружок, – тихонько проговорил Ян Пауль и взял офицера на мушку, тщательно выверяя ее в прорези прицела. Мягко нажал на курок, и отдача толкнула в плечо.

Прозвучал характерный для маузера трескучий выстрел, неприятно ударив в барабанные перепонки, и офицер повалился в траву.

– Ja! – сказал Леру и передернул затвор винтовки.

Буры открыли огонь, но не залпами и не непрерывным бешеным беглым огнем, как это происходило под Коленсо, а стрельбой размеренной, неторопливой, которая демонстрировала, что каждый выстрел тщательно выверен: буры начали свою охоту.

– Ну что, получил свое? – бормотал Леру, передергивая затвор; пустая гильза отлетела и звонко ударилась о скалу. – Вот вам еще, получите.

Снова выстрел, и еще один человек мертв.

В двух местах на высотке заработали пулеметы, ожесточенно поливая противника огнем.

Еще не добравшись до второго ряда меток, первая шеренга пехоты перестала существовать. Их трупы валялись в траве – прицельный огонь буров уничтожил ее полностью. За первой шла вторая шеренга, приближаясь размеренно и ровно.

– Вот гады, вы только посмотрите на них, все идут! – крикнул боец, лежащий подальше.

Несмотря на то что они уже видели такое не один десяток раз, эти оборванные фермеры боялись бесстрастно продвигающихся вперед солдат британской пехоты.

– Эти люди бьются не на жизнь, а на смерть, – пробормотал боец, лежащий рядом с Леру.

– Так давай им поможем, пусть умирают! – крикнул Ян Пауль.

А внизу, на равнине, шеренги солдат все так же медленно и непоколебимо дошли до третьего ряда меток.

– Стреляйте, парни. Целься хорошенько! – проревел Леру; теперь он уже различал сверкающие штыки.

Он вдавил в магазин новую обойму и тыльной стороной ладони смахнул со лба капли пота. Прицелившись, он следующими шестью выстрелами положил еще четверых. И тут заметил: кое-что изменилось. В одном месте шеренга выгнулась дугой, солдаты прибавили шагу, тогда как на флангах она дрогнула и распалась на части: солдаты останавливались, некоторые стали пятиться или искать любое, даже самое ненадежное укрытие.

– Они выдохлись! – возбужденно заорал Леру. – Они сейчас побегут!

Движение вперед приостановилось. Способность солдат противостоять плотному огню, который нанес им большие потери, иссякла: одни повернули обратно, другие попадали на землю, а офицеры забегали вдоль шеренги, приказывая продолжать атаку. И тем самым выдавали себя бурам: теперь сомнений не оставалось, кто офицер, а при стрельбе с такого расстояния английских командиров ожидала скорая смерть.

– Им конец! – заорал Леру.

По всей линии бурской обороны прошелестели негромкие радостные возгласы, и огонь винтовок усилился, внося растерянность и неразбериху в ряды наступающей пехоты.

– Бей их, парни! Огонь! Продолжать огонь!

Следующие шеренги перегоняли передних, останавливались, смешивались с ними, отступали и падали, а «максимы» и маузеры продолжали косить их ряды.

Где-то далеко на просторах равнины послышался жалобный голос горна, и, пока он плакал, последние судорожные попытки продвинуться вперед прекратились, атака захлебнулась, и началось повальное отступление. Солдаты бежали, переступая через убитых, не обращая внимания на раненых.

Над обороняющимися пролетел одиночный снаряд и взорвался в долине у них за спиной. Но тут же, словно в бессильной ярости, орудия снова стали бить по холму. И среди вспышек и взрывов пятьсот буров радостно кричали, смеялись и размахивали винтовками вслед отступающей пехоте противника.

– Как дела на реке? – крикнул Леру в общем шуме и грохоте.

И через некоторое время получил ответ:

– Они до реки даже не дошли. Там тоже атака отбита.

Леру снял шляпу и вытер потное, покрытое пылью лицо. Потом посмотрел на заходящее солнце.

– Боже Всемогущий, мы все благодарим Тебя за этот день. Молим Тебя: будь милостив к нам и веди нас за собой во все грядущие дни.

Артиллерийский огонь до самой ночи продолжал бить по холмам, словно хлещущие в скалистый берег волны разбушевавшегося моря. Потом, уже в темноте, буры увидели разбросанные по широкой равнине, как желтые цветы по клумбе, огни британских бивуаков.

55

– Мы должны прорываться нынче же ночью, – сказал Леру, глядя через пламя костра на сидящего напротив Зицманна.

– Нет, – тихо отозвался старик, не глядя на него.

– Почему? – строго спросил Леру.

– Мы вполне можем удержать эти холмы. Они нас отсюда не выкурят.

– Ja! Мы можем продержаться завтра, два дня, максимум неделю, но потом нам конец. От одних пушек мы потеряли сегодня пятьдесят человек.

– А они – несколько сотен. Господь поразил их, и они погибли.

Зицманн поднял наконец на него глаза, и голос его окреп.

– Мы будем стоять здесь, уповая на милосердие Господа.

Среди тех, кто слушал, прошел одобрительный гул.

– Минхеер… – начал Леру.

Он на секунду прикрыл глаза и прижал к ним пальцы, чтобы унять страшную боль. Его мутило – надышался вредных газов после разрывов, к тому же он страшно устал. Да, и для него было бы легче оставаться на месте. В этом нет никакого бесчестья, ведь они дрались, как никто еще никогда не дрался. Еще два дня – и все кончится, а мертвые сраму не имут. Он отнял руки от лица.

– Минхеер, если мы не прорвемся нынче же ночью, то никогда уже не прорвемся. К завтрашнему дню у нас не останется сил.

Он замолчал, нужные слова не сразу приходили в голову и казались уродцами – мозг притупился от вредного дыма и оглушительных взрывов. Он посмотрел на свои руки: на запястьях гноились ранки. Позора не будет. Они примут последний бой, и потом все кончится.

– Дело даже не в позоре, – пробормотал он.

Потом встал, и все молча смотрели на него, потому что он собирался говорить. Ян Пауль умоляюще протянул руки вперед, к товарищам по оружию, и пламя костра осветило его лицо снизу, оставив глаза в тени; они казались темными провалами, словно пустые глазницы в черепе. Он стоял, и лохмотья одежды свободно болтались на его костлявом, истощенном теле.

– Братья… – начал он.

Но нужные слова все не приходили. В душе не было ничего, кроме потребности не сдаваться, продолжать бороться. Он опустил руки.

– Я ухожу, – просто сказал он. – Когда луна зайдет за горизонт, меня здесь уже не будет.

И он пошел прочь от костра. Один за другим бойцы вставали и следовали за ним, все из его отряда.

Шестеро человек, собравшись в кружок, сидели на корточках и смотрели на луну: край ночного светила уже коснулся вершины холма. Позади ждали оседланные лошади, из футляров торчали приклады винтовок. Возле каждой из шестисот лошадей, завернувшись в одеяло и пытаясь хоть немного поспать, лежал боец, полностью экипированный в дорогу. Лошади переступали ногами и беспокойно двигались, но в ночной тиши не раздавалось ни звяканья, ни топота – все было тщательно обмотано тряпками.

– Давайте повторим еще раз, чтобы каждый знал, что он должен делать, – сказал Леру, оглядывая всех, кто сидел с ним. – Я поеду первый с сотней бойцов, мы отправимся вдоль реки на восток. Теперь ты, Хендрик, какой у тебя маршрут?

– На юг, через порядки кавалерии, пока не рассветет, потом сделаю крюк и двинусь в сторону гор.

Леру кивнул.

– А ты? – спросил он следующего.

– На запад по берегу реки.

– Ja, а ты?

Он опросил всех по очереди.

– Место встречи – старый лагерь у холма Инхлозана, – сказал он, когда все отчитались. – Все согласны?

И они стали ждать, глядя на луну и слушая вопли шакалов, дерущихся за разбросанные по всей равнине трупы английских солдат. Потом луна скрылась за холмами, и Леру встал, разминая кости.

– Totsiens, kerels[90], – сказал он. – Пожелаем друг другу удачи.

Взяв поводья своей лошади, он повел ее к Ваалю, и сотня его товарищей с лошадьми молча последовала за ним.

Когда они проходили мимо фургона, стоящего на берегу Падды, старый Зицманн уже поджидал их, держа на поводу вьючного мула.

– Идете? – спросил он.

– Ja, минхеер. Мы должны уйти.

– Да пребудет с вами Господь.

Зицманн протянул ему руку, и они обменялись рукопожатием.

– Возьмите с собой этого мула. В сумках деньги. Нам они здесь уже не понадобятся.

– Спасибо, минхеер, – сказал Леру и махнул одному из своих, чтобы тот взял мула. – Удачи вам.

– Удачи, генерал.

В первый раз Зицманн назвал Яна Пауля генералом.

Леру спустился к внешней границе своей обороны и вышел в открытый вельд, где ждали британцы.

С первыми, еще тусклыми, проблесками рассвета в ночном небе порядки британцев остались позади, путь впереди был свободен. Хотя дважды в течение этой ночи вспышки отчаянной винтовочной перестрелки в темноте за спиной говорили о том, что не всем прорывающимся группам бойцов так повезло.

56

Шон с Саулом стояли возле маленькой двуколки. Мбежане принес им кофе.

– Ну и холодина, черт побери, уши отваливаются. – Шон взял свою чашку в обе ладони и с шумом стал прихлебывать.

– Не отвалятся, капюшон тебе на что? – отозвался Саул. – Вот двигаться надо больше, а то примерзнем к земле.

– Через часок рассветет, – сказал Шон. – Самое время сделать обход. Мбежане, гаси костер и приведи лошадь!

В колонне по два – двуколка замыкала строй, трясясь позади, – они начали обход внешнего контура патрулируемой ими территории. За последние четыре дня они проделывали это уже много раз, двигаясь взад и вперед по маршруту, который им определил Эйксон. Замерзшая трава хрустела и ломалась под копытами лошадей.

Пока следопыты из зулусов, как охотничьи собаки, рыскали впереди, а позади в своих шинелишках жались от холода бедные солдатики, Шон с Саулом снова начали свой бесконечный спор с того места, на котором закончили его вечером. Они уже зашли так далеко в будущее, что обсуждали возможность федерации с ответственным правительством, которое объединит все территории южнее реки Замбези.

– Как раз это уже десять лет и предлагает Родс, – заметил Саул.

– Не хочу иметь ничего общего с этим пронырой, – категорически заявил Шон. – Он навечно привяжет нас к Уайтхоллу, а значит, чем скорее мы избавимся от него и от Милнера[91], тем лучше, – таково мое мнение.

– Так ты хочешь избавиться от имперского правления? – спросил Саул.

– Конечно. Давайте скорее закончим войну и отошлем их обратно за море. Со своими делами мы сами управимся.

– Полковник, мне кажется, вы воюете не на той стороне, – заметил Саул.

Шон усмехнулся:

– Но серьезно, Саул…

Закончить он не успел. Из темноты выскочил Мбежане; зулус молчал, но, похоже, явился не просто так, и Шон остановил лошадь, чувствуя, как по рукам побежали мурашки.

– Что, Мбежане?

– Мабуну!

– Где? Сколько их?

Он слушал торопливые объяснения Мбежане, потом резко повернулся к вахмистру Экклсу, который тяжело дышал ему в затылок.

– Нам предстоит работенка, Экклс. Их около сотни, всего в миле впереди, идут прямо на нас.

Шон говорил сдавленным от волнения голосом. То же волнение заставляло усы на бесстрастном лице Экклса трепетать и подпрыгивать, словно крылья у бабочки.

– Развернуться в шеренгу, – приказал Шон. – Они в темноте притопают к нам прямо в лапы.

– Идут пешком, сэр?

– Нет. Как только появятся, встретим их огнем. Только, ради бога, не поднимайте шума.

Шон снова встал рядом с Саулом, а колонна по двое развернулась по обе стороны от них. Разговоры смолкли, слышались лишь цоканье копыт по каменистой почве, шуршание снимаемых тяжелых шинелей и негромкое звяканье затворов.

– Снова в бой, друзья, – прошептал Саул.

Шон не ответил. Он пытался побороть страх. Даже в этом рассветном холоде руки его были влажные. Он вытер их о штаны и достал из футляра винтовку.

– А как насчет пулеметов? – спросил Саул.

– Времени нет устанавливать, – хрипло ответил Шон. Прокашлялся и только потом продолжил: – Да они и не понадобятся, силы шесть к одному.

Он оглядел линию молчащих солдат. Темные фигуры на фоне травы, светлеющей в рассветной мгле. Он видел, что каждый из его бойцов пригнулся в седле вперед, у каждого на коленях лежит наготове винтовка. Напряжение в полумраке росло, – казалось, его можно потрогать руками. Даже лошади заразились им, переступая под всадниками, они нервно двигались из стороны в сторону, кивали от нетерпения. «Господи, – подумал Шон, – только бы ни одна не заржала».

Он напряженно всматривался в темноту. Казалось, страх его, помноженный на страх остальных ждущих, настолько сгустился в предутреннем воздухе, что буры обязательно должны его учуять.

В рассветном полумраке прямо перед ними, немного левее, проступило темное пятно. Несколько секунд Шон всматривался: оно слегка напоминало тень освещенного луной дерева в открытом вельде и при этом медленно двигалось.

– Ты уверен, что это буры? – шепотом спросил Саул.

Сомнение охватило и Шона, он даже испугался. И пока колебался, не зная, что делать, тень вытянулась к ним навстречу, и теперь уже слышался топот копыт.

Буры? Он отчаянно искал хоть какой-то знак, чтобы с чистой совестью атаковать противника. Буры или нет? Никакого знака, одна лишь тень, которая надвигается все ближе, слышны только негромкие звуки ее движения, только цокот и скрип в рассветной мгле.

Они уже совсем близко, не больше сотни ярдов, и все равно невозможно узнать, что за темная масса наплывает прямо на них.

– Шон… – прошептал Саул, но не закончил.

Почуяв чье-то приближение, вдруг нервно заржала его лошадь. От неожиданности какой-то солдат неподалеку испуганно охнул. И почти сразу же Шон получил знак, которого ждал.

– Wie’s daar? – послышался вопрос на гортанном африкаансе.

– В атаку! – заорал Шон и пришпорил коня.

Вся шеренга мгновенно рванулась на буров. Солдаты неслись вперед – грохотали копыта, звенели крики, и непрерывно трещали выстрелы, вспыхивающие вдоль всей линии атаки.

Стоило Шону помчаться на врага, как весь страх остался позади. Придерживая приклад винтовки под мышкой, Шон стрелял вслепую и кричал, сливая свой голос с воплями шести сотен солдат, ведя их за собой на буров.

Те не выдержали и дрогнули. Да и не могли не дрогнуть, сопротивление казалось безумием. Они развернули своих выдохшихся лошадей к югу.

– Сомкнуть ряды! – заорал Шон. – Всем ко мне!

Шеренга укоротилась и сжалась, солдаты сбились в плотную массу всадников и, продолжая вести огонь, помчались на буров. Те, охваченные диким отчаянием, бросились наутек.

Прямо на пути Шона попалась бьющаяся тяжелораненая лошадь, придавившая своей тяжестью всадника. Зажатый со всех сторон, уклониться он уже не мог.

– Давай, мальчик мой! – крикнул Шон и, помогая лошади коленями и руками, заставил ее сделать прыжок; она перелетела через препятствие, слегка споткнувшись при приземлении. И снова вперед в азартной погоне за врагом среди толкающихся и орущих товарищей.

– Догоняем! – кричал Саул. – На этот раз не уйдут!

Лошадь, скакавшая рядом с ним, попала копытом в ямку, кость ноги ее с треском сломалась, и она повалилась на землю, высоко подбросив всадника, который, сделав в воздухе несколько кувырков, грохнулся на землю. Ряды тут же сомкнулись, заполняя брешь, и погоня, не останавливаясь, помчалась по равнине дальше.

– Впереди холм! – крикнул Шон, увидев темные очертания на фоне рассветного неба. – Не дайте им доскакать до него!

Он вонзил шпоры в бока своей лошади.

– Не догоним! – крикнул Саул. – Они попрячутся в скалах!

– Черт возьми! – выругался Шон. – Вот зараза!

За последние несколько минут почти совсем рассвело. Утро в Африке наступает быстро: едва солнце покажется из-за горизонта, вскоре становится совсем светло. Шон уже ясно видел, что передние буры скрываются за скалами, спрыгивают с лошадей и ныряют с ними в укрытие.

– Скорее! – яростно кричал Шон. – Скорее!

Он с досадой смотрел, как ускользает из рук быстрая победа. С нижних склонов холма уже заговорили в ответ маузеры, и последние всадники противника спешивались и скрывались в скалах. Лишившиеся седоков лошади обезумели и с выпученными глазами, звеня пустыми стременами, бросились на бойцов Шона; те уворачивались, сталкиваясь друг с другом, и вся мощь неожиданной атаки рассеялась, сойдя на нет.

Оставшийся без хозяина мул с кожаной сумкой на спине карабкался между скалами все выше; тут его смертельно ранила шальная пуля, и он свалился в глубокую расселину. Но этого никто не заметил.

Лошадь под Шоном вдруг дернулась, и его выбросило из седла с такой силой, что ремешок стремени порвался, словно хлопчатобумажная нитка; взлетев, Шон жуткое мгновение висел в воздухе, а потом рухнул вниз, врезавшись в землю грудью, плечом и щекой.

Волна атаки разбилась о холм, завертелась круговоротом, и все смешалось. Шон смутно слышал стук копыт, бьющих в землю рядом с его головой, выстрелы маузеров и крики людей, которых достали пули.

– Спешиться! Преследовать их пешком! – услышал он голос Саула, и повелительный голос друга заставил Шона подняться.

С трудом оттолкнувшись руками от земли, он сел. Щека, с которой начисто содрало кожу, горела, словно на нее плеснули кипятком, из носа шла кровь, превращая землю, забившую рот, в песчаную пасту. Левая рука онемела до самого плеча, а еще он потерял винтовку.

Шон попытался сплюнуть забившую рот грязь, тупо глядя на царящий вокруг хаос и пытаясь разобраться, в чем дело. Потряс головой, стараясь выкинуть из мозгов вялость и безразличие, в то время как прицельный огонь маузеров почти в упор валил вокруг него людей.

– Спешиться! Спешиться!

Тревога в голосе Саула заставила Шона подняться. Ноги плохо держали его.

– На землю, обормоты! – подхватил он крик Саула. – На землю и шагом марш вслед за ними!

Какая-то лошадь чуть не сбила его с ног, и он закачался, но чудом удержал равновесие. Всадник соскочил с нее рядом с Шоном:

– Вы в порядке, полковник?

Он протянул руку, чтобы помочь Шону, но пуля ударила его в грудь ниже поднятой руки и убила на месте. Шон уставился на лежащее тело и почувствовал, что его сознание прояснилось.

– Сволочи! – прорычал он и схватил винтовку убитого. – Вперед! – заорал он. – За мной!

Шон повел их за собой на скалы из этого хаоса мертвых тел и раненых бьющихся лошадей.

Понадобилось полчаса, чтобы, используя свое превосходство в численности, беспощадно и неумолимо отогнать буров вверх по холму. Каждый скальный выступ служил противнику укрепленным пунктом, который приходилось брать приступом, обильно поливая его солдатской кровью. По фронту шириной примерно в две сотни ярдов атака превратилась в ряд отдельных перестрелок и схваток, руководить которыми Шон не мог. Он собрал вокруг себя оказавшихся рядом бойцов, и они прокладывали себе путь к вершине от одного валуна к другому; буры до последней минуты дрались за каждый камень, а потом отступали на следующую позицию.

Вершина холма представляла собой ровное блюдце, со всех сторон окруженное крутым и голым склоном высотой в пять десятков футов. Шестьдесят оставшихся в живых буров добрались до этой естественной крепости и заняли круговую оборону с решимостью людей, которые знали, что это последняя их битва. Дважды они отбрасывали британцев от краев своего блюдца, и те уползали вниз, под укрытия огромных скальных обломков.

После второго броска над холмом повисла тяжелая, жуткая тишина.

Шон сидел, прислонившись спиной к скале. Капрал протянул ему флягу с водой. Сначала Шон прополоскал рот от крови с застывшей слюной, сплюнув на землю розовую жидкость. Потом поболтал флягу, закрыл глаза и сделал пару глотков, наслаждаясь процессом питья.

– Спасибо. – Он отдал флягу хозяину.

– Может, еще? – спросил капрал.

– Нет, – помотал Шон головой и посмотрел на спускающийся вниз склон.

Солнце взошло уже довольно высоко. Лошади паслись на равнине, отбрасывая длинные тени. Но у самого подножия холма лежали мертвые животные, большинство застыли на боку, выставив окоченевшие ноги. На траве валялись разбросанные скатки одеял и прочее жалкое имущество убитых.

Люди в бурых мундирах, павшие с обеих сторон, почти терялись на фоне травы, словно сухие листья; большинство из них составляли британцы, хотя кое-где попадались и буры. Всех их в единое братство мертвых объединяла смерть.

– Мбежане! – тихо обратился Шон к сидящему рядом с ним на корточках зулусу. – Найди нкози Саула и приведи ко мне.

Он смотрел вслед уползающему прочь зулусу. В начале того бешеного атакующего галопа Мбежане отстал, но не успел Шон добраться до половины склона холма, как, оглянувшись, увидел, что тот стоит на коленях в двух шагах позади, держа наготове патронташ, чтобы отдать его Шону, когда понадобится. До этого момента они не сказали друг другу ни слова. Этого и не требовалось, оба давно понимали друг друга без слов.

Шон потрогал пальцем свежую царапину на лице и прислушался к негромким разговорам лежащих неподалеку бойцов. Два раза он ясно услышал голоса буров на плоской вершине холма, один раз оттуда даже зазвучал смех. Они находились очень близко, и от этого становилось не по себе.

Через несколько минут вернулся Мбежане, за ним ползком явился и Саул. Он посмотрел на Шона и быстро переменился в лице:

– Господи, что это с тобой? Где тебя так угораздило?

– Порезался, когда брился, – усмехнулся Шон. – Сядь посиди. Чувствуй себя как дома.

Саул прополз последние несколько ярдов и устроился за скалой, прикрывающей Шона.

– Что дальше? – спросил он.

– Десять минут отдыха, затем снова атакуем, – сообщил ему Шон. – Но на этот раз постарайтесь решительнее. Твоя задача: берешь половину людей и заходишь с той стороны холма. Экклс идет с тобой. Ударим по всему периметру одновременно. Когда будешь готов, сделай три выстрела один за другим, потом медленно считай до двадцати – и вперед. А я поддержу тебя с этой стороны.

– Будет сделано, – кивнул Саул. – Только на это потребуется время, так что жди.

Улыбаясь, он поднялся на колени и наклонился, чтобы дотронуться до плеча Шона.

Таким его Шон и запомнил на всю жизнь: большой рот со складками на углах, белозубая улыбка, трехдневная небритость на щеках, сдвинутая на затылок фетровая шляпа с широкими опущенными полями, падающие на лоб волосы, загорелое лицо с облупленным носом.

В скале у них за спиной оказалась сквозная трещина. Если бы Саул не наклонился к нему с этим жестом дружеской привязанности, то не подставился бы под пулю.

Снайпер увидел сверху краешек его шляпы над скалой и прицелился точно в щель. В тот момент, когда пальцы Саула коснулись плеча Шона, голова его показалась как раз в просвете щели, и раздался выстрел.

Пуля попала Саулу в правый висок, по диагонали прошила череп и вышла за левым ухом.

Их лица находились дюймах в восемнадцати друг от друга, Шон смотрел Саулу в глаза и улыбался в ответ. Удар пули перекосил лицо Саула, голова его лопнула, как воздушный шарик. Губы вытянулись, и улыбка в одно мгновение превратилась в отвратительную гримасу; Саул дернулся всем телом и свалился набок. Проехав немного вниз по склону, остановился, голова и плечи зарылись в милосердно прикрывшую их жесткую серую траву, растущую здесь между камнями, но туловище продолжало дрожать, и ноги дергались в последних конвульсиях.

Десять бесконечно длинных секунд Шон сидел без движения, сохраняя все то же выражение лица. Он никак не мог поверить в то, что видел своими глазами. Потом лицо его сморщилось.

– Саул! – проговорил он скрипучим голосом. – Саул! – повторил на этот раз громче, резче. До него наконец дошел смысл произошедшего.

Он медленно встал на колени. Тело Саула больше не двигалось. Совсем не двигалось, словно он прилег отдохнуть и уснул.

Шон снова раскрыл рот, но теперь издал совершенно нечленораздельный крик. Так ревет старый буйвол, когда пуля попадает ему прямо в сердце, – именно такой горестный вопль вырвался из груди Шона. Низкий, содрогающийся вой, который долетел до ушей всех укрывшихся вокруг него в скалах, в том числе и буров, засевших на плоской вершине холма.

К телу Саула Шон не притрагивался, даже не пытался. Просто сидел и смотрел на него.

– Нкози, – проговорил Мбежане, потрясенный выражением его лица.

Мундир Шона одеревенел от собственной засохшей крови. Глубокая царапина на щеке распухла и горела, из нее текла бледная жидкость. Но больше всего Мбежане встревожило выражение его глаз.

– Нкози, – повторил Мбежане, пытаясь успокоить его.

Однако Шон не слышал его. Выражение горя ушло, теперь глаза его остекленели безумием. Он яростно напряг плечи, нагнул голову и зарычал, как дикий зверь.

– Бей их! Бей этих подонков!

Вскочив на ноги, он перепрыгнул через скалу и виляющими прыжками, вцепившись в штыковую винтовку, бросился вверх.

– Вперед! – орал он, карабкаясь по склону так быстро, что в него попала всего одна пуля.

Это его не остановило, он быстро перелетел через край холма и с диким ревом стал раздавать удары штыком и прикладом направо и налево.

Четыре сотни его бойцов рванулись вслед за ним и хлынули на площадку. А Шон уже успел оказаться лицом к лицу с Яном Паулем Леру.

На этот раз схватка оказалась неравной. Ян Пауль был изнурен и болен. Перед Шоном теперь находился изможденный скелет. В его винтовке не осталось патронов, он возился, пытаясь втиснуть в магазин новую обойму.

Ян Пауль поднял голову и узнал Шона. Увидел его высокую фигуру, заляпанную кровью. Увидел в его руках винтовку со штыком, горящие безумием глаза.

– Шон! – сказал он и поднял пустую винтовку, чтобы защититься от штыка. Но не смог удержать.

Навалившись всем весом, Шон легко отбросил штыком винтовку Яна Пауля. Стальное лезвие, преодолевая сопротивление плоти, скользнуло в его тело, и Ян Пауль со штыком в груди упал на спину.

– Шон! – крикнул он.

Шон шагнул к нему ближе, рывком вытащил штык. Обеими руками он снова поднял винтовку, изготовившись еще раз вонзить в неприятеля штык.

Они смотрели друг другу в глаза. Волна атакующих британцев хлынула мимо, и они остались одни. Один раненый лежал на траве, другой, тоже раненый, подняв винтовку со штыком, стоял над ним и смотрел безумными глазами.

Побежденный лежал на траве, он воевал и страдал, приносил в жертву жизни тех, кого любил.

Победитель стоял над ним, он воевал и страдал, приносил в жертву жизни тех, кого любил.

Вот такая игра, она называется войной. Победителю награда – земля. Проигравшему штраф – смерть.

– Maak dit klaar![92] Кончай! – тихо проговорил Леру.

Безумие погасло в Шоне, как пламя свечи под резким порывом ветра. Он опустил винтовку, затем уронил ее. Его вдруг охватила слабость – сказывалось ранение, – и он покачнулся. Шон с удивлением посмотрел на свой живот, зажал рану обеими руками и опустился на землю рядом с Яном Паулем.

Бой на плоской вершине холма закончился.

57

– Мы готовы выступать, сэр, – сказал Экклс.

Он стоял возле двуколки и смотрел на лежащего Шона, за насупленным видом пытаясь скрыть озабоченность.

– Вам здесь удобно? – спросил Экклс.

Шон не обратил на вопрос внимания:

– Экклс, кто отвечает за погребение убитых?

– Смит, сэр.

– Вы сказали ему о Сауле… о капитане Фридмане?

– Да, сэр. Его похоронят отдельно.

Морщась от боли, Шон приподнялся на локте и с минуту смотрел на две группы голых по пояс солдат похоронной команды, копающих братские могилы. За ними виднелись уложенные в ряды тела погибших, завернутые в одеяла. «Прекрасный день, хорошо поработали», – с горечью подумал он.

– Прикажете трогать, сэр? – спросил Экклс.

– Вы передали Смиту мой приказ? Буров похоронить со своими товарищами, наших – со своими.

– Об этом уже позаботились, сэр.

Шон снова лег на подстилку, покрывающую пол двуколки.

– Экклс, будьте добры, пошлите ко мне моего зулуса.

Ожидая прихода Мбежане, Шон пытался не прикасаться к лежащему рядом с ним человеку. Он знал, что Ян Пауль наблюдает за ним.

– Шон… Минхеер, кто прочтет над моими людьми молитву?

– У нас нет капеллана, – ответил Шон, не глядя на него.

– Я бы и сам мог прочесть.

– Генерал Леру, работа будет закончена часа через два, не раньше. Вы ранены, а мой долг – поскорее отправить колонну, где, кстати, есть и другие раненые, в Ференихинг. Мы оставляем здесь похоронную команду… они нас догонят, когда закончат, – проговорил Шон, глядя в небо.

– Минхеер, я требую… – начал Ян Пауль, и тогда Шон сердито повернулся к нему:

– Послушай, Леру. Я уже сказал, что собираюсь делать. Могилы будут устроены самым тщательным образом, с крестами, а потом Комиссия по делам военных погребений пришлет капеллана.

Двуколка оказалась весьма тесновата для двоих крупных мужчин. И теперь, когда они глядели друг на друга, между ними оставалось пространство не больше фута. Шон хотел еще что-то сказать, но едва открыл рот, как рана в животе отозвалась резкой болью, и он охнул. На лбу выступили крупные капли пота.

– С тобой все в порядке? – спросил Ян Пауль; лицо его изменилось.

– Когда приедем в Ференихинг, надеюсь, станет лучше.

– Ja, ты прав. Надо ехать, – согласился Леру.

Вернулся Экклс, приведя с собой Мбежане.

– Нкози, ты за мной посылал?

– Мбежане, я хочу, чтобы ты остался здесь и обозначил место, где похоронят нкози Саула. Хорошенько запомни его, потому что потом ты должен будешь привести меня к нему, – с трудом проговорил Шон.

– Да, нкози, – отозвался Мбежане и ушел.

– Спасибо, Экклс. Можно трогать.

Колонна растянулась чуть не на сотню ярдов. Позади фургона ехали пленные, некоторые по двое на одной лошади. Потом следовали раненые, каждый на носилках, сделанных из шестов и одеял и закрепленных между двумя лошадьми, за ними двуколка и, наконец, арьергард во главе с Экклсом. Ехали медленно, в мрачном настроении.

В двуколке снова повисло молчание. Оба лежащих в ней страдали от боли, их немилосердно трясло и подбрасывало на ходу, безжалостно палило солнце.

В этом полуобморочном состоянии, вызванном постоянной болью и потерей крови, Шон думал о Сауле. Иногда ему казалось, что ничего не случилось, и ему становилось легче, словно он проснулся от ночного кошмара и понял, что все это ему приснилось. Саул вовсе не погиб, он жив. Но затем его разум прояснялся, и он понимал, что это не так, что друга с ним больше нет. Саула завернули в одеяло, опустили в могилу и насыпали сверху земли, и все, о чем они мечтали вместе, осталось с ним там, в могиле. А потом Шон снова пытался разрешить то, что неразрешимо.

– Руфь! – громко кричал он, и Ян Пауль беспокойно ерзал рядом с ним.

– Что с тобой, слышишь, Шон?

Но Шон не слышал его. Теперь перед собой он видел Руфь. Одну только Руфь. И радовался своей утрате, но радость его скоро тонула в чувстве вины. Всего мгновение он радовался, что Саул погиб, и сразу же это предательство вызывало у него отвращение и боль не менее острую, чем боль от пули в животе. Тем не менее живая Руфь стояла перед ним, а Саул был мертв. «Я не должен так думать об этом. Не должен!» – кричало его сознание. Вцепившись в бортик двуколки, он пытался сесть.

– Лежи, Шон, – мягко говорил ему Ян Пауль. – Снова откроется кровотечение.

– Это ты! – кричал Шон ему в ответ. – Это ты убил его!

– Ja, – кивал Леру рыжей бородой. – Я убивал, и ты тоже – все мы убивали. Ja, мы много убили, – говорил он, брал Шона за руку и тянул его вниз, на одеяло. – Лежи спокойно, а то мы и тебя похороним.

– Но зачем, Пауль? Зачем? – тихо спросил Шон.

– Какая теперь разница зачем? Они уже мертвые.

– И что теперь?

Шон закрыл глаза – жаркое солнце палило невыносимо.

– А мы продолжаем жить. Вот и все… мы остались живы.

– Но зачем все это было? Зачем мы дрались?

– Не знаю. Когда-то знал, хорошо знал, но теперь не знаю почему и зачем, – ответил Леру.

Они долго молчали, потом снова разговорились. Вместе пытались разобраться в том, что происходило последние три года и что должно было происходить вместо этого.

В течение дня колонна дважды ненадолго останавливалась, чтобы быстро похоронить умерших раненых. Сначала скончался бур, потом британский солдат, и каждая смерть добавляла горечи и давала новое направление разговорам в двуколке.

Вечером они встретили патруль, проводивший разведку впереди больших воинских соединений, которые возвращались от реки Падда. К двуколке подошел молоденький лейтенант и отдал Шону честь:

– У меня для вас донесение, сэр… от генерала Эйксона.

– Да?

– Леру ушел от нас в районе Падды. Еще один их вожак, Зицманн, был убит, но Леру ушел.

– Вот здесь, рядом со мной, лежит генерал Леру, – сообщил ему Шон.

– Боже мой! – воскликнул лейтенант, уставившись на Леру. – Так вы, значит, взяли его. То есть я хочу сказать… поздравляю, сэр. Блестящая работа.

За последние два года Ян Пауль стал для британцев легендой, и лейтенант разглядывал его с откровенным любопытством.

– Так где донесение? – резко спросил Шон.

– Извините, сэр, – сказал юноша, отводя взгляд от прославленного Яна Пауля. – Все вожаки буров встречаются у Ференихинга. Нам следует предоставить им гарантии неприкосновенности и эскорт для проезда на территорию гарнизона. Генерал Эйксон хотел, чтобы вы попытались связаться с Леру и сообщить ему об этом предложении… Но теперь, кажется, дело в шляпе. Все сложилось очень удачно, сэр.

– Спасибо, лейтенант. Прошу вас, передайте генералу Эйксону, что в Ференихинге мы будем завтра.

Оба проводили патруль взглядами, и скоро он скрылся в складках местности.

– Ну что, – проворчал Леру. – Выходит, капитуляция.

– Нет, – не согласился с ним Шон. – Выходит, конец войны!

58

Военный госпиталь в Ференихинге размещался в здании начальной школы. Шон лежал на больничной койке и разглядывал висящий на противоположной стене портрет президента Крюгера. Этим занятием он пытался оттянуть момент, когда нужно будет продолжать письмо, которое он начал. Он уже написал адрес, дату и даже обращение: «Моя дорогая Руфь».

После возвращения отряда из похода прошло десять дней. Десять дней миновало и с тех пор, как хирурги вспороли ему живот и сшили разорванный пулей пищеварительный тракт.

Он тяжело вздохнул и продолжил писать.

В данный момент я чувствую себя хорошо, выздоравливаю – в бою на реке Вааль меня легко ранило, но теперь дело идет на поправку. Поэтому на нынешний мой адрес не обращай внимания.

Он подумал немного и продолжил с красной строки:

Одному Богу известно, насколько сильно мое желание, чтобы обстоятельства, в которых я сейчас пишу, были бы не столь тягостны для нас обоих. К этому времени ты уже получишь официальное уведомление о гибели Саула, и мне нечего больше прибавить, кроме того, что он погиб как настоящий герой. Саул был сражен пулей, когда готовился лично вести за собой солдат в штыковую атаку; он умер мгновенно.

Я понимаю, что в своем горе ты захочешь побыть одна. Врачи позволят мне встать с постели не раньше чем через несколько недель. Я очень надеюсь, что к тому времени, когда я приеду в Питермарицбург, ты уже сумеешь оправиться от горя и позволишь мне навестить тебя; я также надеюсь, что смогу тебя хоть чем-то утешить.

Желаю маленькой Сторме побольше кушать, побыстрее расти и стать еще красивее. С нетерпением жду минуты, когда я ее увижу снова.

Шон довольно долго смотрел на бумагу, размышляя, чем закончить письмо, и наконец решил подписаться так: «Твой искренний друг». Поставив подпись, он сунул письмо в конверт и оставил на тумбочке возле кровати для отправки.

Потом Шон откинулся на подушки и предался болезненным воспоминаниям об утраченном друге, чему способствовала и тупая боль в животе.

Через некоторое время физическая боль взяла верх, и Шон незаметно окинул взглядом палату: нет ли поблизости сиделок.

Убедившись, что все в порядке, он поднял простыню, задрал рубаху и принялся ковырять повязку, пока не добрался до края раны, прошитой стежками из черного конского волоса с жестко торчащими, как шипы колючей проволоки, концами. Губы его искривились с выражением комического отвращения. Шон терпеть не мог болезней, особенно в собственном организме. Отвращение медленно сменилось беспомощной злостью – он уже свирепо разглядывал свою рану.

– Нет, ты больше ее не трогай, старина. Что толку разглядывать, лучше не станет.

Шон так увлекся своим занятием, любуясь отвратительным разрезом на животе, что не заметил, что к нему кто-то подошел. Опираясь на палку, Леру, хотя и ковылял с трудом, волоча правую ногу, подкрался на удивление тихо для столь крупного человека. Он стоял возле кровати и смущенно смотрел на Шона.

– Пауль! – воскликнул Шон и виновато прикрыл живот.

– Ja, Шон. Как у тебя дела?

– Не так уж плохо. А у тебя?

Леру пожал плечами:

– Врачи говорят, что эта штука мне еще долго будет нужна. – Он постучал палкой по полу. – Можно присесть?

– Конечно, – сказал Шон и подвинулся, освобождая место.

Леру опустился на кровать, вытянув несгибающуюся ногу. Одежда на нем была выстирана, обшлага рукавов заштопаны, на локтях красовались аккуратные заплаты, а длинный разрез на коленке штанов стянут грубыми мужскими стежками.

Бороду Леру подстриг, придав ей прямоугольную форму. Открытые язвы на запястьях скрывались под бинтами в пятнах йода, но рыжая грива свисала до самых плеч. Острыми углами торчали скулы, обтянутые высохшей загорелой кожей.

– Такие дела! – сказал Шон.

– Да-а, такие вот дела, – отозвался Леру и посмотрел на свои руки.

Они помолчали, ощущая некоторую неловкость, словно оба не знали, о чем говорить дальше: слова им давались с трудом.

– Может, закурим, а, Пауль? – сказал Шон и полез в ящик тумбочки за сигарами.

– Спасибо, – ответил Пауль.

Они исполнили ритуал выбора сигары, добывания огня, прикуривания, и снова наступило гнетущее молчание. Леру наконец не выдержал.

– Неплохой табачок, – проворчал он, хмуро глядя на кончик своей сигары.

– Да, – не стал спорить Шон и так же угрюмо посмотрел на кончик своей.

Леру кашлянул, повертел между пальцами другой руки свою палку.

– Toe maar…[93] я вот взял и подумал: а почему бы не сходить навестить тебя?

– Я очень рад.

– Так, значит, все в порядке, дело идет на поправку?

– Да, все в порядке, дело идет на поправку, – согласился Шон.

– Хорошо, – глубокомысленно кивнул Леру. – Ну, добро. – Он медленно встал. – Я, пожалуй, пойду. Мы встречаемся через час. Джанни Сматс приехал из Кейпа.

– Да, я слышал.

Слухи о том, что происходит в большом шатре, установленном на строевом плацу возле вокзала, взбудоражили даже военный госпиталь. Под председательством старого президента Штейна[94] лидеры буров обсуждали в нем свое будущее. Туда приехали и де Вет, и Ниманд, и Леру. И Бота был там, и Герцог тоже, и Стросс, а также другие, чьи имена за последние два года облетели весь мир. А вот теперь прибыл и последний из них, Джанни Сматс. Он оставил свой отряд, осадивший городок Окип в Северном Кейпе, и приехал по принадлежащей британцам железной дороге. Теперь они все были в сборе. Если за последние годы отчаянной борьбы они ничего не добились, то хотя бы завоевали признание как вожди бурского народа. Крошечная группа уставших, измученных войной людей вела переговоры с представителями величайшей военной державы в мире.

– Ja, я слышал об этом, – повторил Шон и порывисто протянул ему руку. – Удачи тебе, Пауль.

Леру схватил его ладонь и крепко сжал, губы его шевельнулись под влиянием охватившего его чувства.

– Послушай, Шон, нам с тобой надо поговорить. Нам очень надо поговорить! – выпалил он.

– Садись, – сказал Шон.

Леру освободил руку и снова опустился на кровать.

– Что мне теперь делать, Шон? – спросил он. – Именно ты должен посоветовать. А не эти… не эти, которые приплыли сюда из-за моря.

– Ты встречался с Китченером и Мильнером, – утвердительно сказал Шон. Он знал об этой встрече. – Что они от тебя требуют?

– Все требуют, – с горечью ответил Леру, – сдачу без всяких условий.

– И ты согласишься?

Леру минуту молчал. Потом поднял голову и посмотрел Шону прямо в глаза.

– До сих пор мы воевали за то, чтобы жить, – сказал он, и Шон увидел в его глазах такое, чего он никогда не забудет. – Но теперь мы будем драться, чтобы умереть.

– И чего вы этим достигнете? – тихо спросил Шон.

– Смерть – меньшее зло. Мы не хотим становиться рабами. – Голос Леру резко взлетел вверх. – Это моя земля! – выкрикнул он.

– Нет, – сурово сказал Шон. – Это и моя земля тоже, и земля моего сына, – голос его смягчился, – в жилах которого течет твоя кровь.

– Но при чем здесь эти чужаки… этот Китченер, этот сущий дьявол Милнер?

– Они люди посторонние, – сказал Шон.

– Но ты же дрался на их стороне! – упрекнул его Леру.

– В своей жизни я наделал много глупостей, – не стал спорить Шон. – Но они меня многому научили.

– Что ты сказал? – возвысил голос Леру, и Шон увидел в его глазах искорки надежды.

«Говорить об этом надо аккуратно, – подумал Шон, – береженого Бог бережет».

Прежде чем ответить, он глубоко вздохнул:

– На данный момент твои люди рассеяны, но живы. Если ты продолжишь борьбу, британцы будут стоять до конца, пока не уничтожат тебя, чего ты и сам добиваешься. А если сейчас прекратишь борьбу, пройдет время, не так уж много, и они уедут.

– И ты уедешь? – в ярости спросил Леру.

– Нет.

– Но ты же британец! Нет, британцы останутся – ты и тебе подобные.

И тут Шон улыбнулся. Это оказалось так неожиданно, улыбка его была столь неотразима, что застала Пауля врасплох.

– Я что, по-твоему, похож на британца? Я что, говорю как красношеий? – спросил он, переходя на африкаанс. – Какая половина моего сына – бур, а какая – британец?

Смущенный этим внезапным выпадом, Леру долго смотрел на него, потом опустил глаза и стал возиться со своей палкой.

– Давай-давай, парень, – сказал Шон. – Пора кончать с этими глупостями. У нас с тобой работы по горло.

– У нас с тобой? – подозрительно переспросил Леру.

– Ну да.

Леру неожиданно рассмеялся хриплым, рявкающим смехом.

– А ты у нас slim kerel[95], – проревел он. И, помолчав, добавил: – Мне надо подумать о том, что ты сказал.

Леру поднялся с кровати, и Шону показалось, что Ян даже стал несколько выше ростом. Смех расправил морщины на его худом, изможденном лице, зато нос сморщился.

– Да, надо хорошенько все это обдумать.

Леру снова протянул руку, и Шон крепко пожал ее.

– Я приду еще, и мы снова поговорим, – сказал бур.

Он резко повернулся и заковылял по палате к выходу, громко стуча палкой в пол.

Ян Пауль свое слово сдержал. Он приходил к Шону каждый день, сидел с ним около часу, и они беседовали. А спустя двое суток после капитуляции буров он привел с собой еще одного человека.

Ян Пауль превосходил его ростом на добрых четыре дюйма, но, несмотря на худощавое телосложение, спутник бура производил впечатление человека немаленького.

– Знакомься, Шон, это Ян Кристиан Ниманд.

– Наверно, мне повезло, что мы с вами не встретились раньше, полковник Кортни, – сказал гость. – Как ты считаешь, а, Oubas?

Высокий голос Ниманда звучал твердо и властно. Он имел за плечами Оксфордский университет и прекрасно говорил по-английски. Яна Пауля он назвал словечком, которое, верно, являлось его шутливым прозвищем, и Ян Пауль усмехнулся:

– Очень повезло. Если бы встретил, скорее всего, тоже ходил бы с клюкой.

Шон с любопытством разглядывал Ниманда. Тяжелые годы войны сказались и на нем, сделав его плечи мускулистыми, а походку по-военному четкой, однако лицо, обрамленное светлой остроконечной бородкой, говорило о том, что он человек скорее ученого звания. Кожа отличалась юношеской чистотой, почти девичьей, но проницательные голубые глаза смотрели жестко и безжалостно, как толедский клинок.

Умом Ниманд обладал столь же упругим и гибким, и Шон не одну минуту потратил на то, чтобы, собрав все свои умственные способности, парировать его вопросы, искать и находить остроумные ответы. Не составило труда догадаться, что его экзаменуют. Прошло не менее часа, когда Шон понял, что экзамен он успешно сдал.

– Итак, каковы теперь ваши планы?

– Поеду домой, – ответил Шон. – У меня ферма, сын подрастает, а там, глядишь, еще и женюсь.

– Желаю счастья.

– Честно говоря, еще ничего не решено, – признался Шон. – Я еще не сделал предложения.

Джанни Ниманд улыбнулся:

– Тогда желаю удачного сватовства. И сил, чтобы строить новую жизнь.

Лицо его стало серьезным, и он понизил тон:

– Нам тоже предстоит восстанавливать все, что разрушено.

Он встал, и Ян Пауль поднялся вместе с ним.

– В будущем нам очень понадобятся хорошие люди, – сказал Ниманд, протягивая руку, и Шон пожал ее. – Мы еще обязательно встретимся. Я на это очень рассчитываю.

59

Поезд быстро бежал мимо огромных белых шахтных отвалов, и Шон высунулся в окно вагона, чтобы увидеть впереди на фоне неба знакомые очертания Йоханнесбурга. «Как странно, – думал он, – откуда у этого отвратительного города столько сил? Он каждый раз притягивает меня как магнитом». Шону казалось, что между ним и этим городом существует какая-то таинственная связь, словно некая эластичная пуповина, которая растягивается, чтобы дать ему иллюзию свободы. Но существует предел, по достижении которого город снова тащит его к себе.

– Два дня, – пообещал он сам себе вслух. – Только два дня, и еду дальше. С лихвой хватит: вручу Эйксону рапорт об отставке, попрощаюсь с Кэнди. А потом – на юг, в Ледибург, а этот город пусть остается и варится без меня в своем ядовитом соку.

Совсем рядом на одной из шахт завыла полдневная сирена, и сразу же ее крик подхватили другие шахты. Казалось, по всей долине рыщет стая голодных волков во главе с вожаками – жадностью и золотом. Горные разработки, которые замерли на время военных действий, снова ожили, и черный дым из их труб пятнал небо, грязным облаком уплывая вдаль, через гребень скалистого хребта.

Поезд замедлил ход, загромыхал на стрелках, и вагон затрясло. Вот он уже скользит мимо железобетонной вокзальной платформы Йоханнесбурга. Шон легко снял с верхней полки чемодан и через открытое окно передал его поджидающему Мбежане. Напряжение мышц при подъеме и переноске тяжестей больше не сказывалось на внутренних органах Шона; кроме неровного шрама возле пупка, от ранения ничего не осталось, здоровье совершенно восстановилось. Шагая по платформе к выходу, Шон держался прямо, не сутулился, как прежде, когда старался беречь живот.

Извозчик высадил их возле штаб-квартиры Эйксона. Шон оставил Мбежане сторожить багаж, а сам вошел в вестибюль и, пробравшись сквозь толпу, поднялся по лестнице на второй этаж.

– Добрый день, господин полковник, – приветствовал его сержант, который сразу узнал его и вскочил по стойке смирно с таким рвением, что опрокинул табуретку.

– Добрый день, Томпсон, – ответил Шон.

Он еще не совсем привык к своему новому званию полковника и немного смущался.

– Как ваше здоровье, сэр? – с озабоченным видом обратился к нему Томпсон, ослабив стойку, – похоже, он испытывал искренний интерес. – Как ваша рана, сэр?

– Спасибо, Томпсон, я уже вполне здоров. Майор Петерсон здесь?

Лицо Петерсона просияло при виде Шона. Майор с должной деликатностью задал вопросы о состоянии внутренних органов Шона – ведь рана в живот может повлечь за собой различные осложнения. Шон заверил его, что с этим все в порядке.

– Хотите чая? – предложил Петерсон. – Старик сейчас немножко занят, но минут через десять освободится и примет вас.

Он крикнул Томпсону, чтобы тот принес чая, и вернулся к проблемам ранения Шона.

– Ну как, старина, шрам остался большой? – спросил он.

Шон расстегнул офицерский пояс и пуговицы кителя, задрал рубаху. Петерсон вышел из-за стола и стал внимательно изучать волосатый живот Шона.

– А что, аккуратный такой шрамик. Чертовски неплохо поработали эти эскулапы, – тоном знатока выразил мнение Петерсон. – Меня тоже однажды ранило, при Омдурмане[96]. Один курчавоголовый ткнул меня своим проклятым копьищем.

Он в свою очередь тоже частично разоблачился и показал свой бледный безволосый животик. Из вежливости Шону пришлось цокать языком и качать головой, глядя на маленький треугольный рубчик на пузе Петерсона, хотя, если честно, этот шрам не произвел на него впечатления. Вероятно, Петерсон почувствовал это и решил усилить эффект:

– У меня еще есть один – тоже было чертовски больно!

Майор расстегнул пояс, спустил штаны до коленей, и как раз в этот момент дверь кабинета отворилась.

– Надеюсь, я вам не помешал, джентльмены? – вежливо поинтересовался генерал Эйксон.

На несколько секунд возникло смущенное замешательство, пока оба делали судорожные попытки привести себя в порядок, чтобы по форме отдать начальнику честь. Петерсон решил выйти из неловкого положения самым остроумным способом, не указанным ни в одном воинском артикуле. Произошел один из редчайших случаев, когда перед командиром дивизии навытяжку стоял и отдавал честь штаб-офицер со спущенными до пола штанами. Особенно сильные ощущения вызывали багряно-алые трусы майора Петерсона. Но как только Эйксон понял причину, которая заставила офицеров нарушить правила воинского устава, он и сам испытал сильный соблазн поучаствовать в демонстрации своей доблести, поскольку и у него имелось несколько превосходнейших шрамов… но генерал блестяще справился с искушением. Он провел Шона к себе в кабинет и угостил сигарой.

– Ну, Кортни… Надеюсь, вы прибыли не для того, чтобы продолжать службу.

– Напротив, я вообще хочу послать это дело к черту, сэр.

– Я думаю, мы это устроим. Наш казначей вздохнет с облегчением, – кивнул Эйксон. – Я попрошу Петерсона подготовить бумаги.

– Я хотел бы уехать уже завтра, – настойчиво заявил Шон, и Эйксон улыбнулся:

– Мне кажется, вы слишком торопитесь. Что ж, хорошо. Петерсон вышлет их вам для подписи. Ваш отряд уже расформирован, так что вам действительно нет смысла здесь околачиваться.

– Отлично! – сказал ожидавший сопротивления Шон и с облегчением засмеялся.

– Правда, есть еще три небольшие проблемы, – продолжил Эйксон.

Шон подозрительно нахмурил брови.

– Правда? – спросил он.

– Во-первых, прощальный подарок от его величества. Орден «За выдающиеся заслуги» – это вам за то, что вы взяли в плен Леру. На следующей неделе должно происходить официальное награждение. Лорд К. желает, чтобы вы присутствовали лично.

– Черт побери, нет! Если для этого надо оставаться в Йоханнесбурге, я отказываюсь от ордена.

Эйксон усмехнулся:

– Удивительная неблагодарность! Ладно, Петерсон пришлет вам и его тоже. Во-вторых, мне удалось оказать влияние на Совет по урегулированию военных претензий. Хотя парламент еще не принял законопроекта, но они там забежали немного вперед и решили удовлетворить вашу претензию.

– Боже правый! – воскликнул потрясенный Шон.

Дело в том, что по совету Эйксона он подал иск на десять тысяч фунтов стерлингов, сумму его вклада в Народный банк, который в самом начале войны захватили буры. От этого иска он ничего не ждал и благополучно о нем забыл.

– Неужели мне все выплатят сполна?

– Не будьте наивны, Кортни, – усмехнулся Эйксон. – Лишь двадцать процентов с возможной коррекцией в будущем, как только закон будет принят в палате общин. Тем не менее две тысячи все же лучше, чем ничего. Вот вам чек. Вам нужно только расписаться в получении.

Шон с возрастающей радостью стал рассматривать листок бумаги. Эти деньги сразу же пойдут на выплату займа в «Наталь Уоттл».

Он поднял голову:

– А третья проблема?

Эйксон подвинул к нему по столу небольшой квадратик картона:

– Это моя визитная карточка. А вместе с ней бессрочное приглашение посетить мой дом и жить в нем как угодно долго, когда вы окажетесь в Лондоне.

Он встал и протянул руку:

– Удачи вам, Шон. И мне бы хотелось думать, что прощаемся мы с вами не навсегда.

В радужном настроении душевного подъема, вызванного ощущением свободы и перспективой прощального свидания с Кэнди Раутенбах, Шон остановил извозчика возле вокзала, купил там билет на утренний поезд, идущий на юг, и телеграфировал Аде о своем возвращении домой. Затем отправился на Коммишнер-стрит, в вестибюль гостиницы Кэнди, где тут же попросил позвать хозяйку.

– Миссис Раутенбах отдыхает, сэр, ее сейчас нельзя беспокоить, – сообщил ему клерк.

– Молодец! – Шон положил перед ним полгинеи и, не обращая внимания на его протестующие вопли, двинулся по мраморной лестнице вверх.

Шон потихоньку прокрался в покои Кэнди и приблизился к ее спальне. Ему очень хотелось сделать ей сюрприз. Сверх всяких ожиданий, ему это удалось. Оказалось, что Кэнди Раутенбах не только не отдыхала, но и весьма энергично услаждала какого-то джентльмена, чей китель, висящий на спинке одного из кресел, обитых красным и золотым бархатом, сообщил Шону, что его владелец – младший офицер одного из полков его величества.

Последующие свои действия Шон оправдывал той гипотезой, что Кэнди – существо, принадлежащее только ему одному, и никому больше. Охваченный праведным негодованием, он совершенно не принимал в расчет факта, что его визит – прощальный, что его отношения с Кэнди в лучшем случае неопределенны, что встречи их происходят нечасто и нерегулярно, а также то, что уже на следующее утро он собирается уезжать с намерением предложить руку и сердце другой женщине. Сейчас перед собой он видел только чужака, который без спроса вторгся в его владения и посягнул на его собственность.

Храбрость этого офицерика не приходилось подвергать сомнению, соответственно, не страдала честь его полка, ведь знаниями о домашнем обустройстве Кэнди, в отличие, возможно, от ее анатомических подробностей, молодой человек обладал весьма неполными. Ее представили ему как миссис Раутенбах, и теперь, в эту ужасную минуту, вернувшись к реальности, он имел полное основание допустить, что этот большой и сердитый мужчина, с диким ревом раненого быка ринувшийся к кровати, и есть тот самый вернувшийся домой с войны мистер Раутенбах.

Он приготовился ретироваться и стал уже быстренько спускаться с высокой кровати под балдахином на четырех столбиках, причем со стороны, противоположной той, откуда наступал Шон. Но в состоянии абсолютной ментальной ясности, вызванной переизбытком адреналина в его крови, офицерик вдруг осознал три важных обстоятельства. Во-первых, он совершенно наг, и такое положение серьезно мешает его бегству, поскольку возникает серьезный риск сразу стать объектом публичного внимания. Во-вторых, угрожающее продвижение мистера Раутенбаха делает оное бегство настоятельной необходимостью. А в-третьих, на мистере Раутенбахе военная форма и знаки отличия на ней свидетельствуют о том, что перед юношей не кто иной, как натуральный полковник. Последнее умозаключение оказалось для него самым весомым, поскольку, несмотря на юный возраст, офицерик принадлежал к древнему и уважаемому роду, насчитывающему не одно поколение военных, и понимал, что́ такое правила приличного поведения в обществе, где одно из самых строгих гласило: ни в коем случае нельзя сочетаться с женой офицера, который старше тебя по званию.

– Сэр, – с достоинством выпрямляясь, сказал он, – я сейчас вам все объясню.

– Мерзавец! – отозвался Шон таким тоном, который ясно дал юнцу понять, что объяснения не будут иметь для него никаких положительных последствий.

Шон устремился на него кратчайшим путем – прямо через кровать. Кэнди, которая в первые несколько секунд была слишком занята тем, что пыталась чем-нибудь прикрыться, и в происходящем активного участия не принимала, вдруг взвизгнула и подняла шелковое пуховое одеяло таким образом, что оно обернулось вокруг сапог Шона как раз в тот момент, когда тот через нее перепрыгивал, и зацепилось за его шпоры. Шон упал с таким грохотом, который потряс все здание и напугал находящихся в вестибюле постояльцев. Потрясенный падением, Шон секунду лежал, причем ноги его оставались на кровати, а голова и верхняя часть туловища – на полу.

– Убирайся вон! – крикнула Кэнди офицерику.

Шон пошевелился, а это явно предвещало недоброе. Тогда Кэнди схватила с кровати все постельное белье и побросала на Шона, пытаясь его задержать.

– Торопись! Ради бога, быстрее! – взмолилась она, глядя, как ее дружок прыгает на одной ноге, другой пытаясь попасть в штанину. – Или он порвет тебя на куски!

С этими словами она бросилась на кучу брыкающихся и изрыгающих проклятия простынь и одеял.

– Сапоги наденешь за дверью! – крикнула она.

Офицерик сунул обувь под мышку, китель накинул на плечи и кое-как нахлобучил шлем.

– Благодарю вас, мэм, – проговорил он. И галантно добавил: – Я искренне сожалею о доставленных вам неудобствах. Прошу вас, передайте вашему мужу мои извинения.

– Да убирайся ты, дурачок, поскорее, – взмолилась Кэнди, отчаянно прижимаясь к Шону, который пытался подняться и при этом ругался на чем свет стоит.

Юноша наконец исчез за дверью, и она встала, поджидая, когда из кучи простынь и одеял появится Шон.

– Где он? Я убью его! Уничтожу этого щенка!

Шон наконец сбросил с себя последнюю простыню и, дико озираясь, поднялся на ноги. Первое, что он увидел, оказалась Кэнди: она смотрела на него, трясясь от смеха. А у Кэнди имелось много такого, что могло очаровательно трястись, причем все белоснежное, гладенькое и округлое, и, хотя смех ее несколько отдавал истерикой, смотреть на это все равно доставляло немалое удовольствие.

– Почему ты мне помешала? – требовательно спросил Шон, но его интерес быстро переместился с офицерика на грудь Кэнди.

– Он подумал, что ты мой муж, – сказала она, задыхаясь от смеха.

– Вот сволочь! – прорычал Шон.

– Он был очень мил, – сказала Кэнди и резко оборвала смех. – И в конце концов, кто ты такой, черт возьми, чтобы ни с того ни с сего врываться ко мне? Может, думаешь, что все в этом мире принадлежит одному тебе?

– Ну да… ты же моя.

– Черта с два! – взорвалась Кэнди. – А теперь убирайся, бычара ты этакий!

– Лучше накинь на себя что-нибудь, – предложил ей Шон.

Дело принимало непредвиденный оборот. Шон ждал совсем другого, думал, что она станет каяться и просить прощения.

– Вон отсюда! – кричала она, распаляясь все больше.

Такой Шон еще никогда ее не видел. Он ухитрился поймать большую вазу, которую она швырнула ему в голову. Расстроенная тем, что ей не удалось услышать звон рассыпающегося на мелкие кусочки фарфора, Кэнди схватила другой метательный снаряд, а именно фигурное зеркало, швырнула его и с удовлетворением услышала, как оно вдребезги разлетелось о стену у него за спиной. В будуаре Кэнди, укомплектованном с блестящим вкусом, имелось множество вещиц в викторианском стиле, что обеспечивало почти неограниченный запас снаряжения для ведения боевых действий. Несмотря на то что Шону удавалось ловко уворачиваться, вечно оставаться невредимым в таких условиях надеяться не приходилось, и Кэнди в конце концов попала-таки в него картиной в золоченой раме, изображавшей какого-то безымянного военного. Кэнди всегда питала слабость к мужчинам в военной форме.

– Ах ты, маленькая сучка! – взревел от боли Шон и ринулся в контратаку.

Голая Кэнди, визжа, бросилась наутек, но у самой двери он сумел поймать ее, закинул на плечо и, как она ни брыкалась, понес к кровати.

– А теперь, девочка моя, – прорычал он, укладывая ее себе на колени розовой попой кверху, – я буду учить тебя хорошим манерам.

Первый шлепок оставил на ее пухленьких ягодицах отчетливый отпечаток ладони, и она сразу же прекратила брыкаться. Второй шлепок оказался уже значительно слабее, а третий представлял собой нежное похлопывание. Но Кэнди вдруг жалобно захлюпала носом.

Шон так и застыл с поднятой правой рукой: до него вдруг дошло, что в первый раз в своей жизни он бьет женщину! И он устыдился.

– Кэнди… – неуверенно начал Шон.

К его изумлению, она развернулась, уселась у него на коленях и, обхватив за шею, прижалась мокрой щекой к его груди.

В его голове уже теснились слова – слова мольбы о прощении, но, слава богу, здравый смысл не покинул его.

– Проси прощения за свое поведение! – хрипло потребовал он.

– Прошу тебя, прости, дорогой, – дрожащим голосом, глотая слезы, проговорила Кэнди. – Я виновата и заслужила наказание.

Трясущимися пальцами она провела по его шее и губам.

– Прости меня, Шон, прошу тебя, – повторила она. – Ты представить себе не можешь, как мне жаль, что так получилось.

Обедали они в постели. А рано утром, когда Шон расслабленно отмокал в ванне и горячая вода щипала царапины на его спине, они поговорили.

– Кэнди, утренним поездом я уезжаю. Хочу на Рождество быть дома.

– О Шон! Неужели ты не можешь задержаться хотя бы на несколько дней?

– Нет.

– А когда вернешься?

– Не знаю.

Последовало долгое молчание.

– Я так понимаю, – наконец промолвила она, – что в свои планы на будущее ты меня не включаешь?

– Кэнди, – запротестовал Шон, – мы же с тобой друзья!

– Приятно слышать, – сказала она и встала. – Пойду закажу тебе завтрак.

Выйдя в спальню, она остановилась и посмотрела на себя в большое зеркало. Синий шелк халата удачно сочетался с голубизной ее глаз, но в это время дня вокруг губ и на шее проступали крохотные морщинки.

«Я богата, – подумала она, отходя от зеркала, – и одна не останусь».

60

По дорожке из гравия Шон медленно шел к усадьбе Голдберга. С обеих сторон дорожки росли деревья баньян, которые еще называют «гордость Индии», а вокруг расстилались зеленые лужайки, каскадами поднимающиеся к исполненному в стиле рококо фасаду дома. Теплое утро навевало дремоту, на ветвях баньянов сонно ворковали голуби.

Из-за декоративного кустарника послышался звонкий смех. Шон остановился и прислушался. Он вдруг оробел, испугался этой встречи; он ведь не знал, как она его примет, ведь на его письмо она так и не ответила.

Он все-таки свернул с дорожки, прошел по мягкой траве лужайки и достиг края амфитеатра. Внизу, в его чаше, стояла миниатюрная копия храма Парфенон. Солнце освещало белые, без единого пятнышка, мраморные колонны на островке в окружении пруда, где плавали рыбки. Шон увидел очертания карпа, неторопливо скользящего в толще зеленоватой воды под широкими листьями водяных лилий, цветущих белыми, золотыми и пурпурными бутонами.

Руфь сидела на обрамляющем пруд мраморном бордюре. Строго одетая, во все черное, начиная от шеи и заканчивая обувью, хотя руки оставались обнаженными.

– Иди же, Сторма! – кричала она, вытянув руки. – Ну иди ко мне!

В десяти шагах от нее, удобно устроившись попкой на травке, сидела Сторма Фридман и серьезно смотрела на маму из-под черной челочки.

– Давай же, детка, – продолжала уговаривать ее Руфь.

Девочка неторопливо наклонилась вперед. Медленно подняла свой пухленький зад, направив его прямо к небу и демонстрируя под коротенькой юбочкой кружевные панталончики в двойную полоску. Несколько секунд оставалась в этом положении, а потом с усилием выпрямилась и встала, покачиваясь на толстеньких розовых ножках. От радости Руфь всплеснула руками, а Сторма торжествующе заулыбалась, демонстрируя четыре довольно больших беленьких зубика.

– Иди сюда, иди к мамочке, – смеясь, продолжила Руфь.

Сторма сделала с десяток нетвердых шажков, но потом этот способ передвижения, видимо, показался ей не вполне практичным. Она упала на четвереньки и завершила маршрут более надежным образом.

– А-а-а, жульничаешь! – радостно крикнула Руфь.

Она вскочила, чтобы подхватить дочку под мышки и высоко поднять. Сторма в восторге завизжала.

– Еще! – требовательно кричала она. – Еще!

Шону очень захотелось посмеяться вместе с ними. Захотелось подбежать к ним и обнять обеих разом. Он вдруг понял, что в этом и заключается весь смысл, все оправдание его существования. Женщина и ребенок. Его женщина и его ребенок.

Руфь подняла голову и увидела Шона. Прижав ребенка к груди, она замерла. С каменным лицом смотрела, как он спускается по ступенькам к амфитеатру.

– Здравствуй, – сказал он, останавливаясь напротив и смущенно вертя в руках шляпу.

– Здравствуй, Шон, – прошептала она. Потом уголки ее губ приподнялись в застенчивой, неуверенной улыбке, и она покраснела. – Ты так долго не приходил. Я думала, ты никогда уже не придешь.

Губы Шона сразу разъехались чуть ли не до ушей, и он шагнул вперед, но в это мгновение Сторма, которая смотрела на него с выражением важного любопытства, запрыгала на руках у матери.

– Дядя! Дядя! – залепетала она в такт своим прыжкам.

Ножки ее отталкивались от живота Руфи, и это придавало силу ее прыжкам. Вдруг девочка решительно потянулась к Шону, просясь к нему на ручки, и это застигло ее мать врасплох. Шону пришлось отбросить шляпу и подхватить Сторму, чтобы она не упала.

– Еще! Еще! – кричала девочка, продолжая скакать на руках Шона.

О маленьких детях Шон знал немного, и среди прочего то, что на макушке у них есть мягкое местечко, которое пульсирует и очень уязвимо, поэтому он испуганно прижал к себе дочку, боясь, что уронит ее, но тут же испугался, что раздавит ее своими могучими лапами.

Руфь наконец перестала смеяться и взяла у него девочку.

– Пойдем в дом, – пригласила она. – Ты явился как раз к чаю.

Они неторопливо пересекли лужайку, держа Сторму с обеих сторон за ручки, так что теперь девочке не приходилось думать, как сохранять равновесие. Все свое внимание малышка обратила на то, что ножки ее внизу удивительным образом по очереди то появляются, то снова куда-то исчезают.

– Послушай, Шон. Прежде всего я хочу услышать от тебя одну вещь, – сказала Руфь, глядя не на него, а на дочку. – Ты… – Она запнулась и замолчала. – Саул… мог бы ты предотвратить то, что с ним случилось? Я хочу сказать… ты не…

Она замолчала.

– Нет, – хрипло ответил он.

– Поклянись мне, Шон. Поклянись спасением своей души… ты же веришь в спасение души? – умоляющим голосом попросила она.

– Клянусь. Клянусь… – Шон замолчал, не сразу найдя достаточно сильный предмет для этой клятвы; своей жизнью он клясться не хотел, это бы не выглядело убедительно. – Клянусь жизнью нашей дочери.

Она облегченно вздохнула:

– Вот почему я тебе не писала. Сначала мне нужно было знать это.

Ему тут же захотелось сообщить, что он забирает ее с собой, рассказать про Лайон-Коп, про огромный, но такой пустой дом, который ждет ее, потому что только благодаря ей может стать семейным очагом. Но Шон понимал, что время для этого еще не настало: не станет же он говорить об этом сразу после того, как они говорили о Сауле. Ничего, он подождет.

Он ждал, пока его представляли Голдбергам, затем Руфь оставила его наедине с родственниками и понесла ребенка в дом, чтобы отдать няньке. Потом вернулась, и за чаем он вел легкую светскую беседу и пытался держать себя так, чтобы никто ничего не заметил в его глазах, когда он смотрел на Руфь.

Он все ждал и ждал, и вот наконец они остались вдвоем на лужайке возле дома.

– Послушай, Руфь, я хочу забрать вас со Стормой к себе, – выпалил он.

Она склонилась к розовому кусту, сорвала желтый, как масло, цветок, потом, слегка нахмурившись, обломала шипы на стебле и только тогда посмотрела на него.

– Правда? – невинным голоском спросила она, но он заметил в ее глазах остренькие искры, яркие, как блестки алмаза.

– Да, – ответил он. – Пожениться можно уже через несколько дней. Как раз будет время, чтобы получить разрешение на венчание, а тебе собраться. И поедем в Лайон-Коп – я тебе еще не рассказывал…

– Убирайся к черту, – тихо сказала она. – К черту, вместе со своим самомнением. Со своим тщеславием и самодовольством.

Он смотрел на нее разинув рот, не зная, что сказать.

– Ты явился сюда с плеткой в руке, щелкнул и ждешь, что я завиляю хвостиком и стану ходить перед тобой на задних лапках, – говорила она, распаляясь все больше. – Не знаю, как ты обращался с другими женщинами, но лично я не из тех, кого можно поманить пальчиком, – и они побегут за тобой. И я никому не позволю так со мной обращаться. Тебе когда-нибудь хоть на секунду не приходило в голову, что я могу быть не готова принять благодеяние, которым ты хочешь меня осчастливить? Ты забыл, что прошло всего три месяца, как я овдовела? Это каким же надо быть толстокожим, воображая, что я, схоронив мужа, сразу брошусь в твои снисходительные объятия?

– Но, Руфь, ведь я люблю тебя, – попытался остановить он всплеск ее эмоций. Да куда там!

– Так докажи это, черт бы тебя побрал! – закричала она. – Докажи благородством и великодушием. Докажи, обращаясь со мной как с женщиной, а не как с рабыней, прояви чуткость и понимание.

Теперь его удивление сменилось гневом, причем не менее сильным.

– Черт побери! – заорал он в ответ. – А в ту ночь, во время бури, да и потом тоже, ты не была такой привередливой!

Она сделала шаг назад, словно он ударил ее, и изувеченная роза упала на землю.

– Ну ты и свинья, – прошептала она. – Пошел вон, я не хочу тебя больше видеть.

– К вашим услугам, мэм.

Шон нахлобучил на голову шляпу, круто развернулся и зашагал прочь. Когда добрался до дорожки, посыпанной гравием, шаги его замедлились и он остановился, пытаясь побороть собственную гордость и злость.

Шон медленно повернулся. На гладкой зеленой лужайке никого не было. Руфь исчезла.

Руфь взбежала по широкой мраморной лестнице, но, пока добралась до окна в своей спальне, Шон успел прошагать половину дорожки. С высоты второго этажа его фигура казалась короче и массивнее, темный костюм на бледном фоне гравия выделялся очень отчетливо. Вот он дошел до ворот и остановился, и она высунулась из окна, почти легла на подоконник, чтобы он мог легко заметить ее. Руфь видела, как он неторопливо прикуривает длинную черную сигару, бросает в сторону спичку, поправляет на голове шляпу и, расправив плечи, уходит.

Не веря собственным глазам, она смотрела на две колонны ворот, на темно-зеленую естественную изгородь из кустов боярышника, за которой скрылась его фигура. Потом медленно отошла от окна и села на кровать.

– Неужели он ничего не понял? Почему? – тихо спросила она вслух.

Руфь знала, что потом сама будет плакать по ночам, когда к ней придет настоящее одиночество.

61

В Ледибург Шон вернулся в середине натальского туманного зимнего дня. Поезд, пыхтя, перевалил через подъем. Шон стоял на площадке вагона и смотрел на обширное зеленое пятно, покрывающее холмы Лайон-Коп. Зрелище тронуло его душу, но радость омрачали недавние воспоминания.

«Я достиг середины пути, – думал он. – В этом году мне исполнится сорок один год. Сколько потрачено сил, сколько сделано глупостей и ошибок, неужели все впустую? Давай-ка подведем баланс.

У меня чуть больше двух тысяч фунтов наличными (благодаря любезности Совета по урегулированию военных претензий). Далее, я владею пятнадцатью тысячами акров земли и могу купить еще столько же. Десять тысяч акров засажено акацией, и в следующем году можно будет начинать резать кору. Долгов у меня много, но не критично много. Выходит, что я богатый человек.

Если говорить о моем организме, то у меня довольно много седых волос, прекрасная коллекция шрамов и сломанный нос. Но я все еще способен поднять и унести под мышками два двухсотфунтовых мешка с маисом, могу съесть за один присест половину молодого барашка, на расстоянии двух миль без бинокля способен пересчитать число голов в стаде антилоп, и Кэнди – а она в этом деле собаку съела – на мою выносливость не жаловалась. Я еще не стар.

Кроме этого, у меня есть сын, который живет со мной (а также сын и дочь, которые со мной не живут). У меня есть друзья, и, несмотря на то что лучших из них я потерял, возможно, друзей у меня больше, чем врагов.

Но не менее важными, чем все это, являются результаты, которых я достиг, и понимание, куда идти дальше. Я знаю, чего хочу. Мой курс выверен, и ветер дует попутный.

Таковы мои активы. Этим я могу пользоваться по своему разумению.

Каковы же мои пассивы? Долги, ненависть брата, сына, а еще Руфи».

«А Руфь ушла! А Руфь ушла!» – стучали на стыках колеса поезда. «А Руфь ушла! А Руфь ушла!» Они словно насмехались над Шоном.

Шон нахмурился и усилием воли заменил эти насмешливые слова на другие.

«А ветер попутный! А ветер попутный!» – радостно застучали теперь колеса.

Весь следующий месяц Шон всю свою энергию использовал на развитие и усовершенствование хозяйства в Лайон-Коп. Он наметил день, когда начинать резать кору, и решил, что снимет урожай с одной трети посадок за год до срока погашения кредита и в каждый из последующих двух лет – по одной трети. А две тысячи фунтов потратит не для выплаты займов, а для посадки акации на оставшейся площади. Когда и это было сделано, он не стал сидеть сложа руки. Купил теодолит и руководство по элементарной топографической съемке, составил карту своих земель, разметил посадки деревьев и обозначил колышками новые дороги, которые должны вести к плантациям, когда начнется резка коры.

И снова Шон не стал сидеть без дела и поехал навестить Денниса Петерсена; весь день они обсуждали покупку фермы Махобос-Клуф, право на которую Шон приобрел. Наличные у него кончились, тогда он обратился к Джексону из компании «Наталь Уоттл» с просьбой о новом займе, но тот ему отказал. Когда Деннис отказался продлить рассрочку платежа, Шон пошел к Ронни Паю в «Банкинг энд траст» Ледибурга. Надежды получить у него хоть что-то практически не было, и Шон искренне удивился, когда Ронни угостил его чашечкой кофе, сигарой и выслушал его план.

– Послушай, Шон, ты ведь ставишь только на одну лошадь, – предостерегающе заявил Ронни.

– А в этом забеге и есть только одна лошадь. Она не может проиграть.

– Очень хорошо, – кивнул Ронни. – Тогда давай сделаем так. Я даю тебе ссуду, чтобы полностью оплатить покупку Махобос-Клуф, плюс еще десять тысяч фунтов, чтобы вложить в развитие фермы. Взамен после займа в компании «Наталь Уоттл» ты даешь мне первую закладную на Махобос-Клуф и вторую на Лайон-Коп.

Шон принял эти условия. Через недельку Ронни Пай съездил в Питермарицбург к Джексону. После предварительных препирательств Ронни задал вопрос:

– А ты вполне уверен в векселях, которые дал тебе Кортни?

– Гарантии надежные, – неуверенно ответил Джексон. – Но он, похоже, несколько разгулялся.

– Не исключено, что мне захочется их у тебя купить, – деликатно намекнул ему Ронни, и Джексон задумчиво потер нос, чтобы скрыть чувство облегчения.

Довольный Шон бросил армию своих зулусов на девственные луга Махобос-Клуф. И с удовольствием наблюдал, как длинные ряды потных чернокожих с песнями вскрывали богатую красноватую землю и сажали в нее юные хрупкие деревца.

В эти дни Шона постоянно сопровождал Дирк. В школу он теперь ходил от случая к случаю. Уверившись в том, что грамотея из Дирка все равно не получится, Шон закрывал глаза на участившиеся расстройства желудка, которые мешали сыну по утрам отправляться в школу, но уже через несколько минут чудесным образом заканчивались, и Дирк с довольным видом ехал с Шоном на плантации. Он старался подражать отцу во всем: в движениях, в манере сидеть в седле, в походке. Он внимательно слушал, как Шон говорит, а потом повторял слово в слово, не исключая ругательств. Уже ближе к вечеру они вдвоем ехали к склонам нагорья стрелять куропаток, фазанов и цесарок. По воскресеньям, когда Шон уезжал к соседям поохотиться на антилоп или сыграть в покер, а то и просто выпить бренди и поговорить, Дирк тоже ехал с ним.

Несмотря на протесты Шона, Ада с девочками вернулась в свой домик на Проти-стрит. И усадьба Лайон-Коп превратилась в огромную пустую раковину. Шон с Дирком пользовались лишь тремя из пятнадцати комнат, да и те отличались весьма спартанской меблировкой. Ни ковров на полу, ни картин на стенах. Несколько обитых кожей стульев, железная кровать, простые столы из сосновых досок, пара шкафов. По углам в беспорядке валялись книги и удочки, на крюках возле камина висели парочка ружей и винтовка. На некрашеных половицах из досок желтого дерева виднелись темные пятна, оставленные пометом щенков пойнтера, под столами и креслами копились пыль и мусор. Комнату Дирка, куда Шон ни разу не заходил, украшали живописные кучи грязных носков и рубашек вперемешку со школьными учебниками и охотничьими трофеями.

Домом Шон совершенно не интересовался. Для него это было место, где он ел, спал, где мог укрыться от дождя, погреться у очага и где имелись лампы, которые давали ему свет, чтобы он мог удовлетворить свой недавно проявившийся аппетит к чтению. По вечерам, надев на нос очки, специально для этого купленные у бродячего торговца, Шон читал книги о политике, о путешествиях, об экономике, о землеустроительных работах, труды по математике и медицине, а Дирк, делая вид, что выполняет домашнее задание, сидел у камина напротив отца и с жадностью наблюдал за ним. Бывали вечера, когда Шон писал письма и совсем забывал о присутствии Дирка, и мальчик засиживался с ним далеко за полночь.

Теперь Шон активно переписывался с Джанни Нимандом и Яном Паулем Леру. Эти два человека составили в Трансваале своеобразный тандем политических деятелей и осторожно пытались подтолкнуть Шона к политике. Им очень хотелось, чтобы Шон организовал и возглавил в Натале партию, по программе близкую к Южно-Африканской партии, которой они руководили. От прямого ответа Шон уклонялся. Пока еще рано; возможно, позже – отвечал он им в своих письмах.

Раз в месяц Шон получал длинное письмо от Джона Эйксона и немедленно отвечал ему. Эйксон вернулся в Англию, заслужив благодарность нации. Теперь он именовался лордом Кейстербруком и, являясь членом палаты лордов, информировал Шона о делах государства, о настроениях и чаяниях народа Англии.

Иногда Шон думал о Руфи, и эти мысли доставляли боль. Тогда все его раздражало, сердило, он становился печален и страдал от отчаянного одиночества. Это чувство постепенно становилось все сильнее, приводя к бессоннице, и вот он уже посреди ночи отправлялся к одной отзывчивой вдовушке, которая жила одна в маленьком домике возле железнодорожной сортировочной станции.

Тем не менее он считал, что жизнью вполне доволен… как вдруг однажды, в начале сентября 1903 года, получил открытку с рельефным рисунком. Открытка содержала следующее сообщение:

Мисс Сторма Фридман просит доставить ей удовольствие лицезреть в своем обществе полковника Шона Кортни, кавалера орденов «За выдающиеся заслуги» и «За безупречную службу», на приеме в честь третьего года со дня ее рождения. 26 сентября, 4 часа дня.

Она с нетерпением ожидает Вашего любезного ответа.

Голдс, Чейз-Вэлли, Питермарицбург

В правом нижнем углу стоял чернильный отпечаток пальчика размером с трехпенсовую монету.

62

Двадцать четвертого числа Шон сел на поезд, идущий в Питермарицбург. А Дирк вместе с Адой вернулся с вокзала в свою прежнюю комнату в домике на Проти-стрит.

В ту ночь Мэри долго не спала и слышала, как, скучая по отцу, плакал Дирк. Их разделяла лишь тоненькая перегородка. Домик Ады изначально не был приспособлен под мастерскую и одновременно под пансион для ее девочек. Она решила эту проблему тем, что разгородила широкую, выходившую на задний двор веранду, из которой получились две крохотные комнатки, вмещавшие только кровать, шкаф и умывальник. Одну из них занимала Мэри, а в другой, соседней, уложили Дирка.

Целый час Мэри лежала и слушала, как он плачет, и тихонько молилась, чтобы он поскорее уснул. Два раза ей казалось, что он в самом деле уснул, но после недолгого молчания снова слышались приглушенные всхлипывания. Каждый всхлип вонзался в ее сердце, как острая иголка; лежа в своей кровати, она до боли сжимала кулаки.

Дирк давно уже стал средоточием всего ее существования. В унылом и мрачном одиночестве ее жизни он являлся единственной светлой звездочкой. Она любила его со всепоглощающей, безграничной преданностью, ведь он был так прекрасен и так молод, так чист и непорочен! Она обожала те редкие мгновения, когда имела возможность прикасаться к его коже, к упругому шелку его волос. Глядя на Дирка, девушка забывала о собственном обезображенном шрамами лице, оно больше не имело для нее никакого значения.

Те несколько месяцев, когда он жил вдали от нее, были для Мэри сплошной мукой, существованием, исполненным мрака и одиночества. Но теперь он вернулся и снова нуждается в ее ласке и утешении. Выскользнув из постели, она напряженно застыла; вся ее поза выражала любовь и глубочайшее сострадание. Лунный свет, сочившийся сквозь натянутую на открытое окно марлю от комаров, освещал ее с таким же сочувствием. Он затушевал пятнистый рубец, огрублявший черты ее лица, и теперь оно казалось таким, каким могло бы быть на самом деле. Стройная, пышногрудая фигурка этой двадцатилетней девушки не имела тех недостатков, которые так портили ее лицо. Облаченная в белую, просвечивающую в лунном сиянии ночную рубашку, она напоминала ангела.

Дирк снова всхлипнул, и Мэри прошла к нему.

– Дирк, – прошептала она, опускаясь возле кровати на колени. – Дирк, не плачь, прошу тебя. Не надо плакать, слышишь?

Дирк шумно сглотнул и отвернулся, закрыв руками лицо.

– Ш-ш-ш, дорогой… Вот и хорошо, милый… – сказала она и погладила его по голове.

Ее прикосновение вызвало в нем новый всплеск горя; задыхаясь, он опять стал громко всхлипывать, что-то бессвязно лопоча и содрогаясь в темноте.

– О-о, Дирк, прошу тебя… – прошептала она и залезла к нему в постель.

Простыни были теплые и влажные. Она обняла его горячее тело, прижала к груди и принялась укачивать.

И тут на нее вдруг нахлынуло чувство собственного одиночества. Мэри продолжала что-то нежно шептать ему, и в голосе ее слышались все более хриплые нотки. Она прижалась к нему – ее потребность в нем росла и становилась гораздо сильнее, чем его потребность в ней.

Дирк в последний раз судорожно всхлипнул и затих. Она почувствовала, что мышцы его спины и круглых крепких ягодиц, прижатых к ее животу, напряглись. Она еще крепче обняла его, провела пальцами по его щеке и погладила шею.

Не размыкая ее объятий, Дирк повернулся к ней лицом. Она чувствовала, как высоко вздымается и опускается его грудь при вздохах, как он задыхается от страдания и горя.

– Он меня не любит. Уехал и бросил меня одного.

– Я люблю тебя, Дирк, – прошептала она. – Я тебя люблю – мы все любим тебя, дорогой.

Она стала целовать его глаза и щеки… и губы. И ощущала соленый вкус его горячих слез.

Дирк снова вздохнул и уложил голову на ее мягкую грудь. Как щенок, он тыкался в нее носом, и тогда она просунула руку ему под затылок и прижала его голову еще плотнее.

– Дирки…

В горле у нее пересохло, странный, незнакомый жар охватил все ее тело.

Наутро Дирк просыпался долго, ему казалось, что ночью с ним случилось какое-то чудо. Он лежал, размышляя об этом, не в силах понять, что за неуловимое, переливающееся чувство покоя и благополучия овладело им.

Потом он услышал, как за перегородкой, в своей комнатке возится Мэри. Вода с плеском и бульканьем перетекала из кувшина в таз, шуршала одежда. Наконец послышалось, как тихонько открывается и закрывается дверь и Мэри шагает по направлению к кухне.

Вдруг он вспомнил, что произошло накануне вечером, вспомнил отчетливо и ярко, в мельчайших подробностях. Он еще не до конца понимал, что это было, но случившееся затмило в его сознании все остальное.

Отбросив одеяло, он приподнялся на локтях, задрал ночную рубаху и стал задумчиво разглядывать свое тело, словно раньше никогда его не видел.

Снова послышались шаги, они приближались. Он быстро прикрылся, натянул на себя одеяло и притворился спящим.

Тихо вошла Мэри и поставила на прикроватный столик чашку кофе и блюдечко со сладким сухариком.

Дирк открыл глаза и посмотрел на нее.

– А-а-а, ты уже проснулся, – сказала она.

– Да.

– Дирк…

Она покраснела, щеки ее сморщились и пошли пятнами.

– Ты никому не говори… ты должен забыть о… о том, что вчера случилось, – закончила она хриплым шепотом.

Дирк молчал.

– Обещай мне, Дирки. Прошу тебя, обещай мне.

Он медленно кивнул. У него перехватило дыхание: он вдруг понял, что она полностью у него в руках.

– Это было нехорошо, Дирки. Это было ужасно. Нам нельзя даже думать об этом.

Девушка направилась к двери.

– Мэри.

– Что?

Она остановилась, но не поворачивалась, все ее тело замерло в движении – словно птичка, внезапно застывшая в полете.

– Я никому не скажу… если ночью ты снова придешь.

– Нет! – яростно прошептала она.

– Тогда я все расскажу бабушке.

– Не надо, Дирки. Ты не сделаешь этого.

Она быстро подбежала к кровати, опустилась на колени и взяла его за руку:

– Этого нельзя делать… нельзя, понимаешь? Ты же мне обещал.

– А ты придешь? – тихо спросил он.

Она сверлила глазами его лицо, это прекрасное в своей безмятежности смуглое личико, смотрела в эти зеленые глаза под черной шапкой вьющихся на лбу шелковистых волос.

– Я не могу… ведь это ужасно, так ужасно… то, что мы с тобой сделали.

– Тогда все расскажу, – сказал он.

Встав, она медленно двинулась к двери и с опущенными плечами вышла из комнатки – вся фигура ее говорила о том, что она покорилась ему. Он уже не сомневался в том, что ночью она снова придет.

63

Шон явился в усадьбу Голдберга в наемном экипаже точно в назначенное время. И, подобно волхвам с Востока, он прибыл не с пустыми руками. На сиденьях кареты громоздились дары: изысканно обернутые и перевязанные ленточками пакеты. Правда, выбор подарков отражал довольно скудные знания Шоном вкусов трехлетнего существа женского пола. В каждой коробке лежала кукла. При этом они отличались удивительным разнообразием. В бумажных и картонных домиках, перевязанных бантиками, жили большие куклы с фарфоровым личиком, которые в горизонтальном положении тут же закрывали глаза; маленькие тряпичные куклята с соломенными косичками; пупс, умеющий мочиться, и другой, который при нажатии на животик жалобно взвизгивал. На десятке из них красовались самые разные национальные костюмы, а некоторые были просто завернуты в пеленки.

За каретой Шона следовал Мбежане, ведя на поводу еще один дар, который Шон считал верхом оригинальности, удачно завершающим общую картину. Это был пегий шетландский пони[97] с английским седлом ручной работы на спине и с миниатюрной упряжью и поводьями.

Подъездную дорожку к дому запрудили кареты. Последнюю сотню ярдов Шону пришлось преодолеть пешком; многочисленные пакеты и свертки он крепко держал обеими руками. Учитывая это обстоятельство, передвижение давалось ему с некоторым трудом. Свое положение в пространстве он определял, глядя на совершенно безобразно размалеванную крышу усадьбы, которая виднелась поверх коробок в его руках, а того, что находилось у него под ногами, он совершенно не видел. До слуха Шона доносились продолжительные и довольно пронзительные крики, которые становились громче, по мере того как он продвигался все ближе. И вот наконец до него дошло, что кто-то настойчиво дергает его за правую штанину. Шон остановился.

– Это все мои подарки? – послышался тоненький голосок где-то на уровне его коленей.

Он наклонил голову в сторону и увидел, что рядом с ним, подняв к нему личико, стоит миниатюрная Мадонна. Огромные глаза ее так и сияли на нежном невинном лице, обрамленном лоснящимися темными локонами. Сердце Шона подпрыгнуло.

– Все зависит от того, как тебя зовут, – уклончиво отозвался он.

– Меня зовут мисс Сторма Фридман Голдская, Чейз-Вэлли, Питермарицбург. А теперь скажи, это мои подарки?

Шон осторожно опустился на корточки, оказавшись почти лицом к лицу с маленькой Мадонной.

– Поздравляю тебя с днем рождения и желаю долгих лет жизни, мисс Фридман, – сказал он.

– Вот здорово!

Она так и упала на коробки, трепеща от возбуждения, а из плотной толпы окруживших их детишек не стихали взволнованные вскрикивания.

Сторма тут же принялась на скорую руку срывать с коробок обертку, а там, где пальчики ее не справлялись с задачей, она прибегала к помощи остреньких зубок. Какой-то маленький гость сделал попытку ей помочь, но с криком: «Это мои подарки!» – Сторма набросилась на него, словно тигренок, и он спешно ретировался.

В конце концов она уселась в кучу сорванных оберток и кукол и ткнула пальчиком в последний, оставшийся в руках Шона пакет.

– А это? – спросила она.

Шон покачал головой:

– Нет, это подарок для твоей мамочки. Но если ты посмотришь назад, то увидишь кое-что еще.

Та обернулась и увидела широко улыбающегося Мбежане, который держал повод шетландской лошадки.

На несколько секунд Сторма потеряла дар речи, потом с криком, очень похожим на паровой свисток, вскочила на ноги. Покинув своих только что удочеренных кукол, она побежала к пони. А за ее спиной, как стервятники на добычу, когда ее бросает насытившийся лев, стайка маленьких девочек набросилась на игрушки.

– Подними меня! Подними! – кричала Сторма, исступленно подпрыгивая от нетерпения.

С бьющимся сердцем Шон поднял ее теплое, извивающееся тельце. Он осторожно усадил ее в седло, подал поводья и повел пони по направлению к дому.

Как истинная королева, торжественно восседающая на лошади и сопровождаемая армией приближенных, Сторма поднялась на верхнюю террасу.

У стола, устроенного на козлах и уставленного всякими лакомствами, окруженная родителями маленьких гостей Стормы, стояла Руфь. Шон передал повод Мбежане.

– Глаз с нее не спускай, – приказал он зулусу, а сам двинулся по лужайке к ним.

Он шел и очень отчетливо сознавал, что сейчас на него устремлены взгляды множества глаз. «Слава богу, – мелькнула мысль, – что я утром целый час провел в парикмахерской и как следует позаботился о наряде». На нем был новенький, с иголочки, костюм из дорогого английского сукна, начищенные до блеска сапоги, на животе свисала толстая золотая цепочка, а петлицу украшала белая гвоздика.

Он остановился прямо перед Руфью и снял шляпу. Она протянула ему руку ладонью вниз. Шон сразу догадался, что от него ждут не рукопожатия.

– Шон, как хорошо, что ты пришел.

Шон взял ее руку. Только чувства к ней заставили его наклониться и коснуться ее губами – этот французский обычай он считал нелепым и унизительным.

– Я рад, что ты меня пригласила, Руфь.

Он протянул ей коробку, которая до сих пор оставалась у него под мышкой. Не говоря ни слова, она открыла ее, и щеки ее вспыхнули от удовольствия: в коробке лежали розы на длинных стеблях.

– О, как это мило!

Глядя ему в глаза, она улыбнулась и взяла его под руку. Сердце у него в груди снова дрогнуло.

– Я хочу познакомить тебя с моими друзьями, – сказала Руфь.

Вечером, когда гости уже разъехались, а Сторму, чрезвычайно утомленную собственной эмоциональной и физической активностью, уложили в постель, Шон остался у Голдбергов на обед. Теперь уже ни у мадам Голдберг, ни у ее мужа не оставалось никаких сомнений, что интерес Шона к Руфи не имеет никакого отношения к прежней его дружбе с Саулом. Весь день Шон не отходил от Руфи, следуя за нею по лужайкам, как тень, как огромный сенбернар за грациозным пуделем.

Во время обеда Шону, чрезвычайно довольному и собой, и Руфью, и Голдбергами, да и жизнью вообще, удалось очаровать мадам Голдберг, а также вызвать расположение Бена Голдберга, у которого вначале возникли смутные подозрения, что перед ним авантюрист без гроша в кармане. За бокалом бренди с сигарой Шон с Беном обсуждали проблемы коммерческого предприятия, которое затеял Шон у себя на фермах Лайон-Коп и Махобос-Клуф. Шон совершенно откровенно рассказал ему о непростом финансовом положении, в котором он оказался, и на Бена произвели большое впечатление размах, с которым Шон вступил в игру, и его хладнокровная оценка своих шансов. Именно такой блестящий ход вознес в свое время самого Бена Голдберга на его нынешнюю высоту. Он даже ощутил некоторую ностальгию по тем временам и чуть не пустил слезу, а когда они вернулись к дамам, он уже похлопывал Шона по руке и называл «мальчик мой».

Стоя на парадном крыльце и уже собираясь уезжать, Шон не удержался.

– Можно навестить тебя еще раз, Руфь? – спросил он.

– Отчего же, я буду ждать, – ответила она.

Для Шона началась совершенно новая, непривычная эпоха ухаживания за своей избранницей. К собственному удивлению, это ему даже понравилось. Вечером каждой пятницы он садился на поезд и ехал в Питермарицбург, где останавливался в гостинице «Белая лошадь». Это была его штаб-квартира, откуда он проводил свою кампанию. Устраивались званые обеды либо у Голдбергов, либо у друзей Руфи, а то и в ресторане одной из гостиниц, куда ее приглашал сам Шон. Кроме того, их ждали балы, танцевальные вечера, скачки, пикники, верховые прогулки по окрестным холмам, куда брали и Сторму, и девочка лихо скакала на своей лошадке между ними. Во время таких поездок Дирк оставался в Ледибурге, в домике на Проти-стрит; Шон испытывал облегчение, видя, что сын, кажется, теперь воспринимал его отсутствие с гораздо большей терпимостью.

Настало наконец время, когда первые участки акаций были готовы идти под топор. Шон намеревался воспользоваться этим как предлогом, чтобы заманить Руфь в Ледибург. Голдберги, услышав его предложение, стали обращаться с ним несколько холоднее, а оттаяли немного лишь тогда, когда Шон вручил им письменное приглашение от Ады к Руфи недельку погостить у нее в доме. Устно Шон добавил, что у них намечается небольшой праздник по случаю первой резки коры, которая начнется как раз в конце упомянутой недели, и тогда он в течение нескольких месяцев не сможет покинуть Ледибург.

Мадам Голдберг, которая втайне радовалась тому, что Сторма целую неделю будет пребывать в ее полном распоряжении, ненавязчиво повлияла на Бена, и он скрепя сердце дал Руфи разрешение.

Шон решил, что с Руфью все должны будут обращаться как с особой королевской крови. Этот визит, по его мысли, должен был стать кульминационным пунктом в его ухаживаниях.

64

В сложной социальной структуре Ледибурга Шон занимал довольно высокое положение – он являлся одним из самых крупных землевладельцев этого района, к тому же обладал боевыми наградами и отличиями. Именно поэтому приготовления к визиту Руфи породили волну любопытства и нетерпеливого возбуждения среди обитателей Ледибурга и его окрестностей. Шон разослал огромное количество приглашений, и женщины сразу бросились к своим гардеробам и корзинкам с принадлежностями для шитья; фермеры, живущие в отдаленных местах, кинулись к ногам живущих в Ледибурге и поблизости родственников и друзей, умоляя приютить их на несколько дней у себя. Другие, из тех, кто занимал заметное место в обществе и ревностно относился к своему положению, выезжали в Лайон-Коп с предложениями всяких развлечений на те три дня в неделю, которые у Шона остались незанятыми. Шон неохотно соглашался – на эти трое суток у него имелись личные планы.

Аду и ее девушек завалили заказами – всем хотелось не ударить в грязь лицом и блистать в обществе в новых нарядах. Тем не менее Ада ухитрилась выкроить свободный денек и явилась вместе с помощницами в усадьбу Лайон-Коп, вооружившись вениками, тряпками и прочими принадлежностями для наведения порядка и чистоты. Шона с Дирком из дому прогнали. Весь день отец с сыном объезжали владения Шона в поисках подходящего местечка для охоты на бушбока, каковое мероприятие намечалось в качестве кульминационного события недели.

Мбежане с группой своих зулусов привел в порядок территорию вокруг дома, под корень вырубив заросли подлеска и устроив ямы для барбекю.

Под влиянием общего ажиотажа члены Руководящего совета города, снабженные строжайшими инструкциями своих жен, созвали тайное совещание и единогласно проголосовали за организацию для Руфи Фридман на вокзале официальной встречи жителей города, а вечером того же дня – торжественного приема с балом. Денниса Петерсена, который получил согласие Шона в тот вечер организовать барбекю в честь прибытия Руфи, задобрили обещанием, что ему будет позволено сказать на вокзале короткий спич.

Шон заглянул к Ронни Паю и снова испытал удивление, когда Ронни радостно согласился предоставить ему еще один заем в тысячу фунтов. Ронни подписал чек с удовлетворением паука, который вплетает последнюю нить в свою паутину, и Шон немедленно отправился в Питермарицбург, чтобы нанести визит ювелиру. Домой он вернулся на пять сотен фунтов беднее, чем прежде, зато в нагрудном кармане у него лежала квадратная коробочка с набором бриллиантовых украшений в платиновой оправе. На вокзале его встречал Дирк. Шон окинул его взглядом и велел немедленно отправляться к городскому парикмахеру.

Вечером, накануне прибытия Руфи, Шон и Мбежане внезапно набросились на ничего не подозревавшего Дирка и, как он ни отбивался, потащили его в ванную комнату. Шон, мягко говоря, сильно удивился, обнаружив в ушах сыночка огромное количество инородных тел, которые подлежали немедленному удалению. И неожиданно хваленый загар Дирка под благотворным воздействием мыла легко исчез.

На следующее утро вагон, в котором ехала Руфь, со скрипом остановился прямо напротив здания вокзала. Выглянув в окошко, она увидела вокруг огражденной канатом площадки толпу незнакомых людей, среди которых стояли и юные, одетые по-праздничному дамы, и джентльмены из старших классов ледибургской средней школы. Здесь отсутствовали лишь представители одного-единственного семейства города и окрестностей.

Руфь вышла на площадку вагона и неуверенно остановилась, прислушиваясь к гулу голосов, в которых слышались отдельные весьма одобрительные ремарки и комментарии. Свой неброский траурный наряд Руфь оживила широкой розовой лентой вокруг тульи шляпы, розовыми же перчатками и тонкой полупрозрачной вуалью розового цвета, которая легким облачком окутывала ее лицо, придавая ей несколько таинственный облик. Выглядело это очень эффектно.

Убежденная в том, что здесь какое-то недоразумение, Руфь хотела было вернуться обратно в свое купе, как вдруг заметила, что к площадке ее вагона через огражденный канатом проход направляется группа людей, подозрительно похожая на некую депутацию. Возглавлял ее сам Шон, имеющий мрачный, даже, можно сказать, грозный вид, которым старался скрыть свое глубокое смущение. Она почувствовала безотчетное желание расхохотаться, но ей удалось-таки овладеть собой, и дальше улыбки дело не пошло. Шон поднялся на площадку вагона и взял ее за руку.

– Руфь, – торопливо зашептал он, – прости, мне ужасно неловко. Я ничего такого не планировал, но, понимаешь, не уследил, все само собой пошло по другому сценарию.

Оглянувшись, он увидел Денниса Петерсена, который с торжественным видом поднимался на площадку, и пробормотал несколько слов, представив ему Руфь. Деннис повернулся лицом к толпе и простер к ней обе руки, словно Моисей, спустившийся к своему народу с горы Синай.

– Леди и джентльмены! Граждане Ледибурга! Друзья! – начал он.

Он проговорил эти слова с таким видом, что Шон сразу понял: «коротенький спич» Денниса займет не менее получаса. Он искоса посмотрел на Руфь и увидел, что она улыбается. Это явилось для него приятной неожиданностью: он догадался, что все происходящее забавляет ее, и облегченно вздохнул.

– Мне доставляет огромное удовольствие, – продолжал между тем Деннис, – приветствовать в нашем прекрасном городе эту удивительную женщину, друга нашего выдающегося…

Пальчики Руфи незаметно пробрались в широкую ладонь Шона, и Шон снова вздохнул с облегчением. Увидев в толпе очень заметные широкие поля шляпы на голове Ады, он поймал ее взгляд и улыбнулся. Та ответила ему одобрительным кивком в сторону Руфи.

С помощью одного весьма любопытного приема ораторского искусства Деннис пустился рассуждать о новой водофильтровальной установке и той пользе, которую она принесет обществу.

– Но, друзья мои, это лишь первый из целого ряда проектов, которые планирует осуществить наш совет.

Тут он сделал многозначительную паузу, и Шон сразу ею воспользовался.

– Верно! – громко вставил он и захлопал в ладоши.

Толпа с энтузиазмом подхватила аплодисменты, и Шон встал рядом с Деннисом у перил, ограждающих площадку.

– От имени миссис Фридман и от себя лично я благодарю вас за теплые чувства и за ваше гостеприимство.

И, оставив на площадке Денниса, делающего беспомощные жесты и беззвучно открывающего и закрывающего рот, Шон похитил Руфь и в быстром темпе провел ритуал знакомств и рукопожатий, после чего подхватил Аду с Дирком и всех вместе усадил в карету.

Пока Шон и Мбежане возились с багажом, Руфь и Ада сидели, укладывая юбки и поправляя шляпы, и только потом глаза их снова встретились.

– Шон, конечно, предупреждал меня, – сказала Ада, – но я, честно говоря, не ожидала, что вы окажетесь такой красавицей.

Вспыхнув от удовольствия и испытав чувство облегчения, Руфь порывисто коснулась руки Ады:

– А я с нетерпением ждала знакомства с вами, миссис Кортни.

– Если пообещаете называть меня Адой, я буду звать вас Руфью.

В карету вскарабкался возбужденный и вспотевший Шон.

– Черт возьми, – сказал он, – давайте поскорей выбираться отсюда.

Та неделя запомнилась всем надолго. По сравнению с ней бледнели и казались ничтожными привычные рождественские праздники.

Матери семейств яростно состязались друг с другом в приготовлении всяких вкусностей, производя горы разнообразной еды в соответствии с рецептами из своих бережно хранимых кулинарных книг. Свободное от кухонных забот время они посвящали прежним распрям, затевали новые и беспокоились за своих дочерей.

Молодые люди состязались между собой на конных манежах и площадках для игры в поло, как, впрочем, и на танцполе. Дирк Кортни занял призовое место в соревнованиях по тентпеггингу[98]. А потом, будучи капитаном школьной команды регби, сражался в товарищеском матче против команды Питермарицбургского колледжа, в котором бесславно проиграл со счетом 30:0.

Юные дамы соперничали друг с другом с неменьшим неистовством, которое маскировали хихиканьем, смешками и краской на щеках. Их успехи в течение той недели измерялись заключенными помолвками и вспышками скандалов.

Старшие снисходительно улыбались, но потом и они, подкрепившись разлитыми по бутылкам напитками, отбросили чувство собственного достоинства и, тяжело дыша, сами пустились скакать и дурачиться на танцевальных площадках. Случилось и три кулачных дуэли, но они вспыхнули между старыми врагами, и, откровенно говоря, смотреть там было не на что.

Лишь одно семейство держалось в стороне от этих празднеств. И многие из юных дам страдали, не встречая на них Майкла Кортни.

Во время одной из нечастых передышек той недели Шон ухитрился оторвать Руфь от Ады и привезти ее в свое имение Лайон-Коп. Она молча переходила из одной пустой комнаты в другую и, задумчиво щуря глаза, оценивающим взглядом осматривала их, а Шон с тревогой топтался позади нее, уверенный в том, что ее молчание значит только одно: ей здесь не нравится. На самом же деле Руфь пребывала в восторге: пустой дом, полая оболочка, где не видно ни малейшего намека на присутствие женщины; этот дом ждал только ее, только она может вдохнуть в него жизнь. Руфь уже представляла себе, какие занавески она повесит на окна, на голых половицах видела персидские ковры, которые пылятся в кладовке у дяди Исаака в Претории, он обязательно пришлет их сюда – как замечательно они будут смотреться на этих отполированных до блеска полах из желтого дерева. Кухню, конечно, надо будет полностью перестроить и прежде всего поставить здесь новую двойную агаровую печь. Спальня…

Не в силах больше сдерживаться, Шон наконец открыл рот:

– Ну как, нравится?

Она медленно повернулась к нему, мечты улетели прочь, глаза ее прояснились.

– О Шон! Это же самый прекрасный дом во всем мире!

В этот патетический момент Шон решился: надо немедленно осуществить задуманное на этот вечер и сделать ей предложение.

– Руфь, ты выйдешь за меня замуж?

И Руфь, которая заранее решила не торопиться, попросить его дать ей время, чтобы подумать, ответила сразу:

– О да, с радостью!

Обручальное кольцо произвело на нее большое впечатление.

65

Заключительным аккордом недели стала организованная Шоном Кортни охота на бушбока.

В домик на улице Проти Шон с Дирком прибыли на рассвете. Их одели в грубые охотничьи одежды; в фургоне, запряженном мулами, у ног Шона лежали кожаные футляры с ружьями. Чтобы решить простую задачу и переместить Руфь, Аду и ее девушек из дома в карету, понадобилось не менее пятнадцати минут. Это было примерно то же самое, что загонять кур в курятник. Возбужденно кудахтая и суетясь, они неторопливо двигались по дорожке к карете, а Шон подгонял их, шагая позади. То одна, то другая вдруг негромко вскрикивала и поворачивала обратно к дому под тем предлогом, что забыла зонтик или корзинку с вязаньем, и общее движение вперед снова расстраивалось.

Когда такое случилось в третий раз, терпение Шона лопнуло. Он вдруг взял и сердито рявкнул. Дамы испуганно притихли, а две из них даже чуть не заплакали.

– Не кипятись, дорогой, – попыталась успокоить его Ада.

– А я и не кипячусь, – отозвался Шон дрогнувшим от напряжения голосом, стараясь держать себя в руках. – Но если на счет «десять» вас не будет в карете, я, пожалуй, начну.

Все расселись по местам на счет «пять», и Шон, в раздражении ставший похожим на взъерошенного петуха, погнал карету в сторону загонов для скота.

На поле возле загонов уже стояли беспорядочной кучей кареты и запряженные мулами фургоны, несущие в себе все население ледибургской округи. Шон рысью протрусил мимо, раздавая направо и налево приветствия и обмениваясь репликами. Поджидающие экипажи выстраивались вслед за ним в цепочку, и длинный конвой покатил в сторону фермы Махобос-Клуф. Большая охота началась.

В середине этого каравана кто-то заиграл на гармошке и запел. Остальные экипажи один за другим подхватывали; в хор голосов вплетались топот копыт, смех и скрип колес.

Раздражение Шона постепенно улеглось. Девочки Ады, сидя на заднем сиденье, пели «Boland Se Nooinentje». Дирк спрыгнул с кареты и вместе со стайкой мальчишек из города побежал впереди лошадей. Руфь неуверенно коснулась ноги Шона; он повернулся к ней, улыбнулся, и она облегченно улыбнулась в ответ.

– Какой прекрасный день, Шон.

– Ты меня прости, я чуть не испортил его… – отозвался он.

– Какая чепуха!

Она подвинулась к нему ближе, и он вдруг почувствовал, что совершенно счастлив. Все неприятные моменты, связанные с приготовлениями, стоили одного этого мгновения. Руфь рядом с ним тихонько засмеялась.

– Ты чего смеешься? – спросил Шон и взял ее за руку.

– Просто так. Захотелось, и все, – ответила она. – Смотри, сколько кругом зелени.

Она сказала это, чтобы заставить его отвернуться, и тогда она сможет спокойно разглядывать его лицо. Уловка сработала.

– Земля сейчас кажется совсем юной, – сказал он, оглядываясь вокруг.

В глазах его светилась мягкая доброта, которую Руфь так хорошо знала и понимала. К этому времени она успела изучить многие нюансы его настроения, а теперь училась вызывать или менять их. Человек он был очень простой, и в этой простоте заключалась его сила. Он как горный утес, думала Руфь. Всегда знаешь, каким он будет ранним утром, когда на него упадут первые лучи солнца. Знаешь, что при южном ветре вершина утеса скроется в дымке, а вечером на его склонах с темно-синими трещинами лягут узорные тени. И еще всегда знаешь, что очертания этого утеса незыблемы, что он не изменится никогда.

– Я люблю тебя, мой утес, – прошептала она, предчувствуя его изумление.

– Что ты сказала? – спросил он, и в самом деле изумленно глядя на нее.

– Я люблю тебя, мой мужчина, – поправилась она.

– О-о-о… Я тоже люблю тебя.

«А сейчас вот он немного смутился, – подумала она. – О боже, я готова проглотить его целиком! Если бы можно было сейчас потянуться и поцеловать его перед всеми остальными!..» Эта мысль ей очень понравилась, и она с удовольствием смаковала ее.

– Ну, какую проказу снова придумала? – буркнул он.

В чем дело? Утесу не полагается так безошибочно читать ее мысли. Застигнутая врасплох, она изумленно смотрела на Шона. Утес неожиданно проявил себя, – оказывается, когда она на него смотрит, он в точности понимает все, что она чувствует.

– Никакую, – смутилась Руфь. – Ничего я…

Не успела она сообразить, что именно он имеет в виду, как он полуобернулся к ней, легко поднял и усадил к себе на колени.

– Шон, что ты делаешь! – ахнула она.

Но ее протесты утонули в смехе девушек и Ады, одобрительных криках и аплодисментах из других экипажей, как ни брыкалась, как ни сопротивлялась она, как ни пыталась, упершись одной рукой ему в грудь, оттолкнуть Шона, а другой удержать шляпу на голове.

Когда он снова усадил ее рядышком, волосы ее распустились и упали на спину, шляпа слетела, щеки и уши пылали. Поцелуй получился что надо.

– В самое яблочко, Шон!

– Повторить! Еще разок!

– Взять его под арест!

Эти крики и смех только усиливали ее смущение.

– Да ты чудовище! – прошептала Руфь, пытаясь хоть шляпой прикрыть пылающие щеки. – У всех на виду!

– Во-от! Будешь знать, как проказничать, любовь моя!

Тут она уже несколько усомнилась, действительно ли она знает очертания своего утеса.

Кавалькада свернула с главной дороги на ухабистую грунтовку, по броду переправилась через реку, взобралась на противоположный берег и рассыпалась между деревьями. Слуги, которые ждали этой минуты еще с вечера, побежали к лошадям хозяев. Из каждого экипажа высыпала куча ребятишек и собак, а за ними, уже более степенно, сохраняя чувство собственного достоинства, вышли взрослые. Женщины, ни секунды не колеблясь, направились к двум огромным, разбитым между деревьями шатрам, а мужчины принялись доставать и снаряжать оружие.

Все еще сидя на передней скамейке фургона, Шон открыл лежащий у его ног кожаный футляр, и, пока руки его автоматически прилаживали стволы к казенной части двустволки, он позволил себе критически и не без некоторого удовлетворения оценить результаты своих приготовлений.

Он выбрал это место не только из-за рощи жасминовых деревьев, дающих тень и прохладу, а землю под ногами устилающих мягким ковром опавших листьев, и не только из-за близости звонко журчащего ручья, где их животные всегда могут напиться; дело в том, что всего в пятнадцати минутах ходьбы находилось место охоты.

За пару дней до этого события несколько зулусов под руководством Мбежане вырубили весь подлесок, очистили пространство между деревьями, установили шатры, столы на козлах, выкопали ямы для костров, чтобы готовить еду, и даже построили в зарослях высокой травы два туалета, рассудительно выбрав места для них подальше, вне поля зрения основного лагеря.

Уже пылали в ямах толстые бревна, которые к полудню должны прогореть и превратиться в пласты горячих углей. Столы, вокруг которых уже вовсю суетились женщины, ломились от еды. Здесь сейчас наблюдалась большая активность – в основном, правда, она проявлялась в разговорах.

К Шону потянулись мужчины из других фургонов; они затягивали на поясах патронташи и, держа на весу ружья, перекидывались замечаниями, стараясь под беззаботностью спрятать свое возбуждение. По поручению Шона Дирк собрал всех мальчишек, которые еще не доросли до того, чтобы держать ружье, но уже вышли из того возраста, когда дети цепляются за юбки женщин. Эти даже не пытались скрывать своего волнения. Вооружившись сикелами (так зулусы называли боевые дубинки), они так и норовили отбиться от рук и превратиться в неуправляемое стадо. Один мальчонка уже громко плакал, потирая след от удара сикелой каким-то озорником.

– Так, молчать! Всем слушать меня! – крикнул Шон. – Пойдете с Дирком в загонщики! Но помните: как только начнется охота, держать шеренгу и слушать, что вам говорят. Если увижу, что кто-то отстает или забегает вперед, лично из него дух вышибу. Всем понятно?

Речь получилась довольно длинной, тем более что пришлось кричать, и лицо Шона раскраснелось. Зато слова его прозвучали так убедительно, что в ответ он услышал почтительный хор мальчишеских голосов:

– Да, мистер Кортни!

– Тогда марш отсюда!

С воплями, перегоняя друг друга, они прыснули сквозь деревья, и в лагере воцарилась относительное спокойствие.

– Черт побери, какой там бушбок, от этой банды в панике бросится наутек и слон, и буйвол, да и лев тоже, – шутливо заметил Деннис Петерсен. – А как насчет наших позиций, а, Шон?

Шон помолчал. Заговорил, только убедившись, что все внимательно его слушают.

– Сначала будем прочесывать ущелье Эландс-Клуф, – объявил он. – Мбежане и еще две сотни зулусов ждут сигнала в самом начале ущелья. Стрелки занимают места на выходе из него.

Шон помолчал.

– Так как насчет наших позиций? – повторил вопрос Деннис.

– Терпение. Терпение, – осадил его Шон. – Я понимаю, что повторять правила безопасности особой необходимости нет, но… – И он тут же приступил к их повторению: – Значит, так, никаких винтовок, только ружья. Каждый стреляет прямо перед собой в секторе не более сорока пяти градусов. Стрелять в сторону категорически запрещается. Особенно это касается вас, ваше преподобие!

Джентльмен, который славился своей стрельбой без разбору и куда попало, сразу сконфузился.

– Услышите мой свисток – значит загонщики совсем близко. Немедленно поднимаем стволы и разряжаем оружие.

– Да хватит, Шон, и так уже поздно.

– Давайте начинать, что ли…

– Хорошо, – согласился Шон. – Значит, я стою посредине.

Послышался ропот согласия. Это было справедливо, лакомый кусочек должен достаться человеку, который организовал охоту, с этим никто не спорил.

– Левый фланг по порядку: после меня преподобный Смайли – Всемогущий Господь, разумеется, больше всего дичи пошлет как раз на него, и я тоже смогу попользоваться.

Раздался дружный смех, все повернулись к Смайли, который не знал, то ли протестовать против явного богохульства, то ли радоваться, что ему так повезло.

– Потом идут по-порядку Ронни Пай, Деннис Петерсен, Ян Вермаак, Джеральд и Тони Эразмы – вы двое сами разберитесь по-братски, кто где встанет, – потом Ник…

Шон продолжил перечислять имена, сверяясь со списком. Список был составлен в строгом порядке в соответствии с положением этих людей в высшем обществе Ледибурга, с учетом их точного баланса богатства и влиятельности, известности и возраста. Его составляла Ада, Шон только поставил свое имя в центре – она не доверяла его чувству, с которым он оценивал социальную значимость людей, и была права.

– Это касается левого фланга. – Шон поднял глаза от списка.

Он был так поглощен чтением, что не почувствовал, как вокруг возникла атмосфера напряженного ожидания. Какой-то одиночный всадник пересек брод и теперь шагом приближался к лагерю на своей великолепной породистой лошади. Вот он спешился, слуги приняли и увели его коня. И теперь он, с ружьем в руке, направлялся к фургону Шона.

Шон поднял голову и сразу заметил нового человека. Он удивленно смотрел в его сторону, и вдруг его охватила бурная радость; зародившись в груди, она поднялась вверх и расцвела на лице широкой улыбкой.

– Гарри, как я рад, что ты тоже пришел! – невольно воскликнул он.

Но лицо Гарри оставалось непроницаемым. Он холодно раскланялся со всеми. «Ничего, ничего, главное, что он пришел, – радовался Шон. – Он ведь сам пришел. Теперь дело за мной».

– Гарри, можешь встать справа, рядом со мной.

– Спасибо, – ответил Гарри и наконец улыбнулся, но улыбка его напоминала холодную гримасу; он тут же отвернулся и заговорил с кем-то из стоящих поблизости.

По толпе собравшихся пробежал тихий шумок разочарования. Все ожидали чего-нибудь более интересного. Вражда между братьями Кортни, окруженная какой-то тайной, ни для кого не составляла секрета. Но что поделаешь… Напряженность спала, и все снова приготовились слушать список Шона. Наконец Шон закончил, спрыгнул с фургона на землю, и все сразу же разошлись. Шон поискал глазами Гаррика и увидел его далеко впереди, чуть ли не во главе длинной цепочки людей, протянувшейся по протоптанной дорожке, которая вела к ущелью Эландс-Клуф.

Цепочка двигалась быстро, охотники с нетерпением спешили занять свои места. Шон понял: если он не побежит, то не сможет обойти идущих впереди и догнать Гарри. «Подожду, когда доберемся до места, – решил он. – Боже мой, какое чудесное завершение этой недели. У меня теперь есть Руфь, а теперь… если бы только можно было вернуть брата, а вместе с ним и Майкла!»

Из закраины ущелья Шон посмотрел вдаль. Глубокая щель долины, мили в две длиной и с этой стороны ярдов пятьсот в ширину, медленно сужалась кверху и где-то высоко заканчивалась равнинной возвышенностью. Она вся густо заросла темно-зеленым кустарником, по-видимому совершенно непроходимым, над которым в отчаянной попытке достичь солнечного света тянулись к небу несколько высоких деревьев. Толстые стебли вьющихся растений и лиан, словно щупальца гигантского осьминога, выползали из темных кустарниковых зарослей, опутывая их в попытке прижать к земле. Здесь, на закраине, воздух был сух и благотворен, там же – смраден, пропитан испарениями сырой земли и гниющих растений.

Охотники замешкались и сбились в кучу у самого входа в долину, словно никому не хотелось двигаться дальше и оказаться в сыром и влажном неуюте ущелья. Прикрывая глаза от солнечного света, они всматривались вперед, туда, где в самом начале теснины на фоне весенней зеленой травы едва виднелись загонщики, словно цепь темных пятнышек.

– А вон и мальчишки идут, – протянул руку один из них.

Наверху, над самым ущельем, Дирк вел свою банду вперед.

Шон подошел к брату.

– А что, Гарри, как дела у тебя в Теунис-Краале? – спросил он.

– Неплохо.

– Слушай, я прочитал твою книгу – превосходная вещь, я так считаю. Уверен, она заслуживает тех отзывов, которые получила в Лондоне. Лорд Кейстербрук в своем письме просил меня передать тебе, что заключительная глава дает Военному министерству много пищи для размышлений. Ты молодец, Гарри.

– Спасибо.

Но в ответе Гарри неуловимо чувствовалась холодность. Он явно не желал продолжать разговор.

– А Майкл с тобой сегодня не поехал?

– Нет.

– А почему, Гарри?

Гарри в первый раз улыбнулся холодной, презрительной улыбкой:

– Не захотел.

– Да?

Лицо уязвленного Шона на мгновение исказилось, но он овладел собой и повернулся к остальным:

– Все, джентльмены, идем занимать места.

Все рассыпались цепью, встали на свои позиции и притихли в мрачной застойной жаре зарослей. Каждый видел своих соседей только в виде неясных фигур среди листвы, лиан и стволов упавших деревьев. Отчетливо виднелось мало что: край шляпы, металлическая деталь оружия, отразившая случайно упавший на нее луч солнца, человеческая рука, застывшая в просвете между листьями. Тяжелую, как и жара, тишину время от времени нарушали только беспокойное шуршание ветки, торопливо подавленный кашель, щелчок ружейного затвора.

Шон положил палец на обе собачки ружья и взвел их; подняв стволы к закрытому шатром листьев небу над головой, сделал два быстрых выстрела, один за другим. Их низкие раскаты ударили по обе стороны долины, эхо отразилось от каменных стен и рассыпалось. Затем снова воцарилась тишина.

Шон стоял неподвижно, стараясь как можно внимательнее прислушиваться к малейшему звуку, но слышал только негромкое жужжание какого-то насекомого и резкий, испуганный крик птицы турако. Он пожал плечами, понимая, что расстояние в две мили и густая растительность полностью заглушают крики загонщиков и стук их палок по стволам кустов. Но движение они уже начали, в этом он не сомневался, до них наверняка донеслись его сигнальные выстрелы. Он представил себе, как идут, растянувшись в линию, две сотни черных мужчин и кое-где между ними белые мальчишки, как снова и снова повторяют один и тот же риторический вопрос, столь же древний, сколько существует загонная охота.

– E’yapi? – и снова: – Е’yapi? – Это слово с ударением на первом слоге произносится пронзительно, почти с визгом.

– E’yapi? Куда ты идешь?

Между Шоном и загонщиками в этом клинообразном, густо заросшем пространстве скоро послышится первое беспокойное движение. Грациозные животные с серыми пятнами на боках испуганно вскакивают со своих потайных лежбищ на подстилках из опавшей листвы. Отточенно-острые, растопыренные парные копытца под весом напрягшихся мускулов глубоко вонзаются в лиственный перегной почвы. Настороженно поднимаются и разворачиваются вперед ушки, блестят черные, словно атласные, влажные глаза, дрожат и принюхиваются блестящие ноздри, закрученные штопором рога закинуты к спине. Они нерешительно застыли на месте, готовые в любую секунду броситься вперед.

Шон открыл затвор, и в нос ему ударил запах сгоревшего пороха; со звоном выскочили пустые гильзы, и на Шона уставились пустые зенки казенной части. Он извлек из поясного патронташа два новых патрона, вставил, закрыл ружье и перевел собачки на предохранительный взвод.

Сейчас они пойдут. Сначала самки, рыжевато-коричневые и с пятнами, как косули. Они бегут по долине, а рядом с ними – длинноногие детеныши. За ними самцы, большие и черные; они крадутся неслышно, как тени, припадая к земле и закинув рога к спине. Уходят подальше от неясных криков и шума, уводят своих самок с детьми от опасности – и ведут их прямо на поджидающие их стволы.

– Уже что-то слышно! – прозвучал сдавленный голос преподобного Смайли, – наверно, жесткий воротничок священника, бледным пятном маячивший в полумраке, мешал ему говорить.

– Заткнись, дурак!

Такое замечание лицу духовного звания могло поставить под серьезный удар шансы Шона обрести вечное блаженство. Но, как оказалось, беспокоиться совершенно не стоило, поскольку пара его ласковых слов утонула в двойном грохоте выстрела Смайли, столь непристойно громком, что Шон подпрыгнул от неожиданности и едва устоял на ногах.

– Ну что, попал? – спросил он дрожащим от испуга голосом.

Ответа он не получил.

– Слышь, преподобный… я говорю, попал? – повторил вопрос Шон.

Лично он не видел и не слышал ничего такого, что могло бы даже при самом богатом воображении вызвать в ком-либо хоть малейшее подозрение, что где-то рядом прячется бушбок.

– Боже мой… я же готов был поклясться… – послышался голос Смайли, будто из преисподней. – Господи… неужели я ошибся?

«Начинается», – обреченно подумал Шон.

– Если кончатся патроны, ты скажи, не стесняйся, – тихо проговорил он и усмехнулся, услышав в ответ уязвленное молчание Смайли.

Выстрелы, должно быть, заставили зверей повернуть обратно, в сторону загонщиков; теперь они начнут беспорядочно кружить на месте, ища проход, по которому можно спастись. Не исключено, что они бросились в разные стороны, чтобы прорваться на флангах. Как бы в подтверждение его мыслей послышался выстрел слева, затем еще один, а потом еще два справа.

Похоже, потеха пошла не на шутку.

Короткий промежуток тишины – и Шон услышал загонщиков, их взволнованные крики, приглушенные, но настойчивые.

Впереди сквозь завесу ветвей он заметил какое-то движение – мелькнуло темно-серое пятно. Он вскинул ружье и выстрелил, приклад ударил в плечо, и в зарослях подлеска раздался глухой удар упавшего тела, звуки бьющихся о землю ног.

– Готов! – закричал Шон.

В зарослях ежевики он увидел поднятую голову и переднюю часть самца-подростка, который продолжал судорожно бить ногами. Из открытого рта у него струилась кровь, копыта царапали покрытую мертвыми листьями землю, оставляя на ней борозды. Он еще раз выстрелил, чтобы зверь долго не мучился, и тот затих. Голову бушбока покрывали мелкие ранки от дроби, веки еще дрожали предсмертной дрожью, из ноздрей потоком текла кровь.

А со всех сторон раздавался несмолкаемый грохот ружейных выстрелов, слышались крики загонщиков и ответные возгласы стрелков, треск кустов, среди которых метались испуганные животные.

В открытый просвет перед ним вдруг выскочил крупный самец, сам черный и страшный, как адское существо, рога с тремя завитками, с затравленным взглядом выпученных от дикого ужаса глаз; он резко остановился, тяжело дыша и широко расставив передние ноги.

Податься вперед, взять на мушку его вздымающуюся грудь и выстрелить – дело считаных секунд. Удар приклада в плечо, длинное облако синего дыма. Плотный заряд крупной дроби с короткого расстояния сбивает животное с ног. Быстро, точно и наповал.

– Еще один готов!

И еще один зверь вломился прямо в шеренгу стрелков; ослепший от страха, он выскочил из зарослей чуть ли не нос к носу с Шоном. А-а-а, это самка, и у самых ног ее детеныш – ладно, пусть уходит.

Заметив Шона, самка взяла влево, сунувшись в промежуток между Шоном и Гарриком. Он проводил ее взглядом и вдруг увидел брата. Гаррик оставил свою позицию и приближался к Шону. Вот он слегка присел, обеими руками держа ружье со взведенными курками и не отрываясь глядя на Шона.

Когда началась стрельба, Гаррик тихо ждал, сидя на мягком, прогнившем, покрытом мхом и белесым лишайником стволе упавшего дерева. Он достал из внутреннего кармана куртки серебряную, инкрустированную сердоликом фляжку. От первого глотка на глаза навернулись слезы и онемел язык, но он с усилием пропустил напиток сквозь горло и опустил фляжку.

Он отобрал у меня все, что у меня было ценного.

Ногу…

Гарри опустил взгляд на торчащий перед ним протез; каблук его зарылся во влажные прелые листья. Он быстро поднял фляжку и, закрыв глаза, снова глотнул обжигающее рот и горло бренди.

Жену.

Перед закрытыми глазами в красноватом мраке он снова увидел эту картину: в изорванной одежде она лежит на кровати, с посиневшими, распухшими губами, – это тоже работа Шона.

Мужское достоинство: из-за того что он сделал с ней, Анна не позволяла мне больше никогда к ней даже притрагиваться. До этого момента у меня была хотя бы надежда. Но сейчас мне сорок два года, а я еще девственник. И уже не исправишь, слишком поздно.

Мое положение: если бы не Шон, эта свинья Эйксон ни за что не вышвырнул бы меня в отставку.

А теперь он хочет забрать у меня еще и Майкла.

Он снова вспомнил об охватившем его предчувствии надвигающейся беды, когда Анна сообщила ему, что неподалеку от Теунис-Крааля она встретила Майкла и Шона вместе. Это началось еще тогда, и каждое новое незначительное происшествие добавляло сюда свою лепту. Он помнил тот день, когда Майкл широко раскрытыми глазами смотрел на выцветшие, жирные буквы записей в книге учета скота в кожаном переплете.

– Это что, почерк дяди Шона? – спросил он.

А изношенное седло, которое Майкл нашел на сеновале над стойлами? Он тщательно вычистил его, заново прошил соединения, приладил новые ремни для стремян и целый год ездил на нем. Пока Гарри не заметил написанные грубыми буквами инициалы «Ш. К.». В ту же ночь Гарри бросил это седло в топку водогрейного котла.

Восемь месяцев назад, в день рождения Майкла, когда ему исполнился двадцать один год, Гарри позвал его в обитый панелями кабинет Теунис-Крааля и, хотя ему очень не хотелось этого делать, сообщил-таки Майклу об оставленном ему Шоном наследстве. Майкл взял потрепанный лист бумаги и, беззвучно шевеля губами, прочитал, что там написано. Потом наконец поднял голову.

– Дядя Шон отдал мне половину имущества Теунис-Крааля еще до моего рождения, – дрожащим голосом сказал он. – Почему, папа? Почему он это сделал?

И Гарри не нашелся, что ответить на этот вопрос.

А эта, последняя неделя явилась кульминацией. Понадобилась вся совокупная сила влияния на сына Анны и Гаррика, заклинания и мольбы, чтобы отговорить Майкла ответить на приглашение, которое им прислал Шон. А потом еще пастушонок-зулус, в чью обязанность входило всюду следовать за Майклом и немедленно докладывать Гаррику, если Майкл выезжал за границы Теунис-Крааля, сообщил, что каждый вечер Майкл садится на лошадь и едет на возвышенность, на самое высокое ее место, сидит там до самой темноты и смотрит в сторону фермы Лайон-Коп.

Я потеряю его. Он мой сын, пусть даже Шон зачал его. Он все равно мой сын. Однако, если я этому не помешаю, Шон заберет у меня и его тоже.

Если я этому не помешаю.

Гаррик еще раз поднес фляжку к губам и с удивлением обнаружил, что она пуста. Он завинтил пробку и сунул фляжку в карман.

А вокруг уже началась пальба, слышались громкие крики. Он взял лежащую на поваленном дереве двустволку и зарядил ее. Встал и взвел курки.

Шон видел, как медленно, слегка прихрамывая, пригибаясь и не делая попыток отодвинуть ветки, хлещущие ему по лицу, Гаррик направляется к нему.

– Гарри, нельзя кучковаться. Стой где стоял, брешь в цепи получается.

И тут он увидел лицо своего брата. Казалось, кожа так туго обтянула его скулы и нос, что они побелели, особенно ноздри. Челюсти Гаррика нервно двигались, словно он что-то жевал, на лбу выступили крупные блестящие капли пота. Казалось, он чем-то болен или сильно напуган.

– Что с тобой, Гарри? – спросил встревоженный Шон.

Он двинулся навстречу брату и вдруг остановился. Гарри поднял ружье.

– Прости меня, Шон. Но я не могу отдать его тебе, – сказал он.

На Шона холодно уставились два ружейных ствола – он видел только это и еще вцепившиеся в ружье белые от напряжения костяшки пальцев Гарри. Один палец уже лежал на спусковых крючках.

Шон испугался. Он стоял не шевелясь на внезапно отяжелевших и онемевших ногах.

– Я должен это сделать, – прохрипел Гарри. – Должен… иначе ты заберешь его у меня. А потом и его уничтожишь.

Все еще охваченный страхом, медленно и неловко переставляя ноги, Шон демонстративно отвернулся от него и двинулся обратно на свою позицию. От ожидания до боли затвердели мышцы спины.

Загонщики были уже совсем близко, впереди отчетливо слышались их голоса и удары палок. Шон поднес к губам свисток и три раза пронзительно свистнул. Крики умолкли, и в относительной тишине Шон услышал за спиной странный звук, нечто среднее между всхлипыванием и криком боли.

Медленно, дюйм за дюймом, Шон повернул голову и посмотрел назад. Гарри исчез.

Колени Шона задрожали, и по мышцам бедра пробежала судорога. Он сел на мягкий ковер влажных листьев. Раскуривая сигару, он держал дрожащую спичку обеими руками.

– Папа! Папа! – раздался крик Дирка, и мальчишка выскочил из зарослей на крошечную полянку. – Сколько убил?

– Двух, – ответил Шон.

– Всего лишь двух? – Голос Дирка увял от разочарования и стыда за отца. – Даже преподобный Смайли убил больше. У него целых четыре!

66

Руфь возвращалась в Питермарицбург на следующий день после охоты, и Шон настоял, что поедет с ней и проводит до самого дома. На вокзал попрощаться с ними прибыли Ада с Дирком и с десяток новых подруг, которых Руфь завела в течение этой недели. Шон пытался оторвать Руфь от горячей с ними дискуссии – в подобные разговоры, похоже, вступает всякая женщина перед расставанием.

– Пора садиться в вагон, дорогая! – говорил он ей. – Смотри, Руфь, уже подняли флажок!

На эти замечания решительно никто не обращал внимания, и тогда Шон просто взял Руфь за руку и силком втащил в вагон. Буквально через секунду ее голова высунулась из окна купе, и Руфь продолжила обсуждение, как будто оно никогда и не прерывалось. Он собирался уже последовать за ней, как вдруг увидел Дирка. С острым чувством вины Шон вдруг понял, что всю неделю без стыда и совести пренебрегал собственным сыном.

– Пока, Дирки, – хрипло проговорил он.

Мальчишка подбежал к отцу и крепко обнял за шею.

– Да ладно тебе, Дирк. Я же завтра утром вернусь.

– Я хочу с тобой.

– У тебя завтра школа.

Шон попытался вырваться из крепких объятий сына. Женщины прекратили щебет и молча наблюдали за ними. Шон чувствовал, что краснеет от смущения. «Боже мой, – думал он, – ведь Дирк уже не ребенок, ему почти пятнадцать лет».

– Ну-ка немедленно прекрати, слышишь? – прошептал он, стараясь скрыть раздражение. – Что про тебя люди подумают?

– Папа, возьми меня с собой. Пожалуйста, – дрожа всем телом, упрашивал Дирк.

Раздался свисток, женщины с облегчением отвернулись и продолжили бойкий щебет.

– Послушай, когда ты так себя ведешь, мне за тебя стыдно, – прошептал Шон. – Ну-ну, возьми себя в руки, и давай попрощаемся как мужчина с мужчиной. Давай руку.

Глядя на отца полными слез глазами, Дирк вцепился ему в руку.

– Немедленно прекрати, слышишь?!

Шон вырвал руку, резко повернулся и вскочил в вагон. Поезд дернулся и поехал мимо платформы.

Дирк сделал несколько неуверенных шагов следом и остановился; плечи его непроизвольно дрожали, он все никак не мог оторвать взгляд от отца, который высунул голову из окна.

– Ну-ну, отец завтра вернется, Дирки, – сказала Ада и, желая успокоить мальчишку, положила руку ему на плечо.

– Он не любит меня, – прошептал Дирк. – Он даже никогда не…

– Что ты такое говоришь, он тебя очень любит, – быстро перебила его Ада. – Просто он…

Но Дирк не дал ей закончить. Он дернул плечом, сбросив ее руку, повернулся кругом, наобум спрыгнул с платформы на железнодорожный путь, нырнул под изгородь из колючей проволоки и бросился через поле бегом, чтобы перехватить поезд на первом длинном повороте перед подъемом.

Он бежал с искаженным от страдания лицом, жесткая трава била его по ногам. Впереди раздался печальный свисток локомотива: поезд медленно выползал из-за плантации ван Эссена.

Медленно набирая скорость перед подъемом, состав уже двигался прямо перед ним, но до него оставалось еще ярдов пятьдесят. Он не сумеет догнать его, даже несмотря на то что Шон едет в предпоследнем вагоне, – последним был вагон с охраной… нет, он не успеет.

Тяжело дыша, Дирк остановился, безумными глазами высматривая, не увидит ли где отца, но в окне его купе никого не было видно.

– Папа! – закричал он, яростно размахивая руками над головой. – Папа! Это я! Это я, Дирк!

Купе, в котором ехал Шон, медленно проплыло мимо него. Несколько коротких секунд Дирк вглядывался сквозь стекло окна.

Шон стоял к окну боком; склонившись вперед, он обнимал Руфь. Она запрокинула голову, шляпка с головы упала, темные волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Сверкая белыми зубками, она смеялась, глядя на Шона сияющими глазами. Шон наклонился ниже и прижался губами к ее губам. И вагон проехал мимо.

А Дирк так и остался стоять с поднятыми руками. Потом медленно опустил их. Лицо размякло. Померкшим взглядом он смотрел вслед удаляющемуся поезду, который, пыхтя и извиваясь, карабкался вверх по склону и наконец с последним выбросом пара взобрался наверх и исчез за высоким горизонтом.

Дирк пересек железнодорожную линию и вышел на тропинку, ведущую через холмы. Сжав кулаки, он вытер слезы и без особого интереса посмотрел на жука-скарабея под ногами. Размером с большой палец взрослого мужчины, лоснящийся, черный и рогатый, как черт, жук боролся с комочком коровьего навоза, втрое превосходящим его по размеру. Стоя на задних лапках и наваливаясь на шар грудью, он катил шар перед собой. Жук был слеп ко всему, кроме потребности размножаться; сейчас ему требовалось спрятать эту почти идеальную сферу где-нибудь в потаенном месте и отложить в ней яички; он трудился как одержимый.

Носком сапога Дирк отбросил шар куда-то в траву. Мгновенно лишенный всего, что составляло весь смысл его существования, жук застыл на месте. И сразу же принялся за поиски. Его блестящее тельце, потрескивая и скрипя, металось взад и вперед по твердой и голой земле тропинки.

Дирк равнодушно наблюдал за лихорадочными метаниями жука; красивое лицо мальчишки хранило спокойствие. Затем он поднял ногу и мягко опустил каблук на жука.

Дирк чувствовал, как жук корчится под сапогом, потом его покрытое хитиновым панцирем тельце с хрустом расплющилось, брызнув коричневой, как табачная слюна, жидкостью. Дирк переступил через нее и тронулся дальше, вверх по склону холма.

Эту ночь Дирк провел один. Он сидел неподвижно, обхватив руками ноги и опустив голову на колени. Сквозь полог ветвей и листьев акации падали холодные белесые лучи лунного света; столь же холодное чувство жило в нем, сковывая тело. Он поднял голову. Лунный свет осветил почти идеальные черты лица. Гладкий широкий лоб, красивый разлет черных бровей, оттеняющих сверху большой, но изящно слепленный нос. Лишь изломанная линия губ говорила о том, что он глубоко страдает.

– Я его ненавижу, – прошептал он искривленными болью губами. – И ее ненавижу. Ему теперь на меня наплевать, я ему больше не нужен… ему теперь нужна только эта женщина.

Он зашипел сквозь сжатые губы – злобно, отчаянно.

– Я же всегда старался ему показать… Никому другому, только ему одному, но ему наплевать. Почему он этого не понимает? Почему, почему, почему?

Он дрожал как в лихорадке.

– Я ему не нужен. Ему на меня наплевать.

Дрожь унялась, и гримаса боли на губах превратилась в гримасу ненависти.

– Ладно, я ему еще покажу. Раз я ему не нужен… я ему покажу.

Следующие слова он сплюнул, как выплевывают грязь изо рта:

– Я его ненавижу.

Ветерок шумел листьями акации над его головой. Он вскочил на ноги и побежал по освещенной луной дороге вглубь плантации Лайон-Коп.

Охотившийся на дороге мангуст увидел его и юркнул в заросли между деревьями. Дирк продолжал бежать – теперь он понесся еще быстрее, подгоняемый ненавистью, и его дыхание в такт бегущим шагам походило на всхлипы. В лицо дул сухой западный ветер – как раз он и был ему сейчас необходим. Этот ветер станет раздувать его месть.

– Теперь мы посмотрим! – вдруг закричал он на бегу. – Я тебе не нужен – тогда получи от меня вот это!

И ветер вместе с акациями ответил ему шелестом множества далеких голосов.

На следующем перекрестке он свернул направо, к центру плантации. Пробежав минут двадцать, остановился, тяжело дыша.

– Будьте вы прокляты… будьте прокляты все вы! – Слова с трудом пробивали дорогу сквозь пересохшее горло. – Раз так, будь ты проклят, вот и все.

Он свернул с дороги в чащу посадок. Здесь росли двухгодовалые деревья, их еще не прореживали; ветки густо переплелись и мешали ему идти, они хватали его, словно руки, тоненькие руки, они отчаянно цеплялись за него, дергали за одежду, как руки нищего, который молит о милостыне. Но он отбрасывал их прочь, отбивался, пока наконец совсем не запутался в этих зарослях.

– Здесь! – хрипло проговорил Дирк и упал коленями на землю, укрытую ковром из сухих листьев и веток.

Скрюченными пальцами, как граблями, он собрал их в кучу, всхлипывая и бессвязно что-то бормоча.

– Сухие… отлично… сухие. Я тебе покажу… значит, не нужен… все, что я делал, ты… ненавижу… Папа! Ну почему? Почему ты… что я такого сделал?

Он потряс коробком, в котором брякали спички. Два раза пытался зажечь, и оба раза спички ломались в дрожащих пальцах. На третий раз синее пламя вспыхнуло, разбрасывая крошечные фосфорные искорки и распространяя едкий запах, потом разгорелось желтым язычком, пляшущим в его сложенных ладонях.

– Вот тебе, получи!

Он поднес пламя к куче сухого горючего материала. Язычок затрепетал, чуть было не угас, но скоро разгорелся, лизнув пучок сухой травы.

Пламя мгновенно поглотило пучок, съежилось и исчезло… почти. Успело все-таки дотянуться до сухого листика, весело подпрыгнуло и разбежалось в разные стороны по сухой веточке оранжевыми огоньками. Раздался первый, едва слышный щелчок, потом еще, сухой лист свернулся и вспыхнул.

И вот уже жаркое пламя, ликуя, прыгнуло Дирку в лицо, и он отпрянул. Всхлипывания прекратились.

– Папа, – прошептал он.

А огонь все разгорался. Вот он уже дотянулся до живых листьев, свесившихся над ним. Порыв ветра подхватил его, и, рассыпая искры, золотисто-оранжевое пламя перекинулось на соседние ветки.

– Папа… – Теперь уже голос Дирка звучал неуверенно.

Он встал и нервозно вытер грязные руки о рубаху.

– Нет, – сказал он и в замешательстве помотал головой.

Пламя охватило молодое деревце, и тихонько что-то прошипело в ответ.

– Нет! – уже громче проговорил Дирк. – Я не хотел…

Но голос его утонул в резком, как пистолетные выстрелы, треске пламени и шипении, которое переходило в рокочущий гул.

– Не надо! – закричал он. – О боже, я не хотел этого! Нет! Нет!

Он бросился вперед, прямо в самое пекло с пляшущими ярко-оранжевыми языками, принялся яростно бить ногами по охваченному огнем молодому деревцу, пытаясь погасить огонь; деревце упало и снова вспыхнуло во множестве других мест.

– Нет, нет, не надо! Господи, прошу Тебя, не надо!

Дирк вцепился было в горящее деревце, но нестерпимый жар заставил его отскочить. Он бросился к другому, оторвал от него густо усеянную листьями ветку и стал хлестать огонь в попытке сбить его, снова всхлипывая в дыму и пламени.

А огонь, подгоняемый западным ветром, с радостным ревом отправился дальше, набрасываясь на новые деревья, окружая их красно-оранжевым ореолом и оставляя после себя только черные скелеты. Дирк остался один, окруженный дымом и вихрями пепла.

– О-о, папа! Прости меня, прости меня… я не хотел…

67

Майкл Кортни никак не мог уснуть, и не только потому, что из-за поднявшегося ветра стала тихонько хлопать ставня. Он чувствовал себя так, словно попал в ловушку: родственные чувства и привязанности цепями сковывали его по рукам и ногам. Темная масса огромного дома в Теунис-Краале угнетающе действовала на него, он пребывал здесь как в тюрьме, где царили ненависть, злоба и ожесточение.

Майкл беспокойно вертелся в кровати, а ставня все стучала и стучала. Он отбросил простыню и встал, и доски пола заскрипели у него под ногами.

– Майкл! – послышался резкий, подозрительный голос из соседней комнаты.

– Что, мама?

– Куда это ты собрался, дорогой?

– Да там ставня болтается и стучит. Пойду закрою.

– Накинь на себя что-нибудь, дорогой. Не дай бог, простудишься.

Задыхаясь, покрывшись потом от физического дискомфорта, Майкл знал одно: ему позарез надо выйти из этого дома, окунуться в прохладные струи ночного ветра, чтобы почувствовать себя свободным. Стараясь не шуметь, он быстро оделся, взял в руки сапоги и, миновав длинный коридор, очутился на широкой веранде.

Отыскав болтающуюся ставню, он закрепил ее. Потом сел на ступеньки, чтобы надеть сапоги, и двинулся по лужайкам вниз. На нижней террасе сада остановился и стал слушать, как в ветвях качающихся деревьев шумит западный ветер.

Этот шум только усилил в нем беспокойство. Ему вдруг страшно захотелось выйти из этой долины, подняться на возвышенность, на самую высшую точку. Он зашагал дальше, торопливо прошел мимо загонов и направился к конюшне. В ее дворе вдруг остановился, его высокая, стройная фигура буквально замерла на полушаге. На дальних холмах Лайон-Коп его взор уловил отблески желтого зарева.

Майкл пустился бежать. Проносясь мимо зулусских хижин, закричал. Распахнув половинку двустворчатой двери одного из стойл, сорвал с крючка узду и бросился к своей лошади. Непослушными от спешки руками вставил удила между зубами животного, застегнул щечную лямку. Когда вывел лошадь во двор, там уже стояли двое конюхов, еще как следует не очухавшихся со сна.

– Пожар! – крикнул им Майкл, указав на зарево. – Поднимайте всех, ведите на помощь!

Он вскочил на неоседланную лошадь и сверху бросил на конюхов взгляд:

– Поднимайте всех соседей, запрягайте фургон, гоните как можно быстрее!

Ударив пятками в бока кобылы, он выехал со двора и, припав к шее лошади, помчался вперед.

Через двадцать минут Майкл остановился на гребне возвышенности. Кобылка его тяжело дышала. Оставалось еще миль пять; несмотря на яркое сияние луны, темные плантации Лайон-Коп озаряло разливающееся по кругу зарево. А над ним, застилая звезды, к небу поднималось черное облако дыма – ветел уносил его вдаль.

– О господи… дядя Шон! – вырвался у него из груди болезненный крик.

Он снова ударил пятками лошадь и поскакал вперед. Очертя голову он направил кобылу через брод; словно осколки взорвавшегося стекла, его окутала туча брызг, лошадка вскарабкалась на противоположный берег и устремилась к холмам.

Когда Майкл через ворота въехал во двор усадьбы Лайон-Коп, лошадь его едва держалась на ногах. Там уже было полно фургонов и черных людей с топорами. Майкл так резко натянул поводья, что лошадь едва не рухнула на землю.

– Где нкози? – закричал он, глядя на огромного зулуса, в котором он узнал личного слугу Шона.

– Уехал в Питермарицбург.

Майкл соскочил с лошади и отпустил ее.

– Пошли человека в город за помощью.

– Уже сделано, – ответил зулус.

– Срочно выводить из дальних загонов всю живность, а лошадей убрать из конюшен – туда может перекинуться огонь.

– Уже послал туда всех наших жен.

– Молодец, все сделал правильно. А теперь пошли.

Сжимая в руках длинные топорища, зулусы толпой двинулись к фургонам. Майкл и Мбежане помчались к фургону, стоящему впереди. Майкл схватил поводья. И в эту минуту во двор ворвались два всадника. Их лица тонули в ночной темноте.

– Кто вы такие? – крикнул Майкл.

– Бростер и ван Вик!

Ага, ближайшие соседи.

– Слава богу! Возьмете на себя остальные фургоны?

Они спрыгнули с лошадей и побежали мимо Майкла.

Широко расставив ноги, с расправленными плечами, Майкл размахнулся кнутом и громко щелкнул им в дюйме над головами передних мулов. Они рванули вперед, и, трясясь, фургон со стуком покатился со двора.

Когда колонна фургонов бешено мчалась по главной подъездной дороге к плантациям, навстречу им шли местные зулусские женщины с детьми, неспешно направляясь к усадьбе; проходя мимо, они негромко приветствовали и поторапливали своих мужей.

Но Майкл их почти не слышал. Он стоял, не сводя взгляда с красного столба пламени и дыма, который поднимался из самого центра посадок Шона.

– Горят деревья, которые мы сажали два года назад, – стоя рядом с ним, говорил Мбежане. – Но уже совсем близко к участку, где растут более старые деревья. Вряд ли можно остановить там огонь.

– Тогда где можно?

– С этой стороны деревья более молодые и дорога широкая. Можно попробовать здесь.

– Как тебя зовут? – спросил Майкл.

– Мбежане.

– А я Майкл. Племянник нкози.

– Я знаю, – кивнул Мбежане. – Свернем, где встречаются дороги.

Они подъехали к перекрестку. Впереди начинался участок с молодыми посадками – деревьями высотой около десяти футов и толщиной стволов с мужскую руку; покрытые густой темной листвой ветви густо переплелись. Фронт огня находился далеко за ними, там, где росли высокие, зрелые акации. Над ними поднималась стена искр и темного дыма, и порывы ветра пригибали ее в сторону. Огонь распространялся довольно быстро, с этой скоростью он дойдет сюда меньше чем за час.

Такой пожар перекинется через дорогу шириной в тридцать футов без остановки. Значит, надо срочно вырубать молодые деревья, чтобы увеличить разрыв как минимум до шестидесяти футов.

Майкл направил фургон на обочину дороги и остановил мулов. Затем спрыгнул на землю, чтобы встретить остальные фургоны.

– Поезжайте вперед на пару сотен ярдов и начинайте с парнями вырубать акации навстречу огню – надо расширить разрыв! А я со своими начну здесь! – прокричал он ван Вику.

– Хорошо.

– Мистер Бростер, поезжайте до конца этого участка и начинайте вырубать посадки так же, на тридцать футов.

Без лишних разговоров Бростер двинул дальше. Оба мужчины, вдвое старше его возрастом, безропотно уступили ему право командовать.

Майкл выхватил у ближайшего зулуса топор и, на бегу раздавая распоряжения, бросился к молодым посадкам. Остальные толпой последовали за ним. Выбрав деревце, Майкл встал поудобнее, взмахнул топором и нанес удар сбоку наискосок. Дерево задрожало и обрушило на него дождь из листьев. Он плавно перехватил рукоять топора и ударил с противоположной стороны. В мягкую древесину острое лезвие входило легко, деревце стало медленно наклоняться и упало со скрипом, похожим на стон. Майкл шагнул к следующему. Зулусы рассыпались вдоль дороги, и темнота ночи огласилась звонкими ударами топоров.

В течение получаса к посадкам подъезжали все новые фургоны, полные людей, с соседями Шона на козлах, и скоро уже почти три сотни человек махали топорами, безжалостно вырубая с любовью посаженные и нежно лелеемые акации.

Плечом к плечу они продвигались все дальше, молча и яростно срубая и топча упавшие саженцы.

Один раз раздался вопль – кто-то кричал от боли. Майкл посмотрел в ту сторону и увидел, как два зулуса тащат к дороге третьего: от неловкого удара топор его отскочил от ствола и глубоко, едва не пополам, рубанул по ноге. В лунном свете на землю стекала темная кровь.

Один из соседей уже спешил на помощь раненому, и Майкл продолжил уничтожать посадки акации. Взмах, удар, быстрый перехват, взмах, еще глухой удар, и деревце падает наземь. Он отталкивает его в сторону и, перешагивая через густые ветки, идет к следующему. Снова взмах – он чувствует сладкий запах древесного сока, ощущает, как уже болят плечи, щиплют от пота лопнувшие на ладонях пузыри.

Потом вдруг ветер принес совсем иной, едкий запах. Дым! Майкл остановился и поднял голову. Люди по обе стороны тоже прекратили работу; опершись на длинные топорища, они смотрели, как приближается пламя, и на их обнаженных, залитых потом телах играли алые отблески.

Пожар накатывался по фронту шириной четыре сотни ярдов. И не с белым, трескучим жаром горящего соснового леса, но с жутким великолепием рыжего и темно-красного огня, клубящегося дыма и ливнями искр.

Стук топоров постепенно умолкал по всему фронту работ, люди останавливались и с ужасом смотрели, как на них наступает эта безжалостная стихия. Пламя уже ясно освещало их объятые страхом лица. На них накатывали мощные волны жара, от него мгновенно сворачивалась нежная зеленая поросль, которую быстро пожирало ненасытное пламя. Вдруг мощный порыв ветра швырнул на них волну черного дыма; смог накрыл застывших на месте людей, и они потеряли друг друга из виду. Дым рассеялся так же быстро, как и пришел, оставив кашляющих, едва не задохнувшихся в нем людей.

– Все назад! Быстро к дороге! – заорал Майкл.

Крик его подхватили другие и разнесли по всей линии. Через заросли высотой по пояс люди бросились назад и небольшими группами собрались вдоль дороги; напуганные этой волной пламени и дыма, они с беспомощным видом держали в руках праздные топоры.

– Рубите ветки, будем сбивать огонь! – крикнул Майкл, пытаясь прогнать охватившее всех замешательство. – И растянуться по всей кромке!

Он быстро направился вдоль дороги, снова расставляя людей по местам. Проклиная собственный страх, он порой действовал и угрозами, и руганью.

– Давайте, давайте, когда пламя дойдет до поваленных деревьев, оно станет меньше. Закрывайте лица рубашками. Эй вы там, чего встали, вперед!

Каждый вооружился зеленой веткой, и с обновленной решимостью все снова построились вдоль дороги.

Они стояли молча. Зарево бушующего пламени ярко освещало все вокруг; черные лица зулусов сохраняли бесстрастность, лица белых раскраснелись от жара и тревожного ожидания.

– Как думаете, у нас получится… – начал Майкл, подходя к Кену Бростеру, но тут же замолчал; ответа на вопрос, который он собирался задать, не существовало. – Мы уже потеряли три тысячи акров, – сказал он. – Но если огонь пойдет дальше…

Оба невольно оглянулись туда, где за дорогой росли уже взрослые, высокие акации.

– Остановим, – уверенно заявил Бростер, хотя сам в душе такой уверенности не чувствовал.

– Надеюсь, вы окажетесь правы, – прошептал Майкл.

– Черт возьми, ты смотри! – вдруг закричал Бростер.

Майкла на мгновение ослепила красная вспышка огня, и тут же глаза ему застлал дым. Пламя горело неровно. Местами оно прорывалось вперед огромными длинными клиньями, оставляя позади островки с акациями, листья и ветки которых тут же жухли и чернели от страшного жара.

Из одного такого островка на упругий ковер из упавших и притоптанных веток вдруг вышел, шатаясь, какой-то человек.

– Кто это, черт побери… – проговорил Майкл.

Узнать человека было совершенно невозможно. Рубаха в клочья изорвана ветками, лицо превратилось в кровавую маску. Спотыкаясь, он поплелся к дороге, но, сделав два слабых, измученных шага, упал и исчез среди листьев и веток.

– Это нкозизана! – пророкотал голос Мбежане, перекрывая рев пламени.

– Дирк! Это Дирк Кортни! – крикнул Майкл и бросился вперед.

Лицо Майкла больно обжигал нестерпимый жар. Если здесь уже так горячо, каково же там, где лежит Дирк? Языки пламени словно догадались, что их жертва теперь беспомощна, и с торжествующей жадностью рванули туда, собираясь пожрать ее. Попробуй теперь отобрать у них добычу – встретишься с яростным, горячим отпором.

С трудом пробиваясь через путаницу веток, Майкл стремительно кинулся туда, где едва шевелился почти полностью окруженный смертельным объятием пламени Дирк; жар алчно потянулся к нему. Рядом с ним бежал и зулус.

– Иди обратно! – крикнул Мбежане. – Я один справлюсь!

Но Майкл не ответил, и оба бок о бок продолжили путь, раздвигая ветки и стараясь успеть добраться до Дирка раньше, чем пламя.

Первому удалось это сделать Мбежане. Он поднял Дирка и развернулся обратно к дороге. Успев сделать в массе веток только один шаг, он упал, однако тут же, пошатываясь, поднялся. Даже его огромной силы недоставало, чтобы одолеть такое пекло. Раскрытый рот его зиял розовой пещерой на черном лоснящемся овале лица, грудь судорожно поднималась и опускалась, но вместо воздуха всасывала в легкие жгучий жар.

Майкл бросился к нему, в самое пекло. Жар казался твердой стеной переливающегося алого сияния. Майкл чувствовал, как сохнет и натягивается на его лице кожа, как испаряется влага с глазных яблок.

– Я возьму за ноги, – прохрипел он, протягивая руки к Дирку.

Рубашку его лизнул язык пламени – и волшебным образом на рукаве появилось коричневое, словно от прикосновения горячего утюга, пятно. Сквозь ткань жар пронзил тело страшным укусом.

Вдвоем они сделали с полдюжины шагов, потом Майкл споткнулся и упал, потащив за собой и Мбежане. Они долго вставали, каждое движение давалось с трудом, а когда им это удалось, кругом уже полыхал огонь.

Два языка пламени добрались до того места, где с двух сторон от них лежали срубленные саженцы. Это задержало продвижение и ослабило ярость огня. Но случайный порыв ветра раздул пламя, и два выступа пожара, скругляя путь, двинулись навстречу друг другу. Пуская перед Майклом и Мбежане языки пламени, словно два пылающих рога, они окружили людей пляшущим частоколом огня.

– Вперед! – прохрипел Майкл обожженным, распухшим горлом. – Надо прорваться!

Они двинулись прямо к окружающей стене пламени. Майкл видел сквозь эту зыбкую, призрачную стену людей, пытающихся сбить огонь, – эти перекошенные, изломанные призраки отчаянно пробивали для них путь. Из одежды Мбежане прикрывала только набедренная повязка – ни штанов, ни какой-нибудь куртки, ни сапог на ногах; в отличие от Майкла он был совсем беззащитен перед огнем. И силы его уже подходили к пределу.

Глядя на Майкла поверх тела мальчика, которого они несли, Мбежане заметил нечто весьма странное. Волосы Майкла корчились и потрескивали, потом задымились и стали тлеть, словно ткань старого мешка.

Майкл сразу почувствовал страшную боль и закричал, и этот жуткий крик прорвался сквозь рев пламени и треск горящих ветвей на ту сторону. Но эта же боль открыла в его организме новые, видимо уже последние, запасы энергии. Он вырвал из рук Мбежане тело Дирка, забросил его, словно тряпичную куклу, себе на плечо и бросился прямо в огонь.

Языки пламени доставали ему до пояса, они жадно лизали и обжигали его на бегу, вокруг спиралями кружились клубы дыма – но он все-таки прорвался.

– Помогите Мбежане! – крикнул он сбивающим огонь зулусам и выбежал на дорогу.

Майкл опустил Дирка на землю и голыми руками принялся колотить себя по тлеющей и в нескольких местах горящей одежде. Сапоги его тоже обуглились и дымили. Майкл упал на пыльную дорогу и принялся дико кататься по ней, пытаясь погасить огонь.

Двое зулусов бросились в огонь, чтобы помочь Мбежане. Двое безымянных черных мужчин, ничем не выделяющихся среди других рабочих. Ни один из них не носил обуви. Оба добрались до Мбежане, когда он из последних сил брел им навстречу. Подхватив его с двух сторон, они потащили товарища к дороге.

Как раз в эту минуту Майкл приподнялся на колени; несмотря на страшную боль от ожогов, он с восхищением смотрел на них.

Зулусы вели Мбежане, как зрячие ведут слепого, босыми ногами спотыкаясь о горящие ветки и поднимая вокруг себя огромные снопы искр. Потом густые клубы дыма окутали их, и они пропали из виду.

– Мбежане! – прохрипел Майкл.

Он с трудом заставил себя подняться и собрался уже идти туда, к ним, но не успел.

– Боже, слава тебе, Всевышний, – прошептал он, увидев, что Мбежане и еще один зулус, спотыкаясь, появились из облака дыма и попали прямо в руки тех, кто поджидал их.

За вторым зулусом уже никто не пошел. Через два часа, когда наступил рассвет, у самой дороги огонь удалось остановить и спасти участки зрелой акации. Только тогда Кен Бростер и с ним еще несколько человек, соблюдая все меры предосторожности, двинулись по выжженной, все еще тлеющей после пожара черной пустыне и нашли зулуса. Он лежал лицом вниз. По частям его тела, которые касались земли, можно было узнать, что это лежит человек.

68

– Через двадцать минут Ледибург, мистер Кортни, – сказал проводник, просовывая голову в дверь купе.

– Спасибо, Джек, – отозвался Шон, отрываясь от книги.

– Я прочитал утром в газете, что вы помолвлены, сэр?

– Верно.

– Что ж, тогда желаю держать руки повыше, не бить ниже пояса – покажите красивый и чистый бой, и удачи обоим.

Шон усмехнулся, а проводник продолжил путь по коридору вагона. Шон сунул книжку в портфель, встал и двинулся за ним.

Он вышел на площадку, закурил сигару и, прислонившись к ограждению, стал всматриваться в даль вельда, пытаясь разглядеть в ней свою ферму Лайон-Коп. Возвращаясь в Ледибург, он всегда так делал, это стало для него своего рода ритуалом.

С утра Шон чувствовал себя удивительно счастливым – давненько в его жизни такого не случалось. Прошлым вечером, переговорив с Голдбергами, Руфь назначила дату свадьбы на март следующего года. К тому времени Шон закончит с первой разделкой коры, и можно будет отправиться на медовый месяц в Кейптаун.

«Наконец-то у меня есть все, что только может желать мужчина», – подумал он и улыбнулся.

Как раз в это мгновение Шон заметил вдалеке какой-то дым. Он выпрямился и отбросил сигару.

Поезд, извиваясь, медленно полз вверх, к краю возвышенности, то замедляя, то прибавляя ход, по мере того как менялся уклон местности. Вот он достиг вершины, и внизу перед Шоном открылась вся ледибургская долина. Посреди своей плантации он увидел огромное, неправильной формы черное пятно, над которым поднимались и уплывали в сторону холмов тоненькие струйки дыма.

Он быстро открыл створку ограждения и спрыгнул с поезда на ходу. Сильно ударился и, поскользнувшись, покатился вниз по гравию насыпи, больно ободрав кожу на коленках и ладонях. Потом вскочил на ноги и бросился бежать.

На дороге, как раз там, где удалось остановить огонь, его ждали люди. Покрытые пеплом и копотью, некоторые молча сидели, другие крепко спали, изнуренные ночной работой. Глаза у сидящих были красные от дыма, мышцы болели от усталости. Но пока черные выжженные акры земли тлели и угрюмо дымились, следовало сидеть и ждать. Ведь если снова поднимется ветер, он наверняка раздует пламя.

Кен Бростер приподнял голову, лежавшую на руке, словно на подушке. Потом быстро сел.

– Шон приехал! – сказал он.

Люди зашевелились, стали медленно подниматься. Они смотрели, как, спотыкаясь и волоча грязные ноги, словно только что пробежал пять миль, Шон подходил к ним.

Наконец, тяжело, с хрипом дыша, Шон остановился.

– Как… как это случилось? – спросил он.

– Никто этого не знает, Шон, – ответил Кен Бростер, сочувственно опуская взгляд.

Человеку, который сильно страдает, в глаза лучше не смотреть.

Шон прислонился к одному из фургонов. Он не мог заставить себя снова посмотреть на огромное пространство выжженной пожаром пустыни, где лишь местами торчали скелеты недогоревших деревьев, похожих на скрученные, почерневшие пальцы человека, страдающего артритом.

– Один из ваших людей погиб, – тихо сообщил ему Кен. – Зулус.

Он неуверенно помолчал.

– И несколько человек получили сильные ожоги, – твердо добавил он.

Шон ничего не сказал – кажется, не вполне понял.

– Ваш племянник… и еще сынишка… Дирки.

Но Шон продолжал тупо смотреть на Кена.

– И Мбежане тоже.

На этот раз Шон, похоже, испуганно дернулся и слегка отпрянул.

– Я велел отвезти их домой, туда уже вызвали врачей.

И снова от Шона никакого отклика, он лишь провел ладонью по лицу, от глаз и до губ.

– Майк и Дирк пострадали не очень, только ожоги на коже, но вот Мбежане… ступни его, черт возьми… в общем, просто кошмар.

Теперь Кен Бростер заговорил быстро:

– Дирк попал в самое пекло. Майк и Мбежане побежали ему помочь… кругом огонь… он упал… они его подняли… пытались вытащить… все бесполезно… очень обгорел… мясо отваливалось от ног…

Слова его звучали для Шона бессвязно, бессмысленно. Он плотнее прислонился к фургону. Им овладела страшная апатия.

«Это уже слишком, – думал он. – Да пошло оно к черту. Пошло оно все к черту».

– Шон, что с тобой?

Перед ним, положив ему руки на плечи, стоял Бростер. Шон выпрямился и снова огляделся вокруг:

– Мне надо ехать к ним. Одолжи лошадь.

– Езжай, Шон. Мы останемся здесь, проследим, если что. Ты не беспокойся, сделаем все что надо, чтобы снова не началось.

– Спасибо тебе, Кен, – сказал Шон и оглядел встревоженные, сочувственные лица. – Спасибо вам всем.

Шон медленно въехал во двор конюшни Лайон-Коп. Там он обнаружил множество экипажей и слуг, черных женщин и детей, стоял шум, но, как только его увидели, все сразу стихло.

У дальней стены двора лежали грубые носилки, окруженные женщинами. Шон сразу направился туда.

– Я вижу тебя, Мбежане, – сказал он.

– Нкози…

Ресницы Мбежане полностью обгорели, отчего лицо его казалось каким-то кротким и слегка озадаченным. Руки и ноги были свободно обернуты белоснежными бинтами, сквозь которые желтыми пятнами просочилась мазь. Шон присел у него в изголовье, не в силах вымолвить слово. Наконец неуверенно протянул руку и коснулся плеча Мбежане.

– Больно? – спросил он.

– Нет, нкози. Не очень больно. Мои жены пришли за мной. Вернусь, когда буду здоров.

Они поговорили еще немного. Мбежане рассказал про Дирка, про то, как пришел Майкл.

– А та женщина – жена человека, который погиб, – тихо пробормотал он.

Шон в первый раз обратил на нее внимание. Во дворе, заполненном людьми, она сидела одна на одеяле возле стены. Рядом стоял маленький голый ребенок. Наклонившись вперед, он вцепился обеими ручками ей в большую черную грудь и сосал. Она сидела с бесстрастным лицом, подобрав под себя ноги. На плечах ее свободно лежала желтая кожаная накидка, открытая спереди для ребенка. Шон подошел к ней.

Мальчишка внимательно наблюдал за ним большими темными глазами, продолжая обнимать сосок матери влажными от молока губами.

– Он был мужчина, – вместо приветствия сказал Шон.

В знак согласия она важно наклонила голову:

– Он был мужчина!

– Куда ты теперь пойдешь? – спросил Шон.

– В крааль к своему отцу.

Высокий головной убор из красной глины подчеркивал спокойное достоинство ее ответа.

– Выбери в моем стаде двадцать голов скота и возьми с собой.

– Ngi Yabonga – благодарю тебя, нкози.

– Ступай с миром.

– Оставайся с миром.

Она встала, подхватила мальчонку на бедро и медленно, не оглядываясь, пошла со двора.

– Я сейчас пойду, нкози, – проговорил с носилок Мбежане, лицо которого посерело от боли. – А когда вернусь, мы с тобой снова будем сажать. Пожар был совсем маленький.

– Пожар был совсем маленький, – кивнул Шон. – Ступай с миром, друг мой. Пей побольше пива и поправляйся. Я тебя навещу.

Мбежане тихо усмехнулся и подал знак женам браться за ручки носилок. Они подняли его легко – молодые, сильные от работы на полях женщины.

– Оставайся с миром, нкози.

Мбежане с трудом откинулся на мягкий пуховый матрас, и они понесли его со двора. Проходя через ворота, жены запели; высокие и стройные, они грациозно двигались попарно с каждой стороны носилок. Их обнаженные спины блестели, словно смазанные маслом; бедра, прикрытые коротенькими набедренными юбочками, раскачивались в такт ходьбе, а голоса дружно сливались в древней песне, где женщины приветствовали воина, вернувшегося с поля сражения.

На веранде Лайон-Коп собрались многие соседи Шона с женами; они явились выразить сочувствие и предложить помощь.

Когда Шон поднялся по ступенькам, там его ждала Ада.

– Как Дирк? – спросил он.

– Хорошо, сейчас он спит. Я дала ему выпить настойки опия.

– А Майкл?

– Он тебя ждет. От лекарства отказался. Я отвела его в твою комнату.

Шагая по коридору, Шон остановился у двери в комнату Дирка и заглянул внутрь. Дирк лежал на спине, сложив на груди перевязанные бинтами руки. Распухшее лицо исполосовано отвратительными красными отметинами, которые оставили на нем ветки акаций. На стуле возле кровати сидела Мэри в позе терпеливой сиделки. Увидев Шона, она сделала попытку встать. Шон покачал головой:

– Сиди. Я еще загляну, когда он проснется.

Он двинулся дальше по коридору.

Войдя в свою комнату, он увидел на кровати Майкла, а вокруг него с оживленным щебетом, словно птички вокруг гнезда, которому угрожает опасность, порхали три девушки, помощницы Ады. Увидев Шона, они сразу умолкли. Все работающие у Ады девушки относились к Шону с каким-то необъяснимым благоговейным ужасом.

– О-о, мистер Кортни… – начала одна девчушка, – посмотрите на его руки… бедненький…

Она густо покраснела, торопливо сделала книксен и убежала. Остальные последовали ее примеру.

Шон подошел к кровати.

– Здравствуй, Майк, – хрипло сказал он, увидев на щеке Майкла пузырь ожога, свисающий, как спелая виноградина.

– Здравствуйте, дядя Шон.

Обожженные места на его лице и губах густо покрывала желтая мазь. Шон осторожно присел на краешек кровати.

– Спасибо тебе, Майкл, – сказал он.

69

Ранним утром следующего дня заглянул Рони Пай. Его сопровождал Деннис Петерсен. Оба явились в костюмах.

– Какие гости! – приветствовал их Шон. – По делу или просто так?

– Ну как тебе сказать… и того и другого понемножку, – ответил Ронни, останавливаясь на верхней ступеньке веранды. – Можно войти?

Шон провел их в конец веранды. Все рассаживались в молчании.

– Слышали про твой пожар, Шон, – начал Ронни, сочувственно качая головой. – Это ужасно. Один из местных, говорят, погиб, Дирк и Майкл серьезно пострадали. Это ужасно, просто ужасно.

– А что еще говорят? – вежливо спросил Шон. – Тебе известно, что я потерял четыре тысячи акров посадок?

– И об этом слышал, – печально ответил Ронни. – Ужас что делается.

Ронни с Деннисом украдкой переглянулись, потом уставились на свои руки.

– Отвратительно, – повторил Ронни свою мысль, и снова наступило молчание.

– Вас что-то еще беспокоит? – вежливо спросил Шон.

– Что ж… раз ты сам заговорил об этом…

Ронни полез во внутренний карман и достал сложенный, перевязанный красной ленточкой документ:

– Вообще-то, именно сегодня обсуждать это вовсе не обязательно. Может, отложим, когда ты немного оправишься от всего, что стряслось?

– Говори! – прорычал Шон.

– Вот… пункт восьмой, – сказал Ронни, расправляя бумагу между чашками на столе. – В случае возникновения необходимости принятия вышеуказанных мер защиты определенный участок посадок акации, обозначенный как участок номер два земельных владений Лайон-Коп, размером, по примерным подсчетам… – Тут Ронни сделал нерешительную паузу. – Думаю, нет смысла читать все это. Ты знаешь, что там написано. Эта акация – часть твоего залога по ссуде.

– Сколько даете времени, чтобы собрать деньги? – спросил Шон.

– Послушай, Шон, ты же понимаешь, контракт не предусматривает никакой отсрочки. Мне кажется, тебе придется выложить деньги немедленно.

– Мне нужен месяц, – сказал Шон.

– Месяц! – воскликнул Ронни, делая вид, что потрясен и даже уязвлен просьбой Шона. – Послушай меня, Шон. Если честно, то я не… я хочу сказать, что не сомневаюсь в том, что деньги у тебя есть. То есть я не понимаю, зачем тебе этот месяц. Просто выпиши чек, и все.

– Черт возьми, вам прекрасно известно, что в данный момент денег у меня нет.

– А мне кажется… – деликатно предположил Ронни, – мне кажется, если у тебя денег нет сейчас, то вряд ли они появятся и через месяц. Только без обид, Шон, мы просто вынуждены рассматривать этот вопрос с деловой точки зрения. Понимаешь, о чем я?

– Понимаю, – кивнул Шон. – И все же мне нужен месяц.

– Да дай ты ему месяц, – выпалил Деннис Петерсен, в первый раз вступая в разговор.

Ронни мгновенно повернулся к нему, лицо его злобно перекосилось. Секунд пять, не меньше, продолжалась внутренняя борьба, пока черты его лица не разгладились и голос не обрел надлежащий тон.

– Вот что, Деннис, – пробормотал он. – Странные у тебя представления о сложившейся ситуации. Лично мне кажется…

– Перед тем как идти сюда, я говорил с Одри. Я обещал ей… В общем, мы пришли с ней к общему мнению.

Он отвернулся и, не в силах смотреть в глаза своему партнеру, устремил взор на долину.

Внезапно Ронни Пай усмехнулся. «А что, ей-богу, почему бы и нет? – подумал он. – Ведь так будет даже лучше. Полюбуемся, как этот большой надменный ублюдок пойдет побираться с протянутой рукой!» Сначала Шон отправится к Джексону, а Ронни еще вчера успел отправить ему телеграмму. Как и Николсу в «Стандард банк». И сейчас уже эта новость быстро распространяется по всем каналам южно-африканской банковской системы. Шон Кортни вряд ли сможет занять денег даже на то, чтобы оплатить тарелку супа.

– Ну ладно, Шон. Так и быть, пойдем тебе навстречу. Дадим тебе месяц.

Улыбка сбежала с лица Ронни, он подался вперед.

– У тебя ровно тридцать дней, – твердо сказал он. – А потом, клянусь Богом, твое имущество пойдет с молотка.

Когда они ушли, Шон еще долго сидел на веранде один. Встающее над холмами яркое солнце стало уже припекать, но в тени все еще оставалось прохладно. Из дому доносились голоса о чем-то щебечущих девушек, потом одна из них пронзительно захихикала. Эти звуки действовали Шону на нервы; нахмурившись еще сильнее, он вытащил из кармана куртки мятый конверт и расправил его на подлокотнике кресла. Некоторое время он сидел с задумчивым видом, покусывая огрызок карандаша.

Потом стал составлять список: «Джексон. „Наталь Уоттл“». Подумал и добавил: «Стандард банк». Потом еще: «Бен Голдберг». Остановился, разглядывая последнее имя. Что-то проворчал вслух и двумя резкими движениями карандаша вычеркнул его. Нет, только не Голдберги. Не стоит впутывать их в это дело.

Он быстро нацарапал еще одно имя: «Кэнди». Потом под ним: «Тим Кёртис».

Это все. Джон Эйксон в Англии. Ответ от него придет только месяца через два.

Это все. Шон тихонько вздохнул и сунул конверт в карман. Потом раскурил сигару, поглубже устроился в кресле и закинул ноги на низенькую ограду веранды. «Отправлюсь завтра, на утреннем поезде», – подумал он.

Окна у него за спиной были открыты. И Майкл Кортни, который лежал там за ними в спальне, слышал каждое слово из разговора, состоявшегося на веранде. Он с большим трудом встал с кровати и стал одеваться. Затем вышел из дому через черный ход – никто не видел, как он покинул дом. Найдя свою кобылу на конюшне, оседлал ее и двинулся домой, в Теунис-Крааль.

Анна издалека увидела его приближение и выбежала во двор:

– Майкл! О Майкл… Слава богу, ты цел. Мы тут слышали…

Она вдруг заметила его распухшее, обожженное лицо и застыла на месте. Майкл осторожно спустился с лошади, и конюх увел кобылу.

– Майкл, дорогой… Что у тебя с лицом? – проговорила она, обнимая сына.

– Ничего страшного, мама.

– Ничего страшного! – отстранившись от него, воскликнула она и сжала губы в тоненькую ниточку. – Посреди ночи ты убегаешь из дому к этому… к этому… Потом через несколько дней возвращаешься с обожженным лицом и руками… и это ты называешь «ничего страшного»?!

– Извини, мама. Бабушка там обо мне позаботилась.

– А ты подумал, что я чуть не умерла от страха за тебя? Я сидела здесь, и бог знает что приходило мне в голову. Мог бы хоть послать кого-нибудь, сообщить, где ты, что с тобой, а ты вместо этого…

– А ты могла бы приехать в Лайон-Коп, – тихо сказал он.

– В дом, где живет это чудовище? Никогда!

Майкл отвернулся.

– А где папа? – спросил он.

– В кабинете, где же еще. О Майкл, дорогой, ты не представляешь, чего я только не передумала! Скажи, что ты меня любишь, Майкл.

– Я люблю тебя, – машинально ответил Майкл и снова почувствовал тяжесть в груди, словно ему стало трудно дышать. – Мне нужно поговорить с папой. Это очень срочно.

– Куда ты торопишься, ты ведь только явился. Поешь хоть чего-нибудь… я сейчас распоряжусь… дай хоть осмотреть твое лицо, бедняжка.

– Мне надо немедленно поговорить с папой. Извини.

И он направился к дому.

Когда Майкл вошел в кабинет, Гарри сидел за рабочим столом. Майкл ненавидел эту комнату. Ненавидел ее высокие обкуренные потолки, гнетущие темные панели стен, внушительные охотничьи трофеи; он ненавидел даже ковры на полу, запах залежавшейся бумаги и пыли. Из этой комнаты исходили распоряжения и приговоры, которые регламентировали и предопределяли всю его жизнь. Эта комната являла собой символ всего, от чего он хотел освободиться. Теперь он стоял в ней и с вызовом оглядывался вокруг, словно она была живым существом. «Я вернулся, чтобы забрать у тебя все, что ты мне должна, – думал он. – Все ценное, что ты взяла у меня, теперь отдавай обратно!»

– А-а-а, Майкл! – сказал Гаррик, встал, чтобы поприветствовать сына, и при этом царапнул деревянным сапогом по полу.

Майкл вздрогнул от этого звука.

– Здравствуй, папа, – сказал он.

– Послушай, мы с твоей мамой… мы очень о тебе беспокоились. Почему ты ничего нам не сообщил? – проговорил Гаррик с обидой в голосе.

Майкл открыл рот, чтобы машинально повиниться и попросить прощения, но сказал совсем не то, что собирался сказать:

– Я был очень занят. Не нашел возможности.

– Сядь, мой мальчик. – Гаррик жестом указал на лоснящееся кожаное кресло.

Он снял с носа очки в металлической оправе, больше не глядя на обожженное лицо Майкла. Нет, он не станет думать о Майкле и Шоне.

– Я рад, что ты наконец вернулся. Я как раз сейчас работал над вступительными главами своей новой книги. Это будет история нашей семьи, с тех самых пор, как твой прапрадедушка прибыл в Кейп. Я бы очень хотел услышать твое мнение. Я высоко ценю его. Взвешенное мнение выпускника Южноафриканского колледжа.

Еще немного – и ловушка захлопнется. Для Майкла это было столь очевидно, что он даже поежился. Он уже почти физически ощущал, как двинулись на него забранные панелями стены кабинета.

– Но, папа, мне надо с тобой поговорить, – протестующе сказал он.

Однако Гаррик уже снова приладил на носу очки и стал перелистывать бумаги на столе.

– Думаю, тебе понравится, – быстро заговорил он. – Тебе наверняка будет интересно.

Гаррик поднял голову и, улыбаясь, посмотрел на Майкла; глаза его сияли, как у ребенка, который приготовил подарок.

– Ага, вот. Я начну с самого начала. Не суди строго, это первые, грубые наброски. Еще не отделанные.

И Гаррик начал читать. В конце каждого абзаца он поднимал голову, заглядывал в лицо Майклу в поисках одобрения и, предвкушая его, улыбался. Но Майкл довольно скоро не выдержал.

– Папа, – вдруг закричал он, даже не дожидаясь конца фразы, – я хочу, чтобы ты выплатил мне мою долю Теунис-Крааля!

Голос Гаррика задрожал, он замолчал, пытаясь осмыслить требование Майкла, но сразу же продолжил размеренное чтение, хотя голос его теперь утратил прежний тембр и звучал безжизненно и монотонно. Закончив абзац, он отложил лист бумаги в сторону, снял очки и положил их в футляр. Крышка футляра под действием пружины громко захлопнулась, и Гарри медленно поднял голову:

– Зачем это тебе?

– Мне нужны деньги.

– Для чего?

– Нужны, и все.

Гарри встал и подошел к окну. Заложив руки за спину, он стоял и молча смотрел на зеленые газоны, сбегающие вниз к калитке, за которой в саду яркими алыми пятнами цвели кусты пуансеттии. Дальше участок шел вверх, превращаясь в первую длинную складку, покрытую травой золотистого цвета, и реденький лесок, где между деревьями щипали травку быки и коровы. В небе медленно плыли серебристо-голубоватые облака.

– Завтра будет дождь, – пробормотал Гаррик, но Майкл не отозвался. – Дождик нам нужен. Три недели стояла сушь, трава на пастбищах совсем пожухла.

И снова он не получил никакого отклика. Гаррик вернулся к своему столу:

– Говорят, ночью в Лайон-Коп был пожар.

– Да.

– Еще говорят, что твоему дяде теперь конец. Что этот пожар добьет его окончательно.

– Нет! – быстро возразил Майкл. – Это неправда!

– Вот почему тебе нужны эти деньги, да, Майкл?

– Да.

– Хочешь отдать их Шону?

– Я хочу выкупить себе долю посадок в Лайон-Коп. Я не собираюсь просто так отдавать свои деньги, это будет деловое соглашение.

– А как же насчет Теунис-Крааля? Ведь это твой дом. Ты здесь родился.

– Прошу тебя, папа. Я уже все решил.

– Это Шон тебе предложил?

– Нет. Он об этом ничего не знает.

– Значит, это твоя идея. Сам придумал. Ради него ты собираешься предать собственных родителей. Боже мой, откуда у него такая власть над тобой, если ты готов сделать это?

Густая краска бросилась в лицо Майклу, он отбросил кресло и вскочил на ноги:

– По-твоему, выходит, это предательство!

– Да, так оно и есть! – выкрикнул Гаррик. – То же самое совершил и Иуда. Мы с твоей мамой растили тебя, ни в чем тебе не отказывали. Кое-как наскребли денег, чтобы отправить тебя в университет. Всю нашу жизнь посвятили одному тебе. Мы трудились не покладая рук, ждали, что ты вернешься в Теунис-Крааль и…

Он замолчал, тяжело дыша, и стер с подбородка сорвавшуюся с губ слюну.

– А ты вместо этого сбежал к этому… к этой сволочи. И ты полагаешь, нам это понравится? А не думаешь ли ты, что тем самым сделаешь отца и мать несчастными? К кому угодно, но только не к нему ты должен был пойти! А теперь еще… теперь ты хочешь подарить ему половину Теунис-Крааля! Чтобы купить его…

– Перестань! – резко прервал его Майкл. – А прежде чем продолжишь, вспомни, от кого я получил свою половину Теунис-Крааля. Вспомни, кто первым сделал подарок.

Он взял шляпу и направился к двери.

– Майкл… – проговорил Гарри. В его голосе звучала такая мольба, что Майкл остановился.

– Что еще? – спросил он.

– Твоя доля… она, между прочим, не очень-то и большая. Я тебе раньше не говорил, но случилось такое время… ты тогда был еще совсем маленький. Падёж… И вот мне пришлось… – продолжать Гарри не смог.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Сядь, Майкл. Сядь, и я тебе все покажу.

Майкл неохотно, опасаясь услышать нечто ужасное, вернулся и встал рядом с креслом.

Гарри выбрал ключ из связки на цепочке от часов и отомкнул верхний ящик стола. Достал оттуда свернутую в трубку бумагу и, сняв перевязывающую ее ленточку, молча протянул сыну.

Майкл развернул бумагу и прочитал заголовок:

– «Договор о залоге имущества».

С щемящим чувством в животе он перевернул страницу. Весь текст Майкл читать не стал. Только главное – слова и отдельные фразы, выделенные жирными буквами.

Ледибургская компания «Траст энд банкинг»… Определенный участок земельных угодий площадью прибл. 25 000 моргенов[99], расположенный в районе Ледибурга, входящего в магистратуру Питермарицбурга, под названием «Ферма Теунис-Крааль»… Все строения, сооружения и прочие элементы благоустройства на ней… Включая процентную ставку объемом в восемь с половиной процентов.

– Понятно. – Майкл вернул документ отцу и встал.

– Ты куда?

– В Лайон-Коп.

– Нет! – прошептал Гарри. – Нет, Майкл. Прошу тебя, сынок. Нет! О господи, нет!

Майкл вышел и тихонько закрыл за собой дверь.

Когда в кабинет зашла Анна, Гарри с опущенными плечами сидел за столом и молчал.

– Ты его отпустил! – прошипела она.

Гарри даже не пошевелился. Казалось, он ничего не слышал.

– Он ушел от нас! Ушел к твоему брату… и ты его не удержал, – проговорила она совсем тихим голосом. И вдруг пронзительно завизжала: – Никуда не годная пьяная свинья! Сидишь тут с утра до вечера, забавляешься своими книжечками. Мужчина называется… ты не смог даже сына сделать – пришлось этим заняться твоему брату! И удержать его тоже не сумел – какой ты мужчина после этого! Снова твой братик! И ты позволил ему уйти! Ты отнял у меня сына!

Гарри сидел без движения. Он ничего не видел и не слышал. Сознание его заволокло мягким серым туманом – туман застилал и зрение, и слух. Ему было тепло в этом тумане – тепло, спокойно и надежно. Никто не мог его тронуть, туман окутал его защитным облаком. Здесь Гарри находился в полной безопасности.

– Это все, на что ты годишься! – продолжала визжать Анна, хватая со стола лежащие перед ним рукописи. – Все эти твои бумажонки! Только и умеешь, что писать свои небылицы про других людей – про настоящих мужчин!

Она принялась рвать листы его рукописи на мелкие клочки, потом швырнула их ему в лицо. Обрывки бумаги разлетались во все стороны и, кружась, как мертвые листья, падали ему на плечи, на голову и сыпались на пол. А он все продолжал сидеть без движения. Тяжело дыша от горя и злости, она схватила остатки рукописи и тоже принялась рвать их, разбрасывая по всей комнате.

70

Они вдвоем стояли на вокзальной платформе. Не говорили ни слова. Успели наговориться за вчерашний день и за ночь, и тем для обсуждений уже не осталось. Они стояли и молчали, как два близких друг другу человека; посторонний, взглянув на них, сразу понял бы, что перед ним отец с сыном. Хотя Майкл рядом с огромным Шоном был и пониже ростом, и казался совсем худеньким, но все равно оттенок кожи и цвет волос были у них одинаковы. У обоих имелись характерный для всех Кортни крупный нос, большой рот и полные губы.

– Как только достану денег, дам телеграмму, – сказал Шон.

Накануне он подробно объяснил Майклу финансовое положение фермы Лайон-Коп и сообщил, как намеревается найти деньги, которые не допустят ее разорения.

– Я сделаю все как надо, – сказал Майкл.

Ему предстояло начать рубку уцелевшей от пожара акации. Накануне они вдвоем объехали все посадки и отметили участки, которые для вырубки.

– Удачи вам, дядя Шон.

– Раз уж теперь мы с тобой работаем вместе, Майк, предлагаю отбросить слово «дядя». Как-то оно слишком суконно звучит в обиходе.

Майкл улыбнулся:

– Удачи тебе, Шон.

– Спасибо, Майк.

Они крепко пожали друг другу руки, и Шон забрался в вагон.

Джексон оказался дружелюбен, но тверд, а Николс в «Стандард банке» чрезвычайно учтив и полон сочувствия. Шон взял билет на идущий к северу поезд до Йоханнесбурга: у него оставалось два, так сказать, патрона.

– Полковник Кортни! Как приятно вас видеть. – Портье «Кэндис-отеля» вышел из-за стола, чтобы поприветствовать Шона. – Только на прошлой неделе про вас вспоминали. Добро пожаловать в Йоханнесбург.

– Здравствуй, Фрэнк. А ты, я вижу, слегка поправился, верно? – Шон ткнул его в жилетку, и Фрэнк усмехнулся. – Скажи-ка мне, Фрэнк, а Кэнди… миссис Раутенбах у себя?

– А-а-а! С тех пор как вы уехали, сэр, кое-что изменилось. – Портье улыбнулся с едва уловимым ехидством. – Миссис Раутенбах больше не существует на свете, сэр! Теперь она миссис Хейнс – миссис Джок Хейнс!

– Не может быть! Она вышла за Джока!

– Ну да. Как раз две недели назад – такой свадьбы наш Йоханнесбург не видывал с самой войны. Две тысячи гостей.

– А где она сейчас?

– На корабле, сэр. Плывет в Англию, потом на континент – полгода продлится медовый месяц.

– Надеюсь, она будет счастлива, – тихо пробормотал Шон, вспоминая тот блеск в ее глазах при расставании, блеск одиночества.

– Да с деньгами-то мистера Хейнса? Другого и быть не может! – с искренним удивлением воскликнул портье. – Вы у нас остановитесь, полковник?

– Если найдется комната.

– Для наших друзей у нас всегда найдется местечко. Надолго, сэр?

– На два дня, Фрэнк.

Тим Кёртис работал на шахте «Сити дип» главным инженером. Когда Шон заикнулся о ссуде, он рассмеялся:

– Черт возьми, Шон! Я же не владелец этой чертовой шахты, я всего лишь работаю здесь.

Шон сидел с ним за обеденным столом – и с его женой, с которой познакомился два года назад, когда та была еще невестой. Они настояли, чтобы Шон полюбовался их новорожденным, и ему показалось, что ребенок очень похож на щенка-сосунка бульдога. Правда, родителям об этом своем наблюдении он благоразумно не сообщил.

Шон продлил пребывание в Йоханнесбурге и нанес визиты в местные банки. Когда-то давно он имел с ними дело, но персонал давно сменился, и Шона озадачило, когда ему показалось, что управляющие каждого из этих заведений, казалось, слышали о нем.

– Полковник Кортни… А вы не тот самый полковник Шон Кортни из Наталя, владелец фермы Лайон-Коп?

Он кивал в ответ и тут же видел, как в глазах управляющего опускаются некие заслонки, словно ставни на окна дома, благоразумный хозяин которого остерегается грабителей.

На восьмой вечер он заказал себе в номер выпить – две бутылки бренди. И стал пить, размеренно и отчаянно, стакан за стаканом. Но сколько ни пил, залить чувство невыносимого отчаяния никак не получалось, даже наоборот, спиртное только усугубляло его состояние, раздувая проблемы и усиливая депрессию.

Он провалялся на кровати до самого рассвета, пока не побледнело желтое пламя газовых светильников. Голова кружилась, в висках стучало от выпитого бренди, а душа жаждала покоя – того покоя, который он находил только на широких просторах объятого тишиной вельда. Неожиданно перед его внутренним взором предстала картина: одинокая могила у подножия небольшого холма. Он явственно услышал, как над ней с жалобным воем проносится ветер, раскачивая стебли бурой травы. Так вот, значит, что такое настоящий покой, подумал он.

Шон неуверенно приподнялся и сел на кровати.

– Саул, – сказал он, охваченный глубокой печалью.

Еще давно он обещал самому себе совершить паломничество на могилу друга и до сих пор не исполнил обещания.

– Здесь у меня все кончено. Надо ехать, – проговорил он и встал.

У него закружилась голова, и, чтобы не упасть, он схватился за спинку кровати.

71

Он узнал этот холм еще за четыре мили. У него в памяти неизгладимо отпечатались эти очертания. Симметрично спускающиеся склоны, усеянные, словно чешуей огромной рептилии, тускло отсвечивающими в солнечных лучах валунами; плоская вершина, окруженная каменным кольцом, как высокий алтарь, на котором совершались жертвоприношения богу человеческой жадности и глупости.

Подъезжая ближе, он уже мог разглядеть на его склонах кустики алоэ, мясистые листья которого усеивали шипы, словно зубцы корон, и украшали драгоценные камни алых цветов. На равнине под этим холмом виднелся длинный ряд белых пятен. Приблизившись, Шон увидел, что это пирамидки, сложенные из белых камней, и каждую из них венчал металлический крест.

Одеревенев после долгого дня в седле, Шон медленно спешился. Стреножив лошадей, снял с них сумки, вьюки и седла и пустил попастись. Оставшись один, он закурил сигару; ему вдруг не захотелось подходить к могилам близко.

Тишина этой пустынной земли мягко легла на него; шум ветра в траве не нарушал, а странным образом даже подчеркивал молчание бесконечной равнины. Резкие звуки, с которыми пасущаяся лошадь рвала пучки сухой бурой травы, казались кощунственными в таком месте, но они отвлекли Шона от тяжелых дум. Он направился к двойной шеренге могил. Подойдя к одной из них, остановился. На металлическом кресте грубыми буквами была выбита надпись: «Здесь лежит храбрый бур».

Он двинулся дальше вдоль линии крестов и на каждом читал одни и те же слова. На некоторых попадались слова с ошибками; на одной, например, в слове «burgher» вместо буквы «r» стояла «g». Шон остановился, сердито глядя на эту надпись: она его почему-то разозлила, хотя как можно злиться на человека, который случайно, в спешке или по невнимательности, придал этой надписи оскорбительное звучание[100].

– Прости, друг, – проговорил он вслух, обращаясь к тому, кто лежал в могиле.

Он вдруг смутился, на этот раз рассердившись на себя. Только сумасшедшие разговаривают вслух с мертвыми. Шон направился ко второму ряду крестов.

– Старший матрос У. Картер, – прочитал он вслух.

А-а-а, тот толстячок.

– Капрал Хендерсон.

Дважды был ранен в грудь и еще раз в живот.

Шон шагал вдоль крестов и читал имена. Некоторые ни о чем ему не говорили, а произнося другие, он живо видел перед собой человека. Видел, как он смеется, пугается, видел, как он едет верхом, слышал его голос. Вот этот, например, остался должен ему гинею; Шон даже помнил, о чем спорили.

– Оставь ее себе, – вслух сказал Шон и тут же снова спохватился.

Он медленно дошагал до конца шеренги и продолжил путь совсем уже тихо, направляясь к могиле, которую он распорядился устроить отдельно от других.

Шон прочитал надпись. Потом опустился на корточки, устроился поудобнее и оставался рядом с могилой, пока солнце не село и ветер, печально шуршащий в траве, не стал прохладным. Только тогда он вернулся туда, где оставил седло, и расстелил одеяло. Дров для костра здесь не оказалось, и сон его в холодной ночи был прерывист и лихорадочен, как и его мысли.

Утром Шон вернулся к могиле Саула. Теперь он обратил внимание, что крест слегка покосился, а сквозь камни надгробия лезет трава. Сбросив куртку, он опустился на колени и, как огородник над грядкой, принялся за работу. Траву убирал с помощью охотничьего ножа, стараясь выдирать ее с корнем. Покончив с ней, подошел к изголовью могилы и разобрал удерживающую крест пирамидку камней. Вытащив крест из земли, углубил ямку, снова как следует установил крест, закрепил его в ямке камнями и землей и, наконец, заново навалил вокруг него прочную пирамидку из белых булыжников.

Шон отошел назад, отряхнул руки от налипшей земли и чешуек мягкого белого камня и полюбовался своей работой. Все же что-то не так, чего-то здесь не хватает, подумал он, хмуря брови. И вдруг понял, в чем дело.

– Цветов не хватает, вот чего, – пробормотал он.

Шон поднял голову и увидел на вершине холма цветущие кустики алоэ. По усыпанному булыжниками и валунами склону он полез вверх. Добравшись почти до вершины, вынул нож и начал срезать цветущие стебли: лезвие легко впивалось в толстую мягкую плоть, из срезов густо шел сок.

Набрав букет, Шон принялся спускаться по склону. И вдруг краешком глаза заметил какое-то цветное пятнышко – словно между булыжниками кто-то побрызгал чем-то розовым и белым. Он свернул туда. Да это же литопсы, узнал он, подойдя поближе, готтентотские ромашки: каждый цветок – идеальная воронка с розовой горловиной и нежными желтыми лепесточками. Обрадованный находкой, Шон положил на землю тяжелый букет алоэ и подошел поближе. Нагибаясь, как жнец, он собирал цветы в маленькие букетики, перевязывал каждый прочной травинкой и постепенно двигался к краю скалистой трещины. Добравшись до этой расщелины, он выпрямился, чтобы дать отдых ноющей спине.

Расщелина была совсем узкая – он с легкостью мог бы перепрыгнуть через нее, – зато очень глубокая. Он мельком заглянул в нее без особого интереса. Трещину устилал отмытый дождями песок… и тут внимание его привлекли полузасыпанные песком кости какого-то крупного животного. Но не эти кости заставили его спуститься в расщелину, а лежащий среди них довольно объемистый кожаный предмет.

Последние несколько футов спуска Шон преодолел, скользя на заду. Достигнув дна расщелины, он внимательно осмотрел находку. Это оказалась кожаная вьючная сумка, которые обычно использовались на мулах, причем сумка двойная; пряжки на ремнях почти полностью съела ржавчина. Шон потянул сумку на себя, чтобы вытащить из песка, и его серьезно удивила ее тяжесть. Под воздействием солнечных лучей высушенная добела кожа легко трескалась, замки на обеих половинках тоже насквозь проржавели. Он разрезал ножом клапан одной из них… и вдруг из нее золотой струей посыпались соверены. Звеня, они падали на песок, и каждый сверкал золотом, словно весело улыбался ему.

Не веря собственным глазам, Шон смотрел на эту кучу золотых монет. Опустив сумку на песок, он присел над ней на корточки. Робко взял один из золотых кружочков и стал внимательно рассматривать портрет старого президента. Потом поднес монетку ко рту и прикусил. Зубы его вонзились в мягкий металл, и он вынул монету изо рта.

– Черт бы меня побрал, – пробормотал Шон и громко рассмеялся.

Откинувшись на корточках и запрокинув лицо к небу, он с чувством огромного облегчения и восторга заорал что есть силы.

Орал и смеялся он довольно долго, но потом вдруг радостный смех затих, и Шон пришел в себя.

Он набрал полные пригоршни золотых монет и поднес к глазам.

– Откуда, черт побери, вы здесь взялись? – задал он вопрос.

Ответ пришел сам собой, он содержался в мрачном лице, отчеканенном на каждой монете. Перед ним золото буров.

– И кто же ваш хозяин?

Ответ был тот же самый. Шон высыпал монеты сквозь пальцы обратно в кучу. Значит, золото буров.

– Черта с два! – сердито прорычал он. – С этой минуты вы – золото Кортни. – И принялся пересчитывать монеты.

Работали не только его пальцы, но и голова. Он хотел оградить свою совесть и готовился к защите. Буры ведь тоже ему должны, на другой чаше весов – караван фургонов со слоновой костью, который они у него отобрали, а еще они отобрали у него вклады в Народном банке. Рана в ногу шрапнелью – тоже их рук дело, а еще пуля в животе, три года невероятных трудностей и опасностей, гибель друга. За все это они у него в долгу. Расставляя монеты в стопки по двадцать в каждой, он обдумывал свои аргументы в этой тяжбе, все крепче утверждаясь в мысли, что они убедительны и надежны; он обосновывал доводы и выносил приговор в свою пользу.

– Приговор выносится в пользу стороны, подавшей апелляцию, – объявил он вслух.

Теперь Шон полностью сосредоточился на подсчете монет. И часа через полтора получил окончательный результат.

На плоском камне, который он использовал в качестве стола, лежал найденный им капитал. Шон закурил сигару, и от втянутого в легкие дыма закружилась голова. Теперь его совесть абсолютно чиста. Шона охватило чувство, что жизнь прекрасна. Ощущение благополучия приносило особую радость после депрессии, через которую он прошел.

– Шон Кортни принимает от правительства бывшей Республики Трансвааль сумму в двадцать девять тысяч двести фунтов стерлингов в счет полного погашения всех долгов и претензий.

Он снова усмехнулся и принялся рассовывать золото по сумкам.

Перекинув тяжелые вьючные сумки через плечо, с букетами цветов в руках Шон спустился с холма. Сперва оседлал коня и погрузил сумки на мула, а затем отправился к могиле Саула, чтобы положить на нее цветы. На фоне бурой травы они смотрелись ярко и весело.

Возле могилы Шон оставался еще час, стараясь получше устроить цветочную композицию и противясь искушению вслух поблагодарить Саула. Теперь он решил, что это золото – дар, полученный не от правительства республики, а от Саула Фридмана. Следовательно, это еще больше облегчало принятие неожиданного подарка.

Но вот наконец он вскочил в седло и двинулся в обратный путь.

Пока человек и его лошади удалялись, становясь на бескрайних просторах бурой равнины все меньше и ничтожнее, с юга пляшущим вихрем надвинулась пыльная буря. Высоченная вращающаяся колонна разогретого воздуха, смешанного с пылью и обломками сухой травы, раскачиваясь, двинулась в сторону кладбища у подножия холма. Какое-то время казалось, что она пройдет мимо, далеко в стороне от него, но вдруг столб резко изменил направление и бросился на двойной ряд могильных крестов. Он подхватил цветы с могилы Саула, поднял их в воздух и, оборвав лепестки, широко разбросал по всей равнине.

72

В сопровождении Майкла, тащившего самый тяжелый предмет багажа, саквояж, Шон вышел из двуколки и направился к двери ледибургской компании «Траст энд банкинг».

– А-а-а! Полковник Кортни! – с восторгом воскликнула юная дама за стойкой приемной. – Сейчас доложу о вас мистеру Паю.

– Не беспокойтесь, прошу вас. Эту радостную весть я принесу ему сам.

Когда дверь в кабинет распахнулась и вошли двое, Ронни Пай встревоженно поднял голову.

– Доброе утро, Ронни, – весело приветствовал его Шон. – Ну что, успел срубить монету сегодня или еще рановато будет?

Ронни что-то сдержанно пробормотал и встал.

Шон выбрал из кожаной коробки на столе сигару, понюхал.

– Неплохой табачок, лошадиным навозом попахивает, – заметил он и откусил кончик. – Дай-ка огоньку, Ронни, что стоишь? Я же твой клиент, где твои манеры?

Ронни неохотно, не зная, чего ждать от неожиданных гостей, поднес Шону горящую спичку. Шон уселся в кресло и положил ноги на стол, аккуратно скрестив их в районе лодыжек.

– Ну? Так сколько я тебе должен? – спросил он.

Этот вопрос только усилил подозрительность Ронни, и он испуганно посмотрел на саквояж в руке Майкла:

– Ты имеешь в виду всего? С процентами?

– Да, с процентами, – подтвердил Шон.

– Ну… точно сказать не могу, надо подсчитать.

– Примерно, выдай мне круглую цифру.

– Ну… если навскидку… сам понимаешь… это будет где-то… ну, не знаю… скажем…

Ронни замолчал. «Кажется, этот саквояж у него чертовски тяжелый, – подумал он. – Вон как туго набит…» Мышцы Майкла действительно напряглись под его тяжестью.

– Скажем, двадцать две тысячи восемьсот шестнадцать фунтов и пятнадцать шиллингов.

Назвав точную цифру, Ронни благоговейно замолчал – так, наверное, умолкает какой-нибудь дикарь, произнеся имя своего божества.

Шон опустил ноги со стола и, наклонившись, смел на пол все лежащие на нем бумаги:

– Прекрасно. Ну-ка, Майкл, расплатись с ним сполна.

Майкл торжественно водрузил саквояж на очищенное место. Но Шон подмигнул ему, и серьезный вид юноши как ветром сдуло. Он сразу заулыбался.

Даже не пытаясь скрыть крайнего возбуждения, Ронни сунул обе руки в раскрытый саквояж и вытащил из него два брезентовых мешка. Распустил тесемку одного из них и высыпал на стол золотые монеты.

– Откуда у тебя это? – выпучив глаза, сердито спросил Ронни.

– От верблюда.

– Но здесь целое состояние, – запротестовал Ронни и снова заглянул в саквояж.

– Да уж, порядочно будет, что скрывать.

– Но… но…

Ронни, как курица в земле в поисках червяка, рылся пальцами в куче золотых монет, словно хотел таким образом узнать тайну их появления. Но Шон не зря провел неделю в Йоханнесбурге и еще два дня в Питермарицбурге; там он посетил каждый банк, обменивая небольшие партии монет с Крюгером на викторианские и португальские монеты, а также монеты других государств. Он еще минуту с довольной и презрительной улыбкой наблюдал за безуспешными попытками Ронни Пая. Наконец извинился.

– Ладно, нам пора домой, – сказал он и, положив руку на плечо Майклу, направился к двери. – Будь добр, остаток положи на мой счет, – бросил он, не оглядываясь.

Возражать не имело смысла, и слова замерли на губах Ронни, так и не прозвучав; отчаяние в его лице смешалось с разочарованием и досадой. Он смотрел в окно, глядя, как владелец фермы Лайон-Коп уселся в двуколку, покрепче натянул на голову шляпу, учтиво помахал хлыстом на прощание и спокойно ускользнул из его лап.

Все лето среди холмов Лайон-Коп стучали топоры и не смолкало пение сотен зулусов. Как только дерево, шумя ветвями, валилось наземь, к нему подходил человек с мачете в руке и начинал снимать с него толстую кору, полосы которой потом связывал в пучок. И каждый поезд, покидающий Питермарицбург, тащил за собой вагон, набитый этой корой, отправляя его на завод по производству экстракта.

Каждый день, проведенный вместе, скреплял узы, связавшие Шона и Майкла. Между ними даже выработался особый язык, примечательный своей краткостью и экономией слов. Как-то естественно получилось, без долгих обсуждений, что каждый из них взял на себя ответственность за отдельные сферы деятельности на ферме. Майкл стал отвечать за содержание и эксплуатацию оборудования, за погрузку и отправку сырья, работу с документацией и заказы материалов и оборудования. Сначала Шон, стараясь делать это незаметно, проверял его работу, но, убедившись, что у него все идет как по маслу, успокоился. Расставались они только в конце каждой недели: Шон отправлялся в Питермарицбург по вполне понятным причинам, а Майкл из чувства долга ехал в Теунис-Крааль. Домой он приезжать не любил, терпеть не мог бесконечные упреки Анны, обвинения в предательстве, ее истерические припадки, сопровождаемые потоками слез. Но еще хуже он переносил вечный молчаливый укор на лице Гарри. А в понедельник рано утром с чувством выпущенного на свободу преступника он отправлялся обратно в Лайон-Коп, где его приветствовал Шон.

– Как там у нас дела с этими топорищами, черт бы их побрал, а, Майк?

И только по вечерам, сидя на веранде, они могли спокойно побеседовать. Говорили о деньгах и о войне, о политике и женщинах, об акации, конечно, причем говорили на равных, не обходя острых углов, как люди, которые трудятся вместе для достижения общей цели.

Дирк тихо сидел где-нибудь в уголочке и слушал. Ему было пятнадцать лет, и он обладал такой способностью ненавидеть, которая несвойственна юношам его возраста; и всю эту ненависть он обратил на Майкла. Шон относился к Дирку, разумеется, как и прежде. В школу мальчишка продолжал ходить, но все так же нерегулярно, предпочитал таскаться за Шоном по плантациям и в полной мере получал свою долю грубоватой любви и ласки, как, впрочем, и строгих наказаний. Тем не менее ему казалось, что отношения отца с Майклом несут страшную угрозу его благополучию. Из-за возраста и недостатка знаний и опыта принимать участия в вечерних дискуссиях на веранде он не мог. В разговор вступал редко, его замечания встречались со снисходительным вниманием, и разговор продолжался так, будто он ничего и не говорил. И Дирк снова затихал, с жуткими подробностями рисуя перед собой картины, как он будет убивать Майкла. На ферме Лайон-Коп тем летом странным образом стали пропадать вещи, впрочем пропажи были незначительные; кроме того, начались случаи странного, не поддающегося объяснению вандализма, причем все это касалось одного только Майкла. Например, куда-то исчезли его лучшие сапоги для верховой езды, а единственная парадная рубашка, когда он захотел надеть ее на танцы, которые ежемесячно устраивались в школе, оказалась порванной на спине; его охотничья сука родила четырех щенков, но прожили они всего неделю: Майкл нашел их мертвыми в амбаре с соломой.

Ада со своими юными дамами начала готовиться к Рождеству 1904 года уже в середине декабря. Двадцатого числа из Питермарицбурга к ней в гости приехали Руфь и Сторма, и Шон стал гораздо реже бывать на ферме; из-за его частого отсутствия работа тяжелым грузом легла на плечи Майкла. А в домике на Проти-стрит царила атмосфера некоей тайны. Шону строго-настрого запретили участвовать в долгих посиделках в покоях Ады, куда они с Руфью удалялись, чтобы в который раз обсудить покрой и детали свадебного платья, – но обсуждали они втайне от всех не только это. Было еще кое-что, отчего юные дамы Ады постоянно пребывали в состоянии возбуждения и время от времени их охватывали приступы сдавленного смеха. Из обрывков случайно подслушанных разговоров Шон понял, что это как-то связано с подарком, который готовит для него Руфь. Впрочем, Шону и без того было о чем беспокоиться, главным образом о своем положении в развернувшейся яростной борьбе за благосклонность Стормы Фридман. Это касалось, в частности, и огромных трат на сладости и прочие лакомства, которые доставлялись Сторме втайне от Руфи. Шетландского пони оставили в Питермарицбурге, и отсутствие лошадки Шону пришлось компенсировать, жертвуя собственным достоинством, о чем недвусмысленно говорили зеленые пятна травы на коленках его штанов. За это он вознаграждался тем, что каждый день Сторма приглашала его на чай со своими куклами.

Из всех игрушек Сторме больше всего нравилась кукла с настоящими человеческими волосами и невыразительным фарфоровым личиком. Как Сторма рыдала, когда обнаружила, что фарфоровая головка ее любимицы разлетелась на множество осколков! При содействии Шона ее похоронили на заднем дворе, и, чтобы украсить могилку, с клумб Ады обстригли чуть ли не все цветы. За похоронами угрюмо наблюдал Дирк. Сторма уже успела примириться с утратой и получала от церемонии столь совершенное удовольствие, что настояла на эксгумации тела, чтобы повторить весь процесс погребения. Всего куклу хоронили четыре раза, и сад Ады выглядел так, будто в нем хозяйничала огромная стая саранчи.

73

Праздник Рождества для Шона начался рано. Они с Майклом руководили забоем десяти крупных быков для рабочих-зулусов, потом выдавали жалованье и подарки. Каждому мужчине достались рубаха цвета хаки и короткие штаны, а каждой из их многочисленных жен – по две горсти разноцветных бус. Довольные, все весело смеялись и пели песни. Мбежане ради такого случая даже встал с постели и сказал речь, исполненную высокого чувства и глубокую по содержанию. Он еще не очень хорошо владел только что зажившими ногами, но тем не менее красиво потрясал своими копьями, принимал живописные позы и выкрикивал собравшейся толпе ритуальные вопросы.

– Он бил вас?

– Ай-бо! – отрицали они хором.

– Он вас кормил?

– Йех-бо! – взрывалась толпа в ответ.

– В ваших карманах водится золото?

– Йех-бо!

– Отец ли он наш?

– Да, он наш отец!

«Все это можно истолковать не слишком буквально», – с улыбкой думал Шон, слушая их. Потом шагнул вперед, чтобы принять большой глиняный горшок просяного пива, который поднесла ему старшая жена Мбежане. Шон знал, что для угощаемого дело чести – выпить его до дна, не отрываясь. Шон, а за ним и Майкл достойно совершили этот подвиг. Потом они залезли в давно поджидающую их двуколку, Мбежане взял поводья и, посадив рядом с собой Дирка, повез их в Ледибург.

После первого шквала приветствий, поздравлений и пожеланий Руфь повела Шона на задний двор; все остальные последовали за ними. Там стоял какой-то большой предмет, накрытый парусиной. Когда парусину торжественно сняли, Шон изумленно разинул рот.

Перед ним стоял подарок от Руфи: автомобиль. Покрытый блестящей краской, с обитыми лоснящейся кожей сиденьями, он сверкал на солнце металлическими деталями.

На огромных металлических ступицах колес, а также под фигуркой на радиаторе красивыми буквами было выбито: «Роллс-Ройс».

Шону уже приходилось видеть в Йоханнесбурге эти чертовски красивые машины, и сейчас, как и тогда, его охватило уже знакомое чувство беспокойства.

– Моя дорогая Руфь, у меня нет слов, чтобы поблагодарить тебя, – сказал он и от всего сердца с жаром поцеловал ее, впрочем отчасти желая несколько оттянуть момент, когда придется подойти к этому чудовищу совсем близко.

– Тебе правда нравится?

– Нравится? Да это самая… великолепная штука, которую я когда-либо видел в жизни!

Глядя через ее плечо, Шон с облегчением наблюдал, что Майкл берет это дело в свои руки. Как единственного присутствующего здесь инженера, его усадили за руль, и он с авторитетным видом разговаривал с окружившей его любопытной толпой.

– Ну садись, чего стоишь! – приказала Руфь.

– Дай хоть сначала полюбоваться.

Рука об руку с Руфью Шон обошел машину кругом, пока не подходя к ней ближе чем шагов на шесть. Огромные фары этого монстра зловеще глянули на него, и Шон отвел взгляд. Беспокойство постепенно сменилось искренним страхом, особенно когда до него дошло, что ему придется не только ездить на этой штуковине, но и управлять ею, меняя направление и скорость ее движения.

Но больше тянуть было нельзя. Шон подошел к машине и похлопал по капоту.

– Ну, привет! – мрачно обратился он к чудовищу.

Необъезженной лошади сразу надо показать, кто здесь хозяин.

– Садись же! – позвал Майкл.

Он сидел за рулем, и Шон повиновался, сначала посадив на переднее сиденье Руфь, а потом уже сам уселся рядом, поближе к дверце. Сторма возбужденно прыгала у Руфи на коленках. Наступила довольно долгая пауза, во время которой Майкл сверялся с книжкой руководства по управлению машиной, но и это не прибавило Шону уверенности.

– Послушай, Руфь, а ты не считаешь, что было бы благоразумно пока не сажать Сторму в машину, хотя бы в первый раз?

– О, я не вижу в этом большой проблемы. – Руфь вопросительно оглядела Шона и улыбнулась. – Это же абсолютно безопасно, дорогой.

Но когда мотор ожил и заворчал, Шон, несмотря на ее уверения, одеревенел от страха и, пока они с триумфом катили по улицам Ледибурга, так и сидел, не меняя позы и неподвижным взглядом уставившись перед собой. По всему их маршруту из домов выскакивали граждане города вместе со слугами и выстраивались вдоль дороги, с изумлением и радостью приветствуя их.

Наконец автомобиль свернул на Проти-стрит, и, когда Майкл остановил его возле дома, Шон покинул это новейшее средство передвижения с таким видом, словно очнулся от кошмарного сна. Он строжайшим образом запретил себе даже думать о том, чтобы всей семьей ехать на автомобиле в церковь, на том основании, что это неблагопристойно и отдает дурным вкусом. Преподобный Смайли был очень польщен тем, что на всем протяжении службы Шон бодрствовал и, судя по встревоженному лицу, наконец-то серьезно задумался о своей душе.

После церкви Майкл отправился в Теунис-Крааль, на рождественский обед с родителями, но уже днем вернулся, чтобы немедленно начать обучение Шона вождению. Все население Ледибурга словно бы невзначай наблюдало, как Шон с Майклом со скоростью пешехода объезжали вокруг квартала. Когда завечерело, Майкл решил, что Шон вполне готов для сольного пробега, и вышел из автомобиля.

Оставшись один за рулем, весь взмокший от пота, Шон смотрел на море ожидающих вокруг лиц и вдруг заметил на заднем плане широко улыбающегося Мбежане.

– Мбежане! – проревел он.

– Нкози!

– Поехали со мной, – с надеждой предложил зулусу Шон.

Улыбка Мбежане мгновенно исчезла. Он подался назад, словно срочно хотел спрятаться. Это же противно природе вещей, когда повозка движется сама по себе; Мбежане ни под каким видом не желал в этом участвовать.

– Нкози, у меня еще очень болят ноги, – пробормотал он.

Надо сказать, что среди зевак находилось много зулусов из Лайон-Коп, которые специально спустились с холмов, когда до них дошел слух о чудесной повозке. И вот один из них засмеялся, причем тон его смеха явно ставил под сомнение храбрость Мбежане. Мбежане мгновенно выпрямился и, испепелив взглядом любителя посмеяться, гордой поступью подошел к «роллс-ройсу» и, сложив на груди руки, уселся рядом с Шоном.

Шон глубоко вздохнул, обеими руками вцепился в руль и, сощурив глаза, мрачно уставился на дорогу впереди.

– Выжать сцепление! – пробормотал он самому себе. – Включить передачу! Снять с тормоза! Сбросить газ! Отпустить сцепление!

«Роллс-ройс» прыгнул вперед так резво, что и он, и Мбежане чуть не перекувырнулись назад через спинку сиденья. Ярдов через пятьдесят машина остановилась сама – по счастливой случайности кончился бензин. Повезло, потому что вряд ли Шон помнил, как автомобиль надо останавливать.

С посеревшим лицом, пошатываясь, Мбежане наконец-то сошел с автомобиля на твердую землю. Больше он никогда в него не садился, и Шон втайне завидовал его свободе. Он с большим облегчением узнал, что бензин прибудет из Кейптауна только через несколько недель.

74

За три недели до женитьбы Шона Ада Кортни вышла в сад, чтобы сорвать к завтраку фруктов. Там под большим деревом авокадо она обнаружила Мэри: в белой ночной рубашке та висела в петле. Ада сама срезала веревку и послала слугу за доктором Фрейзером.

Вдвоем они перенесли мертвую девушку в ее комнатку и уложили на кровать. Пока доктор Фрейзер торопливо ее осматривал, Ада стояла рядом, глядя на лицо, которое смерть сделала еще более жалким.

– Она была так одинока… вот и наложила на себя руки, – прошептала Ада.

Доктор Фрейзер накрыл тело простыней и посмотрел на нее:

– Причина не в этом… Честно говоря, для нее, возможно, было бы лучше, если бы она была чуточку более одинока.

Он достал кисет и принялся набивать трубку.

– Кто ее любовник? – наконец спросил доктор.

– Не было у нее никого.

– Должен кто-то быть.

– Почему вы так говорите?

– Тетушка Ада, эта девушка на пятом месяце беременности.

На скромных похоронах присутствовали только семейство Кортни и девушки Ады. Мэри, будучи сиротой, не имела друзей.

За две недели до свадьбы Шон с Майклом закончили сезонную заготовку коры и переключили зулусов на посадку новых деревьев – на тех участках, где полыхал пожар. Вдвоем они составили приблизительный баланс расходов и прибылей. Соединив свои элементарные знания бухгалтерии и просидев с бумагами далеко за полночь, они сошлись на том, что с пятнадцати сотен акров посадок им удалось получить тысячу четыреста двадцать тонн коры, что составляло валовой доход чуть больше двадцати восьми тысяч фунтов стерлингов.

Но на этом их взаимное согласие заканчивалось. Майкл настаивал, что надо продолжать заготавливать кору, которая даже с учетом расходов на посадку новых деревьев обещает принести девять тысяч фунтов в год чистого барыша. Шон же хотел все расходы вычесть из общей суммы дохода, и прибыль у него получилась в размере одной тысячи. Здесь они встали в тупик и в конце концов послали все свои расчетные книги опытному бухгалтеру в Питермарицбург. И этот джентльмен встал на сторону Майкла.

Потом они обсудили перспективы грядущего сезона и слегка поразились, когда поняли, что урожай с четырех тысяч акров акации должен дать общую сумму в восемьдесят тысяч фунтов стерлингов – конечно, при условии, что не случится нового пожара. В тот же вечер, не говоря Шону ни слова, Майкл написал два письма. Одно из них – фабриканту из Бирмингема, который производил тяжелое оборудование и технику, чье имя и адрес Майкл потихоньку списал с одного из огромных бойлеров на фабрике компании «Наталь Уоттл Эстейт». Другое – в Лондон, на Чаринг-кросс-роуд, в книжный магазин Фойле, с просьбой о немедленной отправке любой литературы, касающейся обработки коры акации. От Шона Майкл Кортни унаследовал привычку мечтать, причем порой это доходило до сумасбродства. А еще он приобрел манеру сразу приниматься за дело, чтобы свои мечты поскорее воплотить в реальность.

За три дня до свадьбы Ада со своими юными дамами села в поезд и отправилась в Питермарицбург, а Шон с Майклом и Дирком последовали за ними на автомобиле.

К гостинице «Белая лошадь» все трое приехали в отвратительном настроении, с ног до головы покрытые пылью. Путешествие оказалось сплошной нервотрепкой. Дело в том, что Шон то и дело оживлял его криками, предупреждая крутившего баранку Майкла об опасности, давая ему наказы или осыпая страшными проклятиями: «Сбавь скорость! Ради бога, сбавь скорость! Ты что, хочешь нас всех поубивать, что ли?.. Осторожнее! Ты что, не видишь, там же корова!.. Что ты едешь так близко к обочине!»

Дирк тоже вносил свой вклад, чтобы путешествие не казалось слишком однообразным: то и дело требовал остановиться «по-маленькому», свешивался с бортов, без устали перебирался с переднего сиденья на заднее и наоборот и убеждал Майкла прибавить скорость, превысив установленный Шоном предел. Наконец Шон окончательно вышел из себя, заставил Майкла остановить машину и, срезав ветку растущего у дороги молочного дерева, учинил над Дирком экзекуцию.

По прибытии Ада увела с собой хныкающего Дирка. Майкл снова сел в машину и исчез в направлении фабрики компании «Наталь Уоттл», где ему предстояло, вынюхивая и задавая вопросы, провести большую часть последующих трех дней. А Шон отправился искать Яна Пауля Леру, который приехал из Претории, получив от Шона свадебное приглашение. Ко дню свадьбы Майкл Кортни успел собрать пухлую пачку заметок о переработке коры акации, а Ян Пауль дал Шону подробный отчет о целях и задачах, стоящих перед Южно-Африканской партией. Но как он Шона ни уговаривал – получил от него лишь обещание «как следует подумать обо всем этом».

Свадебная церемония дала всем множество поводов для размышлений. Хотя насчет венчания в синагоге у Шона не имелось никаких возражений, однако подвергнуться небольшой болезненной операции, в результате которой ему будет позволено это сделать, он твердо отказался. Нерешительное предложение Шона о том, чтобы Руфь перешла в христианство, было встречено холодным отказом. В конце концов пошли на компромисс, и Бен Голдберг уговорил мирового судью исполнить над молодыми в столовой дома Голдбергов гражданский обряд бракосочетания.

Итак, Бен Голдберг выдал племянницу замуж; мадам Голдберг даже немного всплакнула. Руфь блистала в сотворенном руками Ады платье из вышитого мелким жемчугом зеленого сатина. Наряд Стормы представлял собой уменьшенную копию платья матери, и в результате во время обряда между другими девочками с букетами разгорелась небольшая свара. Майкл был шафером и исполнял свою роль весьма уверенно. Он тут же пресек возникшую между ними смуту, секунда в секунду подал обручальное кольцо и вовремя подсказал жениху необходимую реплику.

Прием гостей проходил на свежем воздухе; явилась огромная толпа – друзья и деловые партнеры семейства Голдберг и чуть ли не половина жителей Ледибурга, включая Ронни Пая, Денниса Петерсена и их родственников. Не явились и никак не откликнулись на приглашение только Гаррик и Анна Кортни.

День выдался великолепный, ярко сияло солнышко, словно благословляя событие; зеленые лужайки, густо поросшие травкой, напоминали дорогие ковры. Длинные столы, расставленные для гостей, ломились от яств и напитков, рожденных на кухне мадам Голдберг и в пивоварнях Бена Голдберга.

Сторма Фридман расхаживала по лужайкам, переходя от одной группы гостей к другой, и задирала пышные юбочки, чтобы продемонстрировать розовые ленточки на панталонах, пока Руфь, увидев это, не сделала ей выговор.

Дирк в первый раз в жизни попробовал шампанского, и оно пришлось ему очень по вкусу. Он продолжил дегустацию и, прячась за розовым кустом, выпил один за другим шесть бокалов. После этого ему стало нехорошо. К счастью, Майкл обнаружил его в этом состоянии прежде Шона, потихоньку отвел в одну из спален для гостей и оставил там страдать в одиночестве.

Под руку с Руфью Шон осмотрел выставленные напоказ свадебные подарки, и они произвели на него впечатление. Потом принялся расхаживать среди толпы гостей, пока не наткнулся на Яна Пауля; они тут же затеяли горячую дискуссию о политике. Руфь оставила их вдвоем и отправилась переодеться в дорожное платье.

Самая хорошенькая из юных дам Ады, яркая блондиночка, поймала брошенный букет. Тут же поймала на себе взгляд Майкла и вспыхнула: яркий румянец на ее лице мог посоперничать с алыми гвоздиками у нее в руке.

Руфь вернулась, встреченная одобрительным ропотом гостей и настоящей вьюгой конфетти. С достоинством, словно восседающая на трон королева, она заняла место в «роллс-ройсе». Шон, сидящий рядом с ней в пыльнике и очках-консервах, собрался с духом, пробормотал свои обычные заклинания и стартовал. Машина почти встала на дыбы, словно необъезженная лошадь, а затем рванула по дорожке, разбрасывая в стороны гравий; гости поспешно разбегались перед ней. Руфь отчаянно вцепилась в шляпу, увенчанную большим пучком страусовых перьев.

– Но-о! – прикрикнул Шон на машину. – Вперед, девочка моя!

Они помчались по дороге, ведущей через долину Тысячи Холмов в сторону Дурбана, в сторону моря, и скоро в огромном облаке пыли исчезли вдали.

75

Снова они появились в усадьбе Лайон-Коп через три месяца, по пути забрав Сторму у мадам Голдберг. За время путешествия Шон сильно поправился, и оба они имели самодовольно-благодушный вид, который бывает только на лицах счастливых пар, благополучно вернувшихся домой после медового месяца. Вся веранда и дворовые постройки заполнились коробками и прочей тарой со свадебными подарками, мебелью и коврами, принадлежащими Руфи, а также дополнительным гарнитуром и множеством других вещей, которые они прикупили в Дурбане. Руфь, которой умело помогала Ада, радостно бросилась распаковывать коробки и ящики и переносить все в дом. Шон тем временем совершал объезд своего хозяйства, очень интересуясь, в какой степени оно пострадало от его отсутствия; в конце своей инспекции его охватило смутное чувство, что его одурачили: оказалось, что Майкл прекрасно справлялся и без него. Плантации содержались в образцовом порядке и были очищены от подлеска; обширный черный шрам, нанесенный пожаром, почти полностью изгладился, и вместо него там поднимались ряды новых саженцев. А в результате внедрения Майклом, который предварительно проконсультировался с экономистом, новой поощрительной системы оплаты труда продуктивность труда работников возросла вдвое. Шон прочел Майклу лекцию о том, что «нечего, черт возьми, слишком умничать» и «прежде чем бегать, сначала надо научиться ходить», однако завершил ее несколькими словами похвалы.

Ободренный похвалой Майкл как-то вечерком зашел к Шону в кабинет, где тот сидел в одиночестве. Шон пребывал в состоянии глубокого удовлетворения после ужина, переваривая огромный кусок жареного филе. Он с удовольствием думал о том, что Руфь наконец позволила ему удочерить Сторму, фамилия которой теперь будет не Фридман, а Кортни, а также о том, что Руфь уже поджидает его в необъятной двуспальной кровати и совсем скоро, покончив со своим бренди и вручную скатанной гаванской сигарой, он присоединится к ней.

– А-а-а, Майкл! Заходи, садись. Выпей со мной бренди, – сердечно приветствовал его Шон.

Майкл чуть ли не с вызывающим видом прошел по персидскому ковру к столу и положил перед Шоном толстую пачку бумаг.

– Что это такое? – улыбаясь, спросил Шон.

– А ты почитай и тогда поймешь, – ответил Майкл и отступил к креслу, стоящему в другом конце комнаты.

Продолжая улыбаться, Шон прочитал заголовок на верхнем листе:

– «Предварительная смета и общие наметки плана завода по производству дубильной кислоты. Ферма Лайон-Коп».

Улыбка на лице Шона завяла. Он перевернул страницу и, по мере того как читал дальше, начал хмуриться, а потом и вовсе помрачнел. Закончив чтение, он снова прикурил погасшую сигару и минут пять сидел молча, пытаясь прийти в себя от потрясения.

– Кто тебя надоумил на это?

– Никто.

– И где ты собираешься продавать свою вытяжку?

– Страница пять. Там перечислены рынки сбыта, а также рыночные цены за последние десять лет.

– Такому заводу потребуется двадцать тысяч тонн коры в год. Если мы засадим акацией каждый фут Лайон-Коп и Махобос-Клуф, то едва наберем и половину.

– Остальное купим на новых фермах в долине. Мы предложим более выгодные, чем Джексон, цены, сэкономив на транспортировке в Питермарицбург.

– Кто станет управлять заводом?

– Я. Ведь я инженер.

– Только на бумаге, – проворчал Шон. – А где возьмем воду?

– Перегородим перед водопадом Бабуинов ручей.

В течение часа Шон тыкал в разные точки этого проекта, ища в нем слабое место. И по мере того как Майкл спокойно отвечал на каждый его вопрос, возбуждение Шона росло.

– Ладно, – прорычал он. – С домашней работой ты справился. А теперь ответь мне на такой вопрос. Где ты, черт подери, предлагаешь достать семьдесят тысяч фунтов стерлингов на все это удовольствие?

Майкл закрыл глаза, словно погрузившись в молитву, и крепко сжал челюсти. Шон вдруг удивленно подумал: почему он прежде не замечал в его лице этой силы, этой упрямой, почти фанатичной решимости. Майкл снова открыл глаза и тихо сказал:

– Заем в двадцать пять тысяч под фермы Лайон-Коп и Махобос-Клуф, нотариально заверенное обязательство на завод на такую же сумму и выпуск акций на остальную сумму.

Услышав такое, Шон выскочил из-за стола.

– Нет! – взревел он.

– Почему? – спокойно и рассудительно спросил Майкл.

– Да потому, что я полжизни провел в должниках! – заорал Шон, срывая горло. – Потому что сейчас я наконец никому ничего не должен и хочу таким оставаться. Потому что я знаю, каково это – иметь денег меньше, чем требуется, и это чувство мне очень не нравится. Потому что сейчас я вполне доволен своим положением и мне очень не хочется хватать еще одного льва за хвост и ждать, когда он развернется и вышибет к черту из меня дух. – Он остановился, тяжело дыша, помолчал. – Потому что тебе принадлежит какое-то количество денег, – снова закричал Шон, – но главное не это, а главное, что ты сам принадлежишь этим деньгам! И еще потому, что я не хочу больше быть таким богатым!

Худощавый и быстрый Майкл, как рассерженный леопард, выскочил из кресла и треснул крепким кулаком по крышке стола. Загорелое лицо его покраснело. Сверля Шона свирепым взглядом, он дрожал, как стрела, попавшая в цель.

– А я хочу! Твоя единственная претензия к плану в том, что он убедительный, – горячо проговорил он.

Шон удивленно заморгал, потом овладел собой.

– Погоди, разбогатеешь, самому не очень понравится! – взревел он.

– Позволь мне судить об этом самому! – так же громко заорал в ответ Майкл.

В этот момент дверь в кабинет отворилась и оба увидели на пороге Руфь. Она изумленно смотрела то на одного, то на другого. Они напоминали пару петухов со вздыбленными перьями на шее.

– Что тут у вас творится? – спросила она.

И Шон, и Майкл ответили ей виноватыми взглядами, потом постепенно успокоились. Майкл сел, а Шон смущенно прокашлялся.

– Просто обсуждали одну проблему, дорогая, – сказал он.

– Во-первых, вы разбудили Сторму, а во-вторых, от ваших криков чуть крышу с дома не снесло.

Она улыбнулась и, подойдя к Шону, взяла его за руку:

– Послушайте, утро вечера мудренее. Почему бы не продолжить обсуждение завтра… с пистолетами на двадцати шагах.

В джунглях Итури[101] обитает племя пигмеев, которые охотятся на слонов с помощью крохотных стрел. Когда стрела попадает в тело слона, пигмеи скрытно и терпеливо следуют за ним по следу и день и ночь, пока яд с кончика стрелы не доберется до сердца животного и не убьет его. Именно так подействовал на Шона и проект Майкла.

76

Руфь нашла свое счастье на ферме Лайон-Коп; она и сама такого не ожидала и даже не верила, что оно существует.

Прежде вся ее жизнь текла размеренно, подчиняясь правилам, установленным строгим, хотя и обожающим ее отцом, а потом точно так же Беном Голдбергом. Несколько лет, которые она прожила с Саулом Фридманом, промчались быстро и стали для нее счастливым временем, но теперь оно казалось столь же призрачным, как и воспоминания о детстве. Она всегда жила как в коконе, окруженная богатством, со всех сторон зажатая общественными запретами и необходимостью поддерживать репутацию семейства. Даже Саул относился к ней как к хрупкому ребенку, не давая ей возможности самой принимать решения. Жизнь ее текла безмятежно и однообразно и в то же время смертельно скучно. Всего лишь два раза она взбунтовалась: один раз, когда сбежала из Претории, и еще раз, когда сама отправилась к Шону в госпиталь. Словом, скука была ее постоянной спутницей.

А теперь вдруг она превратилась в хозяйку сложноорганизованного сообщества самых разных людей. Ощущение поначалу оказалось несколько ошеломляющим, и для разрешения самых разных ежедневно возникающих бытовых вопросов она по привычке обращалась к Шону.

– Давай договоримся с самого начала, – сказал ей в конце концов Шон. – Ты не говоришь мне, как я должен растить акацию, а я не стану советовать тебе, как управляться по дому. Так что ставь сама этот чертов буфет туда, где он лучше смотрится.

Сначала не очень смело, но потом со все возрастающей уверенностью и, наконец, с чувством гордой убежденности в своей правоте она превратила Лайон-Коп в уютное семейное гнездышко, где царили красота и комфорт. Жесткая трава и заскорузлый кустарник вокруг дома уступили место газонам и клумбам, стены самого дома засияли свежей белизной покраски. Полы желтого дерева в доме блестели, как полированные, отчего бухарские ковры и бархатные портьеры смотрелись еще эффектнее.

После нескольких чудовищных экспериментов кухня стала выдавать подряд такие произведения кулинарного искусства, которые вызывали у Майкла полный восторг, и даже Шон признавал их вполне съедобными.

Тем не менее, когда в твоем распоряжении не менее дюжины слуг, всегда остается время и для многого другого. Для чтения, например, для игр со Стормой, для верховых прогулок. На свадьбу Шон подарил ей четыре соловых, с золотым отливом, лошадки. Находилось время и для длительных визитов к Аде Кортни, а вместе с ней и к другим общим знакомым. Вдвоем они составляли гармоничное единство, и между ними установились узы крепче, чем между матерью и дочерью.

Появилось время для танцев и для барбекю, для веселья и для долгих тихих вечеров, когда они с Шоном сидели вдвоем на широкой веранде или у него в кабинете и разговаривали обо всем, что придет в голову.

Имелось время и для любви.

Благодаря верховой езде и долгим пешим прогулкам она обладала здоровым и крепким организмом, а природа наградила ее горячим темпераментом. Ее тело, облаченное в бархат, было словно создано для любви.

На безоблачном небосклоне ее счастья все же имелось одно темное облачко. Дирк Кортни.

Ее попытки найти с ним контакт, сблизиться и подружиться были встречены с угрюмой холодностью, а небольшие кулинарные уловки, к которым она прибегала специально ради него, были отвергнуты, и тогда она поняла причину его враждебности. Его глодала мучительная ревность, эта язва разъедала его изнутри, невидимая за милыми глазками и красивым личиком этого юноши. Руфь несколько дней думала, что она скажет, когда появится возможность поговорить с ним. Наконец случай представился: он зашел на кухню, когда она была одна. Увидев ее, он быстро повернулся, чтобы уйти, но она остановила его:

– Дирк, не уходи, прошу тебя. Мне надо с тобой кое-что обсудить.

Он медленно вернулся и подошел к столу. «Как он, однако, вырос за последний год», – подумала Руфь.

Дирк действительно сильно подрос, раздался в плечах, ноги стали крепкими и сильными, и сейчас он с рассчитанным пренебрежением выставлял вперед по-мужски узкие бедра, опираясь задом в крышку стола.

– Послушай, Дирк… – начала она и остановилась.

Ее вдруг охватила неуверенность в себе. Перед ней стоял уже не ребенок, как она представляла прежде. В его красивом лице ощущалась чувственность, и это ее беспокоило, а его движения напоминали повадки кота, и он сам хорошо понимал это. Ей вдруг стало страшно, и она судорожно сглотнула, прежде чем продолжить.

– Я понимаю, с тех пор как мы со Стормой поселились тут, жизнь твоя осложнилась. Я знаю, как сильно ты любишь отца, как много он для тебя значит. Но…

Руфь говорила медленно, она совсем забыла свою тщательно подготовленную речь, и теперь приходилось подбирать правильные слова. Она пыталась показать ему, что они не соперники в борьбе за любовь Шона, что все они – и она сама, и Майкл, и Сторма, и он, Дирк, – представляют собой единое целое, что их интересы не противоречат друг другу, что каждый из них дарит Шону свою любовь и получает от него свою особую долю любви. Она замолчала и вдруг поняла, что Дирк не только не сделал ни единой попытки понять ее, но и вообще не слушал.

– Дирк, ты мне нравишься… мне очень хочется тебе тоже понравиться.

Оттолкнувшись ягодицами от стола, Дирк выпрямился. Потом улыбнулся, и взгляд его медленно скользнул по ее фигуре сверху вниз.

– Ну что, теперь можно идти? – спросил он.

Руфь похолодела. Стало совершенно понятно, что примирения с ним не будет, что ей предстоит жестокая борьба.

– Да, Дирк, – ответила она. – Ты можешь идти.

Она поняла с неоспоримой ясностью, что от этого дрянного, испорченного мальчишки добра не жди и если в борьбе с ним она потерпит поражение, то он уничтожит и ее, и ее ребенка. И сразу страх сам собой куда-то испарился.

А Дирк, похоже, своим кошачьим инстинктом почувствовал в ней перемену. Ей на мгновение показалось, что в его глазах мелькнула искорка сомнения, неуверенности в себе, но он уже повернулся и ленивой походочкой вышел из кухни.

Руфь думала, что момент истины наступит довольно скоро, хотя и не сразу.

Каждый день они со Стормой совершали конные прогулки по плантациям – Руфь держала в руке повод ее лошадки. Их ожидало развлечение: в лабиринте дорог, вдоль и поперек рассекавших участки посадок, пользуясь неопределенными указаниями трудившихся там зулусов, как можно скорее отыскать Шона с Майклом, а найдя, угощать их кофе из термосов и бутербродами из корзинок. Все вчетвером спешивались и, усевшись под деревьями на мягкий ковер опавших листьев, устраивали пикничок.

В тот день, надев платье для верховой езды, с корзинкой в руке, Руфь вышла из кухни во двор. Молоденькая нянька-зулуска сидела в тенечке у кухонной стенки, кокетничая с конюхом. Стормы нигде не было видно.

– Где мисс Сторма? – резко спросила Руфь.

– Куда-то пошла… с нкозизаной Дирком.

Руфь сразу почувствовала щемящее предчувствие беды:

– Куда они пошли?

Нянька неопределенно махнула рукой в сторону конюшен и дворовых построек, рассыпанных по склону холма.

– Идем со мной, – приказала Руфь.

Поставив корзинку и подхватив одной рукой юбки, она побежала. Вот и первый ряд стойл. На бегу заглядывая в каждое, она спешила дальше. Заглянула в помещение для хранения корма с большими бетонными закромами, где пахло смешанным запахом овса, кормовой патоки, рубленой люцерны, а также резким ароматом навоза и смазанными жиром кожами. Выскочив на солнце, она бросилась к амбарам.

И тут до ее слуха донесся испуганный визг Стормы, всего один, но такой тонкий и до боли ясный, что, казалось, в наступившей тишине воздух все еще дрожит от него.

«В упряжной, – догадалась Руфь и бросилась туда. – Господи, молю Тебя, только не это! Не допусти! Молю Тебя! Молю Тебя!»

Она подбежала к открытой двери сарая с упряжью. Внутри благодаря толстым каменным стенам царил прохладный сумрак, и в первое мгновение Руфь не поняла, что происходит.

Сторма стояла, прижавшись спиной к стене в дальнем углу помещения; подняв руки, она пыталась защитить лицо растопыренными негнущимися пальчиками, похожими на перышки птичьего крыла. Сотрясаясь всем телом, девочка молча всхлипывала.

А перед ней, опустившись на корточки и со смехом протягивая к ней руку, словно предлагая подарок, сидел Дирк.

Руфь заметила, что нечто в руке у Дирка пошевелилось, и в ужасе застыла на месте. Вокруг его запястья обвилась змейка; вскинув головку и изогнув тело полупетлей, она тянулась к Сторме, и в растянутой, словно в улыбке, розовой пасти трепетало крохотное черное жало.

Руфь громко вскрикнула; Дирк сразу вскочил на ноги и развернулся к ней лицом, а правую руку спрятал за спину.

Сторма стрелой кинулась через все помещение и с жалобным плачем уткнулась лицом в юбку Руфи. Не сводя взгляда с Дирка, Руфь подняла ее на руки и крепко прижала к себе.

– Да это всего лишь rooi-slang![102] – снова засмеялся Дирк, но на этот раз как-то нервозно. – Они же неопасные… я просто хотел пошутить.

Он бросил змейку на вымощенный камнем пол и каблуком сапога раздавил ей голову. Потом отшвырнул ее ногой к стене и, раздраженно отбросив со лба черные локоны, двинулся к двери. Но Руфь преградила ему дорогу.

– Нянюшка, – сказала она, осторожно передавая ребенка зулуске, – отнесите мисс Сторму в дом.

Руфь закрыла за ними дверь и заперла ее на задвижку.

Теперь в помещении стало темнее, лишь два квадратных столба солнечного света, наполненные летающими пылинками, падали на пол из высоких окон, прорезая полумрак помещения; тишину нарушало только тяжелое дыхание Руфи.

– Я же только пошутил, – презрительно ухмыляясь, повторил Дирк. – Что, теперь побежите докладывать папе?

В стенах помещения торчали деревянные колышки, на которых висела упряжь и седельные принадлежности. А рядом с дверью – сыромятные пастушьи бичи Шона, восемь футов плетеной кожи, сужающейся к концу от толстой рукоятки. Руфь сдернула один из них и хлестнула им по полу между собой и Дирком.

– Нет, Дирк, докладывать твоему папочке я не побегу. Это дело касается только нас с тобой двоих.

– Что вы собираетесь делать?

– Собираюсь поучить тебя кое-чему.

– Интересно, как?

Уперев руки в боки, Дирк продолжал улыбаться. Под закатанными рукавами поблескивали, словно смазанные маслом, гладкие, коричневые от загара бугры бицепсов.

– А вот так, – ответила Руфь.

Она отбросила юбку в сторону, шагнула вперед и послала змеей извивающийся хлыст понизу; как только он обвился вокруг щиколотки Дирка, Руфь рванула плеть на себя. Потеряв равновесие, Дирк опрокинулся назад. Падая, головой ударился о стену и, ошеломленный, рухнул на пол.

Чтобы кнуту было где разгуляться, Руфь перешла в центр сарая. Злость ее, холодная, как сухой лед, придавала сил рукам, мышцы которых от ежедневных прогулок верхом стали крепки, злость ожесточила ее сердце и напрочь лишила всякой жалости. Теперь она, словно самка животного, отчаянно боролась за собственную жизнь и за жизнь своего детеныша.

Плетью Руфь научилась пользоваться еще в те времена, когда только осваивала верховую езду. Первый ее удар разорвал рубаху Дирка от плеча до пояса. Мальчишка злобно закричал и вскочил на колени. Следующий удар рубанул его вдоль спины, парализовав попытку встать на ноги. Еще один пришелся под коленки, выдернув из-под него обе ноги.

Лежа на животе, Дирк потянулся к стоящим у стены вилам, но и тут змея из плетеной кожи больно обвилась вокруг его запястья. Он снова вскрикнул и повернулся на бок, прижимая к груди раненую руку.

Руфь продолжала хлестать, но этот звереныш, корчась под ударами, постепенно полз по полу к ней, как раненый леопард, которому картечью парализовало нижнюю часть туловища. Руфь шаг за шагом отступала, и длинная плеть со свистом и щелканьем продолжала свою работу.

Она избивала его без всякой жалости, пока рубаха не изорвалась в свисающие с плеч и пояса клочья, под которыми виднелась гладкая белая кожа с жирными багровыми рубцами, исполосовавшими все его тело.

Руфь избивала его, пока крики мальчишки не превратились в визгливые вопли, которые сменились всхлипами.

Она била его до тех пор, пока он не остался лежать на полу, дрожащий, задыхающийся от стонов; он уже едва шевелился, кровь темными каплями сочилась из ран и капала на каменный пол.

Только тогда она сложила плеть и отворила дверь. Во дворе с молчаливым любопытством собрались все конюхи и домашние слуги.

Руфь отобрала четырех человек.

– Отнесите нкозизану в его комнату, – приказала она.

Помолчав, обратилась к одному из конюхов:

– Скачи и срочно отыщи нкози. Скажи, чтобы ехал как можно быстрее.

Шон приехал быстро. Обезумевший от тревоги, он чуть не сорвал дверь в комнату Дирка, вломившись внутрь. И остановился на пороге как вкопанный, с ужасом уставившись на спину Дирка.

Голый по пояс Дирк лежал на кровати лицом вниз, а Руфь трудилась над ним с губкой в руке. Рядом с ней на столе стоял тазик с водой, и в воздухе витал резкий запах антисептика.

– Боже мой! Что с ним случилось?

– Я немножко отхлестала его плеткой, – спокойно ответила Руфь.

Разинув рот, Шон посмотрел на нее, потом на Дирка:

– Так это сделала ты?

– Да.

Гнев перехватил Шону горло.

– Боже милостивый! Ты же изорвала его в клочки. Ты же чуть не убила его. Но почему?

– Так было надо.

Абсолютная уверенность в голосе Руфи и полное отсутствие раскаяния смутили Шона. Он вдруг засомневался, стоит ли здесь сердиться.

– Что он натворил?

– Я не могу тебе этого сказать. Это касается только нас двоих. Ты должен поспрашивать Дирка.

Шон быстро подошел к кровати и опустился на колени:

– Дирк… Дирки, мальчик мой, что случилось? Что ты такое натворил?

Дирк поднял лицо с подушки и посмотрел на отца:

– Так, чепуха. Не важно.

Он снова спрятал лицо в подушку, голос его зазвучал приглушенно, и Шон засомневался, что понял правильно.

– Что ты сказал? – переспросил он.

– Я сказал, что сам виноват, – отчетливо ответил Дирк после короткой паузы.

– Да-да, я так и понял.

Шон встал, явно озадаченный:

– Послушай, Руфь… я не знаю, зачем ты за мной посылала. Мне кажется, с ситуацией ты прекрасно справилась сама.

Подойдя к двери, он оглянулся, словно хотел что-то еще сказать, но передумал и, покачав головой, вышел.

В ночной тишине, уже перед тем, как уснуть, Шон уткнулся в щеку жены.

– Ты знаешь, мне кажется, сегодня ты сделала то, что мне следовало сделать много лет назад, – сказал он. И продолжил с сонным смешком: – По крайней мере, теперь никто больше не сомневается в том, кто хозяйка на ферме Лайон-Коп.

77

Шон относился к жизни с простодушной простотой и открытостью – он считал, что любую проблему решишь, если мгновенно начнешь действовать.

Увлекся женщиной – значит надо ее взять. Если не получилось сразу – женись на ней.

Захотел получить кусок земли, или лошадь, или дом, или золотой прииск – заплати и пользуйся на здоровье. Нет денег, так пойди и найди их.

Понравился тебе человек – встречайся с ним, выпивай, ходи на охоту – словом, весело проводи с ним время. Не понравился – либо дай ему в морду, либо высмеивай, издевайся над ним. В любом случае он не будет сомневаться в твоих к нему чувствах.

Отбился от рук сынок – сначала выколоти из него дурь, а потом подари ему что-нибудь подороже: пусть не забывает, что ты его любишь. Шон признавал, что с Дирком он несколько запоздал, зато Руфь совершила полезное дело, причем весьма эффективно. Ему оставалось только вызвать сына к себе в кабинет и слегка поорать на него. Через недельку он вернулся из Питермарицбурга и, смущенно хмурясь, вручил Дирку отступные подарки. Во-первых, оправленный медью кожаный футляр с дробовиком ручной работы мастера Гринера из Лондона, с серебряной инкрустацией, блестящим прикладом, и ложей из орехового дерева, и сменными стволами из дамасской стали. Во-вторых, кобылку-двухлетку по имени Солнечная Плясунья с гугенотского племенного завода в Вустере. Ее родила Пляска Урожая от Солнечного Лорда; эта лошадь, представительница одной из самых чистых кровей в Африке, непревзойденная по скорости, обладала исключительной красотой. Шон заплатил за нее тысячу гиней и считал, что выгоднее сделок он еще в жизни не совершал.

Итак, Шон полагал, что с Дирком проблемы улажены и теперь можно бросить все силы на три крупных и довольно смелых начинания, которые он затеял.

Первое: Руфи надо подарить ребенка. С ее стороны в этом деле он мог рассчитывать на самое искреннее сотрудничество. Однако все их усилия, если не говорить о пользе в смысле физических упражнений и огромного удовольствия, не давали никакого результата. Шон ностальгически вспоминал, какое потрясающее мастерство он продемонстрировал во время первой их встречи, и никак не мог понять, в чем дело сейчас. Руфь настаивала на том, что надо упорно продолжать эти занятия и дожидаться сезона дождей; в ней развилась поистине суеверная надежда на плодотворящую силу грозы. Во время одной из поездок в Питермарицбург Шон увидел в витрине антикварного магазина вырезанную из дерева статуэтку Тора[103]. Он не задумываясь купил статуэтку ей в подарок. С тех пор этот бог стоял у них на прикроватном столике; крепко сжимая свой молот, он наблюдал за их стараниями с таким понимающим выражением, что Руфь в конце концов повернула его лицом к стенке.

Вторым пунктом стоял завод Майкла по производству танина, или дубильной кислоты. Дело в том, что Майкл предпринял некие закулисные и, по мнению Шона, недостойные шаги, сравнимые со злодейством, и это так потрясло Шона, что, по его собственным словам, убило в нем веру в присущую человеку порядочность. А именно, Майкл нанес визит к каждому из новоиспеченных растениеводов в долине, кто решил последовать примеру Шона и засадить свои земли акацией, и, взяв с них нерушимую клятву хранить все в тайне, предложил им пакет акций своей компании. Предложение они приняли с восторгом и вскоре в виде официальной депутации во главе с Майклом посетили Лайон-Коп. Собрание прошло так бурно, с таким количеством словесных громов и молний, что сам великий Тор мог бы председательствовать на нем. Под конец Шон, который уже несколько месяцев находился под впечатлением первого обсуждения проекта с Майклом, заразился их энтузиазмом и сдался. Он выговорил себе семьдесят процентов акций, а остаток распределили среди других плантаторов. Выбрали совет директоров во главе, разумеется, с Шоном, по праву занявшим кресло председателя, а экономист получил инструкции начать процесс регистрации компании «Ледибург Уоттл кооперейтив лимитед». Свое преимущественное право голоса Шон в первый раз применил для того, чтобы сокрушить сомнения остальных держателей акций и назначить Майкла Кортни главным инженером завода. Затем в компании одного из самых старых и опытных директоров, которому следовало играть роль уравновешивающего фактора для юноши, с доверенностью в кармане и напутственными словами Шона об осторожности и здравом смысле в голове, Майкла посадили на борт ближайшего почтового парохода компании «Юнион касл», следующего в Англию. Вспомнив самого себя в возрасте двадцати трех лет, Шон решил лишний раз напомнить Майклу, что его посылают в Лондон не для того, чтобы увеличить население Британских островов, и не для того, чтобы совершать экскурсии по ресторанам, барам и игорным заведениям, а для того, чтобы покупать и осваивать оборудование и машины.

Реакция Джексона из компании «Наталь Уоттл» последовала незамедлительно: он выразил глубокое сожаление по случаю невозобновления контрактов между его компанией и плантаторами долины Тугелы и довел до их сведения, что по причине огромного спроса в других местах он не сможет и далее поставлять им семена или саженцы. Но к этому времени у Шона уже имелись свои надежные площади с саженцами, которые вполне могли удовлетворить спрос плантаторов всей долины; если не изменит удача, саженцы поступят в продажу как раз к началу следующего сезона рубки.

Еще до того, как возбужденный успехом своей миссии Майкл со своим сопровождающим вернулся из командировки, Шона посетил один человек. Уставший от тянущихся три года переговоров и споров с Шоном, которые они вели с помощью почтового ведомства, в Ледибург приехал Ян Пауль Леру. Он выразил намерение оставаться в городе до тех пор, пока Шон не согласится возглавить Натальское отделение Южно-Африканской партии и выставить свою кандидатуру в Законодательное собрание от Ледибурга. Две недели спустя, после того как они с Шоном наохотились всласть, подстрелив множество цесарок, фазанов и антилоп, выпили огромное количество кофе и более скромное количество бренди, наспорились от души и до хрипоты, преодолели последние расхождения во взглядах и согласовали свои точки зрения, Ян Пауль сел на йоханнесбургский поезд и укатил восвояси.

– Toe Maar! Значит, решено, – сказал он на прощание.

В политическую программу Южно-Африканской партии входило создание из территорий Кейпа, Трансвааля, Оранжевого Свободного Государства и Наталя федерации, правительство которой будет подотчетно Уайтхоллу. Ей противостояли крайние позиции англичан и голландцев – ура-патриотов и шовинистов, которые по поводу и без повода кричали: «Боже, храни короля!» – а также республиканцев, которые желали бы, чтобы Всемогущий относился к королю совсем иначе.

Встретившись и переговорив с людьми из списка, врученного ему Яном Паулем, Шон начал свою кампанию. Первым человеком, которого он привлек к этому проекту, стала Руфь Кортни: ей понравились не столько разглагольствования Шона, сколько перспективы связанного с выборными сражениями ажиотажа. Теперь неделя с лишним каждого месяца тратилась на то, чтобы разъезжать по Наталю, посещая разные политические сборища. Руфь помогала Шону учить свою речь (текст оставался неизменным для любой аудитории), репетируя с ним до тех пор, пока он не знал ее назубок. Она целовала чужих детишек и принимала жен избирателей – решать такие задачи у Шона абсолютно не имелось ни склонности, ни способностей. Она сидела с ним рядом на возвышении и удерживала его, чтобы Шон не спустился к слушателям, дабы помериться силами с самыми отчаянными крикунами и критиканами. Ее улыбка и грациозная походка, несомненно, способствовали приобретению для Южно-Африканской партии новых голосов. Из Лондона обещал свою поддержку и лорд Кейстербрук, и, похоже, Шон вполне мог рассчитывать на двадцать два места в собрании из тридцати.

А тем временем на равнине, раскинувшейся внизу под возвышенностью, совсем рядом с Бабуиновым ручьем, рос и обретал формы завод компании «Ледибург Уоттл кооперейтив». Он занимал десять акров площади, а за ним аккуратными кварталами возводились домики работников.

Несмотря на горячие протесты Майкла, Шон покорился воле остальных директоров и взял на работу инженера-консультанта, но только на время, пока завод не начнет выпускать готовую продукцию. Не будь его, они потеряли бы годовой урожай коры: Майкл, конечно, работал много и неутомимо, но все же из-за молодости имел весьма немного практического опыта. Даже с помощью старшего и опытного производственника завод оказался далеко не готов принимать кору к моменту начала сбора урожая. Когда наконец из высокой трубы пошел дым и печи озарили ночь сатанинскими отсветами, на открытых складах, построенных вокруг фабрики, скопились тысячи тонн наваленной кучами коры.

Пора выдалась просто чудесная. Проливные дожди напитали кору соком, и к концу года компания получила десять тысяч фунтов чистой прибыли – это в первый же год работы, а прибыль на ферме Лайон-Коп оказалась в четыре раза больше. Шон обернулся с долгами так же быстро, как мальчишка в ванной, когда его заставляют умыть лицо.

В то лето, несмотря на проливные дожди, случилось всего три добрых грозы. И каждый раз Шон отсутствовал по своим делам. Стоя у окна спальни и наблюдая за скачущими по вершинам холмов молниями, слушая оглушительные удары грома, Руфь горько оплакивала еще одну упущенную возможность. Вон Мбежане – куда им до него! – каждое его семя приносит добрый плод, только за этот сезон у него родилось четверо толстых сыновей.

78

Для Дирка Кортни этот сезон тоже выпал напряженный. После сокрушительного поражения, которое он потерпел от пастушьего кнута, Дирк и Руфь жили в состоянии настороженного нейтралитета, но власть над Лайон-Коп он уступил ей.

На Сторму Кортни Дирк больше внимания не обращал, если только она не сидела на коленях у Шона или у него же на шее. В таком случае он поглядывал на них украдкой, ища предлог прервать их забавы или просто куда-нибудь улизнуть из Лайон-Коп. Его отлучки становились все более частыми; он отправлялся в Питермарицбург или куда поближе, где можно поиграть в регби или в поло. Кроме того, он совершал таинственные ночные прогулки в Ледибург; в те же дни, когда он каждое утро, на рассвете, уезжал из дому, Шон полагал, что сын отправляется на учебу, пока не получил от классного руководителя Дирка записку с просьбой заглянуть в школу.

Продемонстрировав Шону журнал посещаемости и результаты успеваемости, классный руководитель откинулся на спинку кресла и стал ждать, что на это скажет Шон.

– Не так чтобы очень… черт возьми! – удивленно заметил Шон.

– Я с вами совершенно согласен, мистер Кортни. Очень даже не так чтобы очень.

– А нельзя ли его послать в какое-нибудь… скажем, закрытое учебное заведение, мистер Безан?

– Отчего же, можно, конечно, – нерешительно согласился мистер Безан, – но вот будет ли от этого толк… разве что только обеспечить его там хорошим тренером регби?

– А как еще он мог бы поступить в университет?

На Шона произвело глубокое впечатление то, что сделало высшее образование из Майкла. Он относился к университету как к чудодейственному лекарству от всех недугов юности.

– Мистер Кортни…

Классный руководитель сделал деликатную паузу. Он уже был наслышан о вспыльчивом нраве Шона, и ему не хотелось, чтобы тот лично продемонстрировал его перед ним.

– Знаете ли, не все молодые люди подходят для учебы в университете.

– Но я хочу, чтобы Дирк учился.

– Сомневаюсь, что Стелленбосский или Кейптаунский университет разделит ваши амбиции, – с сухим сарказмом заметил Безан; достоинство классного руководителя на мгновение взяло верх.

– Вы что, хотите сказать, он у меня дурак?

– Нет-нет, – торопливо успокоил его Безан, – ни в коем случае! Просто ваш сын, скажем так, не очень склонен получать академическое образование.

Шон помолчал, размышляя о сказанном. «Что ж, отличие есть, – подумал он. – Да и бог с ним».

– Что же вы тогда предлагаете?

На уме у Безана вертелось лишь одно предложение: чтобы Дирк Кортни проваливал из школы, к чертовой матери. Но он сформулировал его более мягко:

– Хотя Дирку еще только шестнадцать лет, для своего возраста он уже совсем взрослый парень. Скажем, почему бы вам не устроить его на работу в свою компанию «Уоттл кооперейтив»?

– Вы советуете забрать его из школы, если я вас правильно понял? – задумчиво проговорил Шон, и Безан подавил вздох облегчения.

Дирка Кортни определили на завод в ученики к слесарю по ремонту котлов. Первым же делом Дирк сообщил своему мастеру, что настанет день и командовать парадом на заводе будет он, а потом спросил, как тот к этому относится и что собирается делать. И вот этот джентльмен, получив столь недвусмысленное предупреждение и имевший достаточное представление о репутации Дирка, окинул парня меланхолическим взглядом, пустил изо рта длинную струю слюны с жевательным табачком, которая упала всего лишь в дюйме от начищенного сапога ученика, и подробно ему объяснил, что к чему. Потом ткнул пальцем в сторону чайника, стоящего в мастерской возле пылающего горна, и велел Дирку приготовить ему чашку кофе, а пока Дирк собирался с мыслями, велел не ковырять в носу, а пошевеливаться. Уже через неделю они подружились, и мастер, которого, кстати, звали Арчибальдом Фредериком Лонгуорти, стал обучать Дирка искусству, которое несколько отличалось от слесарного дела. От роду Арчи было тридцать шесть лет. В Африке он оказался после того, как отсидел пятилетний срок в Ливенуортской тюрьме за одно очень любопытное преступление с интригующим названием Crimen Injuria[104], а когда объяснил значение этих слов, Дирк пришел в полный восторг.

Арчи познакомил Дирка со своей подругой по имени Хейзел, пухленькой и приветливой девицей; она работала барменшей в ледибургской гостинице и одаривала своими милостями других так же весело, как разливала напитки. Дирк очень скоро стал у нее любимчиком и многому у нее научился.

Арчибальд Лонгуорти оценил ситуацию и мудро решил, что дружба с наследником Шона Кортни не принесет ему ничего, кроме выгоды. К тому же с ним было весело проводить время. Он всегда поддерживал идею сходить к девкам, джин глотал не хуже других, а главное, у него в карманах не переводился запас золотых соверенов.

Дирк, в свою очередь, преклонялся перед Арчи и чувства, которые он испытывал к отцу, перенес на своего первого в жизни настоящего друга. Не обращая внимания на его вечно грязные запястья и шею, что обнаруживало неприязненное отношение Арчи к мылу и воде, на его белесые и реденькие волосики, сквозь которые просматривалась розовая кожа черепа, и даже на его гнилой передний зуб, Дирк относился к нему с трепетом, воображая, что именно так должен выглядеть настоящий пират прошлых эпох.

Когда Дирк вдруг обнаружил у себя странное заболевание между ногами – боли не было, но пахло отвратительно, – именно Арчи сообщил ему, что Дирк подхватил «трипак», и сопровождал юного друга в Питермарицбург к врачу. Возвращаясь в поезде обратно, они со смехом и шутками придумали, как отомстить за неожиданную заразу, и с возрастающим нетерпением ждали этого момента.

Хейзел очень удивилась, когда вдруг в воскресный день у нее появились эти двое. Они вошли к ней в комнату, окна которой выходили во двор гостиницы. Она быстро села в кровати.

– Дирки, – сказала она, – тебе не стоит приходить сюда днем, вдруг твой папочка узнает.

В теплой убогой комнатенке пахло дешевыми духами и мочой из ночного горшка, и все это смешивалось с запахом женского пота. Сквозь тонкую рубашку, прилипшую к ее влажному телу, просвечивали тяжело свисающие груди и глубокая складка на животе в районе пупка. Под глазами у нее темнели пятна, влажная от пота прядь волос прилипла к щеке, хранящей вмятины от подушки.

Приятели, ухмыляясь, стояли в дверях. Наученная опытом Хейзел сразу распознала за этими улыбочками некое плотоядное нетерпение.

– Что вам надо? – спросила она.

Девушка вдруг испугалась и инстинктивно прикрыла рукой полуоткрытую грудь.

– Да вот, понимаешь, девушка, Дирки хочет с тобой кое о чем потолковать.

Арчи осторожно прикрыл дверь и, повернув ключ в замке, неторопливо двинулся к кровати. Благодаря физическому труду на его руках выделялись узловатые и твердые мышцы, непропорционально большие пятерни покрывала жесткая рыжая щетина.

– Не подходи ко мне, Арчи Лонгуорти, слышишь? – крикнула Хейзел и быстро спустила ноги с кровати, причем рубаха ее задралась, обнажив пухлые белые бедра. – Мне не нужны неприятности, оставь меня в покое!

– Ты наградила нашего Дирки триппером, девка. А Дирки мой друг, и ему не нравится твой подарочек.

– Ничего подобного! Это не я! Я чистая, честное слово!

Девушка встала, все еще прикрывая грудь рукой, и попятилась.

– Отойди от меня! – крикнула она, но Арчи уже набросился на нее. – Нет! Я буду… – Она уже открыла рот, чтобы завопить, но лапа Арчи закрыла ей губы, как огромный волосатый паук.

Хейзел отчаянно сопротивлялась, царапая руку в попытке оторвать ее от лица.

– Давай, Дирк, – усмехнулся Арчи, с легкостью удерживая ее, другой рукой обхватив за талию.

Дирк больше не улыбался, неуверенно топчась у двери.

– Давай же, парень. Я ее подержу.

Неожиданным броском он швырнул девушку на кровать лицом вниз, уткнув ей голову в подушку.

– Давай, Дирк, возьми-ка вот это!

Свободной рукой Арчи расстегнул свой широкий кожаный ремень, утыканный тупыми металлическими шипами.

– Сложи пополам!

– Черт побери, Арч, думаешь, это обязательно?

Вяло держа в руке ремень, Дирк все еще колебался.

– Ты испугался, что ли?

Губы Дирка презрительно искривились. Он шагнул вперед, взмахнул ремнем и с силой хлестнул по извивающемуся телу. Хейзел замерла от резкой боли и шумно охнула в подушку.

– Вот это дело другое, всыпь-ка ей еще!

Арчи изогнул палец крючком, подцепил тоненькую ткань рубашки и рванул на себя, и она разъехалась от верху до самого подола, обнажив толстые белые женские ягодицы, покрытые пупырышками.

– Давай, задай-ка ей жару!

Дирк снова поднял тяжелый, сложенный вдвое ремень, постоял в этой позиции, и вдруг его подхватило и подняло ввысь, туда, где обитают одни только боги, головокружительное чувство могущества над миром, и он с упоением что есть силы опустил ремень.

79

– Он не встречает сопротивления, – пробормотал Ронни Пай.

Сидящий рядом Гаррик Кортни беспокойно заерзал.

– Ты слышал, что он говорит? – настаивал Ронни.

– Нет.

– Он хочет наводнить Наталь ордой этих голландцев из Свободного Государства и Трансвааля.

– Да, я знаю.

– И ты с ним согласен?

Гарри не отвечал, – казалось, его полностью захватило зрелище: в загоне перед ними, забавно перебирая ножками, словно в них имелось слишком много суставов, играли, гоняясь друг за дружкой, неуклюжие, покрытые пушистой младенческой шерсткой жеребята.

– Мне надо послать двадцать годовалых жеребят на выставку-продажу в Питермарицбург, в среднем они пойдут фунтов по четыреста-пятьсот за голову, ведь это все первоклассные животные. Мне же надо платить тебе приличную сумму по ссуде.

– Не об этом сейчас надо беспокоиться, Гарри. Я приехал сюда не за деньгами.

Ронни протянул ему коробку с сигарами, но Гарри отказался, и тогда он выбрал сигару себе, аккуратно ее обрезал и прикурил.

– Так ты согласен с идеей Союза? – спросил он.

– Нет.

– Почему?

Ронни не поднимал глаз от сигары, не желая раньше времени демонстрировать, с каким нетерпением ждет ответа.

– Я с ними воевал – с Леру, Нимандом, Ботой, Сматсом. Я воевал с ними, и мы победили. А теперь они сидят там в Претории и потихоньку замышляют захватить всю страну – не только Свободное Государство и Трансвааль, но еще и Наталь, и Кейп. И любой англичанин, который им помогает, предает своего короля и свою страну. Его надо поставить к стенке и расстрелять.

– И немало людей у нас считает именно так… я бы даже сказал, очень многие. Тем не менее никто против Шона Кортни не выступает, а значит, он попадет в Законодательное собрание.

Гарри повернулся и заковылял вдоль загородки загона к конюшням. Ронни пристроился рядом с ним.

– Мне кажется, да и другим тоже, что нам нужен подходящий человек, которого можно противопоставить ему. Кто-нибудь такой, кто обладает не меньшим авторитетом. У кого есть военные заслуги, кто, например, написал книгу, кто понимает, что происходит на самом деле, а также владеет ораторским искусством. Вот если бы найти такого, мы бы на расходы не поскупились.

Он чиркнул спичкой и, подождав, когда прогорит сера, снова прикурил.

– До выборов осталось только три месяца, – продолжил он, выпуская дым, – мы должны как можно скорее сплотиться. На следующей неделе в школе у него предвыборное собрание.

Политическая кампания Шона, которая шла ни шатко ни валко, не вызывая к себе особого интереса, неожиданно получила новый, драматический поворот.

На его первое собрание в Ледибурге явилось почти все местное население – все так истосковались по развлечениям, что были готовы слушать, как Шон станет барабанить свою коротенькую речь, хотя в большинстве натальских газет эту речь напечатали слово в слово и все ее давно прочитали. С бесстрашным оптимизмом жители надеялись, что время, отведенное для ответов на вопросы, принесет им большее удовлетворение, а некоторые даже приготовили вопросы по таким животрепещущим темам, как цены на охотничьи лицензии, организация системы общественных библиотек и борьба с распространением ящура. Да и в конце концов, многих привлекала возможность встретиться с друзьями из дальних районов.

Но вышло так, что, кроме людей, работающих с Шоном, его друзей и соседей, в школу явились и другие. И сразу заняли первые два ряда парт. Все они являлись молодыми людьми, которых Шон никогда прежде не видел. В ожидании начала собрания они громко смеялись, перекидывались шуточками, и Шон смотрел на них с тяжелым неодобрением.

– Откуда здесь этот сброд? – спросил он председательствующего.

– Приехали на дневном поезде, все одной группой.

– Похоже, кое-кто ищет здесь приключений, – проговорил Шон, мрачно поглядывая на этих людей и кожей чувствуя их лихорадочное возбуждение: они явно собирались устроить какое-нибудь буйство. – Они же все поддатые, – добавил он.

– Успокойся, Шон. – Руфь, наклонившись к нему, положила руку ему на колено. – Обещай не заводиться. Ты можешь настроить их против себя.

Шон открыл было рот, чтобы ответить, да так и замер, увидев, как сквозь толпу в дверь проходит Гарри Кортни, идет к заднему ряду и садится рядом с Ронни Паем.

– Закрой рот, дорогой, – пробормотала Руфь.

Шон повиновался, потом улыбнулся и помахал рукой, приветствуя брата. Гарри ответил кивком и тут же отвернулся, вступив в разговор с Ронни Паем.

Под кашель и шарканье подошв председательствующий встал и представил Шона людям, которые были его школьными товарищами, пили его бренди и ходили с ним на охоту. Он продолжил речь, рассказывая, как Шон практически единолично одержал победу в Англо-бурской войне, как благодаря своей фабрике и плантациям принес процветание району. Закончил он несколькими замечаниями, которые заставили Шона ерзать на стуле и двумя пальцами оттягивать тугой воротничок.

– Итак, уважаемые дамы и господа нашего славного района, я представляю вам человека проницательного и дальновидного, человека с огромным сердцем и с не менее огромными кулаками, вашего и моего кандидата, полковника Шона Кортни!

Улыбаясь, Шон встал и… даже покачнулся, услышав с передних рядов взрыв улюлюканья и свиста. Улыбка его испарилась, а кулаки сжались в два огромных костлявых молота, лежащих перед ним на столе. Шон угрюмо смотрел на них, от злости его даже бросило в пот. Но тут он почувствовал, что его кто-то сзади дергает за сюртук; он немного расслабил пальцы и начал говорить, пытаясь перекрыть голосом крики: «Садись!», «Говори яснее!», «Дайте ему сказать!», «Снимай кандидатуру!» – а также грохот сапог, в унисон бьющих в деревянный пол.

В этом бедламе он три раза терял нить своей речи и, ища подсказки, поневоле смотрел на Руфь; лицо его пылало от злости и обиды, а в него из зала одна за другой продолжали биться волны издевательского смеха. Шон дошел до того, что стал просто читать свой текст по тетрадке, то и дело спотыкаясь и теряя место, на котором остановился. Но это было уже не важно, поскольку ни один человек, находящийся от него дальше трех футов, не слышал ни единого слова. Шон сел, и в зале неожиданно воцарилась тишина: все чего-то ждали. И тут Шон понял, что все происходящее кем-то тщательно спланировано заранее и что главное развлечение ждет его впереди.

– Мистер Кортни, – раздался голос из задних рядов зала; все головы повернулись туда и увидели, что с места поднялся Гарри Кортни. – Можно задать вам несколько вопросов?

Шон кивнул. «Так вот оно что! – подумал он. – Это все спланировал Гарри!»

– В таком случае мой первый вопрос. Вы можете ответить, как называют человека, который продает страну врагам своего короля?

– Предатель! – истошно завопили крикуны.

– Бур!

Они повскакивали с мест и всей массой орали эти слова ему прямо в лицо. Ад кромешный длился минут пять, не меньше.

– Давай я уведу тебя отсюда, – прошептал Шон и взял Руфь за руку, но та отняла ладонь.

– Я никуда не пойду, – твердо сказала она.

– Давай-давай, делай, что я тебе говорю. Тут становится жарко.

– Тебе придется тащить меня силой, – вспыхнула Руфь, прекрасная даже в гневе.

Шон уже собрался принять ее вызов, но вопли в зале внезапно стихли. И снова все головы повернулись к Гаррику Кортни, готовому задать свой второй вопрос. Дождавшись полной тишины, он ядовито улыбнулся.

– Еще вопрос, – сказал Гарри. – Вы можете назвать нам национальность и вероисповедание вашей жены?

Голова Шона дернулась, как от пощечины. Это был уже удар ниже пояса, Шон почти физически ощущал его, когда делал движение, чтобы подняться. Но его опередила Руфь: она уже встала, положив руку ему на плечо.

– Лучше я сама отвечу на этот вопрос, Гарри.

Руфь проговорила это отчетливо и ясно, лишь с едва заметной хрипотцой в голосе:

– Я еврейка.

В зале воцарилась гробовая тишина. Руфь продолжала стоять, все еще держа руку на плече Шона, и прямо и гордо смотрела Гарри в глаза. Гаррик не выдержал первый. Покраснев до самой шеи как рак, он опустил глаза и неуклюже переместил протез. Среди людей, сидящих в передних рядах, последовала примерно такая же реакция. Они с виноватым видом переглядывались, отворачивались, конфузливо ерзали на своих местах, явно не зная, куда деться от стыда. Один из них встал и направился по проходу к двери. На полпути он остановился и обернулся.

– Простите, миссис, – сказал он. – Я не знал, что тут дойдет до такого.

И он двинулся дальше. Проходя мимо Ронни Пая, швырнул ему на колени золотой соверен. За ним встал еще один, смущенно улыбнулся Руфи и тоже поспешил к выходу. Потом и другие, по двое и по трое, последовали за ними. Последние вышли тесной толпой, и Шон с удовольствием заметил, что не все из них возвращают Ронни его соверены.

Сидящий в самом конце зала Гарри в смятении не знал, что делать: то ли уйти, то ли остаться и попытаться беззастенчиво выпутаться из непростого положения, в которое он так неловко себя поставил.

Шон медленно встал, одной рукой обнял Руфь за талию и откашлялся – у него перехватило дыхание от гордости за жену.

– И это не все, – заявил он, – она у нас, черт меня побери, еще и одна из лучших поварих во всем районе.

Зал взорвался смехом и радостными восклицаниями, и в такой атмосфере Гарри неуклюже поднялся и заковылял к выходу.

80

На следующий день Гаррик Кортни объявил о намерении выставить свою кандидатуру от Ледибурга в качестве независимого кандидата. Но даже самые верноподданические газеты предрекали ему ничтожные шансы на победу – пока до выборов не осталось полтора месяца.

В тот вечер, уже далеко затемно, Дирк привязал Солнечную Плясунью к коновязи возле гостиницы. Ослабив подпругу и вынув у нее изо рта удила, он дал ей напиться из корыта, а сам направился к тротуару. Ленивой походочкой проходя мимо бара, он заглянул внутрь сквозь большую витрину с написанной красными и золотыми буквами рекламой: «Хочешь пить – не проходи мимо, пей вкусное Голдберга пиво!»

Дирк быстрым взглядом окинул сидящих за столиками: нет ли среди них доносчиков. Начальников с отцовской фабрики он не увидел – их всегда следовало опасаться; отсутствовали нынче вечером и господа Петерсен, Пай или Эразм. Он узнал парочку фабричных механиков, двух железнодорожных десятников, банковского клерка, конторщика из кооперативного товарищества. Было всего несколько незнакомых человек. Кажется, опасности нет. Все эти люди в ледибургском обществе – мелочь, никто из них не побежит докладывать Шону Кортни, что его сынок не дурак выпить.

Дойдя до конца квартала, Дирк несколько секунд постоял, потом все той же ленивой походкой зашагал обратно. При этом глаза его беспокойно шарили вокруг: не прячется ли где в тени ябедник? Но улица выглядела безлюдной. Поравнявшись с дверью, открывающейся в обе стороны, он бочком заскочил внутрь и оказался в залитом теплым желтым светом помещении бара. Он обожал эту атмосферу: любил запах древесных опилок, напитков, табачного дыма – для него это был настоящий мужской запах. Да, это место для мужчин. Место, где звучат хриплые голоса и смех, слышатся грубые шутки и вообще царит дух товарищества.

Несколько человек у барной стойки повернулись и посмотрели в его сторону:

– Привет, Дирк!

– Давненько не виделись… где пропадал целую неделю?

Дирк смущенно ответил на приветствия и направился в самый конец стойки, где сидел Арчи; он старался держаться прямо, даже несколько заносчиво – ведь это место для мужчин, в конце концов.

– Добрый вечер, Дирк, – поспешил к нему бармен. – Что будешь пить?

– Привет, Генри, – ответил он и понизил голос до шепота. – Сегодня здесь все нормально?

– Думаю, да… вроде никаких стукачей не ожидается, – заверил его Генри. – Но дверь у тебя за спиной все равно не заперта.

Место для Дирка в углу выбиралось весьма тщательно. Отсюда он видел каждого входящего, а его самого заслонял ряд выпивающих за стойкой. За его спиной находилась дверь, ведущая через посудомоечную во двор, – необходимая предосторожность, если тебе семнадцатый год, а при этом и закон, и собственный отец запрещают тебе пить.

– Отлично, – кивнул Дирк, – налей как обычно.

– Ты сегодня припозднился, – заметил Генри, наливая в стакан джин и разбавляя его имбирным пивом. – Небось опять ходил на охоту?

Генри был мужчина невысокого роста, возрастом где-то за пятьдесят, с бледным, без загара, лицом и маленькими синими глазками. Задав этот вопрос, он лукаво подмигнул Арчи Лонгуорти.

– Ну как, подцепил кого-нибудь? – подхватил Арчи.

Дирк провел пальцем по носу.

– А как ты думаешь? – усмехнулся он.

Все трое радостно засмеялись.

– И кого же? Мадаму? – тянул из него ответы Арчи, подыгрывая остальным слушателям, а те вытянули шею, продолжая посмеиваться.

– Еще чего! – презрительно пожал плечами Дирк.

Мадамой они называли жену одного из машинистов железной дороги. Ее муж через день гонял ночной поезд в Питермарицбург. И ее благосклонность не считалась большой победой.

– Тогда кого же? – мягко поддразнивал его Арчи.

– Скажу, когда она мне надоест, – пообещал Дирк.

– Хорошенькая? – не отставали слушатели. – Молоденькая, нет?

– Нормальная, вполне ничего себе, – ответил Дирк, попивая джин.

– Парень, ты, похоже, совсем зажрался, – упрекнул его Арчи, улыбаясь слушателям, и Дирк даже нос задрал от удовольствия. – Давай, Дирк, выкладывай. Небось баба горячая?

Вместо ответа Дирк осторожно притронулся пальцем к стакану, издал короткий шипящий звук, словно он притронулся к раскаленной железке, и, ойкнув, как от боли, отдернул руку. Все одобрительно загудели, и Дирк засмеялся вместе с ними, краснея от удовольствия.

– Рассказывай все по порядку… – настаивал Генри. – Можешь не говорить, как ее зовут, просто расскажи, как все было. Где ты ее подцепил?

– Ну… – неуверенно начал Дирк.

– Давай-давай, Дирк, не тяни, выкладывай.

Конечно, он подчинился общему любопытству. И принялся рассказывать, живописуя подробности. Вскоре снисходительный, покровительственный смех затих, и слушатели еще ближе наклонились к нему, жадно ловя каждое слово и подбадривая время от времени:

– Черт возьми! Неужели она это сказала?

– А ты что же?

И Дирк продолжал повествование. Он был прирожденный рассказчик, умел заинтриговать, где нужно, и теперь вокруг него образовался островок напряженного молчаливого внимания. А в остальной части заведения и голоса, и смех становились все громче. Особенно в одном углу – там группа выпивох разгорячилась не на шутку.

– Итак, взял я ее за руку, – продолжал Дирк, – и говорю: «У меня есть для тебя маленький сюрприз». – «Какой сюрприз?» – спрашивает она, будто ни о чем не догадывается. «Закрой глаза, – говорю, – сейчас покажу…»

– А возьмите этого подонка Кортни, – донесся громкий голос. – Что он такого делает? Только и знает, что гоняет на своей тачке да речи толкает!

Дирк остановился на середине фразы и посмотрел в ту сторону. Лицо его вдруг стало белым как мел. Говорящий сидел вместе с приятелями в другом конце бара. Уже немолодой, одетый в замызганный комбинезон из синего брезента; глубокие морщины вокруг глаз и рта говорили о том, что жизнь у него далеко не сахар.

– А вы знаете, откуда у него денежки? Нет? А я вам скажу откуда! У нас отбирает! А без этого ему конец! И месяца не протянул бы!

Работяга поднял заскорузлые руки с поломанными, неровными и грязными ногтями:

– Вот как он загребает наши денежки! Этот чертов полковник Кортни!

Дирк не сводил взгляда с говорящего. Его руки сжались в кулаки. В помещении вдруг повисла тишина, и дальнейшие слова работяги зазвучали еще громче:

– Все знают, сколько он нам платит, – тридцать два фунта в месяц… и ни пенса больше! Тридцать два фунта в месяц!

– А кому и двадцать пять, – сухо заметил один из сидящих с ним за столом. – Я тебе вот что скажу: не нравится – поищи работу получше, если сможешь. А я останусь здесь.

– Да не в этом суть. Этот бездельник и прощелыга, этот подонок сидит на нашем горбу… нашим горбом делает себе состояние… и я говорю, он мог бы платить нам больше! Я считаю…

– Думаешь, ты стоишь того?! – крикнул вдруг Дирк, соскакивая со стула.

По залу прошел шум, все с любопытством повернули к нему голову.

– Да не тронь ты его, Дирк, он уже на бровях, – взволнованно прошептал Генри. – Не начинай!

Он повысил голос, поворачиваясь к работяге:

– Хватит с тебя, Норман. Тебе давно домой пора. Твоя старушка заждалась тебя с обедом.

– Черт побери! – крикнул Норман, мутным взглядом глядя в сторону Дика. – Черт побери, это же щенок Кортни!

Лицо Дирка словно окаменело. Он медленно двинулся к работяге.

– Да брось ты его, Дирк, – проговорил Арчи.

Он схватил Дирка за руку, но тот, не останавливаясь, вырвался.

– Ты оскорбил моего отца. Ты назвал его подонком! – выкрикнул он.

– Верно, – кивнул Норман. – Твой папашка подонок, кто же еще. Твой папашка подонок и сволочь… счастливчик, ишь ты… бездельник, да он ведь в жизни не проработал полного рабочего дня… насосался нашей крови и доволен, подонок. И его волчонок такой же никуда не годный щенок, бездельник, который все свое время проводит…

Дирк выбросил кулак прямо ему в зубы; тот слетел со стула и, раскинув руки, шмякнулся на пол спиной, перекувырнулся назад и встал на колени, выплевывая кровь, а заодно и выбитый зуб.

– Ах ты, сучонок… – проговорил он сквозь кровь.

Дирк левой ногой сделал шаг вперед, а носком сапога правой, вкладывая в толчок весь свой вес, нанес удар противнику в грудь, опрокинув его на спину.

– Черт, да остановите вы его! – крикнул Генри, сам оставаясь, однако, за стойкой.

Но все сидели как парализованные, глядя, как Дирк нагнулся за барным стулом, поднял его над головой работяги и с силой, помогая всем телом, словно колол дрова, обрушил его на лежащего. Тяжелое деревянное изделие врезалось ему прямо в лоб. Удар получился жесткий, потому что голова лежала на твердом полу. Череп Нормана раскололся как орех, из ноздрей на посыпанный опилками пол двумя струями плеснула кровь.

– Ты же убил его… – раздался после долгого молчания чей-то голос.

– Да, – не стал спорить Дирк. – Я убил его. Да, я убил человека.

Душа его пела, эти слова яростно распирали его глотку. Они наполняли его грудь, ему даже трудно стало дышать. Он стоял над мертвым телом, упиваясь каждой секундой этого чувства. Ноги его дрожали, мышцы щек так напряглись, что, казалось, сейчас порвутся.

– Да, я убил его, – повторил он.

Дирк задыхался, его охватило жгучее наслаждение. Все поле его зрения заняло лицо мертвого человека. На лбу мертвеца осталась глубокая вмятина, а глаза вывалились из орбит.

А вокруг него вперебивку звучали испуганные голоса:

– Лучше послать за его отцом!

– Я ухожу отсюда!

– Нет, оставайся там, где сидишь. Никто не должен уходить.

– Боже мой, да позовите же доктора Фрейзера!

– Да при чем здесь доктор, надо полицию звать.

– Проворный какой, черт возьми, – чисто леопард!

– Нет, я лучше отсюда уйду.

Двое наклонились над телом.

– Отвали! – крикнул Дирк. – Не трогай его!

Он ревниво никого не подпускал к трупу, как молодой лев к своей добыче. И все невольно повиновались ему. Люди отходили подальше, оставив Дирка стоять над телом в одиночестве.

– Позовите его отца! – повторил Генри. – Слышите? Кто-нибудь, езжайте за Шоном Кортни.

Через час в помещение бара вошел Шон. Он успел накинуть плащ поверх ночной рубашки, сапоги второпях натянул на босу ногу. Остановившись на пороге, он оглядел помещение. Его подняли с постели, о чем красноречиво свидетельствовали спутанные волосы на голове: он не стал тратить время на приведение их в порядок.

Как только Шон появился, атмосфера в баре сразу изменилась. Гнетущая тишина несколько разрядилась, все с тревогой и ожиданием уставились на него.

– Мистер Кортни, слава богу, что вы приехали, – выпалил юный констебль, стоящий рядом с доктором Фрейзером.

– Что там с ним, доктор? – спросил Шон.

– Он мертв, Шон.

– Папа, он оскорбил… – начал было Дирк.

– Заткнись! – мрачно оборвал его Шон. – Кто он такой? – резко обратился он к констеблю.

– Норман ван Ик, работал слесарем у вас на фабрике.

– Сколько было свидетелей?

– Четырнадцать, сэр. Все это видели.

– Хорошо, – сказал Шон. – Доставьте тело в полицейский участок. Допросить их всех можно завтра утром.

– А как насчет обвиняемого… то есть, я хотел сказать, как насчет вашего сына, сэр? – поправился констебль.

– За него я беру ответственность на себя.

– Но, сэр, мне кажется, надо… – начал полицейский, но, увидев лицо Шона, осекся. – В общем… надеюсь, все будет в порядке, – неохотно согласился он.

– Папа… – снова начал Дирк.

– Я велел тебе держать рот закрытым – ты уже успел достаточно натворить за одну ночь.

Шон проговорил это, не глядя на сына, потом повернулся к бармену:

– Принеси одеяло.

Потом обратился к констеблю:

– Отбери людей себе в помощь. – Он кивнул на окно, в которое, толкаясь, заглядывала толпа любопытных.

– Хорошо, мистер Кортни.

После того как они вышли, неся завернутое в одеяло тело, Шон многозначительно посмотрел на доктора Фрейзера.

– Я лучше пойду, мне еще надо закончить осмотр, – сказал тот.

– Счастливо, – согласился Шон.

Врач собрал вещи и ушел. Шон закрыл за ним дверь и опустил на витрину жалюзи. Потом повернулся к встревоженным людям, стоящим вдоль стойки бара.

– Ну, рассказывайте, – приказал он.

Они беспокойно зашевелились, пряча от него глаза.

– Давай ты, Джордж, – обратился Шон к одному из своих мастеровых.

– Понимаете, мистер Кортни… ваш Дирк… подошел к Норману… и сбил его со стула. А когда он хотел подняться, Дирк… ударил его ногой. А потом взял стул… и ударил им…

Мастеровой говорил хрипло, спотыкаясь чуть не на каждом слове.

– Этот человек чем-нибудь спровоцировал его?

– Понимаете, он называл вас… прошу прощения, мистер Кортни… он назвал вас бездельником и подонком… который насосался нашей крови.

– Да что ты! А что еще он говорил?

– Говорил, что вы рабовладелец, что вы морите своих людей голодом. Говорил, что когда-нибудь поквитается с вами, – подхватил Арчи Лонгуорти; придавая фразам вопросительное звучание и ища поддержки, он поглядывал на остальных.

Уже через несколько секунд все принялись виновато кивать и одобрительно бормотать. Это придало Арчи храбрости:

– Он намекнул типа, что подстережет вас где-нибудь ночью и поквитается с вами.

– Неужто он так много обо мне говорил? – спросил Шон.

Все присутствующие настолько боялись Шона, что, когда Арчи, ища поддержки, снова посмотрел на них, он сразу нашел ее.

– Еще он говорил: «Как-нибудь ночью подстерегу этого подонка и проучу его».

Арчи говорил именно то, чего все от него ждали. И ни один не сказал, что он врет.

– А что случилось потом?

– А потом он типа начал катить бочку на Дирка. Говорил: «А-а-а, посмотрите, еще один Кортни, засранец и такая же сволочь, как и его папашка».

– А Дирк что?

– А что Дирк, мистер Кортни. Смеялся, как истинный джентльмен, вроде совсем не злился – в общем, нормально вел себя. «Да брось ты, – вот что он говорил, – ты же совсем пьяный».

В голову Шона вдруг пришла одна мысль:

– Кстати, а Дирк-то что тут делал, как он сюда попал?

– Понимаете, мистер Кортни, в общем, дело было так. Недельки три назад он дал мне в долг пару фунтов. Я и попросил его заглянуть вечерком сюда, сказал, что верну. Вот и все.

– Так он, значит, выпивал тут с вами?

– Боже упаси, нет, конечно!

Арчи выглядел столь искренне потрясенным страшным предположением, что Шон поверил.

– Ладно-ладно… Что случилось дальше? – продолжал он спрашивать.

– В общем, этот Норман продолжал его дразнить. Обзывал его трусом, и все такое, я точно не помню всех слов. А Дирк, он ведь молодой еще, вот и потерял терпение. Подошел и сбросил его со стула. Лично я считаю, Норман заслужил, как думаете, ребята, а? – спросил Арчи, снова оглядывая всех.

– Все верно! Если честно, мне самому захотелось двинуть ему. У меня кровь закипела в жилах, когда я услышал, как он издевается над Дирком, – поддержал его мастеровой, и остальные дружно забормотали, кивая в знак согласия.

– А потом, – продолжил рассказ Арчи, – представьте, Норман лежит на полу и вдруг вытаскивает нож.

Вдоль стойки пробежал изумленный ропот. Один открыл рот и поднял руку, чтобы возразить, но вдруг стушевался и сделал вид, что у него зачесалась шея.

– Нож, значит. Какой нож? Где он сейчас? – проговорил Шон, жадно глядя на Арчи.

Стоящий рядом с Шоном Дирк едва заметно улыбнулся. Когда он улыбался, лицо его становилось особенно привлекательным.

– Вот этот нож, – бармен Генри сунул руку под барную стойку и достал оттуда складной нож с костяной рукояткой.

Все тупо уставились на него.

– Как он туда попал? – спросил Шон.

Только сейчас до него дошло, что за отвратительные, бесстыжие рожи стоят перед ним. Он понял, что его водят за нос.

– А я потом отобрал его у Нормана, – сказал Арчи. – Мы подумали, что будет лучше всего, если вы первый узнаете всю правду, ведь вы его отец… и все такое.

Он заискивающе передернул плечами и оглядел остальных свидетелей.

Шон медленно повернулся к ближайшему – банковскому клерку.

– Это тот самый нож, которым Норман ван Ик угрожал моему сыну? – спросил он.

– Да, мистер Кортни, – неестественным голосом пискнул тот.

Шон посмотрел на человека, стоящего за ним, и слово в слово повторил вопрос.

– Да, сэр, это тот самый нож.

– Это он.

– Да.

– Не иначе как он, сэр.

Шон по очереди задавал свой вопрос каждому, и все отвечали одно и то же.

– Теперь ты, Дирк, – сказал Шон.

Подойдя к сыну в последнюю очередь, Шон проговорил свой вопрос медленно и веско, глядя прямо в его ясные невинные глаза:

– Как перед самим Господом Богом отвечай: угрожал тебе Норман ван Ик этим ножом?

«Прошу тебя, мой сынок, скажи сейчас „нет“. Скажи это, чтобы все тебя слышали. Если ты дорожишь моей любовью, скажи мне сейчас правду. Прошу тебя, Дирк, прошу тебя». Эти слова он пытался донести до него силой своего взгляда.

– Как перед самим Господом Богом, папа, – сказал Дирк и замолчал.

– Ты не ответил, – стоял на своем Шон.

«Прошу тебя, сынок».

– Он вынул этот нож из бокового кармана спецовки. Лезвие было сложено. Он открыл его ногтем большого пальца левой руки, папа, – тихим голосом проговорил Дирк. – Я хотел выбить его ногой, но промазал и попал ему в грудь. Он опрокинулся на спину, и я увидел, как он поднимает нож… Я подумал, что он сейчас бросит его в меня. И ударил его табуреткой. По-другому остановить его я не мог.

Лицо Шона сделалось бесстрастным, словно окаменело.

– Хорошо, – сказал он. – Нам пора домой.

Потом он обратился к остальным:

– Благодарю вас, джентльмены.

Шон вышел из бара и направился к машине. Дирк покорно следовал за ним.

На следующий день постановлением местной магистратуры Дирк Кортни был отпущен на поруки отца под залог в пятьдесят фунтов, с тем чтобы через две недели предстать перед окружным судом по обвинению в непредумышленном убийстве.

В списке других дел его дело стояло первым пунктом.

На заседание явился весь район. Народ заполнил крохотное здание суда, а кто не смог попасть внутрь, толпились у окон.

Жюри присяжных после семиминутного отсутствия вернулось с вердиктом; Дирк сошел со скамьи подсудимых, был окружен смеющейся, поздравляющей его публикой и буквально вынесен под яркие лучи солнца.

Один Шон остался сидеть на своем месте в переднем ряду зала судебных заседаний. Адвокат подсудимого Питер Ааронсон, которого Шон привез из Питермарицбурга, сунул бумаги в портфель, обменялся шуткой с секретарем суда и подошел к Шону.

– Каких-то семь минут – и дело в шляпе. Настоящий рекорд, – сказал он, улыбнулся и стал похож на коалу. – Хотите сигару, мистер Кортни?

Шон отрицательно покачал головой, а Питер сунул в рот непропорционально огромную сигару и поднес к ней горящую спичку.

– Впрочем, признаюсь вам откровенно, – продолжил он, – меня очень беспокоил этот нож. Я боялся, не вышло бы тут чего. Не нравился мне этот нож.

– Мне тоже, – тихо сказал Шон.

Питер склонил голову набок, изучая Шона яркими, птичьими глазками.

– Зато мне понравились эти ваши свидетели – прямо как дрессированные собачки. Им говоришь: «Голос!» – и они тут же: «Гав! Гав!» Просто чудо какое-то. Кто-то их здорово натренировал.

– Я вас не понимаю, – мрачно сказал Шон.

Питер пожал плечами:

– Я пришлю вам свой счет… но предупреждаю, он будет немалый. Скажем, пятьсот гиней?

Шон откинулся на спинку стула и снизу вверх посмотрел на адвокатишку.

– Скажем, пятьсот гиней, – не стал спорить он.

– В следующий раз, когда вам понадобится защищать свои интересы, – продолжал Питер, – я рекомендую обратиться к одному блестящему молодому адвокату по имени Рольф. Хамфри Рольф.

– Вы думаете, мне снова понадобится адвокат?

– С вашим парнем обязательно понадобится, – уверенно заявил Питер.

– А вам самому работа не нужна, что ли? – наклонившись вперед, с неожиданным интересом спросил Шон. – Пятьсот гиней за штуку?

– Деньги я могу добыть где угодно, – ответил Питер, вынув сигару изо рта и разглядывая серый пепел на ее кончике. – Запомните это имя, мистер Кортни: Хамфри Рольф. Блестящий молодой человек и не очень разборчивый.

Он двинулся по проходу, таща с собой тяжелый портфель. Шон встал и медленно поплелся ему вслед. Выйдя на ступеньки здания суда, он остановился и оглядел площадь. Окруженный небольшой группой людей, Дирк хохотал во все горло, а рядом с ним стоял Арчи Лонгуорти, обнимая его за плечи. До слуха Шона долетели его слова.

– И не вздумайте теперь связываться с Дирки – кончится тем, что он вам все зубы повышибает, и ему ничего за это не будет! – вещал Арчи, улыбаясь собственным черным зубом. – Я говорю, чтобы все слышали. Дирки мой друг, и я им горжусь.

«Пожалуй, только ты один», – подумал Шон. Он посмотрел на сына и вдруг увидел, как тот вырос. Фигурой настоящий, взрослый мужчина, широкоплечий, мускулистый, поджарый, с длинными крепкими ногами и узкими бедрами.

Но ведь ему только шестнадцать лет. Он мальчишка, и, возможно, еще есть время что-то сделать, чтобы это в нем не затвердело. Но потом Шон ясно понял, что только обманывает себя, и вспомнил, что ему когда-то давно говорил его друг.

Плоды винограда могут созреть на плохой почве, другие бывают поражены болезнью до того, как отправились под пресс, третьи могут быть испорчены неправильным или небрежным уходом виноградаря… не из всякого винограда получается доброе вино.

«Вот я и есть такой плохой, небрежный виноградарь», – подумал Шон.

Он двинулся через площадь. Проходя мимо компании, резко бросил Дирку:

– Едем домой.

Глядя в его красивое лицо, Шон осознал, что сына больше не любит. «Какая жуткая мысль», – с отвращением подумал он.

– Поздравляю, полковник, – сияя, обратился к нему Арчи Лонгуорти. – Я знал, что мы выиграем это дело.

Шон бросил на него быстрый взгляд.

– Завтра в десять утра зайди ко мне в кабинет, – сказал он. – Мне надо с тобой поговорить.

– Слушаюсь, сэр! – радостно улыбаясь, ответил Арчи.

Но на следующий день, покидая Ледибург вечерним поездом, с месячной зарплатой в кармане в виде компенсации за увольнение без предварительного уведомления, он уже не улыбался.

81

Суд над Дирком вызвал целую бурю негативных отзывов в прессе, и шансы Гарри Кортни на предстоящих выборах значительно поднялись. Ура-патриотические газеты загадочно писали о «неожиданной развязке, которую мыслящие люди могут только приветствовать, поскольку она дает истинную картину значимости обоих кандидатов от Ледибургского избирательного округа». И только либеральная пресса сообщала о поистине щедрой пенсии, которую компания «Ледибург Уоттл кооперейтив» назначила вдове и сироте Нормана ван Ика.

Но все знали, что Шон Кортни все еще далеко опережает своего соперника. Он не сомневался в поддержке двух сотен голосов тех, кто работает на его фабрике и в его имении, в голосах производителей коры и их наемных работников, а также доброй половины населения города и фермеров-скотоводов. Но так было до тех пор, пока на первой странице газеты «Питермарицбургский фермер и коммерсант» не напечатали эксклюзивное интервью с неким Арчибальдом Фредериком Лонгуорти.

Мистер Лонгуорти поведал, как под угрозой физической расправы и потери работы его заставили лжесвидетельствовать и оговорить самого себя в суде. Как после суда он был бесцеремонно, в ускоренном порядке уволен с работы. Правда, в чем именно его заставили оговорить себя, не сообщалось.

Шон срочно телеграфировал своим адвокатам в Питермарицбурге, чтобы те немедленно возбудили судебный процесс против названной газеты, обвиняя ее в клевете и очернении репутации, в оскорблении достоинства, в государственной измене – словом, в чем угодно, что только можно придумать. Потом, пренебрегая собственной безопасностью, он прыгнул в свой автомобиль и со скоростью тридцать миль в час помчался вслед за своей телеграммой. Прибыв Питермарицбург, он узнал, что мистер Лонгуорти дал свои показания под присягой, с благодарностью получил взамен пятьдесят гиней и, не оставив адреса, отбыл в неизвестном направлении. Нанести визит издателю газеты юристы Шону отсоветовали, чтобы он не подвергал себя опасности встречного иска по обвинению в рукоприкладстве. Пока в суде откроются слушания дела о клевете, пройдет не менее двух месяцев, а выборы уже на носу: осталось всего десять дней.

Шону оставалось только опубликовать во всех либеральных газетах пространное опровержение на целую страницу и с гораздо более умеренной скоростью вернуться восвояси в Ледибург. А там его ждала телеграмма из Претории. В ней Ян Пауль и Ян Ниманд сообщали, что в сложившихся обстоятельствах Шону предпочтительнее снять свою кандидатуру и отказаться от участия в выборах. Шон отправил такой горячий ответ, что стоило удивляться, как выдержали и не сгорели телеграфные провода.

Итак, словно пара в одной упряжке, Гарри и Шон Кортни устремились к финишной линии дня выборов.

Голосование происходило в помещениях Городского управления Ледибурга под бдительными взорами двух правительственных чиновников. Потом ящики с бюллетенями предстояло отправить в Питермарицбург, где на следующий день в здании городского совета будет произведен подсчет голосов и объявлены результаты.

На противоположных сторонах городской площади кандидаты от противоборствующих сторон поставили большие палатки, в которых избирателям подавали бесплатные закуски и напитки. По сложившейся традиции кандидат, который угощает большее число избирателей, наверняка проиграет. Избиратель не хочет вводить своего кандидата в дополнительные расходы и обычно пользуется услугами его противника. Однако в этот день оба кандидата израсходовали примерно одинаковое количество еды и напитков.

Уже вовсю чувствовалась угрожающая поступь надвигавшегося сезона дождей: в городе стояла душная жара, а солнечный луч, время от времени прорывавшийся сквозь почти сплошную пелену серых туч, обжигал, словно жар пылающей топки с открытой дверцей. Шон, одетый в костюм с жилеткой, потея от волнения, встречал каждого посетителя своей палатки, притворно радуясь ему как старому приятелю. Сидящая рядом с ним Руфь выглядела как лепесток розы, и пахло от нее не менее приятно. Сторма стояла между ними и на этот раз держала себя прилично. Дирка с ними не было: Шон нашел для него работу подальше, на ферме Лайон-Коп. И многие злопыхатели делали по этому поводу ехидные замечания.

Ронни Пай убедил Гарри не надевать военную форму. С ним на публике появилась и Анна; ей очень шло сиреневое платье и искусственные цветы. И только вблизи становились заметны неприятные морщинки вокруг рта и глаз и седые прядки в блестящей черной массе ее волос. Ни она, ни сам Гарри на противоположную сторону площади не смотрели.

Прибыл Майкл; сначала он поговорил с отцом, почтительно поцеловал мать, а затем пересек площадь – ему хотелось продолжить спор, который Шон прервал накануне вечером. Майкл хотел, чтобы Шон купил в прибрежной низине в районе Тонгаата десять тысяч акров земли и засадил ее сахарным тростником. Но хватило нескольких минут, чтобы он понял: сейчас об этом говорить бесполезно, – все его доводы Шон встречал искренним смехом и предложил ему сигару. Обескураженный, но непримирившийся, Майкл зашел в избирательную кабинку и разом решил проблему разрывающей его пополам лояльности: испортил свой бюллетень. Потом вернулся на фабрику в свой кабинет, чтобы пересмотреть и привести в божеский вид расчеты по сахару для новой атаки на Шона.

Ада Кортни весь этот день сидела дома на Проти-стрит. Она твердо отвергла любые призывы присоединиться к тому или другому лагерю и своим девушкам запретила даже думать о выборах. Любые политические разговоры в ее доме жестко пресекались. Шон попытался нарушить это правило, и она немедленно выставила его за дверь. И только когда вмешалась Руфь, а Шон униженно попросил прощения, ему позволили вернуться. Ей решительно не нравилась вся эта возня; она считала, что участие членов ее семьи в избирательной кампании, когда они не только выставляют свои кандидатуры на государственный пост, но, страшно сказать, соперничают друг с другом в этом, – дело неблагородное и унижающее их достоинство. Ее недоверие и глубочайшее презрение к правящим кругам и чиновникам родилось еще в те времена, когда городской совет решил поставить на Проти-стрит уличные фонари. На следующее их собрание она явилась, вооружившись зонтиком, и тщетно они пытались убедить ее в том, что уличное освещение не привлекает комаров.

Как бы то ни было, Ада стала единственным человеком в округе, кто саботировал выборы. С самого утра до пяти часов вечера, когда избирательный участок закрывался, площадь заполняли толпы, и, когда запечатанные урны для голосования с помпой отправили на железнодорожный вокзал, многие сели на этот же поезд и отправились в Питермарицбург, чтобы принять участие в официальном подсчете голосов.

День сопровождался всеобщим нервным напряжением, поэтому измотанные Руфь с Шоном, оказавшись в номере гостиницы «Белая лошадь», очень скоро уснули в объятиях друг друга. А к утру на город обрушилась великолепная гроза. Не сразу проснувшись, Руфь беспокойно зашевелилась во сне и вдруг поняла, что они с Шоном дождались наконец своего часа. Шон проснулся одновременно с ней, и ему хватило всего нескольких секунд, чтобы понять, что происходит. Он оказался не менее ошарашен, и оба тут же энергично принялись за дело. Уже на рассвете Руфь не сомневалась, что зачала сына, хотя Шону казалось, что говорить с такой уверенностью еще рановато.

Приняв ванну, все еще охваченные свежим чувством близости, они позавтракали в постели. Руфь, в белой шелковой рубашке, с блестящей массой черных волос, распущенных по плечам, с белой кожей, светившейся так, словно ее только что натерли щеткой, являла собой само очарование и действовала на Шона крайне возбуждающе. Поэтому неудивительно, что в городскую управу они явились довольно поздно, заставив сторонников Шона изрядно поволноваться.

Подсчет голосов был в полном разгаре. В огороженной канатами части зала за столами, заваленными стопками небольших листочков бумаги розового цвета, молча сидели члены избирательной комиссии. Над каждым столом висела табличка с названием района и именем кандидата, а между столами расхаживали бдительные наблюдатели.

Все остальное пространство зала заполняла гудящая, шевелящаяся толпа мужчин и женщин. Перед тем как эта толпа поглотила их, Шон успел мельком заметить Гарри с Анной, которые с трудом двигались сквозь давку. Следующие минут десять он подвергался процедуре многочисленных рукопожатий, похлопываний по спине и устных пожеланий удачи, прерванных звоном колокольчика и наступившей наконец полной тишиной.

– Результаты выборов в Законодательное собрание от Ньюкасла…[105] – громко провозгласил перед затаившим дыхание залом тоненький голос, – мистер Роберт Сэмпсон – девятьсот шестьдесят восемь голосов. Мистер Эдвард Саттон – четыреста двадцать три голоса…

Все остальное потонуло в громе радостных восклицаний и стонов. Сэмпсон являлся кандидатом от Южно-Африканской партии, и Шон быстро пробился к нему сквозь окружающую толпу.

– Молодец, чертяка, старый вояка! – крикнул он, шлепнув его ладонью между лопатками.

– Спасибо, Шон. Похоже, у нас все идет как по маслу – я и не ожидал такого отрыва!

Они радостно пожали друг другу руки.

Утро продолжалось, интервалы напряженной тишины на фоне негромкого гула толпы после объявления каждого результата сменялись аплодисментами. Уверенность Шона в своей победе росла, его партия получала каждое ожидаемое ими место и даже то, которое они, заранее примирившись с этим, считали потерянным. Но вот снова раздался звон колокольчика, и все тем же бесстрастным голосом председатель избирательной комиссии наконец провозгласил последний результат:

– Результат выборов в Законодательное собрание от Ледибурга и низовья Тугелы…

Шон почувствовал в животе холодную пустоту – его охватило дурное предчувствие, сердце болезненно сжалось. Он ощутил, как застыло, одеревенело тело стоящей рядом Руфи, и нащупал ее руку.

– Полковник Гаррик Кортни – шестьсот тридцать восемь голосов. Полковник Шон Кортни – шестьсот тридцать один голос.

Ладонь Руфи крепко сжала его руку, но Шон на это пожатие не ответил. Оба стояли не шевелясь, как единственный крохотный островок среди бушующей бури криков и отчаянных стонов.

– Я думаю, нам стоит вернуться в гостиницу, дорогая, – тихо сказал Шон.

– Да, – так же тихо ответила она печальным, беспомощным голосом.

Руфь с Шоном двинулись к выходу, и толпа расступалась, давая им дорогу. С обеих сторон прохода на них смотрели лица, выражающие сожаление, радость, любопытство, равнодушие и торжествующее злорадство.

Они вышли на солнечный свет, пересекли улицу и направились к ряду наемных экипажей, а за спиной слышался приглушенный шум голосов – на расстоянии он казался криками диких животных.

Шон помог Руфи сесть в экипаж и собирался уже занять место рядом с ней, но вдруг вспомнил, что следовало бы сделать еще кое-что. Он поговорил с возницей, дал ему денег, потом повернулся к Руфи:

– Прошу тебя, дорогая, поезжай одна и дождись меня в номере.

– А ты куда?

– Должен же я поздравить Гарри с победой.

Плотно окруженный людьми Гарри все-таки заметил, как к нему приближается Шон, и сразу невольно напрягся – его совсем измучила не дающая душевного покоя внутренняя борьба между ненавистью и любовью к этому человеку.

Улыбаясь, Шон остановился перед ним.

– Молодец, Гарри! – сказал он и протянул ему руку. – Ты победил в тяжелой открытой борьбе, и я хочу пожать тебе руку.

Гарри выслушал эти слова, тщательно, с возрастающим пониманием обдумал их смысл и нашел, что они справедливы. Да, он боролся с Шоном и победил его. И этого никто уже у него не отнимет. Даже Шон. «Я его одолел, – подумал он. – В первый раз в жизни!»

Эта мысль принесла ему столь глубокое душевное наслаждение, что Гарри довольно долго не мог шевельнуться, тем более что-то сказать в ответ.

– Шон… – начал он и задохнулся, обеими руками схватил протянутую братом руку и с отчаянной силой сжал ее. – Шон, может быть, теперь… – прошептал он, – я бы хотел… то есть когда вернемся в Ледибург…

Он густо покраснел и замолчал. Быстро отпустив руку Шона, сделал шаг назад.

– Я подумал… может, как-нибудь выберешься в Теунис-Крааль, – промямлил он, – когда будет время. Все-таки наш с тобой родной дом… Господи, сколько воды утекло… У меня сохранился старый папин…

– Ни в коем случае! – перебив мужа, вдруг прошипела Анна.

Братья совсем не заметили, как Анна пересекла зал и неожиданно появилась рядом с Гарри. Глаза ее, окруженные затейливым узором морщинок, сверкали ненавистью на мертвенно-белом лице.

– Ни в коем случае, – снова прошипела Анна. И, взяв Гарри за руку, скомандовала: – Пойдем со мной.

Гарри покорно последовал за ней. Но все-таки обернулся, и в глазах его читалась отчаянная мольба. Он словно молил брата понять его и простить за эту слабость.

82

Как всякий человек, живущий в поясе тропических ураганов и способный предсказать сильный ветер по форме облаков и внезапно наступившему затишью, Руфь понимала, что ей теперь придется иметь дело с внезапными вспышками угрюмой ярости Шона, планы которого потерпели крушение. Приступы дурного настроения охватывали Шона нечасто и длились недолго, но она боялась их и старалась подготовиться заблаговременно – так всякий рачительный хозяин, чтобы минимизировать ущерб дому, принимает против урагана предупредительные меры.

Добравшись до гостиницы, она сразу послала за управляющим:

– Я хочу, чтобы через полчаса к нам в номер подали обед – но только не то, что у вас там в обычном меню. Что-нибудь особенное, лучшее.

Управляющий на мгновение задумался.

– Устрицы! – воскликнул он. – Нам как раз доставили бочку свежих устриц из Умхланга-Рокс.

– Прекрасно!

Руфи очень понравился быстрый ответ этого человека.

– Потом я бы мог подать копченый окорок, холодную оленину, холодного омара и салаты.

– И это отлично! А как насчет сыра?

– Грюйер. Данаблю. Камамбер.

– А вино?

– Шампанское?

– Да! – мгновенно согласилась Руфь, которая всегда беззастенчиво эксплуатировала слабость Шона к шампанскому. – Бутылочку «Вдовы Клико»… нет-нет, дайте подумать… три бутылочки.

– Прикажете сначала доставить вино?

– Немедленно. В серебряном ведерке и с лучшими вашими бокалами.

Потом Руфь занялась туалетом. Слава богу, она захватила с собой французские духи и утреннее платье из серого шелка – как раз для такой оказии. Она работала быстро, но умело, приводя в должный порядок лицо и прическу, а закончив, тихо села перед зеркалом, стараясь придать лицу умиротворенное выражение. После минутного критического созерцания сочла, что получилось вполне удовлетворительно. Волосы Руфь решила заплести в косички, именно с такой прической Шон впервые ее увидел, и такая прическа ему всегда жутко нравилась. Косички делали ее похожей на девочку.

– Прикажете открыть вино, мадам?

– Да, пожалуйста, – отозвалась она из спальни, а потом вышла поджидать первого натиска урагана.

Минут через десять Шон явился, как легкий зефир: в зубах сигара, руки в карманах штанов, с мечтательным выражением лица.

– Привет! – Увидев ее, он остановился и вынул сигару изо рта. – Какая прелесть!

Ага, он таки заметил, как она выглядит, значит ее прогноз на грозу оказался безнадежно неверным. Руфь весело засмеялась.

– В чем дело, чего ты смеешься? – мягко спросил Шон.

– Так, пустяки… Гляжу на нас с тобой и смеюсь. Шампанского хочешь?

– Безумная женщина. – Шон поцеловал ее. – Мне нравятся твои косички.

– И ты нисколько не расстраиваешься?

– По поводу результатов, что ли? Да, наверно, расстраиваюсь.

Он подошел к столу и, разлив шампанское по хрустальным бокалам, подал ей один из них и поднял свой:

– У меня есть тост: выпьем за короткую и столь захватывающую политическую карьеру Шона Кортни.

– Но ты же так хотел выиграть, а теперь вот…

Шон кивнул:

– Да, я всегда хочу побеждать. Но теперь, когда я проиграл… – Он пожал плечами. – Знаешь, что я тебе скажу? Меня уже стало немного тошнить от всех этих напыщенных речей и бесконечных рукопожатий. У меня такое чувство, что даже во сне на лице остается эта идиотская улыбка.

Он подошел к кожаному креслу и с удовольствием плюхнулся в него.

– А кроме того, есть еще кое-что. Иди ко мне, расскажу.

Подойдя, Руфь села Шону на колени и запустила руку ему под рубашку, с удовольствием ощущая мягкие густые волосы на груди, а под ними – упругие мышцы.

– Рассказывай, – сказала она.

И он стал рассказывать ей про Гарри. Говорил Шон медленно, не опуская ни единой подробности, с самого начала: и про его ногу, и про то, как они росли вместе, а потом и про Майкла. Какое-то время она молчала, и в ее глазах Шон видел боль из-за того, что когда-то он был любовником другой женщины.

– А Гарри знает, что Майкл твой сын? – наконец спросила она.

– Да. Анна ему рассказала однажды. В ту самую ночь, когда я уехал из Ледибурга. Он хотел убить меня.

– А почему ты уехал?

– Не мог больше оставаться. Гарри меня ненавидел за то, что я зачал его сына, а Анна – за то, что я не достался ей.

– Выходит, она еще этого хотела?

– Да. В ту ночь… в ту ночь, когда я уехал, Анна пришла ко мне и стала просить, чтобы я… – Он помолчал. – В общем, ты понимаешь, о чем я.

– Да, – кивнула Руфь; она все еще чувствовала боль из-за ревности и все-таки старалась понять мужа.

– Я отказался от нее, и она отправилась к Гарри и со зла рассказала ему о ребенке. Господи, какая же она дрянь, какая мерзкая стерва!

– Но если ей был нужен ты, почему она вышла за Гарри?

– Она ведь ждала ребенка. Думала, что меня убили на войне с зулусами, вот и вышла за него, чтобы у ребенка был отец.

– Понятно, – пробормотала Руфь. – Но зачем ты мне об этом рассказываешь?

– Хочу, чтобы ты поняла мои чувства к Гарри. После того что он выкинул по отношению к тебе на том собрании, не думаю, что ты испытываешь к нему теплые чувства. Но он не тебя пытался уязвить, он целил в меня. Я перед ним в неоплатном долгу… похоже, так и не сумею с ним расплатиться. Вот почему…

– Вот почему ты рад, что сегодня он одержал победу? – закончила за него Руфь.

– Да, – горячо ответил Шон. – Ты же понимаешь, как это важно для него, правда? Впервые в жизни он смог… ему удалось… – Он с досадой замахал руками, не умея найти нужные слова.

– Он смог состязаться с тобой на равных, – подсказала ему Руфь.

– Точно! – Шон ударил кулаком по подлокотнику кресла. – А когда я вернулся, чтобы поздравить его, он был готов со мной помириться. Он же пригласил меня в гости в Теунис-Крааль! И тут явилась эта чертова ведьма и увела его с собой. Но мне почему-то кажется, что у нас теперь все как-нибудь наладится.

Стук в дверь прервал его, и Руфь вскочила с коленей мужа.

– Это, наверно, обед нам доставили, – сказала она.

Но не успела Руфь преодолеть и половины пути до двери, как стук повторился с такой настойчивостью, что, казалось, вот-вот обвалится штукатурка.

– Иду! – раздраженно крикнула Руфь и распахнула дверь.

В комнату ворвалась толпа народа во главе с Бобом Сэмпсоном; непрерывно тараторя и размахивая руками, они подступили к Шону.

– В чем дело, черт вас всех побери? – вскричал он.

– Ты победил! – выкрикнул Боб. – Организовали пересчет голосов, и с перевесом в десять голосов ты победил!

– Вот это да! – задохнулся Шон. – А как же Гарри… Бедный Гарри! – продолжил он, но так тихо, что его услышала только Руфь.

– Открывайте шампанское – и пошлите еще за шампанским! У нас твердая победа – все прошли! – ликовал Боб Сэмпсон. – Так что выпьем за Южно-Африканский Союз!

83

– И на этот раз тоже. Опять он, столько раз уже, только он.

Гарри Кортни был пьян. Держа стакан обеими руками, Гарри глубоко утонул в кресле и кругообразными движениями вращал коричневую жидкость – она переливалась через край и оставляла пятна на его штанах.

– Да, – соглашалась Анна. – Опять он, и на этот раз тоже.

Она стояла к нему спиной, глядя в окно гостиничного номера на улицу, залитую светом газовых фонарей. Ей не хотелось, чтобы он видел ее лицо. Но голос ее звучал резко и злорадно:

– Теперь ты спокойно можешь снова писать свои книжонки. Ты ясно дал всем понять, какой от тебя толк; ты доказал и себе, и другим, на что ты годен.

Она принялась медленно, с чувственным наслаждением поглаживать ладонями предплечья. По спине ее прошел холодок, она беспокойно пошевелилась, и юбки ее зашелестели, как листья на ветру. Господи, как близка была опасность, какой страх ее охватил!..

– Ты, Гарри Кортни, неудачник, ничтожество. Всегда таким был, таким и останешься на всю жизнь.

Анна снова содрогнулась, вспомнив, как она испугалась. Он чуть не ускользнул от нее. Это началось в тот момент, когда объявили первый результат, и с каждой минутой это крепчало. У него даже голос изменился, стал значительно глубже, в нем зазвучала уверенность в себе. Как он странно тогда на нее поглядел – без прежней покорности, с зарождающимся презрением. А потом, когда разговаривал с Шоном Кортни, вообще взбунтовался. Она очень тогда испугалась.

– Неудачник, – повторила Анна.

В ответ она услышала то ли глоток, то ли вздох, а может, и то и другое. Анна ждала, что будет дальше, и вдруг тихо забулькала струйка бренди, стекая из бутылки в стакан. Она еще крепче обхватила себя руками, а потом улыбнулась, вспомнив, как объявили результат пересчета голосов. Как он вдруг съежился, как сморщилось его лицо, когда он повернулся к ней: все сразу куда-то пропало – и уверенность, и презрение; все это мгновенно улетучилось. Исчезло! Исчезло навсегда. Нет, Шон Кортни его не получит, она не отдаст его. Она поклялась себе в этом и клятву свою сдержит.

Как уже множество раз до этого, она снова прокрутила в уме все подробности той ночи. Той самой ночи, когда она дала себе эту страшную клятву.

Шел дождь. Она стояла на широкой веранде Теунис-Крааля, а Шон шагал по зеленым газонам к усадьбе, ведя на поводу лошадь. Промокшая рубаха прилипла к плечам и груди, борода тоже намокла от дождя и висела отдельными курчавыми прядками, и он был похож на озорного пирата.

– А где Гарри?

Она помнит и этот свой вопрос, и его ответ.

– Не волнуйся. Отправился в гости к Аде. К ужину вернется.

Потом он поднялся по ступенькам к ней, встал рядом, высокий, и его пальцы, холодные от дождя, притронулись к ее руке.

– Тебе сейчас надо особенно беречься. – Он взял ее за локоть и повел в дом. – Не стой так долго на холоде.

Через стеклянные двери они вошли внутрь. Макушка ее едва доставала ему до плеч. Он глядел на нее, и в глазах его светилась нежность и благоговейный страх, как и у всякого мужчины при виде беременной женщины.

– Ты же славная женщина, Анна, черт побери, и ребенок у тебя будет такой же славный, вот увидишь.

– Шон! – воскликнула она.

О, она прекрасно помнила, как само подкатило к ее гортани это имя, с какой болью оно сорвалось с ее губ. Она помнила этот яростный порыв, который толкнул ее к нему, помнила, как прильнула она к Шону всем телом, как прогнулась ее спина, как прижалась она к нему бедрами, как жаждало ее лоно принять его мужское естество. Помнила эти его жесткие, словно наэлектризованные, волосы под своими пальцами, когда она притянула к себе его голову, помнила вкус его раскрытых теплых и влажных губ.

– Ты что, с ума сошла?

Он попытался оторваться от нее, но она сопротивлялась, отчаянно цеплялась за него, прорываясь сквозь защиту его сильных рук. Ей снова удалось обнять его, и она прижалась лицом к его груди:

– Я люблю тебя. Прошу тебя, прошу тебя… Ты же видишь, как я люблю тебя. Ну позволь мне обнять тебя, мне ничего больше не надо. Я просто хочу обнять тебя.

– Да отстань же ты от меня!

Она помнила, как Шон грубо оторвал от себя ее руки, она словно сейчас чувствовала, как он швырнул ее на стоящий возле камина диван.

– Ты теперь жена Гаррика, а скоро станешь матерью его ребенка. Прибереги свой темперамент для него.

Он приблизил лицо к ней почти вплотную:

– Я тебя не хочу, понятно? Тронуть тебя сейчас для меня все равно что тронуть собственную мать. Ты – жена Гаррика, и, если ты еще хоть раз посмотришь на другого мужчину, я убью тебя. Я убью тебя голыми руками.

От этих его слов любовь мгновенно застыла, свернулась, как сворачивается кровь, и превратилась в ядовитую ненависть. Анна вцепилась ногтями ему в лицо, по щекам его и по бороде потекла кровь. Он схватил ее за руки. Она извивалась, дергалась всем телом, пытаясь вырваться.

– Свинья! Грязная, грязная свинья! – визжала она. – Говоришь, жена Гаррика? И ребенок, говоришь, Гаррика? Так знай же, я ношу твоего ребенка! Это чистая правда! Он твой, и Гаррик тут ни при чем!

Он испуганно попятился.

– Не может этого быть, – прошептал он. – Ты все врешь.

Она шагнула к нему:

– А ты разве не помнишь, как прощался со мной, когда уходил на эту чертову войну? Не помнишь ту ночь в фургоне? Не помнишь? Неужели? Неужели не помнишь?

– Да отстань ты от меня, оставь меня в покое. Мне надо подумать. Я же ничего не знал.

И ушел. Слышно было, как с грохотом захлопнулась дверь кабинета, а она так и стояла, не двигаясь, посреди комнаты, пока бурные волны злости не утихли и над ними не показались черные рифы ненависти.

Теперь она видела себя в спальне, она одна стояла перед зеркалом и бормотала слова своей клятвы:

– Ненавижу. Но погоди, клянусь, я у тебя кое-что отберу. Гаррик теперь будет не твой, а мой. Теперь он будет принадлежать только мне.

Анна вынула из прически шпильки, бросила их на пол, и тяжелые волосы упали ей на плечи. Обеими руками она скомкала их, приподняла и яростно спутала. Закусила губу, да так сильно, что почувствовала солоноватый вкус крови во рту.

– Боже, как я его ненавижу, как ненавижу, – шептала она, не обращая внимания на боль.

Обеими руками Анна схватила себя за ворот платья, рванула в стороны и без особого интереса посмотрела в зеркало на свои круглые набухшие соски, уже начинающие темнеть, обещая скорое разрешение от бремени. Она сбросила туфли.

– Ненавижу.

Наклонившись, Анна запустила руки под нижние юбки. Сбросила панталоны, переступила через них. Подняв, рванула их пополам и бросила на пол рядом с кроватью. Резко махнула ладонью по туалетному столику; сметенные с него флаконы с косметикой упали и разбились, одна из баночек пыхнула на нее облаком пудры, и она вдруг почуяла густой, удушающий запах пролитых духов.

Потом Анна долго лежала одна. В комнате стало уже почти темно. Она ждала, когда вернется Гарри.

Анна отвернулась от окна и торжествующе посмотрела на мужа: теперь он никуда от нее не денется.

«Я сдержала клятву», – подумала она и подошла к креслу.

– Бедняжка Гарри, – тихонько, но с чувством промурлыкала она, постаравшись, чтобы голос звучал мягко. Протянув руку, она убрала волосы с его лба.

Он удивленно поднял голову, и в глазах его засветилась жажда ласки.

– Бедняжка ты мой. Завтра поедем домой, в Теунис-Крааль.

Она подвинула бутылку на столике поближе к нему. Поцеловала его, едва коснувшись губами щеки, и отправилась в спальню. Улыбка играла у нее на лице – теперь ей ничего не угрожает, теперь она в безопасности, он слаб и безволен, он полностью у нее в руках.

84

Четыре месяца пролетели быстро. Шон постоянно занимался тысячей разных дел, в число которых входили новые обязанности его должности, горы писем и другой корреспонденции, собрания и заседания, а также встречи с просителями, интриганами и авантюристами. Поэтому сахарным планам Майкла он оказал лишь символическое сопротивление. Майкл отправился на побережье, купил землю, а заодно серьезно увлекся старшей дочерью продавца. Эта юная дама имела сомнительную репутацию и была одной из немногих разведенок в Натале. Когда скандал дошел до ушей Шона, он, в глубине души довольный тем, что целомудрие Майкла наконец-то порушено, сел в свой «роллс-ройс» и помчался срочно его спасать. Он вернулся в Ледибург вместе с кающимся Майклом. Уже через две недели эта дамочка выскочила замуж за какого-то коммивояжера и уехала из Тонгаата в Дурбан, и тогда Майкл снова получил разрешение вернуться в Тонгаат и начать обустройство плантации сахарного тростника.

Руфь больше не сопровождала Шона в его частых разъездах. Она довольно быстро округлилась в талии, ее стали одолевать разные легкие недомогания, особенно по утрам, и она оставалась в Лайон-Коп, где вместе с Адой большую часть свободного времени посвящала проектированию и изготовлению одежды для будущего ребенка. Посильное участие в этом принимала и Сторма. Детская шерстяная кофточка, которую она вязала уже три месяца, должна была прекрасно сидеть на ребенке – при условии, что он будет горбат и одна рука у него будет в два раза длиннее другой.

Дирк, с раннего утра до позднего вечера по горло загруженный работой в должности надсмотрщика в Махобос-Клуф, уже практически не находил времени для развлечений. В Ледибурге теперь у Шона работала мощная шпионская сеть, и о редких визитах Дирка в город ему докладывали во всех подробностях.

А по другую сторону от Ледибурга стоял, словно погрузившись в печальные думы, захиревший и обветшавший от недостатка любви большой дом имения Теунис-Крааль. По ночам в нем горело бледно-желтым квадратом единственное окно, за которым одиноко сидел за своим столом Гарри Кортни. Перед ним лежала жалостно тоненькая стопка бумаги. Он часами смотрел на нее невидящим взглядом. Внутри у него все высохло, он лишился жизненных соков и замену им искал в бутылке, которая всегда находилась рядом с ним.

Дни складывались в недели, недели – в месяцы, время текло незаметно, и он бездумно плыл по его течению.

Каждый день он отправлялся к загонам и, прислонившись к тяжелой ограде, наблюдал за своими чистокровными лошадками. Час за часом он стоял неподвижно, и порой ему казалось, что он покидает на время собственное тело и перевоплощается в этих великолепных животных с лоснящейся шкурой. Ему казалось, будто это его копыта глубоко вонзаются в почву во время бега, его ржание разносится по полям, его мышцы сокращаются и работают во время яростной случки колышущихся тел.

Однажды днем его застал здесь Ронни Пай. Он тихонько подошел и встал рядом с ним; Гарри даже не подозревал о его присутствии, не знал, что тот разглядывает его напряженно-бледное лицо, искаженное прорезавшимися вокруг губ и под бледно-голубыми глазами морщинами боли, сомнений, страстного желания и острой тоски.

– Здравствуй, Гарри, – сказал он тихо.

Поняв, что в голосе его прозвучала жалость, Ронни решительно подавил ее. Сейчас не время для жалости и слюнтяйства, решительно подумал он и взял себя в руки.

– А-а-а, это ты, Ронни, – сказал Гарри, слегка повернувшись к нему и смущенно улыбнулся. – Ты по делу или просто так?

– По делу, Гарри.

– Насчет долга?

– Да.

– И что ты от меня хочешь?

– Может, поедем в город, обсудим все у меня в кабинете?

– Прямо сейчас?

– Да, если ты не против.

– Хорошо, – сказал Гарри и медленно выпрямился. – Поехали.

Они перебрались через гребень холма и спустились к бетонному мосту над Бабуиновым ручьем. Оба молчали: Гарри – потому что в груди у него зияла пустота, а Ронни Пай – потому что ощущал стыд из-за того, что он сейчас собирался сделать. А собирался он отобрать у Гарри родной дом, выгнать его на улицу, пустить по миру, где у него не останется ни единого шанса выжить.

У моста они, не сговариваясь, остановились, чтобы дать лошадям отдых, и молча сидели в седлах, представляя собой совершенно нелепую пару. Один – худой, в слегка измятой одежде, с суровым, изнуренным от перенесенных страданий лицом – сидел неподвижно. Другой – в дорогом костюме, пухленький и краснолицый, что не могла скрыть даже ярко-рыжая борода, – все время суетливо ерзал в седле.

За рекой, на другом берегу признаков жизни почти не наблюдалось. Над трубой фабрики по переработке коры прямо в горячее небо медленно поднимался длинный хвост дыма, черный мальчуган гнал к реке скот на водопой, доносилось пыхтение, стук и лязг локомотива, маневрирующего на товарной станции; в остальном Ледибург словно окутывала дрема в жарком воздухе летнего дня.

Вдруг на открытой, заросшей травой равнине перед нагорьем Ронни заметил какое-то быстрое движение и с облегчением сосредоточил на нем внимание.

Там быстро скакал какой-то всадник – и даже на таком расстоянии Ронни сразу его узнал.

– Дирк скачет, – проворчал он.

Гарри приподнялся на стременах и стал всматриваться в даль. Всадник слился с лошадью в одно целое; казалось, лошадь едва касается копытами почвы и с землей ее связывает только клубящийся позади бледный шлейф пыли.

– Черт побери, этот дьяволенок неплохо держится в седле.

Поневоле восхищаясь всадником, Ронни мрачно покачал головой; капелька пота отделилась от копны его волос и покатилась по щеке.

Всадник выехал на дорогу, круто развернул лошадь и снова прижался к ее шее, прибавив ходу. Двигались они так ритмично и грациозно, с такой мощью, что оба наблюдающих за ним даже умилились.

– Ты только посмотри, как он скачет! – присвистнул Ронни. – Не думаю, что в Натале найдется еще кто-нибудь, кто смог бы догнать эту лошадку.

– Думаешь? – спросил Гарри; голос его сразу ожил, губы сложились в сердитую гримасу.

– Будь я проклят, если это не так.

– У меня есть такая лошадка. Жеребчик, кличка Грей Уэзер. На пересеченной местности я готов поставить его против любого жеребца Шона Кортни.

Тут в голове Ронни Пая мелькнула одна мысль. Сощурив глаза, он следил за Дирком Кортни, гнавшим Солнечную Плясунью к фабрике, а сам пытался рассмотреть эту мысль со всех сторон. Когда лошадь и всадник пропали из виду за высокими воротами, Ронни повернулся к Гаррику:

– А ты бы поставил на своего жеребчика хорошие деньги?

– Да я жизнь свою готов на него поставить, – свирепым голосом ответил Гарри.

«Ну хорошо, – подумал Ронни, – по крайней мере, здесь я могу дать ему шанс. Все решит судьба, и меня обвинить будет не в чем».

– А Теунис-Крааль поставил бы на него? – задал он следующий вопрос.

Повисла долгая пауза.

– Что ты имеешь в виду? – прошептал наконец Гарри.

– Если выиграешь, я порву долговую расписку на Теунис-Крааль.

– А если проиграю?

– Ферма будет моей.

– Нет! – крикнул Гарри. – Нет, черт побери! Это уж слишком.

Ронни равнодушно пожал плечами:

– Да я просто так подумал… Наверно, ты и сам понимаешь. Против Шона у тебя мало шансов.

У Гаррика перехватило дыхание: этот вызов, словно копье, пронзил ему сердце. Ему предлагают прямую схватку с Шоном, и отказаться – значит признать, что он, Гарри, никогда не одержит победу.

– Я принимаю пари.

– Целиком? Против денег ты ставишь все, что у тебя осталось в Теунис-Краале?

– Да, черт бы тебя побрал. Да! Сам увидишь, сколько у меня шансов против него.

– Нам с тобой лучше составить письменный договор, как полагается, – осторожно предложил Ронни. – А потом я подумаю, как все это устроить с Шоном.

Он коснулся шпорами боков лошади, и они двинулись через мост.

– Да, кстати, лучше пока никому не говорить о нашем пари. Сделаем вид, что это просто состязание.

Гарри кивнул. Но в тот же вечер в письме Майклу Гарри сообщил о договоре и попросил его участвовать в скачках на жеребце по кличке Грей Уэзер.

За два дня до состязания Майкл по секрету сообщил об этом бабушке. Ада немедленно отправилась в Теунис-Крааль и попыталась отговорить Гарри от этой авантюры, но у нее ничего не вышло. Гарри упорно, до фанатизма, стоял на своем. Ставка для него ничего не значила, главной для него была перспектива победы.

У него есть Грей Уэзер, и на нем поскачет Майкл. На этот раз он обязательно победит. Да, на этот раз все будет по-другому!

85

Шон с Дирком в предутренней полутьме шагали по дорожке к конюшне. Вдоль нагорья собирались багровые тучи, освещаемые лучами прячущегося солнца; над посадками акации носился ветер, с шумом раскачивая деревья.

– Ветер-то северный, – проворчал Шон. – Скоро начнется дождь, еще до сумерек.

– А Солнечная Плясунья любит дождик, – возбужденно отозвался Дирк.

Шон искоса бросил на него взгляд.

– Дирк, если ты проиграешь сегодня… – начал он, но Дирк тут же оборвал его.

– Не проиграю, – сказал он. И твердо повторил еще раз, как клятву: – Нет, я не проиграю!

– Эх, тебе бы такой решимости да на дела поважнее…

– Поважнее! Папа, а это дело что, не важное? Да важнее дела у меня в жизни не было!

Дирк даже остановился и, повернувшись к отцу, схватил его за рукав:

– Как ты не понимаешь, папа, я же делаю это ради тебя!

Шон посмотрел на него, и то, что он увидел в лице сына, в этом красивом лице, заглушило все его возражения.

«В чем я мог ошибиться с тобой? – задал он сам себе вопрос, в котором любовь к сыну была запятнана отвращением. – Откуда в тебе эта кровь, почему ты такой?» – вопрошала его оскорбленная презрением к сыну гордость.

– Спасибо, – сухо ответил он, высвободил руку и направился к конюшне.

Размышляя о Дирке, Шон больше ничего не видел вокруг и, только зайдя во двор конюшни, заметил Мбежане.

– Нкози, я вижу тебя, – торжественно приветствовал его Мбежане, вставая с резной табуретки.

– И я тоже вижу тебя! – радостно воскликнул Шон.

Однако он тут же взял себя в руки, поскольку демонстрация чувств перед младшими могла смутить Мбежане.

– Как твое здоровье? – степенно спросил он и сдержал желание слегка ткнуть кулаком в раздувшийся, полный достоинства живот зулуса, напомнив самому себе, что Мбежане заботливо культивирует свою избыточную плоть и жирок, желая продемонстрировать всему остальному миру, что жизнь у него сложилась.

– Я здоров, – заверил его Мбежане.

– Твой приход доставляет мне огромное удовольствие.

– Нкози, когда наступает важный день, мы с тобой должны быть вместе, как это бывало и прежде.

При этих словах Мбежане в первый раз позволил себе улыбнуться, и его улыбка в секунду превратилась в озорную ухмылочку, на что Шон ответил ему тем же. Следовало догадаться, что Мбежане никогда не пропустил бы столь важного события, как драка, охота или состязание.

Потом Мбежане повернулся к Дирку.

– Окажи нам сегодня честь, – обратился он к нему таким строгим тоном, словно говорил с одним из собственных сыновей. – Мы с твоим отцом будем смотреть на тебя.

Он положил огромную черную лапищу Дирку на плечо, словно благословляя его, потом повернулся и махнул конской мухобойкой поджидающим за его спиной конюхам:

– Приведите лошадь!

Двое зулусов вывели кобылу. Она слегка пританцовывала на ходу, звонко выстукивая копытами по мощеному двору. Поджарая, как гончая, высоко задрав голову и прядая ушами, она при виде Дирка сморщила мягкие бархатистые ноздри и громко заржала.

– Привет, девочка! – сказал Дирк и направился к ней.

При его приближении кобылка вращала глазами, сверкая белками, и озорно прижимала изящные ушки.

– Ну-ну, прекрати эти глупости, – сделал ей внушение Дирк, и она угрожающе обнажила желтые зубы и вытянула к нему тонкую, змееподобную шею.

Он протянул к ней руку, она зажала между своими ужасными зубами его пальцы и нежно прикусила их. А потом, закончив притворяться, фыркнула, пряднула ушами и потыкалась носом ему в грудь и в шею.

– Где ее попона? Ее покормили? Положите в машину седло и узду! – выкрикивал Дирк вопросы и приказания конюхам, а сам любовно гладил морду Солнечной Плясуньи.

Сколько же противоречий кроется в одном человеке! Шон с тяжелой, томительной, как этот алый рассвет, печалью в сердце смотрел на своего сына. «Где же я мог ошибиться?» – думал он.

– Нкози, я буду сопровождать лошадь, – сказал Мбежане. Почувствовав настроение Шона, зулус постарался отвлечь его.

– Человеку твоего положения лучше поехать со мной в машине, – возразил Шон.

Он получил поистине дьявольское удовольствие, когда заметил быстрый испуганный взгляд, который Мбежане бросил на стоящий в конце двора огромный сияющий «роллс-ройс».

«У него глаза как у чудовища», – подумал Мбежане и быстро отвел взгляд от автомобиля.

– Я буду сопровождать лошадь и следить, чтобы ничто не причинило ей вреда, – твердо заявил он.

– Как хочешь, – не стал больше спорить Шон.

Небольшая процессия тронулась по направлению к Ледибургу. Двое конюхов вели под уздцы накрытую клетчатой шерстяной попоной лошадку, Мбежане степенно вышагивал вслед за ними, его маленькие черные сыновья несли за ним резную табуретку и копья.

Через два часа «роллс-ройс» Шона выкатил на поле позади скотопригонных дворов. Глядя прямо перед собой, вцепившись в баранку обеими руками с такой силой, что побелели костяшки пальцев, Шон не слышал ни криков приветствий, не видел праздничной толпы с флагами, пока машина резко не остановилась; руки его постепенно оттаяли и оторвались от рулевого колеса. Он сделал медленный выдох, застывшие мышцы лица обмякли, и на губах заиграла неуверенная, но торжествующая улыбка.

– Надо же, получилось! – проговорил он таким тоном, будто не вполне ощущал в этом уверенность.

– Ты прекрасно вел машину, дорогой, – отозвалась Руфь тоже несколько хриплым голосом и ослабила хватку: во время пути она обнимала Сторму так, словно хотела защитить от неведомой опасности.

– Надо было меня посадить за руль, папа, – сказал Дирк, который сидел, развалившись на заднем сиденье рядом с седлом и прочими предметами упряжи.

Шон с яростью обернулся к нему, но Дирк оказался проворнее. Не успел Шон подобрать подходящие к случаю слова, как он быстро распахнул дверцу и его поглотила успевшая собраться вокруг автомобиля толпа. Шону оставалось только проводить его сердитым взглядом.

– Здравствуй, Шон. Рад тебя видеть.

Деннис Петерсен открыл перед ним дверцу, и Шон торопливо скроил на лице улыбку:

– Здравствуй, Деннис. Надо же, сколько народу.

– Со всей округи съехались, – заверил его Деннис.

Они пожали друг другу руки и с удовлетворением оглядели поле. Здесь и там вдоль ограды вокруг скотопригонных дворов стояло не менее пятидесяти экипажей; открытый фургон приспособили под буфет с закусками, горячим кофе в серебряных кофейниках и горами выпечки. Возле ворот уже разгорелась собачья драка, а в толпе с радостными воплями шныряли, гоняясь друг за другом, мальчишки в уже успевших изрядно помяться воскресных костюмчиках.

– А кто устроил все это убранство? – спросил Шон, оглядывая трепещущие на ветру флаги на шестах, обозначающих финишную линию, и флажки на канатах, огораживающих широкую беговую дорожку, которая вела прямо к ним.

– Городской совет. Его на прошлой неделе выбрали.

– Отлично.

Шон посмотрел в сторону загона, где сейчас находились лошади. Вдоль ограды тянулась плотная толпа народу, но он увидел, как через ограду лезет Дирк и под аплодисменты зевак прыгает рядом с Солнечной Плясуньей.

– Симпатичный у тебя парень, – заметил Деннис, который тоже смотрел туда, но что-то в его тоне явно давало понять: «Но я очень рад, что он не мой».

– Спасибо, – отозвался Шон с некоторым вызовом, что не укрылось от Денниса, и он иронически улыбнулся.

– Пойдем поговорим с другими судьями… да и Гаррик вон уже ждет, – сказал Деннис, мотнув головой в сторону стоящего в конце дорожки экипажа.

Шон тоже посмотрел туда – в первый раз, как ни горько было это осознать. Рядом с экипажем вместе с Паем, Эразмом и отцом стоял Майкл. Высокий и стройный, в черных сапогах для верховой езды, плотно облегающих ноги, в открытой рубашке белого шелка, подчеркивающей его широкие плечи, он стоял, прислонившись к колесу. А над ним на заднем сиденье рядышком помещались Ада и Анна. Шона вдруг охватила злость оттого, что Ада находится с ними.

– Матушка. – Он поприветствовал ее без улыбки.

– Здравствуй, Шон.

Он никак не мог постигнуть ни смысл ее интонации, ни выражение ее лица. Что она чувствовала, – сожаление или, быть может, вопреки собственному сердцу, несогласие с ним? Долгую минуту они смотрели друг другу в глаза, но потом Шон отвел взгляд: раздражение сменилась чувством вины. Правда, он не понимал, откуда взялось это чувство: разве что причиной стало исполненное печали осуждение, которое он прочел в глазах Ады.

– Здравствуй, Гарри, – сказал Шон.

Он попытался улыбнуться, хотел было протянуть брату правую руку, но вовремя понял, что рука его будет отвергнута, и причиной тому – все то же осуждение в глазах Гарри, которое он читал во взгляде Ады. Он облегченно вздохнул, только когда повернулся к Майклу:

– Здравствуй, Майк. Ну что, не боишься штаны потерять?

– Смотри, как бы вам самим не сесть в лужу!

И оба весело рассмеялись, настолько очевидно довольные друг другом, что Анна беспокойно заерзала на сиденье.

– Нельзя ли поскорее, Ронни? – резко сказала она.

– Да-да, – торопливо согласился Ронни Пай. – Что ж… А где наш юный Дирк? Надо срочно его отыскать.

Они покинули женщин и группой двинулись сквозь толпу к загону. Там стоял Дирк, пересмеиваясь с двумя девицами, в которых Шон узнал дочерей одного из фабричных мастеров. Обе с таким откровенным обожанием смотрели на Дирка, что в груди Шона невольно поднялась волна снисходительной гордости за сына. Дирк небрежно отстранил девиц и направился навстречу отцу со спутниками.

– Все готово, папа, – сказал он.

– Вижу, – проворчал Шон.

Он ждал, что сын проявит вежливость и поздоровается с остальными, но Дирк, не обращая на них внимания, сразу обратился к Ронни Паю:

– Я вас слушаю.

– Что ж. Состязание между жеребцом Гарри Кортни по кличке Грей Уэзер и кобылой Шона Кортни Солнечной Плясуньей. Это состязание чести – владельцы ставок не делают. По рукам?

– Хорошо, – сказал Шон.

Гарри раскрыл было рот, потом решительно закрыл и кивнул. Развернув носовой платок, вытер взмокший лоб.

– Дистанция около пяти миль вокруг четырех пунктов. Первый пункт обозначен столбами на этом поле. Второй – указатель северо-восточной границы фермы Теунис-Крааль. – Ронни указал на возвышающийся над ними гребень нагорья, чей покрытый травой склон золотился в лучах утреннего солнца; там и сям на нем виднелись темно-зеленые полоски кустарника. – Третий – бассейн с травильным раствором номер три на ферме Махобос-Клуф, он расположен вон за теми деревьями, отсюда не видно. – Рука Ронни описала широкую дугу над гребнем возвышенности и остановилась, указывая на кудрявые купы эвкалиптов. – Но вы ведь оба знаете, где это, так?

– Еще бы, – сказал Дирк.

Майкл молча кивнул.

– И четвертый, финишный пункт – тот же, что и стартовый, здесь на этом поле.

Он указал пальцем на два столба, на которых весело трепетали флаги.

– На границе Теунис-Крааля и в пункте возле бассейнов с раствором мы выставили контролеров, и вы должны обязательно объехать их с внешней стороны. Теперь насчет судей… Это мистер Петерсен, мистер Эразм и я. Все споры и недоразумения, касающиеся правил и их толкования, будем решать мы…

Ронни продолжал говорить, а Шон чувствовал, как нарастает его возбуждение и поднимается от живота вверх, к рукам, и по предплечьям бегут мурашки. То же возбуждение охватило всех остальных, а у Ронни даже голос изменился. Шон не понимал, что лисье нетерпение на лице банкира вызвано сознанием того, что это соревнование может принести ему больше, гораздо больше, чем любому из них. Зато Гаррик все понимал и смотрел на шевелящиеся губы Ронни как загипнотизированный.

– Итак, на этом все, – закончил Ронни. И обратился к наездникам: – А вы седлайте лошадей и приводите их на старт.

Судьи ушли, оставив четырех Кортни одних.

Первым заговорил Гарри.

– Шон, – сказал он, глядя на него страдальческим взглядом, – я думаю, что ты должен знать… – Не закончив, он замолчал.

– Что? – отрывисто спросил Шон.

Услышав вопрос, да еще заданный таким тоном, Гаррик выпрямился. Выражение его глаз сразу изменилось, и Шон увидел в его взгляде нечто такое, чего увидеть совсем не ожидал: гордость.

– Не важно, – ответил Гаррик.

Он расправил плечи, повернулся и решительной, энергичной походкой зашагал к своей лошади.

– Удачи тебе, Майк, – сказал Шон, хлопнув его по руке.

– И вам тоже.

Майк двинулся вслед за Гарриком, но вдруг остановился и повернулся к Шону:

– Что бы там ни болтали, Шон, я уверен, что ты здесь ни при чем.

Он зашагал прочь.

– Черт побери, что он хотел этим сказать? – озадаченно пробормотал Шон, но Дирк отвлек его от этих мыслей.

– Зачем тебе это надо, папа? – возмущенно спросил он.

– Что именно? – отозвался Шон, непонимающе глядя на сына.

– Желать ему удачи. Зачем тебе надо желать ему удачи? Я участвую в скачках за тебя, а не он. Я твой сын, а не он!

Обе лошади с седоками двигались рядышком к старту, и вместе с ними перекатывалась волна шума и говора в толпе.

Шон шагал рядом с Солнечной Плясуньей, и Дирк, склонившись к нему с седла, внимательно слушал его советы.

– Как будешь подъезжать к болоту, скачи аккуратно, не гони, на топком грунте ей потребуются все силы. Пускай Майкл вырвется вперед, ноги у его жеребца крепкие, сильные, хотя сам он тяжелый. Лучше двигай прямо за ним, пусть он предложит тебе путь. За болотом можешь его догнать, а на спуске и обогнать, там гони во весь опор. Вверх по склону и по гребню тоже ты должен идти впереди до самого бассейна с раствором.

– Хорошо, папа.

– А когда снова спустишься, держись подальше от плантации ван Эссена, там почва потверже. Так ты можешь сократить его преимущество на болоте. Мне кажется, Майк сразу пойдет прямо, но ты должен выбрать более длинный путь, поставь скорость Плясуньи против силы Грея.

Они добрались до старта, и толпа рассыпалась вдоль ограничительных канатов. На пути двух всадников лежал узкий проход сквозь людскую массу, за ней – болото с обманчиво пышными травами, скрывающими под собой наполненные вязкой грязью ямы-ловушки. А дальше – долгий подъем на гребень нагорья. Маршрут длинный. И не менее трудный.

– Всадники готовы? – осведомился Ронни Пай с боковой линии. – Шон, уйди, пожалуйста, с поля.

Шон положил руку Дирку на колено.

– Ну, мальчик, посмотрим, на что ты способен, – сказал он, нырнул под канаты и слился с толпой.

Солнечная Плясунья нервно переступала с ноги на ногу, вставала на дыбы и мотала головой так, что ее грива в солнечном свете переливалась красным золотом. На плечах ее темными пятнами выступил пот. Майкл кружил Грея Уэзера на месте, стараясь мягко удерживать его; то и дело наклоняясь, он похлопывал коня по шее, что-то потихоньку говорил ему, и тот, чтобы лучше слышать, разворачивал к нему уши.

– Тихо! Прошу вас, тишина! – закричал Деннис в мегафон; гул голосов стих и превратился в выжидательный шелест. – Теперь слушайте мои команды! – крикнул он, обращаясь к всадникам. – Встать надо пошире и двигаться рядом.

Они отъехали от столбов и встали рядом. Дирк коснулся Плясуньи шпорой, и та отпрыгнула, выбросив копыта прямо в ногу Майкла.

– Держи свою чертову клячу! – зарычал он на Майкла. – Не дави на меня!

– Ты что психуешь, а, Дирки? – спросил Майкл и послушно отвел лошадь подальше.

– Пошел к черту! Сейчас покажу тебе, кто из нас психует! – крикнул Дирк, резко потянул на себя узду, и Плясунья протестующе замотала головой.

– Кругом, кругом, развернитесь кругом! – пророкотал искаженный мегафоном голос Денниса.

Они развернулись, встали в одну линию и пошли; до старта оставалось двадцать ярдов. Солнце блестело на словно отполированных крупах, один из которых отливал потускневшим золотом, другой был темно-рыжий. По толпе, словно ветерок по траве, пробежал негромкий вздох.

Оставалось десять шагов, и Плясунья заторопилась, зашагала шире, размашистее и несколько боком.

– Держать равнение! Ехать рядом! – скомандовал Деннис.

Дирк, натянув повода, грубо одернул кобылу, раздувающую побелевшие от напряжения ноздри.

Опустив руки с поводьями, Майкл двигался рядом. Большой рыжий жеребец ступал, высоко поднимая ноги, как бы подчеркивая, что идет шагом, подчиняясь силе.

Когда до старта оставалось шагов пять, всадники ниже пригнулись в седлах, лошади одновременно ускорили поступь и вместе подошли к линии старта.

– Пошел! – заорал Деннис, и тот же крик сотнями голосов прокатился по всей толпе зрителей.

Двигаясь все так же рядом, скакуны легко и свободно, шаг в шаг перешли на галоп. Оба наездника слегка привстали на стременах, чтобы удерживать лошадей от безрассудно бешеной скачки. В полумиле их ждало болото, за ним – пять миль горной местности с твердой каменистой землей, оврагами и колючим кустарником. Они пулей проскакали проход между вопящими людьми и вырвались на открытый простор.

Толпа рассыпалась, каждый старался найти позицию поудобнее для наблюдения за скачкой. Шон побежал вместе со всеми, расстегивая на ходу футляр с биноклем и взволнованно хмыкая посреди общих криков и смеха.

Руфь ждала его рядом с автомобилем. Обхватив супругу за талию, Шон поднял ее на капот.

– Шон, оцарапаешь краску, – протестовала она, вцепившись в шляпку и опасно балансируя на высоком округлом капоте машины.

– Да черт с ней, с этой краской! – засмеялся он. Вскарабкавшись туда же, он встал рядом, и она прижалась к нему, чтобы не упасть. – Вон они!

Далеко на равнине прямо к ярко-зеленому пятну болота мчались два всадника. Шон поднес к глазам бинокль, настроил фокус и вдруг увидел их так близко, что ему показалось, будто он слышит топот копыт. Мощно работая огромными плечевыми мышцами, Грей Уэзер с каждым прыжком вырывался вперед. Солнечная Плясунья отстала, но следовала за ним по пятам, выгнув дугой шею из-за натянутых поводьев. Дирк сдерживал ее, сидя прямо и прижав локти к бокам.

– Чертенок умеет слушать умные советы, – проворчал Шон. – Я боялся, что он уже начнет работать хлыстом.

Через разделяющее их расстояние Шон осязаемо чувствовал решимость Дирка во что бы то ни стало победить, он видел это по его посадке, по тому, как он держит плечи, по жесткому положению рук. Единственного он не видел: горячей ненависти на лице сына и в его пылающих глазах, которых он не спускал со спины Майкла.

Звонкий топот копыт о твердую почву стал глуше: они достигли болота. Теперь из-под копыт Грея летели комья влажной глины, и один из них ударил Дирка в грудь, оставив грязное пятно на его белоснежной шелковой рубашке. Аллюр Плясуньи изменился: она почувствовала мягкую почву.

– Спокойно, девочка. Тихо, тихо, девочка, – шептал Дирк, крепко сжимая коленями ее бока, чтобы она чувствовала себя увереннее.

Трава хлестала ему по шпорам, а впереди Грей уже успел попасть в грязевую яму, преодолел ее и скрылся в высоких густых зарослях папируса. Началось собственно болото.

– А старик был прав, – в первый раз улыбнулся Дирк.

Майкл с трудом пробивался сквозь заросли, приминая их и прокладывая путь для Дирка, – теперь его кобылке преодолевать болото было чуть ли не в два раза легче. Уже дважды Грей проваливался по живот в ямы, наполненные вяжущей черной жижей; чтобы выбраться, ему приходилось вставать на дыбы, в то время как Дирк объезжал их по краю.

Обе лошади блестели от налипшей грязи, а всадники насквозь промокли по пояс, а выше их сплошь покрывали грязные пятна. Болото источало смрадный запах, какой бывает в свинарнике: прорываясь на поверхность, зловеще булькал болотный газ. Вокруг носились тучи потревоженных насекомых, с испуганным криком пролетела какая-то птица, похожая на длиннохвостого бархатного ткача. А они все пробивались через густые заросли папируса. Острый как бритва лист резанул щеку Майкла; смешиваясь с грязью, кровь побежала к подбородку и закапала на рубашку.

Наконец почва под ними стала тверже, в сплошных зарослях папируса показались большие просветы, вот и они остались позади, и Грей выскочил на первый склон нагорья. Теперь он скакал тяжело, с каждым шагом похрапывая, и Плясунья стала его догонять.

– Тебе конец! – крикнул Дирк Майклу, когда они поравнялись. – Встретимся на финише!

Нагнувшись, он прижался к холке кобылы, пришпорил ее и одновременно пустил в дело хлыст.

Не понуждая жеребца, Майкл отпустил поводья и подал вправо, предоставив ему бежать свободно и самому выбирать дорогу; выписывая зигзаги, конь пошел к вершине.

На крутом подъеме прямо перед гребнем Дирк хлестал свою кобылку уже не переставая, и Плясунья поднималась вверх прыжками, цепляясь копытами за неровности и камни, которые часто не держались под копытами. Пот смыл с нее всю грязь, и с каждым новым прыжком она теряла уверенность и силы.

– Давай! Давай, сучка! – прикрикнул Дирк.

Он яростно оглянулся на Майкла: тот невозмутимо карабкался за ним. Соперник находился на две сотни ярдов ниже по склону, но упорно и уверенно продвигался вверх. Движение Дирка застало Плясунью врасплох, она потеряла равновесие и на следующем прыжке приземлилась неловко, копыта ее поехали вниз, и она стала падать. Не отпуская поводьев, Дирк быстро сбросил стремена. Приземлившись, он откинулся назад и, вцепившись в поводья, попытался удержать ее, но она уже стояла на коленях и сползала вниз, таща за собой Дирка, пока оба не оказались на ровной площадке пониже.

Она пыталась подняться, и, когда Дирку наконец удалось поставить ее на ноги, кобыла дрожала от ужаса. Прилипшая к грязи пыль и обломки сухой травы покрыли ее ноги.

– Будь ты проклята! Черт бы тебя побрал, косолапая сучка, – шептал Дирк, ощупывая ее коленки – не повредила ли. Он быстро оглянулся: Майкл был уже гораздо ближе. – Черт! – выругался он.

Дирк схватил поводья и, таща за собой вверх по склону кобылку, бросился вперед. Когда он выбрался наверх, пот заливал его лицо и рубаха промокла насквозь. Во рту у него пересохло, слюна превратилась в густую липкую массу; он тяжело дышал, но он все еще был впереди, и Плясунья перестала дрожать. Она благополучно восстановилась и даже слегка пританцовывала, когда он вскочил в седло.

– Сюда, Дирки! – послышался крик.

На куче камней, обозначавших границу Теунис-Крааля, стояли двое контролеров; они энергично махали руками и исступленно выкрикивали какие-то ободряющие слова. Дирк вонзил шпоры в бока лошади и снова галопом помчался по гребню вперед, мимо них, прямо к виднеющимся в трех милях купам эвкалиптов.

– Догоняй, Майк! Гони, парень, гони! – послышались за спиной слабые крики.

Дирку не надо было оглядываться, чтобы понять: Майкл добрался до вершины и мчится за ним следом. Он скакал дальше, горько жалея о потерянном на крутом подъеме времени и злясь за это на весь свет, на Плясунью и на Майкла заодно. Сейчас он опережал бы соперника уже не на пятьдесят, а на четыреста ярдов.

Теперь прямо впереди виднелась теснина – сквозь нее падали со склона воды Бабуинова ручья, чей берег зарос темно-зеленым речным кустарником. Дирк нашел тропинку и свернул в сторону, туда, где выше по течению находился брод. Трава теперь не заглушала дробного стука копыт Плясуньи по плотно утоптанной тропе, но за спиной, словно эхо, он слышал цокот копыт и другой лошади – это Майкл тоже свернул на тропу и мчался за ним вслед. Дирк оглянулся из-под руки. Майкл уже приблизился настолько, что ясно различались морщины улыбки по углам его рта. Эта насмешливая улыбочка подстегнула Дирка.

– Ну, я ему покажу!..

Дирк снова принялся за хлыст, он стеганул кобылу по бокам и по спине, и она рванула вперед с новой силой. Вниз по крутому обрыву берега, по песчаной отмели и в воду – морда Грея уже поравнялась с его сапогом. В темно-зеленом потоке они двигались бок о бок, взметая сверкающую на солнце пелену брызг, а когда стало глубоко, соскользнули с седел и поплыли рядом с лошадьми, и течение сносило их к водопаду. Как только лошади нащупали ногами дно, наездники вернулись в седла и, поднимая волну и брызги, направились вперед, к берегу. Вот и песчаная отмель. Когда оба выбрались на берег, с насквозь промокшей одежды водопадами струилась вода. Возбужденно крича, они бросились к узкой тропинке, ведущей наверх, на крутой противоположный берег. Кто первый ступит на нее – тот получит преимущество.

– Дорогу! Я иду первый! Дай дорогу! – бешено закричал Дирк.

– А ты найди другую! – смеялся в ответ Майкл.

– Скотина!

Помогая коленями и поводьями, Дирк пытался заставить Плясунью оттеснить Майкла в сторону.

– Куда лезешь? Прекрати! – крикнул Майкл.

– Скотина, я тебе покажу!

Теперь они двигались колено к колену. Дирк быстро выпрямился, вывернул ногу и, подцепив носком сапога стопу Майкла, резким движением выдернул ее из стремени и отбросил в сторону. Почувствовав, что падает, Майкл отчаянно вцепился в луку седла, потащил седло за собой, и оно съехало Грею на бок. Смещение веса заставило лошадь сделать попытку освободиться, и она свернула с дорожки. Майкл упал плечом на песок и, прижав колени к животу, покатился в сторону.

– Получил? – презрительно крикнул Дирк.

Теперь ему никто не мешал вскарабкаться на берег и свободно скакать по открытому вельду.

Майкл кое-как поднялся на ноги – его мокрую одежду сплошь облепил песок – и бросился за Греем, который с болтающимся на животе седлом уже трусил обратно к воде.

– Вот свиненыш… Черт возьми, если бы Шон знал!

Майкл поймал жеребца до того, как он принялся пить, с трудом вернул седло на место и затянул подпругу.

– Теперь никак нельзя отдавать ему победу! – проговорил он, вскакивая в седло и направляя лошадь к берегу. – Нет, он не должен победить.

Далеко впереди, ярдах в двухстах, на буром фоне травы мелькало белое пятно – рубаха Дирка. Он уже обогнул бассейн с раствором и направил Плясунью к последнему этапу.

– А что с Майклом? – крикнул ему в спину контролер.

– Упал в речке! – не оглядываясь, крикнул в ответ Дирк. – Ему конец!

Голос его торжествующе звенел в воздухе.

– Он идет первым! Дирк идет первым!

Шон стоял на капоте машины и, настроив бинокль на группу эвкалиптов, первым заметил крохотную фигурку всадника, показавшуюся на гребне возвышенности.

– А где Майкл? – спросила Руфь.

– Вряд ли он должен сильно отстать, – пробормотал Шон.

Он с тревогой ждал, когда появится Майкл. Шон очень беспокоился, наблюдая за непродуманным, отчаянным подъемом Дирка по склону и вслух проклинал его за бесчеловечное обращение с Плясуньей. Потом мысленно умолял его: «Давай, шевелись, гони, черт бы тебя побрал», когда тот скакал по гребню, а Майкл уверенно догонял его. Потом оба всадника свернули, чтобы пересечь Бабуинов ручей, и пропали из виду. И вот теперь зрители наконец снова увидели одного из соперников.

– Слишком далеко объезжает, дурачок. Я же говорил ему, что надо срезать по краю болота, а не скакать вокруг него.

– Но где же Майкл? – повторила Руфь.

Шон перевел бинокль немного назад и осмотрел гребень, чувствуя первые проблески беспокойства.

– Что-то не видно… наверно, что-то случилось.

– Ты думаешь? Может быть, упал с лошади, поранился?

– Да откуда я знаю?

Тревога вызвала в Шоне раздражение, но он тут же раскаялся и обнял Руфь за талию.

– Этот парень сможет сам позаботиться о себе. Так что не волнуйся, все будет хорошо.

А Дирк уже спускался по склону, оставляя за собой хвост пыли, поскольку Плясунья по большей части скользила вниз на задних ногах.

– Майкла все еще не видно? – Руфь беспокойно прижалась к нему.

– Нет. Пока не видно, – проворчал Шон. – Дирк вполне может позволить себе объехать болото, он впереди на четверть мили.

Внезапно облегченный вздох пронесся по толпе, словно порыв ветерка по полю пшеницы.

– Вон он!

– Спускается! Спускается по склону!

– Да что теперь-то, уже не догонит, разве что полетит!

Шон перевел бинокль на Майкла, потом снова на Дирка, прикинул скорость каждого и их положение на дистанции, делая поправку на задержку Майкла в болоте, но ставя против этого расстояние, которое Дирк должен был преодолеть.

– Может догнать, – размышлял он вслух. – У Дирка преимущество, но Майкл может догнать.

А вот Ада так не думала. Дирк скачет впереди, и Дирк непременно победит. Она искоса посмотрела на Гаррика. Он стоял в сотне ярдов от нее возле финишного столба, но даже на таком расстоянии нельзя было не заметить, как он опустил плечи, – казалось, он переживает страшное горе, вокруг него словно светилась аура поражения. Копыта Плясуньи растоптали всю его жизнь, разбили на мелкие кусочки.

Не в силах больше этого выносить, Ада выпрыгнула из коляски и бегом бросилась в толпу, над которой, словно торжествующий колосс на пьедестале своего «роллс-ройса», возвышался Шон.

– Шон! – добравшись до него и коснувшись его ноги, позвала она.

Но он, поглощенный происходящим на дистанции, не почувтвовал и не услышал ее.

– Шон! – позвала она громче и дернула его за штанину.

– Мама! – откликнулся он, повернувшись к ней лицом.

– Мне надо поговорить с тобой! – проговорила Ада, стараясь перекричать возбужденную толпу, шум которой все возрастал.

– Не сейчас. Они приближаются к финишу… залезай сюда, ты все увидишь.

– Немедленно! Мне надо поговорить с тобой немедленно! Сейчас же слезай ко мне!

Ее тон поразил его. Он заколебался, еще секунду смотрел на скачки, потом смиренно пожал плечами и спрыгнул на землю рядом с матерью.

– В чем дело? Прошу тебя, побыстрее – не хочу пропустить…

– Я быстро, – с холодной яростью глядя ему в глаза, сказала она; такой Шон еще ни разу ее не видел. – Я просто хотела сказать тебе вот что: никогда я не думала, что настанет день, когда из всех чувств к тебе у меня в душе останется только презрение. Эгоистом ты был всегда, легкомысленным эгоистом, но никогда еще не был таким откровенно жестокосердным.

– Матушка, я… – ошеломленно пробормотал он.

– Послушай, что я скажу. Ты поставил своей целью уничтожить своего брата? Радуйся теперь, ты этого добился. Теперь ты получишь свой Теунис-Крааль. Ты доволен, Шон? Будешь теперь спать по ночам спокойно?

– Теунис-Крааль?! Что ты хочешь этим сказать? – в замешательстве вскричал он. – Я не держал пари на ферму!

– Ну да, – презрительно усмехнулась Ада. – Конечно, ты этого не делал… ты позволил Ронни Паю сделать это вместо себя.

– Паю? Он-то здесь при чем?

– Как это при чем? Он же помог тебе придумать все это! Он помог спровоцировать Гарри на эту глупость! У него же закладная на Теунис-Крааль.

– Но…

Шон постепенно начал осознавать всю чудовищность происходящего.

– Ты оставил его без ноги, а теперь забираешь Теунис-Крааль… но имей в виду, заплатишь за это моей любовью!

Она пристально посмотрела ему в глаза, боль затуманила ее взор.

– Прощай, Шон. Я не желаю больше с тобой разговаривать, – закончила она и медленно направилась прочь.

Она шла как давно состарившаяся женщина, как усталая и измученная старуха.

Шон все понял. И бросился к линии финиша. Он промчался сквозь толпу, как акула сквозь стаю сардин. Поверх голов он видел двух мчащихся галопом по полю всадников.

Дирк скакал впереди. Он встал в стременах и яростно хлестал Плясунью. Черные волосы развевались на ветру, испачканная в грязи рубашка трепетала. Кобыла под ним летела как ветер, копыта ее, казалось, едва касаются земли, их дробный топот покрывал растущий рев толпы. Тело ее почернело и блестело от пота, из оскаленного розового рта летели клочья пены, белым кружевом опадая на грудь и бока.

В пятидесяти ярдах позади скакал безнадежно отставший жеребец с Майклом на спине, отчаянно вонзающим ему в бока шпоры. Лицо Майкла искажала боль от бессилия что-либо изменить. Грей Уэзер выдохся, ноги его ослабли от усталости, с каждым скачком из раскрытой пасти вырывался хрип.

Шон с трудом прорвался сквозь плотную толпу возле ограждающих канатов. Достиг первого ряда, плечом оттолкнул с дороги каких-то двух женщин. Затем нырнул под канат и бросился вперед.

Солнечная Плясунья была уже совсем близко, грозно барабаня копытами и при каждом прыжке кивая.

– Стой, Дирк! – заорал Шон. – Останови лошадь!

– Папа! Папа! Уйди с дороги!.. – во всю глотку крикнул в ответ Дирк.

Тогда Шон прыгнул, чтобы перехватить его.

– Папа!

Отец уже прямо перед ним, вот он пригнулся, вытянув руки вперед. Он слишком близко, голову Плясуньи уже не отвернуть от него, слишком поздно, нельзя остановить ее мощный порыв.

– Прыгай, девочка, прыгай! – заорал Дирк.

Он сжал ее коленями, чувствуя, как в ответ та сгруппировала ноги и, подняв передние перед грудью, подпрыгнула и полетела вверх по высокой дуге. Но еще он почувствовал вялость ее усталого тела и понял: она поднялась недостаточно высоко, чтобы не задеть головы отца.

Настал жутковатый момент: Плясунья оторвалась от земли и ее передние ноги под испуганный стон толпы врезались в Шона. Крутанувшись в воздухе, кобыла полетела вниз. Дирка отбросило в сторону, кожаные ремешки шпор щелкнули, словно пастуший кнут, и лопнули. Все они – лошадь, отец и сын Кортни – кучей повалились в траву. В толпе послышались пронзительные женские крики.

Плясунья пыталась подняться, но ее передняя нога, перебитая в колене при падении, свободно болталась; от боли лошадь громко заржала.

Шон лежал на спине, с повернутой набок головой, кровь из разорванной щеки сочилась ему в нос и рот, мешая дышать, и он тяжело, с хрипом, втягивал в себя воздух. Дирк с ободранными локтями и щекой подполз к отцу и, поднявшись возле него на колени, принялся исступленно колотить кулаками в грудь и в обмякшее лицо лежащего без сознания Шона, разбрызгивая во все стороны отцовскую кровь.

– Зачем ты это сделал? О господи, как я тебя ненавижу! – кричал он в ярости и отчаянии. – Для тебя же! А ты помешал мне! Помешал!

Майкл резко остановил Грея, который буквально тащился на полусогнутых, спрыгнул на землю и, подбежав к ним, схватил отчаянно отбивающегося Дирка за руки и оттащил его от отца.

– Не тронь его, отстань от него, поганец! – закричал он.

– Он не захотел, чтобы я победил! Он не дал мне… Я ненавижу его! Я убью его!

Толпа смяла канаты и хлынула вперед. Двое мужчин помогли Майклу держать Дирка, остальные окружили тело Шона.

Посыпались крики и вопросы:

– Где доктор Фрейзер?

– Господи, он сильно ранен!

– Держите лошадь. Принесите винтовку.

– А как же пари?

– Не тронь его. Погоди…

– Надо выпрямить ему руку.

– Принесите винтовку. Ради Христа, кто-нибудь принесите винтовку.

Потом толпа снова замолчала, и все тихо расступились: по образовавшемуся проходу к Шону подбежала Руфь, а за ней и Мбежане.

– Шон, – позвала она; с трудом, неуклюжая из-за живота, опускаясь рядом с ним на колени. – Шон…

Стоящие рядом отвернулись, не в силах смотреть ей в лицо.

– Мбежане, отнеси его в машину, – прошептала она.

Мбежане сбросил с плеча накидку из обезьяньих шкурок, позволив ей упасть, и поднял Шона на руки. Огромные мышцы на его груди и руках напряглись, он встал, широко расставив ноги, – чтобы держать на весу тяжелое тело Шона, даже могучему Мбежане приходилось прикладывать немало усилий.

– Поправь ему руку, нкозикази, – сказал он.

Руфь подняла свисающую руку Шона и осторожно положила мужу на грудь.

– Неси, – повторила она.

Они вместе двинулись через толпу. Голова Шона склонилась на плечо Мбежане, как у спящего ребенка. Мбежане осторожно уложил Шона на заднее сиденье, опустив его голову на колени Руфи.

– Родной ты мой, – повторяла она то и дело.

Лицо ее искажалось от ужаса при виде крови, она вся дрожала, как испуганный кролик.

– Прошу тебя, сядь за руль, – попросила она стоящего рядом с машиной Майкла. – И отвези нас на Проти-стрит.

Провожаемый тревожными взглядами зрителей автомобиль, подскакивая на неровностях, медленно пересек поле и, свернув на главную дорогу, помчался в сторону Ледибурга.

86

Толпа медленно рассеялась, все разошлись по своим экипажам. Дирк Кортни остался один; он стоял и смотрел, как пропадает вдали «роллс-ройс» в облаке пыли, поднятой автомобилем.

От общей слабости у него дрожали ноги, к горлу подступала тошнота. Ссадины, полученные при падении на гравий, жгли так, словно в лицо плеснули кислотой.

– Езжай-ка ты к врачу, пускай док Фрейзер тебе лицо обработает, – сказал Деннис Петерсен.

Он вышел из своей коляски и незаметно подошел к Дирку с тяжелым револьвером в руке.

– Да, – глухо отозвался Дирк.

Деннис двинулся дальше, туда, где двое черных конюхов поддерживали Солнечную Плясунью. Уже успокоившись и понуро свесив голову, она нетвердо стояла между ними на трех ногах.

Деннис приставил ствол револьвера к ее лбу, раздался выстрел – лошадь шарахнулась в сторону, затрепетала и упала. По ногам прошла последняя судорога, и она затихла.

Глядя на это с жалостью, Дирк тоже содрогнулся и согнулся пополам: изо рта у него хлынула горячая и кислая струя рвоты. Он вытер рукой губы. Постоял немного и слепо зашагал, не разбирая дороги, через поле и дальше – в сторону крутого откоса нагорья.

В такт шагам его, как припев военного марша, в голове звучали слова:

«Я ему не нужен. Я ему не нужен».

А за ними другие, исполненные дикой ярости:

«Хочу, чтобы он сдох. Скорее бы он сдох».

– Скорее бы он сдох, – тихо, чтобы не услышал стоящий рядом с кабриолетом Гарри, сказала Анна Кортни.

Гарри стоял в задумчивости, опустив плечи и голову, пальцы опущенных рук медленно сжимались и разжимались. Потом он поднял руку и прижал пальцы к закрытым векам:

– Я иду к нему. Да поможет мне Бог, но я иду к нему.

– Нет! Я запрещаю тебе! Брось его, пусть страдает один, как страдала я.

Гарри в недоумении посмотрел на нее и медленно покачал головой:

– Я должен идти. Хватит… слишком долго это все длилось. Я должен. Молю Бога, чтобы не оказалось слишком поздно.

– Чтоб он сдох…

И вдруг в голове ее что-то треснуло и сломалось под невыносимой тяжестью так долго вынашиваемой ненависти.

– Сдохни! Будь ты проклят! Сдохни! – вскочив, завизжала она.

Гарри открыл глаза и встревоженно посмотрел на нее.

– Успокойся, дорогая, – сказал он.

– Сдохни! Сдохни!

Лицо ее покрылось красными пятнами, голос скрежетал, словно кто-то схватил ее за горло и душил.

Гарри взобрался в кабриолет, сел рядом и обнял ее, словно желая защитить от невидимого врага.

– Убирайся! Прочь! Не трогай меня! – визжала она, пытаясь высвободиться из его объятий. – Это из-за тебя я его потеряла! Он был такой большой, такой сильный… Он был мой… из-за тебя…

– Анна, Анна! Прошу тебя, не надо, – уговаривал он, пытаясь унять ее бред. – Прошу тебя, прекрати… дорогая моя…

– А ты, ты… жалкий калека… Это все из-за тебя!

И вдруг прорвалось, как гной из созревшего чирья; это должно было случиться.

– Но я тебе отплатила. Я у тебя отобрала и его тоже – и вот теперь он мертвый. Теперь ты его не получишь.

И она злорадно захохотала, как хохочут безумные.

– Анна, прекрати же…

– В ту ночь… ты помнишь ту ночь? Да разве вы забудете это, вы оба? О, как я хотела его, как желала, чтобы он, такой большой, как бык, залез на меня, я хотела, чтобы он вспахал меня, глубоко, как и прежде бывало… я умоляла его… я молила… но это все из-за тебя! Все из-за его хиленького калеки-братика. Господи, как я его ненавидела!

Она снова визгливо захохотала – страдание и ненависть слышались в этом хохоте.

– Я изорвала платье в клочья, искусала губы… я хотела, чтобы это сделал он. А когда пришел ты, я хотела, чтобы ты… но я совсем забыла о том, что ты не мужчина! Я хотела, чтобы ты убил его… убил его!

Побелев настолько, что осветился пот на лице, словно капли воды на белом мраморе, Гарри с отвращением отпрянул от нее:

– Я же всегда считал, что он… я же верил тебе!

Он чуть не вывалился из кабриолета, лишь в последнее мгновение успел удержаться, ухватившись за край.

– Сколько лет потеряно зря…

Гаррик спрыгнул на землю и побежал, неловко переставляя мешающий ему протез.

– Гарри, тебя подбросить? – окликнул его Деннис Петерсен, останавливая рядом с ним коляску.

– Да-да, конечно… конечно, – откликнулся Гарри, хватаясь за ручку и взбираясь на сиденье рядом с Деннисом. – Отвези меня к нему, прошу тебя, прошу, как можно скорее.

87

Огромный опустевший дом, замерший в молчании, давил на нее тяжким гнетом. От солнечной жары ставни на окнах были плотно закрыты, в комнатах царил угрюмый полумрак; в затхлом воздухе пахло гнилью, словно в этих стенах умерли все давние страсти.

Анна стояла одна в большой центральной комнате и кричала.

– Теунис-Крааль! – выкрикивала она имя этого дома.

Толстые каменные стены глушили ее безумные крики.

– Он мертв! Ты меня слышишь? Я у всех забрала его!

С торжествующим визгом она захохотала, и мутные слезы потекли по ее щекам.

– Моя победа! Ты меня слышишь? Я победила!

Но горе ее было так глубоко, что смех скоро пресекся.

Она схватила со стола тяжелую стеклянную лампу и швырнула ее через всю комнату – лампа с грохотом разбилась о стену, и керосин широко расплескался по комнате, поблескивая на стенах, впитываясь в ковер.

– Теунис-Крааль! Услышь меня! Я и тебя ненавижу! И его ненавижу! Я ненавижу вас всех, всех, всех!

Она металась по комнате, яростно срывая со стен картины в золоченых рамах и бросая их на пол с такой силой, что осколки стекла, разлетаясь во все стороны, сверкали в полумраке, как драгоценные камни. Схватив стул, она швырнула его в буфет, где за стеклом стоял старинный фарфор и хрусталь, – все разлетелось вдребезги. Она сметала книги с полок на пол в бесформенные кучи, хватала их и рвала, расшвыривая страницы во все стороны.

– Ненавижу! – визжала она. – Ненавижу!

Но огромный дом отвечал ей молчанием. Старый, печальный и мудрый, он устал от изживших себя эмоций.

– Ненавижу вас, всех вас ненавижу!

Она выбежала в коридор. Добравшись до кухни, распахнула дверь в кладовую. На нижней полке стоял четырехгаллоновый бидон со спиртом-денатуратом. Тяжело дыша, она попыталась открыть стопорный механизм. Он подался, прозрачная жидкость полилась через край по металлическим стенкам бидона. Она обхватила бидон и, спотыкаясь, вернулась с ним на кухню. Жидкость плескалась, заливая ей юбки, пропитывая их тяжелую ткань и образуя растекающуюся лужу на каменных плитах.

– Ненавижу!

Анна засмеялась и вдруг, споткнувшись, потеряла равновесие и, не выпуская из рук бидона, упала прямо на печку, которая горела на кухне постоянно. Горячий металл подпалил ее платье, прожег его насквозь до самого бедра, но она этого не почувствовала. Пропитанная спиртом ткань юбки коснулись топки, на нее попала искра, и ткань вспыхнула. И когда Анна бежала по коридору обратно в жилую часть дома, за ее спиной развевался огненный шлейф.

Она вбежала в большую комнату и, хохоча, стала поливать все вокруг: лежащие на ковре книги, бархатные портьеры, полки.

Пламени за своей спиной она не замечала, пока не загорелись нижние юбки: огонь добрался до ее ног. Она снова взвизгнула, на этот раз еще и от физической боли. Анна выронила бидон, и он вдруг взорвался, окатив ее жидким синим пламенем; ее волосы, лицо, все тело превратилось в живой факел. Корчась в агонии, Анна упала, и жизнь покинула ее раньше, чем пламя добралось до тростниковой крыши Теунис-Крааля.

88

Они стояли друг против друга на палубе дау – одномачтового арабского каботажного судна, и яркое солнце отбрасывало их тени на грязную обшивку. Два молодых человека, оба высокого роста, темноволосые, дочерна обожженные солнцем; лицо у того и у другого украшал большой нос Кортни. И оба сердито смотрели друг на друга. С кормы за ними со сдержанным любопытством наблюдали трое арабов из корабельной команды.

– Так ты, значит, домой не вернешься? – спросил Майкл. – Послушай, что за ребячество?

– А тебе какое дело?

– Мне? Черт возьми, да если я больше никогда тебя не увижу, буду только рад. Без тебя в Ледибурге станет чище.

– А чего ж тогда приперся?

– Твой отец меня попросил.

– А сам он чего не пришел? – с горечью в голосе спросил Дирк.

– Он еще не вполне здоров. Рана серьезная.

– Захотел бы – пришел.

– Он же посылал за тобой, разве нет?

– Но почему он не захотел, чтобы я победил? Зачем он бросился под ноги лошади?

– Послушай, Дирк. Ты еще молодой. И многого не понимаешь.

– Да что ты! – Дирк запрокинул голову и презрительно засмеялся. – О, я все отлично понимаю. Давай проваливай с корабля, мы уже отчаливаем.

– Послушай, Дирк…

– Проваливай, говорю. Беги к нему и можешь забрать себе мою долю.

– Послушай меня, Дирк. Он сказал: если ты откажешься прийти, я должен отдать тебе вот это.

Майкл достал из-под куртки и протянул ему конверт.

– Что это?

– Не знаю… но думаю, что деньги.

Дирк медленно подошел к нему и взял конверт.

– Хочешь что-нибудь передать ему? – спросил Майкл.

Дирк молча покачал головой, и тогда Майкл спрыгнул с палубы на пристань. И сразу за его спиной послышался топот, началась беготня: матросы-арабы отдавали швартовы.

Стоя на краю пирса, Майкл смотрел, как неказистое, приземистое суденышко, покачиваясь на волнах Дурбанского залива, выходит в море. Из трюмов его несло каким-то зловонием, на бортах виднелись грязные полосы человеческой блевотины, а единственный парус, медленно распустившийся над тиковым рангоутом, весь был в пятнах и заплатах, как лоскутное одеяло.

Ветер подхватил дау, парус надулся, как живот женщины на сносях, судно накренилось и помчалось вперед, поднимаясь и опускаясь в медленной зыби грязно-зеленой воды; оно направлялось к отмели, о которую разбивались длинные волны, украшенные белыми барашками.

Водное пространство, разделяющее двух единокровных братьев, все расширялось, а они продолжали смотреть друг на друга. Но ни тот ни другой ни разу не махнул рукой на прощание, не улыбнулся. Суденышко удалялось, разворачиваясь под ветер. Лицо Дирка уже казалось коричневым пятнышком над белым летним костюмом. И вдруг оттуда донесся крик:

– Передай ему…

Но слишком далеко уже отошло дау, и расстояние не позволило Майклу услышать окончание фразы.

– Передай ему…

И снова остальные слова унес ветер и заглушили плещущие волны.

89

Они сидели на самом краю обрыва, а внизу, словно надгробный памятник похороненной ненависти, виднелись обгорелые, закопченные стены Теунис-Крааля.

– Когда начнешь отстраиваться? – проворчал Шон. – Не вечно же тебе жить на Проти-стрит.

– Ты прав, – согласился Гарри. – Ты знаешь, для дома я выбрал другое место, – продолжил он, помолчав. – Вон там, за бассейном с раствором номер два.

Оба отвели взгляды от развалин усадьбы и какое-то время не говорили ни слова.

– Я бы хотел, чтобы ты посмотрел план нового дома, – робко нарушил молчание Гарри. – Он теперь не будет таким большим, как прежний. Остались ведь только мы с Майклом. Ты бы мог?..

– Отлично, – сразу ответил Шон. – Приноси завтра вечером в Лайон-Коп, ладно? Заодно пообедаем вместе. Руфь будет очень рада.

– Хорошо, я с удовольствием.

– Смотри приходи пораньше, – сказал Шон.

Он медленно стал подниматься с камня, на котором сидел. Двигался Шон тяжело, неуклюже, и Гарри вскочил, чтобы ему помочь. Чувствуя отвращение к своему медленно выздоравливающему телу, Шон хотел было отмахнуться. Но, увидев в лице брата горячее желание помочь, кротко подчинился.

– Дай руку, здесь что-то земля неровная, – хрипло сказал он.

Шон положил руку Гарри на плечо, и рядышком они двинулись к поджидающей их двуколке.

Шон с трудом вскарабкался на нее и устроился на мягком кожаном сиденье.

– Спасибо, – сказал он, взял в руки вожжи и улыбнулся брату.

Гарри покраснел от удовольствия и отвернулся в сторону бесконечных рядов молодой акации, покрывающих холмы Теунис-Крааля.

– Неплохо смотрится, как считаешь? – спросил он.

– Вы с Майклом тут просто чудеса творите, – согласился Шон, продолжая улыбаться.

– «Братья Кортни и сын», – тихо произнес Гарри название новой компании, в которую вошли земли Теунис-Крааля и Лайон-Коп с единой обширной плантацией. – Наконец-то у нас все так, как должно было быть уже давным-давно.

– До завтра, Гарри, – сказал Шон, щелкнул поводьями, и коляска покатила вперед, мягко покачиваясь на недавно построенной и еще неровной дороге.

– До завтра, Шон! – крикнул ему вслед Гарри и провожал его взглядом до тех пор, пока коляска не пропала из виду, затерявшись среди посадок уже взрослой акации.

Потом он направился к своей лошади, сел в седло. Посидел немного, наблюдая за рядами зулусов, которые с песнями трудились вдалеке. Увидел среди них и Майкла; он ехал на лошади, время от времени останавливаясь и наклоняясь в седле, чтобы подбодрить их.

Гарри не мог не улыбнуться, глядя на это. Улыбка разгладила морщинки вокруг глаз. Он тронул шпорами лошадь и легким галопом поскакал к Майклу.

Примечания

1

Дукер – южноафриканская антилопа.

2

Господин.

3

Маленький господин.

4

Африканеры – буры, потомки голландских колонистов в Южной Африке.

5

Фрейлейн хотела произнести: «Ah, my Sean, you have come».

6

Куду – винторогая антилопа.

7

Убирайтесь прочь (африкаанс).

8

Да (африкаанс).

9

Боже мой! (африкаанс)

10

Юноша (африкаанс).

11

Доброе утро (африкаанс).

12

Импи – воинское формирование у зулусов.

13

Питер Мориц Ретиф (1780–1838) – бурский лидер. Ретиф и вся его делегация были предательски убиты зулусским королем Дингааном сразу после подписания мирного договора.

14

Барбекю (африкаанс).

15

Прозвище в переводе с английского означает «земляничный пирог».

16

Пулемет системы Гатлинга – оружие с вращающимся блоком стволов (от шести до десяти); его называли «карусель смерти».

17

Эти черные свое дело знают (африкаанс).

18

Мальчишка (африкаанс).

19

Токолоше – фантастическое чудовище зулусской мифологии.

20

Трупное окоченение (лат.).

21

Каросса – накидка из звериных шкур или кожи, которую носят туземцы в Южной Африке.

22

Братишка (африкаанс).

23

Пауль Крюгер (1825–1904) – президент бурской Южно-Африканской Республики Трансвааль.

24

Здесь: боже мой, господи.

25

Чертовски, дьявольски (африкаанс).

26

Разновидность игры в кости.

27

Народный быстрый танец, популярный в Шотландии.

28

Имеется в виду инструмент.

29

Парни (африкаанс).

30

Брат (африкаанс).

31

Имеется в виду монах Тук, соратник Робин Гуда.

32

Проклятый еврей! (африкаанс)

33

Начальные строки поэмы С. Т. Кольриджа «Кубла-хан, или Видение во сне». Перевод К. Бальмонта.

34

«В единстве – сила» (лат.).

35

Ваше здоровье (голл.).

36

Вельдскуны, башмаки из сыромятной кожи (африкаанс).

37

Фольксраад – народный совет, представительный орган (парламент) в независимых республиках, образованных бурами в результате Великого трека: переселения потомков голландских колонистов в центральные районы Южной Африки в 1835–1845 годах.

38

Нагана – сонная болезнь. Обработка солью предполагает профилактическую защиту против укуса мухи цеце. Выздоровевшие животные получают от этой болезни иммунитет. – Примеч. автора.

39

Красная шея (африкаанс). Красношеий – жаргонное название белых англоязычных фермеров в Южной Африке.

40

Парень (африкаанс).

41

Бандольер – патронташ.

42

Мопане – листопадное дерево, растущее в жарких, сухих областях Африки.

43

Мятный ликер (фр.).

44

Thief (англ.) – вор.

45

Матерь Божия (порт.).

46

Начало английской детской песенки.

47

Повезло! (африкаанс)

48

Быстро вернулись (африкаанс).

49

Рейд Джеймсона (29 декабря 1895 – 2 января 1896 года) – рейд на Трансваальскую Республику под руководством британского колониального чиновника Линдера Джеймсона.

50

Ремень из сыромятной кожи (африкаанс).

51

Этим именем англичане называли буров (как русский – Иван или немец – Фриц).

52

В графстве Йоркшир говорят на особом диалекте английского языка.

53

Стрит-флеш – одна из самых сильных комбинаций в покере, все карты в которой должны быть одной масти и располагаться по порядку.

54

Фул-хаус – сильная комбинация в покере, состоящая из трех карт одного номинала и двух карт другого номинала.

55

Так называют планету Венера.

56

Цитата из «Реквиема» Р. Л. Стивенсона. Перевод М. Лукашевича.

57

Пожелание удачи на идиш.

58

Прут (африкаанс).

59

Сандак – тот, кто держит ребенка на коленях во время обряда обрезания.

60

Больше (африкаанс).

61

Кто идет? (африкаанс)

62

Спасибо (африкаанс).

63

Добрый день (африкаанс).

64

Иди к нам, постреляем красношеих (африкаанс).

65

Всемогущий! (африкаанс)

66

Стреляйте, парни, стреляйте! (африкаанс)

67

Гелиограф – оптический телеграф, устройство для передачи информации на дальние расстояния через световые сигналы, в частности с помощью зеркал.

68

Свободное государство! (африкаанс)

69

«Дикий парень из колоний» – народная песня о бушрейнджерах.

70

«Удальцы» – официальный марш Королевских военно-морских сил Великобритании.

71

Слова из шотландской народной песни, посвященной победе над генералом Коупом во время якобитского восстания.

72

Одобрительное восклицание на шотландском диалекте.

73

В храме бога солнца Сурьи (Конарак, Индия) находится множество эротических изображений и скульптур.

74

В этом здании размещался публичный дом для военнослужащих.

75

Имеется в виду книга Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776). Основополагающий труд классической политэкономии.

76

Бог мой! Осторожно, там этот… (африкаанс)

77

Что ты там копаешься? Стреляй, парень, стреляй! (африкаанс)

78

Подождите немного, тут что-то заело! (африкаанс)

79

Ну давай подеремся (африкаанс).

80

Сахарная сосна (или сосна Ламберта) – вид вечнозеленых деревьев, в смоле которых содержится большое количество сахара.

81

Добрый день, сударь (африкаанс).

82

Отсылка к ключевому эпизоду трагедии Шекспира «Макбет».

83

«Бонни Данди» – название стихотворения и песни, написанной Вальтером Скоттом и ставшей полковым маршем нескольких шотландских полков британской армии.

84

Нет, благодарю (африкаанс).

85

Вааль – река в Южной Африке.

86

Дифтерия (африкаанс).

87

Пс. 90: 5.

88

Вот и они! (африкаанс)

89

Берегись! (африкаанс)

90

До встречи, парни (африкаанс).

91

Альфред Милнер — верховный комиссар Британии в Южной Африке, категорически возражавший против тотального разрушения ферм буров британской армией.

92

Готовься! (африкаанс)

93

Но потом (африкаанс).

94

Мартинус Штейн – последний президент бурской независимой Оранжевой Республики.

95

Умный парень (африкаанс).

96

Битва при Омдурмане – генеральное сражение Второй англо-суданской войны в 1898 году.

97

Имеется в виду порода пони, выведенная на Шетландских островах (Великобритания).

98

Тентпеггинг – вид конного спорта, где во время езды всадник с копьем или мечом должен проколоть лежащий на земле маленький предмет.

99

Морген – южноафриканская единица площади, равная 0,86 га.

100

Слово «buggher» звучит так же, как и слово «bugger», которое в числе прочих имеет значение «мерзавец, придурок».

101

Итури – ныне провинция Демократической Республики Конго.

102

Вид змей семейства ужеобразных. Распространены в Африке.

103

Тор – в скандинавской мифологии бог грома и бури.

104

Закон определяет это преступление как «противоправное, предумышленное и тяжкое нанесение ущерба достоинству другого человека».

105

Ньюкасл – город в провинции Наталь, ЮАР.

Content

Уилбур Смит
Когда пируют львы
И грянул гром

Когда пируют львы

Часть первая Наталь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Часть вторая Витватерсранд

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Часть третья Необитаемая земля

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

И грянул гром

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

Примечания