П.И. Бартенев. О Пушкине

Страницы жизни поэта. Воспоминания современников

П.И. Бартенев — биограф Пушкина

I

Русская культура многим обязана Петру Ивановичу Бартеневу.

Историк, археограф, филолог, библиограф, переводчик, за шесть десятилетий неутомимой деятельности (1851—1912) он сделал столько полезного в различных областях науки и литературы, сколько, казалось бы, не в состоянии сделать одни человек.

Ещё будучи студентом историко-филологического факультета Московского университета, он удивлял окружающих своей эрудицией, владением многими иностранными языками; выполнил несколько оригинальных работ по русской истории и литературе: составил «Словарь к памятникам русской письменности до XIII века», написал сочинения «Об языке и слоге Нестеровой летописи», «Художественное сознание русских поэтов», где наибольший интерес представляют страницы, посвящённые Пушкину, «О разнице подлинной поэмы „Наль и Дамаянти“», перевод которой сделал Жуковский по немецкому переводу «Рюккерта» (это требовало знания санскрита), перевёл с немецкого книгу о Гёте.

Начало систематической исследовательской и литературно-публикаторской деятельности Бартенева относится к 1851 году.

Близко познакомившись с другом Пушкина П. В. Нащокиным, который бережно хранил многочисленные адресованные ему письма поэта, пытливый молодой человек получил разрешение на копирование и опубликование некоторых из них, и в журнале «Москвитянин» в 1851 году появилась подготовленная им работа «Отрывки из писем Пушкина к П. В. Нащокину»[1]. Работа эта, по существу, положила начало знакомству широкого круга читателей с эпистолярным наследием поэта.

Несколько позже была написана и в начале 1853 года напечатана в газете «Московские Ведомости» статья «О сочинениях В. А. Жуковского»[2]. Тогда же в журнале «Отечественные Записки» появился очерк «Род и детство Пушкина»[3], едва ли ни первая специальная работа на эту тему. А с нюня 1854 года в «Московских Ведомостях» началась публикация более обстоятельного исследования — «Александр Сергеевич Пушкин, материалы для его биографии», охватывающего два первых десятилетия жизни поэта[4].

Во второй половине 1850-х годов Бартенев участвует в подготовляемых П. С. Шевырёвым{1} «Истории Московского университета» и «Словаре профессоров Московского университета»; активно сотрудничает в издаваемой А. И. Кошелевым «Русской Беседе»; выпускает отдельным изданием первостепенной важности для русской историографии «Собрание писем царя Алексея Михайловича»[5]. Отдавая дань своему «увлечению славянскими сочувствиями», тогда же он переводит и публикует «Историю Сербии» Л. Раике[6].

С 1859 года Бартенев — управляющий Чертковской библиотекой, уникальным собранием книг и рукописей, принадлежащим историку А. Д. Черткову. Богатейшие историко-литературные материалы библиотеки помогли ему подготовить к изданию «Записки Г. Р. Державина», вышедшие с его обстоятельным комментарием[7]. Но главным его трудом этого времени несомненно явилось обстоятельное биографическое исследование «Пушкин в Южной России»[8]. Исследование это занимает, быть может, важнейшее место во всём литературном наследии Бартенева.

Как видим, первое десятилетие его деятельности было весьма плодотворным. Но и это не удовлетворяло молодого исследователя. Ему нужно было своё собственное издание для освещения важнейших страниц отечественной истории на основе публикации неизвестных ранее документов. И он создал такое издание — журнал «Русский Архив».

Время для появления журнала было благоприятным. Наступившее оживление в общественно-политической жизни, литературе, искусстве, науке сопровождалось значительным повышением интереса к историческому прошлому, в котором искали ответа на многие животрепещущие вопросы современности.

Первый серьёзный русский исторический журнал «Русский Архив» (на обложке в подзаголовке значилось: «Историко-литературный сборник») начал выходить с 1 января 1863 года, и под руководством Бартенева выходил по 1912 год, год смерти издателя, включительно. Всего вышло более шестисот номеров. Редактор-издатель, или «составитель», как он любил называть себя, вложил в своё детище все силы, знания, талант, завоёванный упорным трудом огромный авторитет, создав себе поистине «нерукотворный памятник».

Бартенев не был единственным автором «Русского Архива». В нём принимали участие известные учёные и литераторы, но главным автором, подлинно «составителем» и душой журнала был, конечно, его издатель. Всё, что публиковалось, отбиралось им самим, проходило через его руки, а собственные его публикации исчисляются сотнями.

Содержание «Русского Архива» охватывает в основном события двух веков — XVIII—XIX. Оно чрезвычайно разнообразно. Внутренняя и внешняя политика России; общественно-политическое освободительное движение; русская культура — литература, искусство, наука; биографии выдающихся деятелей; быт разных сословий… Центральное место в журнале занимают публикации неизвестных дотоле исторических документов, мемуаров, дневников и переписки общественных, государственных, литературных деятелей, а то и людей совсем рядовых, но сохранивших какие-то интересные для характеристики той или иной эпохи, определённой социальной среды или значительного исторического события факты и наблюдения. Многочисленны также публикации не издававшихся до тех пор по какой-то причине, чаще всего по цензурным соображениям, сочинений и переписки деятелей отечественной литературы и науки, материалов к их биографии. Реже встречаются монографические статьи, обзоры, рецензии, но их немало.

К публикуемым текстам Бартенев предъявлял высокие требования: прежде всего — документальной достоверности, исторической значительности, чтобы они были «полезны и необходимы».

В большинстве случаев публикации сопровождались предисловием или послесловием и примечаниями публикатора, имеющими самостоятельную ценность авторитетного пояснения, уточнения, а иногда и первоисточника. В. Я. Брюсов специально выделял в содержании журнала «…маленькие примечания, те лукавые строки, помеченные „П. Б.“, в которых часто, в форме едва уловимого намёка скрываются целые откровения для истории нашей страны…»[9].

Следует особо отметить интерес Бартенева к событиям общественно-политического характера, в первую очередь — к движению декабристов. Декабристские источники только в конце 50 — начале 60 гг. стали доступны для ознакомления и публикации, и редактор «Русского Архива» не преминул воспользоваться этим. На страницах его журнала впервые увидели свет многие сочинения и письма К. Ф. Рылеева, документы для его биографии; стали известны факты трагической дуэли К. П. Чернова с В. Д. Новосильцевым. Впервые были опубликованы материалы из архива Н. И. Тургенева, такие важнейшие документы декабристской мемуаристики, как записки Н. В. Басаргина, И. И. Горбачевского, Н. И. Лорера, М. И. Муравьёва-Апостола, стихи А. И. Одоевского (в том числе ответ Пушкину — «Струн вещих пламенные звуки»). Некоторые из этих публикаций со страниц «Русского Архива» перешли на страницы вольных изданий А. И. Герцена. Из «Русского Архива» 1866 года перепечатал Герцен в «Колоколе» 15 мая 1867 года и басню И. А. Крылова «Пёстрые овцы», запрещённую ранее цензурой.

Надо сказать, что Бартеневу не легко давалось обнародование подобных материалов. Его отношения с цензурой далеко не всегда были дружественными. «Я всю жизнь боролся с цензурой»,— говорил он. Выручали незаурядные дипломатические способности и авторитет выдающегося специалиста.

По своим политическим взглядам Бартенев был далёк от всякого вольномыслия. Он принадлежал к кругу славянофилов, был убеждённым монархистом. Но объективный взгляд подлинного историка позволял ему подниматься над узостью политического консерватизма. И всё направление его журнала, вполне «благонамеренное», было, однако, свободно от этой узости, односторонности, отличалось научной широтой и самобытностью. Особенно в первые, лучшие два десятилетия своего существования. Некоторые «либеральные вольности» редактора, обилие декабристских материалов в журнале даже вызывали нарекания таких людей, как Вяземский и Лонгинов. Что же касается научной добросовестности, точности и взыскательности, «Русский Архив» всегда почитался образцом такого рода изданий (только ближайшие сотрудники и авторы знали, что редактор изредка позволяет себе самовольное вмешательство — сокращения, исправления публикуемого текста — разумеется, без ущерба для его смысла).

Можно сказать, что почти каждая книжка журнала являлась вкладом в науку, в дело пропаганды исторического просвещения, содержала подлинные, подчас первостепенной важности открытия.

При небольшом сравнительно тираже журнал быстро приобрёл известность, завоевал признание и уважение. Первые книги 1866 года потребовали дополнительного тиража. Переиздавались некоторые книги и в дальнейшем, причём не одни раз.

И. С. Тургенев говорил о «Русском Архиве»: «Это решительно одно из интереснейших изданий в нашей литературе, и я читаю каждую книжку с особенным вниманием». А Ф. И. Тютчев писал Бартеневу в 1868 году: «По-моему, ни одна из наших современных газет не способствует столько уразумению и правильной оценке настоящего, сколько ваше издание, по преимуществу посвящённое прошлому».

Минуло более 125 лет с тех пор, как вышла первая книжка «Русского Архива», но и сегодня ни один учёный-гуманитарий не обойдётся без того, чтобы не заглянуть в это уникальное собрание первоисточников новой русской истории и литературы, не сослаться на тот или иной обнаруженный в нём документ. В. Я. Брюсов ещё в 1912 году писал: «Трудно представить себе русского историка или историка русской литературы, который не был бы принуждён обращаться, при своей работе, к „Русскому Архиву“. И если количество подписчиков „Архива“ было невелико (последние годы их было меньше 1000), то число его читателей было огромно. Другие журналы, за истечением года, теряют своё значение, иногда обращаются в ненужный книжный хлам; книжки „Русского Архива“ с каждым годом привлекают всё новых и новых читателей. И если подсчитать не число подписчиков отдельных лет, а число лиц, обращавшихся за справками к „Русскому Архиву“, может быть, окажется, что это — одни из самых читаемых журналов в России»[10].

На основе материалов, собранных для «Русского Архива», Бартенев издал в 1868 году четыре книги «исторического сборника» «Семнадцатый век», а в 1872-м две книги такого же сборника «Девятнадцатый век».

Сюда вошли ценнейшие исторические материалы — документы, мемуары, литературные произведения, письма.

Сборники имели заслуженный успех. Они явились новым важным вкладом Бартенева в историческую науку и историческое образование.

Позднее, в 1881-м, а затем в 1885 году Бартенев издал два сборника, целиком посвящённых Пушкину: «Бумаги А. С. Пушкина» и «К биографии А. С. Пушкина».

В предисловии к первому сборнику издатель писал: «В настоящей книжке собраны бумаги Пушкина, хранившиеся у его сына Александра Александровича и ныне переданные им в Московский румянцевский музей. Сюда присоединены письма Пушкина к Гончаровым и заметки на новое издание его сочинений, принадлежащие Г. С. Чирикову. Почти всё это предварительно появилось в Русском Архиве 1880 и 1881 годов». Это было уникальное собрание неизвестных дотоле произведений Пушкина, переписки его, сопровождаемых обширным комментарием издателя и его содержательными очерками: «О стихотворении Пушкина „Памятник“», «А. С. Пушкин и С. С. Хлюстин», «Пушкин и Великопольский»…

Бартенев имел право сказать то, что сказал в завершение предисловия к первому сборнику, посвящённому Пушкину: «За это собрание поблагодарит нас будущий его жизнеописатель».

К Бартеневу, как крупнейшему знатоку социально-политической и культурной истории России XVIII—XIX веков, литературных и архивных источников, обращался за советами Л. Н. Толстой во время работы над романом «Война и мир». В течение нескольких лет между великим писателем и издателем «Русского Архива» существовали дружеские отношения.

С издательской деятельностью Бартенева была связана и его огромная работа по редактированию «Архива князя М. С. Воронцова». В течение 15 лет (1870—1885) вышло 40 томов этого собрания документов, являющегося важным первоисточником для ознакомления с целой эпохой.

На протяжении 1890—1900-х годов в «Московских Ведомостях», «Русском обозрении» и других изданиях печатались некрологи-воспоминания (о кн. П. Г. Волконском, А. С. Хомякове, Н. И. Пирогове и др.), рецензии и заметки Бартенева.

Таков поистине фантастический по объёму и разнообразию результат более чем полувековой неутомимой деятельности этого подвижника русской культуры.

II

Свою автобиографию П. И. Бартенев начинает так: «Родился 1-го октября 1829 года в сельце Королевщине, в 2-х верстах от нынешней большой железнодорожной станции Грязи…»[11]

Природа редкой усадьбы, как и живописный Липецк, находившийся всего в 25 верстах, где проводили зимы, размеренный патриархальный уклад жизни состоятельной помещичьей семьи до конца дней по-доброму вспоминались Бартеневу. Правда, были и другие воспоминания, о которых говорится в автобиографии: «…Нельзя же забыть, что у нас на конюшне ещё при жизни маменьки однажды секли дочь кучера Парашу, чем-то не угодившую сестре моей Полине…»

Дворянский род Бартеневых древний. Основатели его упоминаются в летописях XIII века. Отец Петра Ивановича офицером Арзамасского конно-гвардейского полка участвовал в Отечественной войне 1812—1814 гг. и вышел в отставку с чином подполковника. Мать, урождённая Бурцева, приходилась родной сестрой знаменитому гусару А. П. Бурцеву, имя которого встречается у Д. Давыдова и Пушкина.

К 1840-м годам в результате ряда обстоятельств состояние бартеневского семейства совершенно оскудело.

Первоначальное образование Пётр Бартенев получил в рязанской гимназии, где учился с марта 1841 по июнь 1847 года. Об этих своих гимназических годах, педагогах и системе обучения он подробно рассказал в автобиографии. Строго регламентированный казарменный режим с 5 часов утра. Телесные наказания по любому самому незначительному поводу. Чтение только по ночам — читать что-либо, кроме учебников, даже произведения классиков, запрещалось. На депансы (развлечения) в год 5 рублей.

Однако, окончив гимназию первым, с золотой медалью, он вынес из неё некоторый запас знаний, «любознательность и привычку к усердному труду», а главное — твёрдое намерение продолжать образование в определённо избранных областях: истории и литературе. Последним, как писал он в автобиографии, был обязан учителю русского языка А. Г. Крастелеву, выпускнику Московского университета, который сумел своих питомцев «влюбить в русскую словесность».

В середине августа 1847 года на долгих в собственной бричке, сопровождаемый верным Прокофием, добрался он до Москвы, а месяц спустя был уже студентом историко-филологического факультета Московского университета.

Здесь довелось ему слушать лекции выдающихся историков и филологов — С. М. Соловьёва, Ф. И. Буслаева, М. П. Погодина, С. П. Шевырёва, T. Н. Грановского. Все они в той или иной степени оказали влияние на будущего основателя «Русского Архива». Со многими из них установились у него дружеские отношения.

Материальное положение юноши было трудным. «Дома у нас было плохо,— вспоминал он,— нечего было посылать мне, и я перебивался кое-как». В какой-то момент пришлось даже продать золотую гимназическую медаль. Средства к существованию добывал главным образом частными уроками, зарекомендовав себя знающим и добросовестным репетитором. Потрудился во многих состоятельных московских семьях, накопив немало ярких наблюдений. Чуть было не попал в учителя к детям В. А. Жуковского. Летом 1849 года готовил в 3-й класс гимназии племянника поэта H. М. Языкова. Через Языкова познакомился с А. С. Хомяковым. Рьяный славянофил, поэт и публицист Хомяков при первой же встрече произвёл на юного Бартенева сильнейшее впечатление: «Могу повторить за себя снова слова одного из поклонников Магомета: он схватил меня за сердце, как за волосы, и не отпускал больше прочь». Близость с Хомяковым, а позднее со всем кругом московских славянофилов сыграла существеннейшую роль в формировании мировоззрения Бартенева. Основных принципов славянофильской идеологии, неприятия любого «западничества» он придерживался всю жизнь (известно его отрицательное отношение к сочинениям Чаадаева, Герцена, Тургенева). Однако в своей практической литературно-издательской деятельности подчас вступал в противоречие со своими убеждениями.

Уже в студенческие годы Бартенев знакомится со многими примечательными москвичами вне университета. В первую очередь это, конечно, Павел Воинович Нащокин, который не только предоставил ему для публикации письма Пушкина, но и содействовал его знакомству с другими людьми пушкинского круга.

Окончив весною 1851 года кандидатом университет, Бартенев принял предложение Лидии Дмитриевны Шевич (урождённой графини Блудовой) поступить учителем к её сыновьям и в декабре по только что открытой Николаевской железной дороге уехал в Петербург.

На 2-м этаже дома Плеске на Моховой, который снимали Шевичи, Бартенев провёл полтора года. Он не преминул воспользоваться встречами с приезжавшим к дочери графом Д. Н. Блудовым, чтобы поговорить с ним «про недавнюю старину». «В то время почти ничего не позволялось печатать об русской истории XVIII века, вследствии ненависти Николая Павловича к памяти Екатерины Великой, внушённой ему его матерью; Блудов же был необыкновенно словоохотлив, и я внимал ему, как „губа напояемая“».

Эти полтора петербургских года знаменательны в жизни Бартенева и двумя чрезвычайно важными для него знакомствами.

Первое — Сергей Александрович Соболевский, которому он, был рекомендован М. П. Погодиным. Человек разносторонне образованный, остроумный и, главное — на протяжении ряда лет близкий к Пушкину, отлично знавший все перипетии жизни поэта, его привычки и пристрастия, был для начинающего пушкиниста подлинным кладом. Знакомство, начавшееся в это время и перешедшее вскоре в дружбу, продолжалось до самой смерти Соболевского в 1870 году.

Второе — Пётр Александрович Плетнёв, поэт, критик, в ту пору уже профессор и ректор Петербургского университета, и опять же главное — один из ближайших друзей Пушкина. Плетнёв тепло отнёсся к молодому энтузиасту, высоко ценил его самоотверженный труд, помогал ему. 14 августа 1852 года Бартенев писал Плетнёву: «Нечего исчислять, как для меня лестны были Ваши приёмы, Ваше радушие, как дороги мне беседы Ваши»[12]. А много лет спустя в автобиографии вспоминал: «Я редко пропускал его Субботы, на которые съезжались к нему любители словесности и тихой беседы… С Плетнёвым до конца его жизни я был в беспрестанной переписке».

Летом 1853 года Бартенев вернулся в Москву,— и с древней столицей связана вся его дальнейшая жизнь, разносторонняя деятельность учёного-историка, литератора, издателя.

Деятельности этой не мешала, а скорее содействовала служба в московском архиве Министерства иностранных дел, куда он определился в конце того же 1853 года, по рекомендации С. М. Соловьёва. Занятия в архиве соответствовали его интересам. Здесь прошёл он серьёзную школу обращения с историческими документами, познакомился с некоторыми из числа строго секретных.

Одновременно продолжаются и углубляются его связи с кругом славянофилов. Происходят постоянные встречи с Елагиными, Аксаковыми, Киреевскими. Общение с этими людьми Бартенев «почитал счастием своей литературной и общественной жизни».

К этому времени относится его активное сотрудничество в журналах славянофильского направления.

В середине 1858 года Бартенев оставляет службу в архиве и уезжает за границу. Он хочет увидеть Европу, познакомиться с достижениями мировой науки. Германия, Бельгия, Франция, Англия, Чехия… Отовсюду он шлёт друзьям обстоятельные письма. П. А. Плетнёв 14 (26) ноября 1858 г. сообщал П. А. Вяземскому: «Бартенев долго жил в Бельгии, два раза съездил в Лондон, влюбился в него и в англичан. Теперь он в Париже, где бранит всё французское. В начале декабря, вероятно, он достигнет Праги, главной цели своего путешествия»[13]. В Берлине он слушал лекции К. Фишера и других знаменитых университетских профессоров, в Брюсселе встречался с польским эмигрантом историком И. Лелевелем, в Праге вёл дружеские беседы с видными деятелями славянского мира — В. Ганкой, П. Шафариком и другими. Проблемы славянства входят в круг его первостепенных интересов. В этом смысле Плетнёв и называет Прагу «главной целью его путешествия».

Особо примечательны поездки Бартенева в Лондон, где он встречался с А. И. Герценом. Здесь мы находим проявление той противоречивости общественно-политической позиции Бартенева, о которой уже говорилось выше и которая при явном консерватизме и монархизме не исключала интереса к радикальным общественным течениям и их выдающимся представителям. Решительно не приемля как революционных взглядов Герцена, так и его художественных произведений, Бартенев в то же время сочувственно относился к герценовским вольным изданиям, особенно к «Полярной Звезде», за публикацию исторических документов, опубликование которых на родине было невозможно. В 1858 году в «Полярной Звезде» были напечатаны «Записки» Екатерины II, тщательно скрываемые в России. Все терялись в догадках, кто мог передать их лондонскому изгнаннику Герцену. Правительственные агенты упорно искали виновного. На Бартенева, конечно, никто не мог подумать. А это был именно он. С немалым риском для себя тайно перевёз он их через границу и доставил в Лондон. Решение пойти на риск и передать запретные тексты Герцену было вызвано, конечно, не желанием дискредитировать императорский дом, а энтузиазмом историка, убеждённого в том, что столь важный документ должен быть обнародован. Сделать же это можно было только за пределами России и при тех возможностях, которыми располагал Герцен.

Вернувшись в начале 1859 года на родину, Бартенев принимает предложение занять место заведующего Чертковской библиотекой, где проработал почти полтора десятка лет.

За это время, как мы знаем, ему удалось сделать очень много в разных областях. Имя его приобретает известность. Он пользуется высоким авторитетом как знаток фактов отечественной истории, и не только официальной. К нему обращаются за советами историки, архивисты, издатели, литераторы. Его избирают членом многих научных обществ. Особую известность и авторитет принесли ему уже первые книги «Русского Архива».

В канун 1860 года Бартенев женился на Софии Даниловне Шпигацкой, с которой имел четырёх сыновей и двух дочерей.

Быт бартеневской семьи, образ жизни и многие черты характера её главы превосходно, хоть и не без некоторой идеализации, рисует в своих позднейших воспоминаниях внучка Петра Ивановича — С. С. Сидорова-Бартенева.[14]

«На дедовой половине мы были у себя дома; там нам было тепло, сладостно, любовно, интересно, занимательно — там была жизнь, и жизнь не только настоящая, но и жизнь прошедших славных времён, глядевшая из каждого угла, с каждой стены, с каждой полки, которая отражалась в каждом предмете, находившемся в кабинете деда».

Кабинет Петра Ивановича, как описывает его внучка, был точным отражением хозяина, его занятий и интересов. «Все почти вещи в его кабинете были подарены ему на память тем или иным лицом, имя которого было известно в литературе или истории России. Этажерка и большое резное кресло красного дерева были ему подарены С. Соболевским; на верхней полке письменного стола, подаренного ему Я. Гротом, стояла раскрашенная статуэтка — портрет кн. П. А. Вяземского… В углу по правую сторону письменного стола стоял бюст Пушкина… А около окна копия посмертной гипсовой маски с лица Пушкина, подаренная ему В. А. Жуковским».

Пушкин и люди, ему близкие, всегда были рядом с Бартеневым — их вещи, изображения, книги…

Книг в доме, разумеется, было великое множество.

«Дед,— пишет дальше С. С. Сидорова-Бартенева,— был живым примером трудолюбия, усидчивости и добросовестности в труде… Он и зиму и лето ежедневно вставал в 3—4 ч. утра, сам грел себе кофе или чай в кабинете на спиртовке, не будя никогда слуг, садился за работу по Архиву и при свете ночной свечи, не разгибая спины, работал всё утро, и к тому времени, когда просыпался весь дом, дед уже успевал устать от работы…»

Все вспоминавшие о Бартеневе говорят о нём, как об удивительно искусном рассказчике, с готовностью делившемся своими неисчерпаемыми знаниями, облекая их в оригинальную, живую, занимательную форму. «Он говорил со всеми одинаково просто, живо, охотно, всегда умел заинтересовать беседой и находил тему разговора всегда незаурядную, но оставляющую за собою приятные и полезные воспоминания и для себя, и для собеседника… Свои мысли высказывал прямо и решительно» (В. Брюсов). «…Тот, кто раз с ним беседовал, никогда не забудет своеобразного уклада речи, словно летописного, самобытного взгляда на события и того выражения, с каким читал он излюбленные творения Пушкина, Баратынского, Жуковского» (внук Петра Ивановича П. И. Бартенев-младшнй).

Из всего, что мы знаем о Бартеневе, его жизни и работе, вырисовывается личность в высшей степени колоритная. Фанатически преданный раз избранному делу, он, как и все люди подобного типа, был человеком несколько суховатым, педантичным. Но при этом чрезвычайно живым и подвижным (несмотря на то что, ещё в детстве повредив ногу, всю жизнь ходил с костылём, который любовно называл своим помощником), общительным и увлекающимся. Его энергия, сила воли, целеустремлённость, трудолюбие, как и природная интуиция и феноменальная память, поразительны. «На своём веку он прочёл десятки тысяч писем и тысячи мемуаров, относящихся к XVIII — началу XIX века, и все самые интимные, самые запутанные отношения людей тех эпох были для него совершенно ясны. Он знал много семейных, и более чем семейных, можно сказать, государственных тайн, говорить о которых в печати было ещё неуместно»[15].

В последние десятилетия жизни деятельность Бартенева становится менее активной и значительной, а общественно-политические позиции всё более консервативными. Он восторгается правлением Александра III, одобряет идеи Победоносцева; в литературе Тургеневу и Льву Толстому предпочитает Данилевского и Мельникова-Печерского. Новейшие литературные направления не принимает вовсе. Однако нельзя согласиться с В. Я. Брюсовым, что «Бартенев в полной мере жил прошлым». Это утверждение опровергается хотя бы самим фактом длительного дружеского и делового сотрудничества старого историка и молодого поэта-символиста, которое началось, когда Брюсов принёс в «Русский Архив» свою статью о Пушкине и встретил доброжелательный приём, заинтересованным вниманием к первым успехам зарождающегося пушкиноведения.

Всё, что касалось Пушкина, оставалось в центре интересов Бартенева до последних дней его жизни. Безграничным было его преклонение перед, как он говорил, «величайшим из русских писателей, имеющим по духу своего творчества значение всемирное».

III

Фамилию Пушкин Бартенев впервые услышал ещё ребёнком. Он вспоминал, как все в доме надели траур, а мать плакала, узнав о гибели поэта. Мальчику было тогда восемь лет. Потом гимназия — увлекательные уроки словесности А. Г. Крастелева, заучиванье пушкинских стихов. Университет — постоянное общение с М. П. Погодиным, С. П. Шевырёвым — такими близкими к Пушкину людьми, естественно, часто вспоминавшими, рассказывавшими о нём, — ведь со времени его гибели прошло всего немногим более десяти лет! Не случайно о Пушкине писал Бартенев в своём первом самостоятельном студенческом сочинении. И конечно не случайно ещё студентом в 1850 году посетил П. Я. Чаадаева, а затем попал в дом П. В. Нащокина, подружился с ним, получил доступ к хранившимся у него письмам поэта.

С публикации этих писем, последовавших затем записей воспоминаний Нащокина и его жены и началась та неутомимая собирательская и публикаторская деятельность Бартенева-пушкиниста, которая продолжалась более полувека и принесла такие важные результаты, оказала такую неоценимую услугу науке, так обогатила наши знания о Пушкине. Трудно назвать другой пример столь беззаветного служения благородной цели сохранения в памяти поколений достоверных свидетельств о великом человеке, служения с юных лет и до глубокой старости.

Напомним, что начинал Бартенев тогда, когда имя Пушкина в широких кругах русского общества ещё не звучало столь громко, а обстоятельства его жизни и вовсе были малоизвестны. В правительственных же сферах любая популяризация поэта вызывала явное неодобрение.

30 сентября 1850 года с целью «собирать предания о незабвенном поэте» побывал любознательный студент у П. Я. Чаадаева. «Я встретил самый радушный приём, какого и ждал, судя по отзывам других об этом человеке, хотя и предубеждён был несколько не в пользу его нравственного характера… Но та цель, с которой я к нему поехал, была удовлетворена даже более моих ожиданий. Он был со мною совершенно откровенен, и я провёл с ним больше 13 часов в беспрерывной беседе о Пушкине. Ни от кого ещё я не слыхал стольких подробностей, и немудрено: он был ближайший человек к Пушкину. Кроме разговора мы читали письма, которые к нему писал Пушкин, и он делал мне на них пояснения»[16]. Именно Чаадаев сообщил Бартеневу адрес Нащокина, по которому Пётр Иванович и направился сразу же, на следующий день.

«Единственно во имя Пушкина», по его словам, свёл Бартенев знакомство в 1851—1852 гг. в Петербурге с С. А. Соболевским и П. А. Плетнёвым.

Рекомендуя его Плетнёву, Погодин писал 17 декабря 1851 года «Бартенев несколько лет уже собирает материалы для биографии Пушкина с любовью и всеми качествами, коих требует это дело. Скажите ему, чтоб он показал вам свой скарб, и вы удостоверитесь в истине моих слов. Это настоящий биограф — и смею сказать, что наша обязанность общая доставлять ему материалы. Лучших рук представить нельзя»[17]. Такова же была и рекомендация С. П. Шевырёва: «Бартенев влюблён в поэзию Пушкина и в память об нём. Он собирает все материалы для его биографии. Я уверен, что вы не откажете ему в этом»[18].

От Плетнёва Бартенев получил не столько конкретные, богатые фактами материалы, сколько ценные советы, важные для понимания Пушкина и осмысления уже собранных фактов. Важно было для него и простое общение с этим человеком. Соболевский же на протяжении ряда лет не только делился с ним всем, что знал, но и активно содействовал расширению его связей.

Сохранилось очень характерное для стиля Соболевского рекомендательное письмо, адресованное лицейским товарищам Пушкина Ф. Ф. Матюшкину и М. Л. Яковлеву: «Матюшкин и Яковлев! Сии строки доставит Вашим Превосходительствам мой истинный приятель Пётр Иоаннов сын Бартенев, у коего цель жизни: собрать всё что только можно о незабвенном нашем Пушкине. Примите его в свои объятия и рассказывайте ему всё что знаете. Обнимаю Вас, голубчики. Соболевский»[19]. Насколько обогатили Матюшкин и Яковлев бартеневскнй «скарб», сказать трудно. Другой бывший лицеист, в это время уже канцлер князь А. М. Горчаков вообще не выразил желания встречаться с собирателем. Недружелюбно отнёсся к нему и барон М. А. Корф (Бартенев заметил о нём: «Трудно верить, он Пушкина не любит»)

При содействии Соболевского в 1852 году состоялось знакомство Бартенева с сестрой Пушкина О. С. Павлищевой, жившей в Петербурге (ещё раньше, в ноябре 1851 года, он просил Нащокина уговорить Ольгу Сергеевну записать свои воспоминания). С её стороны Бартенев не встретил доброжелательства. Беседа их продолжалась считанные минуты, использование же некоторых фактов из воспоминаний Ольги Сергеевны о детстве брата в очерке «Род и детство Пушкина», а затем в первой главе «Материалов» принесло ему серьёзные неприятности. Воспоминания были записаны со слов Ольги Сергеевны её мужем Н. И. Павлищевым по просьбе П. В. Анненкова, уже начавшего готовить свою биографию Пушкина. Бартенев получил копию их через Соболевского с разрешением использовать. Но Анненков при появлении бартеневских «Материалов» поднял шум, гневался, что присвоили его собственность. В результате «Московские Ведомости» печатать продолжение работы Бартенева отказались.

«Анненков поступил со мною по праву сильного и не благородно», писал тогда Бартенев. У него были основания чувствовать себя несправедливо оскорблённым.

Огорчительная история эта несомненно во многом была причиной того, что задуманная Бартеневым серия публикаций пушкинских материалов остановилась на 1820 годе, и лишь семь-восемь лет спустя появилась в печати его следующая работа — «Пушкин в Южной России».

И это свидетельство того, как нелегко давалось Бартеневу осуществление его подвижнического начинания.

Из родных Пушкина наиболее добрые отношения сложились у него со старшим сыном поэта Александром Александровичем. В апреле 1862 года он писал Плетнёву: «Мне сказывали, будто один из сыновей понимает, что такое отец его. Смею думать, что труд мой должен обратить на себя его внимание»[20]. Именно от него получил Бартенев некоторые важные рукописи, для чего ездил к А. А. Пушкину на место его службы в г. Козлов Тамбовской губернии.

В 1873 году, будучи за границей, Бартенев встречался в Висбадене (возможно, с этой целью и побывал там) с младшей дочерью Пушкина Натальей Александровной, по второму браку графиней Меренберг. Он хотел познакомиться с хранящимися у неё письмами Пушкина к Наталии Николаевне, переданными ей матерью перед смертью. «Сюда приехал вчера вечером,— писал Бартенев жене 6 августа,— а ныне с 10 до 4-го часу просидел у дочери Пушкина и читал большое собрание его писем к покойной жене его. Я долго не опомнюсь от этого чтения: для его биографии они первой важности. Почти страшна эта возможность заглядывать в самые тайники чужой души»[21]. Тогда же П. А. Вяземскому: «Письма Пушкина очень важны для его биографии. Надеюсь найти на них покупщика, и если они будут изданы (с некоторыми опущениями), возьмусь составить к ним объяснительные примечания. Они составили во мне впечатление грустное и напомнили часто повторявшийся отзыв покойной княгини Долгорукой (Малиновской): „Какой он был несчастный человек!.. Он любил жену и находил в ней своё счастье; но всё-таки она была не по нём. Видно, и дар поэзии, и дар красоты — дары опасные“»[22].

Как известно, «покупщика» на письма Пушкина к жене тогда не нашлось, право их публикации в 1876 году при содействии И. С. Тургенева приобрёл редактор «Вестника Европы» М. М. Стасюлевич.

С Львом Сергеевичем, жившим в Одессе, Бартеневу встретиться, не удалось, но, зная, чем может располагать брат поэта, он надеялся на такую встречу, расспрашивал о нём. Узнав о его болезни, 23 ноября 1851 года писал П. В. Нащокину: «Теперь моя покорнейшая и усерднейшая просьба. Лев Сергеевич чуть было ведь не умер, и с ним погибло бы многое для нашего дела; много сведений о брате и, главное, затруднился бы доступ к письмам и бумагам покойника, которые у него должны находиться. Слава Богу, пока Лев Сергеевич жив! Не медлите же, почтеннейший Павел Воинович, написать к нему и попросить выслать на известный срок письма Александра Сергеевича или что ему самому заблагорассудится. Уверьте его, что всё, что он пришлёт, с благоговением будет сбережено, списано и к нему возвращено»[23].

Беспокойство Бартенева было не напрасно. Спустя всего несколько месяцев Лев Сергеевич умер, оставив лишь весьма краткие воспоминания и унеся с собою многое из того, что знал только он о жизни и характере брата, и даже некоторые стихотворения, по словам П. А. Вяземского, «неизданные, может быть, даже и не записанные, которые он один знал наизусть». По настоянию Бартенева С. А. Соболевский вытребовал из Болдина сразу после смерти Льва Сергеевича 34 письма к нему Пушкина, что дало возможность снять с них копии.

Бартенев, как никто, понимал, сколь важным источником для будущей биографии поэта являются честные свидетельства современников, семейные предания, как важно их сохранить, не опоздать. «Никакое исследование,— писал он,— не может заменить живых и ярких свидетельств современника-очевидца».

П. В. Нащокин умер всего через три года после того, как Бартенев записал его рассказы,— опоздай он немного, и сколько невосполнимого было бы утрачено навсегда. Он помнил слова самого Пушкина о своём прадеде в примечаниях к первой главе «Евгения Онегина»: «В России, где память замечательных людей скоро исчезает, по причине недостатка исторических заметок, странная жизнь Аннибала известна только по семейственным преданиям». Помнил и горькое сетование поэта: «Мы ленивы и нелюбопытны» — и всей жизнью своею стремился доказать, что есть и исключения. 21 ноября 1852 года он писал П. А. Плетнёву: «Когда вспоминаю, что англичане сделали для Шекспира, то каждое, самое маловажное биографическое сведение о каком-нибудь из наших гениев получает в моих глазах большую цену. Потому не назовите меня крохобором. Вы скажете, что дух поэта достаточно выражается в его творениях, всем доступных; но я скажу, что не для всех достаточно, и что изучение поэтических произведений для некоторых людей даёт во сто крат больше наслаждений, когда оно связано с фактическим, подробным изучением земного поприща поэта»[24].

На протяжении 1850-х — начала 1860-х годов Бартеневу удалось собрать свидетельства многих друзей Пушкина и лиц, близко знавших его в разные периоды жизни — от детства до последних преддуэльных дней. Более двадцати человек поделились с ним своими воспоминаниями, которые он сам записал.

Кроме записи рассказов П. В. и В. А. Нащокиных, его арсенал составило слышанное от М. П. Погодина, С. П. Шевырёва, А. С. Хомякова, T. Н. Грановского, С. А. Соболевского, Д. Н. Блудова, В. П. Горчакова, П. И. Липранди, П. Я. Чаадаева, М. Н. Волконской, А. П. и Н. А. Елагиных, И. Ф. Мойера, П. В. и И. В. Киреевских, кн. Е. А. Долгоруковой (урожд. Малиновской), А. И. Васильчиковой, С. Д. Полторацкого, Ф. Ф. Вигеля, В. И. Даля и других. Ценность этих записей не равнозначна, но каждая содержит нечто новое, существенное.

Уже к концу 1852 года Бартенев располагал столь значительным «скарбом», что в ноябре, незадолго до возвращения в Москву, писал П. А. Плетнёву из имения Шевичей Панафидино: «…как бы я желал, перед отъездом моим из Петербурга, показать Вам мои собрания и материалы. Не без основания думаю, что издание Анненкова не совсем уничтожит мои труды… Хочу с ним состязаться в любви к Пушкину и во внимательности к его творениям»[25]. В «собраниях», кроме записей воспоминаний, находились и копии рукописей поэта, и документы.

Собирание свидетельств современников Пушкина, которых оставалось всё меньше, Бартенев продолжал с неослабевающей энергией вплоть до 1880-х годов. Он готов был в любую минуту отправиться в любое место, если надеялся узнать там что-либо интересное. «На Святой еду в Тверь,— писал он 7 апреля 1862 года П. А. Плетнёву,— допрашивать живущего там Алексея Павл. Полторацкого, который был дружен с Пушкиным в Кишинёве. Это свидание мне устраивает гр. А. А. Баранов»[26].

Получив первую книжку «Русского Архива» 1863 года, где были напечатаны стихи Пушкина и некоторые биографические материалы, П. А. Плетнёв писал Бартеневу: «Продолжайте, милый друг, в том же духе. У вас материалов бездна, из которых во всякий № вы можете для подслащения простой библиографии вносить хоть по капле биографической амброзии»[27]. И действительно, редкая книга журнала за всё время его существования выходила без какого-либо материала к биографии Пушкина или публикации неизвестных ранее его стихов, были и номера, почти целиком посвящённые поэту.

Бартенев был, можно сказать, первым, кто начал собирать рассказы людей, близко знавших Пушкина, и последним, кто мог ещё расспрашивать кого-то из друзей поэта. Он зафиксировал слышанное от А. О. и К. О. Россетов; в течение ряда лет записывал рассказы дружески расположенных к нему П. А. и В. Ф. Вяземских. Удивляет отсутствие записей воспоминаний Александра Раевского, который жил в Москве,— по-видимому, он не пожелал делиться ими.

Публиковал Бартенев из записанного не всё — только то, что считал важным и достоверным («Нужно, чтобы то, что рассказывают, было правдою»,— говорил он). Иногда перед публикацией давал на просмотр С. А. Соболевскому, М. Н. Лонгинову. Многое использовал в своих «Материалах». Остальное хранил в архиве.

Когда невозможно или затруднительно было личное общение, Бартенев использовал переписку. Отправленные и полученные им письма исчисляются тысячами. По существу важными, хотя и краткими мемуарными документами являются письма к нему П. А. Вяземского, А. О. Смирновой-Россет, М. В. Юзефовича, Н. И. Тургенева, сообщившего историю написания оды «Вольность», и многие другие.

Письма Бартенева подчас побуждали взяться за составление мемуаров тех, кто без его просьбы, быть может, никогда этого бы делать не стал.

Таково происхождение появившихся на страницах «Русского Архива» некоторых записок П. А. Вяземского, С. А. Соболевского, В. П. Горчакова, В. И. Даля, А. О. Смирновой-Россет…

М. П. Погодин сопроводил свои воспоминания письмом, начинающимся словами: «Вы требуете у меня настоятельно записок о Пушкине…»

Ф. Н. Глинка, посылая издателю «Русского Архива» очень важные воспоминания об «Удалении А. С. Пушкина из Петербурга в 1820 году», писал: «По желанию Вашему, я объяснил вам дело о Пушкине как оно было…»

Надо полагать, только благодаря настойчивым стараниям Бартенева попали на страницы «Русского Архива» воспоминания В. А. Соллогуба, первоначально прочитанные в заседании Общества любителей российский словесности, «Оправдания иезуита Ивана Гагарина по поводу смерти Пушкина, письмо из Парижа», заметки «Памяти Пушкина» М. В. Юзефовича, «Записки» H. М. Смирнова, значительно расширенные автором по сравнению с вариантом 1834 года, статья П. А. Вяземского о Пушкине и Мицкевиче, пространная статья П. П. Вяземского «А. С. Пушкин (1816—1837). По документам Остафьевского архива и личным воспоминаниям» и многое другое.

Важное место в пушкинской мемуаристике занимают сообщения, вызванные к жизни публикациями Бартенева.

Уже его «Материалы» 1854 года послужили причиной появления «Записки о Лицее» М. А. Корфа, тенденциозно-враждебной по отношению к Пушкину, но содержащей ряд ценных фактических данных.

Бартенев сам посылал свои работы людям, близко знавшим Пушкина, чтобы услышать их замечания и получить новые сведения.

Когда в 1862 году вышло отдельным изданием исследование «Пушкин в Южной России», он тотчас отправил экземпляр П. А. Плетнёву и вскоре писал ему: «Соболевский сказывал, что Вами усмотрены неверности, думаю, и многие. Пожалуйста, сообщите. После выхода этой книжечки у меня набралось уже довольно дополнений по этому периоду Пушкинской жизни, но это всё сторонние показания, от Вас надо услыхать настоящее»[28]. Плетнёв отвечал: «…Я же и сам мало знаю об этой непоэтической эпохе поэта. Соболевский, верно, более меня хранит разных разностей»[29]. Но Бартенев продолжал настаивать, подчёркивая, что в данном случае его занимают не столько факты, сколько «оттенки… всё то, что так близко современнику и неуловимо для поколения нашего»[30]. Ответом было довольно пространное письмо Плетнёва: «…О Пушкине везде говорить надобно, как о человеке, которого не собственный вкус его и ум сводили на житьё с людьми, а изгнание и непреоборимая судьба. И в родительском-то доме он был чужой и лишний; что же сказать о пребывании в Кишинёве между офицерами? Конечно, у Пушкина не было характера и он легко отдавался первому, кто утром стащит его с постели. Но это не был действительный Пушкин. Его настоящие черты частию в разных лирических отступлениях в Онегине, начиная с посвящения, частию в таких стихотворениях, каковы: „Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон“. Кто лично не знал Пушкина, тот только из подобных эпизодов может верно и живо составить о нём приблизительно ясное понятие. Анненков, говорят, воспользовался всеми документами; но он изображает Пушкина так, как немецкие биографы изображают древних. Одни письма Пушкина, напечатанные Соболевским в Биографических Записках, восприимчивую натуру биографа более животворили бы, нежели эти сухие документы»[31].

Нельзя, разумеется, согласиться с утверждением, будто «у Пушкина не было характера», но мысль о суровой судьбе поэта справедлива и была принята Бартеневым.

Книгу «Пушкин в Южной России», сразу по выходе, Бартенев послал и И. П. Липранди, который был источником многих необходимых сведений при её создании, с просьбой сообщить свои замечания. Липранди, в это время отставной генерал-майор, охотно согласился выполнить просьбу. 10 мая 1865 года он писал Бартеневу: «Относительно желания вашего иметь некоторые подробности о пребывании A. С. Пушкина в Кишинёве и Одессе (1820—1825 гг.) я с большим удовольствием исполню по получении облегчения от раны, что позволит мне заглянуть в дневник и дополнить памятью»[32]. Из-за болезни работа над замечаниями Липранди затянулась, и они попали к Бартеневу только в начале 1866 года. Липранди сделал в общей сложности более тридцати исправлений и дополнений. По объёму и значительности содержания это составило самостоятельные мемуары. Получив их, Бартенев в очередной книжке «Русского Архива» (№ 8—9 за 1866 год) перепечатал полный текст «Пушкина в Южной России» и следом — замечания Липранди, с указанием страницы, к которой каждое замечание относится (некоторые были смягчены и выпущены по цензурным соображениям) .

Не ограничившись этим, Бартенев передал рукопись Липранди B. П. Горчакову, ранее сообщившему ему для его книги особенно много сведений о кишинёвской жизни Пушкина. Выполняя просьбу Бартенева, Горчаков сделал на полях присланной ему рукописи множество карандашных пометок, иногда очень существенных.

Своими замечаниями поделился с Бартеневым и М. Н. Лонгинов.

Таким образом, действуя с обычной энергией и изобретательностью, Бартенев сумел значительно расширить арсенал фактов, характеризирующих этот период пушкинской биографии.

Значение собранного Бартеневым огромного материала для создания научной биографии Пушкина — выяснения обстоятельств его жизни и работы, понимания особенностей характера, знакомства с его интересами, привычками, взаимоотношениями с окружающими людьми, друзьями и врагами — невозможно переоценить. Многие важнейшие моменты биографии Пушкина без собранного Бартеневым вообще нельзя было бы представить сколько-нибудь полно и достоверно, будь то обстоятельства южной ссылки или роковой дуэли и смерти. В каждой монографии о Пушкине ссылок на Бартенева больше, чем на любой другой первоисточник.

Одновременно с собиранием биографических материалов Бартенев считал своим прямым долгом собирание рукописей сочинений и писем Пушкина в оригиналах или копиях.

Как мы знаем, именно с копирования и публикации писем поэта к П. В. Нащокину началась пушкиноведческая деятельность Бартенева. Позже на страницах «Русского Архива» и Пушкинских сборников им была впервые опубликована значительная часть переписки Пушкина. Бартенев собственноручно скопировал более 60 писем Пушкина. Часть из них была им получена из Румянцевского музея, а остальные обнаружены в результате кропотливых поисков. Каждая интересная находка была для него подлинным праздником, он с восторгом писал о ней друзьям.

При публикации письма часто сопровождаются примечаниями редактора. Так, письмо к М. Я. фон Фоку 8 июня 1831 г. имеет примечание: «И по времени написания, и по содержанию очевидно, что Пушкин хлопотал о разрешении ему издавать журнал, но опасался, что в интересах Булгарина и К° ему или откажут, или будут его теснить… Это письмо есть поразительное свидетельство, в каком печальном и безрадостном положении находилась русская литература, и его одного достаточно было бы для характеристики целой эпохи». Черновое письмо Пушкина Д. В. Давыдову (август 1836 г.) по поводу статьи о партизанской войне для «Современника», подвергшейся нападению военной цензуры, сопровождается следующим рассказом: «Её отдали на цензурный просмотр известному А. И. Михайловичу-Данилевскому. Пушкин отозвался: „Это всё равно, как если бы князя Потёмкина послать к евнухам учиться у них обхождению с женщинами (слышано от Н. В. Шимановского)“».

Никто до Бартенева не придавал такого значения эпистолярному наследию писателя для понимания его самого и его эпохи. «Эти мимолётные фотографии быстротекущей жизни,— писал он,— не выражают собою всей полноты отношений между писавшим и получавшим их, но они бесценно дороги, сохраняя на себе всю непосредственность, всё, так сказать, тепло старины. Недаром Гёте изо всех исторических свидетельств отдавал решительное предпочтение письмам». Говоря о роли писем Пушкина для создания биографии поэта, Бартенев не устаёт повторять: «Образ Пушкина выступает здесь в подлинных чертах своих. Тут настоящая его автобиография; его дружеские и общественные сношения: его исповедь как человека и писателя»[33]. Он мечтает о возможности издания всех сохранившихся писем Пушкина вместе с ответами: «Такая книжка вышла бы наилучшим пояснением жизни нашего поэта и в то же время была бы живою картиною тогдашнего умственного и литературного движения России».

На протяжении 1860-х — 1880-х годов Бартенев переписал, а затем и опубликовал несколько десятков дотоле неизвестных или печатавшихся в иной редакции произведений Пушкина. Переписывал с оригиналов, хранившихся у разных лиц, позже из «своеручных тетрадей», принадлежащих А. А. Пушкину, у которого приобрёл «по денежному соглашению» право публикации всего, «что найдёт в них нового».

Многие стихотворения Пушкина дошли до читателей впервые в окончательных или ранних редакциях благодаря Бартеневу, среди них такие, как «Пора, мой друг, пора» и «Я памятник себе воздвиг нерукотворный». И не только стихотворения, а и художественная и деловая проза. В третьей книге «Русского Архива» за 1880 год впервые увидела свет пропущенная глава «Капитанской дочки», с кратким комментарием. Затем были опубликованы неизвестные страницы «Дубровского», записка «О народном воспитании».

Особое значение придавал Бартенев собиранию и публикации незавершённых произведений Пушкина, черновиков и вариантов,— этой, по его словам, «художественной автобиографии великого поэта», полагая, что каждая пушкинская строка, каждое слово должны быть сохранены. «Откинутый и забытый рисунок гениального мастера, при всей своей недоконченности, иной раз бывает отменно дорог и замечателен»[34]. Одним из первых он в должной мере оценил важность знакомства с черновыми рукописями поэта, содержавшими «то, что ему приходило на душу, что потом он развил в стройном великолепии и что покинул, как мысль неопределившуюся и недоразвитую, что хотел и чего не мог, или не рассудил выразить»[35].

Среди прочего Бартеневым были прочитаны и опубликованы с его комментарием не вошедшие в окончательный текст строфы «Медного Всадника», «Евгения Онегина», отдельные строки и варианты «Кавказского пленника», ряда стихотворений. Благодаря его усилиям впервые появились в печати «Воображаемый разговор с Александром I», отрывок из ненаписанной драмы «Вадим», отрывки из «Дневника» Пушкина, которому Бартенев придавал очень большое значение, критические статьи. Руководящим принципом для него было: «Всего важнее восстановить произведения поэта, как они были приготовлены им самим к оглашению или как он что написал, но не мог напечатать по условиям цензуры или каким иным».

До 1855 года — до выхода первого тома Собрания сочинений Пушкина под редакцией П. В. Анненкова — Бартеневым скопированы из «своеручных тетрадей» и различных списков сотни стихов: последняя часть «Деревни», «Чаадаеву», «Ф. Н. Глинке», «Вольность», «Кинжал», «Арион», эпиграммы… Текст стихотворения «Во глубине сибирских руд», переписанный С. А. Соболевским, Бартенев дополнил недостававшими четырьмя стихами. В эпиграмме «Собранье насекомых» расшифровал скрытые под звёздочками фамилии — Глинка, Каченовский, Свиньин, Олин, Раич. Тщательно выписаны «варианты и дополнения» к печатному тексту некоторых произведений в первом посмертном Собрании сочинений 1838 года, из тетради, принадлежавшей С. Д. Полторацкому. Иногда это варианты отдельных строк, например, в «Евгении Онегине»: вместо «мужик судьбу благословил» — «и раб судьбу благословил», иногда несколько строк, пропущенных или означенных точками.

Копии Бартенева, как указывал М. А. Цявловский, дают возможность установить раннюю рукописную традицию пушкинского текста. Первостепенное значение приобретает его колоссальный труд по копированию и публикации всего написанного Пушкиным в тех случаях, когда ни автографа, ни прижизненного печатного текста того или иного произведения не существует. Тогда бартеневская копия играет роль первоисточника.

К сказанному следует добавить, что на страницах «Русского Архива» Бартеневым было напечатано немало очерков и некрологов, посвящённых современникам поэта, их писем и других материалов, прямо как бы с Пушкиным не связанных, но характеризующих пушкинскую эпоху в самом широком смысле слова.

IV

М. П. Погодин называл Бартенева «настоящим биографом», имея в виду его страстную увлечённость и редкую добросовестность в собирании фактов, относящихся к жизнеописанию Пушкина.

Действительно, задачу биографа Бартенев видел прежде всего в честном, объективном изложении фактов, характеризующих жизнь и творческую работу поэта. Он полагал, что факты должны говорить сами за себя и не нуждаются в пространных комментариях. В апреле 1862 года он писал П. А. Плетнёву по поводу «Материалов» П. В. Анненкова: «Как досадывал я на Анненкова, которого впустили в самый кабинет Пушкина и который больше умствовал в нём, нежели исполнял долг жизнеописателя»[36]. А десятилетие спустя, в начале 1874 года, по-видимому в связи с выходом книги Анненкова «Пушкин в Александровскую эпоху», о том же писал П. А. Вяземскому: «Анненков имел доступ к бумагам, оставшимся после Пушкина; они были ему отданы в 1854 году, когда он издавал сочинения Пушкина. Удержав их у себя, теперь, вместо того, чтобы просто их напечатать, он разбавляет их своими рассуждениями и каверкается перед ними… Любое письмо Пушкина, по вашей милости украшающее „Русский Архив“ сего года, важнее и лучше целой статьи Анненкова»[37].

Разумеется, Бартенев не прав. Талантливый профессиональный литератор, критик П. В. Анненков своими книгами создал первую, и для того времени весьма замечательную, биографию Пушкина. «Рассуждения» его, даже спорные, всегда содержательны и тонки. Но в словах Бартенева — не зависть конкурента, а принципиальная позиция. Факт в его понимании важнее «рассуждения». Это отнюдь не означает, однако, что он слепо фактографичен, что факт для него — самоцель, факт без осмысления. Только осмысление понимается им не как рассуждения по поводу, а как систематизация самих фактов. Именно такого принципа придерживается Бартенев, когда предпринимает попытки создания самостоятельного жизнеописания Пушкина на основе «строгого исторического изучения».

Первая из этих попыток — очерк «Род и детство Пушкина», написанный за два года до появления работы Анненкова, на основе собранного уже к этому времени «скарба» разнообразных документов.

Впервые Бартенев пытается дать довольно подробное изложение истории предков Пушкина, учитывая интерес к ним поэта и отражение этого интереса в его творчестве. Изложение здесь, естественно, не полное и не лишено неточностей, но для своего времени — это наиболее серьёзное освещение вопроса с использованием многочисленных первоисточников, в том числе «семейственных преданий», сообщаемых самим Пушкиным.

Обращаясь к ближайшим родственникам поэта, Бартенев приводит многочисленные факты из биографии его отца, матери, бабушки Марии Алексеевны и дяди Василия Львовича, что даёт возможность составить некое конкретное представление о той среде, в которой протекало детство Пушкина. Характеристики, складывающиеся из предлагаемого автором фактического материала, в основном достоверны и выразительны. Следует заметить, что Бартенев вообще мастерски владел искусством краткой точной характеристики, что особенно проявилось в описании жизни Пушкина на Юге, в отношении И. Н. Инзова, М. Ф. Орлова и других близких поэту лиц.

Характеристика самого Пушкина в его детские годы основана на публиковавшихся ранее воспоминаниях М. Н. Макарова, А. Ю. Пушкина и полученной от С. А. Соболевского рукописи с воспоминаниями О. С. Павлищевой. Кое-что добавлено из найденных документов и слышанного позднее от друзей поэта. Здесь, по существу, почти всё, что мы знаем о Пушкине-мальчике и сегодня — о его внешности, особенностях характера, увлечении чтением, о французском образовании, с одной стороны, и влиянии рассказов бабушки, сказок и поверий няни Арины, поездок в подмосковное сельцо Захарово — с другой.

Начатое публикацией год спустя сочинение «Александр Сергеевич Пушкин. Материалы для его биографии» значительно отличается от первого очерка как по объёму, так и по общему замыслу и характеру изложения. Теперь целью Бартенева было не освещение того или иного отрезка жизни Пушкина, а полное его жизнеописание на основе как известных, так и новых, собранных им самим данных.

В отличие от Анненкова, Бартенев избегает какого-либо анализа, критической оценки произведений Пушкина, называя и цитируя их лишь тогда, когда это нужно ему как жизнеописателю.

В первой главе — «Детство» он определяет свою задачу так: «Пушкин родился поэтом, но мы обязаны указать на внешние обстоятельства, которые так рано разбудили в нём поэзию». И сосредоточивает своё внимание на «характеристике людей, посреди коих начал жизнь свою поэт, кто были его воспитатели». Используя в основном те же источники, что и в очерке 1853 года, но дополняя их новыми существенными деталями, полнее представляет роль в воспитании поэта бабушки Марии Алексеевны, няни Арины Родионовны, летних захаровских впечатлений, особенно духовной атмосферы в семье, где частыми гостями бывали Дмитриев, Карамзин, Жуковский, Батюшков, превосходно декламировал французских поэтов Сергей Львович, устраивались домашние спектакли и где в распоряжении мальчика было богатое собрание книг, по преимуществу французских. Это наиболее полный, даже по сравнению с «Материалами» Анненкова, свод свидетельств о детских годах Пушкина.

То же можно сказать о второй главе — «Лицей», Бартенев оперирует большим документальным и мемуарным материалом, когда рассказывает об определении Пушкина в Лицей, основании этого учебного заведения, имеющего целью «образование юношества, особенно предназначенного к важным частям службы государственной», об организации и системе обучения, профессорах и воспитанниках — «лицейском братстве», переводном экзамене 1815 года в присутствии Г. Р. Державина и выпускном 1817 года.

Бартенев жалуется, что для хотя бы относительно полной характеристики самого Пушкина не имеет достаточно фактов. Воспоминаний И. И. Пущина и других лицеистов ещё не существовало, недоступен ему был и лицейский архив.

Что касается поэтического творчества Пушкина в Лицее, Бартенев в основном ограничивается цитированием, библиографическими справками и самой общей оценкой — «с каждым новым произведением заметно росла сила стиха, прелесть выражения, смелость мысли…».

Зато едва ли не впервые специально останавливается на отношениях начинающего поэта с «лучшими нашими писателями» — H. М. Карамзиным, В. А. Жуковским, К. Н. Батюшковым, сумевшими оценить его необыкновенное дарование, на его деятельном участии в литературной борьбе вместе с другими «арзамасцами».

Подчёркнуто значение для духовного и поэтического развития Пушкина Отечественной войны 1812 года и связанного с нею общественного подъёма: «Мы, не обинуясь, приписываем влиянию тогдашних славных событий быстрое развитие поэтического таланта Пушкина». При этом, верный своим монархическим убеждениям, Бартенев в сугубо идеализированном виде представляет Александра I и отношение к нему лицеиста Пушкина.

Упоминаются и офицеры лейб-гвардии гусарского полка, стоявшего в Царском Селе, общение с ними молодого поэта, особенно с одним, который «был почти ежедневным собеседником его». Речь идёт о П. Я. Чаадаеве, хоть имя его и не названо и политическое содержание их ежедневных бесед не раскрыто.

Этой стороны духовной жизни Пушкина-лицеиста Бартенев предпочитает не касаться. Широкий круг общественных, политических интересов, нашедших выражение в стихах юного поэта, обойдён биографом, что объясняется не только его миропониманием, но и цензурными условиями конца николаевского царствования.

Это ещё сильнее ощущается в главе, посвящённой послелицейским годам (1817—1820). Проявление политического вольномыслия — в жарких ли спорах, в стихах ли — определяется всего лишь как «необузданные увлеченья», «заносчивые речи».

Главное внимание автора обращено на литературные связи Пушкина, участие в литературной жизни столицы — В. А. Жуковский, А. И. Тургенев, П. А. Катенин; субботние вечера у Жуковского, собрания на «чердаке» у кн. А. А. Шаховского, «Арзамас». Здесь, в первую очередь в отношении «Арзамаса», рассказ Бартенева содержит много новых, почерпнутых у «очевидцев» сведений, важных для понимания особенностей литературного движения эпохи. При этом, естественно, на второй план уходит увлечение балами, светскими приёмами, шумными увеселениями и более объективно представляется образ поэта.

В отношении творчества Пушкина этих лет Бартенев, как и прежде, ограничивается самой общей оценкой и цитатами, главным образом из представляющих и биографический интерес посланий «приятелям» — П. П. Каверину, Н. И. Кривцову, М. А. Щербинину, В. В. Энгельгардту, Н. В. Всеволожскому[38].

Широко использует он автобиографические заметки и письма поэта, как опубликованные, так и ещё неизвестные читателю. Несомненную ценность представляют подробные библиографические указания.

Так как третья глава печаталась в 1855 году, когда уже вышел Первый том Собрания сочинений Пушкина под редакцией Анненкова, содержащий его «Материалы», Бартенев счёл возможным повторить некоторые приведённые Анненковым факты, неоднократно ссылаясь на него. Но в основном написанная ранее работа Бартенева вполне самостоятельна и не дублирует труд Анненкова.

Самостоятельна, самобытна и выработанная Бартеневым манера изложения — лаконичная, точная, ясная. Язык его прост и не стандартен, полон метких самобытных слов и выражений.

Как уже говорилось, у Бартенева, равно как и у Анненкова встречаются фактические неточности, что объясняется тогдашним уровнем знаний о Пушкине. Бартенев лучше кого-либо понимал недостаточность накопленных знаний и степени их осмысления. Потому и повторял: «Здесь переданы только материалы для биографии, отнюдь не настоящая биография, для нас, по крайней мере, доселе невозможная».

Выходом книги Анненкова, сразу завоевавшей широкую популярность, в первую очередь объясняется отказ Бартенева от дальнейшей публикации своих «Материалов». Однако работу над ними он продолжал. Была подготовлена четвёртая глава — Екатеринослав, Кавказ, Крым, Кишинёв, почти готова пятая — Одесса и задумана шестая — Михайловское. Он писал Плетнёву об одесской главе: «Не знаю даже, печатать ли и где главу об одесской его жизни». И ему же о главе михайловской: «Для следующей главы, по-моему, самой любопытной, мне очень бы хотелось побывать в Тригорском и Михайловском…»[39] В третьей главе Бартенев замечал: «О Михайловском мы будем иметь случай говорить подробно впоследствии».

В процессе работы четвёртая глава разрослась в целую книгу — «Пушкин в Южной России. Материалы для его биографии, собираемые П. И. Бартеневым. 1820—1823».

От первых глав «Пушкин в Южной России» отличается не только объёмом, количеством и новизной использованных источников, но и обстоятельностью, глубиной их осмысления. Сказалась и бóльшая зрелость автора, и бóльшая по сравнению с 50-ми годами возможность свободного выражения мыслей; сыграли роль и появившиеся за прошедшие шесть лет новые публикации, в первую очередь, конечно, «Материалы» Анненкова, хотя от последних, как уже говорилось, «Материалы» Бартенева резко отличаются. Анненков посвятил 1820—1823 годам в жизни Пушкина две небольшие главки, менее двух десятков страниц, останавливаясь лишь на самых общих биографических фактах, больше на впечатлениях и литературных занятиях поэта. Основанием рассказа служат главным образом письма Пушкина и его сочинения, сопровождаемые кратким комментарием. Это подход писателя, крупными мазками создающего портрет своего героя, критика, анализирующего творческие достижения поэта. Историк Бартенев строит свой рассказ иначе. В строго хронологической последовательности, подробно, не упуская деталей, иногда вроде бы второстепенных, на самом же деле очень важных, создающих атмосферу реальности, используя не только то, что подсказывает сам Пушкин, но и массу фактов, почерпнутых из воспоминаний современников, описывает он разные стороны жизни ссыльного поэта.

Впервые столь подробно изложены «обстоятельства удаления Пушкина из Петербурга». Краткость, с которой говорит об этом Анненков — всего несколько фраз, как и объяснение, которое он предлагает, не удовлетворяют Бартенева. «Внимательное историческое разъяснение дела» не позволяет, утверждает он теперь, трактовать поведение юноши Пушкина, вызвавшее такие последствия, как «неосмотрительность, заносчивость в мнениях и поступках», «легкомыслие молодости». Истинное объяснение он предлагает искать в реальных обстоятельствах формирования его личности и воззрений, особенностях общественно-политической ситуации первых десятилетий XIX века в стране и в мире. Он говорит о влиянии, которое оказали на Пушкина Лицей, Куницын, дружба с вернувшимися из Франции гвардейскими офицерами, волновавшие умы передовой молодёжи европейские события: речь Александра I при открытии Сейма в Варшаве, революционные потрясения в Италии, Испании, убийство Августа Коцебу и герцога Беррийского, с другой стороны — наступление реакции… «Пушкин,— пишет Бартенев,— и по воспитанию своему, и по связям дружеским, и наконец по врождённому призванию как поэт, естественно, должен был отражать в себе общее настроение своих современников» (следует заметить, что такое понимание значительно отличается от того, что утверждалось им в 1854 году).

Бартеневу было известно далеко не всё об этих «настроениях». Несколько лет спустя он получит от Ф. Н. Глинки более подробное описание событий, непосредственно предшествовавших ссылке, но уже то, что Бартенев знал в 1861 году, позволило ему дать их правильную характеристику. Именно благодаря ему стали широко известны многие, ныне знакомые всем, эпизоды из жизни Пушкина, предшествовавшие ссылке — как он в Большом театре показывает портрет ремесленника Лувеля, убийцы герцога Беррийского с более чем смелым комментарием; как заставляет генерал-губернатора графа Милорадовича хохотать над своими «крамольными» стихами, которые сам же для него переписал; как накануне отъезда, зайдя к Чаадаеву, оставляет записку: «Мой милый, я заходил к тебе, но ты спал; стоило ли будить тебя из-за такой безделицы» (текст записки передан по памяти самим Чаадаевым)… Бартеневым воспроизведены слова напуганного событиями в Европе царя в разговоре с директором Лицея Е. Ф. Энгельгардтом: «Пушкина надобно сослать… Он наводнил Россию возмутительными стихами; вся молодёжь наизусть их читает».

Многие из сведений, которыми располагал биограф, были им получены «из первых рук». От В. П. Горчакова он слышал о случае, свидетелем которого был Пушкин в Екатеринославе и который стал впоследствии сюжетом его поэмы — как бежали из местной тюрьмы и переплыли Днепр два скованных разбойника. Беседы с М. Н. Раевской позволили включить ряд колоритных подробностей о путешествии по Кавказу и Крыму, точнее, охарактеризовать членов семьи Раевских, их отношения с Пушкиным, и самого поэта. Бартеневу удаётся создать достоверный живой образ Пушкина, жадно впитывающего впечатления от южной природы, совсем новой для него вольной жизни и создающего совсем новые, отличные от прежних стихи, замышляющего удивительные романтические поэмы. Образ не однозначный и очень привлекательный. При всём обилии изображаемых событий автор никогда не забывает, что речь идёт о биографии поэта, обладающего обострённым поэтическим восприятием окружающего. «Молодой Пушкин не был праздным путешественником: нужно было много умного внимания и наблюдательности, чтобы так схватить главные черты края».

«Рассеянная, тревожная и разнообразная кишинёвская жизнь Пушкина» исследована Бартеневым так обстоятельно и всесторонне, на таком огромном фактическом материале, что труд его не стареет, остаётся важным первоисточником для сегодняшних исследователей. «Кавказ и Крым,— пишет Бартенев,— воспитали в Пушкине чувство любви к природе, обогатив его душу великолепными образами внешнего мира; кишинёвская жизнь развернула перед ним во всей пестроте и разнообразии мир людских отношений и связей: там по преимуществу познакомился он с жизнью и приобрёл познание человеческого сердца, которое бывает так нужно писателю».

Всё окружавшее Пушкина необычайно пёстрое кишинёвское общество, все его слои — от высшего губернского начальства до рядовых бояр — изображены Бартеневым весьма выразительно. Ему удалось сделать это прежде всего благодаря содействию «доброго приятеля» Пушкина В. П. Горчакова, его «изустным рассказам и указаниям». «…Он с любовью и нежным участием к памяти Александра Сергеевича передавал нам разные подробности, которые были необходимы для понимания прошедшей обстановки». Много внимания уделено самому В. П. Горчакову и другим «добрым приятелям» Пушкина — H. С. Алексееву, А. П. Алексееву, К. А. Охотникову, И. П. Липранди, А. Ф. Вельтману, командиру расквартированной в Бессарабии 16-й пехотной дивизии генералу М. Ф. Орлову, некогда члену «Арзамаса», старому знакомому Пушкина по Петербургу. Член тайного Союза благоденствия, Орлов был главой кишинёвского отделения союза, ввёл в своей дивизии невиданно либеральные порядки, за что был вскоре отстранён от командования. Собиравшиеся у него офицеры вели бурные споры на философские и политические темы, в которых активное участие принимал и Пушкин. Но эта сторона кишинёвской жизни поэта, столь значительная (как и прежде петербургской), освещена Бартеневым наименее полно. Он приводит запись Пушкина о встрече с П. И. Пестелем, содержащую восторженный отзыв о нём поэта, однако ни словом не упоминает о весьма близком Пушкину В. Ф. Раевском, члене тайных обществ, человеке радикальных политических взглядов, арестованном в 1822 году и проведшем шесть лет в крепости. Цитируя «Записки» И. Д. Якушкина (опубликованные за границей А. И. Герценом) в связи с пребыванием Пушкина в Каменке, среди декабристов, Бартенев и здесь как бы не видит политического смысла происходившего, лишь мельком упоминая «их горячие, иногда только заносчивые речи и требования». Приводит лишь одну относящуюся к Пушкину знаменитую фразу: «В то время не было сколько-нибудь грамотного прапорщика в армии, который бы не знал наизусть его запрещённых стихов». Подробно освещая тесные дружеские связи поэта с Бестужевым и Рылеевым, он представляет их только как литературных деятелей.

Однако он не может не заметить, что поэт разочаровал тех в столице, кто ждал его раскаянья, цитирует исключённые при публикации строки его стихотворения «Овидию»: «Но не унизил в век изменой беззаконной ни гордой совести, ни лиры непреклонной». «Волен духом и независим в своём творчестве» — так определял Бартенев главные черты жизненной позиции Пушкина. Он понимал, что Пушкин недвусмысленно соотносил судьбу изгнанника Овидия со своей судьбой.

Весьма непростым психологическим состоянием заброшенного «на край империи и пребывающего в полной неопределённости поэта» биограф объясняет не всегда понятное с первого взгляда его поведение. Он показывает его непрестанную напряжённую творческую работу, составляющую для него истинную суть жизни. «…Только по наружности жизнь Пушкина могла казаться совершенно праздною и рассеянною… В одно время с дуэлями шла сильная внутренняя и художественная работа… Жизнь Пушкина лучше всего выражается в его сочинениях».

Говоря о дуэлях, Бартенев имеет в виду прежде всего подробно описанную им со слов Горчакова дуэль Пушкина с полковником Старовым в феврале 1822 года, о которой поэт, вероятно, вспомнил позднее, когда писал повесть «Выстрел»,— сам он, как молодой граф в его повести, стоял под дулом пистолета, лакомясь черешней.

Случаи, когда реальные эпизоды жизни Пушкина находят отражение в его произведениях, как и прежде, являются предметом сугубого внимания Бартенева. Однако, не претендуя на сколько-нибудь углублённый анализ пушкинской поэзии, он даёт обстоятельный обзор всего созданного поэтом за три кишинёвских года. Делает это в строго хронологическом порядке, по годам. Такой метод позволил ему проследить, как постепенно развивался гений поэта; сделать много важных текстологических наблюдений; определить дату и место написания ряда стихотворений, что нередко помогает понять их содержание; объяснить, почему под одними стоит подпись автора, под другими нет; в некоторых случаях установить адресата, историю замысла и создания произведения.

Несомненный интерес представляют основанные на изучении рукописей Пушкина, а также свидетельств современников наблюдения Бартенева над тем, как работал Пушкин, его замечания об исключительной взыскательности поэта по отношению к своим сочинениям. «Молодой Пушкин,— пишет он,— подавал пример удивительной художественной воздержанности. Беспорядочный, беспечный, порою легкомысленный в жизни, он уже тогда был необыкновенно строг, осмотрителен и совестлив как писатель». Из 41 стихотворения, написанного Пушкиным в 1821—1822 годах, по подсчёту Бартенева, было отдано в печать лишь четыре. Интересны замечания об особой щепетильности Пушкина в отношении того, где и как будет напечатано его произведение, а также сведения о судьбе пушкинских творений в печати, начиная с первой публикации.

Подход Бартенева к рассмотрению произведений Пушкина можно назвать биобиблиографическим. Однако подчеркнём, что вульгарный биографизм чужд ему. Содержание поэтического произведения он никогда не сводит к простой фиксации конкретного факта и, что весьма важно, никогда не пытается выводить биографические факты из стихов. Рождённое реальным фактом, событием, жизненной ситуацией, произведение поэзии несёт в себе нечто значительно большее. В каждом стихотворении Пушкина, по словам биографа, «высокий ум, нежное привязчивое сердце, благородная гордость души».

«Высокий ум», как постоянно подчёркивает Бартенев, столь же отличает Пушкина, сколь и его поэтический гений. Поэт и мыслитель, тонко разбирающийся в событиях истории и современности, проблемах общественно-политических и литературных, соединены в нём нераздельно.

Как и Анненков, Бартенев склонен видеть как бы двух Пушкиных. «…Уже в это время,— пишет он,— в Пушкине заметно обозначилось противоречие между его вседневной жизнью и художественным служением. Уже тогда в нём было два Пушкина, одни Пушкин-человек, а другой — Пушкин-поэт». Однако, если суммировать всё, что читатель узнает из труда Бартенева, создаётся пусть не лишённый противоречий (что естественно), не вполне точный, особенно когда речь идёт о некоторых сторонах его мировоззрения (что легко объяснимо), но в основном цельный образ подлинно великого по своим душевным качествам, уму и дарованиям человека и поэта.

Своё понимание Пушкина, как явления чрезвычайного по историческому значению для своего времени и будущего страны, Бартенев не раз чётко формулировал впоследствии. «Кратковременная жизнь Пушкина,— писал он в одной из рецензий,— полна содержания внутреннего и сплетается со всем, что происходило в тогдашней государственной, общественной и умственной жизни России. Он имел право сказать про себя, что его деятельность в последние годы царствования Александра Павловича имела более значения, нежели деятельность современного правительства». В широкой и точной, предельно добросовестной публикации всех пушкинских творений составитель «Русского Архива» видел залог духовного очищения общества. Он утверждал: «Надлежащее издание Пушкина есть дело нашего народного самосознания».

Всё, что писал Бартенев о Пушкине после 1862 года, хоть и не было главами биографии, по существу, и его довольно пространные очерки, рецензии, предисловия, заметки и совсем короткие примечания — тоже были Материалами, причём весьма важными, для биографии поэта. О них уже шла речь выше. Они явились богатейшим источником разошедшихся по научным трудам и популярным брошюрам многообразных сведений, характеризующих личность Пушкина в разных жизненных обстоятельствах, трагическую ситуацию, приведшую его к гибели; тонкие наблюдения автора вводят в творческую лабораторию поэта, знакомят с историей создания многих его произведений, указывают на его место в современном ему и последующем развитии русской художественной культуры, русского общества. В. Я. Брюсов имел все основания утверждать, что, собранные вместе, они могли бы составить «недурную книжку».

«…Его, собственно говоря, следует считать главою научного пушкиноведения, основателем „науки о Пушкине“,— писал о Бартеневе Б. Л. Модзалевский.— Человек с большим научным и литературным образованием, с обширнейшими историческими и историко-литературными познаниями, с редкой склонностью к русской словесности и с благоговейной любовью к Пушкину,— он был первым русским учёным, который, спустя лишь десяток лет после смерти поэта, начал собирать материалы о нём и об его литературном наследии… Из таких записей составлялся ценнейший биографический и историко-литературный материал, предназначавшийся Бартеневым для дальнейшей обработки в форме связной, подробной биографии Пушкина»[40].

«Связной, подробной биографии Пушкина» П. И. Бартенев не создал. Но без того, что выполнил более чем за полвека этот «усердный работник», почитавший целью жизни, гражданским долгом своим собирание и изучение всего, что касается судьбы и творений любимого поэта, не пренебрегая любой «мелочью», никакая серьёзная биография Пушкина невозможна.

Труды его служили, служат и ещё долго будут служить первоисточником для исследователей, предметом увлекательного чтения для всех, кому дорога русская литература, кому дорог Пушкин.

А. Гордин

Биографические исследования и заметки

Род и детство Пушкина

В последней книжке «Москвитянина» за прошлый 1852 год, между материалами для истории русской словесности, которыми нередко украшается журнал этот, напечатана небольшая статья под заглавием: Для биографии Пушкина. Кому дорога память великого поэта, тот прочёл её, конечно, с живейшим любопытством. Она принадлежит Александру Юрьевичу Пушкину, родственнику покойного (со стороны матери). Хотя вся она состоит из подробностей, относящихся более к предкам и родственникам поэта, нежели к нему самому, но тем не уменьшается её занимательность и важность. Сам Пушкин дорожил древностью своего рода и самыми мелкими известиями о своих предках; и хотя это уважение проистекало, быть может, от особенных, частных обстоятельств, тем не менее оно многозначительно. Итак, нельзя не поблагодарить почтеннейшего Александра Юрьевича за сообщённые им сведения[41].

Сведения эти тем более дороги, что до сих пор в нашей литературе очень мало было говорено о роде Пушкиных. Всё, что мы о нём знаем, заключается почти исключительно в кратких заметках самого поэта и в немногих указаниях Бантыш-Каменского, который (замечу мимоходом) во втором томе своего «Словаря Достопамятных Людей» (изд. 1847 года) напечатал самую полную в настоящее время биографию Пушкина. Правда, родословная Пушкиных напечатана в известной «Родословной Книге», изданной в 1787 году в Москве, её можно найти также в «Родословной Книге», напечатанной недавно в десятой книжке «Временника» Общества Истории и Древностей, но это не более как исчисление собственных имён… К тому же эта родословная не идёт дальше конца XVII столетия.

Постараемся сказать несколько слов об этом предмете, более определительных.

Прежде всего представляется вопрос о древности рода Пушкиных, об этой древности, которою так дорожил незабвенный поэт. Пушкины происходят от прусского[42] выходца Радши, мужа честна, по выражению летописца[43]. Этот Радша выселился к нам в княжение св. Александра Невского. Но от него ведут свой род Пушкины вместе со многими другими родами; настоящий же предок их, от которого пошло их имя, был некто Григорий Пушка, потомок Радши, в шестом колене, как передают нам «родословцы». Когда жил этот Григорий Пушка и, следовательно, когда повелись на Руси Пушкины — положительно сказать трудно, потому что о Григории Пушке упоминается только в «родословцах» и нигде не говорится в других исторических памятниках. Мы можем, однако, с вероятностью поместить его в начале XV века и именно на основании следующих данных. В весьма любопытном счётном деле, или местническом споре Пушкина с Плещеевым[44], первый говорит, что «прадеда его не стало при Великом Князе Василии Ивановиче, тому больше ста лет». Спор происходил в 1627 году, следовательно, прадед спорщика жил около двадцатых годов XVI-го столетия, а этот прадед, по «родословцам», Иван, приходился правнуком Григорию Пушке, то есть происходил от него в третьем колене. Отсчитывая на три поколения сто лет, мы должны будем отнести Григория Пушку к началу XV века или к концу XIV-го. Это подтверждается ещё тем, что праправнуки Пушки, то есть четвёртое колено, служили, как замечено в родословной, новгородскому владыке Геннадию, а Геннадий жил в конце XV-го и в начале XVI-го века (†1505).

Итак, Пушкины пользуются почти пятисотлетнею давностью своего существования на Руси, и поэт справедливо, хотя с некоторым преувеличением, хвалился своим шестисотлетним дворянством.

У Григория Пушки было семь сыновей. От них, по разным прозвищам, например, Курч, Рожок, Муса, Кологрив, Шафер, Бобрище[45] и проч., пошли многие наши роды, перечисленные в родословных. Пушкины собственно, удержавшие прозвище родоначальника, пошли от пятого из этих сыновей — Константина.

Мы не намерены излагать в подробности родословную роспись Пушкиных, тем более, что это чрезвычайно трудно сделать, ибо перечень Пушкиных, занимающий шесть страниц известной «Родословной Книги», весьма перепутан. Наша цель поговорить о Пушкиных, являвшихся в русской истории чем-нибудь замечательным, представить, сколько то возможно, историю Пушкиных.

Но и тут мы должны ограничиться лишь главнейшим. Исчислять всех Пушкиных, записанных в наших исторических памятниках, нет ни возможности, ни, кажется, нужды. Поэт был совершенно прав, сказав, что имена предков его встречаются поминутно в нашей историй. Двадцать один раз говорится о них в «Истории Государства Российского» (откуда по преимуществу узнавал поэт о своём роде). Вдвое, втрое большее число их можно набрать из летописей, разрядов, чиновников, синодиков и пр. Конечно, упоминается часто только одно имя их, без обозначения действий; но самое число упоминаний уж говорит в пользу известности и значения этого старинного рода. Выбираем самое замечательное.

Выше было сказано, что праправнуки Григория Пушки служили новгородскому владыке Геннадию. В Новгороде же встречаем первого Пушкина, упоминаемого в «Истории» у Карамзина. В мае 1514 года, при в. к. Василии Ивановиче, возобновлялись у нас сношения с Ганзою, прерванные Иоанном III-м; приехали в Новгород послы 70-ти ганзейских городов и утвердили договорную грамоту; с нашей стороны «за наместников» целовали крест бояре новгородские, Григ. Петр. Валуев, «Иван Иванович Пушкин, купецкий староста Вас. Никит. Тараканов»[46] и пр. Таким образом в первый раз в истории нашей Пушкины являются уже в сане бояр новгородских. Этот Иван Иванович, без сомнения, тот самый, на которого ссылается вышеупомянутый спорщик. При Василии Ивановиче больше не упоминается ни об одном Пушкине, по крайней мере мы не встретили ни одного ни у Карамзина, ни в других доступным нам источниках.

Надо думать, что при Иоанне IV Пушкины переселились или были переселены в Москву. Во вторую половину этого царствования они уж очень часто являются, и сначала опальные (вероятно, потому, что были новгородцы) выслуживаются и мало-помалу возвышаются. В одном синодике упоминается, в числе детей боярских Великого Новгорода под градом Казанью пострадавших и убиенных, Тихомир Юрьев сын Пушкин[47]. Во время Опричнины Пушкины принадлежали к людям земским. Они были в опале у Грозного, о чём говорится в вышеупомянутом счётном деле. Пушкин говорит там: «А в 79 году (то есть 1571) была у Государя Опришнина, а родители наши и те поры были в опале в земских, и хотя буде в Государевой не в милости, и были в том году в подрыидах». По вскоре Пушкины начали возвышаться, именно: пять сыновей некоего Михаила Фёдоровича, прямого потомка Григория Пушки в 6-м колене. Особенно поднял свой род старший из этих пяти братьев, Остафий или Остапей Михайлович[48]; на него после постоянно ссылаются Пушкины в родословных счетах своих и местнических притязаниях. О нём так часто говорится в памятниках того времени, что легко проследить всю его службу и возвышение[49]. В 1573 году встречаем его рындою у царевича Феодора Ивановича, в поезде на свадьбе Магнуса; на войне он в сторожах. В том же году царь сменил им князя Коркодинова и велел быть у наряду, то есть заведовать артиллериею, что уже показывает его смышлёность. В 1575 году он продолжает, вместе с кн. Волконским, заведовать нарядом. В следующем году мы его встречаем воеводою в правой руке, в передовом полку, воеводою в Новосили, воеводою в Старице. В 1581 году он воевода в Смоленске — должность по тому времени важная и предполагающая многие достоинства в её исполнителе. Вероятно, он умел обратить на себя внимание прозорливого царя, который в том же году употребил его в тогдашних трудных и важных сношениях с Баторием. Он был принят в число думных дворян — новый сан, учреждённый в 1572 году для введения в Думу людей, по выражению Карамзина, отличных умом, хотя и незнатных родом. Вместе с Писемским Остафей Михайлович отправился к Баторию. В наказе им было сказано: «…а будет учиуть укорять, или безчествовати, или лаяти… ино отвечивати слегка, а не бранитися». Уж овладевший тогда Великими Луками Баторий не захотел говорить с послами нашими; потом, однако, принимал их в Вильне[50]. Смышлёность и ловкость Остафея Михайловича доказываются ещё поручением, которое ему сделал Иоанн в следующем, 1582 году. Тогда в Москве был знаменитый Антоний Поссевин; происходили любопытные прения с ним нашего царственного диалектика. В первое воскресенье великого поста, в неделю православия, царь беседовал с Антонием и, после богословских споров, захотел показать ему наше богослужение. «И велел Государь с Антоньем итти в церковь О. Пушкину да Ф. Писемскому и приставом его, а наказал, чтоб они подождали Государя пред Пречистою (перед Успенским собором), и Антоней бы то видел, как встретит Государя со кресты Митрополит, и Антоней бы за Государем же… и Антоней хотел итти тотчас в церковь не дожидался Государского приходу, и О. Пушкин с товарищи его поуняли, и Антоней почал сердитовати, а хотел ехати к себе на подворье; и они сказали про то Государю, и царь прислал к Антонею дьяка А. Щелкалова, а велел ему говорити, чтоб он не пригожева дела не делал»[51] и пр. Скоро затем последовавшая смерть царя остановила возвышение Пушкина. В следующее царствование находим его наместником елатомским. В этом сане он ездил, в 1592 году, с другими полными великими послами на реку Нарову, для заключения вечного мирного договора со Швециею[52]. Потом его посылали в Астрахань, где скоропостижно умер изгнанный крымский царевич Мурат, усердствовавший России. Думали, что его испортили подосланные из Крыма злодеи (ведуны). Государь послал в Астрахань «Дворянина своего Остафья Михайловича Пушкина и ведунов пытати велел, по чьему умышленью портили»[53]. Такое поручение опять показывает в Остафье умного дельца. В 1597 году, во время великолепного приёма, который устроили в Москве послу императора Рудольфа, буркграфу Донавскому, в числе знатных лиц, окружавших Бориса Годунова, встречаем дворянина Остафья Мих. Пушкина. Исчислив эти лица, историограф прибавляет: «Вот люди родовые, более или менее знатные, которые после Иоаннова века окружали престол Московский»[54].

Надо думать, что Борис Годунов, ещё будучи правителем, не доброжелательствовал Пушкину; по крайней мере его удаление от двора о том может свидетельствовать. Эта немилость выказалась явно, вероятно тогда, когда родственник его Гаврила передался Отрепьеву. По доносу дворовых людей своих Остафий Михайлович сослан в Сибирь с братиею[55]. Там впоследствии он воеводствовал в Тобольске, где, вероятно, и умер без потомства; по крайней мере о детях его нигде не упоминается.

Можно думать, что Остафий Михайлович содействовал братьям своим на служебном поприще. Иван Михайлович, в сане ловчего, воеводствовал в начале войны Иоанна с Баторием, в 1578 г., и потом в конце этой войны, в 1583 г., вместе с князем Дмитрием Елецким ездил в Варшаву, чтоб взять с короля присягу в верном соблюдении заключённого договора. При Феодоре он отвозил в Астрахань царевича Мурата. Годунов сослал его в Сибирь за то, что бил челом в отечестве на князя Андрея Елецкого. Про третьего брата, Леонтия, известно, что он был также сослан в Сибирь Годуновым, потом воротился и в Смутное время был убит под Кромами. Брат его, тоже Иван Михайлович, убит под Новгородом. Пятый брат, Никита, в Смутное время был окольничим, воеводствовал на Вологде и получил благодарственную грамоту от Шуйского за успешные действия против русских воров и литовских людей. Его сын, Василий Никитич, известен по местническому делу с Андреем Плещеевым, напечатанному в 14-й книжке «Временника». Тут он показал ловкость, ум; он явно превосходит своего соперника хитрым изобретением разных случаев в свою пользу, и между прочим ссылается на родственника своего Гаврилу Пушкина, который изменою попал в милость к Отрепьеву; Плещеев возразил ему на это, что тот случай воровской. Потом этого Василия Никитича мы встречаем в Сибири, воеводою в Якутске, на великой реке Лене; тамошние служилые люди жаловались царю на его корыстолюбие, жестокость и самоуправство[56].

В конце Борисова царствования эти Пушкины подверглись явной опале, вероятно, за родственника своего Гаврилу, перешедшего к Отрепьеву. Остафий с братьею, как сказано выше, был удалён в Сибирь, и после потомки их почти не встречаются на видных местах.

Заметнее становится в XVII веке другая ветвь Пушкиных — сыновья некоего Григорья, двоюродные братья тем, о которых мы доселе говорили.

Известно участие Гаврилы Григорьевича Пушкина в истории Отрепьева, который сделал его великим сокольничим. Он удержался и после Смутного времени, и в 1613 году, во время венчания царя Михаила Феодоровича, даже не хотел сказывать боярство князю Пожарскому, считаясь с ним местами. Царь приказал, для его царского венчанья, быть без мест. Знаменитому освободителю отечества, кроме того, приходилось два раза считаться с Пушкиными: все три раза суд не был вершон. При Шуйском, когда ещё Пожарский не совершил своего великого дела, Иван Михайлович Пушкин, воевода коломенский, бил на него челом; в другой раз, в 1628 г., не хотел быть ниже его местом Борис Иванович Пушкин, племянник Гаврилы[57]. Личные заслуги не признавались упорным местничеством; Михаил Феодорович должен был сам отстаивать освободителя Москвы, и Бориса Пушкина за бесчестье послали в тюрьму.

Не менее Гаврилы известен был в то время брат его Григорий Григорьевич. В Смутное время он оставался верен присяге и твёрдо стоял за Шуйского, подобно родственнику своему Михаилу Пушкину, который погиб за царя в Земле Северской, тогдашнем гнезде мятежа[58]. Посланный против мятежников, в 1607 году, Григорий Гаврилович, вместе с Измайловым, сделал честно своё дело[59] — выражение Карамзина, которое, видимо, льстило родовому самолюбию поэта. Этот Пушкин спас Нижний Новгород, усмирял бунт в Арзамасе, в Ардатове, и разбил мятежников у Серебряных Прудов, действовал в тех самых местах, где некоторое время жил его отдалённый потомок истинно поэтическою жизнью (в селе Болдине Пушкин прожил осень 1830 года). Потом он был посылан из-под Москвы против Лисовского, и в сане боярина воеводствовал в Большом Полку вместе с князем Куракиным[60]. Это первый московский боярин из рода Пушкиных. С него начинается значительное возвышение Пушкиных, которые являются во всех важных случаях. Стольник Борис Пушкин, впоследствии споривший с Пожарским, в 1610 г., был отряжен «из московских чинов» в посольство под Смоленск к Сигизмунду с просьбой дать на царство королевича Владислава. В начале 1613 года Михаил Пушкин был членом тогдашнего временного правительства; по крайней мере подпись его встречаем под грамотою, данною князю Трубецкому на отчину Вагу[61].

В царствование трёх первых государей из дома Романовых, Пушкины были постоянно в чести; из них встречаем и бояр и окольничих. Самой большой почести достиг Григорий Гаврилович. На свадьбе царя Михаила Фёдоровича он упоминается в числе 40 главных стольников и бояр больших[62]. Также между первыми сановниками встречаем его на обеих свадьбах царя Алексея Михайловича (1648 и 1671 годов); тут же, между первыми боярынями, и жена его, Ульяна[63]. Он боярин и оружейничий. В 1650 году он ездил к Яну Казимиру с требованием, чтоб не уменьшались титлы его царского величества. Об этом мы знаем из 4-го тома «Актов Исторических». У Бантыша же Каменского сказано, что он заставил Яна Казимира сжечь на площади в Варшаве все предосудительные книги для России, поставил с ним договор о наказании сочинителей и о ненарушимом содержании поляновского трактата; но автор не сказывает, откуда почерпнул это любопытное известие. Григорий Гаврилович именуется при этом случае великим и полномочным послом, боярином и оружейничим и наместником Нижнего Новгорода[64]. Родной его племянник, стольник Матвей Степанович, как видно, участвовал в деле Никона; ибо в «Описи Столбцам Патриаршего Разряда» (напечатанной в 5-м томе «Актов Исторических»), в первом столбце находилась «Сказка Матвея Пушкина о Никоне Патриархе». Что это была за сказка — неизвестно, так как столбцы эти не изданы. Потом встречаем его окольничим и воеводою в Астрахани; наконец он достиг сана боярского. Поэт упоминает о нём в своих записках и иронически ставит ему в упрёк, что он подписался под грамотою об уничтожении местничества. Его значение, как одного из первых бояр, продолжалось и при царе Петре. В 1694 году вместе с знатнейшими тогда лицами: Голицыным, Лыковым, Ромодановским, Бутурлиным, он сопровождал царя в походе к Архангельску; тогда же, в потешном Кожуховском походе он ехал вместе с Никитою Зотовым в государевой нарядной карете. Брат его, Яков, также нередко упоминается в делах того времени.

Всё сказанное довольно свидетельствует о древности и знатности Пушкиных. Они участвуют в важнейших государственных делах:

Они и в войске, и в совете,

И в воеводстве, и в ответе,

Служили доблестно царям.

В последних годах XVII века Пушкины утрачивают своё значение; они ещё сохраняют родовые связи и богатство, но их не видать больше на заметных местах службы, и только через сто с лишком лет суждено им было вновь прославиться на Руси новою славою в Лице знаменитого поэта.

Теперь следует рассмотреть поближе родословную поэта и показать предков его по прямой линии. Скажем наперёд, что это дело трудное, именно потому, что в XVIII веке Пушкиных не встретишь в наших исторических памятниках, и источником служат одни записанные семейные предания, в которых есть противоречия. Итак, просим родственников поэта исправить наши ошибки, буде таковые окажутся.

Был при царе Алексее Михайловиче и сыновьях его некто стольник Пётр Петрович Пушкин[65]. Родной дед его, Тимофей Семёнович[66], приходится двоюродным братом тому Остафью, о котором было говорено выше. Это одна из ветвей обширного рода, не достигшая большой известности. Пётр Петрович жил в Москве, в Белом Городе, на большом дворе своём, на Рожественке, в приходе, теперь, кажется, уж несуществующей церкви Николая Чудотворца Божедомского. Дом этот достался вдове его Настасье Афанасьевне, дочери Василисе, вышедшей потом за стольника Собакина, и двум сыновьям, стольникам Фёдору и Петру Петровичам[67]. У второго из них, Петра, надо думать, было два брата, Александр и Михаил Петрович, из которых первый приходится родным прадедом Александра Сергеевича, по отцу его, а второй родным прапрадедом по матери[68].

Александр Петрович Пушкин служил в гвардии и умер и молодых летах в припадке сумасшествия. Известие о женитьбе его на дочери знаменитого любимца Петрова и первого андреевского кавалера, Ивана Михайловича Головнина (?), помещённое в «Записках» поэта и у Бантыш-Каменского — сомнительно, потому что по «Дневнику» Берхгольца, присутствовавшего и подробно описавшего эту свадьбу, надо полагать, что то был не Пушкин, а Мусин-Пушкин. Единственный сын Александра Петровича, дед поэта, Лев Александрович, был женат два раза: первая жена его, Воейкова, не оставила детей; от второй, Чичериной, родились Сергей и Василий Львовичи и несколько дочерей. Лев Александрович служил в артиллерии подполковником. Владетель 3000 душ, он жил знатным барином в Москве и деревнях своих (особенно в селе Болдине, Нижегородской губернии, Лукояновского уезда). К чести его относится, что он дал отличное, по тогдашнему времени, воспитание сыновьям своим.

Старший из них, в своё время очень известный, Василий Львович[69], родился 27 апреля 1770 года, в Москве. Воспитавшись в доме родительском, он поступил в екатерининскую гвардию и был сослуживцем Дмитриева, с которым оставался до конца жизни приятелем. Это знакомство, вместе с природными стремлениями, образовало из него русского стихотворца… После неудачного брака он до конца вёл жизнь одинокую. Независимое состояние, образованность, острота ума, соединённая с любезностью и добродушием, давали ему всегда видное место в обществе. С конца прошлого столетия он сделался почти постоянным москвичом. В одних рукописных воспоминаниях[70] метко и живо рассказано его пребывание в селе Марфине, в гостях у бывшего московского генерал-губернатора, графа Ивана Петровича Салтыкова (июнь, 1801 г.)[71]. В 1802 и 3-м годах он путешествовал по Европе и обогащался сведениями. В Париже он познакомился со многими литературными знаменитостями, перевёл для них несколько старинных русских песен и сказок, и перевод тогда же был напечатан в журнале графа Сегюра: Archives littéraires[72]. Известный Сен-Пьер находил в них много сходства с древностью гомерическою. В Париже и Лондоне Василий Львович собрал драгоценную библиотеку, которая, к сожалению, сгорела в 1812 году: в ней многие книги принадлежали французской Королевской Библиотеке. Впоследствии он собрал себе другую библиотеку. Вообще он был горячо предан литературе и просвещению, а его искренность и добросердечие заставляли забывать некоторые странности, к числу которых принадлежали франтовство и излишняя страсть читать вслух стихи. В 1807 году, в Москве, вышло в небольшом числе экземпляров Путешествие г-на Пушкина в Париж и Лондон, писанное за три дня до путешествия. Эту шутку сочинил Дмитриев и напечатал её для знакомых (в типографии родственника своего Пл. Бекетова) с фронтисписом, на котором «славный парижский актёр Тальма наставляет путешественника в искусстве театральной игры»[73]. Вот отрывки из этого путешествия:

Друзья! сестрицы! я в Париже.

Я начал жить, а не дышать!

Садитесь вы друг к другу ближе

Мой маленький журнал читать.

Я был в Лицее, Пантеоне,

У Бонапарта на поклоне,

Стоял близёхонько к нему,

Не веря счастью моему.

Вчера меня князь Долгоруков

Представил милой Рекамье;

Я видел корпус мамелюков,

Cieca, Вестриса, Мерсье.

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Я в Лондоне, друзья, и к вам

Уже объятья простираю!

Как всех увидеть вас желаю!

Сегодня на корабль отдам

Все, все свои приобретенья

В двух знаменитейших странах.

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Какой прекрасный выбор книг!

Считайте, я скажу вам вмиг:

Бюффон, Руссо, Мабли, Корнелий,

Гомер, Плутарх, Тацит, Виргилий,

Весь Шакеспир, весь Поп и Гюм;

Журналы Адиссона, Стелля!

(И все Дидота Бакервиля!)

Европы целой собран ум! и проч.

В литературных преданиях сохранилась память о церемониале, с которым Василий Львович был принят в «Арзамас». Как старший из действительных членов этого общества, он назывался старшиною Арзамаса. Но, кроме того, подобно прочим членам, он носил имя, заимствованное из баллад секретаря общества, Жуковского. Ему дали название Вот.

Приятель Карамзина, Вяземского и Жуковского, он радовался успехам своего гениального племянника, который уверял его, что он ему дядя и на Парнасе, и до конца сохранил к нему родственную привязанность. В 1830 году, когда Василий Львович, страдавший подагрою, лежал уже на одре смерти, Александр Сергеевич заботливо ухаживал за ним. Старый литератор оставался до последней минуты верен себе, продолжал читать и разговаривать о литературе. Тогда в одной газете печатался целый ряд статей К-на об истории словесности. «Как скучны разборы К-на!»[74] — сказал Василий Львович. «Выйдемте, господа,— обратился к присутствующим Александр Сергеевич, постоянный защитник К-на,— пусть это будет его последнее слово!» Вскоре, 20 августа 1830 года, Василий Львович скончался и похоронен в Донском монастыре. Племянник нёс его туда с Басманной, где у покойного был свой дом с знаменитым в Москве поваром Власом или Блезом[75]. Его каламбуры и записки в стихах были известны всему московскому обществу. Последние изданы в особой книжке приятелем его Шаликовым в 1834 году под заглавием: Записки в стихах В. Л. Пушкина. Жизнь и произведения его могут быть предметом особой, любопытной статьи.

Брат его, отец поэта, также служил первоначально в гвардии, в Измайловском полку, потом числился в Комиссариате и по этой службе жил некоторое время в Варшаве. В отставке он имел 5-й класс. Наравне с братом своим он получил блестящее французское образование. Созданный для общества, он умел оживлять его своими неистощимыми остротами и каламбурами. В дамских альбомах осталось от него много прекрасных стихов на французском языке; в одном, принадлежавшем славной в своё время пианистке г-же Шимановской, тёще автора «Крымских Сонетов»[76], написал он послание к ней, прозою и стихами, в котором говорится о тогдашней русской литературе[77]. Также в высокой степени владел он сценическим искусством и, вместе с братом, игрывал на домашних представлениях. Французская и итальянская словесность ему были близко знакомы; не менее любил он и нашу словесность. Он имел великое несчастие пережить несколькими годами знаменитого своего сына, который в последние годы своей жизни с нежностью заботился о нём и об устройстве его обстоятельств, как видно из одного ненапечатанного письма его[78]. Жена его, Надежда Осиповна Ганнибал, приходилась ему внучатною сестрою[79].

Поговорим теперь о родственниках поэта со стороны матери.

В первых годах прошлого столетия у турецкого султана, в серале, содержался аманатом ребёнок-негр, сын какого-то африканского владетельного князька. Ему было 8 лет, когда русский посланник в Царьграде купил его и, вместе с другими арапчатами, послал в подарок Петру Великому. Государь вместе с польскою королевою, супругою Августа, крестил маленького Ибрагима в Вильне, в 1707 г. и дал ему фамилию Ганнибал, конечно, в память его соотечественника, знаменитого врага римлян. Старший брат его приезжал в Царьград, а потом и в Петербург, предлагая за него выкуп, но государь, сначала принявший к себе арапчонка, вероятно, только по страсти своей к редкостям, видно, заметил в нём достоинства; он полюбил крестника и не согласился отдать его брату. Таким образом молодой Ганнибал остался в России. «Но до глубокой старости он помнил свою Африку, роскошную жизнь отца, 19 братьев, из которых он был меньшой; помнил, как их водили к отцу, с связанными руками за спину, между тем, какой один оставался свободен и плавал под фонтанами отеческого дома; помнил также любимую сестру свою Лагань, плывшую издали за кораблём, на котором он удалялся»… До 1716 г. Ганнибал находился неотлучно при особе государя, спал в его токарне, сопровождал его во всех походах. На 18 году своего возраста он был послан для обучения во Францию, где вступил в армию регента, герцога Орлеанского, участвовал в испанской войне и в одном подземном сражении получил рану в голову. Жизнь и отношения его парижские изображены в неоконченном романе Пушкина: Арап Петра Великого, равно как и возвращение его в Россию. Дальнейшие о нём подробности можно читать в 11 томе сочинений Пушкина. Прибавляем только то, чего там нет[80]. Абрам Петрович был личный враг Бирона, который, желая повредить ему, послал с поручением в Сибирь, измерять китайскую стену. Миних ему доброхотствовал. Он был два раза женат. С первою женою, красавицею-гречанкою, которая родила ему дочь Поликсену, он развёлся, и женился во второй раз, в бытность свою обер-комендантом в Ревеле, на Христине Регине фон-Шеберх: от неё у него было несколько человек детей. Таким образом закон, в новое время замеченный историками, что великие народы возникают от смешения различных племён, в применении к отдельным лицам, оправдывается над нашим поэтом: кроме русской и африканской крови, в жилах его текла и немецкая кровь. По преданию, сообщённому мне моею тёткою, которая помнит ещё Державина губернатором в Тамбове и, как дочь липецкого городничего[81], была коротко знакома с бабкою и матерью Пушкина, Абрам Петрович слыл суровым, неумолимым человеком, по крайней мере, в старости: меньший сын его, Осип, женился против его воли, и когда через несколько месяцев молодые явились к нему и на коленях просили прощения, то от его сурового взгляда молодая невестка упала в обморок.

Сам Пушкин говорит о старшем его сыне, Иване Абрамовиче, герое наваринском: ему поставлены два памятника — в Херсоне, которого он был основателем, и в Царском Селе, с надписью: Победам Ганнибала[82]. Последний памятник всегда был на глазах молодого поэта,

В те дни, когда в садах Лицея

Он безмятежно расцветал.

Младший сын, Осип Абрамович, также флотский офицер, приехав в 1773 году на липецкие чугунные заводы, женился на дочери тамбовского воеводы, Марье Алексеевне Пушкиной. Соединясь браком по страсти, они вскоре развелись и до конца жизни не сходились. Он оставался в деревнях своих, жена, с единственною дочерью Надеждою Осиповною, сначала жила под покровительством деверя, потом в доме зятя своего.

Марья Алексеевна Ганнибал замечательна для нас особенно потому, что была первою воспитательницею поэта. У неё выучился он читать и писать по-русски. Он залезал в её рабочую корзину, смотрел, как она занималась рукодельем, слушал её рассказы про старину… От неё, без сомнения, осталось в памяти Пушкина много семейных преданий. Заметить надо, что Марья Алексеевна отлично писала по-русски. Русским слогом её писем восхищался Дельвиг. Она скончалась в 1818 году, в Михайловском (Псковской губернии, Опочковского уезда), на руках своего внука, тогда только что вышедшего из Лицея, и похоронена подле своего мужа, в Святогорском монастыре. Тут Пушкин в первый раз посетил Михайловское — родовую деревню Ганнибалов, где потом суждено было ему провести два лучшие года, полные поэтической деятельности, с июля 1824 года по конец августа 1826 года (тут писал он «Онегина» и «Бориса Годунова»). Рядом с бабкою в Святогорском монастыре лежит он теперь под белым саркофагом, осеняемый старинными липами, на площадке, перед алтарём церковным…[83]

Мать поэта, Надежда Осиповна, с прекрасною наружностью креолки, как называли её в обществе, отличалась добротою характера и здравым, твёрдым рассудком. В 1796 году она вышла замуж за своего внучатного дядю, Сергея Львовича[84]. Сорок лет продолжалось это супружество. Она скончалась в Санкт-Петербурге, в начале 1836 года. Поэт проводил её тело в Святогорский монастырь, там похоронил подле её отца и матери, и рядом с ними купил для себя место, куда ровно через год его и положили.

В самом конце прошлого столетия Сергей Львович и Надежда Осиповна переехали из Петербурга на житьё в Москву. Здесь, в 1799 году, 26 мая, в день Вознесения[85], родился у них сын, Александр. Они жили тогда не в Немецкой слободе, как сказано у почтеннейшего Александра Юрьевича, а на Молчановке. После Пушкины действительно квартировали около Немецкой слободы, подле Яузского моста, как пишет и г. Макаров[86] в своих «Воспоминаниях» о детстве Александра Сергеевича, но сам поэт, живший в 1826 и 27 годах на Собачьей площадке, в теперешнем доме Левенталя (во флигеле к переулку), часто проезжал по Молчановке, говаривал приятелям, что он родился на этой улице, но дома не мог уж указать[87]. Крестил ребёнка граф Артемий Иванович Воронцов, женатый на двоюродной сестре Марьи Алексеевны. Лет до семи Пушкин не обнаруживал ничего особенного. Толстый, неповоротливый ребёнок, всегдашнею молчаливостью он даже приводил в отчаяние домашних. Его почти насильно водили гулять и заставляли бегать. Однажды, гуляя с матерью, он отстал и уселся посреди улицы; заметив, что одна дама смотрит на него в окошко и смеётся, он поднялся, говоря: «Ну, нечего скалить зубы!»[88] Исторические и семейные предания от бабушки и народные от няни, Арины Родионовны, которая отлично знала песни, сказки, поверья и сыпала поговорками и пословицами[89], рано заронились в душу будущего поэта и не пропали в ней, несмотря на то, что всё формальное образование его было вполне иностранное[90].

Лет семи он сделался развязнее, и прежняя неповоротливость заменилась в нём даже резвостью и шаловливостью. Едва ли не с этих пор начал он писать стихи на французском языке, потому что в доме этот язык господствовал, да и гувернёры (часто сменявшиеся) были по большей части французы. Из первых его произведений в памяти семейной сохранилась поэма La Toliade, песнях в шести, которой содержанием была война между карлами и карлицами короля Дагобера. Эта герои-комическая поэма была написана после чтения «Генриады» Вольтера. Ни одного русского стихотворения не сохранилось от этого времени. Учителя Пушкина были иностранцы. Русскому языку и Закону Божию учил его священник Мариинского Института Александр Иванович Беликов, переводчик Массильйона и в своё время известный проповедями. Учился Пушкин небрежно и лениво, но зато рано пристрастился к чтению, любил читать Плутарховы биографии, Илиаду и Одиссею, в переводе Битобе, и забирался в библиотеку отца, которая состояла преимущественно из французских классиков, так что впоследствии он был настоящим знатоком французской словесности и истории и усвоил себе тот прекрасный французский слог, которому в письмах его не могли надивиться природные французы, в том числе и известный писатель Сен-При. Страсть к литературе и чтению развивал в нём и отец, любивший читать вслух и особенно мастерски читавший Мольера, и общество, у них собиравшееся; кроме Василья Львовича и другого двоюродного дяди, Алексея Михайловича, очень известного в московском обществе[91], молодой Пушкин беспрестанно видал Дмитриева, Карамзина, Жуковского, Батюшкова, графа Местра[92] и пр. Всё это возбуждало и настраивало мальчика к самодеятельности. Он начал писать стихи, которые обратили на него внимание. В «Воспоминаниях» Макарова читаем любопытный анекдот о застенчивости отрока-поэта. Уж тогда некоторые знакомые могли предвидеть в нём что-то особенное. Он справедливо говорил впоследствии про свою Музу:

В младенчестве моём она меня любила

И семиствольную цевницу мне вручила;

Она внимала мне с улыбкой; и слегка

По звонким скважинам пустого тростинка

Уже наигрывал я слабыми перстами.[93]

К числу обстоятельств, которые могли поддерживать и питать поэтическое дарование молодого Пушкина, без сомнения, принадлежит то, что с 1806 года до вступления в Лицей он ежегодно проводил летнее время в деревне своей бабушки, сельце Захарьине, лежащем верстах в сорока от Москвы, по Можайке[94]. Там раздавались русские песни, устраивались праздники, хороводы, и Пушкин имел возможность обильно воспринимать впечатления народные. Он очень любил эту деревню, и в зрелом возрасте не раз посещал её, уже перешедшую к другому владельцу. Вспоминая об этой деревенской жизни, он рассказывал одному из друзей своих следующий анекдот. В Захарьине жила с ними одна родственница, молодая девушка, сумасшедшая. Её держали в особой комнате. Говорили и думали, что её можно вылечить испугом. Раз молодой Пушкин ушёл гулять в рощу. Он любил гулять, расхаживал, воображал себя богатырём и палкою сбивал верхушки и головки растений. Возвращаясь домой с такой прогулки, встречает он на дворе свою сумасшедшую родственницу, в белом платье, растрёпанную, взволнованную. «Mon frère, on me prend pour un incendie»[95],— кричит она ему. Дело в том, что для испуга к ней в окно провели кишку пожарной трубы. Догадавшись об этом, Пушкин спокойно и с любезностью стал уверять её, что она напрасно так думает, что её сочли не за пожар, а за цветок, что цветы тоже поливают из трубы.

В нескольких верстах от Захарьина, в большом селе князей Голицыных, Вязёме, на погосте старинной церкви (в которой, как и в селе, сохранилась память Бориса Годунова)[96], похоронен брат Пушкина, Николай (род. 1802, ум. 1807 г.). Ни он, ни другой брат, недавно умерший, Лев Сергеевич, не были настоящими товарищами его детства — первый потому, что скоро умер, второй потому, что был моложе его. Другом детства Пушкина была до конца нежно любимая им сестра (старше его одним годом) Ольга Сергеевна. Она училась с ним вместе, была товарищем его игр, первым и единственным судьёю и ценителем его ребяческих опытов в стихотворстве.

В 1811 году, когда Пушкину минуло двенадцать лет, стали думать об определении его куда-нибудь в заведение для более правильного образования. Тогда заводился Царскосельский Лицей. Директором его назначали друга Сергея Львовича, Василия Фёдоровича Малиновского, брата известного археолога. Александр Иванович Тургенев, служивший при тогдашнем министре просвещения князе Голицыне, обещал своё содействие; родители предварительно съездили в Петербург осведомиться, и летом 1811 года Василий Львович повёз туда двенадцатилетнего поэта. С июня по октябрь шли приготовительные занятия к вступительному экзамену, а 19 октября 1811 года открылся Лицей.

Поступлением в это заведение решилась будущая судьба Пушкина. Он становится на свою дорогу. Следить за ним на этой дороге предоставляется его биографу…

1853 г. июня 11-го.

Село Петрищево

Примечания

Печатается по публикации в журнале «Отечественные записки». 1853. № 11. Отдел II. С. 1—20. Позднее не перепечатывалось.

Первая специальная работа на эту тему, сочинение Бартенева, естественно, страдает неполнотой и рядом неточностей. Ср.: Модзалевский Б. Л. Род Пушкина // Модзалевсккй Б. Л. Пушкин.— Л., 1930.— С 19—63; Модзалевский Б. Д., Муравьёв М. В. Пушкины: Родословная роспись.— Л., 1932; Вегнер М. Предки Пушкина.— М., 1937; Веселовский С. Б. Род и предки А. С. Пушкина в истории: Исследования по истории класса служилых землевладельцев: (Монография).— М., 1969; Телетова Н. К. Забытые родственные связи А. С. Пушкина.— Л., 1981; Левина Ю. И. Прадед мой Пушкин// Пушкин: Исследования и материалы.— T. XIII.— Л., 1989.— С 256—266. О детстве Пушкина подробнее рассказано в первой главе следующей работы Бартенева: Александр Сергеевич Пушкин: Материалы для его биографии.

Александр Сергеевич Пушкин

Материалы для его биографии

Глава I. Детство

Александр Сергеевич Пушкин родился 26-го мая 1799 года, в день Вознесения[97], в Москве, на Молчановке. Он был второе дитя Сергея Львовича и Надежды Осиповны, которые за год до его рождения оставили Петербург и поселились на житьё в Москве[98]. Таким образом древняя столица наша может внести Пушкина в длинный список славных людей, которых дала она отечеству. В ней Пушкин провёл первые, самые важные годы жизни, и оттого впоследствии с такою верностью и с таким чувством говорил о ней в своих произведениях.

Кто же были люди, посреди коих начал жизнь свою поэт, кто были первые его воспитатели?[99] Об отце его мы знаем[100] только то, что он был человек пылкого, несколько раздражительного нрава, отличался светскою любезностью, блестящим по своему времени образованием, сценическим искусством, каламбурами, словом, имел все достоинства и все недостатки того лёгкого французского воспитания, которое получали достаточные русские дворяне в конце прошедшего столетия. Быстрота в переходе от одних ощущений к другим, пылкость и лёгкость характера, и острота ума, без сомнения, перешли в наследство сыну. Мать поэта была родная внучка Африканца; самая физиономия обличала её южное происхождение: её называли прекрасною креолкою. По преданию, она тоже отличалась живостью нрава и добродушием. Молодые супруги, занимавшие выгодное положение в обществе по родству и связям (поэта крестил дальний родственник — граф Артемий Иванович Воронцов), любили свет и его увеселения. Но в доме у них жила старушка Марья Алексеевна Ганнибал, мать Надежды Осиповны. Женщина старинного воспитания, выросшая в глуши России, дочь Тамбовского воеводы, Марья Алексеевна отличалась здравым, простым образом мыслей. Более или менее чуждая иноземных обычаев, она говорила только по-русски, и впоследствии её письмами к внуку в Лицей восхищался барон Дельвиг. Она-то, без сомнения, была первою воспитательницею будущего поэта. К ней, в рабочую её корзинку, залезал малютка Пушкин глядеть на её рукоделье и слушать её рассказы. Она любила вспоминать старину, и от неё Пушкин наслышался семейных преданий, коими так дорожил впоследствии. Она рассказывала ему о знаменитом арапе Петра Великого и о других родственниках и предках своих и своего мужа. Так, мы знаем, например, что любимый рассказ её был о дедушке её Ржевском, к которому езжал Пётр Великий[101]. Эта добрая бабушка была и первым учителем Александра Сергеевича. Она выучила его русскому чтению и письму.

По счастию и няня у Пушкина была настоящею представительницею русских нянь. Знаменитая, воспетая Языковым, Арина Родионовна мастерски рассказывала сказки, сыпала пословицами, поговорками, знала народные поверия и бесспорно имела большое влияние на своего питомца, не истреблённое потом ни иностранцами-гувернёрами, ни воспитанием в Царскосельском Лицее. Про неё-то, конечно, говорит Пушкин в одном из лицейских стихотворений (Сон, см. т. IX, стр. 307):

Ах! умолчу ль о мамушке моей,

О прелести таинственных ночей,

Когда в чепце, в старинном одеянье,

Она, духов молитвой уклоня,

С усердием перекрестит меня,

И шёпотом рассказывать мне станет

О мертвецах, о подвигах Бовы.

От ужаса не шелохнусь, бывало,

Едва дыша прижмусь под одеяло,

Не чувствуя ни ног, ни головы;

Под образом простой ночник из глины

Чуть освещал глубокие морщины.[102]

Она была простая дворовая женщина, отпущенная на Волю, но не захотевшая покидать прежних господ своих. Пушкин нежно к ней привязался. Впоследствии мы ещё будем иметь случай говорить о ней.

Ребёнок рос вместе с старшею сестрою своею Ольгою и младшими братьями, Николаем[103] и Львом; особенно был дружен с первою. По её свидетельству, он был толстый, молчаливый и неповоротливый мальчик, которого нарочно заставляли гулять и бегать и который лучше любил оставаться дома с бабушкою. Это был будущий богатырь, до времени сидевший сиднем. Вот анекдот из первоначального его детства. Раз Надежда Осиповна взяла его с собою гулять. Он не поспевал за нею, отстал и уселся отдыхать середь улицы; но заметив, что из окошка на него смотрят и смеются, поднялся и сказал: «Ну, нечего скалить зубы!»

На седьмом году Пушкин сделался развязнее и прежняя неповоротливость перешла даже в резвость и шаловливость. Няню и бабушку сменили гувернёры и учители. Кроме Александра Ивановича Беликова[104] и ещё другого священника, обучавших Закону Божию и отчасти другим наукам, все остальные наставники были иностранцы, наполнявшие в то время Россию, благодаря революции и неразборчивости русских дворян. Первым воспитателем был французский эмигрант, граф Монфор, музыкант и живописец; потом некто Русло, хорошо писавший французские стихи; далее Шёдель и пр. Немецкому языку, которого сызмала не любил Пушкин, учила какая-то г-жа Лорж, сама плохо знавшая по-немецки; английскому гувернантка Белли. Был и ещё учитель немец, по фамилии Шиллер, обучавший и русскому языку. Учение шло довольно беспорядочно, вследствие частой смены преподавателей. Дети, брат и сестра, разумеется, и читали, и писали, и между собою разговаривали по-французски. Французский язык от беспрерывного упражнения и в классах, и в гостиной, и в разговорах между собою усвоен был отлично, и впоследствии Пушкин владел им как своим родным Знаменитый граф Алексей Сен-При говорил, что слог французских писем Пушкина сделал бы честь любому французскому писателю. По-итальянски Пушкин выучился также ещё в детстве: отец его и дядя отлично знали этот язык.

Но и во второй период своего детства Пушкин имел возможность питаться впечатлениями родной природы, слышать говор простого народа. Бабушка Марья Алексеевна купила себе, в 1806 году, у генеральши Тиньковой небольшое сельцо Захарово, и вся семья ежегодно стала ездить туда на летнее время. Захарово[105] лежит верстах в 40 от Москвы, несколько вправо от Можайской дороги. Оно не отличается особенно хорошим местоположением, но в нём можно иметь все удовольствия деревенской жизни. Недалеко от усадьбы берёзовая роща, в которой обыкновенно при хорошей погоде обедывали и пили чай. Дальше сад и пруд с огромною липою, у которой любил играть Пушкин. В сельце раздавались русские песни; Пушкин имел случай видеть народные праздники, хороводы. Как любил он эту деревню, видно из того, что уже в 1830 году, осенью, перед своею свадьбою, он нарочно ездил туда и, как бы прощаясь с молодостью, осматривал все места, ему памятные, и заходил в избу к дочери своей няни. В Захарове нет церкви, и жители его ходят молиться в близлежащее богатое село Вязёму[106], вотчину князей Голицыных, замечательную в историческом отношении: тамошняя церковь с оригинальною колокольнею выстроена при царе Борисе, и пруд вырыт по его повелению. Имя Бориса Годунова рано могло остановить внимание будущего поэта.— Вспоминая об этой деревенской жизни, Пушкин рассказывал одному из друзей своих[107] следующий анекдот. В Захарове жила у них в доме одна дальняя родственница, молодая, помешанная девушка, помещавшаяся в особой комнате. Говорили и думали, что её можно вылечить испугом. Раз ребёнок Пушкин ушёл в рощу, где любил гулять: расхаживал, воображал себя богатырём, и палкою сбивал верхушки и головки растений. Возвращаясь домой, видит он на дворе свою сумасшедшую родственницу, в белом платье, растрёпанную встревоженную. «Mon frère, on me prend pour un incendié[108]»,— кричит она ему. Дело в том, что для испуга в окно её комнаты провели кишку пожарной трубы. Тотчас догадавшись, Пушкин спокойно и с любезностью начал уверять её, что она напрасно так думает, что её сочли не за пожар, а за цветок, что цветы также из трубы поливают.

В этот ранний период жизни, от 1806 по 1811 год, зачалась в Пушкине его поэзия. Впоследствии он любил вспоминать это первое пробуждение своего таланта. Послушаем его самого и приведём стихотворение Музу:

В младенчестве моём она меня любила

И семиствольную цевницу мне вручила;

Она внимала мне с улыбкой: и слегка

По звонким скважинам пустого тростника

Уже наигрывал я слабыми перстами

И гимны важные, внушённые богами,

И песни мирные фригийских пастухов.

С утра до вечера, в немой тени дубров,

Прилежно я внимал урокам девы тайной;

И, радуя меня наградою случайной,

Откинув локоны от милого чела,

Сама из рук моих свирель она брала:

Тростник был оживлён божественным дыханьем,

И сердце наполнял святым очарованьем.

(IV, 203)

Или в Послании к Дельвигу:

О милый друг! и мне богини песнопенья

Ещё в младенческую грудь

Влияли искру вдохновенья

И тайный указали путь.

Я мирных звуков наслажденья

Младенцем чувствовать умел,

И лира стала мой удел.

(III, 127)

Без сомнения, это было высшее наитие; ибо Пушкин родился поэтом. Но мы обязаны указать на внешние обстоятельства, которые так рано разбудили в нём поэзию. Вся семья его любила словесность. Отец и мать часто читали детям вслух разные занимательные книги, и первый особенно любил читать комедии Мольера.

Декламация, чтение своих и чужих стихов было страстью его дяди, известного Василия Львовича. Другие родственники также, по тогдашнему выражению, упражнялись в словесности: Алексей Михайлович Пушкин[109] переводил Мольера. Александр Юрьевич Пушкин писал стихи. В доме Пушкиных чтения и декламация не умолкали. Там постоянно собирались лучшие московские литераторы. Дмитриев[110], Карамзин, Жуковский и Батюшков были связаны с Сергеем Львовичем и братом его узами короткого знакомства и приязни. Образованнейшие французские эмигранты, и в числе их недавно умерший граф Ксаверий Местр[111], находили у них самый радушный приём. Одним словом, это была семья литературная[112], и Пушкин впоследствии справедливо писал своему брату: «Если ты в родню, так ты литератор».— С другой стороны, ребёнок Пушкин, плохо твердивший уроки и беспорядочно учившийся, рано получил страсть к чтению, и эта страсть нашла себе обильную пищу в прекрасной библиотеке отца, составленной из лучших произведений по преимуществу французской словесности. Он забирался в библиотеку и читал много. Так, он прочёл всю Илиаду и Одиссею во французском переводе Битобе, всего Плутарха, множество романов. Прибавим к сему, что беспрестанные домашние спектакли, до которых и отец и дяди были страстные охотники, должны были развивать и воспламенять воображение гениального мальчика. Страсть к подражанию в детях, как известно, очень сильна, и потому немудрено, что он захотел сам заговорить мерною речью, которую беспрестанно слышал вокруг себя. Разумеется, первые попытки его в стихотворстве были на языке французском, и до поступления в Лицей он не писал никаких русских стихов. Но читателям приятнее будет узнать об этой поре его жизни от друга и товарища его детства, сестры его.

«Любимым его упражнением,— говорит она, — сначала было импровизировать маленькие комедии и самому разыгрывать их перед сестрою, которая в этом случае составляла всю публику и произносила свой суд. Однажды как-то она освистала его пиеску: Escamoteur[113]. Он не обиделся, и сам на себя написал эпиграмму.

В то же время пробовал он сочинять басни, а потом, уже десяти лет от роду, начитавшись порядочно, особенно Генриады, написал целую героическо-комическую поэму, песнях в 6-ти, под названием Toliade, которой героем был один карлик короля Дагоберта, а содержанием война между карлами и карлицами.

Гувернантка подстерегла тетрадку и, отдавая её гувернёру Шёделю, жаловалась, что м. Alexandre занимается таким вздором, от чего и не знает никогда своего урока. Шёдель, прочитав первые стихи, расхохотался. Тогда маленький автор расплакался и, в пылу оскорблённого самолюбия, бросил свою поэму в печь. И в самом деле, полагаясь на свою счастливую память, он никогда не твердил уроков, а повторял их вслед за сестрою, когда её спрашивали. Нередко учитель спрашивал его первого, и таким образом ставил его в тупик. Арифметика казалась для него недоступною, и он часто над первыми четырьмя правилами, особенно над делением, заливался горькими слезами».

Вот и другое свидетельство о детстве Пушкина. М. Н. Макаров, часто посещавший вместе с другими литераторами дом Пушкиных, сохранил нам в своих воспоминаниях[114] следующие черты ребёнка-поэта. «Молодой Пушкин,— говорит он,— как в эти дни мне казалось, был скромный ребёнок; он очень понимал себя, но никогда не вмешивался в дела больших, и почти вечно сиживал как-то в уголочке, а иногда стаивал прижавшись к тому стулу, на котором угораздивался какой-нибудь добрый оратор, басенный эпиграмматист и проч… Однажды, когда один поэт-моряк провозглашал торжественно свои стихи и где как-то пришлись:

И этот кортик,

И этот чортик!

Александр Сергеевич так громко захохотал, что Надежда Осиповна подала ему знак — и он нас оставил».— Пушкины жили в соседстве и в коротком знакомстве с семьёю графа Д. П. Бутурлина[115], тоже весьма образованною и любившею литературные беседы. Обе семьи часто виделись[116], и вот «в один майский вечер,— рассказывает г. Макаров,— собралось несколько человек в Московском саду графа Бутурлина. Молодой Пушкин был тут же и резвился, как дитя с детьми. Известный граф П… упомянул о даре стихотворства в Александре Сергеевиче. Графиня Анна Артемьевна Бутурлина, чтоб как-нибудь не огорчить молодого поэта, может быть, нескромным словом о его пиитическом даре, обращалась с похвалою только к его полезным занятиям, но никак не хотела, чтоб он показывал нам свои стихи; зато множество живших у неё молодых девушек иностранок и русских почти тут же окружили Пушкина и стали просить, чтоб он написал им что-нибудь в альбомы. Поэт-дитя смешался. Некто NN. прочёл детский катрен его и прочёл по-своему, как заметили тогда, по образцу высокой речи на о. Александр Сергеевич успел только сказать: Ah! mon Dieu[117] — и выбежал. Я нашёл его в огромной библиотеке графа Дмитрия Петровича; он разглядывал затылки сафьянных фолиантов и был очень недоволен собою. Я подошёл к нему и что-то сказал о книгах. Он отвечал мне: поверите ли, этот NN. так меня озадачил, что я не понимаю даже и книжных затылков».

Уже спорили о ребёнке, уже одни восхищались его ребяческими опытами, другие качали головою. К сожалению, все эти первые поэтические опыты его не дошли до нас и, вероятно, совсем утратились.

Эти краткие сведения о младенчестве и первом отрочестве Пушкина заключим описанием его детской физиономии. По свидетельству Макарова, он был не из рослых детей и всё с теми же африканскими чертами, с какими был и взрослым, но волосы в малолетстве его были так кудрявы и так изящно завивались, что однажды И. И. Дмитриев сказал Макарову: «Посмотрите, ведь это настоящий арапчик», на что Пушкин проворно и очень смело проговорил: «По крайней мере не рябчик»[118]. Заметим также, что лет до 17 он был белокур.

Глава 2. Лицей

В предыдущей главе, излагая первые годы жизни Пушкина, мы упомянули о том, что переходя из младенчества в отроческий возраст, он уже сделался предметом толков и споров в небольшом кругу родных и знакомых, обнаруживая высокие способности, быструю понятливость, удивительную память, остроту ума, наконец талант стихотворческий.

Понятно, что родители и родственники стали заботливее думать о воспитании такого ребёнка и, недовольные воспитанием домашним, которое при упомянутой смене учителей и гувернёров не могло быть удовлетворительно, решились отдать его в общественное учебное заведение! В то время, т. е. около 1811 года, ещё славился своим устройством и воспитанниками благородный пансион при Московском университете, состоявший под ведением А. А. Прокоповича-Антонского. Мы не знаем, отчего Сергей Львович не отдал сына в этот пансион. Может быть, направление пансиона не совсем согласовалось с образом его мыслей. Родители Пушкина нарочно поехали в Петербург, чтобы разведать, куда бы лучше поместить сына[119]. В Петербурге уже несколько лет пользовался известностью благородный иезуитский институт[120]; но в высшем обществе, к коему принадлежал Сергей Львович, особенно славился один частный пансион, учреждённый и прекрасно устроенный аббатом Николем, впоследствии устроителем Ришельевского лицея, и в то время находившийся в ведении некоего аббата Макара. Там воспитывались дети из лучших семейств. Туда же намеревались отдать и Пушкина[121]. Невольно додумаешь о том, что стало бы с ним, какое бы получил он направление под руководством аббата. Кажется, не ошибёмся, если скажем, что, к счастию его, в то время открывался Лицей в Царском Селе.

Лицей, прекрасный памятник заботливости Государя Александра Павловича о просвещении России, имел на Пушкина влияние решительное. Не говорим уже о том, что постоянная жизнь в царскосельском уединении, посреди прекрасных тамошних садов, питала в нём чувство изящного и любовь к природе;— Лицей подействовал и на ум его, сообщив его мыслям определённое направление, и на сердце, дав возможность рано развиться нежным склонностям дружбы, чувствам чести и товарищества, одним словом, он вполне раскрыл все его способности. Пушкин вспоминал о Лицее, как об отеческом крове, как о родимой обители. В 1827 году, посетив Царское Село в первый раз после семилетней отлучки, он обращался к садам его с такими стихами:

Воспоминаньями смущенный,

Исполнен сладкою тоской,

Сады прекрасные, под сумрак ваш священный

Вхожу с поникшею главой.

Так отрок Библии — безумный расточитель —

До капли истощив раскаянья фиал,

Увидев наконец родимую обитель,

Главой поник и зарыдал…[122]

Во многих других стихотворениях видна та же нежная привязанность. Итак мы обязаны поговорить о Лицее сколько возможно подробнее.

Мысль об основании его возникла в первой половине 1810 года. Кто сочинял устав или постановление о Лицее, неизвестно[123]. Тогдашний министр народного просвещения, граф Алексей Кириллович Разумовский сообщал проект этого постановления знаменитому французскому писателю графу Иосифу Местру, проживавшему в то время в Петербурге, где он находился прежде в качестве Сардинского посланника. Граф Местр написал к Разумовскому несколько писем, в которых с своей католической точки зрения и как бы радея иезуитам, решительно отказывал этому проекту в своём одобрении[124]. Но, видно, мнение его не имело силы. 12-го августа того же года постановление о Лицее было Высочайше утверждено.

Из этого постановления[125], излагающего в 149 параграфах все подробности административной и учебной части заведения, узнаем, что «учреждение Лицея имело целью образование юношества, особенно предназначенного к важным частям службы государственной», что в нём «преподавались предметы учения, важным частям государственной службы приличные и для благовоспитанного юноши необходимо нужные», что «Лицей и члены его приняты были под особенное Его Императорского Величества покровительство и состояли под непосредственным ведением министра народного просвещения», который в конце каждой недели получал от директора подробную ведомость о состоянии Лицея.

Августа 19-го именным указом, данным министру народного просвещения, предписано было привести в действие постановление о Лицее. В конце этого указа читаем: «Я питаю твёрдое упование, что заведение сие вскоре процветёт под управлением начальства, коему оное вверяется»[126].

Государь подарил Лицею собственную библиотеку, в которой некоторые книги находились прежде в личном его употреблении и сохраняли драгоценные собственноручные его замечания и отметки[127]. Но высокое покровительство Августейшего Учредителя выразилось особенно в том, что для помещения Лицея отведена была часть царскосельского дворца[128]. Главноначальствовавший над интендантскою конторою, граф Литта, получил 3-го февраля 1811 года именной указ об отдаче царскосельских строений, назначенных для Лицея, в ведение министра народного просвещения. Невозможно было сделать лучшего выбора. Лицей таким образом пользовался и необходимым в течение большей части года уединением, и близостью столицы, открывавшею доступ ко всем учебным средствам и пособиям. Дворцовые здания Царского Села[129], построенные ещё при Елисавете Петровне (1744) славным художником Растрелли, особенно украшены и возвеличены были во дни Екатерины, коей память ещё так свежо сохранялась в то время. Слава Её имени и царствования одушевляла лицеистов. Как сильны были эти впечатления, видно из одного раннего стихотворения Пушкина, Воспоминания в Царском Селе, и особенно из следующих неизданных стихов его, написанных, если мы не ошибаемся, около 1827 г., т. е. лет чрез 10 по выходе из Лицея:

И славных дел передо мною

Являлись вечные следы.

Ещё исполнены великою женою

Её любимые сады.

Стоят — населены чертогами, столпами,

Гробницами друзей, кумирами богов,

И славой мраморной, и медными хвалами

Екатерининских орлов!

Садятся призраки героев

У посвящённых им столпов!

Глядите: вот герой, стеснитель ратных строев,

Перун Кагульских берегов,

Вот, вот могучий вождь полуночного флага,

Пред кем морей пожар и плавал и летал,

Вот верный брат его, герой Архипелага,

Вот Наваринский Ганнибал[130][131].

2-го июня 1811 года именным указом, данным сенату, статский советник Малиновский, находившийся при государственной коллегии иностранных дел, назначен был директором Лицея. Василий Фёдорович Малиновский[132], брат известного Алексея Фёдоровича, управлявшего Московским архивом иностранных дел, издавна был приятелем Пушкиных. Уже это одно должно было расположить Сергея Львовича к помещению сына в Лицей. Сверх того, Лицей, как заведение вновь открываемое и при такой благоприятной обстановке, внушал родителям доверие. Наконец нельзя упустить из виду и того обстоятельства, что лицеисты воспитывались бесплатно[133].

Летом 1811 года молодой Пушкин в первый раз оставил родной свой город, Москву. Дядя, Василий Львович, повёз его в Петербург.[134] Ещё и теперь некоторые помнят, как он, вместе с двенадцатилетним племянником, посещал московского приятеля своего, тогдашнего министра юстиции Ивана Ивановича Дмитриева; раз собираясь читать стихи свои, вероятно, в роде Опасного Соседа, он велел племяннику выйти из комнаты: резвый, белокурый мальчик, уходя, говорил со смехом: «Зачем вы меня прогоняете, я всё знаю, я всё уже слышал»[135].

До половины августа он готовился ко вступительному экзамену. Доступ в Лицей был довольно затруднителен: в постановлении сказано, что «на первый случай полагалось принять в Лицей не менее 20 и не более 30 воспитанников, а в последствии времени по соображению с хозяйственным состоянием Лицея»[136]. Многие родители приехали в Петербург для определения детей своих[137], но только 38 человек были допущены к экзамену, и в это число Василию Львовичу удалось включить племянника своего, благодаря советам и ходатайству Александра Ивановича Тургенева, в то время служившего при министре духовных дел, князе А. Н. Голицыне. Мог ли Тургенев думать, что этот мальчик, которому по доброте своей он открывал доступ в Лицей, сделается знаменитым поэтом, и что чрез 26 лет он окажет ему другую услугу: отвезёт его тело на последнее жилище!

Августа 12-го, 38 мальчиков подвергнуты были предварительному испытанию, и 30 из них, в том числе Пушкин, удостоены принятия в Лицей[138], на что и последовало высочайшее утверждение, испрошенное директором Лицея[139].

Лицей торжественно открылся 19-го октября 1811 года,— день, незабвенный для Пушкина и его товарищей, день, в который они потом ежегодно праздновали, и памяти которого Пушкин посвятил несколько лучших стихотворений своих[140].

Вы помните: когда возник Лицей,

Как Царь для нас открыл чертог Царицын.

И мы пришли, и встретил нас Куницын

Приветствием меж царственных гостей.

С утра все члены Августейшей фамилии (кроме младших Великих князей и Великой княгини Екатерины Павловны, которая тогда жила в Твери), первые чины двора, министры, члены государственного совета и проч., собрались в придворную Царскосельскую церковь, которая вместе была и лицейскою церковью, находясь в середине здания и соединяя комнаты Лицея с Государевыми покоями[141]. Директор Лицея привёл в церковь всех воспитанников, профессоров и чиновников открываемого заведения. Отслушана была литургия, и потом всё собрание прошло по комнатам Лицея, в предшествии придворных певчих и духовенства, которое освятило их кроплением святой воды. Затем все собрались в залу, где прочитаны были некоторые места из Высочайше пожалованной Лицею грамоты. Министр просвещения передал эту грамоту директору для хранения[142]. За речью, которую произнёс директор[143], профессор Кошанский прочёл список чиновников Лицея и принятых в оный воспитанников. Наконец к сим последним обратился с речью профессор Куницын. Впечатление, произведённое этой речью, сохранялось в памяти Пушкина через 25 лет, как видно из вышеприведённых стихов, написанных в 1836 году. В этой речи, за которую Куницын получил орден, между прочим читаем: «Познания ваши должны быть обширны, ибо вы будете иметь непосредственное влияние на благо целого общества. Государственный человек должен знать всё, что только прикасается к кругу его действия… Государственный человек, будучи возвышен над прочими, обращает на себя взоры своих сограждан; его слова и поступки служат для них примером. Если нравы его беспорочны, то он может образовать народную нравственность более собственным примером, нежели властию… Благорастворённый воздух, безмолвное уединение, воспоминание о великой в жёнах и о воспитании в сём месте Августейшего Внука Ея, воскриляет младые таланты… Вы ли не устрашитесь быть последними в вашем роде? Вы ли захотите смешаться с толпою людей обыкновенных, пресмыкающихся в неизвестности и каждый день поглощаемых волнами забвения? Нет! да не развратит мысль сия вашего воображения. Любовь к славе и отечеству должна быть вашим руководителем!»[144] По окончании речи Государь осмотрел помещение воспитанников[145] и удостоил своего присутствия обеденный стол их. Торжество заключилось иллюминациею.

Это происходило в четверг. Через четыре дня, в понедельник, 23-го октября, началось в Лицее учение[146].

Преподавание наук в Лицее, как и всё внутреннее устройство его, имело особенный характер. Уравненный в правах с русскими университетами[147], он не походил на сии последние уже по самому возрасту своих питомцев, которые при поступлении имели от 10 до 12 лет[148], но, с другой стороны, в высшем, четвёртом курсе Лицея преподавалось учение, обыкновенно излагаемое только с университетских кафедр. Таким образом, он соединял в себе характеры так называемых высших и средних учебных заведений. Лицеист в течение шести лет узнавал науки от первых начатков до философических обозрений.

В «Постановлении о лицее» подробно изложены предметы, способ и распределение преподавания. Там сказано, что «самое большое число часов в неделю должно посвящать обучению грамматики, наук исторических и словесности, особливо языкам иностранным, которые должны быть преподаваемы ежедневно не менее 4 часов». Директору вменялось в обязанность стараться о том, чтобы воспитанники разговаривали между собою на французском и немецком языках подённо. Языкам греческому, английскому и итальянскому вовсе не учили. Латинскому языку дано было второстепенное место; его причислили к кафедре русской словесности, которую занимал профессор Николай Фёдорович Кошанский[149]. Он учил также и языку церковно-славянскому. В § 45 постановления читаем: «Учение Славянской грамматики для коренного познания Российского слова необходимо; а потому и должно быть обращено на часть сию особенное внимание». На последнем курсе лицеисты слушали историю изящных искусств по Винкельману. Вообще в преподавании словесности или «изящных письмен», как названа она в постановлении, главным почиталось чтение образцов. Рядом с ним деятельно шли практические упражнения, и ученики подавали Кошанскому свои сочинения не только в прозе, но и в стихах, обычай, может быть, перенесённый из Московского университетского пансиона, в котором Кошанский учился и, кажется, некоторое время был преподавателем. Об этих стихотворных упражнениях в классе сохранился забавный анекдот. Профессор задал в классе написать сочинение на тему: Восход солнца. Все ученики написали, кто как умел, и подали профессору свои листки и тетрадки. Остановка была за одним учеником, который никак не мог совладеть с трудною темою; у него была написана только одна фраза: «Грядёт с заката царь природы». Он стал просить Пушкина помочь ему. «Изволь»,— отвечал Пушкин, и, в одну минуту прибавив к приведённому началу следующие три стиха:

И изумлённые народы

Не знают, что начать,

Ложиться спать или вставать,

подал листок профессору[150].

Об истории, которую преподавал столь известный впоследствии профессор Иван Козмич Кайданов[151], сказано в постановлении: «Во втором курсе история должна быть делом разума. Предмет её есть представить в разных превращениях государств шествие нравственности, успехи разума и падение его в разных гражданских постановлениях». В четвёртом курсе лицеисты слушали философическое обозрение знатнейших эпох всемирной Истории по Боссюэту и Феррану. Кайданов преподавал также и географию.

Что касается до способа преподавания, то профессорам вменялось в обязанность «не затемнять ум детей пространным изъяснением, но возбуждать собственное его действие», «не диктовать уроков» и «избегать высокопарности». «Всё пышное, высокопарное, школьное, совершенно удаляемо было от понятия и слуха воспитанников»[152].

В какой степени и каким образом всё это применялось к самому делу, остаётся неизвестным. Но нет сомнения в том, что лицейское преподавание было плодотворно. Лицеисты получили, и многие из них навсегда сохранили, любовь к науке и просвещению.

Выше назвали мы двух профессоров Лицея. Следует упомянуть и об остальных. Законоучителем сначала был священник Николай Васильевич Музовской, в 1816 г. уехавший в Берлин для преподавания православного закона Её Величеству нынешней Государыне Императрице. Место его в Лицее заступил временно священник Гавриил Полянский, а потом один из учёнейших членов нашего духовенства Герасим Петрович Павский[153]. Психологию, логику, нравственную философию, науки политические преподавал Александр Петрович Куницын[154], самый заметный из всех лицейских профессоров, по талантам, дару слова и по новости идей, которые он излагал в статьях и, без сомнения, в лекциях своих. Он получил образование в Геттингенском университете и был в близких отношениях к А. И. Тургеневу. О лекциях Куницына Пушкин вспоминал всегда с восхищением, и лично к нему до смерти своей сохранил неизменное уважение[155]. Мы уверены, что в утраченных записках Пушкина много о нём говорилось.— Кафедру философии и эстетики занимал Александр Иванович Галич; об отношениях к нему лицеистов можно судить по двум посланиям Пушкина[156].— Преподавателем наук математических был Яков Иванович Карцев.

Большое влияние, уже вследствие частого обращения, вероятно, имели на лицеистов преподаватели обоих иностранных языков. Немецкому языку учил директор лицейского пансиона, Фёдор Матвеевич фон Гауеншильд, который по смерти Малиновского, последовавшей в начале 1814 года, около двух лет исправлял должность директора Лицея[157]. Он хорошо знал по-русски и впоследствии по желанию государственного канцлера, графа Н. И. Румянцева перевёл на немецкий язык первые 6 томов истории Карамзина[158]. Но немецкий язык не полюбился Пушкину. Несмотря на то, что лицеистов обязывали говорить по-немецки, несмотря на пример и внушения Дельвига, он почти вовсе не знал этого языка.— Всех занимательнее и веселее были уроки профессора французского языка, человека пожилых лет, эмигранта, уже давно жившего в России, оставившего, с соизволения Екатерины II, своё настоящее имя Марата, столь страшно прославленное родным его братом и назвавшегося Бури, по месту своего рождения во Франции[159]. Давыд Иванович де Бури[160] учил во всех женских заведениях Петербурга и всюду был любим за живой и весёлый характер. Он между прочим переводил с лицеистами на французский язык Недоросля фон Визина[161].

При исчислении людей, имевших влияние на лицеистов[162], нельзя пройти молчанием их неразлучного собеседника, учителя рисования и гувернёра, Сергея Гавриловича Чирикова, который занимал эту должность в течение многих лет. Лицеисты любили его. У него бывали Литературные собрания. В его гостиной, над диваном, долго сохранялось несколько шуточных стихов, написанных на стене Пушкиным[163].— Чистописанию учил Фотий Петрович Калиныч.

Все эти люди, посреди которых протекло отрочество Пушкина, имели или по крайней мере могли иметь на него всякого рода влияние. Прямых, положительных сведений о пребывании его в Лицее, несмотря на всё наше старание, мы не могли собрать много. Собственные его записки, в которых, без сомнения, он говорил подробно о лицейской своей жизни, сожжены; из его товарищей до сих пор ещё никто не поделился с публикою воспоминаниями о том времени. Мы принуждены довольствоваться указаниями, рассеянными в сочинениях Пушкина и немногими собранными сведениями.

Едва только возник Лицей, едва устроилось в нём правильное преподавание (затрудняемое сначала неравенством в познаниях воспитанников[164]), как внешние политические события отвлекли от него внимание высшего правительства. Но гроза двенадцатого года плодотворно подействовала и на молодых лицеистов. Она оживляла, и питала в них высокое чувство патриотизма, и конечно в это время пробудилась в душе Пушкина его горячая любовь к родине.

Вы помните: текла за ратью рать;

Со старшими мы братьями прощались,

И в сень наук с досадой возвращались,

Завидуя тому, кто умирать

Шёл мимо нас…[165]

С каким чувством говорит пятнадцатилетний поэт о пожаре Москвы:

Края Москвы, края родные,

Где на заре цветущих лет

Часы беспечности я тратил золотые,

Не зная горестей и бед,

И вы их видели, врагов моей отчизны,

И вас багрила кровь и пламень пожирал!

И в жертву не принёс я мщенье вам и жизни…

Вотще лишь гневом дух пылал[166]!

Блистательный конец Отечественной войны, кровавые славные битвы 1813 года, наконец взятие Парижа, все эти чудные события подымали дух народный, волновали всех и каждого. В 1814 году лицеисты были ближайшими свидетелями народного торжества. В 20-х числах июля Государь возвратился из-за границы. В Павловске устроен был праздник в честь гвардии. В Царском Селе воздвиглись триумфальные ворота[167].

Вы помните, как ваш Агамемнон

Из пленного Парижа к нам примчался.

Какой восторг тогда пред Ним раздался!

Как был велик, как был прекрасен Он,

Народов друг, спаситель их свободы!

Вы помните, как оживились вдруг

Сии сады, сии живые воды,

Где проводил он главный свой досуг[168]!

То было время всеобщего одушевления. Такое время, плодотворное для всех, пробуждает в отдельных лицах душевные силы, вызывает к деятельности природою данные способности. Мы, не обинуясь, приписываем влиянию тогдашних славных событий быстрое развитие поэтического таланта Пушкина; конечно вместе с тем признавая, что влияние это не было единственным, что сему развитию способствовали и лицейское уединение, и счастливое дружество даровитых отроков, и поощрения просвещённых наставников. Муза, любившая Пушкина в младенчестве, не забыла его и в отрочестве.

Переходя к рассказу о поэтической деятельности Пушкина в Лицее, не можем отказать себе в удовольствии напомнить читателям те пленительные выражения, в которых сам он говорит о ней.

В те дни, когда в садах Лицея

Я безмятежно расцветал,

Читал охотно Апулея,

А Цицерона не читал,

В те дни, в таинственных долинах,

Весной, при кликах лебединых,

Близ вод, сиявших в тишине,

Являться муза стала мне.

Моя студенческая келья

Вдруг озарилась. Муза в ней

Открыла пир младых затей.

Воспела детские веселья

И славу нашей старины,

И сердца трепетные сны[169].

В 1820 г. в Кишинёве писал он:

Богини мира, вновь явились музы мне

И независимым досугам улыбнулись;

Цевницы брошенной уста мои коснулись,

Старинный звук меня обрадовал: и вновь

Пою мои мечты, природу и любовь,

И дружбу верную, и милые предметы,

Пленявшие меня в младенческие леты,

В те дни, когда ещё незнаемый никем,

Не зная ни забот, ни цели, ни систем,

Я пеньем оглашал приют забав и лени

И Царскосельские хранительные сени[170].

Или обращаясь к музе своей:

Младенчество прошло, как лёгкий сон…

Ты отрока беспечного любила.

Средь важных муз тебя лишь помнил он,

И ты его тихонько посетила[171].

В одном из уцелевших отрывков его записок читаем: «Я начал писать с 13-летнего возраста»[172]. Такое раннее начало отчасти становится для нас понятным, когда мы вспомним, что Пушкин, по свидетельству брата своего, будучи ребёнком, проводил бессонные ночи в кабинете отца и тайком пожирал книги одну за другой[173], что он необыкновенно рано начал развивать свои способности и рано усвоил себе известный запас сведений.

Как в Московском университетском пансионе около Жуковского образовалось дружеское литературное общество, так и в Лицее любовь к стихотворству,

Охота смертная на рифмах лепетать

собирала около Пушкина талантливых отроков. Но направление и судьба этих детских литературных обществ были различны. В Московском пансионе собрания молодых любителей словесности, под председательством Антонского и других наставников, наследственно продолжались в течение многих лет. В Лицее они скоро были остановлены затем, что стихи мешали лицеистам учиться.— Литературный лицейский кружок образовался очень рано, едва ли не тотчас по открытии Лицея. Главное участие и первенство конечно принадлежали Пушкину. Другими участниками были: Дельвиг, Илличевский, Корсаков, князь А. М. Горчаков, барон М. А. Корф, С. Г. Ломоносов, Д. Н. Маслов, Н. Г. Ржевский, В. К. К<юхельбекер>, М. Л. Яковлев. Вместе с некоторыми другими товарищами они вздумали издавать журналы, т. е. собирать свои произведения, переписывать, разрисовывать, переплетать и проч. Таких журналов было четыре. К сожалению, мы ничего не можем сказать о содержании их. Один журнал: Лицейский Мудрец, остался во Флоренции вместе с бумагами умершего там Николая Корсакова; остальные три: Для удовольствия и пользы, Неопытное перо и Пловец, в 1825 году были отданы брату одного из лицеистов и недоступны любопытству биографа[174].

По преданию, за достоверность которого нельзя, впрочем, ручаться, первые русские стихи Пушкин написал к лучшему другу своего детства, к сестре. Стихи эти доселе ходят в рукописи[175]. Надо заметить, что родители Пушкина, поместив младшего сына своего в пансион Гауеншильда, переселились на житьё в Петербург[176]. Пушкин, во всё пребывание своё в Лицее, кажется, ни разу не ездил в Москву[177]. Вышеупомянутые стихи к сестре писаны из Лицея в Петербург. Они начинаются так:

Ты хочешь, друг бесценной,

Чтоб я, поэт младой,

Беседовал с тобой

И с лирою забвенной.

Далее поэт переносится мечтою из уединения своего под отчий кров.

Тайком вошед в диванну,

Хоть помощью пера,

О как тебя застану,

Любезная сестра!

Чем сердце занимаешь

Вечернею порой?

Жан Жака ли читаешь,

Жанлис ли пред тобой?

Иль с резвым Гамильтоном

Смеёшься всей душой?

Иль с Греем и Томсоном

Ты пренеслась мечтой

В поля, где от дубравы

Вдоль веет ветерок,

И шепчет лес кудрявый,

И мчится величавый

С вершины гор поток?

Но вот уж я с тобой,

И в радости немой

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Твой друг расцвёл душой,

Как ясный вешний день.

Забыты дни разлуки,

Дни горести и скуки,

Исчезла грусти тень!

Но это лишь мечтанье!

Увы! в монастыре,

При бледном свеч сияньи,

Один, пишу к сестре.

Всё тихо в мрачной келье,

Защёлка на дверях,

Молчанье, враг веселья,

И скука на часах.

Стул ветхий, необитый

И шаткая постель,

Сосуд, водой налитый,

Соломенна свирель:

Вот всё, что пред собою

Я вижу пробуждён.

Фантазия! тобою

Одной я награждён!

Тобою пренесённый

К волшебной Ипокрене

И в келье я блажен!

Что было бы со мною,

Богиня, без тебя? и проч.

Это, вероятно, первые звуки Пушкинской поэзии. Вскоре и публика услышала гармоническое пение, раздавшееся в тиши лицейской. В первый раз стихи Пушкина появились в печати в 1814 году[178], в лучшем повременном издании того времени, Вестнике Европы, коим заведывал тогда Владимир Васильевич Измайлов. Дельвиг предупредил друга своего: ода его на взятие Парижа появилась в июньской (12-й) книжке Вестника Европы 1814 года; в следующей книжке находим первое печатное стихотворение Пушкина. Оно называется: К другу стихотворцу. Пятнадцатилетний поэт, изображая перед Дельвигом опасности того поприща, на которое он выступил, между прочим говорит:

Арист, не тот поэт, кто рифмы плесть умеет,

И перьями скрыпя, бумаги не жалеет.

Хорошие стихи не так легко писать,

Как Витгенштейну Французов побеждать.

Меж тем как Дмитриев, Державин, Ломоносов,

Певцы бессмертные, и честь и слава Россов,

Питают здравый ум и вместе учат нас,

Сколь много гибнет книг, на свет едва родясь!

Творенья громкие Рифматова, Графова,

С тяжёлым Бибрусом гниют у Глазунова;

Никто не вспомнит их, не станет вздор читать,

И Фебова на них проклятия печать.

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Поэтов хвалят все, читают лишь журналы;

Катится мимо их фортуны колесо;

Родился наг и наг ступает в гроб Руссо;

Камоэнс с нищими постелю разделяет;

Костров на чердаке безвестно умирает,

Руками чуждыми могиле предан он:

Их жизнь — ряд горестей, гремяща слава — сон.

Конечно, многие наши стихотворцы охотно подписали бы своё имя под такими стихами. В следующей книжке Вестника Европы напечатано было второе стихотворение Пушкина: Кольна (подражание Оссиану); далее в остальных книжках 1814 года находим ещё три довольно слабые пиесы его: Венере от Лаисы при посвящении ей зеркала, Опытность, Блаженство. Все эти стихотворения, под коими Пушкин подписывался разными псевдонимами, доселе не вошли в собрание его сочинений. В принадлежности их ему удостоверяет рукопись под названием: Собрание лицейских стихотворений. Часть I. Напечатанные пиесы. В этой рукописи, принадлежащей лицейскому товарищу Пушкина, барону М. А. Корфу и сообщённой им В. П. Гаевскому, находятся все вышеуказанные стихотворения[179].

Талант молодого любимца богов зрел не по дням, а по часам. С каждым новым произведением заметно росли сила стиха, прелесть выражения, смелость мысли, одним словом, те качества, которые впоследствии сделались всегдашним, неотъемлемым его достоянием. Пушкин неудержимо предавался обаятельному искусству. Поэтические мечтания овладевали им совершенно.

Всё волновало нежный ум:

Цветущий луг, луны блистанье,

В часовне ветхой бури шум,

Старушки чудное преданье.

Какой-то демон обладал

Моими играми, досугом;

За мной повсюду он летал,

Мне звуки дивные шептал,

И тяжким, пламенным недугом

Была полна моя глава;

В ней грёзы чудные рождались;

В размеры стройные стекались

Мои послушные слова

И звонкой рифмой замыкались.

Стихи грезились ему во сне. Так, в Послании к Лицинию[180], которое умышленно названо переводом с латинского, два следующие стиха:

Пускай Гликерия, красавица младая,

Равно всем общая, как чаша круговая,

сочинены во сне[181].

Послание к Лицинию относится уже к 1815 году. Год этот, конечно, был памятен Пушкину. С него начинается литературная известность и слава его, дотоле ограниченные тесным царскосельским кружком. В этом году под стихами его уже находим полное его имя. О нём заговорили…

4-го и 8-го чисел января в первый раз происходило в Лицее торжественное публичное испытание. Государь не мог удостоить его своего присутствия: Он жил тогда в Вене. Тем не менее посетителей собралось множество. Несмотря на расстояние, друзья просвещения и важные государственные лица нарочно приехали из Петербурга посмотреть вблизи на этот новый рассадник наук, столь любимый Его Величеством. Во время экзамена по предмету Русской словесности вызвали Пушкина, и он прочёл перед многочисленным собранием свои Воспоминания в Царском Селе, во многих местах истинно-прекрасные[182]. Все слушатели почувствовали, что это не были обыкновенные, сочинённые на заданную тему стихи. Но, без сомнения, немногие внимали им с таким участием, как семидесятилетний Державин, почётным гостем сидевший на экзамене. Он, конечно, не мог без сердечного волнения слушать эти гармонические строфы: в них говорилось о Екатерине, о прошлом веке, им воспетом, о нём самом. Растроганный, он поднялся с кресел и пошёл обнимать молодого поэта… Но вот собственный рассказ Пушкина об этих незабвенных для него минутах: «Державин был очень стар. Он был в мундире и в плисовых сапогах. Экзамен наш очень его утомил: он сидел поджавши голову рукою; лицо его было бессмысленно, глаза мутны, губы отвислы. Портрет его (где представлен он в колпаке и халате) очень похож[183]. Он дремал до тех пор, пока не начался экзамен в Русской словесности. Тут он оживился: глаза заблистали, он преобразился весь. Разумеется, читаны были его стихи, разбирались его стихи, поминутно хвалили его стихи. Он слушал с живостию необыкновенной. Наконец вызвали меня. Я прочёл мои Воспоминания в Ц. С., стоя в двух шагах от Державина. Я не в силах описать состояния души моей: когда дошёл я до стиха, где упоминаю имя Державина[184], голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом… Не помню, как я кончил своё чтение; не помню, куда убежал. Державин был в восхищении: он меня требовал, хотел меня обнять… Меня искали, но не нашли…»[185]

Сюда-то относятся слова Пушкина о музе своей:

И свет её с улыбкой встретил.

Успех нас первый окрылил.

Старик Державин нас заметил

И в гроб сходя благословил[186].

Или:

И славный старец наш, царей певец избранный,

Крылатым гением и грацией венчанный,

В слезах обнял меня дрожащею рукой

И счастье мне предрёк, незнаемое мной[187].

Но шестнадцатилетний поэт привёл в восхищение не одного Державина. Все дивились необыкновенному таланту. На большом обеде у министра народного просвещения графа Разумовского о нём шёл общий говор. Все предсказывали будущую его славу. Хозяин, обратясь к Сергею Львовичу, который находился тут же, заметил между прочим: «Я бы желал однако ж образовать сына вашего к прозе».— «Оставьте его поэтом»,— возразил с жаром Державин[188].

Две заключительные строфы стихотворения, пробудившего такое всеобщее внимание, посвящены Жуковскому. Обращаясь к нему, Пушкин говорит:

О Скальд России вдохновенный,

Воспевший ратных грозный строй!

В кругу друзей твоих, с душой воспламененной,

Взгреми на арфе золотой,

Да снова стройный глас герою в честь прольётся,

И струны трепетны посыплют огнь в сердца.

Предпоследний стих относится к стихотворению Жуковского, тогда только что появившемуся в Петербурге. 30-го декабря 1814 года А. И. Тургенев в Зимнем дворце читал Императрице Марии Фёдоровне, некоторым членам царского семейства и немногим их приближённым Послание к Императору Александру[189].

В это время Жуковский проездом из деревни в Петербург жил в Москве. Приятель его Василий Львович Пушкин получил из Петербурга новое стихотворение племянника своего. Сохранилось любопытное предание, что в один день Жуковский пришёл к друзьям своим и с радостным видом объявил, что из Петербурга присланы прекрасные стихи. Это были Воспоминания в Царском Селе. Он принёс их с собою, читая вслух, останавливался на лучших местах и говорил: «Вот у нас настоящий поэт!»[190]

Жуковский видал Пушкина ещё в Москве ребенком; но настоящее знакомство их началось летом 1815 года. После неоднократных вызовов вдовствующей Государыни, в конце весны, Жуковский наконец приехал в Петербург и в течение лета и осени посещал Царское Село и Павловск, где читал Императрице стихи свои[191]. Надо заметить, что в это время он был наверху своей славы. Три издания Певца в стане Русских воинов раскупились в один год. Послание к Императору Александру было принято с восторгом, как выражение общих народных чувств. Друзья носили Жуковского на руках. Вдовствующая Государыня отменно ему благоволила. Тогда-то Пушкин написал к нему послание, коим испрашивал себе благословения у поэта на поэтическое служение.

Благослови, поэт! в тиши Парнасской сени

Я с трепетом склонил пред музами колени,

Опасною тропой с надеждой полетел,

Мне жребий вынул Феб — и лира мой удел…

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

И ты, природою на песни обреченный,

Не ты ль мне руку дал в завет любви священный?

Могу ль забыть я час, когда перед тобой

Безмолвный я стоял, и молнийной струёй

Душа к возвышенной душе твоей летела

И, тайно съединясь, в восторгах пламенела?

Нет, нет! решился я без страха в трудный путь;

Отважной верою исполнилася грудь![192]

Жуковский полюбил, как родного, вдохновенного юношу. Он тотчас оценил всю силу его таланта. По достоверному преданию[193], 32-летний, уже славный и опытный поэт, видаясь с Пушкиным, нарочно читал ему свои стихи, и если в следующие свидания Пушкин не вспоминал и не повторял их, он считал произведение своё слабым, уничтожал или поправлял его. Между ними рано начались самые нежные отношения. С нежным, отеческим участием Жуковский радовался блестящим успехам Пушкина, снисходил к его увлечениям, прощал его заносчивость, берёг его, заботился о нём. Сам Пушкин впоследствии называл его своим Ангелом-хранителем[194].

В исходе 1815 года Государь окончательно возвратился из чужих краёв, вторично побывав за Рейном, даровав снова мир Европе. Разумеется, лицеисты одни из первых увидали Его. Пушкин, так прекрасно Его назвавший грозным Ангелом[195], приветствовал Его возвращение стихотворением, из коего считаем нужным привести следующий отрывок. Описывая недавно бывшие кровавые побоища, Пушкин говорит между прочим:

А я… вдали громов, в сени твоей надежной…

Я тихо расцветал беспечный, безмятежный!

Увы! мне не судил таинственный предел

Сражаться за Тебя под градом вражьих стрел!..

Сыны Бородина, о Кульмские герои!

Я видел, как на брань летели, ваши строи;

Душой восторженной за братьями спешил;

Почто ж на бранный дол я крови не пролил?

Почто, сжимая меч младенческой рукою,

Покрытый ранами не пал я пред Тобою,

И славы под крылом наутре не почил?

Почто великих дел свидетелем не был?[196] .

Возвращения Государева ожидали приготовленные к печати восемь томов Истории Государства Российского. В первых числах февраля 1816 года Карамзин привёз их в Петербург и поднёс Государю. Кто из русских не знает прекрасного посвящения, коим начинается первый том Истории Государства Российского? Карамзин читал друзьям своим это посвящение. Пушкин присутствовал при чтении, жадно внимал пленительным выражениям высоких, истинно патриотических чувств, запомнил всё и, пришедши домой, записал от слова до слова, так что посвящение сделалось известно в лицейском кружку гораздо прежде, чем было напечатано[197]. Карамзин ещё в Москве часто видел Пушкина, будучи приятелем отца его и дяди. Гениальный юноша не мог укрыться от его внимания. В этот приезд свой Карамзин, вероятно, познакомился с ним ближе и успел привлечь его к себе ласкою, одобрением и участием. Пушкин так говорит о том:

Сокрытого в веках священный судия,

Страж верный прошлых лет, наперсник, муж любимый

И бледной зависти предмет неколебимый,

Приветливым меня вниманьем ободрил[198].

Но это была лишь минутная встреча. Скоро представился случай к сближению их. Карамзин уехал в марте в Москву, но с тем, чтобы возвратиться назад с семейством своим. Государь приказал отвести ему в Царском Селе дом на лето. Во второй половине мая он оставил Москву (уже навсегда, хотя и не предполагал того) и поселился в Царском Селе. Там, занимаясь продолжением Истории и печатанием первых её томов, он приглашал к себе Пушкина, беседовал с ним, и Пушкин имел возможность слушать Историю Государства Российского из уст самого историографа. Впоследствии он писал к брату своему, прося прислать Библию: «Библия для христианина то же, что история для народа. Этою фразой (наоборот) начиналось прежде предисловие истории Карамзина. При мне он её и переменил[199]».

Пушкин горячо полюбил Николая Михайловича и супругу его, и сделался у них домашним человеком. Как и Жуковский, Карамзин любовался молодым поэтом, предостерегал, удерживал, берёг его и после спас в одну из решительных минут его жизни.

Друг Карамзина, Иван Иванович Дмитриев, живший в Петербурге несколько лет в звании министра юстиции, также почтил своим вниманием Пушкина, который говорит о том в одном стихе своего послания к Жуковскому[200].

И Дмитрев слабый дар с улыбкой похвалил.

Столь же рано узнал Пушкина и Батюшков, часто посещавший Сергея Львовича ещё в Москве и находившийся в приятельских отношениях с Василием Львовичем. Во второй половине 1814 года он воротился в Петербург из-за границы; в это время Пушкин написал к нему послание, начинающееся так:

Философ резвый и пиит,

Парнасский счастливый ленивец,

Харит изнеженный любимец,

Наперсник милых Аонид!

Почто на арфе златострунной

Умолкнул радости певец?[201]

Убеждая Батюшкова снова взяться за лиру, Пушкин говорит между прочим:

Поэт! в твоей предметы воле!

Во звучны струны смело грянь,

С Жуковским пой кроваву брань,

И грозну смерть на ратном поле.

И ты в строях её встречал,

И ты, постигнутый судьбою,

Как Росс, питомцем славы пал!

Ты пал, и хладною косою

Едва, скошенный, не увял![202]

Послание, разумеется, дошло до Батюшкова.

Он сам советовал Пушкину воспевать военные события, о чём заключаем по следующим стихам из второго к нему послания Пушкина[203]

А ты, певец забавы

И друг Пермеских дев,

Ты хочешь, чтобы славы

Стезёю полетев,

Простясь с Анакреоном,

Спешил я за Мароном

И пел при звуках лир

Войны кровавый пир.

К Батюшкову Пушкин сохранял неизменное уважение. Он любил особенно своё стихотворение Муза, потому что оно «отзывается стихами Батюшкова»[204].

Так сближался Пушкин с лучшими нашими писателями. Они рано отгадали в нём силу гениальную и с радостным участием приняли в свой круг. В то время русская литература разделялась на два стана. Российская академия с председателем своим А. С. Шишковым, и Беседа любителей русского слова с Державиным, кн. Шаховским, Хвостовыми и проч., строго держась старых правил искусства, завещанных Лагарпом и Буало, чуждались нововведений, восставали на Карамзина и Жуковского, ещё любили громозвучные и высокопарные оды, уже осмеянные остроумным автором Чужого Толка[205], и усердно испещряли произведения свои славянскими словами и оборотами Рассуждение о старом и новом слоге, соч. А. С. Шишкова (1803) Новый Стерн, комедия кн. Шаховского (1807) явно направлены были против Карамзина. Молодые последователи и поклонники сего последнего решились отвечать. В. Л. Пушкин защищался от академических нападок Шишкова. В 1812 году Д. В. Дашков был исключён из С.-Петербургского общества любителей словесности за насмешливый панегирик графу Д. И. Хвостову, торжественно прочтённый в заседании общества[206]. В 1815 году литературная брань возгорелась с новою силою. Кн. Шаховской написал и поставил на сцену комедию: Липецкие воды, в которой представил в смешном виде Жуковского под именем унылого балладника Фиалкина. Это подало повод друзьям Жуковского образовать свой кружок и самим действовать. Возник знаменитый Арзамас[207], немилосердно преследовавший насмешками, пародиями, похвальными речами и пр. Беседу и Академию. В Арзамасе тотчас приняли живое участие лучшие писатели, даровитые любители словесности, и назвались именами, взятыми из баллад Жуковского, секретаря Арзамаса.

О весёлых собраниях нового литературного общества услышал в Москве страстный любитель всякого рода шуток, каламбуров и острот Василий Львович Пушкин; разумеется, он тотчас захотел принять в них участие, сам выбрал себе имя Вот (столь часто повторяемое в балладах) и в декабре 1815 года приехал в Петербург. Арзамасцы торжественно, с разными обрядами, приняли его и как старейшего между ними назвали старшиною или Старостою Арзамаса.

Мы сочли нужным упомянуть обо всём этом для того, чтобы читателям понятно было следующее письмо Пушкина к Василью Львовичу, как нельзя лучше изображающее отношения их, неизвестно почему называемые г. Гаевским далеко не дружественными[208].

Тебе, о Нестор Арзамаса,

В боях воспитанный поэт,

Опасный для певцов сосед[209]

На страшной высоте Парнаса,

Защитник вкуса, грозный Вот!

Тебе, мой дядя, в новый год,

Веселья прежняго желанье,

И слабый сердца перевод —

В стихах и прозою посланье.

«В письме вашем вы называли меня братом; но я не осмелился назвать вас этим именем, слишком для меня лестным.

Я не совсем ещё рассудок потерял,

От рифм вакхических шатаясь на Пегасе:

Я знаю сам себя, хоть рад, хотя не рад…

Нет, нет, вы мне совсем не брат:

Вы дядя мой и на Парнасе».

«Итак, любезнейший из всех дядей поэтов здешнего мира, можно ли мне надеяться, что вы простите девятимесячную беременность пера ленивейшего из поэтов-племянников.

Да, каюсь я конечно перед вами:

Совсем не прав пустынник-рифмоплёт;

Он в лености сравнится лишь с богами;

Он виноват и прозой и стихами:

Но старое забудьте в новый год».

«Кажется, что судьбою определены мне только два рода писем, обещательные и извинительные; первые, в начале годовой переписки, а последние при последнем её издыхании. К тому же приметил я, что и все они состоят из двух посланий; это, мне кажется, непростительно.

Но вы, которые умели

Простыми песнями свирели

Красавиц наших воспевать,

И с гневной музой Ювенала

Глухого варварства начала

Сатирой грозной осмеять,

И мучить бедного Ослова

Священным Феба языком,

И лоб угрюмый Шутовскова

Клеймить единственным стихом!

О вы, которые умели

Любить, обедать и писать —

Скажите искренно — ужели

Вы не умеете прощать?»

«Напоминаю о себе моим незабвенным; не имею больше времени, но… надобно ли ещё обещать? Простите, вы все, которых любит моё сердце и которые любите ещё меня…

Шолье Андреевич[210] конечно

Меня забыл давным-давно,

Но я люблю его сердечно

За то, что любит он беспечно

И пить и петь своё вино,

И над всемирными глупцами

Своими резвыми стихами

Смеётся, право, пресмешно»[211].

Как должен был радоваться Василий Львович, получив это послание. Вообще он искренно любил племянника и , спешил печатать стихи его.

Поэтов грешный лик

Умножил я собою,

И я главой поник

Пред милою мечтою.

Мой дядюшка-поэт

На то мне дал совет

И с музами сосватал[212].

Сам Пушкин, написавший в Лицее около ста стихотворений, лишь немногие из них отдавал в печать и только под двумя или тремя выставил вполне своё имя. Часто стихотворения его печатались без его воли и ведома, о чём сам полушутя говорил он в одном послании к Дельвигу.

Предатели-друзья

Невинное творенье

Украдкой в город шлют,

И плод уединенья

Тисненью предают —

Бумагу убивают,

Поэта окружают

С улыбкой остряки.

«Ах, сударь! мне сказали,

Вы пишете стишки?

Увидеть их нельзя ли?

Вы в них изображали,

Конечно, ручейки,

Конечно, василёчек,

Иль тихий ветерочек

И рощи и цветки…»[213]

Уже в то время он отличался в этом отношении скромностию, порукою истинного дарования, и тою совестливою строгостью к самому себе, которой гордо держался до конца и которая не дозволяла ему являться перед публикою иначе, как с произведениями вполне отделанными. Оттого большая часть его лицейских стихотворений появилась в печати уже по смерти его. Стихотворения эти разнообразны, как и самые случаи, их вызвавшие. В них часто рисуется перед нами жизнь разгульного, быстро созревавшего юноши со всеми восторгами и увлечениями пылких страстей. Кроме лицейских товарищей, кроме знакомств литературных, у него был особенный кружок, в котором нередко проводил он свои досуги и который состоял отчасти из офицеров лейб-гусарского полка, стоявшего в Царском Селе. Один из сих последних был почти ежедневным собеседником его. Пушкина всюду любили за остроту, веселонравие, неистощимый запас шуток и всего более за стихи,— а ими он, можно сказать, бросал направо и налево. Иной стихотворец во всю жизнь не написал столько стихов, сколько Пушкин в шесть лет лицейской жизни. Сознав силу своего таланта, он решился не расточать его на произведения мелочные, и принялся за большой труд. Мы говорим о поэме Руслан и Людмила, которой первые песни писаны в Лицее[214].

Понятно, что при таком направлении не могло быть порядка и больших успехов в учении формальном, в знании уроков и ответах на экзамене. Любопытны отзывы о нём профессоров. Кайданов в ведомости о дарованиях, прилежании и успехах воспитанников Лицея по части географии, всеобщей и Российской истории, с 1-го ноября 1812 по 1-е января 1814 отозвался о Пушкине в следующих выражениях: «При малом прилежании оказывает очень хорошие успехи, и сие должно приписать одним только прекрасным его дарованиям. В поведении резв, но менее противу прежнего». Профессор Куницын говорит о нём в ведомости почти за то же время: «Весьма понятен, замысловат и остроумен, но крайне не прилежен. Он способен только к таким предметам, которые требуют малого напряжения, а потому успехи его очень не велики, особливо по части логики»[215]. Наконец аттестат, выданный ему из Лицея, свидетельствовал об отличных успехах его в фехтовании и танцевании и о посредственных в русском языке[216].

Но если Пушкин ленился в классах, не выучивал уроков и в лицейских ведомостях всегда бывал в числе последних, то взамен того он предавался чтению со всем жаром гениальной любознательности. При своей необыкновенной памяти, быстроте понимания и соображения он быстро усвоивал себе разнообразные познания. В лицейском стихотворении Городок, написанном в первой половине 1815 года[217], он перечисляет любимых своих писателей.

Укрывшись в кабинет,

Одни я не скучаю,

И часто целый свет

С восторгом забываю.

Друзья мне мертвецы,

Парнасские жрецы,

Над полкою простою,

Под тонкою тафтою,

Со мной они живут,

Певцы красноречивы,

Прозаики шутливы,

В порядке стали тут.

Сын Мома и Минервы,

Фернейский злой крикун,

Поэт в поэтах первый,

Ты здесь, седой шалун!

Он Фебом был воспитан,

Из детства стал пиит;

Всех больше перечитан,

Всех менее томит.

На полке за Вольтером

Виргилий, Тасс с Гомером,

Все вместе предстоят.

Питомцы юных граций —

С Державиным потом

Чувствительный Гораций

Является вдвоём.

И ты, певец любезной,

Поэзией прелестной

Сердца привлекший в плен,

Ты здесь, лентяй беспечный,

Мудрец простосердечный,

Ванюша Лафонтен!

Ты здесь — и Дмитрев нежный,

Твой вымысел любя,

Нашёл приют надежный

С Крыловым близь тебя.

Воспитаны Амуром

Вержье, Парни с Грекуром

Укрылись в уголок,

(Не раз они выходят

И сон от глаз отводят

Под зимний вечерок).

Здесь Озеров с Расином,

Руссо и Карамзин,

С Мольером исполином

Фон-Визин и Княжнин.

За ними, хмурясь важно,

Их грозный Аристарх

Является отважно

В шестнадцати томах:

Хоть страшно стихоткачу

Лагарпа видеть вкус,

Но часто, признаюсь,

Над ним я время трачу, и проч.

Вообще Пушкин может служить блестящим опровержением того мнения, которое полагает, что гению не нужны учение и труд. К счастию, ему открыты были в Лицее все средства для удовлетворения любознательности и страсти к чтению. Для лицеистов выписывались даже иностранные газеты. Но, сколько известно, Пушкин не любил этого рода чтение.

Он не пробыл в Лицее положенных шести лет. Зимою 1816 года в лицейском здании был пожар[218], и необходимые по сему случаю перестройки, вероятно, ускорили первый выпуск лицеистов, назначенный в мае 1817 года. Но прежде чем говорить о выходе Пушкина из Лицея, следует упомянуть о товарищах, с которыми приходилось ему расставаться.

Разумеется, все, или по крайней мере большая часть товарищей любили Пушкина, ибо невозможно было не любить его, живя с ним вместе. Для многих из них он был кумиром. Но лучшим ёго другом был Дельвиг,

Товарищ юности живой,

Товарищ юности унылой,

Товарищ песен молодых,

Пиров и чистых помышлений[219].

Отсылая читателей к прекрасным статьям г-на Гаевского, в которых собраны о Дельвиге всевозможные подробности, мы заметим одно, что Дельвиг был для Пушкина тем же, чем для Карамзина А. А. Петров, для Жуковского Андр. И. Тургенев, для Батюшкова И. А. Петин. Любя Дельвига со всем пристрастием горячей дружбы, Пушкин думал видеть в нём те достоинства, которых желал самому себе. Этим объясняем мы себе его преувеличенные похвалы.

Но я любил уже рукоплесканье,

Ты, гордый, пел для муз и для души;

Свой дар, как жизнь, я тратил без вниманья,

Ты гений свой воспитывал в тиши![220]

Или, говоря о первых стихотворениях Дельвига: «В них уже заметно необыкновенное чувство гармонии и той классической стройности, которой никогда он не изменял. Никто не приветствовал вдохновенного юношу, между тем как стихи одного из его товарищей, стихи посредственные, заметные только по некоторой лёгкости и чистоту мелочной отделки, в то же время были расхвалены и прославлены как некоторое чудо»[221].

Некоторых товарищей Пушкин поминает в Лицейской годовщине своей 1825 года[222].

Я пью один, и на брегах Невы

Меня друзья сегодня именуют…

Но многие ль и там из вас пируют?

Ещё кого не досчитались вы?

Кто изменил пленительной привычке?

Кого от вас увлёк холодный свет?

Чей глас умолк на братской перекличке?

Кто не пришёл? Кого меж вами нет?

Он не пришёл, кудрявый наш певец,

С огнём в очах, с гитарой сладкогласной:

Под миртами Италии прекрасной

Он тихо спит…

Стихи эти относятся к Николаю Александровичу Корсакову, умершему во Флоренции в 1820 году[223].

Сидишь ли ты в кругу своих друзей,

Чужих небес любовник беспокойный?

Иль снова ты проходишь тропик знойный

И вечный лёд полунощных морей?

Счастливый путь! с лицейского порога

Ты на корабль перешагнул шутя,

И с той поры в морях твоя дорога,

О волн и бурь любимое дитя!

Тут говорит Пушкин о Фёдоре Фёдоровиче Матюшкине (ныне контр-адмирале Балтийского флота), который в 1817 г. отправился в путешествие кругом света с знаменитым мореплавателем Вас. Мих. Головниным, на корабле «Камчатка»[224].

В 9-й строфе той же Лицейской годовщины назван, как полагают, Иван Иванович Пущин; в 10-й князь Александр Михайлович Горчаков, ныне полномочный министр наш в Вене:

Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,

Хвала тебе — фортуны блеск холодной

Не изменил души твоей свободной:

Всё тот же ты для чести и друзей.

Пушкин очень любил князя Горчакова, написал к нему два послания[225]. Наконец предпоследний стих 13-й строфы следует читать так:

Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было?

В настоящее время из товарищей Пушкина осталось только 12 человек: князь Александр Мих. Горчаков (окончивший учение первым), Дмитрий Николаевич Маслов (директор департамента разных податей и сборов), Сергей Григор. Ломоносов (полномочный министр наш в Гаге)[226], барон Модест Андреевич Корф (член государ. совета и директор Императорской публичной библиотеки), Сергей Дмитриевич Комовский (помощник статс-секретаря государствен. совета), Александр Алексеевич Корнилов (сенатор), Александр Павлович Бакунин (Тверской гражданск. губернатор), Иван Васильевич Малиновский (сын директора, ныне отставной полковник), Фёдор Фёдорович Матюшкин, Михаил Лукьянович Яковлев, Константин Карлович Данзас (полковник при генерал-кригс-комиссаре), Павел Николаевич Мясоедов и граф Сильверий Броглио (сын эмигранта, с восстановлением Бурбонов ещё из Лицея уехавший во Францию, сделавшийся пэром и сохранивший любовь к России)[227].

Здесь место напомнить читателям лицейские стихи Пушкина, в которых прекрасно выражается нежная привязанность его к Лицею и товарищам и которые написаны одному из них в альбом[228]:

Взглянув когда-нибудь на тайный сей листок,

Исписанный когда-то мною,

На время улети в лицейский уголок

Всесильной, сладостной мечтою.

Ты вспомни быстрые минуты первых дней,

Неволю мирную, шесть лет соединенья,

Печали, радости, мечты души твоей,

Размолвки дружества и сладость примиренья,

Что было и не будет вновь…

И с тихими тоски слезами

Ты вспомни первую любовь.

Мой друг! она прошла… но с первыми друзьями

Не резвою мечтой союз твой заключён;

Пред грозным временем, пред грозными судьбами,

О милый, вечен он!

В половине мая 1817 года начались в Лицее выпускные экзамены. Они происходили в течение 15 дней, при многочисленной публике. Посетителям предоставлено было задавать лицеистам вопросы, что дало повод к занимательным ответам и прениям[229]. На экзамене из Русской словесности Пушкин читал сочинённое им на этот случай довольно слабое стихотворение Безверие: в нём говорится о сострадании, которое должно иметь к неверующему[230]. Ответы его не были удовлетворительны. Он выпущен был 19-м, с чином X класса или гвардии офицера.

Мая 19-го, на имя исправлявшего должность министра народного просвещения князя А. Н. Голицына, последовал указ, в котором сказано, что хотя лицеисты собственно назначаются для гражданской службы, но как между ними некоторые могут иметь склонность к военной, то таким предоставляется поступать офицерами в гвардию, по выучению фронтовой службы[231]. Ещё прежде было обращено внимание на военную часть, и с 1816 года инженер-полковник барон Фёдор Богданович Эльснер преподавал лицеистам военные науки[232].

9-го июня, происходил в Лицее торжественный акт, удостоенный Высочайшего присутствия. Когда окончились обычные чтения, князь А. Н. Голицын поочерёдно представил Его Величеству выпускаемых воспитанников. Государь говорил с ними[233], напоминал им обязанности их, и в знак своего благоволения приказал выдавать поступающим в гражданскую службу, до получения штатных мест, денежное вспоможение из государственного казначейства[234].

В заключение акта пропета была прощальная песнь воспитанников, сочинённая Дельвигом. Директор Лицея, Егор Антонович Энгельгардт (который занял эту должность только с 1816 г. и к которому все лицеисты питали уважение и любовь[235]), поручил было написать эту песнь Пушкину, но он не согласился. Написанное им стихотворение К товарищам перед выпуском[236] не могло быть пропето на акте. Конечно, немногие из лицеистов оставляли место своего воспитания с таким чувством, как Пушкин, и никто так прекрасно не поминал его:

Благослови, ликующая Муза,

Благослови! да здравствует лицей!

Наставникам, хранившим юность нашу

Всем честию, и мёртвым и живым,

К устам подъяв признательную чашу,

Не помня зла, за благо воздадим.

Или:

Друзья мои, прекрасен наш союз!

Он как душа неразделим и вечен —

Не колебим, свободен и беспечен

Срастался он над сенью дружных муз.

Куда бы нас ни бросила судьбина

И счастие куда б ни повело,

Всё те же мы: нам целый мир чужбина,

Отечество нам Царское Село[237].

Имя Пушкина доселе особенно дорого и любезно всякому лицеисту. Память его свято хранится в Лицее. Около 1835 года в малом лицейском саду (что примыкал к зданию с левой руки, если стоять против фасада), лицеисты поставили небольшую мраморную пирамиду, на одной стороне которой было написано: Genio loci, а на другой: Septimus cursus erexit[238].

Глава 3. 1817—1820

В предыдущих главах представлены возможно полные сведения о днях младенчества и о лицейской жизни Пушкина. Мы остановились на половине 1817 года, на выходе его из Лицея. Если спросят, каков же был Пушкин в эту пору, какие свойства и какой характер имел он, переходя к жизни самостоятельной, то нам должно будет уклониться от окончательных определений и решительных приговоров и, однажды навсегда напомнив читателю заглавие нашего труда, отослать за ответом на этот и другие вопросы ко всему предыдущему изложению. Здесь переданы только материалы для биографии, отнюдь не настоящая биография, для нас, по крайней мере, доселе невозможная.

Но, уклоняясь от оценки и суждений решительных, не можем не назвать Пушкина, как поэта, счастливым любимцем судьбы. В самом деле, ничто не мешало, напротив, всё благоприятствовало поэтическому его развитию. Он родился посреди людей, которые вместе с первыми впечатлениями передали ему любовь к прекрасному, страсть к словесности и к просвещению во всех родах. В Лицее был полный простор для усовершенствования талантов. Вообще Пушкин имел возможность удовлетворять своей любознательности и страсти к чтению. Знавшие его уже в то время удивлялись его начитанности. Все лучшие произведения словесности, и преимущественно французской, вся анекдотическая часть истории, были ему знакомы в подробностях, и про него можно сказать, как про Онегина, что

…дней минувших анекдоты,

От Ромула до наших дней

Хранил он в памяти своей.

Страсть к чтению и богатый запас разнородных сведений спасли Пушкина от пустоты, от того, что можно назвать литературною болтовнёю, и на самых первых порах сообщили положительность и убеждающую силу его произведениям. С другой стороны, первоначальные его опыты обратили на него общее внимание ещё в стенах училища и заслужили лестное для самолюбия одобрение лучших представителей нашей словесности. Это самое, вместе с чувством чести, развитию которого так сильно содействовало внутреннее устройство Лицея, рано пробудило в Пушкине сознание сил своих, столь спасительное при начале всякого поприща.

На 19-м году жизни Пушкин окончил учение в Царскосельском Лицее. В трогательных выражениях распростился он с местом, которое так дорого было его сердцу. В самый день выпуска, 9-го июня 1817 года, пишет он стихотворение Разлука и, обращаясь к одному из товарищей[239], говорит между прочим:

Прости! Где б ни был я: в огне ли смертной битвы,

При мирных ли брегах родимого ручья,

Святому братству верен я.

В первом из этих стихов заключается биографическое указание. Некоторое время Пушкин сильно был занят мыслью о поступлении в военную службу. Не задолго пред тем появившийся Высочайший Указ предоставлял лицеистам лестное для них право определяться прямо в гвардию офицерами. Это восхитило не одного Пушкина: 12 человек его товарищей тотчас же избрали военное поприще. Жизнь военная представлялась молодому поэту в самом привлекательном виде. Уже давно он познакомился с нею в кругу квартировавших в Царском Селе офицеров. По всему вероятию, особенно поддерживала его в этом намерении дружба с поручиком лейб-гусарского полка Петром Яковлевичем Чаадаевым. Мы ещё будем иметь случай подробнее говорить о его сношениях с этим человеком; здесь заметим только, что на примере друга своего он мог видеть, что военная служба не препятствовала нисколько занятиям умственным и литературным, к которым он уже успел получить навык и с которыми тяжело было бы ему расстаться. Пушкину именно хотелось поступить в лейб-гусары. Один из знакомых генералов обещал ему своё содействие[240]. Затруднение относительно фронтовой службы, предварительное знание которой требовалось от офицера гвардии, для Пушкина не существовало: он хорошо ездил на лошади, мастерски фехтовал, будучи ловок и гибок во всех движениях. Восхищённый мыслью соединить поприще поэта с военным, он уже писал к дяде Василию Львовичу:

Счастлив, кто мил и страшен миру,

О ком за песни, за дела

Гремит правдивая хвала;

Кто славит Марса и Темиру,

И бранную повесил лиру

Меж верной сабли и седла[241].

Под этими же впечатлениями написано и шутливое послание к Галичу[242].

Впрочем, мысль о военной службе была у Пушкина плодом временного увлечения. Он смотрел на будущее служебное поприще своё с беспечностью поэта. В стихах к товарищам перед выпуском он даже подсмеивается над заботами друзей своих относительно службы.

Но ему не удалось надеть военного мундира. Свидание с отцом расстроило его планы. Сергей Львович напрямик объявил, что он не в состоянии содержать сына в гусарском полку; впрочем, он позволял ему определиться в один из пехотных полков гвардии: молодому Пушкину того не хотелось[243].

Все толки об этом происходили, вероятно, ещё в Лицее, потому что через 4 дня по выходе оттуда Пушкин уже записался в министерство иностранных дел, с чином коллежского секретаря, что должно было вполне соответствовать его склонностям, ибо служба эта, в то время почти номинальная, предоставляла много досуга[244].

Лицейская жизнь сменилась для Пушкина жизнью в семье. Отец его, подобно многим другим москвичам, после разорения Москвы французами, не поселился в ней снова. К тому же, в эту пору младший его сын находился в лицейском Благородном пансионе. Это обстоятельство, равно как и совершеннолетие дочери, звали его в Петербург. Ещё в 1814 году оставив кратковременную коммиссариатскую службу свою в Варшаве, он переселился в Петербург на постоянное жительство, между тем как холостяк брат его, Василий Львович, оставался верен Москве. Но так как лицеистам не дозволялось оставлять Царского Села, то молодой Пушкин мог видаться со своими на короткое время, когда они приезжали навещать его. Не ранее, как по выпуске из Лицея, снова вступил он в семейный круг, за 6 лет до того им оставленный. В то время семья его состояла из отца, матери, старшей сестры, друга его детства, и брата Льва, который около 1817 года был переведён из лицейского пансиона в Петербург в Благородный пансион, состоявший при Педагогическом Институте. Тогда ещё была в живых любимая бабушка Александра Сергеевича, Марья Алексеевна Ганнибал, которая имела такое поэтическое на него влияние в лета младенчества. Любопытно было бы знать отношения к ней 18-летнего Пушкина. Но нам неизвестно наверное, жила ли она в то время в Петербурге. Знаем только, что около 1818 года она скончалась в деревне своей дочери, в Михайловском.

Михайловское, расстоянием почти на 400 вёрст от Петербурга, находится в Псковской губернии, в Опочковском уезде, в 20 верстах от города Новоржева[245].

Туда отправились Пушкины на лето 1817 года всею семьёю. Они ехали по большой дороге на город Лугу, о чём упоминал Александр Сергеевич к кому-то в письме, в котором, вероятно, описывал это путешествие и от которого сохранились в памяти одного из друзей его следующие забавные стихи:

Есть в России город Луга

Петербургского округа;

Хуже не было б сего

Городишки на примете,

Если б не было на свете

Новоржева моего.

О Михайловском мы будем иметь случай говорить подробно впоследствии. Здесь следует заметить, что оно принадлежало к числу многих поместий, которыми Пётр Великий и Елисавета Петровна одарили любимца своего Ибрагима Ганнибала[246]. После него Михайловское досталось меньшому его сыну, Осипу Абрамовичу, а по смерти сего последнего перешло к матери поэта, Надежде Осиповне. В 1817 году деревня эта состояла из нескольких крестьянских дворов и барской усадьбы с небольшим домом, садом и лесами. Пушкину, который тогда впервые посетил этот уголок, ныне прославленный его именем, всё должно было напоминать там о его Африканском происхождении. Не прошло ещё и десяти лет, как в Михайловском умер его дед, осуждённый императрицею Екатериною на изгнание в эту деревню за незаконный развод с женою. Ещё живы были предания о его странном характере[247]. Может быть, сохранялись там старые книги и бумаги самого Ибрагима, до конца дней занимавшегося науками[248]. Кругом Михайловского разбросаны поместья других многочисленных потомков Арапа Ганнибала, которых должен был посетить молодой их родственник. Ещё был в живых последний из его сыновей Пётр Абрамович, чернокожий старик с седыми волосами (один из друзей поэта видел портрет Петра Абрамовича у кого-то из Пушкиных). О нём, конечно, писал Пушкин, составляя в 1824 году Записки свои, от которых уцелел, между прочим, следующий любопытный отрывок: «…попросил водки. Подали водку. Налив рюмку себе, велел он её и мне поднести; я не поморщился — и тем казалось чрезвычайно одолжил старого Арапа. Через четверть часа он опять попросил водки и повторил это раз пять или шесть до обеда…»[249]

В Михайловском же Пушкин, вероятно, свиделся и с доброй нянею своей, Ариной Родионовной.

Гораздо позднее в следующих стихах вспоминал Пушкин это первое посещение Михайловского:

…В разны годы

Под вашу сень, Михайловские рощи.

Являлся я! когда вы в первый раз

Увидели меня, тогда я был

Весёлым юношей. Беспечно, жадно

Я приступал лишь только к жизни[250].

Сначала молодой поэт очень обрадовался деревне. Ему новы были её удовольствия. «Вышед из Лицея,— говорит он в другом отрывке Записок своих,— я тотчас почти уехал в Псковскую деревню моей матери. Помню, как обрадовался сельской жизни, Русской бане, клубнике и пр., но всё это нравилось мне не надолго. Я любил и доныне люблю шум и толпу»[251].

Жажда новых ощущений, впечатлений более сильных, столь понятная в 18-летнем поэте, звала его в Петербург, куда Пушкины и возвратились в октябре 1817 года[252].

Александр Сергеевич начал жизнь самостоятельную и более или менее независимую.

Прежде всего останавливают наше внимание его сношения с теми писателями и любителями словесности, которые составляли знаменитое общество Арзамаса. Большая часть их издавна были на приятельской ноге с семейством Пушкиных, и мы уже знаем, как ещё в Лицее они любовались талантом молодого поэта. Особенно ласкали и любили его Карамзин, Жуковский и А. И. Тургенев. Известно, с каким участием следил за его успехами бессмертный историограф, как ласково принимал его в своей семье, как удостоивал 16-летнего школьника продолжительных бесед, читал ему страницы труда своего, даже спрашивал мнения, выслушивал и опровергал порою заносчивые и резкие отзывы его. А. И. Тургенев до конца оставался с Пушкиным в самых приязненных отношениях и часто с ним переписывался[253]. Может быть, ещё более нежного внимания и сердечного участия оказывал ему Жуковский. Он подарил Пушкину свои стихотворения, и уже тогда судил о достоинстве собственных стихов, поскольку они запечатлевались в памяти гениального мальчика. Можно сказать положительно, что такое сближение действовало могущественно на Пушкина и окрыляло его талант. Сознавая это, Пушкин сохранил к Жуковскому неизменную привязанность и благодарность. Ещё в Лицее он отмечает в своих Записках особенно памятное для себя событие: Жуковский дарит мне свои стихотворения[254]. Ту же признательность выразил он в послании к Жуковскому, начинающемся так:

Благослови, поэт! в тиши Парнасской сени

Я с трепетом склонил пред Музами колени.

Послание написано в начале 1817 года. Из него можно заключать, что общество Арзамасское тогда уже выбрало Пушкина в сочлены свои. Его назвали Сверчком[255], ибо, по выражению одного из Арзамасцев, «в некотором отделении от Петербурга, спрятанный в стенах Лицея, прекрасными стихами уже подавал он оттуда свой звонкий голос».

Избрание это должно было льстить самолюбию Пушкина. Как сильно занимала его литературная распря, вследствие которой возник Арзамас, видно из упомянутого послания к Жуковскому. Ещё гораздо прежде он с любопытством следил за этим новым движением в словесности. В Лицейских Записках его, 1815 года, находим отметку: «8-го ноября. Ш-ов и г-жа Б-на (Шишков и Бунина) увенчали недавно кн. Шаховского лавровым венком…»[256] Это было вскоре после представления Липецких вод, комедии кн. Шаховского, в которой литературные противники Жуковского видели своё торжество. Весть о городских событиях, видно, скоро перелетела в Царское Село. Вслед за этою пометою лицеист заносит в свой журнал сатирические стихи на кн. Шаховского, которые г. Анненков неверно приписывает самому Пушкину. Стихи эти, сочинённые сообща Арзамасцами, тогда ходили по городу. Но тут же 16-летний Пушкин излагает собственное мнение о Шаховском, поразительное по беспристрастию, столь редкому и не в таком возрасте.

«Мои мысли о Шаховском:

„Шах<овской> никогда не хотел учиться своему искусству и стал посредственный стихотворец. Шах<овской> не имеет большого вкуса; он худой писатель. Что же он такой? Неглупой человек, который, замечая всё смешное или замысловатое в обществах, пришед домой, всё записывает и потом, как ни попало, вклеивает в свои комедии“»[257].

Вот когда ещё обращалась в уме Пушкина мысль о труде и усовершенствовании таланта!

Возвратимся к Арзамасу.

Пушкин, к сожалению, успел один только раз принять участие в заседаниях этого полушутливого, но вполне литературного общества. То было, если не ошибаемся, в последних числах сентября, либо в начале октября 1817 года. По обычаю, новый член Арзамаса произносил вступительную речь. Протоколы заседаний ведены были (и нередко в стихах) секретарём общества Светланою, и если уцелели эти драгоценные образцы остроумия и весёлости, то там, конечно, упомянуто о речи, которую произнёс Пушкин превосходными Александрийскими стихами. В памяти слушателей доселе свежо сохраняется начало её:

Венец желаниям! И так я вижу вас,

О други смелых Муз, о дивный Арзамас!

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Где славил наш Тиртей — и Александра[258],

Где смерть Захарову пророчила Кассандра.

Для объяснения последнего стиха нужно сказать, что общество, по примеру Французской Академии, постановило произносить похвальные слова умершим членам; но так как в Арзамасе не было покойников и все члены его были бессмертны, то положили брать умерших напрокат из Беседы Любителей Российского Слова и Российской Академии. Легко представить, к каким неистощимым шуткам давало это повод. Особенно памятно было похвальное слово, произнесённое Арзамасцем Кассандрой Беседнику Захарову, весьма посредственному писателю того времени; и как нарочно случилось, что несколько дней спустя бедный Захаров в самом деле скончался.

В другом месте своей речи, рисуя портрет Арзамасца, Пушкин говорит про него, что он

…в беспечном колпаке,

С гремушкой, лаврами и с розгами в руке.

Этими немногими словами очерчены характер и направление Арзамасского общества.

Но оно, к сожалению, и может быть к несчастию Пушкина, скоро рассеялось. То собрание его, в котором молодой поэт произнёс Александрийские стихи свои, было последнее, по крайней мере в Петербурге. Члены Арзамаса и именно наиболее содействовавшие к оживлению заседаний, отозваны были из столицы разными обязанностями. Д. В. Дашков отправился в Константинополь. Д. Н. (граф) Блудов в Лондон, оба по дипломатической службе, Жуковский и А. И. Тургенев уехали в Москву, куда в то время переселился Двор.

Обстоятельство это, если не ошибаемся, имело влияние на судьбу Пушкина. Ближайшее знакомство, дружба и нравственное влияние членов Арзамаса, конечно, спасли бы его от увлечений, которым в скором времени он предался необузданно и которые не раз потом отзывались мучительными стонами раскаяния.

Между тем служба, какова бы она ни была, в министерстве иностранных дел, а всего более родственные и общественные связи отца открывали молодому Пушкину вход в лучшие кружки большого света. Сюда относятся родственные отношения и знакомство его с графами Бутурлиными и Воронцовыми, с князьями Трубецкими, графами Лаваль, Сушковыми и проч. Так, известно по преданию, что в эту пору своей жизни Пушкин появлялся на блестящих вечерах и балах у графа Лаваля. Супруга сего последнего, любительница словесности и всего изящного, с удовольствием видала у себя молодого поэта, который, однако, и в то время уже тщательно скрывал в большом обществе свою литературную известность и не хотел ничем отличаться от обыкновенных светских людей, страстно любя танцы и балы. Так, знаем мы ещё, что во второй половине 1817 года он нередко посещал одну знатную даму, которая привлекала его внимание странным образом жизни и занятий своих, стремительностью характера и мечтательностию. Карамзин писал о нём в это время к одному приятелю, уехавшему в Москву: «Пушкин влюблён в Пифию (так называлась в обществе эта дама) ; он перед нею прыгает, коверкается, но, к сожалению, не пишет ей стихов»[259]. Пушкин страстно любил некоторое время бальные вечера, описанию которых посвящено у него несколько строф в первой главе Онегина, где между прочим читаем:

Во дни веселий и желаний

Я был от балов без ума;

Верней нет места для признаний

И для вручения письма.

Впрочем, большой свет скоро наскучил поэту, как сам он говорит в Послании к лицейскому товарищу князю Г<орчакову>, которое весьма замечательно и в историческом отношении, ибо в нём живо изображена картина тогдашнего большого света:

И признаюсь, мне во сто крат милее

Младых повес счастливая семья,

Где ум кипит, где в мыслях волен я,

Где спорю вслух, где чувствую сильнее,

И где мы все прекрасного друзья;

Чем вялое, бездумное собранье,

Где ум хранит невольное молчанье,

Где холодом сердца поражены[260].

Пушкин не замедлил пристать к этой «семье молодых повес». В течение полугода с ненасытностью африканской природы своей предавался он пылу страстей. Это время по жизни вполне объясняется свойствами его впечатлительной души. Но, конечно, большое влияние имело на него направление эпохи. Может быть, никогда на Руси не были в таком ходу шумные сборища, заносчивые речи. Молодёжь, побывавшая во Франции, свидетельница и участница русской славы и недавних побед, как бы охмелела от радости. В начале 8-й главы Онегина, в тех строфах, которые можно назвать поэтическою автобиографиею Пушкина, так описывается то время:

И я, в закон себе вменяя

Страстей единый произвол,

С толпою чувства разделяя,

Я Музу резвую привёл

На шум пиров и буйных споров,

Грозы полуночных дозоров;

И к ним в безумные пиры

Она несла свои дары,

И как Вакханочка резвилась,

За чашей пела для гостей,

И молодёжь минувших дней

За нею буйно волочилась,

И я гордился меж друзей

Подругой ветренной моей.

Много было тогда друзей у Пушкина. К большей части их отнёс он впоследствии 19-ю строфу в четвёртой главе Онегина и известное четверостишие:

Что дружба? Лёгкий пыл похмелья,

Обиды вольной разговор,

Обмен тщеславия, безделья,

Иль покровительства позор!

Немногие из тогдашних приятелей Пушкина постигнули его и, умев привязать к себе, остались любезны его сердцу. Сюда принадлежат в особенности офицеры гвардии Павел Петрович Каверин, воспитанник Геттингенского университета, бывший адъютант Бенигсена и участник последних войн, подружившийся с Пушкиным ещё в Царском Селе, и Николай Иванович Кривцов, славный своими ранами и пленом в Москве, где он лежал вместе с больными французами, коим после спас жизнь, человек, душевные качества которого будут достаточно описаны, если скажем, что он был дружен с Карамзиным и вёл с ним постоянную переписку; далее офицер генерального штаба Михаил Андреевич Щербинин, потом Василий Васильевич Энгельгардт, известный в Петербурге своею открытою жизнью, и богатые холостяки братья Александр и Никита Всеволодовичи Всеволожские, собиравшие у себя в доме весёлое общество, которое называлось Зелёною лампою, и др. Имена их Пушкин увековечил своими посланиями[261]. К последнему он писал из Бессарабии:

Горишь ли ты, лампада наша,

Подруга бдений и пиров?

Кипишь ли ты, златая чаша,

В руках весёлых остряков?

Всё те же ль вы, друзья веселья,

Друзья Киприды и стихов?

Часы любви, часы похмелья

По-прежнему ль летят на зов

Свободы, лени и безделья?

В изгнаньи скучном каждый час,

Горя завистливым желаньем,

Я к вам лечу воспоминаньем,

Воображаю, вижу вас.

Вот он, приют гостеприимный…

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Где своенравный произвол

Менял бутылки, разговоры,

Рассказы, песни шалуна,

И разгорались наши споры

От искр и шуток, и вина.

Я слышу, верные поэты,

Ваш очарованный язык…

Налейте мне вина кометы!

Желай мне здравия, Калмык![262]

Как ни крепка была физическая организация Пушкина, но она не вынесла беспорядочной жизни. В начале следующего, 1818 года он отчаянно занемог. Сам он упоминает об этой болезни в своих Записках:

«Болезнь остановила на время образ жизни, избранный мною. Я занемог гнилою горячкою. Лейтон за меня не отвечал. Семья моя была в отчаянии; но через 6 недель я выздоровел. Сия болезнь оставила во мне впечатление приятное. Друзья навещали меня довольно часто; их разговоры сокращали скучные вечера. Чувство выздоровления одно из самых сладостных. Помню нетерпение, с которым ожидал я весны, хоть это время года обыкновенно наводит на меня тоску и даже вредит моему здоровью. Но душный воздух и закрытые окна мне так надоели во время болезни моей, что весна являлась моему воображению со всей поэтической своей прелестью. Это было в феврале 1818 года. Первые 8 томов Русской истории Карамзина вышли в свет. Я прочёл их в своей постели с жадностью и со вниманием»[263].

Крепкое сложение и молодость возвратили Пушкина к жизни. Однако необходимо было употребить меры чрезвычайные для его излечения. Придворный медик Лейтон сажал больного в ванну со льдом.

Одно из дружеских посещений, о которых упоминает Пушкин, описано ещё при его жизни знакомцем его, Василием Андреевичем Эртелем, известным составителем французско-русского словаря и других учебных книг. Эртель был приятель Баратынского и Дельвига. Сей последний привёл его к Пушкину весною 1818 года, когда поэт уже выздоравливал. Пушкины жили тогда на Фонтанке, близ Калинкина моста, в небольшом каменном доме о 2-х этажах, принадлежавшем г. Клокачёву (после сенатору Трофимову). Поэт занимал небольшую комнату в бельэтаже. В одно утро навестили его Дельвиг, Баратынский и Эртель.

«Мы взошли на лестницу,— рассказывает сей последний,— слуга отворил двери, и мы вступили в комнату Пушкина. У дверей стояла кровать, на которой лежал молодой человек в полосатом бухарском халате, с ермолкою на голове. Возле постели, на столе лежали бумаги и книги. В комнате соединялись признаки жилища молодого светского человека с поэтическим беспорядком учёного. При входе нашем Пушкин продолжал писать несколько минут, потом, обратясь к нам, как будто уже знал кто пришёл, подал обе руки моим товарищам, с словами: „Здравствуйте, братцы!“ Вслед за сим он сказал мне с ласковою улыбкою: „Я давно желал знакомства с вами, ибо мне сказывали, что вы большой знаток в вине и всегда знаете, где достать лучшие устрицы“. Я не знал, радоваться ли мне этому приветствию или сердиться за него, однако ж отвечал с усмешкою: „разве вы думаете, что способность ощущать физические наслаждения, определять истинное их достоинство и гармонически соединять их проистекает из того же источника, как и нравственное чувство изящного, которое, вероятно, по сей причине на всех языках означается одним и тем же словом: вкус? По крайней мере в отношении к себе я нахожу такое мнение совершенно правильным; ибо иначе не мог бы с таким удовольствием читать ваши прелестные произведения“. Так как П<ушкин> увидел, что я могу судить не об одних винах и устрицах, то разговор обратился скоро к другим предметам. Мы говорили о древней и новой литературе и остановились на новейших произведениях. Суждения Пушкина были вообще кратки, но метки; и даже когда они казались несправедливыми, способ изложения их был так остроумен и блистателен, что трудно было доказать их неправильность. В разговоре его заметна была большая наклонность к насмешке, которая часто становилась язвительною. Она отражалась во всех чертах лица его, и думаю, что он способен возвыситься до той истинно-поэтической иронии, которая подъемлется над ограниченною жизнью смертных, и которой мы столько удивляемся в Шекспире. Хозяин наш оканчивал тогда романтическую свою поэму. Я знал уже из неё некоторые отрывки, которые совершенно пленили меня и исполнили нетерпением узнать целое. Я высказал это желание; товарищи мои присоединились ко мне, и Пушкин принуждён был уступить нашим усильным просьбам и прочесть своё сочинение. Оно было истинно превосходно»[264].

Надо заметить, что ещё долго спустя после болезни Пушкин ходил обритый и в ермолке. Видавшие его в то время помнят, что он носил широкий чёрный фрак с нескошенными фалдами, à l'américaine[265] и шляпу, с прямыми полями à la Bolivar, о которой после упомянул он, описывая наряд Онегина. Тогда же начал он носить длинные ногти, привычка, которой он не изменял до конца, любя щеголять своими изящными пальцами.

Шестинедельная болезнь Пушкина оставила по себе память в двух прекрасных стихотворениях его, элегии Выздоровление и послании к В. В. Энгельгардту:

Я ускользнул от Эскулапа,

Худой, обритый, но живой.

Элегия написана, если не ошибаемся, под влиянием Батюшкова, которого Опыты в прозе и стихах появились незадолго перед тем и конечно с увлечением были прочитаны Пушкиным. По крайней мере эта элегия живо напоминает стихотворение Батюшкова под тем же заглавием[266]. Пушкин в ней рассказывает, как одна девушка, в военном наряде, приходила навестить его во время болезни, что, по всему вероятно, связано с действительным случаем.

Послание к Энгельгардту, которое г. Анненков ошибочно отнёс к 1819 году[267], оканчивается стихами:

От суеты столицы праздной,

От хладных прелестей Невы,

От вредной сплетницы молвы,

От скуки столь разнообразной

Меня зовут холмы, луга,

Тенисты клёны огорода,

Пустынной речки берега

И деревенская свобода.

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

На этот раз сельская жизнь Пушкина в поэтическом отношении была плодотворнее прошлогодней. Доселе он говорил о себе:

Меня покинул тайный гений

И вымыслов и сладких дум;

Любовь и жажда наслаждений

Одне преследуют мой ум.

Теперь, в сельском уединении Михайловского, он как бы отдыхал душою от прошедшего и, совершенно оправившись в здоровье, снова занялся поэтическим трудом своим. Большая часть Руслана и Людмилы написана, если мы не ошибаемся, летом 1818 года, в Михайловском[268]. Как известно, Пушкин начал это произведение ещё в Лицее, и говорят, какие-то стихи из Руслана и Людмилы долго сохранялись на стенах лицейского карцера. Из одного отрывка, уцелевшего от его лицейских мемуаров, оказывается, что ещё в декабре 1815 года он намеревался писать ироическую поэму: Игорь и Ольга. Г. Анненков высказывает предположение, что мысль такой поэмы внушена была Пушкину Жуковским, который в то время задумывал поэму Ольга, в подражание Вальтер-Скоттовой Деве Озера. Кажется, что это предположение может быть в равной степени отнесено и к Руслану и Людмиле. Вообще мысль о поэме, которая содержание своё заимствовала бы из древней Русской истории и русского быта, была в то время в большом ходу. Покойный граф Ударов советовал Жуковскому написать поэму из нашей истории; Батюшков публично вызывал его к тому[269]. Ещё гораздо раньше Жуковский действительно имел намерение приняться за поэму Владимир, о чём много говорили в то время[270]. Ещё в начале 1814 года в послании своём к Воейкову он набросал некоторые черты будущей поэмы. Развить их в большое и цельное произведение Жуковский, по всему вероятию, предоставил молодому другу своему.

Осенью 1818 года Пушкин привёз в Петербург уже почти готовую поэму. По крайней мере вчерне она была, вероятно, вся написана. Оставался только труд окончательной отделки, которым и занялся он в последние месяцы этого года. Поэма быстро подвигалась к окончанию, и Пушкин прочитывал песню за песнею на вечерах у Жуковского.

По возвращении своём из деревни Пушкин нашёл в Петербурге Жуковского, с которым не видался около года и который, получив от Императрицы Марии Фёдоровны лестное поручение преподавать русский язык Августейшей её невестке, жил до того времени в Москве, при Высочайшем Дворе. Однако сношения между поэтами продолжались, оставив живой след в тогдашней поэтической деятельности Пушкина. В 1817 году, в Москве при августовской книжке Вестника Европы появился портрет Жуковского[271], и Пушкин сочинил известную надпись к нему, которая доселе заключает в себе и лучшую похвалу, и лучшую оценку поэзии Жуковского[272].

Его стихов пленительная сладость…

Жуковский печатал в Москве прелестные переводы свои с немецкого, выдавая их, вместе с подлинниками, отдельными тетрадками, которые носили название: Для немногих (Für Wenige). Они, вероятно, были посланы к Пушкину в Петербург и дали ему повод написать послание к Жуковскому, где выражено глубокое уважение к независимости и самостоятельности поэтического дарования его[273].

Дружба двух поэтов особенно утвердилась с той поры, как они снова свиделись, осенью 1818 года. Эта дружба, уже никогда не ослабевавшая, не изменяемая никакими обстоятельствами, была для Пушкина драгоценна во всех отношениях. Недаром он называл Жуковского пестуном и хранителем своей музы[274]. Жуковский прощал молодому другу своему все его увлечения и шалости и, по свидетельству современников, баловал Пушкина. Последнему приписывали какую-то эпиграмму на него; но чего ему не приписывали? Пародии Двенадцати Спящих Дев в IV песне Руслана и белых стихов Жуковского[275] были только шуткою, которой сам Жуковский сердечно радовался. Про первую из них Пушкин, однако, писал впоследствии: «За пародию Двенадцати Спящих Дев можно было меня пожурить порядком, как за недостаток эстетического чувства. Непростительно было (особенно в мои лета) пародировать, в угождение черни, девственное поэтическое создание»[276].

Мы упомянули, что с первым большим произведением своим Русланом и Людмилою, Пушкин постепенно знакомил приятелей своих и любителей словесности на вечерах у Жуковского. Вечера эти доселе памятны лицам, имевшим счастие на них присутствовать. Жуковский жил тогда в семействе деревенского друга своего А. А. Плещеева[277], в Коломне у Кашина моста, за каналом, в угловом доме[278]. Несмотря на отдалённое положение этой части города, каждую субботу собирался к Жуковскому избранный кружок писателей и любителей просвещения, чтобы в дружеской беседе и в высоких удовольствиях ума и сердца отдыхать от трудов недели. «Было что-то редкое в этом братстве и общении лучших талантов и лучших умов столицы,— говорит один из младших участников этих литературных собраний[279]. Разговор, естественно, склонялся на то, чем преимущественно занимались гости. Совершенствование произведений ума и вкуса столько же у всех было на сердце, как слава и благосостояние отечества. Писатели, уже пользовавшиеся общим уважением, и молодые люди, едва выступившие на своё поприще, но увенчанные надеждою, все с одинаковою откровенностью высказывали мысли свои, потому что равно любили искусство и искали только истины». К числу молодых людей, появлявшихся на вечерах Жуковского, принадлежали, между прочим, Дельвиг и П. А. Плетнёв, ещё в то время начавший своё знакомство с Пушкиным. Тут же, вероятно, бывал и Баратынский, которого Жуковский так рано отличил и заметил и который в марте 1818 года определился в гвардейский егерский полк. Дружба Баратынского с Пушкиным началась именно в это время.

Молодой Пушкин оживлял эти собрания столько же стихами своими, как и неистощимою весёлостью и остроумием, в котором никогда не было у него недостатка. Надо заметить, что Жуковский, строгий наблюдатель чистоты и порядка во всех своих вещах и особенно в бумагах, когда приходилось ему исправлять стихи свои, уже перебелённые, чтобы не марать рукописи, наклеивал на исправленном месте полосу бумаги с новыми стихами. Сам он редко читал вслух свои произведения и обыкновенно поручал это другим. Раз кто-то из чтецов, которому прежние стихи нравились лучше новых, сорвал бумажку и прочёл по-старому. В эту самую минуту Пушкин, посреди общей тишины, с ловкостью подлезает под стол, достаёт бумажку и, кладя её в карман, преважно говорит: «Что Жуковский бросает, то нам ещё пригодится»[280].

Мы не знаем, всю ли поэму свою прочитал Пушкин на вечерах у Жуковского или только некоторые её песни. По преданию, уже не раз сообщённому публике, известно, что на одном из этих вечеров Жуковский поднёс Пушкину литографированный портрет свой с надписью: Ученику-победителю от побеждённого учителя в высокоторжественный день окончания Руслана и Людмилы[281]. Разумеется, всё это было сделано с весёлою шуткою, и смешно выводить отсюда какие-либо серьёзные заключения. Ни малейшего соперничества никогда не существовало между двумя поэтами, которые одарены были различными, но равно самобытными талантами. Победа заключалась только в том, что общее внимание публики и увлечение любителей словесности перешло от Жуковского к молодому его другу. Жуковский подарком своим выразил общее сочувствие гостей, с восхищением внимавших звукам новой, пленительной поэзии.

В числе сих последних находился и Батюшков, уже страдавший тяжкою болезнию и в то время собиравшийся за границу, тщетно искав исцеления в полуденном краю России. Сказывают, что на упомянутом вечере у Жуковского он с необыкновенным вниманием слушал новую поэму и, казалось, был поражён неожиданностью впечатления. Г. Анненков сообщает[282], будто ещё прежде Батюшков судорожно сжал в руках листок бумаги, на котором читал послание Пушкина к Ю. (Юрьеву): Поклонник ветренных Лаис и пр. и проговорил: «О! как стал писать этот злодей!» Тем не менее в письме Батюшкова к А. И. Тургеневу из Неаполя, от 24-го марта 1819 г., читаем: «Просите Пушкина именем Ариоста выслать мне свою поэму, исполненную красот и надежды, если он возлюбит славу паче рассеяния»[283].

Слава молодого поэта быстро распространялась, и уже не в отдельных только кружках, но по всему городу. «От великолепнейшего салона вельмож до самой нецеремонной пирушки офицеров,— свидетельствует П. А. Плетнёв,— везде принимали его с восхищением, питая и собственную и его суетность этою славою, которая так неотступно следовала за каждым его шагом»[284]. Люди читающие увлечены были прелестью его поэтического дарования; другие наперерыв повторяли его остроты и эпиграммы, рассказывали его шалости. Между тем сам он беспечно расточал богатство души своей. Брат его, Лев Сергеевич, в своей, к сожалению, столь краткой о нём записке[285], говорит, что «его поочерёдно влекли к себе то большой свет, то шумные пиры, то закулисные тайны». Сим последим некоторое время жертвовал он большею частью своего досуга. Особенно занимали его балетные спектакли, и шесть блестящих строф в первой главе Онегина свидетельствуют о тогдашней страсти его к театру, и о том, как пленяла его славная Истомина. Впоследствии, живя в Кишинёве, он требовал от брата известий о театре. «Пиши мне,— говорит он в письме от 30-го января 1823 г.,— о Дидло, об Черкешенке Истоминой, за которой когда-то я волочился подобно Кавказскому Пленнику». Доступ к закулисным тайнам был ему открыт, между прочим, по знакомству с директором Петербургского театра кн. А. А. Шаховским. Литературная вражда сего последнего с членами Арзамасского общества в то время уже затихла, и так как она никогда не переходила во вражду личную, то Пушкину не представлялось никаких затруднений сблизиться с знаменитым комиком. Их познакомил общий приятель, П. А. Катенин, сохранивший в Записках своих разговор, бывший у него с Пушкиным, когда они оба возвращались ночью в санях от кн. Шаховского. «Savez-vous,— сказал Пушкин,— qu’il est très bon homme au fond? Jamais je ne croirai qu’il ait voulu nuire sérieusement à Ozerow, ni a qui quece soit».— «Vous l’avez cru pourtant,— отвечал Катенин.— Vous l’avez éncrit et publié; voila le mal».— «Heureusement,— возразил Пушкин,— personne n’a lu ce barbouillage d’écolier; pensez vous qu’il en sache quelque chose?» — «Non; car il ne m’en a jamais parlé».— «Tant mieux, laisons comme lui, et n’en parlons jamais»[286]. Пушкин очень был доволен новым знакомством и впоследствии писал к Катенину, упоминая об одном месте из Андромахи, сочинении сего последнего: «Оно мне живо напомнило один из лучших вечеров моей жизни; помнишь?.. на чердаке кн. Шаховского»[287].

Дружба Пушкина с Катениным началась с того, что первый пришёл к последнему и, подавая ему свою трость, сказал: «Я пришёл к вам, как Диоген к Антисфену: побей — но выучи!» — «Учёного учить — портить!» — отвечал ему Катенин[288].

Павел Александрович Катенин служил тогда капитаном в Преображенском полку, и в предшествовавшие войны участвовал во многих сражениях. Но ещё гораздо раньше, занимая какую-то должность в министерстве народного просвещения, он страстно полюбил науки и словесность. В тогдашнем обществе и между писателями того времени он был явлением весьма замечательным, по необыкновенной начитанности и огромному запасу разнообразных сведений, которыми он удивлял всех своих знакомых и которые раскрыл, между прочим, позднее, в статьях своих о теории словесности, помещавшихся в Литературной Газете Дельвига 1830 г. Оттого Катенин отличался редкою самостоятельностью и твёрдостию в суждениях, и мы думаем, что не столько таланты его, как писателя, сколько упомянутые качества привлекали к нему Пушкина, умевшего даже и во время буйной своей молодости ценить и любить настоящие достоинства в людях. Катенин был старше Пушкина 7 годами. Пушкин верил его суждениям и нередко подчинялся им. «Ты отучил меня от односторонности в литературных мнениях, а односторонность есть пагуба мысли»,— писал к нему впоследствии Пушкин. Говорят даже, что и в обращении и ухватках у них было что-то общее. Влияние Катенина на Пушкина относится именно к этому времени. Впоследствии они уже не могли часто видаться, будучи разлучены разными обстоятельствами жизни. Но Пушкин до конца сохранял неизменное уважение к литературным его приговорам[289].

В таких же, но, может быть, более искренних сношениях находился поэт с другим приятелем своим, гвардейским офицером Петром Яковлевичем Чаадаевым. Они познакомились в доме Карамзина ещё в Царском Селе, где Чаадаев стоял с лейб-гусарским полком. С первого же свидания молодой поэт сблизился с ним, и в последний год лицейской жизни своей беспрестанно приходил к нему и просиживал у него целые дни, то беседуя с ним, то читая книги в его отборной и обширной библиотеке. Через год они снова свиделись в Петербурге (1818), куда переехал Чаадаев, заняв место адъютанта при Иларионе Васильевиче Васильчикове (впоследствии князе), начальнике гвардейского корпуса. С шумных пиров, с блестящих балов, с театральных репетиций поэт нередко убегал в кабинет друга своего, в Демутов трактир[290], чтобы освежить ум и сердце искреннею и дельною беседою. Под влиянием этих сношений написано в 1818 г. искажённое во всех изданиях послание к нему Пушкина, начинающееся так:

Любви, надежды, тихой славы

Недолго нежил нас обман…

Но свою признательность к другу поэт выразил публично, через год после разлуки с ним, в известном послании, принадлежащем к лучшим его произведениям[291]. В апреле 1821 года из Кишинёва писал он к нему:

……печальный вижу я

Лазурь чужих небес, полдневные края;

Ничто не заменит единственного друга:

Ни Музы, ни труды, ни радости досуга.

Ты был целителем моих душевных сил…

У Чаадаева поэт познакомился со многими замечательными людьми и сблизился с его товарищем по службе H. Н. Раевским, который так был дружен с Пушкиным впоследствии.— Когда имя Пушкина становилось уже народным, и государь Александр Павлович изъявил Васильчикову желание своё прочитать какие-нибудь ещё не изданные стихи молодого поэта, Васильчиков обратился за ними к адъютанту своему, и тот доставил собственноручно переписанное Пушкиным стихотворение Уединение: это было превосходное, уже запечатлённое всею силою таланта, произведение, и особенно неизданный конец его, удостоились высочайшего внимания и отменно полюбились Его Величеству.[292][293]

Стихотворения Уединение и Домовому написаны летом 1819 года в Михайловском, куда ежегодно уезжал Пушкин вместе с семьёю; в них изображены картины тамошней местности. От 1819 года имеем мы не более 10 стихотворений Пушкина, но зато почти все они отличаются тою художественною правильностью и отделкою, которые с той поры всё более обнаруживаются в его произведениях. Ещё в Петербурге написаны им два антологические стихотворения: Дорида и Дориде[294]. Можно догадываться, что к концу 1819 года Пушкину начинает надоедать беспорядочная жизнь: разгар страстей утомляет его. Но могучая природа тотчас снова получает бодрость. Поэт сознаёт высокое призвание своё, как о том свидетельствует написанная в то время пьеса Возрождение, в которой он как бы сравнивает прошедшие увлечения свои с чуждыми красками, затемнявшими собою картину гениального художника:

Но Краски чуждые, с летами,

Спадают ветхой чешуёй:

Созданье гения пред нами

Выходит с прежней красотой.

Так исчезают заблужденья

С измученной души моей,

И возникают в ней виденья

Первоначальных, чистых дней.

Этими стихами, если не ошибаемся, обозначается вообще направление Пушкина в последние месяцы его пребывания в Петербурге, хотя, разумеется, по живости своего характера он не всегда равно следовал оному. Подробностей мы не имеем, но кажется, к этому времени следует отнести столь известное предсказание гадальщицы, которое, к нашему горю, сбылось во всей точности.

Едва ли найдётся кто-либо не только из друзей Пушкина, но даже из людей, часто бывавших с ним вместе, кто бы не слыхал от него более или менее подробного рассказа об этом случае, который потому и принадлежит к весьма немногому числу загадочных, но в то же время достоверных, сверхъестественных происшествий. Во всякой беседе Пушкин вспоминал о нём, и особенно когда заходил разговор о наклонности его к суеверию и о приметах. Так, между прочим, в 1833 году в Казани он передавал его известной писательнице, Александре Андреевне Фукс, которая и сообщила его публике в своих Воспоминаниях о Пушкине[295].

Поздно вечером, за ужином, разговорившись о магнетизме и о своей вере в него, Пушкин начал так рассказывать г-же Фукс и её мужу: «Быть таким суеверным заставил меня один случай. Раз пошёл я с Н. В. В. ходить по Невскому проспекту, и из проказ зашли к кофейной гадальщице. Мы просили её нам погадать и, не говоря о прошедшем, сказать будущее. „Вы, сказала она мне, на этих днях встретитесь с вашим давнишним знакомым, который вам будет предлагать хорошее по службе место; потом, в скором времени, получите через письмо неожиданные деньги; третие, я должна вам сказать, что вы кончите нашу жизнь неестественною смертию“… Без сомнения я забыл в тот же день и о гадании и о гадальщице. Но спустя недели две после этого предсказания, и опять на Невском проспекте, я действительно встретился с моим давнишним приятелем, который служил в Варшаве при Великом Князе Константине Павловиче и перешёл служить в Петербург; он мне предлагал и советовал занять его место в Варшаве, уверяя меня, что Цесаревич этого желает. Вот первый раз после гаданья, когда я вспомнил о гадальщице. Чрез несколько дней после встречи с знакомым я в самом деле получил с почты письмо с деньгами; и мог ли я ожидать их? Эти деньги прислал мой лицейский товарищ, с которым мы, бывши ещё учениками, играли в карты, и я его обыграл: он, получа после умершего отца наследство, прислал мне долг, которого я не только не ожидал, но и забыл об нём. Теперь надобно сбыться третьему предсказанию, и я в этом совершенно уверен».

Этот рассказ, в верности передачи которого ручается благоговейное уважение г-жи Фукс к памяти Пушкина, далеко не полон. Из достоверных показаний друзей поэта оказывается, что старая немка, по имени Киргоф, к числу разных промыслов которой принадлежала ворожба и гаданье, сказала Пушкину: «Du wirst zwei Mal verbannt sein; du wirst der Abgott deiner Nation werden; vielleicht wirst du sehr lange leben, doch in deinem 37 Jahre fürchte dich vor einem weissen Menschen, einem weissen Ross oder einem weissen Kopfe». (T. e. ты будешь два раза жить в изгнании, ты будешь кумиром своего народа; может быть, ты проживёшь долго; но на 37 году жизни берегись белого человека, белой лошади или белой головы.) По свидетельству Льва Сергеевича, предсказана была и женитьба[296]. Лев Сергеевич передаёт ещё, что брат его встретился с знакомым своим, предлагавшим ему надеть эполеты, по выходе из театра до окончания представления и что знакомый этот был генерал Орлов; что предсказанные деньги Пушкин нашёл возвратясь домой: их оставил ему товарищ, заехавший с ним проститься перед отправлением за границу.

Поэт твёрдо верил предвещанию во всех его подробностях, хотя иногда шутил, вспоминая о нём. Так, говоря о предсказанной ему народной славе, он смеючись прибавлял, разумеется, в тесном приятельском кружку: «А ведь предсказание сбывается, что ни говорят журналисты». По свидетельству покойного П. В. Нащокина, в конце 1830 года, живя в Москве, раздосадованный разными мелочными обстоятельствами, он выразил желание ехать в Польшу, чтобы там принять участие в войне: в неприятельском лагере находился кто-то по имени Вейскопф (белая голова), и Пушкин говорил другу своему: «Посмотри, сбудется слово немки, он непременно убьёт меня!»

Нужно ли прибавлять, что настоящий убийца действительно белокурый человек и в 1837 году носил белый мундир?

Причины и обстоятельства удаления Пушкина из Петербурга ещё не могут быть разъяснены в подробностях[297]. Верно то, что ему готовилась участь гораздо более тяжкая той, которой он подвергся. Нежной предупредительности одного из истинных друзей своих, в особенности же поручительству H. М. Карамзина и ходатайству своего начальника по службе, графа Каподистрии, обязан был он смягчением судьбы своей. Друг его, услыхав о грозившей ему беде, поспешил к Карамзину и объяснил ему дело, с трудом нашед случай переговорить с ним о том. Пушкин никогда не забывал этого, и в следующих двух стихах благодарил попечительного друга:

В минуту гибели над бездной потаенной

Ты поддержал меня недремлющей рукой[298].

В Эпилоге к Руслану и Людмиле, написанном уже на Кавказе, читаем:

Я пел и забывал обиды

Слепого счастья и врагов,

Измены ветренной Дориды,

И сплетни шумные глупцов,

На крыльях вымысла носимой,

Ум улетал за край земной;

И между тем грозы незримой

Сбиралась туча надо мной!..

Я погибал… Святой хранитель

Первоначальных, бурных дней,

О дружба, нежный утешитель

Болезненной души моей!

Ты умолила непогоду;

Ты сердцу возвратила мир;

Ты сохранила мне свободу,

Кипящей младости кумир!

Почти накануне решения своей участи поэт просидел у Карамзина до полночи, искренно передавая ему повесть своих заблуждений и прося о заступлении. Конечно, эта беседа с Карамзиным, последняя в жизни, осталась навсегда в благодарной памяти Пушкина.

Из места службы своей он переведён был в канцелярию главного попечителя колонистов Южного края, генерал-лейтенанта Ивана Никитича Инзова. Отпуск, данный ему из министерства иностранных дел, носит помету 5-го мая 1820 года. Он немедленно отправился из Петербурга в Екатеринослав, где тогда находилось управление колониями Южной России. Друзья его, Дельвиг и П. Л. Яковлев, брат лицейского товарища, проводили его до Царского Села[299].

Его поэма появилась в печати чрез несколько месяцев по его отъезде: цензурная помета на ней Ив. Тимковского означена 15-го мая 1820 года. В сентябре, в 38 книжке Сына Отечества один из восторженных его почитателей напечатал послание к нему, оканчивающееся стихами:

Судьбы и времени седого

Не бойся, молодой певец!

Следы исчезнут поколений,

Но жив талант, бессмертен гений[300].

Этот привет тронул душу поэта, и он отвечал на него впоследствии.

Когда средь оргий жизни шумной

Меня постигнул остракизм,

Увидел я толпы безумной

Презренный, робкий эгоизм.

Без слов оставил я с досадой

Венки пиров и блеск Афин,

Но голос твой мне был отрадой,

Великодушный гражданин[301].

Не знаем, останавливался ли Пушкин на пути в родном своём городе, в Москве. В июне уже застаём его при Инзове в Екатеринославе.

Примечания

Печатается по публикации в газете «Московские ведомости». 1854. № 71, 117, 119; 1855. № 142, 144, 145. Позднее не перепечатывалось.

Этот биографический труд Бартенева, по существу, первая попытка объединить основные накопленные к середине 1850-х гг. материалы о жизни и творческой работе Пушкина. Не избежавший ряда неточностей и субъективных оценок, он тем не менее содержит много важных новых сведений. Появившиеся почти одновременно «Материалы для биографии А. С. Пушкина» П. В. Анненкова не лишили его значения в большой степени первоисточника. Именно как к первоисточнику обращались и ныне обращаются к нему все интересующиеся Пушкиным.

Пушкин в южной России

(Материалы для его биографии, собираемые П. Бартеневым)[302]

1820—1823

В предлагаемой статье я намерен передать собранные мною сведения о жизни Пушкина на Юге России, в Екатеринославе, на Кавказе, в Крыму и в Бессарабии. Рассказ мой обнимает собою немного больше трёх лет, именно с мая месяца 1820 по июнь 1823 года. Время это отмечено в истории русской словесности и русской внутренней жизни самыми свежими, благоуханными цветами пушкинской поэзии; в эти три года вполне развернулся блистательный гений Пушкина, и его имя пронеслось во все концы России.

Но прежде чем приступить к настоящему предмету моего рассказа, я почитаю нужным изложить сколько возможно подробнее обстоятельства удаления Пушкина из Петербурга.

В «Материалах для биографии Пушкина», составленных П. В. Анненковым, о первой ссылке Пушкина рассказывается следующим образом (стр. 69—70). «Поводом к удалению Пушкина из Петербурга была его собственная неосмотрительность, заносчивость в мнениях и поступках, которые не лежали в сущности его характера, но привились к нему по легкомыслию молодости, и потому что проходили тогда почти без осуждения. Этот недостаток общества, нам уже к счастию неизвестный, должен был проявиться сильнее в натуре восприимчивой и пламенной, какова была Пушкина. Не раз переступал он черту, у которой остановился бы всякий, более рассудительный человек, и скоро дошёл до края той пропасти, в которую бы упал непременно, если бы его не удержали снисходительность и попечительность самого начальства». Вот почти всё, сказанное г. Анненковым о ссылке Пушкина; к этому он прибавляет только, что Пушкина сослали к Инзову, и что он был обязан Карамзину смягчением своей участи. Я нарочно сделал эту выписку, потому что в этих словах высказано довольно общее мнение о Пушкине и о тогдашнем времени; но мне кажется, что внимательное историческое рассмотрение дела не дозволяет вполне согласиться с таким отзывом почтенного критика и биографа, и что многие обстоятельства должны извинить молодого Пушкина.

Прежде всего, по моему мнению, не следует забывать, что Пушкин учился в Царскосельском Лицее, а Лицей и учреждён был именно для того, чтобы приготовлять деятелей государственной службы, следовательно, возбуждал и поддерживал в своих воспитанниках участие и внимание к общей, государственной жизни отечества. Любимым профессором лицеистов был Куницын:

Куницыну дань сердца и вина?

Он создал нас, он воспитал наш пламень,

Поставлен им краеугольный камень,

Им чистая лампада возжена.

А чем ознаменовал свою деятельность этот поистине достопамятный человек? Он провозглашал во всеуслышание, в Высочайшем присутствии, в речах на актах Лицея и в печатных статьях своих, мысли и соображения о необходимости коренных преобразований и получал награды от высшего начальства[303].

В числе других преподавателей Лицея некто Будри был родной брат Марата; он был похож на него лицом и рассказывал ученикам разные анекдоты о нём. Учитель военных наук, инженер-полковник Эльснер, служил прежде адъютантом у Костюшки. Стало быть, с малых лет Пушкин привыкал размышлять и беседовать о различных направлениях внутренней и внешней государственной политики.

В последние годы своей лицейской жизни Пушкин сблизился с некоторыми офицерами именно из тех полков, которые довольно долгое время стояли во Франции и которые возвратились на родину с новыми понятиями. Весною 1818 г. император Александр открывал сейм в Варшаве и произнёс знаменитую речь свою, которая отозвалась во всей Европе и ещё сильнее должна была подействовать на русскую молодёжь… С другой стороны, не следует упускать из виду того, что русская государственная жизнь, в силу нашего окончательного, тесного сближения с Европой, шла рука об руку с общею европейскою жизнью, или, вернее, служила ей постоянным отголоском. А что тогда происходило в Европе? Вартбургский праздник, союзы студентов во имя добродетели, революционные попытки в Неаполе, Сардинии, Испании, восстание греков и рядом с этим ограничение печати, Карлсбадские совещания, неограниченная власть Меттерниха, конгрессы с вооружённым вмешательством, смерть Коцебу и герцога Беррийского.

Итак, Пушкин и по воспитанию своему, и по связям дружеским и, наконец, по врождённому призванию, как поэт, естественно, должен был отражать в себе общее настроение своих современников и разделял с ними как опрометчивость, заносчивость, резкость в суждениях и поступках, так и лучшие их качества. Многие приятели Пушкина умели молчать, и смыкались в закрытые масонские и политические кружки, а у молодого поэта всякое горячее движение души, всякий взрыв нетерпения или негодования высказывался почти что невольно в оригинальных проказах, в эпиграммах и чудных стихах.

Нас было много на челне;

Иные парус напрягали.

Другие дружно упирали

В глубь мощны вёсла. В тишине,

На руль склонясь, наш кормщик умный

В молчаньи правил грузный чёлн,

А я — беспечной веры полн —

Пловцам я пел…[304]

Другой вопрос, хорошо ли было это направление высшего русского общества. Кажется нам, что довольно верный ответ на этот вопрос дан гр. Л. Н. Толстым в повести Два гусара, изображающей тогдашнее время и наше.

Возвращаясь к Пушкину, должно ещё вспомнить, что не одни общие, но и частные, даже личные условия тогдашней его жизни способны были раздражать его и в свою очередь порождали то беспокойное состояние души и вызывали те возмутительные поступки и стихи, из-за которых он пострадал. Его семейные отношения были в то время далеко не успокоительны. По смерти нежно любившей его бабушки (1818), Марьи Алексеевны Ганнибаловой, семья его состояла из отца, матери, старшей сестры и младшего брата. С Ольгой Сергеевной, подругой своего детства, он уже не мог быть теперь так близок, как прежде — естественное следствие долговременной разлуки: они отвыкли друг от друга, пока Пушкин учился в Лицее, а сестра вырастала в Москве. Брат, впоследствии так заботливо любимый им, в то время был ещё очень молод и не жил дома: его отдали в Благородный пансион при тогдашнем петербургском Педагогическом институте. О матери Пушкина не сохранилось никаких особенных сведений; но общую основу семейному узлу давал всё-таки отец,— а это был человек, по общему отзыву современников, соединявший со многими любезными качествами нрав мелочный и до крайности раздражительный. Приятный и острый собеседник в обществе, он, как часто случается с подобного рода людьми, бывал иногда тяжёл в домашней жизни. Молодой Пушкин часто нуждался в деньгах. За стихи в то время ещё не платили ему, а тех 700 рублей, которые он получал, числясь на службе в коллегии иностранных дел[305], даже при тогдашней дороговизне денег, не могло быть достаточно для привычек, вынесенных им из Лицея, и для той жизни, которую он повёл в Петербурге. А между тем сам Сергей Львович, по своему характеру и воспитанию, не мог заниматься хозяйством, получал мало дохода с своих довольно, впрочем, значительных имений, и попеременно, то мотая, то скупясь, никогда не умел сводить концов с концами. Отсюда разные мелочные неприятности. Один современник, добрый приятель Пушкина, рассказывал, как Александру Сергеевичу приходилось упрашивать, чтоб ему купили бывшие тогда в моде бальные башмаки с пряжками, и как Сергей Львович предлагал ему свои старые, времён Павловских[306]. С другой стороны, родители Пушкина не могли, конечно, радоваться его проказам и смотрели неблагосклонно на его разнообразные связи. Какая-то приятельница дома, старая девушка, графиня Е. В., имела неосторожность передавать матери Пушкина дурные слухи, ходившие про него в городе. Говорят, что Пушкин после насмеялся над ней в первых стихах пятой песни Руслана и Людмилы, где она изображена под именем Дельфиры[307]. Вообще Пушкин, уехав из Петербурга, в стихах и в письмах несколько раз упоминает о каких-то повредивших ему сплетнях. Но главным поводом к неудовольствиям была всё-таки денежная несостоятельность молодого Пушкина. «Мне больно видеть,— говорит он сам в одном письме к брату[308],— равнодушие отца моего к моему состоянию, хоть письма его очень любезны. Это напоминает мне Петербург: когда больной, в осеннюю грязь или в трескучие морозы, я брал извозчика от Аничкина моста, он вечно бранился за 80 копеек (которых, верно б, ни ты, ни я не пожалели для слуги)». Словом, Пушкин, вышедши из Лицея, очутился в таком положении, в каком часто находятся молодые люди нашего времени, возвращающиеся под родительский кров из богатых и роскошных учебных заведений; разница в том, что тут примешивалась досадная, мелочная скупость, которая только раздражала Пушкина. Иногда он довольно зло и оригинально издевался над нею. Однажды ему случалось кататься на лодке, в обществе, в котором находился и Сергей Львович. Погода стояла тихая, а вода была так прозрачна, что виднелось самое дно. Пушкин вынул несколько золотых монет и одну за другой стал бросать в воду, любуясь падением и отражением их в чистой влаге. Где ж было наготовиться денег для такого проказника?[309]

Общественные отношения Пушкина были также весьма неопределённы и порою весьма неловки. По рождению и лицейскому воспитанию принадлежа к высшему кругу, обратив на себя общее внимание ещё на ученической скамейке, дружась и проводя время с людьми богатыми и знатными, честолюбивый юноша, естественно, желал удержаться в так называемом большом свете. «Пушкин,— рассказывает о нём один из лицейских его друзей,— либеральный по своим воззрениям, часто сердил меня и вообще всех нас тем, что любил, например, вертеться у оркестра около знати, которая с покровительственною улыбкою выслушивала его шутки, остроты. Случалось из кресел сделать ему знак, он тотчас прибежит. Говоришь, бывало: „Что тебе за охота, любезный друг, возиться с этим народом; ни в одном из них ты не найдёшь сочувствия“. Он терпеливо выслушивает, начнёт щекотать, обнимать, что обыкновенно делал, когда немножко потеряется; потом, смотришь, Пушкин опять с тогдашними львами»[310]. Сам он должен был иногда сознавать двусмысленность подобных сближений, которая при скудости денежных средств могла ставить его в неловкие положения и, без сомнения, сильно тревожила и огорчала его.

Метко сказанное слово, какая-нибудь задорная эпиграмма, стихи, прельщавшие своею свежестью и новизною, всем равно понятные по содержанию, делая из Пушкина самого приятного собеседника, быстро расходились по столице и по России. Общее одобрение окрыляло поэта и вызывало новые проказы, новые остроты и новые запрещённые стихи…

Когда они распространились, начались, кажется, настоящие розыски местного начальства: Пушкин был приглашён к тогдашнему петербургскому генерал-губернатору графу Милорадовичу. «Когда привезли Пушкина,— говорит И. И. Пущин, свидетельству которого преимущественно следует верить,— граф Милорадович приказывает полициймейстеру ехать на его квартиру и опечатать все его бумаги. Пушкин, слыша это приказание, говорит ему: „Граф! Вы напрасно это делаете. Там не найдёте того, что ищете. Лучше велите дать мне перо и бумаги, я здесь же всё вам напишу“. (Пушкин понял, в чём дело.) Милорадович, тронутый этой свободной откровенностью, торжественно воскликнул: „Ah! c’est chevaleresque[311]“, и пожал ему руку. Пушкин сел, написал все контрабандные стихи свои и попросил дежурного адъютанта отнести их графу в кабинет. После этого подвига Пушкина отпустили домой и велели ждать дальнейшего приказания». По другим рассказам, граф Милорадович расхаживал по комнате, перечитывал стихи, по мере того, как Пушкин писал их, и прерывал чтение хохотом. Это также очень похоже на любезного и весёлого Милорадовича, который, может быть, вспоминал свою молодость и собственные шалости.

Между тем Пушкин не унимался. Так, например, в театре он вынимал портрет Лувеля и показывал его своим соседям (это могло быть около масленицы 1820 года)[312]. Жалобы на него наконец дошли до царя. Мы вправе думать, что Государь, ученик Лагарпа, не без сожаления, не без внутренней борьбы решился изречь приговор стихотворцу, воспитаннику своего любезного Лицея. Имя Пушкина было уже давно известно императору Александру. Он знал и прощал его лицейские шалости. До его просвещённого слуха доходила и прелесть стихов Пушкина, из которых одни, где говорилось про рабство, падшее по манию царя, по собственному его желанию, были доставлены ему в подлинном списке сочинителя[313]. Он много слышал о молодом стихотворце от директора Лицея Энгельгардта, и имя Пушкина могло поминаться в беседах Государя с Карамзиным, в уединённых прогулках по царскосельским садам. Но в эту пору, в первые месяцы 1820 года обстоятельства изменились… Тогдашние дела Европы, убиение Августа Коцебу (23 марта 1819 г.), восстание в Испании, смерть герцога Беррийского не могли не укоренить в императоре Александре того убеждения, что, блюдя за спокойствием умов за границей, по обязательствам Священного Союза, он не должен равнодушно смотреть на попытки к раздражению их в России. Почти в это время прусское правительство приказало арестовать известного политического писателя Герреса за его статьи в Рейнском Меркурии. Итак, следовало унять Пушкина. Предание уверяет, будто некоторые предлагали отдалённую снежную пустыню Соловецкого монастыря местом ссылки поэту; но я думаю, что если и послышалось такое строгое предложение, император Александр сам отверг его. Пушкин был лицеист, и потому Государь захотел наперёд посоветоваться с бывшим его начальником, Энгельгардтом. Встретившись с ним в царскосельском саду, Александр пригласил его пройтись с собою. «Энгельгардт,— сказал он ему,— Пушкина надобно сослать… Он наводнил Россию возмутительными стихами; вся молодёжь наизусть их читает. Мне нравится откровенный его поступок с Милорадовичем, но это не исправляет дела»[314]. Благородный директор Лицея отвечал на это: «Воля Вашего Величества; но вы мне простите, если я позволю себе сказать слово за бывшего моего воспитанника. В нём развивается необыкновенный талант, который требует пощады. Пушкин теперь уже краса современной нашей литературы, а впереди ещё больше на него надежды. Ссылка может губительно подействовать на пылкий нрав молодого человека. Я думаю, что великодушие ваше, Государь, лучше вразумит его».[315]

Карамзин, другой истинно благородный человек, в свою очередь замолвил слово за Пушкина. Об этом ходатайстве, между прочим, просил Карамзина П. Я. Чадаев. Узнавши, что Пушкину грозит опасность, Чадаев поспешил к Карамзину, с трудом успел увидать его (это было утром, а по утрам, занимаясь своею историею, Карамзин никого не принимал), рассказал ему всё дело и упрашивал съездить к императрице Марье Фёдоровне и к начальнику Пушкина по службе, графу Каподистрии[316]. По другому, тоже вполне достоверному рассказу, Пушкин сам, ещё раньше Чадаева, приходил к Карамзину (по выходе из Лицея он реже стал бывать у него), рассказал свои обстоятельства, просил совета и помощи, со слезами на глазах выслушивал дружеские упрёки и наставления. «Можете ли вы,— сказал Карамзин,— по крайней мере обещать мне, что в продолжение года ничего не напишете противного правительству? Иначе я выду лжецом, прося за вас и говоря о вашем раскаянии». Пушкин дал ему слово и сдержал его: не раньше 1821 года прислал из Бессарабии, без подписи, стихи свои: Кинжал[317].

Но заступничество Энгельгардта и Карамзина могло только смягчить, а не отменить наказание. Пушкин, собственно говоря, не был сослан, а только переведён на службу в попечительный комитет о колонистах Южной России, состоявший в ведомстве коллегии иностранных дел и находившийся тогда в Екатеринославе. Его послали, как выражаются англичане, переменить воздух, проветриться. Но, тем не менее, все сочли это удаление ссылкою.

Пушкин наскоро собрался в дорогу и не успел даже, как должно, проститься с своими приятелями. Сергей Львович квартировал тогда на Фонтанке, у Калинкина моста, в доме Клокачёва (после сенатора Трофимова): из этого дома Пушкина проводили до Царского Села два товарища, барон Дельвиг и М. Л. Яковлев. Родители дали ему надёжного слугу, человека довольно пожилых лет, именем Никиту[318].

Вид на проезд, полученный Пушкиным вместе с прогонами из коллегии иностранных дел, помечен 5 числом мая 1820 года[319]. Время стояло жаркое. На перекладной, в красной рубашке и опояске, в поярковой шляпе, скакал Пушкин по так называемому белорусскому тракту[320] (на Могилёв и Киев). Что должен был чувствовать молодой человек, так внезапно оторванный от шумных и разнообразных удовольствий столицы, от многочисленных друзей своих…

Но я отстал от их союза

И вдаль бежал… Она за мной!

Как часто ласковая Муза

Мне оживляла путь немой

Волшебством тайного рассказа[321].

В половине мая, или около, он приехал в Екатеринослав и с письмом от гр. Каподистрии явился к своему новому начальнику, попечителю колонистов южного края, генерал-лейтенанту Ивану Никитичу Инзову[322]. Пришлось поселиться в довольно бедном городе (в Екатеринославе и теперь всего около 15 тысяч жителей), с лишком за полторы тысячи вёрст от Петербурга, без знакомств, без всяких удобств жизни, в грязной жидовской хате. Но опасения Энгельгардта не сбылись. Невзгода не сокрушила Пушкина, не ослабила души его; напротив, этот быстрый перелом судьбы только поднял и освежил молодую и сильную жизнь. Какая-то насмешливость над своей участью, равнодушие или желание казаться равнодушным выражается в ответе Пушкина на дружеский выговор Чаадаева, зачем, уезжая из Петербурга, он не простился с ним. «Мой милый,— писал ему Пушкин,— я заходил к тебе, но ты спал; стоило ли будить тебя из-за такой безделицы»[323]. С некоторым презрением к судьбе, «с непреклонностью и терпением своей гордой юности» (как после он сам выражался) начал Пушкин новую жизнь в Новороссийской глуши. После тревожной и в то же время рассеянной столичной жизни ему полезно было уединение. Он это сам чувствовал, начал осматриваться и снова принялся за поэтическую работу. Но тяжёлое одиночество, безвыходность положения, без сомнения, тяготили эту горячую, жаждавшую впечатлений душу. Ничего светлого,никакой перемены впереди. Что могло быть скучнее для него губернской жизни и занятий в канцелярии Инзова, если и поручались ему какие-нибудь занятия? По пословице, беда не приходит одна. К скуке екатеринославской жизни прибавилась болезнь. От нечего делать Пушкин вздумал выкупаться в Днепре и жестоко простудился. Но он по личному опыту мог сказать впоследствии:

Если жизнь тебя обманет,

Не печалься, не сердись:

В день уныния смирись.

День веселья, верь, настанет[324].

Так точно было и с ним. Тяжёлая жизнь вдруг сменилась для него самым завлекательным, весёлым путешествием, без забот и хлопот, со всеми удобствами, даже с роскошью, в обществе людей любезных и почтенных. Во второй половине мая месяца 1820 года проезжал через Екатеринослав на Кавказские воды Николай Николаевич Раевский с семейством. Это тот самый Раевский, который в сражении под Смоленском вывел в дело двух почти малолетних сыновей своих, который прославился и личною храбростию и способностями искусного полководца, под Лейпцигом, под Роменвилем и в других битвах. В это время он командовал 4-м корпусом первой армии, главная квартира которого была в Киеве. Младший сын его (тоже Николай Николаевич), тогда ротмистр лейб-гвардии гусарского полка, находившийся в отпуску, подружился с Пушкиным в Петербурге, и там оказал ему какие-то важные (нам неизвестные) услуги. Узнав, вероятно, по письму из Петербурга, о ссылке поэта, а может быть, и видевшись с ним в его проезд через Киев, он поспешил сыскать его в Екатеринославе[325]. «Едва я, по приезде в Екатеринослав, расположился после дурной дороги на отдых,— рассказывает сопровождавший генерала Раевского медик Рудыковский,— ко мне, запыхавшись, вбегает младший сын генерала. „Доктор, я нашёл здесь моего друга; он болен, ему нужна скорая помощь, поспешите со мною“. Нечего делать, пошли. Приходим в гадкую избёнку, и там, на дощатом диване, сидит молодой человек, небритый, бледный и худой. „Вы нездоровы?“ — спросил я незнакомца. „Да, доктор, немножко пошалил, купался, кажется, простудился“. Осмотревши тщательно больного, я нашёл, что у него была лихорадка. На столе перед ним лежала бумага. „Чем вы тут занимаетесь?“ — „Пишу стихи“. Нашёл, думал я, время и место. Посоветовавши ему на ночь напиться чего-нибудь тёплого, я оставил его до другого дня. Мы остановились в доме губернатора К<арагеорги>. Поутру гляжу — больной уж у нас: говорит, что он едет на Кавказ вместе с нами. За обедом наш гость весел и без умолку говорит с младшим Раевским по-французски. После обеда у него озноб, жар и все признаки пароксизма. Пишу рецепт — „доктор, дайте что-нибудь получше; дряни в рот не возьму“. Что будешь делать? прописал слабую микстуру. На рецепте нужно написать кому. Спрашиваю: Пушкин. Фамилия незнакомая, по крайней мере мне. Лечу как самого простого смертного и на другой день закатил ему хины. Пушкин морщится»[326]. Молодому Раевскому ничего не стоило уговорить отца взять с собою Пушкина. Воспитанник князя Потёмкина, женатый на внучке Ломоносова, имевший своим адъютантом поэта Батюшкова, почтенный генерал и сам, без сомнения, рад был оказать услугу молодому поэту. Одно его слово Инзову, и всё уладилось. Болезнь была самым законным предлогом, тем более, что о ссылке ничего не говорилось в официальной переписке. Инзов уволил своего чиновника в отпуск на несколько месяцев.

Таким образом Пушкин прожил в Екатеринославе всего недели две. От этого города остался в его поэтической памяти одни только образ: два скованные разбойника, убежав из екатеринославской тюрьмы, спаслись в цепях вплавь по Днепру. Пушкин впоследствии повторил эту картину в своей поэме «Братья Разбойники»:

Река шумела в стороне,

Мы к ней — и с берегов высоких

Бух! — поплыли в водах глубоких,

Цепями общими гремим,

Бьём волны дружными ногами[327].

С Раевским ехали на Кавказ, кроме сына Николая и военного доктора Рудыковского, две младшие дочери его, Мария (лет 14) и девочка Софья, при них англичанка мисс Мятен и компаньонка Анна Ивановна (крестница генерала, родом татарка, удержавшая в выговоре и в лице своё восточное происхождение). Всё это общество помещалось в двух каретах и коляске. Пушкин сначала ехал с младшим Раевским в коляске, а потом генерал пересадил его к себе в карету, потому что его сильно трясла лихорадка[328]. «На Дону (вероятно, в Новочеркасске),— продолжает г. Рудыковский,— мы обедали у атамана Денисова. Пушкин меня не послушался, покушал бланманже и снова заболел. „Доктор, помогите!“ — „Пушкин, слушайтесь!“ — „Буду, буду!“ Опять микстура, опять пароксизмы и гримасы. „Не ходите, не ездите без шинели“.— „Жарко, мочи нет“.— „Лучше жарко, чем лихорадка“.— „Нет, лучше уж лихорадка“. Опять сильные пароксизмы. „Доктор, я болен“.— „Потому что упрямы; слушайтесь“.— „Буду, буду!“ Пушкин выздоровел».

Путешественников наших везде встречали с большим почётом; в городах обыватели с хлебом и солью выходили к славному защитнику отечества. При этом старик Раевский шутя говаривал Пушкину: «Прочтите-ка им свои стихи! Что они в них поймут?» Думая почему-то, что Пушкин принадлежит к масонам, Раевский подшучивал над ним, утверждая, что из их совещаний не выйдет ничего путного. Достойно замечания, что он взял слово с обоих сыновей ни за что не вступать ни в какое тайное общество.

В первых числах июня месяца (1820) наши путешественники приехали на Кавказские минеральные воды. В Пятигорске их ожидал старший сын Раевского, отставной полковник Александр Николаевич, прибывший туда заранее[329]. Они всем обществом уезжали на гору Бештау пить железные, тогда ещё малоизвестные, воды и жили там в калмыцких кибитках за недостатком другого помещения. Эти оригинальные поездки, эта жизнь вольная, заманчивая и совсем непохожая на прежнюю, эта новость и нечаянность горских черкесов, а в нескольких часах пути упорная, жестокая война, с громким именем Ермолова,— всё и кругом причудливые картины гор, новые нравы, невиданные племена, аулы, сакли и верблюды, дикая вольность горских Черкесов, а в нескольких часах пути упорная, жестокая война, с громким именем Ермолова{2},— всё это должно было чрезвычайно как нравиться молодому Пушкину. Мы вправе даже думать, что втайне он благословлял судьбу, которая так неожиданно и против воли заставила его променять на Кавказ петербургскую, душную и только бесплодно-раздражающую жизнь. К удовольствиям путешествия прибавлялось ещё всегда радостное и свежительное чувство выздоровления: Пушкин брал ванны и оправлялся от болезни. Всею душою поддался он тогда впечатлениям кавказской природы:

Пред ним парит орёл державный,

Стоит олень, склонив рога;

Верблюд лежит в тени утеса,

В лугах несётся конь Черкеса,

И вкруг кочующих шатров

Пасутся овцы Калмыков…

Уже пустыни сторож вечный,

Стеснённый холмами вокруг,

Стоит Бешту остроконечный,

И зеленеющий Машук,

— Машук, податель струй целебных.

Вокруг ручьёв его волшебных

Больных теснится бледный рой:

Кто жертва чести боевой,

Кто почечуя, кто Киприды…[330]

«В Горячеводск,— рассказывает далее г. Рудыковский,— мы приехали все здоровы и веселы. По прибытии генерала в город тамошний комендант к нему явился, и вскоре прислал книгу, в которую вписывались имена посетителей вод. Все читали, любопытствовали. После нужно было книгу возвратить и вместе с тем послать список свиты генерала. За исполнение этого взялся Пушкин. Я видел, как он, сидя на куче брёвен на дворе, с хохотом что-то писал… На другой день, во всей форме, отправляюсь к доктору Ц., который был при минеральных водах. „Вы лейб-медик, приехали с генералом Р.?“ — „Последнее справедливо, но я не лейб-медик“.— „Вы так записаны в книге коменданта, бегите к нему, из этого могут выйти дурные последствия“. Спрашиваю книгу! смотрю, так в свите генерала вписаны: две его дочери, два сына, лейб-медик Рудыковский и недоросль Пушкин. Насилу я убедил коменданта всё это исправить. Генерал порядочно пожурил Пушкина за эту шалость. Пушкин немного на меня подулся, а вскоре мы расстались».

Через девять лет, вторично посетив Кавказ, Пушкин так вспоминал своё первое путешествие. «В Ставрополе,— говорит он,— увидел я на краю неба облака, поразившие мне взоры ровно за девять лет. Они были всё те же, всё на том же месте. Это — снежные вершины кавказской цепи. Из Георгиевска я заехал на Горячие воды. Здесь нашёл я большую перемену. В моё время ванны находились в лачужках, наскоро построенных. Источники большею частию в первобытном своём виде были; дымились и стекали с гор по разным направлениям, оставляя по себе белые и красноватые следы. Мы черпали кипучую воду ковшиком из коры или дном разбитой бутылки… Признаюсь, Кавказские воды представляют ныне более удобностей; но мне было жаль их прежнего, дикого состояния; мне было жаль крутых каменных тропинок, кустарников и неогороженных пропастей, над которыми, бывало, я карабкался. С грустью оставил я воды и отправился обратно в Георгиевск. Скоро настала ночь. Чистое небо усеялось миллионами звёзд. Я ехал берегом Подкумка. Здесь, бывало, сиживал со мною А. Р. (Александр Раевский), прислушиваясь к мелодии вод. Величавый Бешту чернее и чернее рисовался в отдалении, окружённый горами, своими вассалами, и наконец исчез во мраке…»[331]

«Два месяца жил я на Кавказе,— рассказывает Пушкин брату своему вскоре после возвращения оттуда,— воды мне были очень нужны, чрезвычайно помогли, особенно серные горячие, впрочем, купался в тёплых кислосерных, в железных и в кислых холодных. Все эти целебные ключи находятся не в дальнем расстоянии друг от друга, в последних отраслях Кавказских гор. Жалею, мой друг, что ты со мною вместе не видал великолепную цепь этих гор, ледяные их вершины, которые издали, на ясной заре, кажутся странными облаками, разноцветными и недвижными; жалею, что не всходил со мною на острый верх пятихолмного Бешту, Машука, Железной горы, Каменной и Змейной. Кавказский край, знойная граница Азии, любопытен во всех отношениях. Ермолов наполнил его своим именем и благотворным гением. Дикие черкесы напуганы; древняя дерзость их исчезает, дороги становятся час от часу безопаснее, многочисленные конвои излишними. Должно надеяться, что эта завоенная страна, до сих пор не приносившая никакой существенной пользы России, скоро сблизит нас с персиянами безопасною торговлею, не будет нам преградою в будущих войнах и, может быть, сбудется для нас химерический план Наполеона в рассуждении завоевания Индии»[332].

В этих словах так и отзываются разговоры в обществе Раевских о Кавказе, о тамошней войне и об её значении для России. Посольство Ермолова в Персию было ещё в свежей памяти. От генерала Раевского Пушкин, конечно, наслушался рассказов о подвигах Цицианова, Котляревского и Ермолова, тогдашнего главнокомандующего кавказских войск. Последний приходился родственником Раевскому и был его товарищем по службе. Всех троих Пушкин помянул впоследствии в Эпилоге к Кавказскому Пленнику.

Поэмой этой, которую Пушкин замыслил ещё во время своего путешествия, он дорожил потом именно как картиною Кавказа. И действительно, описательная часть Кавказского Пленника свидетельствует, что молодой Пушкин не был праздным путешественником, приехавшим только полечиться да погулять. Нужно было много умного внимания и наблюдательности, чтобы так схватить главнейшие черты края. Что касается собственно до внешней поэтической работы, то, кажется, в два месяца кавказской жизни Пушкин мало писал. И до письма ли тут было? Рождённый и воспитанный в равнинах и очутившийся вдруг среди заоблачных гор, он был слишком поражён великолепием и новизною картины и только набирался впечатлений.

Забытый светом и молвою,

Далече от брегов Невы,

Теперь я вижу пред собою

Кавказа гордые главы.

Над их вершинами крутыми,

На скате каменных стремнин,

Питаюсь чувствами немыми

И чудной прелестью картин

Природы дикой и угрюмой;

Душа, как прежде, каждый час

Полна томительною думой,

Но огнь поэзии погас.

Ищу напрасно впечатлений,

Она прошла, пора стихов, и проч.[333]

С Кавказа, сколько мне известно, Пушкин послал в печать только два небольшие дополнения к Руслану и Людмиле и Эпилог этой поэмы. Надо заметить, что он уехал из Петербурга, не успев выдать в свет Руслана и Людмилы. Известный любитель словесности и художеств, А. Н. Оленин, лично знавший Пушкина, желая на деле показать любовь свою к его таланту, сам сочинял рисунки к Руслану и Людмиле, а Н. И. Гнедич, с которым Пушкин сошёлся у Оленина, принял на себя хлопоты издания. Самая рукопись оставлена была у брата, Льва Сергеевича, который, вместе с товарищем своим С. А. Соболевским, доканчивал печатание. Последний рассказывает, что много было труда разбирать шестую песнь, не перебелённую сочинителем. Поэма появилась в исходе мая или в начале июня месяца (цензурное дозволение И. Тимковского дано 15 мая 1820). Посылая свои добавления к двум местам шестой (последней) песни, всего 17 стихов, Пушкин мог думать, что они вместе с Эпилогом ещё поспеют в Петербург прежде отпечатания книжки. Но поэма уже вышла, и новые стихи её появились в лучшем тогдашнем журнале, в Сыне Отечества (№ 38), который издавался Н. И. Гречем. А может быть и то, что Пушкин, уже получив от Гнедича[334] на Кавказе печатный экземпляр Руслана и Людмилы и будучи недоволен текстом, послал пропущенные места шестой песни, печатавшейся, как выше сказано, с черновой рукописи. Во всяком случае видна заботливость о своём произведении и осмотрительность при появлении в печати, наследованные Пушкиным от Карамзина, Батюшкова и Жуковского. Что касается Эпилога к Руслану и Людмиле, то в нём Пушкин захотел выразить благодарное чувство своё. Это был голос с Кавказа Карамзину, Чаадаеву и вообще петербургским друзьям. Раевские тоже могли относить к себе следующие стихи:

Я погибал… Святой хранитель

Первоначальных бурных дней,

О дружба, нежный утешитель

Болезненной души моей!

Ты умолила непогоду,

Ты сердцу возвратила мир,

Ты сохранила мне свободу,

Кипящей младости кумир!

Под Эпилогом означено: «26 июня. 1820. Кавказ».

Выше замечено, что кавказская поездка дала Пушкину богатый запас поэтических впечатлений. «Питаясь чувствами немыми», наблюдательный и впечатлительный поэт принял на душу всю роскошь и разнообразие новых для него картин. Рассказывая нам впоследствии о судьбах своей Музы, он говорит:

Как часто по скалам Кавказа

Она Ленорой при луне

За мной скакала на коне[335].

Или:

Её пленял наряд суровый

Племён, возросших на войне,

И часто в сей одежде новой

Волшебница являлась мне;

Вокруг аулов опустелых

Одна бродила по скалам,

И к песням дев осиротелых

Она прислушивалась там[336].

Быть может, к воспоминаниям об этой жизни принадлежат и стихи 1828 г. Не пой, красавица, при мне.

Увы! напоминают мне

Твои жестокие напевы

И степь, и ночь, и при луне

Черты далёкой бедной девы.

Глубокая задушевность этих стихов заставляет думать, что они связаны с каким-нибудь действительным случаем, и в них, может быть, заключена какая-нибудь биографическая черта. Но подробностей, разумеется, нечего спрашивать. Во всяком случае поэтический отчёт о своём путешествии Пушкин даёт в Кавказском Пленнике.

И видит: неприступных гор

Над ним воздвигнулась громада —

Гнездо разбойничьих племён,

Черкесской вольности ограда…

Тоску неволи, жар мятежный

В душе глубоко он скрывал,

Влачася меж угрюмых скал.

В час ранней, утренней прохлады

Вперял он неподвижный взор

На отдалённые громады

Седых, румяных, синих гор.

Великолепные картины!

Престолы вечные снегов,

Очам казались их вершины

Недвижной цепью облаков,

И в их кругу колосс двуглавый,

В венце блистая ледяном,

Эльбрус огромный, величавый,

Белел на небе голубом…

Меж тем, померкнув, степь уснула,

Вершины скал омрачены,

По белым хижинам аула

Мелькает бледный свет луны;

Елени дремлют над водами,

Умолкнул поздний крик орлов,

И глухо вторится горами

Далёкий топот табунов.

То же самое отчасти повторено в вышеприведённом отрывке из письма к брату.— К поэтическим заметкам и воспоминаниям о Кавказе принадлежит, наконец, четверостишие в альбоме Онегина, любопытный обращик пушкинской наблюдательности :

Цветок полей, листок дубрав

В ручье кавказском каменеет;

В волненьи жизни так мертвеет

И ветренный и пылкий нрав[337].

Поездка на Кавказ ограничивалась минеральными водами: дальше в глубь Кавказа Пушкин не ездил в этот раз и не видал ни Терека, ни Казбека. В первых числах августа путешественники наши окончили купанья и отправились на южный берег Крыма. Путь их лежал по земле черноморских козаков, вдоль берегов Кубани, вблизи немирных черкесских аулов. Тут опять новые картины и новые, небывалые впечатления. «Видел я берега Кубани,— продолжает Пушкин в письме, из которого выше приведён отрывок,— любовался нашими козаками; вечно верхом, вечно готовы драться, в вечной предосторожности! Ехал в виду неприязненных полей свободных горских народов. Вокруг нас ехали 60 козаков, за нами тащилась заряженная пушка с зажжённым фитилём. Хотя черкесы нынче довольно смирны, но нельзя на них положиться; в надежде большого выкупа они готовы напасть на известного русского генерала, и там, где бедный офицер безопасно скачет на перекладных, там высокопревосходительный легко может попасться на аркан какого-нибудь чеченца. Ты понимаешь, как эта тень опасности нравится мечтательному воображению. Когда-нибудь прочту тебе мои замечания об черноморских и донских козаках; теперь тебе не скажу об них ни слова».

В реке бежит гремучий вал,

В горах безмолвие ночное;

Козак усталый задремал,

Склонясь на копие стальное.

Не спи, казак: во тьме ночной

Чеченец ходит за рекой[338].

«С полуострова Тамана, древнего Тмутараканского княжества, открылись мне берега Крыма. Здесь увижу я развалины Митридатова гроба, здесь увижу я следы Пантикапеи, думал я. На ближней горе, посреди кладбища, увидел я груду камней, утёсов грубо высеченных; заметил несколько ступеней, дело рук человеческих. Гроб ли это, древнее ли это основание башни, не знаю. За несколько вёрст остановились мы на Золотом холме: ряды камней, ров, почти сравнявшийся с землёю, вот всё, что осталось от города Пантикапеи. Нет сомнения, что много драгоценного скрывается под землёю, насыпанной веками. Какой-то француз прислан из Петербурга для разысканий, но ему недостаёт ни денег, ни сведений, как у нас обыкновенно водится. Из Керчи приехали мы в Кефу, остановились у Броневского, человека почтенного по непорочной службе и по бедности. Теперь он под судом и подобно старику Виргилию разводит сад на берегу моря, недалеко от города. Виноград и миндаль составляют его доход. Он неумный человек, но имеет большие сведения об Крыме, стороне важной и запущенной[339]. Отсюда морем отправились мы мимо полуденных берегов Тавриды в Юрзуф, где находилось семейство Раевского. Ночью на корабле написал я Элегию, которую тебе присылаю: отошли её Гречу без подписи[340]. Корабль плыл перед горами, покрытыми тополями, виноградом, лаврами и кипарисами, везде мелькали татарские селения. Он остановился в виду Юрзуфа. Там прожил я три недели».

Этот переезд и трёхнедельная жизнь в Юрзуфе оставили Пушкину лучшие воспоминания его жизни. Путешествие окружено было всеми удобствами. Из Керчи до Юрзуфа они плыли на военном бриге, отданном в распоряжение генерала. По словам одной из спутниц, в ночь перед Юрзуфом Пушкин расхаживал по палубе в задумчивости и что-то бормотал про себя.

Прекрасны вы, брега Тавриды,

Когда вас видишь с корабля,

При свете утренней Киприды,

Как вас впервой увидел я.

Вы мне предстали в блеске брачном:

На небе синем и прозрачном

Сияли груды ваших гор;

Долин, деревьев, сёл узор

Разостлан был передо мною.

А там меж хижинок Татар…[341]

Какой во мне проснулся жар,

Какой волшебною тоскою

Стеснилась пламенная грудь![342]

Года через три Пушкин несколько равнодушнее рассказывал об этом путешествии барону Дельвигу, но зато сообщил ещё несколько любопытных подробностей. «Из Азии,— пишет он,— переехали мы в Европу на корабле. Я тотчас отправился на так названную Митридатову гробницу (развалины какой-то башни) ; там сорвал цветок для памяти и на другой день потерял без всякого сожаления. Развалины Пантикапеи не сильнее подействовали на моё воображение. Я видел следы улиц, полузаросший ров, старые кирпичи и только. Из Феодосии до самого Юрзуфа ехал я морем. Всю ночь не спал; луны не было; звёзды блистали; передо мною в тумане тянулись полуденные горы… „Вот Чатырдаг!“— сказал мне капитан. Я не различил его, да и не любопытствовал. Перед светом я заснул. Между тем корабль остановился в виду Юрзуфа. Проснувшись, увидел я картину пленительную: разноцветные горы сияли, плоские кровли хижин татарских издали казались ульями, прилепленными к горам; тополи, как зелёные колонны, стройно возвышались между ними; справа огромный Аюдаг… кругом это синее, чистое небо, и светлое море, и блеск и воздух полуденный»[343].

Юрзуф или Гурзуф — очаровательный уголок южного Крымского берега, ныне известный богатыми виноградниками. Он лежит на восточной оконечности южного берега, на пути между Яйлою и Ялтою. Горы небольшим полукругом облегают тамошнее море. С севера загораживает Чатырдаг, с востока Аюдаг заслоняет от палящих лучей солнца; оттого в Гурзуфе такой превосходный, умеренный климат и такая роскошь растительности. М. П. Погодин обязательно сообщил нам вид Юрзуфа, снятый со стороны моря. Тут внимание особенно останавливается на одной скале, которая подымается над самым домом, где жил Пушкин, и представляет собою удивительную игру природы: в очертаниях скалы, даже и без особенной резвости воображения, нельзя не признать изображения человеческого лица, и притом весьма схожего с бюстами императора Александра I. Гурзуф расположен на скате. Лучшая дача, ныне владение И. И. Фундуклея, принадлежала тогда бывшему одесскому генерал-губернатору герцогу Ришелье, который и предложил её на летнее житьё своему товарищу по военной службе, генералу Раевскому. Это был довольно большой двухэтажный дом, с двумя балконами, один на море, другой в горы, и с обширным садом. Кругом и ближе к морю разбросана татарская деревушка[344].

Тут семья Раевского вся была в сборе, кроме его матери, жившей в Киевской деревне, и сына Александра, который остался на Кавказе. (Это мы должны заметить.) Наших путешественников ожидали в Гурзуфе супруга Раевского, Софья Алексеевна, урождённая Константинова, внучка Ломоносова, и две отлично образованные и любезные дочери, Екатерина Николаевна (старшая всем, нынче вдова Орлова) и Елена Николаевна, тогда лет 16-ти, высокая, стройная, с прекрасными голубыми глазами. Брат Николай скоро познакомил с ними своего молодого приятеля. В доме нашлась старинная библиотека, в которой Пушкин тотчас отыскал сочинения Вольтера и начал их перечитывать. Кроме того Байрон был почти ежедневным его чтением: Пушкин продолжал учиться по-английски с помощью Раевского-сына. Но большая часть времени, разумеется, происходила в прогулках, в морском купаньи, поездках в горы, в весёлых оживлённых беседах, которые постоянно велись на французском языке. Пушкин часто разговаривал и спорил с старшею Раевской о литературе. Стыдливая, серьёзная и скромная Елена Николаевна[345], хорошо зная английский язык, переводила Байрона и Вальтер-Скотта по-французски, но втихомолку уничтожала свои переводы. Брат сказал о том Пушкину, который стал подбирать под окнами клочки изорванных бумаг и обнаружил тайну. Он восхищался этими переводами, уверяя, что они чрезвычайно верны.

«Мой друг,— писал Пушкин брату,— счастливейшие минуты жизни моей провёл я посреди семейства почтенного Раевского. Я не видел в нём героя, славу Русского войска, я в нём любил человека с ясным умом, с простой прекрасной душою, снисходительного, попечительного друга, всегда милого, ласкового хозяина. Свидетель Екатерининского века, памятник 12 года, человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, он невольно привяжет к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества»[346].

И Раевские не могли не полюбить молодого поэта, потому что сумели открыть в нём высокий ум, нежное, привязчивое сердце, благородную гордость души. Несмотря на французское воспитание, старик Раевский был настоящий русский человек, любил русскую речь, по собственной охоте и, может быть, через Батюшкова, служившего при нём адъютантом, и через своего родственника Д. В. Давыдова, знаком был с нашею словесностью, знал и ценил простой народ, сближаясь с ним в военном быту и в своих поместьях, где, между прочим, любил заниматься садоводством и домашнею медициною. В этих отношениях он далеко не походил на своих товарищей по оружию, русских знатных сановников, с которыми после случалось встречаться Пушкину и которым очень трудно было понять, что за существо поэт, да ещё русский. Раевский как-то особенно умел сходиться с людьми, одарёнными свыше. Так точно на Кавказе же он приблизил к себе и навсегда привязал к своему семейству известного доктора Мейера. По отношению к Пушкину генерал Раевский важен ещё для нас как человек с разнообразными и славными преданиями, которыми он охотно делился в разговоре. Недавно прошедшая история России прошла в глазах у него. Он был родной по матери племянник графа Самойлова, генерал-прокурора при Екатерине; он начал службу при другом своём родственнике, представителе века, князе Потёмкине и пользовался особенною любовью его. Вблизи Гурзуфа находится Артек, опустелая и некогда великолепная дача Потёмкина, и уже одно это должно было часто наводить разговоры на Потёмкина и его время. Отсюда у Пушкина такое близкое знакомство с новою Русскою историей. От Раевского он наслушался рассказов про Екатерину, XVIII век, про наши войны и про 1812-й год. Некоторые из этих рассказов были записаны Пушкиным и дошли до нас как важные исторические черты и в то же время как доказательства высокой любознательности поэта. Достойно замечания, что в 1829 г., когда умер Раевский, Пушкин писал письмо к графу Бенкендорфу, ходатайствуя об увеличении пенсии его семейству: так хотелось ему чем-нибудь заплатить долг благодарного сердца.

«Старший сын его,— продолжает рассказывать своему брату Пушкин, увлекаемый признательностью к приютившему его семейству,— будет более нежели известен. Все его дочери — прелесть, старшая — женщина необыкновенная. Суди, был ли я счастлив: свободная, беспечная жизнь в кругу милого семейства; жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался; счастливое, полуденное небо, прелестный край, природа, удовлетворяющая воображению, горы, сады, море; друг мой, любимая моя надежда увидеть опять полуденный берег и семейство Раевского». Ещё несколько подробностей передаёт Пушкин в упомянутом письме к барону Дельвигу. «В Юрзуфе,— говорит он,— жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом. Я тотчас привык к полуденной природе и наслаждался ею со всем равнодушием и беспечностью Неаполитанского Lazzaroni. Я любил, проснувшись ночью, слушать шум моря и заслушивался целые часы. В двух шагах от дома рос кипарис; каждое утро я посещал его и к нему привязался чувством похожим на дружество».

Одну черту этого рассказа Пушкин повторил потом в Онегине, говоря о своей Музе:

Как часто по брегам Тавриды

Она меня во тьме ночной

Водила слушать шум морской,

Немолчный шёпот Нереиды,

Глубокий, вечный хор валов,

Хвалебный гимн Творцу миров![347]

А кипарис, любимец Пушкина, до сих пор цел; он вырос теперь огромным, статным деревом. Путешественники ходят к нему и срывают с него ветки на память о Пушкине. С ним подружился, его любил поэт, и под счастливым южным небом этого одного достаточно, чтобы с этим кипарисом связалось поэтическое сказание. Постоянные обитатели Гурзуфа, тамошние татары уверяют, что когда поэт сиживал под кипарисом, к нему прилетал соловей и пел с ним вместе; с тех пор каждое лето возобновлялись посещения пернатого певца; но поэт умер, и соловей больше не прилетает[348].

К воспоминаниям о жизни в Юрзуфе несомненно относится тот женский образ, который беспрестанно является в стихах Пушкина, чуть только он вспомнит о Тавриде, который занимал его воображение три года сряду, преследовал его до самой Одессы, и там только сменился другим. В этом нельзя не убедиться, внимательно следя за его стихами того времени. Но то была святыня души его, которую он строго чтил и берёг от чужих взоров и которая послужила внутреннею основою всех тогдашних созданий его гения. Мы не можем определительно указать на предмет его любви; ясно, однако, что встретил он его в Крыму и что любил без взаимности.

Я помню море пред грозою:

Как я завидовал волнам,

Бегущим бурной чередою

С любовью лечь к её ногам!

Как я желал тогда с волнами

Коснуться милых ног устами![349]

________

Среди зелёных волн, лобзающих Тавриду,

На утренней заре я видел Нереиду.

Сокрытый меж олив, едва я смел дохнуть:

Над ясной влагою полубогиня грудь

Младую, белую как лебедь, воздымала,

И пену из власов струёю выжимала[350].

В Элегии: Редеет облаков летучая гряда уже явно заключена биографическая подробность, какая именно, мы теперь не знаем:

Я помню твой восход, знакомое светило,

Над мирною страной, где всё для сердца мило,

Где стройны тополи в долинах вознеслись,

Где дремлет нежный мирт и тёмный кипарис,

И сладостно шумят таврические[351] волны.

Там некогда в горах, сердечной думы полный,

Над морем я влачил задумчивую лень,

Когда на хижины сходила ночи тень,

И дева юная во мгле тебя искала

И именем своим подругам называла.

Когда, против воли Пушкина, напечатаны были в 1824 году, в Полярной Звезде, три последние приведённые нами стиха, Пушкин огорчился таким обнародованием его тайны и писал издателю А. А. Бестужеву: «Мне случилось когда-то быть влюблёну без памяти. Я обыкновенно в таком случае пишу элегии, как другой… Бог тебя простит, но ты осрамил меня в нынешней Звезде, напечатав три последние стиха моей элегии… Что ж она подумает? Обязана ли она знать, что она мною не названа… что элегия доставлена тебе Бог знает кем, и что никто не виноват. Признаюсь, одной мыслью этой женщины дорожу я более, чем мнениями всех журналов на свете»[352].

К Гурзуфу, кажется, относится и стихотворение: О дева роза, я в оковах, в котором Пушкин говорит о соловье, влюблённом в розу. По всему вероятию, он писал там и свои замечания о донских и черноморских козаках, упоминаемые им в письме к брату и теперь утраченные, и там же занялся и набросал первые отрывки новой поэмы, Кавказский Пленник[353].

Пушкин прожил на южном берегу три недели, если не ошибаемся, до второй половины сентября. Как ни хороша была тамошняя жизнь, но срок отпуска кончался. Раевский должен был возвратиться на службу в Киев. Вместе с сыном и Пушкиным он поехал вперёд; семейство его осталось на время в Гурзуфе, и соединилось с ним, кажется, в Бахчисарае. Путь лежал по крутым скалам Кикениса. «По горной лестнице взобрались мы пешком,— пишет Пушкин к Дельвигу,— держа за хвост татарских лошадей наших. Это забавляло меня чрезвычайно и казалось каким-то таинственным восточным обрядом. Мы переехали горы, и первый предмет, поразивший меня, была берёза, северная берёза! Сердце моё сжалось: я начал уж тосковать о милом полудне, хотя всё ещё находился в Тавриде и ещё видел и тополи и виноградные лозы, Георгиевский монастырь и его крутая лестница к морю оставили во мне сильное впечатление. Тут же видел и баснословные развалины храма Дианы. Видно, мифологические предания счастливее для меня воспоминаний исторических: по крайней мере тут посетили меня рифмы». Пушкин разумеет своё послание к Чадаеву: К чему холодные сомненья, под которым находим отметку: «С морского берега Тавриды», и в двух стихах которого дан отчёт о тогдашнем состоянии души его:

Но в сердце, бурями смиренном,

Теперь и лень и тишина[354].

«В Бахчисарай,— продолжает он,— приехал я больной. Я прежде слыхал о странном памятнике влюблённого хана. К[355] поэтически описывала мне его, называя la fontaine des larmes[356]. Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан: из заржавой железной трубки по камням падала вода. Я обошёл дворец с большой досадой на небрежение, в котором он истлевает, и на полуевропейские переделки некоторых комнат, N. N. почти насильно повёл меня, по ветхой лестнице, в развалины гарема и на ханское кладбище.

Но не тем

В то время сердце полно было…

Лихорадка меня мучила».

Пока Пушкин странствовал, во внешнем положении его устроилась новая перемена, как и прежде, случайная и также благоприятная. Возвращаться из Крыма пришлось ему не в Екатеринослав, откуда отпустил его Инзов, a в Бессарабию, в город Кишинёв. Тогдашний наместник Бессарабской области, А. Н. Бахметев, испросил себе продолжительный отпуск, для излечения от ран, а должность его, 15 июня 1820 года, поручена была временно Инзову, который, переехав в Кишинёв, перевёл туда и попечительный комитет о колонистах Южного края[357]. Читатели убедятся из дальнейшего рассказа нашего, как важно было для Пушкина это обстоятельство: вместо однообразной губернской жизни он очутился почти в пограничном городе, с самым пёстрым населением, представлявшим множество предметов для его наблюдательности, познакомившим его с разнохарактерными явлениями русской жизни. Кавказ и Крым воспитали в Пушкине чувство любви к природе, обогатив его душу великолепными образами внешнего мира; кишинёвская жизнь развернула перед ним во всей пестроте и разнообразии мир людских отношений и связей: там по преимуществу познакомился он с жизнью и приобрёл познание человеческого сердца, которое бывает так нужно писателю.

В Кишинёв он приехал не прямо из Крыма. Ему, вероятно, не хотелось скоро расстаться с Раевскими, и он проводил их ещё до Киевской губернии, до села Каменки, где жила мать старика Раевского, урождённая графиня Самойлова, во втором браке Давыдова[358]. С нею жили два её сына от этого брака, Александр и Василий Львовичи, из которых первый был женат на весёлой и любезной француженке, графине Грамон. Пушкин с нею очень скоро сошёлся; но это первое посещение Каменки было непродолжительно.

В последних числах сентября Пушкин прибыл на житьё в Кишинёв, как видно по письму его к брату, в котором он описывал своё путешествие: оно писано на первых порах кишинёвской жизни, 24 сентября 1820 г. «Теперь я один, в пустынной для меня Молдавии»,— замечает Пушкин. Но вскоре Кишинёв перестал быть для него пустынею. Прежде всего следует сказать об отношениях его к Инзову, которые теперь только и начались, потому что в краткий срок Екатеринославской жизни Пушкин едва успел с ним познакомиться. Иван Никитич Инзов (1768—1845) был питомец князя Николая Никитича Трубецкого, памятного своею дружескою связью с типографщиком Новиковым и с мартинистами Екатерининского века. Инзов образовался и служил в молодости адъютантом при князе Н. В. Репнине, тоже мартинисте. Он усвоил себе лучшие качества этих людей, вполне определённый образ мыслей, любовь к просвещению, мягкость нрава, чрезвычайное доброжелательство и человеколюбие. Так называемые иностранные поселенцы Южного края, и особенно отошедшие от нас недавно болгаре, до сих пор почитают память этого доброго начальника. В болгарских поселениях, в возникшем под его попечительством Болграде (1822) и теперь, во многих семействах, сберегаются портреты Ивана Никитича. Имя его с признательностию помянется в будущей истории наших сношений с славянскими братьями. Но Инзов, вероятно, чужд был нынешних понятий о племенном сближении; он хлопотал и пёкся о сербах и болгарах по чувству долга и по внушению прекрасной души своей. Это был человек не хитрого разума, простой в обращении, не умевший говорить красно и громко; но его искренняя приветливость, уменье уживаться с людьми и мирить их, неподкупная честность и прямота характера заслужили ему любовь подчинённых и уважение людей равных и начальства. Сверх того Инзов был очень образован и начитан, занимался историей, естественными науками, собирал рукописи. Он тотчас оценил молодого Пушкина, чутьём сердца поняв высокое благородство его природы, и вместо того, чтобы быть строгим надзирателем за его поведением, сделался снисходительным и попечительным заступником. Выше упомянуто, что Пушкин явился к нему с письмом от гр. Каподистрии; что это было за письмо, нам неизвестно[359]; но можно догадываться, что чья-нибудь дружеская предусмотрительность (Энгельгардта или Карамзина, который мог встречаться с Инзовым ещё в прошлом веке, у Н. И. Новикова) указала высшему начальству на Инзова, как на человека, к которому всего лучше было послать Пушкина. Поэт, столь щекотливый в сношениях вообще с людьми, и особливо с поставленными выше его, никогда не имел причины пенять на своего начальника, напротив, отзывался о нём с нежным участием, а Инзов, в свою очередь, очень жалел, когда потом Одесса переманила к себе Пушкина и когда он уехал от него к гр. Воронцову.

В Кишинёве вся власть соединялась в руках Инзова: кроме должности полномочного наместника Бессарабской области, он с июля месяца 1822 года правил всем Новороссийским краем, так как тамошний генерал-губернатор, граф Ланжерон, тоже отпросился в долгий отпуск к водам. Для нас это обстоятельство важно потому, что, живя при Инзове, Пушкин (хотя, вероятно, и не имел никаких служебных обязанностей) находился в средоточии управления обширным и важным краем, знал из первых рук всё, что делалось в тех местах, а Бессарабия и вообще Новороссия в то время представляли много любопытного. Пушкин впоследствии имел полное право жалеть об истреблении своих тогдашних записок. Так, например, греческое восстание и меры нашего правительства по отношению к этому событию были во всех подробностях известны Пушкину, что видно, между прочим, из его рассказа Кирджали, отчасти слышанного им от правителя канцелярии Инзова, М. И. Лекса[360].

Бессарабия всего только восемь лет как поступила под власть России; Инзов был вторым её наместником. Под турецким управлением и долго после Кишинёв оставался большим хутором; у тамошних простолюдинов он до сих пор слывёт под именем Кишлá, что по-молдавански, говорят, значит овчарня. Он был выбран средоточием власти по указанию знаменитого экзарха Гавриила Бодони, который и учредил в тамошнем монастыре свою митрополию. Кишинёв лежит в середине области, на рубеже степной и горной Бессарабии[361], почти на границах двух губерний, Херсонской и Подольской. Во время Пушкина он состоял почти из одного, так называемого, старого города, раскинутого по плоским и грязным берегам небольшой реки Быка, с тесными, кривыми улицами, грязными базарами, низенькими лавками и небольшими домиками, крытыми черепицей, но зато со множеством садов из пирамидальных тополей и белых акаций. В старом городе всё время и жил Пушкин. Нынешний верхний, правильный или новый город, построенный на плоской возвышенности, тогда ещё только возникал: там находилась митрополия, два-три хороших дома, в том числе дом Крупянского, где помещались театр и присутственные места и целый особый квартал Булгария, занятый недавними переселенцами-болгарами.

Население Кишинёва, в то время, было до чрезвычайности пёстрое. Главную массу составляли, если не ошибаемся, молдаване, жиды и болгаре; но тут же жили греки, турки, наши малороссияне, немцы; попадались и караимы, арнауты, французы и даже итальянцы, каждый с своим говором, с своими обычаями, в своих нарядах. Настоящих русских переселенцев было ещё мало. Большую часть русского населения составляли солдаты и чиновники. Военный постой ещё более разнообразил картину. Бессарабская область занята была корпусами второй армии.

Кишинёвское общество, посреди которого Пушкин проводил большую часть времени, слагалось также из нескольких довольно резких отделов. Тут были прежде всего чиновники местного управления, адъютанты Инзова и его канцелярия. Правителем её был Лекс, впоследствии товарищ министра внутренних дел. Как-то в разговоре при Пушкине назвали Лекса:

Михаил Иваныч Лекс —

Прекрасный человек-с.

быстро подхватил Пушкин, и это присловье надолго оставалось при имени Лекса. Из чиновников, состоявших при Инзове, Пушкин особенно был дружен с недавно умершим Николаем Степановичем Алексеевым, переведённым на службу в Кишинёв из Москвы, и с ним вместе часто посещал чиновника горного ведомства Эльфректа, страстного охотника до старинных монет. Из местных властей следует упомянуть ещё о вице-губернаторе Крупянском и другом Алексееве, областном почтмейстере.— Второй отдел кишинёвского общества составляли молдаванские бояре, одни занимавшие должностные места в городе, как, напр., из знакомых Пушкина губернатор Катакази, женатый на сестре кн. А. Ипсиланти, и член верховного правления Егор Кирилович Варфоломей; другие просто зажиточные помещики, жившие в Кишинёве для удовольствия: Прункул, Балш и другие.— В третьем, самом замечательном для нас отделе, были люди военные. В Кишинёве квартировал тогда штаб 16-й пехотной дивизии, принадлежавшей к 6-му корпусу второй армии (корпусный командир — Сабанеев в Тирасполе). Начальником этой дивизии, следовательно, первым военным лицом в городе, был, до половины 1822 г., генерал-майор М. Ф. Орлов, перед тем служивший в Киеве начальником корпусного штаба при H. Н. Раевском. Одною из бригад дивизии, состоявшей под начальством Орлова, тоже до половины 1822 года, командовал Павел Сергеевич Пущин, человек весьма образованный и начитанный, служивший прежде в гвардейском Семёновском полку и почитавшийся масоном. Из состоявших при Орлове штаб-офицеров следует назвать, как более или менее близких знакомцев Пушкина — Друганова, Колокуцкого, Охотникова, Липранди и дивизионного квартермистра Владимира Петровича Горчакова, воспитанника московской Муравьёвской школы колонновожатых. Кроме этих лиц, из Тульчина, где жил главнокомандующий 2-й армии, граф Витгенштейн, приезжали в Кишинёв для съёмки планов новоприобретённого края и проживали там офицеры генерального штаба, из которых назовём двоюродных братьев Полторацких: Алексея Павловича и Михаила Александровича (с первым Пушкин был очень близок), Валерия Тимофеевича Кека, и за последние месяцы кишинёвской жизни Пушкина — Александра Фомича Вельтмана. Надо заметить, что Кишинёв лежит на пути военных сообщений: из Бендер, Тирасполя, Тульчина, Херсона и других мест являлись туда генералы и офицеры по делам службы или проездом. Поблизости расположен был и 7-й корпус, входивший в состав второй армии. Так, например, в апреле 1821 г. зачем-то приезжал из Тульчина адъютант гр. Витгенштейна П. И. Пестель, о котором в бумагах Пушкина уцелела заметка: «Утро провёл с П<естелем>. Умный человек во всём смысле этого слова. Mon coeur est matérialiste, mais ma raison s’y refuse[362]. Мы имели с ним разговор метафизический, политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю»[363]. К кишинёвским гостям, вероятно, принадлежал и нынешний посол в Париже П. Д. Киселёв, тогдашний начальник штаба 2-й армии при гр. Витгенштейне. Познакомившись ещё в Петербурге, Пушкин в это время, кажется, сблизился с ним. Наконец, в числе постоянных жителей Кишинёва, за первое время тамошней жизни Пушкина, должно упомянуть также о семействе покойного молдавского господаря, кн. Ипсиланти, состоявшем из вдовы княгини, из дочери, бывшей за губернатором Катакази, и нескольких братьев, флигель-адъютанта, безрукого князя Александра, князей Николая, Георгия и Дмитрия, которые все находились в русской службе. Пушкин был вхож и ним в дом[364].

Со всеми из названных лиц Пушкин был в беспрерывных сношениях, и более или менее в дружеских связях. По своей живой, общительной природе он никогда не мог быть одиночкой, всегда любил многолюдные собрания, постоянно являлся на кишинёвских вечерах и балах и на холостых пирушках военной молодёжи:

Я с трепетом на лоно дружбы новой,

Устав, приник ласкающей главой[365].

Приступая теперь к рассказу о жизни Пушкина в Кишинёве, я весьма затрудняюсь соблюдением строгой хронологической последовательности, которая, по моему мнению, составляет первейшее условие при передаче биографических материалов. Затруднение это происходит главнейшим образом от скудости и отрывочности имеющихся сведений. Да и вообще чрезвычайно трудно схватить главные черты рассеянной, тревожной и разнообразной кишинёвской жизни Пушкина. Писем, этих фотографических снимков жизни, у нас очень мало, а какие и дошли до нас, те большею частью одного литературного содержания.

Сколько известно, Пушкин прожил в Кишинёве около трёх лет, с последних чисел сентября 1820 г. до весны 1823-го; в этот срок, как видно будет ниже, он очень часто отлучался, то в Киев и Каменку, то в Одессу и степи. Приехав в Кишинёв, он остановился в одной из тамошних глиняных мазанок, у русского переселенца Ивана Николаева, состоявшего при квартирной комиссии и весьма известного в городе смышлёного мужика. Но Инзов скоро позаботился о лучшем для него помещении. Он дал ему квартиру в одном доме с собою. Дом этот, принадлежавший боярину Доничу и нанимавшийся для наместников на городские деньги, находится в конце старого Кишинёва, на небольшом возвышении. В то время он стоял одиноко, почти на пустыре. Сзади примыкал к нему большой сад, расположенный на скате, с виноградником. Кому любопытно, тот может найти вид его при Одесском Альманахе 1840 года. Развалины до сих пор целы[366]. Это было довольно большое двухэтажное здание, вверху жил сам Инзов, внизу двое-трое его чиновников. При доме в саду находился птичий двор со множеством канареек и других птиц, до которых наместник был большой охотник. Рассказывают, что Пушкин из шалости и желая подтрунить над целомудрием своего старого начальника-холостяка, нашёл средство выучить одну из его сорок каким-то нескромным словам[367]. Пушкину отведены были две небольшие комнаты внизу, сзади, направо от входа, в три окна с железными решётками, выходившие в сад. Вид из них прекрасный, по словам путешественников, самый лучший в Кишинёве. Прямо под скатом, в лощине, течёт речка Бык, образуя небольшое озеро. Левее — каменоломни молдаван, а ещё левее новый город. Вдали горы с белеющимися домиками какого-то села. Стол у окна, диван, несколько стульев, разбросанные бумаги и книги, голубые стены, облепленные восковыми пулями, следы упражнений в стрельбе из пистолета, вот комната, которую занимал Пушкин. Другая, или прихожая, служила помещением верному и преданному слуге его Никите, который, между прочим, остался в памяти кишинёвских его приятелей по двум стихам какого-то шуточного стихотворения:

Дай, Никита, мне одеться:

В митрополии звонят.

Это значило, пора идти к обедне, в новый верхний город. В этом-то доме Пушкин прожил почти всё время; он оставался там и после землетрясения 1821 года, от которого треснул верхний этаж, что заставило Инзова на время переместиться в другую квартиру. Воображению Пушкина могла даже казаться заманчивою жизнь под развалинами. Впрочем, большую часть дня он обыкновенно проводил где-нибудь в обществе, возвращаясь к себе ночевать и то не всегда, и проводя дома только утреннее время за книгами и письмом. Стола, разумеется, он не держал, а обедывал у Инзова, у Орлова, у гостеприимных кишинёвских знакомых своих и в трактирах. Так, в первое время, он нередко заходил в так называемый Зелёный трактир в верхнем городе, недалеко от митрополии. Там прислуживала молодая молдаванка Марионилла, и одну из её песен Пушкин переложил в русские стихи — это Чёрная шаль[368].

По приезде в Кишинёв Пушкин уже застал там Михаила Фёдоровича Орлова. Они сошлись, вероятно,, ещё в Киеве или в Петербурге, где Пушкин был довольно близко знаком с его родным братом, недавно умершим князем Алексеем Фёдоровичем, которому и написал в 1818 году известное послание:

О ты, который сочетал

С душою пылкой, откровенной,

Любезность, разум просвещенный и пр.

Раевские, без сомнения, поручали Пушкина вниманию Орлова; но он и сам рад был знакомству с поэтом. Орлов славен своим горячим участием ко всему, что выступает из обыкновенной будничной жизни. Страсть к просвещению (он занимался в Киеве делами библейского общества), страсть к словесности и науке (он участвовал в Арзамасском обществе под именем Рейна и писал сочинение о финансах), страсть к искусствам (он был основателем московской школы живописи и ваяния), наконец к высокой политической деятельности всю жизнь волновали эту благородную душу. Под Аустерлицем он храбро дрался и, получив знак отличия в одно время с вестью о том, что бой проигран, горько заплакал. Участник 1812 года и заграничных войн, он был близко известен Государю, первый из русских вступил в Париж и договаривался о сдаче его, которую потом описал в особой записке[369]. Около 1820 года была самая живая пора его деятельности; его недаром называли цветом русских генералов. Он заботился о распространении грамотности между солдатами, старался смягчить грубые отношения к подчинённым, за что вскоре и пострадал. В Кишинёве он построил манеж и в новый 1822 год дал в нём большой завтрак, на котором, сверх обыкновения, были угощены, тут же, в одних стенах с начальством, все нижние чины. На первых порах знакомства Пушкин писал о нём к Чаадаеву: «Le seul homme que j’aie vu qui est heureuxà force de vanité»[370], что, к сожалению, говорят, до некоторой степени верно[371], но этот отзыв не помешал впоследствии Пушкину ценить и любить Орлова. Они теснее сблизились в 1821 г., когда Орлов женился на старшей дочери Раевского, Екатерине Николаевне, любезной и высокоуважаемой приятельнице Пушкина по Юрзуфу. Орлов занимал в новом Кишинёве два большие дома; у него, как у начальника, постоянно собирались военные люди, и кроме того приезжали и гащивали Раевские, Давыдовы и родной брат его Фёдор Фёдорович, великан ростом, георгиевский кавалер, без ноги по колено, которого, как кажется, Пушкин хотел потом изобразить героем романа из русских нравов. Пушкин целые дни проводил в умном и любезном обществе, собиравшемся у М. Ф. Орлова, и там-то, за генеральскими обедами, слуги обносили его блюдами, на что он так забавно жалуется. Беседа опять-таки шла на французском языке. «Пиши мне по-русски,— требует Пушкин от брата в письме от 27 июня 1821 г.,— потому что, слава Богу, с моими… друзьями я скоро позабуду русскую азбуку». Свобода обращения, смелость, а иногда резкость ответов, небрежный наряд Пушкина, столь противоположный военной форме, которая так строго наблюдалась и наблюдается в полках, всё это не раз смущало некоторых посетителей Орлова. Однажды кто-то заметил генералу, как он может терпеть, что у него на диванах валяется мальчишка в шароварах. Орлов только улыбался на такие речи; но один раз полушутя он сказал Пушкину, пародируя басню Дмитриева (Башмак мерка равенства).

Твои, мои права одни,

Да мой сапог тебе не впору.

«Эка важность, сапоги! — возразил Пушкин,— если меряться, так у слона больше всех сапоги». Этим всё и кончилось, и размолвки между ними никогда не было[372].

В первых числах ноября 1820 года кочевая труппа немецких актёров давала представление в бедном Кишинёвском театре, кое-как освещённом сальными свечами. В числе посетителей находился молодой офицер генерального штаба В. П. Горчаков, недавно приехавший на службу к Орлову, и из своих кресел наблюдал новое для него общество. «В числе многих,— рассказывает он,— особенно обратил моё внимание вошедший молодой человек, небольшого роста, но довольно плечистый и сильный, с быстрым и наблюдательным взором, необыкновенно живой в своих приёмах, часто смеющийся в избытке непринуждённой весёлости, и вдруг неожиданно переходящий к думе, возбуждающей участие. Очерки лица его были неправильны и некрасивы, но выражение думы до того было увлекательно, что невольно хотелось бы спросить: что с тобою? какая грусть мрачит твою душу? Одежду незнакомца составляли чёрный фрак, застёгнутый на все пуговицы, и такого же цвета шаровары. Кто бы это, подумал я, и тут же узнал от Алексеева, что это Пушкин, знаменитый уже певец Руслана и Людмилы. После первого акта какой-то драмы, весьма дурно игранной, Пушкин подошёл к нам; в разговоре с Алексеевым он доверчиво обращался ко мне, как бы желая познакомиться». Замечание Горчакова, что игру актёров разбирать нечего, что каждый играет дурно, а все вместе очень дурно, рассмешило Пушкина; он начал повторять эти слова и тут же вступил с ним в разговор, содержание которому дали воспоминания о петербургских артистах, о Семёновой, Колосовой и других. Поэт невольно задумался. «В этом расположении духа он отошёл от нас,— замечает В. П. Горчаков,— и пробираясь между стульев со всею ловкостью и изысканною вежливостью светского человека, остановился перед какою-то дамою… мрачность его исчезла; её сменил звонкий смех, соединённый с непрерывною речью… Пушкин беспрерывно краснел и смеялся; прекрасные его зубы выказывались во всём блеске, улыбка не угасала».

На другой день они опять встретились у М. Ф. Орлова. «В это утро,— продолжает новый знакомец Пушкина,— много было говорено о молдаванской песне Чёрная шаль, на днях им только написанной. Не зная самой песни, я не мог участвовать в разговоре. Пушкин это заметил и, по просьбе моей и Орлова, обещал мне прочесть её; но, повторив в разрыв некоторые строфы, вдруг схватил рапиру и начал играть ею: припрыгивал, становился в позу… В эту минуту вошёл Друганов. Пушкин, едва дав ему поздороваться с нами, стал предлагать ему биться. Друганов отказался, Пушкин настоятельно требовал, и как живой ребёнок стал шутя затрогивать его рапирой. Друганов отвёл рапиру рукой, Пушкин не унимался; Друганов начинал сердиться. Чтоб предупредить раздор новых моих знакомых, я снова попросил Пушкина прочесть мне молдаванскую песню. Пушкин охотно согласился, бросил рапиру и начал читать с большим одушевлением: каждая строфа занимала его, и, казалось, он вполне был доволен своим новорождённым творением… „Как же, заметил я, вы говорите: в глазах потемнело, я весь изнемог, и потом: вхожу в отдалённый покой?“ — „Так что ж,— прервал Пушкин с быстротою молнии, вспыхнув сам, как зарница,— это не значит, что я ослеп“. Сознание моё, что это замечание придирчиво, что оно почти шутка, погасило мгновенный взрыв Пушкина, и мы пожали друг другу руки. При этом Пушкин, смеясь, начал мне рассказывать, как один из кишинёвских армян сердится на него за эту песню». Читатели припомнят стих:

Неверную деву лобзал армянин.

В это время М. Ф. Орлов по должности ездил осматривать пограничную, охранительную линию по Дунаю и Пруту. Он возвратился в Кишинёв 8 ноября. Офицеры поспешили ему представиться, это же был день его имянин. Вместе с другими пришёл и Пушкин. В. П. Горчаков передаёт эту встречу. «Орлов обнял Пушкина и тотчас же стал декламировать: Когда легковерен и молод я был. В числе кишинёвских новостей ему уже переданы были новые стихи. Пушкин засмеялся и покраснел. „Как, вы уже знаете?“ — спросил он. „Как видишь“,— отвечал тот. „То есть, как слышишь“,— заметил Пушкин смеясь. Генерал на это замечание улыбнулся приветливо. „Но шутки в сторону,— продолжал он,— а твоя баллада превосходна, в каждых двух стихах полнота неподражаемая“,— заключил он, и при этих словах выражение его лица приняло глубокомысленность знатока-мецената».

В декабре того же года В. П. Горчаков проезжал через Киев: там уже твердили и повторяли наизусть молдаванскую песню.

В конце 1820 года, в Кишинёве Пушкин написал ещё два небольшие стихотворения несравненно выше Чёрной шали, это — Виноград[373] и Дочери Карагеоргия. По поводу первого из них можно вспомнить, что любоваться виноградом Пушкин мог из окон своей кишинёвской комнаты:

Мне мил и виноград на лозах,

В кистях созревший под горой,

Краса моей долины злачной,

Отрада осени златой,

Продолговатый и прозрачный,

Как персты девы молодой.

Что касается до превосходных стихов к дочери Сербского князя, я не знаю наверно, был ли Пушкин знаком с нею, или писал только по слухам. Понятно, что его поэтическое внимание остановилось на грозном образе пастуха-героя, освободителя своей родины. Чёрный Георгий, за три года перед тем погибший от руки убийц, жил некоторое время в России, а его семейство долго потом оставалось, если не ошибаюсь, в городе Хотине, недалеко от Кишинёва. Подобно Стеньке Разину, Пугачёву, Мазепе, Кирджали, Дон-Жуану, этот герой с характером разбойника поразил воображение нашего Пушкина. В послании к его дочери метко схвачена физиономия:

Гроза луны, свободы воин,

Покрытый кровию святой;

Чудесный твой отец, преступник и герой,

И ужаса людей и славы был достоин.

Рассказы о Карагеоргии Пушкин мог слышать от русских офицеров, в последнюю Турецкую войну сражавшихся вместе с сербами и в Сербии, а особливо от своего кишинёвского знакомца, отставного драгунского полковника Алексея Петровича Алексеева. Этот Алексеев, старый служака и георгиевский кавалер, был человек весьма оригинальный и добродушный. Вечно в полной форме, он нарочно отклонял от себя повышение по своей службе в почтовом ведомстве, чтобы не менять своего любимого и дорогого мундира. Будучи областным почтмейстером, он первый узнавал все новости и любил делиться ими. Кроме того он охотно рассказывал про свою славную военную службу. Пушкин довольно часто бывал у него и впоследствии породнился: брат жены Алексеева, Н. И. Павлищев женился на сестре Александра Сергеевича. Вообще надо заметить, что в Кишинёве Пушкин встречал болгар и сербов, обращал на них внимание, и оттого, может быть, с таким умением перекладывал впоследствии песни славян[374].

Новый 1821 год он встретил, кажется, в Кишинёве; но в феврале видим его в Киеве, куда он уехал, без сомнения, чтоб повидаться с Раевскими. Туда ещё долго рвалась душа его. Кто-то из знакомых, неожиданно встретясь с ним в Киеве, спросил, как он попал туда. «Язык до Киева доведёт»,— отвечал Пушкин, намекая на причину своего удаления из Петербурга. В Киеве, 8 февраля 1821 г., написал он свои стихи Земля и море, из которых видно, что мысль его всё ещё жила у берегов Тавриды; 14 февраля написана Муза (В младенчестве моём она меня любила)[375]. К этой же поре следует отнести стихотворение Желание, очевидно вызванное свиданием с Раевскими, и всё проникнутое воспоминанием о Юрзуфе:

Скажите мне, кто видел край прелестный,

Где я любил, изгнанник неизвестный?..

Приду ли вновь, поклонник Муз и мира,

Забыв молву и света суеты,

На берегах весёлого Салгира

Воспоминать души моей мечты?

В моих руках Овидиева лира,

Счастливая певица красоты,

Певица нег, изгнанья и разлуки,

Найдёт ли вновь свои живые звуки?[376]

Конец февраля месяца Пушкин провёл опять в Каменке у Давыдовых, и в это время сблизился с женою Александра Львовича, как это видно из стихов к Аглае, весьма любопытных в биографическом отношении:

Я притворился, что влюблён,

Вы притворились, что стыдливы… [377][378]

20 февраля в Каменке он оканчивает Кавказского Пленника, а 22 числа того же месяца пишет стихи: Я пережил свои желанья, при которых в рукописи пометка: «Из поэмы Кавказ».

Кавказский Пленник, по нашему мнению, весьма важен по отношению к внутренней жизни сочинителя. Поэма, собственно, состоит из двух, довольно резко отделяющихся частей: с одной стороны — описания Кавказа, которые суть не что иное, как отчёт недавно совершённого путешествия, и которыми Пушкин был впоследствии недоволен, называя их голиковской прозой в сравнении с поэзией кавказской природы; с другой — характер героя. В этом характере, без сомнения, есть некоторые, если не черты, то временные ощущения поэта. Пушкин тогда ещё был слишком молод, чтобы совершенно отвлекаться от своей личности и в изображение своих героев не вносить собственных чувств. Конечно, тут участвовало влияние Байрона, с которым он тогда был уже знаком; но по свойству молодого творчества, увлекаясь своим созданием, поэт невольно поддавался тому настроению, которое хотел описать в главном лице поэмы. Тут особенно любопытны откинутые в печати эпиграфы Кавказского пленника[379], явно указывающие на собственное элегическое состояние, которым проникнуты и другие его произведения 1821 года. Уныние осталось на душе от неудовлетворённой любви; оживив в своём воображении жизнь на Кавказе и в Крыму, он жалеет о ней и стремится туда думою. Наконец, посылая Пленника В. П. Горчакову, он прямо говорит: «характер Пленника неудачен; это доказывает, что я не гожусь в герои романтического стихотворения»[380]. Пушкин недоволен был этой новой поэмой, сам лучше всех указывал на её недостатки, и всё-таки писал о Пленнике: «Признаюсь, люблю его, сам не зная за что; в нём есть стихи моего сердца». Мы, конечно, не имеем полной возможности следить за тайным ходом душевных настроений Пушкина; но смеем догадываться, что страсть, столь пламенная в Гурзуфе, теперь, за недостатком взаимности и вследствие разлуки, ослабела и простыла, оставив ему какое-то разочарование. Он, однако, очень дорожил волновавшим его чувством и долго таил про себя те поэтические заметки, в которых оно высказалось.

Внешним содержанием Кавказскому Пленнику послужил рассказ одного из московских его знакомых и дальнего родственника Немцова, человека, страстно любившего выдумывать про себя необыкновенные анекдоты и умевшего передавать их с правдоподобием и увлекательностью. Он однажды рассказывал при Пушкине, будто, живя на Кавказе, попался в плен к горцам и был освобождён черкешенкой, которая в него влюбилась. О таком происхождении Кавказского Пленника сам Пушкин передавал Жуковскому[381]. Может быть также, образ петербургской актрисы Истоминой, родом черкешенки, за которой Пушкин ухаживал в Петербурге и которую потом так блистательно вывел в Онегине, носился в его воображении, когда он писал Кавказского Пленника[382].

В первых числах марта Пушкин уже был опять в Кишинёве и жил безвыездно до мая. В эти дни два месяца он много работал. Вообще должно заметить, что только по наружности жизнь Пушкина могла казаться совершенно праздною и рассеянною; мы знаем, как плодотворны бывали для него и самые досуги. Но не одна поэтическая мысль его находилась в постоянной деятельности. В тиши своей комнаты он часто и много читал.

Младых бесед оставя блеск, и шум,

Я знал и труд и вдохновенье,

И сладостно мне было жарких дум

Уединённое волненье![383]

Выше упомянуто о библиотеке в Гурзуфе; в Киеве у Раевских и в Каменке у Давыдовых, без сомнения, тоже было довольно книг. Младший Раевский прислал ему с В. П. Горчаковым несколько книжек русских сказок. В Кишинёве он брал книги у Инзова, у Орлова, Пущина и всего чаще у Ивана Петровича Липранди, владевшего в то время отличным собранием разных этнографических и географических книг. В числе разнообразных сочинений, занимавших Пушкина в эту пору, прежде всего следует назвать Байрона, с которым он начал знакомство ещё в Петербурге, где учился по-английски и брал для того у Чадаева книжку Газлита: Рассказы за столом (Hazlite, Table talk[384]). Сам он признаётся, что, живя в Кишинёве, сходил с ума от Байрона. Другим его любимцем был тогда Овидий, которого он читал, вероятно, во французском переводе, потому что, по его же словам, по выходе из Лицея не раскрывал латинской книжки и мог только

Потолковать об Ювенале,

В конце письма поставить vale[385].

Элегии Овидия могли особенно нравиться Пушкину, между прочим и потому, что в собственной участи своей он любил находить некоторое сходство с судьбою римского поэта-изгнанника. Самая близость Овидиополя напоминала о нём Пушкину.

Обыкновенно Пушкин почитал осеннее время наиболее благоприятным для своих литературных работ; весна, напротив, только раздражала его силы и лишала необходимого для занятий покоя. Но 1821-й год был в этом отношении исключением. Ни в одну весну, сколько знаем, ему не случалось трудиться так много, как этот год. Погостив у Раевских в Киеве, у Давыдовых в Каменке, он около трёх месяцев сряду прожил безвыездно в Кишинёве. Тут ему, вероятно, приходилось чаще прежнего оставаться дома: М. Ф. Орлов, в обществе которого он проводил обыкновенно целые дни, теперь уехал жениться в Киев. Может статься, что собрания у Орлова и памятные вечерние беседы в Каменке, где обсуживались разные общественные вопросы, заставляли молодого Пушкина пристальнее глядеть на самого себя и в то же время вообще направляли его мысли к занятиям умственным. Мы знаем, что уже в Лицее он начинал записывать важнейшие случаи своей жизни[386], и потом, когда один из его товарищей (Ф. Ф. Матюшкин) отправлялся в кругосветное плавание, он убедил его вести записки и подал совет, как следует вести их. По его собственным словам, он несколько раз принимался за ежедневные записки, но отступался из лености (V, 3). Весною 1821 года видим его снова за этою работою, как показывают уцелевшие отрывки тогдашнего дневника его, наприм. «3-го (апреля). Третьего дня хоронили мы здешнего митрополита; во всей церемонии более всего понравились мне жиды: они наполняли тесные улицы, взбирались на кровли и составляли там живописные группы. Равнодушие изображалось на их лицах; со всем тем ни одной улыбки, ни одного нескромного движения! Они боятся христиан и потому во сто крат благочиннее всех» (V, 9). Кроме того, тогда же в 1821 году, как сам он сказывает, начата им автобиография, которою потом он продолжал заниматься несколько лет сряду. Она, к несчастию, истреблена; по словам самого Пушкина, в ней говорил он «о людях, которые после сделались историческими лицами, с откровенностью дружбы или короткого знакомства» (V, 3).

К этому же, вероятно, времени следует отнести большой отрывок статьи его, писанной не для печати, о России в XVIII столетии: он уцелел в бумагах кишинёвского приятеля его H. С. Алексеева. Тут Пушкин широким взглядом обозревает историю нашего внутреннего развития, и теперь, через сорок лет, нельзя довольно надивиться, с какою меткостью, смелостью и трезвостью мысли судил 22-летний юноша. Так, напр., он утверждает, что отнятием имений у духовенства и ограничением монастырских доходов нанесён сильный удар просвещению народному. Вообще отрывок этот, к сожалению, до сих пор не весь изданный, показывает, как разнообразно и дельно было тогдашнее чтение Пушкина.

Читал он большею частию с пером в руках, очень часто делая про себя разные заметки и выписки.

Хранили многие страницы

Отметку резкую ногтей…

.  .  .  .  .  .  .  .  .  . душа

Себя невольно выражает

То кратким словом, то крестом,

То вопросительным крючком[387].

С каким увлечением Пушкин предавался иногда работе, видно из его обращения к своей чернильнице:

Как часто, друг веселья,

С тобою забывал

Условный час похмелья

И праздничный бокал.

Тут же он передаёт нам несколько подробностей о самом ходе своего творчества:

Заветный твой кристал

Хранит огонь небесный,

И под вечер, когда

Перо по книжке бродит,

Без всякого труда

Оно в тебе находит

Концы моих стихов,

И верность выраженья,

То звуков или слов

Нежданное стеченье,

То едкой шутки соль,

То странность рифмы новой,

Неслыханной дотоль.

Это писано 11-го апреля 1821 г. и, разумеется, не для печати. Пиеса оканчивается воспоминанием о Чадаеве, к которому в это самое время Пушкин писал большое послание (начато 6-го, кончено 20 апреля), столь замечательное не в одном художественном смысле, но и как душевная исповедь. Поэт рассказывает петербургскому другу о тогдашнем своём состоянии. Он был доволен этим произведением и вскоре отослал его в Петербург, где оно появилось в Сыне Отечества (№ 35), с полным именем Пушкина:

Врагу стеснительных условий и оков,

Не трудно было мне отвыкнуть от пиров,

Где праздный ум блестит, тогда как сердце дремлет,

И правду пылкую приличий хлад объемлет.

Оставя шумный круг безумцев молодых,

В изгнании моём я не жалел о них;

Вздохнув, оставил я другие заблужденья;

Врагов моих предал проклятию забвенья,

И сети разорвав, где бился я в плену,

Для сердца новую вкушаю тишину.

В уединении мой своенравный гений

Познал и тихий труд, и жажду размышлений.

Владею днём моим; с порядком дружен ум;

Учусь удерживать вниманье долгих дум;

Ищу вознаградить в объятиях свободы

Мятежной младостью утраченные годы,

И в просвещении стать с веком наравне.

Богини мира, вновь явились Музы мне

И независимым досугам улыбнулись.

Цевницы брошенной уста мои коснулись…

Вообще, нельзя не заметить, что Пушкин как-то отрезвел и успокоился на это время:

Прошла любовь, явилась Муза,

И прояснился тёмный ум;

Свободен, вновь ищу союза

Волшебных звуков, чувств и дум[388].

Приехав снова в Кишинёв, он хочет оправдаться перед друзьями, которые упрекали его за долгое молчание. В том же стихотворении к Чернильнице читаем:

Но здесь, на лоне лени,

Я слышу нежны пени

Заботливых друзей…

Оставь, оставь порой

Привычные затеи,

И дактиль и хореи

Для прозы почтовой…

Свои надежды, чувства,

Без лести, без искусства

Бумаге передай…

Болтливостью небрежной

И ветренной и нежной,

Сердца их утешай.

Нельзя при этом не обратить внимания на чрезвычайную силу сознания, которая проявляется у Пушкина в самых мелочах. Кто читал внимательно его письма к близким, людям, тот, верно, заметит, что в последних трёх стихах схвачен характер его дружеской переписки.

В это же самое время Пушкин посылает Д. В. Давыдову известные стихи:

Недавно я, в часы свободы.

Устав Наездника читал[389],

возобновляет сношения с петербургским приятелем своим Катениным и 5 апреля пишет ему письмо со стихами об актрисе Колосовой[390]. Ещё раньше, 23 марта, послано большое письмо к барону Дельвигу, прозой и стихами: «Что до меня, моя радость,— пишет Пушкин между прочим,— скажу тебе, что кончил я новую поэму Кавказский Пленник, которую надеюсь скоро вам прислать,— ты ею не совсем будешь доволен, и будешь прав. Ещё скажу тебе, что у меня в голове бродят ещё поэмы,— но что теперь ничего не пишу, а перевариваю воспоминания, и надеюсь набрать вскоре новые; чем нам и жить, душа моя, под старость нашей молодости, как не воспоминаниями?» «Друг мой, есть у меня до тебя просьба — узнай, напиши мне, что делается с братом. Ты его любишь, потому что меня любишь. Он человек умный во всём смысле слова, и в нём прекрасная душа. Боюсь за его молодость; боюсь воспитания, которое дано будет ему обстоятельствами его жизни и им самим — другого воспитания нет для существа, одарённого душою. Люби его; я знаю, что будут стараться изгладить меня из его сердца. В этом найдут выгоду; но я чувствую, что мы будем друзьями и братьями не только по африканской нашей крови». Пушкин, вероятно, подозревал, что домашние его станут твердить Льву Сергеевичу, чтобы он не брал примера с ссыльного брата. Между тем пример был соблазнителен: Лев Сергеевич сам принялся за стихи. Пушкин поспешил остановить его, вероятно заметив тотчас же отсутствие настоящего дарования. В этом случае дружеское чувство не ослепляло его, как в отношении к Дельвигу и к другим. Ещё от 24 сентября 1820 г. он писал брату: «Благодарю тебя за стихи; более благодарил бы тебя за прозу. Ради Бога, почитай поэзию доброй, умной старушкой, к которой можно иногда зайти, чтоб забыть на минуту сплетни, газеты и хлопоты жизни, повеселиться её милым болтаньем и сказками, но влюбиться в неё безрассудно».— Или в другом письме: «Если ты в родню, так ты литератор (сделай милость, не поэт)». Надо заметить, что именно в конце 1820 года Лев Сергеевич был исключён из Благородного пансиона при Педагогическом институте за то, что с товарищами побил одного из надзирателей[391]. Это обстоятельство, конечно, только умножило в Пушкине сердечное, нежное участие к судьбе брата.

Может быть, вскоре после того, и как нам кажется, в 1821 г., возвратясь из Каменки, он написал к брату то французское письмо, в котором излагает правила жизни, извлечённые, как он говорит, из собственного опыта. Письмо это крайне замечательно, не потому, чтобы Пушкин сам всегда следовал высказанным в нём правилам, а как изложение тогдашних его понятий о связях общественных. Нет сомнения, что эти убеждения были не тверды, и Пушкину случалось изменять им, но, во всяком случае, они искренни и необыкновенно важны для оценки его. Прежняя жизнь его заставляет думать, что он действительно мог извлечь их из собственного опыта. Недаром лучшие друзья предостерегали его от сношений со знатью. Приводим письмо вполне, в нашем переводе[392]. «В твои лета,— пишет Пушкин,— следует подумать об избираемом пути; я говорил тебе, почему военная служба, по моему мнению, лучше всех других. Во всяком случае твоим поведением надолго определится и мнение, которое о тебе составят и, может быть, твоё счастие».

«Ты будешь иметь дело с людьми, которых ещё не знаешь. С самого начала думай о них как только возможно хуже: весьма редко придётся тебе отставать от такого мнения. Не суди о них по своему сердцу, которое я считаю и благородным и добрым и которое вдобавок ещё молодо. Презирай их со всевозможною вежливостью; и тебя не будут раздражать мелкие предрассудки и мелкие страсти, на которые ты натолкнёшься при вступлении в свет».

«Будь со всеми холоден; чересчур сближаться всегда вредно; особливо берегись близких сношений с людьми, которые выше тебя, как бы ни были предупредительны. Их ласки тотчас очутятся у тебя на голове, и ты легко потерпишь унижение, сам того не ожидая».

«Не будь угодлив, и гони от себя прочь чувство доброжелательства, к которому ты, может быть, наклонен. Люди не понимают его и часто почитают за низость, потому что всегда рады судить о других по себе».

«Никогда не принимай благодеяния. Оно всего чаще выходит предательством. Не нужно покровительства, оно порабощает и унижает».

«Мне следовало бы также предостеречь тебя от обольщений дружбы, но я не смею черствить твою душу в пору самых сладких её мечтаний. Что касается до женщин, то мои слова были бы совершенно для тебя бесполезны. Замечу только, что чем меньше любишь женщину, тем больше вероятности обладать ею. Но такая потеха может быть уделом лишь старой обезьяны 18-го века[393]. Относительно женщины, которую ты полюбишь, желаю тебе от всего сердца обладать ею».

«Никогда не забывай умышленной обиды; тут не нужно слов, или очень мало; за оскорбление никогда не мсти оскорблением».

«Коль скоро твоё состояние или обстоятельства не дозволяют тебе блистать в свете, не думай скрывать своих лишений; лучше держись другой крайности: цинизмом в наготе его можно внушить к себе уважение и привлечь легкомысленную толпу, тогда как мелкие плутни тщеславия делают нас смешными и вызывают презрение».

«Никогда не занимай, лучше терпи нужду. Поверь, она не так страшна, как её изображают; гораздо ужаснее то, что, занимая, иногда поневоле можно подвергнуть сомнению свою честность».

«Правила, которые предлагаю тебе, добыты мною из горького опыта. Желаю, чтобы ты принял их от меня и чтоб тебе не пришлось извлекать их самому. Следуя им, ты не испытаешь минут страдания и бешенства. Когда-нибудь ты услышишь мою исповедь; она тяжела будет для моего тщеславия, но я не пощажу его, как скоро дело идёт о счастии твоей жизни»[394].

Так думал или так хотел думать Пушкин на 22-м году жизни. Столкновения с людьми успели охолодить от природы мягкое и доверчивое сердце его. Возвращаясь к нашему хронологическому рассказу, повторим замеченное выше, что именно в то время, о котором идёт у нас речь, т. е. весною 1821 года, видно, как Пушкин оглядывается на самого себя, хочет привести в порядок и мысли, и отношения, и дела свои. Самая наружность его несколько изменилась противу прежнего. До сих пор он ходил в молдаванской шапочке или фесе, с обритою головою — следствие горячки. Теперь, по замечанию одного приятеля, который с ним встретился после трёхмесячной отлучки, «фес заменили густые, тёмно-русые кудри, и выражение взора получило более определённости и силы»[395]. Такого рода минуты приходили к нему довольно часто, но молодость и пылкость брали своё, и он мигом выбивался из ровной колеи жизни.

Тогда жил некоторое время в Кишинёве поэт В. Г. Тепляков, впоследствии приобретший некоторую известность своими Фракийскими элегиями и книгою Воспоминания о Болгарии. Пушкин с ним сблизился. Они вместе восхищались Байроном. В обыкновенной жизни Тепляков был большой оригинал, ходил в каком-то странном наряде, и везде носил с собою тяжёлую дубинку с надписью: Memento mori. Пушкин прозвал его Мельмотом-скитальцем[396]. Тепляков также вёл дневник, и 1 апреля 1821 г. записал: «Вчера был у Александра Сергеевича. Он сидел на полу и разбирал в огромном чемодане какие-то бумаги. „Здравствуй, Мельмот, сказал он, дружески пожимая мне руку; помоги, дружище, разобрать мой старый хлам, да чур не воровать!“ Тут были старые, перемаранные лицейские записки Пушкина, разные неоконченные прозаические статейки, стихи и письма Дельвига, Баратынского, Языкова и других. Более часа разбирали мы все эти бумаги, но разбору конца не предвиделось. Пушкин утомился, вскочил на ноги и, схватив все разобранные и неразобранные нами бумаги в кучу, сказал: „Ну их к чёрту!“, скомкал их кое-как и втискал в чемодан».

Тепляков выпросил себе на память стихи Старица-пророчица и небольшую статью в прозе о Байроне. «Что тебе за охота возиться с дрянью,— заметил Пушкин: — статейка о Байроне не помню когда написана, а стихи Старица — лицейские грехи, я писал их для Дельвига. Пожалуй, возьми их, да чур нигде не печатать, рассержусь, прокляну навек»[397].

Заметка о Байроне важна в том отношении, что Пушкин хочет оправдать своего любимого поэта от обвинений в безверии[398]. Впоследствии Пушкин её переделал и она появилась в Литературной Газете Дельвига (1830, № 53). Любопытно, что Пушкин внимательно следил за жизнью Байрона и в одном отрывке из записок своих замечает: «Байрон много читал и расспрашивал о России. Он, кажется, любил её и хорошо знал её новейшую историю. В своих поэмах он часто говорит о России, о наших обычаях. Сон Сарданапалов напоминает известную политическую карикатуру, изданную в Варшаве во время Суворовских войн. В лице Нимврода изобразил он Петра Великого. В 1813 году Байрон намеривался через Персию приехать на Кавказ» (V, 22)[399].

Весною 1821 г. Пушкин был свидетелем события чрезвычайного и имевшего важное историческое значение. 11 марта кн. Александр Ипсиланти, с толпою сообщников, перешёл Прут, вступил в Молдавию и поднял знамя восстания против турок. Можно себе представить, как много было толков в Кишинёве, когда этот флигель-адъютант русской службы, приятель М. Ф. Орлова, пошёл воевать с целою Турецкою империею. Многие не могли поверить, чтоб из этого что-нибудь вышло. Пушкин один из первых понял и оценил всю важность начального греческого движения. «2 апреля, вечер провёл у Н. Д. Прелестная Гречанка,— отмечает он в своём дневнике.— Говорили об А. Ипсиланти; между пятью Греками я один говорил как Грек. Все отчаивались в успехе предприятия этерии; я твёрдо уверен, что Греция восторжествует и что 2.500.000 Турок[400] оставят цветущую страну Эллады законным наследникам Гомера и Фемистокла. С крайним сожалением узнал я, что Владимиреско не имеет другого достоинства кроме храбрости необыкновенной; храбрости достанет и у Ипсиланти» (V, 9). В Кишинёве с напряжённым вниманием ждали, чем кончится дело. Русские баталионы, под начальством Болховского, расставлены были на самом Пруте, на другом берегу которого происходила знаменитая схватка под Скулянами, и всё это в нескольких часах пути от Кишинёва. Война с Турцией казалась неизбежною; отношения к ней держались на волоске. Г. Анненков, имевший доступ к бумагам Пушкина, говорит (Материалы, стр. 95), что он вёл журнал греческого возрождения, но что вскоре бросил его. Если это было действительно так, то, может быть, этот журнал впоследствии пригодился Пушкину для его статьи об одном из участников молдавского движения, Кирджали. В ней находятся любопытнейшие подробности, собранные и записанные, очевидно, из первых рук. Ипсиланти изображён именно так, как его после обличила история. Набросанное Пушкиным описание дела под Скулянами имеет все достоинства подлинной исторической записки[401]. Рассказывая про арнаутов, бежавших в Россию после молдавского разгрома, Пушкин прибавляет: «Их можно всегда было видеть в кофейнях полутурецкой Бессарабии, с длинными чубуками во рту, прихлёбывающих кофейную гущу из маленьких чашечек» (V, 495).

Греки были разбиты, Молдавия успокоилась, и русские войска не двинулись в поход, как можно было ожидать. Наступило затишье, и Пушкин опять соскучился в Кишинёве. Его живому нраву необходима была частая смена впечатлений. Ещё в марте 1821 г. он пишет Дельвигу: «Скоро оставляю благословенную Бессарабию; есть страны благословеннее… разнообразие спасительно для души».

В половине мая видим его в Одессе. Просто ли захотелось ему воспользоваться близостью и взглянуть на новый, весёлый город, или ездил он туда для морского купанья, до которого был великий охотник, только Инзов дал ему новый отпуск, и 15 мая, как показывают его тетради, он пишет в Одессе эпилог к Кавказскому Пленнику и посвящение поэмы H. Н. Раевскому-сыну (Материалы Анненкова, стр. 80). Поэма действительно принадлежала Раевским, хотя Пушкин и замечает: «Н. и А. Раевские и я, мы вдоволь над ним посмеялись» (V, 29). Посвящение Кавказского Пленника, кажется нам, по стиху довольно небрежно и слабо в сравнении с самою поэмою.

Когда мне бедствия грозили,

Я при тебе ещё спокойство находил,

Я сердцем отдыхал: друг друга мы любили,

И бури надо мной свирепость утомили;

Я в мирной пристани богов благословил.

Нам ничего неизвестно об этой первой поездке Пушкина в Одессу; вероятно, она была непродолжительна[402].

В июле месяце, именно 18-го числа 1821 года, в Кишинёв пришло известие о смерти Наполеона (23 апреля ст. стиля). Нам теперь трудно составить понятие, как поразительна была эта весть для тогдашних людей. Целая эпоха, целый мир событий и воспоминаний сосредоточивались и олицетворялись в одном этом человеке, который и в далёкой ссылке, с своего острова, продолжал занимать современников своими отзывами и мнениями. Люди всё ещё прислушивались к голосу великого властелина. При нём всё необыкновенное казалось возможным. Чудесный пример его возбуждал отвагу в молодых людях; ибо никакое начинание не было дерзким в сравнении с его поприщем. Роковое значение Наполеона в судьбах нашего отечества ещё сильнее приковывало к нему внимание лучших русских людей. Пушкин привык с детства останавливать свои думы на нём, и в Лицее писал стихи по случаю возвращения его с острова Эльбы. С нашествием французов лично для Пушкина связывались яркие воспоминания его лицейской жизни. Теперь, когда не стало этого властителя его дум, он соединил в одном произведении всё, что накопилось в течение лет от размышлений о нём и от разнообразного чтения о Наполеоне. Стихи Чудесный жребий совершился по внешним приёмам вышли чем-то вроде оды. Что касается внутреннего содержания, то можно смело утверждать, что нигде в Европе, ни тогда, ни долго после, не было сказано о Наполеоне ничего лучшего и благороднейшего. Надо припомнить, что Пушкину в этом случае предстояла особенная трудность. Кто не писал о Наполеоне, кто не клял его памяти? Можно собрать целые тома русских стихотворений о нём, и Пушкину пришлось писать на эту, по-видимому избитую, тему[403]. Надо было или вовсе не приниматься, или создать что-нибудь особенное. Высоконравственная мысль оды уже одна делает величайшую честь поэту. В последней строфе он захотел придать кончине Наполеона современный политический смысл. Впрочем, эту последнюю идею, о невозможности после Наполеона всемирного владычества, Пушкин думал развить в особом стихотворении, которое не кончено им, но, по справедливому замечанию Анненкова, принадлежит несомненно к тому же времени и вызвано известием о смерти великого человека. Этот превосходный отрывок стихотворения, в котором Наполеон сопоставлен с императором Александром, и как можно наверное догадываться, должен был передать ему завещание о свободе мира, особенно любопытен для нас теми строфами, в которых описана физиономия Наполеона. Они показывают, как Пушкин прилежно вглядывался в его портреты и как глубоко его образ запечатлелся в душе нашего поэта:

Ни тучной праздности ленивые морщины,

Ни поступь тяжкая, ни ранние седины,

Ни пламень гаснущий нахмуренных очей,

Не обличали в нём изгнанного героя,

Мучением покоя

В морях казнённого — по манию царей.

Нет, чудный взор его, живой, неуловимый,

То вдаль затерянный, то вдруг неотразимый,

Как боевой перун, как молния сверкал;

Во цвете здравия и мужества и мощи

Владыке полунощи

Владыка Запада грозящий предстоял[404].

Не изданные доселе первые, прекраснейшие строфы отрывка свидетельствуют, что Пушкин следил внимательно за современными событиями. Самую мысль подал ему отчасти Жуковский в своих стихах, написанных в 1816 году для праздника английского посла лорда Каткарта, который торжествовал тогда годовщину отречения Наполеона:

И всё, что рушил он, природа

Своей красою облекла,

И по следам его свобода

С дарами жизни протекла[405].

Певец мира и любви, Жуковский как будто совестился обращаться с упрёками к великому и ещё живому человеку и не захотел потом перепечатать этой пиесы в собраниях своих сочинений. Стоит заметить, что тень Наполеона преследовала лучших русских поэтов: кроме Пушкина, который несколько раз обращался к нему, Наполеон внушил лучшие произведения Лермонтову, Тютчеву и Хомякову. Оно и понятно: русским людям легче других оценить великое явление западного мира. Им в этом случае принадлежит честь беспристрастия: в стихах названных поэтов о Наполеоне нет и следов народной ненависти и господствует полное примирение с прошедшим. Возвращаясь к Пушкину, надо сказать, что он долго не хотел напечатать своего стихотворения, сокращал и исправлял его, и выпустил в свет только в 1826 г., в первом собрании стихов своих.

Мы не имеем положительных сведений, где был и как проводил время Пушкин в течение остального лета и в начале осени 1821 года. Всего вероятнее, он продолжал жить в Кишинёве, куда тогда возвратился М. Ф. Орлов с молодою супругою, и где, кажется, были сборы и смотры войск. Пушкин куда-то собирался в дорогу, как видно по выражению в его письме к брату от 27 июня 1821 г.: «Пиши ко мне, покамест я ещё в Кишинёве». «Пиши же мне об новостях нашей словесности,— продолжает Пушкин: — Что такое Сотворение мира Милонова? Что делает Катенин? Он ли задавал вопросы Воейкову в С. О. прошлого года[406]? Кто на ны? Чёрная шаль тебе нравится, ты прав; но её чёрт знает как напечатали. Кто её так напечатал? Пахнет Глинкой. Если ты его увидишь, обними его братски, скажи ему, что он славная душа, и что я люблю его как должно». Надо напомнить читателям, что изо всех тогдашних литераторов только один Ф. Н. Глинка печатно выразил своё сочувствие ссыльному поэту, в особом послании к нему, появившемся в Сыне Отечества 1820 г. (№ 38).

Кто-то другая сделалась предметом любви Пушкина, и он снова в грустном расположении: 23 августа этого года написана элегия:

Умолкну скоро я, но если в день печали

Задумчивой игрой мне песни отвечали;

Но если юноши, внимая молча мне,

Дивились долгому любви моей мученью…

и потом, в ночь с 24 на 25 августа, тоже элегические стихи:

Мой друг, забыты мной следы минувших лет

И юности моей мятежное теченье…

Не требуй от меня опасных откровений.

Сегодня я люблю, сегодня счастлив я…

Мы остановились на осени 1821 года. Пушкин в это время обжился в Кишинёве. Хотя мысли его постоянно рвались в Петербург и он беспрестанно ждал оттуда благоприятных для себя вестей, но эта надежда получить свободу не оправдывалась; до поры до времени он, по-видимому, мирился с своим положением и часто всею душою отдавался местным интересам. Понятие о тогдашнем Кишинёве можно отчасти составить вообще по нашим губернским городам: та же жажда новостей с севера, то же усердие следовать во всём последней моде, те же мелочи и иногда сплетни во взаимных отношениях. Но город, как мы уже заметили, был довольно оживлён, благодаря пестроте полуевропейского народонаселения, благодаря своему положению почти на границе империи и военному постою. Там были и театр и музыканты, и беспрестанно устраивались вечеринки и балы. Пушкин в первый раз в жизни очутился в такого рода среде и с любопытством стал наблюдать эту губернскую жизнь. Где только собиралось большое общество, он был тут. В отношении к молдаванам-боярам, первым лицам местного населения, Пушкин не умел иногда скрывать чувств своего превосходства и не в силах бывал также удерживаться от врождённой ему, русской насмешливости; но всё же он посещал их за неимением другого общества в этом роде, а некоторых, например, семейство Варфоломея, даже и любил за простую приветливость и радушное гостеприимство. Рассказывают также, что он был принят как нельзя лучше в семействе какого-то кишинёвского негоцианта В. А. К-ва, и в альбоме дочери его, Нины Вонифатьевны, вышедшей потом за г. Попандопуло, сохранились хвалебные (но плохие) стихи его, писанные 30 октября 1820 года[407]. Нередко хаживал он также обедать к вице-губернатору Крупянскому, жена которого, Екатерина Христофоровна, жила и кормила по-русски, что не могло не нравиться Пушкину, потому что ему надоедали плацинды и каймаки других кишинёвских хлебосолов. Эта Крупянская, из царского рода Комненов, воспитывалась в Смольном монастыре, и в полутурецком Кишинёве сохраняла привычки любезной Пушкину петербургской жизни. Пушкин между прочим забавлялся сходством своего лица с её восточною физиономиею. Бывало, рассказывает В. П. Горчаков, нарисует Крупянскую — похожа; расчертит ей вокруг лица волоса,— выйдет сам он, на ту же голову накинет карандашом чепчик — опять Крупянская.

Одна из родственниц Крупянского (урождённая Мило), была за чиновником горного ведомства, статским советником Эльфректом[408], и слыла красавицей. Пушкин хаживал к ним и некоторое время был очень любезен с молоденькою женою нумизмата, в которую влюбился и его приятель H. С. Алексеев и которая, окружая себя разными родственниками молдаванами и греками, желала казаться равнодушною к русской молодёжи. Эти отношения послужили поводом посланию Пушкина к Алексееву:

Мой милый, как несправедливы

Твои ревнивые мечты!

Я позабыл любви призывы

И плен опасной красоты.

У молодой Эльфрект была племянница Зоя, девушка не очень привлекательной наружности. Пушкин, обращаясь к Эльфрект, писал:

Ни блеск ума, ни стройность платья

Не могут вас обворожить:

Одни двоюродные братья

Узнали тайну вас пленить.

Лишили вы меня покоя,

Но вы не любите меня;

Одна моя надежда Зоя —

Женюсь, и буду вам родня.

Дальше следовали такие подробности, что уже нельзя было отдать стихов той, кому они назначались[409].

Кроме того, временными предметами внимания, а иногда и минутной любви Пушкина в Кишинёве была молодая молдаванка Россети, которой ножки, как все уверены там, будто воспеты в первой главе Онегина, потом Пульхерия Егоровна Варфоломей, вышедшая за греческого консула в Одессе г. Мако; девица Прункул и другие.

Случаи к любезностям и болтовне с женщинами, до которой Пушкин всегда был большой охотник, всего чаще представлялись в танцах. Пушкин охотно и много танцевал. Ему нравились эти пестрые собрания, где турецкая чалма и венгерка появлялись рядом с самыми изысканными, выписанными из Вены, нарядами. В Кишинёве тогда славились и приглашались на все вечера домашние музыканты боярина Варфоломея, из цыган. «В промежутках между танцами,— рассказывает В. П. Горчаков,— они пели, аккомпанируя себе на скрипках, кобзах и тростянках, которые Пушкин по справедливости называл цевницами. И действительно, устройство этих тростянок походило на цевницы, какие мы привыкли встречать в живописи и ваянии… Пушкина занимала известная молдаванская песня тю юбески питимасура, и ещё с бóльшим вниманием прислушивался он к другой песни ардема, фридема, с которою породнил нас своим дивным подражанием в поэме Цыганы: Жги меня, режь меня. Его занимала и мититика — пляска с пением, но в особенности так называемый сербешти» (сербская пляска)[410]. Пушкин попросил кого-то положить на ноты упомянутую цыганскую песню и впоследствии напечатал эти ноты[411].

Кстати, о балах и танцах. В Кишинёве до сих пор Пушкину приписываются разные стишки, и в том числе следующие, которые мы приводим, потому что, хотя они, вероятно, и не его, но отчасти изображают тамошнее общество:

Музыка Варфоломея,

Становись скорей в кружок,

Инструменты строй живее,

И играй на славу джок.

Наблюдая нежны связи,

С дамой всяк ступай любой

В первой паре Катакази

С скромной Стамовой женой[412].

Катакази — губернатор; Стамо, урождённая Симфераки — супруга одного дипломатического чиновника.

Вот ещё стихи, уже в самом деле пушкинские. Они принадлежат, собственно, к январю 1823 года, но этого рода отношения оставались одни и те же. Прошёл слух, что в один из понедельников Варфоломей намерен дать большой бал и пригласить славных музыкантов Якутского полка (стоявшего перед тем с Воронцовым в Мобеже). Пушкина, как и всех, занимал этот бал, и, желая разузнать о нём, он писал В. П. Горчакову записку:

Зима мне рыхлою стеною

К воротам заградила путь;

Пока тропинки пред собою

Не протопчу я как-нибудь,

Сижу я дома как бездельник;

Но ты, душа души моей,

Узнай, что будет в понедельник,

Чтó скажет наш Варфоломей[413].

Выше замечено, что оживлению Кишинёва много способствовали стоявшие в нём войска. Пушкин по целым дням проводил с офицерами генерального штаба и 16-й дивизии и близко познакомился с военным бытом. «Жизнь армейского офицера известна, рассказывает он в повести Выстрел (черты которой очевидно принадлежат Кишинёву). Утром ученье, манеж, обед у полкового командира или в жидовском трактире; вечером — пунш и карты». Но осенью 1821 года эта жизнь, хотя и шумная, но довольно однообразная, вдруг получила новое движение и заволновалась. Пронёсся слух, что войска двинутся в поход и что объявлена будет война с Турцией. Этой войны тогда несколько раз ожидали. И за границей, и у нас, все были уверены, что наши напряжённые отношения с Турцией должны неминуемо повести к взрыву и что император Александр открытым образом вступится за греков, которые тогда начали борьбу уже в самой Греции и на островах Архипелага. На недавнем конгрессе в Люблянах (Лайбахе) Меттерних едва-едва успел отвести глаза императору Александру от Греции. Слухи о войне взволновали Кишинёв и Пушкина. 29 ноября пишет он стихи Война, из которых можно заключить, что, по крайней мере на ту минуту, вспыхнуло в нём давнишнее желание поступить в военную службу:

Родишься ль ты во мне, слепая славы страсть,

Ты, жажда гибели, свирепый жар героев?

Венок ли мне двойной достанется на часть,

Кончину ль тёмную судил мне жребий боев,

И всё умрёт со мной: надежды юных дней,

Священный сердца жар, к высокому стремленье,

Воспоминание и брата и друзей,

И мыслей творческих напрасное волненье,

И ты, и ты, любовь?.. Ужель ни бранный шум,

Ни ратные труды, ни ропот гордой славы,

Ничто не заглушит моих привычных дум?

Я таю, жертва злой отравы:

Покой бежит меня, нет власти над собой,

И тягостная лень душою завладела…

Что ж медлит ужас боевой?

Что ж битва первая ещё не закипела?..

Стихи эти появились в печати через полтора года, без подписи.

Войны сверх чаяния опять не было. Русские полки, собранные у границ империи и уже давно находившиеся в полном составе и на так называемом военном положении, остались на своих местах. Кишинёвская, для Пушкина довольно скучная, жизнь вошла в прежнюю ровную колею.

Значительную долю времени Пушкин отдавал картам. Тогда игра была в большом ходу и особливо в полках. Пушкин не хотел отстать от других: всякая быстрая перемена, всякая отвага были ему по душе; он пристрастился к азартным играм и во всю жизнь потом не мог отстать от этой страсти. Она разжигалась в нём надеждою и вероятностью внезапного большого выигрыша, а денежные дела его были, особенно тогда, очень плохи. За стихи он ещё ничего не выручал, и приходилось жить жалованьем и скудными присылками из родительского дому. Играть Пушкин начал, кажется, ещё в Лицее; но скучная, порою, жизнь в Кишинёве сама подводила его к зелёному столу.

Страсть к банку! Ни любовь свободы,

Ни Феб, ни дружба, ни пиры

Не отвлекли б в минувши годы

Меня от карточной игры.

Задумчивый, всю ночь до света,

Бывал готов я в эти лета

Допрашивать судьбы завет,

Налево ль выпадет валет.

Уже раздался звон обеден;

Среди разбросанных колод

Дремал усталый банкомёт,

А я всё тот же, бодр и бледен,

Надежды полн, закрыв глаза,

Гнул угол третьего туза[414].

Играли обыкновенно в штос, в экарте, но всего чаще в банк. Однажды Пушкину случилось играть с одним из братьев 3<убовых>, офицером генерального штаба. Он заметил, что 3. играет наверное, и, проиграв ему, по окончании игры, очень равнодушно и со смехом стал говорить другим участникам игры, что ведь нельзя же платить такого рода проигрыши. Слова эти, конечно, разнеслись, вышло объяснение, и 3. вызвал Пушкина драться[415]. Это был второй поединок в жизни поэта[416]. Противники отправились на так называемую малину, виноградник за Кишинёвом. Пушкина нелегко было испугать; он был храбр от природы и старался воспитывать в себе это чувство. Недаром он записал для себя одно из наставлений кн. Потёмкина H. Н. Раевскому: «Старайся испытать, не трус ли ты; если нет, то укрепляй врождённую смелость частым обхождением с неприятелем». Ещё в Лицее учился он стрельбе в цель, и в стенах кишинёвской комнаты своей насаживал пулю на пулю.— Подробности этого поединка, сколько известно, второго в жизни Пушкина, нам неизвестны, но некоторые обстоятельства его он сам передавал в повести Выстрел, вложив рассказ в уста Сильвио и приписав собственные действия молодому талантливому графу. «Это было на рассвете,— рассказывает Сильвио,— я стоял на назначенном месте с моими тремя секундантами. С неизъяснимым нетерпением ожидал я моего противника… Я увидел его издали. Он шёл пешком, с мундиром на сабле, сопровождаемый одним секундантом. Мы пошли к нему навстречу. Он приблизился, держа фуражку, наполненную черешнями. Секунданты отмерили нам двенадцать шагов… Он стоял под пистолетом, выбирая из фуражки спелые черешни и выплёвывая косточки, которые долетали до меня». И действительно, по свидетельству многих и в том числе В. П. Горчакова, бывшего тогда в Кишинёве, на поединок с 3. Пушкин явился с черешнями, и завтракал ими, пока тот стрелял. Но 3. поступил не так, как герой пушкинской повести Сильвио. Он стрелял первый и не попал. «Довольны вы?» — спросил его Пушкин, которому пришёл черёд стрелять. Вместо того, чтобы требовать выстрела, 3. бросился с объятиями. «Это лишнее»,— заметил ему Пушкин и не стреляя удалился[417]. Эту последнюю подробность (не называя противника) приводит и В. И. Даль в своей заметке о кончине Пушкина[418].

Поединок с 3., разумеется, тотчас сделался предметом общего говора, и поведение Пушкина чрезвычайно подняло его в общем мнении. Но Инзов, по должности, не имел права оставить этот случай без внимания и, может быть, в виде наказания и желая на время удалить Пушкина из Кишинёва, отправил его, вероятно с каким-нибудь служебным поручением, в Аккерманские степи. Впрочем, наверное мы этого не знаем, а только заключаем так по ходу дел. Несомненно одно, что Пушкин, в исходе 1821 г., видел устья Днестра, был в Аккермане и противолежащем Овидиополе. Старинная Аккерманская крепость расположена на мысу, который выдаётся в Днестровский лиман, и с двух сторон омываема волнами, отражающими её высокие башни. Вид на лиман необыкновенно хорош. Н. И. Надеждин, посетивший эти места лет через двадцать, говорит, что один учитель Аккерманского уездного училища показывал ему прибрежную башню, на которой Пушкин провёл целую ночь, и что башня с тех пор называется Овидиевой. «Не потому ли,— прибавляет он,— что поэт здесь, может быть, вёл свою вдохновенную беседу с тению Овидия? В самом деле, воспоминание о римском изгнаннике так легко и естественно могло возбудиться городом, украшенным его именем, который отсюда виднеется на краю горизонта, сливающегося с лиманом, во всей своей пустынной красе»[419].

Но мы знаем, что Овидий уже давно занимал Пушкина. Ещё в послании к Чаадаеву, в апреле 1821 г. он уже поминает его. Сочинения Овидия, вероятно, были с ним в Аккермане. Как внимательно читал он их, видно, между прочим, из примечания к первой главе Онегина и из критической статьи его в Современнике о стихотворениях Теплякова, который также обращался к тени Овидиевой. Из сочинений Овидия после Превращений он отдаёт особенное предпочтение Понтийским элегиям. «Сколько яркости в описании чуждого климата и чуждой земли! Сколько живости в подробностях! И какая грусть о Риме, какие трогательные жалобы!.. Овидий добродушно признаётся, что он и смолоду не был охотником до войны, что тяжело ему под старость покрывать седину свою шлемом и трепетной рукой хвататься за меч при первой вести о набеге (см. Trist. Lib. IV, EI. I.)» При стихах своих к Овидию Пушкин замечает, сколько лет Овидий прожил в изгнании. Стихотворение вышло плодом изучения; оттого-то он так любил его и предпочитал даже Наполеону. В нём действительно много задушевности. «Каковы стихи к Овидию? — пишет Пушкин к брату по выходе их в свет,— душа моя, и Руслан, и Пленник, и Noel, и все дрянь в сравнении с ними». В некоторых стихах, обращённых к Овидию, слышится намёк на собственную участь сочинителя, отчего, может быть, в печати Пушкин не выставил под ними своего имени (в Полярной Звезде 1823 г.).

Напрасно грации стихи твои венчали,

Напрасно юноши их помнят наизусть;

Ни слава, ни лета, ни жалобы, ни грусть,

Ни песни робкие Октавия не тронут…

О други, Августу мольбы мои несите,

Карающую длань слезами отклоните!

Около этого времени Пушкин действительно хлопотал о помиловании и писал в Петербург, чтобы ему выпросили позволение возвратиться в столицу.

Под стихами к Овидию выставлено 1821, декабря 26. Что они писаны на предполагаемом месте Овидиевой ссылки, видно из самого стихотворения.

Изгнанник самовольный,

И светом, и собой, и жизнью недовольный,

С душой задумчивой, я ныне посетил

Страну, где грустный век ты некогда влачил.

Здесь, оживив тобой мечты воображенья,

Я повторял твои, Овидий, песнопенья,

И их печальные картины поверял;

Но взор обманутым мечтаньям изменял:

Уж пасмурный декабрь на Русские луга

Слоями расстилал пушистые снега;

Зима дышала там, а с вешней теплотою

Здесь солнце яркое катилось надо мною.

Поездка в Аккерман была непродолжительна, и к новому году Пушкин возвратился в Кишинёв: его видели в толпе офицеров, чиновников и солдат, 1-го января 1822 года, на достопамятном празднике, о котором мы говорили выше и которым М. Ф. Орлов открывал устроенный им манеж своей дивизии[420]. На святках Кишинёв особенно оживился, и Пушкин не пропустил случая потанцевать и повеселиться. Но вскоре по возвращении ему опять пришлось драться. На этот раз противником его был человек достойный и всеми уважаемый. Это был полковник и командир егерского полка Семён Никитич Старов, известный в армии своею храбростью в Отечественную войну и в заграничных битвах. Старов вступился за своего офицера, которого, по его мнению, оскорбил Пушкин. Дело было так. На вечере в Кишинёвском казино, которое служило местом общественных собраний, один молодой егерский офицер приказал музыкантам играть русскую кадриль; но Пушкин ещё раньше условился с А. П. Полторацким начинать мазурку, захлопал в ладоши и закричал, чтоб играли её. Офицер-новичок повторил было своё приказание, но музыканты послушались Пушкина, которого они давно знали, даром что он был не военный, и мазурка началась. Полковник Старов всё это заметил и, подозвав офицера, советовал ему требовать, чтоб Пушкин, по крайней мере, извинился перед ним. Застенчивый молодой человек начал мяться и отговаривался тем, что он вовсе незнаком с Пушкиным. «Ну так я за вас поговорю»,— возразил полковник и после танцев подошёл к Пушкину с вопросами, вследствие которых на другой день положено быть поединку.

Они стрелялись верстах в двух за Кишинёвом, утром в девять часов. Секундантом Пушкина был H. С. Алексеев, а одним из советников и распорядителей И. П. Липранди, мнением которого поэт дорожил в подобных случаях (вспомним опять, что повесть Выстрел слышана от Липранди). Но погода помешала делу: противники два раза принимались стрелять, и, стало быть, вышло четыре промаха: метель с сильным ветром не давала возможности прицелиться как должно. Положили отсрочить поединок, и тут-то Пушкин, по дороге заехав к А. П. Полторацкому и не застав его дома, написал экспромт, сделавшийся известным по всей России и повторяемый с разными изменениями:

Я жив,

Старов

Здоров,

Дуэль не кончен[421].

Не знавшие подробностей дела говорили, будто Пушкин не захотел воспользоваться своим выстрелом и, разрядив пистолет на воздух, воскликнул:

Полковник Старов,

Слава Богу, здоров.

К счастию, поединок не возобновился. Полторацкому с Алексеевым удалось свести противников в ресторации Николетти. «Я всегда уважал вас, полковник, и потому принял ваш вызов»,— сказал Пушкин. «И хорошо сделали, Александр Сергеевич,— сказал в свою очередь Старов,— я должен сказать по правде, что вы так же хорошо стоите под пулями, как хорошо пишете». Такой отзыв храброго человека, участника 1812 года, не только обезоружил Пушкина, но привёл его в восторг. Он кинулся обнимать Старова, и с этих пор считал долгом отзываться о нём с великим уважением. Так, например, через несколько дней, в той же ресторации, молодые молдаване, играя на биллиарде и толкуя о недавней дуэли, позволили себе обвинять Старова в трусости. Пушкин, игравший тут же, тотчас им заметил, что он не потерпит таких отзывов и что вперёд будет считать их для себя личною обидою[422]. Но в городе не все знали о примирении Старова с Пушкиным; о каждом из противников разнеслись двусмысленные слухи, из которых для Пушкина выросла новая и крайне неприятная история.

Между кишинёвскими помещиками-молдаванами, с которыми вёл знакомство Пушкин, был некто Балш. Жена его, ещё довольно молодая женщина, везде вывозила с собою, несмотря на ранний возраст, девочку-дочь, лет тринадцати. Пушкин за нею ухаживал. Досадно ли это было матери или, может быть, она сама желала слышать любезности Пушкина, только она за что-то рассердилась и стала к нему придираться. Тогда в обществе много говорили о какой-то ссоре двух молдаван: им следовало драться, но они не дрались. «Чего от них требовать! — заметил как-то Липранди,— у них в обычае нанять несколько человек, да их руками отдубасить противника». Пушкина очень забавлял такой лёгкий способ отмщения. Вскоре, у кого-то на вечере, в разговоре с женою Балша, он сказал: «Экая тоска! хоть бы кто нанял подраться за себя!» Молдаванка вспыхнула. «Да вы деритесь лучше за себя»,— возразила она. «Да с кем же?» — «Вот хоть с Старовым; вы с ним, кажется, не очень хорошо кончили». На это Пушкин отвечал, что если бы на её месте был её муж, то он сумел бы поговорить с ним; потому ничего не остаётся больше делать, как узнать, так ли и он думает. Прямо от неё Пушкин идёт к карточному столу, за которым сидел Балш, вызывает его и объясняет, в чём дело. Балш пошёл расспросить жену, но та ему отвечала, что Пушкин наговорил ей дерзостей. «Как же вы требуете от меня удовлетворения, а сами позволяете себе оскорблять мою жену»,— сказал возвратившийся Балш. Слова эти были произнесены с таким высокомерием, что Пушкин не вытерпел, тут же схватил подсвечник и замахнулся им на Балша[423]. Подоспевший H. С. Алексеев удержал его. Разумеется, суматоха вышла страшная, и противников кое-как развели. На другой день, по настоянию Крупянского и П. С. Пущина (который командовал тогда дивизией за отъездом Орлова), Балш согласился извиниться перед Пушкиным, который нарочно для того пришёл к Крупянскому. Но каково же было Пушкину, когда к нему явился, в длинных одеждах своих, тяжёлый молдаванин и вместо извинения начал: «Меня упросили извиниться перед вами. Какого извинения вам нужно?» Не говоря ни слова, Пушкин дал ему пощёчину и вслед затем вынул пистолет. Прямо от Крупянского Пушкин пошёл на квартиру к Пущину, где его видел В. П. Горчаков, бледного как полотно и улыбающегося. Инзов посадил его под арест на две недели; чем дело кончилось, не знаем. Дуэли не было, но ещё долго после этого Пушкин говорил, что не решается ходить без оружия, на улицах вынимал пистолет и с хохотом показывал его встречным знакомым[424].

Возмутительную историю Пушкина с Балшем мы относим к февралю месяцу 1822 г. Она произошла, как можно соображать по рассказам о ней, около масленицы. Итак, в продолжении каких-нибудь трёх-четырёх месяцев три истории, три вспышки необузданного, африканского нрава: в исходе 1821 года поединок с 3. из-за карт, в январе 1822-го с Старовым из-за светских отношений. Можно себе представить, сколько в Кишинёве пошло толков, как возмущались все степенные люди поведением молодого человека, каково было кишинёвским молдаванам после оскорбления, нанесённого им в лице Балша. Пушкина стали бояться в городе. Но за него был его добрый начальник, приставлявший часовых к его комнате, присылавший ему книг для успокоения и развлечения. Инзов и ещё несколько человек в Кишинёве хорошо знали, что Пушкину было можно и было за что прощать его увлечения. За беспорядочною жизнью, за необузданностью нрава, дерзкими речами не скрывалось от них существо, необычайно умное и свыше одарённое. Дело в том, что уже в это время в Пушкине заметно обозначилось противоречие между его вседневною жизнью и художественным служением. Уже тогда в нём было два Пушкина, один — Пушкин-человек, а другой — Пушкин-поэт. Это раздвоение он хорошо сознавал в себе; порою оно должно было мучить его, и отсюда-то, может быть, меланхолический характер его песен, та глубокая симпатическая грусть, которая примешивается почти ко всему, что ни писал он, и которая невольно вызывает участие в читателе. Он был неизмеримо выше и несравненно лучше того, чем казался и чем даже выражал себя в своих произведениях. Справедливо отзывались близкие друзья его, что его задушевные беседы стоили многих его печатных сочинений и что нельзя было не полюбить его, покороче узнавши. Но по замечательному и в психологическом смысле чрезвычайно важному побуждению, которое для поверхностных наблюдателей могло казаться простым капризом, Пушкин как будто вовсе не заботился о том, чтобы устранять названное противоречие; напротив, прикидывался буяном, развратником, каким-то яростным вольнодумцем. Это состояние души можно бы назвать юродством поэта. Оно замечается в Пушкине до самой его женитьбы и, может быть, ещё позднее. Началось оно очень рано, но становится ярко заметным в описываемую нами пору. «Как судить о свойствах и образе мыслей человека по наружным его действиям? — пишет он по поводу обвинений Байрона в безбожии.— Он может по произволу надевать на себя притворную личину порочности, как и добродетели. Часто, по какому-либо своенравному убеждению ума своего, он может выставлять на позор толпе не самую лучшую сторону своего нравственного бытия; часто может бросать пыль в глаза черни однеми своими странностями» (VII, 151)[425].

В одно время с дуэлями шла сильная внутренняя и художественная работа. По удалении из Петербурга, в 1820 году, написано им, кроме Эпилога к Руслану и Людмиле, как мы видели, десять стихотворений. В 1821 году он написал Кавказского Пленника и кроме утраченной автобиографии, дневника, записок о греческом восстании и мелких прозаических отрывков — тридцать одно стихотворение. Мы предлагаем расположить их будущим издателям его сочинений в следующем, по временам, порядке. Жизнь Пушкина лучше всего выражается в его сочинениях[426].

1. Земля и море. Киев, 8 февраля.

2. Желание.

3. Муза. 14 февраля — 5 апреля.

4. Я пережил свои желанья. Каменка, 22 февраля.

5. Дельвигу. (Друг Дельвиг, мой парнасский брат). Кишинёв, 23 марта.

6. Катенину. (Кто мне пришлёт её портрет). 5 апреля.

7. Наперсница волшебной старины (Муза).

8. Сетование. (Д. В. Давыдову).

9. Чаадаеву. Кишинёв, 6—20 апреля.

10. П-лю.

11. К Чернильнице. 11 апреля.

12. Еврейке. (Христос воскрес, моя Ревекка). 12 апреля, Кишинёв.

13. Кинжал.

14. Недвижный страж дремал.

15. Наполеон. Июнь.

16. Десятая заповедь.

17. Умолкну скоро я. 23 августа.

18. Мой друг, забыты мной следы минувших лет. 24—25 августа.

19. Гроб юноши.

20. К Аглае. (И вы поверить мне могли).

21. Иной имел мою Аглаю.

22. Война или Мечта воина. 29 ноября.

23. Овидию. 26 декабря.

24. Алексееву. (Мой милый, как несправедливы).

25. К портрету кн. Вяземского.

26. Приметы.

27. Дева.

28. Подруга милая, я знаю отчего.

29. Дионея.

30. Красавице перед зеркалом.

31. Эпиграмма на Каченовского. (Клеветник без дарованья)[427].

После удаления из Петербурга, в полтора с небольшим года, более сорока одних мелких стихотворений, да поэма, да сочинения в прозе. Но молодой Пушкин подавал собою пример удивительной художественной воздержности. Беспорядочный, беспечный, порою легкомысленный в жизни, он уже тогда был необыкновенно строг, осмотрителен и совестлив как писатель. Из всех названных трудов он напечатал всего четыре стихотворения, именно в 1820 году элегию Погасло дневное светило, и то без имени, а в 1821-м появились в апреле Чёрная шаль, в июне Муза, в сентябре Послание к Чаадаеву, все в Сыне Отечества, с полным именем, с обозначением места и времени[428]. Это были первые стихи Пушкина из ссылки. Если не ошибаемся, в Петербурге ждали от Пушкина, чтобы он показал раскаяние, посвятив талант свой, по примеру предшественников, восхвалению отечества, славе России, описанию воинских подвигов и т. п. Такое ожидание по временам высказывалось и в печати. Так, в Сыне Отечества 1822 года в № X (март), в послании какого-то А. М. К сочинителю поэмы Руслан и Людмила, читаем между прочим:

Почто же восторга священных часов

Ты тратишь для песней любви и забавы?..

Оставь сладострастье коварным женам!

Сбрось чувственной неги позорное бремя!

Пусть бьются другие в волшебных сетях

Ревнивых прелестниц, пусть ищут другие

Награды с отравой в их хитрых очах!

Храни для героев восторги прямые!

В Литературных Листках Булгарина (1824, № 1, стр. 25) прямо сказано: «Гений Пушкина обещает много для России; мы бы желали, чтоб он своими гармоническими стихами прославил какой-нибудь отечественный подвиг. Это дань, которую должны платить дарования общей матери, отечеству. Некоторые отрывки в Кавказском Пленнике показывают, что Пушкин столь же искусно умеет изображать славу, как и граций».

Но Пушкин не хотел насиловать своего таланта; он повиновался со всею искренностию единственно внушениям внутренним и, может быть, в ответ на подобного рода вызовы, слышанные им, без сомнения, и в Кишинёве, сказал про себя:

Но не унизил в век изменой беззаконной

Ни гордой совести, ни лиры непреклонной[429].

Кроме художественной добросовестности, желания исправить и усовершить свои создания, были ещё и другие причины и соображения, вследствие которых, в описываемую нами пору, стихи Пушкина так редко появлялись в свет. Во-первых, не все они могли быть напечатаны, а во-вторых, у него бродила мысль издать их отдельною книжкою. Ещё в Петербурге, в конце 1819 или в начале 1820 года, вероятно нуждаясь в деньгах, он согласился на предложение приятелей напечатать собрание его стихов. Считая с лицейскими, их и тогда уже было довольно много. Решили открыть подписку на издание, и друзья Пушкина успели уже раздать от 30 до 40 билетов, как вдруг Пушкину велено было ехать в Екатеринослав. Второпях и на безденежьи он взял у приятеля своего, тогдашнего богача Н. В. Всеволожского, тысячу рублей и за неё отдал ему рукопись свою. Весьма вероятно, что Всеволожский и не имел настоящего намерения издавать книгу, а из благородного побуждения воспользовался случаем, чтобы выручить поэта, не затрагивая его самолюбия. Как бы то ни было, но Пушкин в ссылке своей ожидал выхода своей книжки, или анфологии, как он называет её в одном письме (вероятно, потому, что стихи все были в греческом духе, воспевалась любовь и наслаждения жизнию). Из Кишинёва, от 27 июня 1821 года, Пушкин пишет брату: «Постарайся свидеться с Всеволожским и возьми у него на мой щет число экземпляров моих сочинений (буде они напечатаны), розданное (?) моими друзьями,— экземпляров 30». Между тем время шло, а книжка не выходила. В 1822 году князь Александр Лобанов-Ростовский вздумал купить у Всеволожского право издания[430]. Пушкина это встревожило; он уже стал тогда, как мы видели, гораздо строже смотреть на свою литературную деятельность, хотел исправить прежние стихи, прибавить новые и вообще явиться перед публикою с произведениями отборными. Всего проще было бы возвратить Всеволожскому его тысячу рублей и вытребовать назад тетрадь свою. Но где было взять денег? Лучше терпеть нужду, чем занимать, говорил он тогда, ибо, занимая и не имея потом возможности отдать, поневоле подвергаешь сомнению свою честность. Кн. Лобанов дал знать Пушкину о своём намерении через общего их знакомого Я. Н. Толстого и делал ему какие-то новые предложения, т. е., вероятно, обещал денег. Это могло быть около августа 1822 года. Пушкин пишет брату из Кишинёва, от 4 сентября 1822 г.: «Явись от меня к Никите Всеволожскому и скажи ему, чтоб он ради Христа погодил продавать мои стихотворенья до будущего года. Если же они проданы, явись с той же просьбой к покупщику. Ветренность моя и ветренность моих товарищей наделала мне беды. Около 40 билетов розданы, само по себе разумеется, что за них я буду должен заплатить»; а Я. Н. Толстому он отвечал (от 26 сентября): «Предложение кн. Лобанова льстит моему самолюбию, но требует с моей стороны некоторых объяснений. Я сперва хотел печатать мелкие свои сочинения по подписке, и было роздано уже 30 билетов; обстоятельства принудили меня продать свою рукопись Никите Всеволожскому и самому отступиться от издания. Разумеется, что за розданные билеты я должен заплатить, и это первое условие. Во-вторых, признаюсь тебе, что в числе моих стихотворений иные должны быть выключены, многие переправлены, для всех должен быть сделан новый порядок, и потому мне необходимо нужно пересмотреть свою рукопись. Третье: в последние три года я написал много нового. Благодарность требует, чтоб я всё переслал князю Александру, но… милый друг! Подождём ещё два-три месяца. Как знать? Может быть, к новому году мы свидимся, и тогда дело пойдёт на лад и пр.»[431].

Таким образом, издание было приостановлено. Мы увидим ниже, что за него брались А. А. Бестужев и Н. И. Гнедич; надеясь сам побывать в Петербурге, Пушкин отклонял предложения, и книжка вышла в свет уже только в 1826 г. Но, конечно, она много выиграла оттого в содержании.

Когда шла вышеизложенная переписка, в печати уже появилась новая поэма Пушкина Кавказский Пленник.

Она обновила имя ссыльного поэта в памяти публики и друзей его. Может быть, успехом её отчасти и возобновлена мысль об издании мелких стихотворений. Своего Пленника ещё в исходе 1821 года Пушкин послал в Петербург Н. И. Гречу, с предложением напечатать. Греч издавал бесспорно лучший тогдашний журнал, Сын Отечества, и Пушкин уже был с ним в сношениях, поместив у него стихи свои. Но издатель первой поэмы, Руслана и Людмилы, Н. И. Гнедич, выразил неудовольствие, отчего Пушкин опять не обратился к нему. «Ты говоришь, что Гнедич на меня сердит,— пишет Пушкин брату (из Кишинёва, 24 января 1822 года), — он прав: я бы должен был к нему прибегнуть с моей новой поэмой; но у меня шла голова кругом; от него не получал я давно никакого известия; Гречу должно было писать, и при сей верной оказии предложил я ему Пленника. К тому же ни Гнедич со мною, ни я с Гнедичем не будем торговаться и слишком наблюдать каждый свою выгоду, а с Гречем я стал бы бессовестно торговаться как со всяким брадатым ценителем книжного ума». Пушкин ошибался. Н. И. Греч сам отклонил его предложение приобрести право на издание поэмы[432]. Тогда Пушкин поручил издание уже Гнедичу и при этом передал ему собственный, чрезвычайно меткий суд над поэмой, говоря, что долго не мог решиться её напечатать,— так явны её недостатки, но что переделывать не в силах[433].

Кавказский пленник появился в Петербурге из типографии Греча в последних числах августа 1822 года, тетрадкою в 16 долю листа, на 53 стр. (цензурное дозволение А. Бюрокова, 12 июня 1822 г.). К нему приложен был портрет автора, гравированный Е. Гейтманом. Пушкин изображён лет пятнадцати, лицеистом, в рубашке, как рисовали тогда Байрона, подперши голову рукою, и в задумчивости. Тут явственнее, чем на всех других[434] портретах, арабские черты его физиономии.

Издатель прислал Пушкину в Кишинёв один экземпляр поэмы, с письмом, и с приложением 500 р. за право издания. Плата показалась Пушкину мала, но на безденежьи он и тому был рад[435]; потому что хотя перед тем книгопродавец Слёнин купил остальные экземпляры Руслана и Людмилы, но деньги, вырученные за это, не доходили до Пушкина (письмо к брату от 21 июля 1822 года). «Скажи мне, милый мой, шумит ли мой Пленник? A-t-il produit du scandale, пишет мне Orlov, voilà l’essentiel[436]. Надеюсь, что критики не оставят в покое характер Пленника, он для них создан; душа моя, я журналов не получаю, так потрудись, напиши мне их толки, не ради исправления моего, но ради смирения кичливости моей»[437] Перед тем (от 4 сентября 1822 г.) он поручает брату: «Скажи Слёнину, чтоб он мне прислал… Сына Отечества 2-ю половину года. Может вычесть что стоит из своего долга».

Явившись в печати с новою поэмою, Пушкин, естественно, любопытствовал узнать мнение о ней. Успех был полный: Россия с жадностью читала Кавказского Пленника. Можно наверное сказать, что если первая поэма Пушкина имела успех благодаря лишь лёгкости стиха и содержания, всем равно понятного и доступного, то Кавказский Пленник был встречен уже с любовью и с участием к молодому сочинителю: во-первых, все знали, что это произведение ссыльного, во-вторых, в поэме уже много тёплых, задушевных стихов.

Ещё весною прошлого года, кончив Пленника, Пушкин писал Дельвигу, что у него в голове уже бродят новые поэмы. Он начинал их, но был сам недоволен ими, и либо вовсе бросал, либо уничтожал написанное. Только одна из этих, поэм, именно Бахчисарайский Фонтан, дошла до нас вполне; Вадим остался неконченым, а Разбойников он сам сжёг, и теперешний текст их есть только отрывок, случайно уцелевший у H. Н. Раевского (сына). Кроме того, есть известие, что Пушкин начал было писать, вероятно тогда же, сатирическую поэму, действие которой должно было происходить в аду, при дворе сатаны; сохранилось лишь несколько стихов о карточной игре (VII, 88)[438]. К 1822-му же году следует отнести и ту рукописную поэму, в сочинении которой Пушкин потом так горько раскаивался и которая впоследствии возбудила против него справедливое негодование людей благомыслящих и навлекла неприятности со стороны духовного начальства[439]. Пушкин всячески истреблял её списки, выпрашивал, отнимал их и сердился, когда ему напоминали о ней. Уверяют, что он позволил себе сочинить её просто из молодого литературного щегольства. Ему захотелось показать своим приятелям, что он может в этом роде написать что-нибудь лучше стихов Вольтера и Парни[440].

Летом 1822 года покинули Кишинёв двое близких знакомых Пушкина: П. С. Пущин и М. Ф. Орлов; первый был уволен вовсе от службы, второй от должности дивизионного начальника, с причислением к армии, оба, по неприятностям с своим корпусным генералом Сабанеевым[441]. Дивизиею в Кишинёве стал командовать Нилус. Орлов с женою уехал в Крым, куда так хотелось Пушкину, который писал тогда свой Бахчисарайский Фонтан.

Приду на склон приморских гор,

Воспоминаний тайных полный,

И вновь Таврические волны

Обрадуют мой жадный взор.

Но ему пришлось сделать совсем другого рода путешествие, при этом обогатиться новыми впечатлениями, плодом которых впоследствии была четвёртая поэма Цыганы. Во второй половине 1822 года с ним случилась опять история. Подробности нам неизвестны; но есть положительное свидетельство, что в это время Пушкин, опять за картами, повздоривши с кем-то из кишинёвской молодёжи, снял сапог и подошвой ударил его в лицо. Инзов разослал их Пушкина в Измаил, а противника его в Новоселицу[442]. Г. Анненков (Материалы, стр. 90) говорит, что на этот раз Пушкин доходил до самых границ империи, и в доказательство приводит отрывок стихотворения, в котором, между прочим, сказано:

Объемлю грозный мрамор твой,

Кагула памятник надменный.

Между тем из этого ещё нельзя заключать, чтобы стихи были вызваны посещением места Кагульской битвы: памятника там, сколько мы знаем, нет никакого, и стихи вернее будет отнести к 1827 г., к известной колонне Румянцева в Царском Селе.

Гораздо определительнее указывает на тогдашнюю поездку Пушкина небольшое стихотворение 1822 года Баратынскому из Бессарабии:

Ещё доныне тень Назона

Дунайских ищет берегов…

И с нею часто при луне

Брожу вдоль берега крутого.

Берег Дуная в Измаиле действительно крут, а выражение про тамошнюю сторону: она Державиным воспета прямо относится к известной оде на взятие Измаила[443].

Во всяком случае поездка в Измаил, по Буджацкой пустыне, надолго осталась памятна Пушкину. Он наскучил кишинёвскою жизнью; ему надоели городские толки, возбуждённые его горячностью, и вообще городская жизнь. В степях он почувствовал себя на воле и захотел пожить беззаботною кочевою жизнью, снизойти на первую ступень человеческого общежития. Встретив на дороге цыганский табор, Пушкин пристал к нему и несколько времени кочевал вместе с ним. Что это было действительно так, что воспитанник богатого царскосельского Лицея проводил ночи на голой земле, у костров и под шатрами, свидетельствует брат его, сообщивший одно выпущенное прежде место из поэмы Цыганы:

За их ленивыми толпами

В пустынях праздный я бродил,

Простую пищу их делил,

И засыпал пред их огнями.

То же самое говорит Пушкин, рассказывая о своей Музе:

И позабыв столицы дальней

И блеск и шумные пиры,

В глуши Молдавии печальной

Она смиренные шатры

Племён бродящих посещала,

И между ними одичала,

И позабыла речь богов

Для скудных, странных языков,

Для песен степи, ей любезной…[444]

Любопытно, что в бумагах его нашлась заметка о происхождении и нравах Цыган[445]. Опять виден умный и зоркий наблюдатель, умевший собирать с жизни двойную дань поэзии и знания. Казалось бы, что чудные южные ночи у цыганских костров, с такою роскошью описанные им, вполне принадлежат миру поэзии; но поэтическое упоение в этой крепкой природе не исключало хладнокровной наблюдательности. В этом-то и сила Пушкина. Местами (например, в Цыганах) поэзия его, как самые роскошные душистые цветы, почти что отуманивают голову, и рядом тут же читатель отрезвляется стройными образами самого ясного, разумного миросозерцания.

Поэма Цыганы, написанная позже, внутренним содержанием своим вполне принадлежит этому степному странствованию. Весьма вероятно, что у Цыган Пушкин и назывался именем Алеко (Александр). Можно догадываться, что тут не обошлось также без любви. От того такая искренность, такая жизненность поэмы. В жилах поэта текла та же восточная кровь. Покинув душный город, где ему было столько неприятностей, Пушкин радовался широкою волею степной жизни:

Под сенью мирного забвенья

Пускай Цыгана бедный внук

Не знает нег и пресыщенья

И гордой суеты наук…

Нет, не преклонишь ты колен

Пред идолом безумной чести;

Не будешь жертвой злых измен,

Трепеща тайной жаждой мести.

О Боже! если б мать моя

Меня родила в чаще леса

Или под юртой Остяка,

В глухой расселине утеса! (VII, 69).

Дорогою в Измаил, или может быть на обратном пути, Пушкин заезжал в Тульчин, где находилась, как мы сказали, главная квартира корпуса и жили некоторые знакомые его: при одном анакреонтическом стихотворении Мальчик, солнце встретить должно, означено им: Тульчин, 1822[446].

Кажется, что к ноябрю месяцу этого же года следует отнести новую и последнюю поездку его в Чигиринский повет Киевской губернии, в село Каменку, к Давыдовым. Там встретился с ним один его петербургский знакомый, из записок которого извлекаем следующее место[447]: «Приехав в Каменку,— рассказывает он,— я был приятно удивлён, когда случившийся здесь А. С. Пушкин выбежал ко мне с распростёртыми объятиями… С генералом был сын его, полковник Александр Раевский. Через полчаса я был тут как дома. Орлов, Охотников и я, мы пробыли у Давыдовых целую неделю. Пушкин и полковник Раевский прогостили тут столько же. Мы всякий день обедали внизу у старушки-матери. После обеда собирались в огромной гостиной, где всякий мог с кем и о чём хотел беседовать. Жена А. Л. Давыдова, впоследствии вышедшая в Париже за генерала Себастиани, была со всеми очень любезна. У неё была премиленькая дочь, девочка лет двенадцати. Пушкин вообразил себе, что он в неё влюблён, беспрестанно на неё заглядывался и, подходя к ней, шутил с ней очень неловко. Однажды за обедом он сидел возле меня и, раскрасневшись, смотрел так ужасно на хорошенькую девочку, что она, бедная, не знала, что делать, и готова была заплакать. Мне стало её жалко, и я сказал Пушкину вполголоса: посмотрите, что вы делаете! Вашими нескромными взглядами вы совершенно смутили бедное дитя. „Я хочу наказать кокетку, — отвечал он,— прежде она со мной любезничала, а теперь прикидывается жестокой и не хочет взглянуть на меня“. С большим трудом удалось мне обратить всё это в шутку и заставить его улыбнуться. В общежитии Пушкин был до чрезвычайности неловок и при своей раздражительности легко обижался каким-нибудь словом, в котором решительно не было ничего обидного. Иногда он корчил лихача, вероятно, вспоминал Каверина и других своих приятелей-гусаров в Царском Селе. При этом он рассказывал про себя самые отчаянные анекдоты, и всё вместе выходило как-то пошло. Зато когда заходил разговор о чём-нибудь дельном, Пушкин тотчас просветлялся. О произведениях словесности он судил верно и с особенным каким-то достоинством. Не говоря почти никогда о собственных сочинениях, он любил разбирать произведения современных поэтов, и не только отдавал каждому из них справедливость, но в каждом из них умел отыскать красоты, каких другие не заметили. Я ему прочёл одно из его неизданных стихотворений, и он очень удивился, как я его знаю… В то время не было сколько-нибудь грамотного прапорщика в армии, который бы не знал наизусть его запрещённых стихов»[448].

С 1822 года положение Пушкина в Кишинёве становится всё тяжелее и для его горячего нрава невыносимее. Рассказанные нами истории должны же были оставить свои следы на нём. Сон перед поединком Пушкин впоследствии сравнивал с ожиданием замешкавшейся карты в азартной игре (VII, 139)[449], и мы уже знаем, что он действительно не слишком дорожил жизнью и любил отважно идти на всякую опасность; но всё же эти встречи со смертью необходимо потрясали всё его нравственное существование и не могли проходить даром. Конечно, глядя теперь со стороны, можно с уверенностью утверждать, что кишинёвская жизнь была полезна Пушкину, как поэту, что эти страсти разработывали его душу и вызывали нам из неё новые живые звуки, которыми теперь мы так наслаждаемся; но каково было самому поэту в болезненные минуты поэтического развития? Вот вопрос. Нашлись ли люди, возле которых он мог отдохнуть, которых участие было бы не оскорбительно, кому бы он мог вполне открыться и довериться? Он отвечает отрицательно. У него были в Кишинёве добрые приятели: Алексеев, Горчаков, Полторацкий и другие; но не было настоящего друга вроде Дельвига, Малиновского, Пущина (И. И.), или каким был позднее П. В. Нащокин; не было и таких людей, как Карамзин и Жуковский, к которым бы он мог прийти, рассказать всё, требовать совета и не оскорбляясь выслушать упрёки и наставления. Вдобавок, на ту пору, разбрёлся и кружок М. Ф. Орлова. Правда, их горячие, иногда только заносчивые речи и требования, ввиду практической неисполнимости, которая не могла укрываться от наблюдательного и зоркого поэта, должны были порою тревожить его и наводить грусть; но он искренно дорожил этими людьми, и отсутствие их, без сомнения, было ему чувствительно.

Кого ж любить? Кому же верить?

Кто не изменит нам один?

Кто все дела, все речи мерит

Услужливо на наш аршин?

Кто клеветы про нас не сеет?

Кто нас заботливо лелеет?

Кому порок наш не беда?

Кто не наскучит никогда?[450]

Такого человека, конечно, не было. Между тем из Петербурга приходили неутешительные вести, надежда на возвращение из ссылки оставалась по-прежнему только надеждою; положение при Инзове, без определённой деятельности, было какое-то праздное и двусмысленное, и в довершение всего недостаток денежный. Впоследствии Пушкин мог говорить про себя, вспоминая прошедшее:

Я вижу в праздности, в неистовых пирах,

В безумстве ветренной свободы,

В неволе, в бедности, в чужих степях

Мои утраченные годы…[451]

Само собою разумеется, что большинство людей, с которыми он встречался в Кишинёве, не могли дорожить высокими достоинствами поэта, и всего чаще лишены были способности открывать и замечать их. К тому же им досадно бывало видеть, как этот, едва вышедший из детства, баловень природы, без видимого занятия, без всяких наглядных заслуг, пользуется уважением людей высокопоставленных, водится с первыми лицами города, не хочет знать привычных условий и внешних форм подчинённости, ни перед чем не останавливается и всё ему проходит. Степенное кишинёвское чиновничество не в силах было простить ему, напр., небрежного наряда. Досадно им было смотреть, как он разгуливает с генералами в своём архалуке, в бархатных шароварах, неприбранный и нечёсаный, и размахивает железною дубинкою. Вдобавок, не попадайся ему, оборвёт как раз. Молодой Пушкин не сдерживал в себе порывов негодования и насмешливости, а в кишинёвском обществе было, как и везде, немало таких сторон, над которыми изощрялся ум его. Находчивостью, резкостью возражений и ответов он выводил из терпенья своих противников. Язык мой — враг мой, пословица, ему хорошо знакомая. Сюда относится большая часть анекдотов, которые ходят про него по России. Так, напр., на одном обеде в Кишинёве какой-то солидный господин, охотник до крепких напитков, вздумал уверять, что водка лучшее лекарство на свете и что ею можно вылечиться даже от горячки. «Позвольте усумниться»,— заметил Пушкин. Господин обиделся и назвал его молокососом. «Ну, уж если я молокосос,— сказал Пушкин,— то вы, конечно, виносос». И вот уже враг, готовый радоваться всякой ошибке и распускать всякую клевету! Какая-то дама, гордая своими прелестями и многочисленностью поклонников, принудила Пушкина написать ей стихи в альбом. Стихи были написаны, и в них до небес восхвалялась красота её, но внизу, сверх чаяния, к полнейшей досаде и разочарованию, оказалась пометка: 1 Апреля[452]. Подобных случаев, без сомнения, было немало. Кто-то выразился про Пушкина, играя словом бессарабский с намёком на его физиономию: бес арабский. Иногда поэту приходилось тяжело в обществе, враждебно против него настроенном. В альбоме Онегина есть строфа, в которой выражены эти отношения:

Меня не любят и клевещут;

В кругу мущин несносен я.

Девчонки предо мной трепещут,

Косятся дамы на меня.

За что? За то, что разговоры

Принять мы рады за дела,

Что важным людям важны вздоры,

Что глупость ветрена и зла;

Что пылких душ неосторожность

Самолюбивую ничтожность

Иль оскорбляет, иль смешит,

Что ум, любя простор, теснит.

Так он писал про себя, сознавая хорошо своё положение. Но пенять на судьбу, жаловаться на то, что его не понимают, выставлять себя напоказ было вовсе не в его нраве. «Кюхельбекерно мне на чужой стороне»,— только этим и выражались его пени, даже и в письмах к ближайшим людям. Озлобления в нём незаметно. С гордым равнодушием он продолжал являться всюду и по-прежнему посещал разнообразное кишинёвское общество. На ту пору оно сделалось ещё пестрее. Вследствие греческого восстания, которое в 1822 году охватило уже всю Турцию, многие семейства, из княжеств и из самой Турции, спасались бегством в Россию и находили убежище, между прочим, в Кишинёве. Так, напр., в одном отрывке из записок своих Пушкин мимоходом упоминает, что в 1822 году какая-то «старая молдавская княгиня, набелённая и нарумяненная», умерла в его присутствии от холерных припадков (I, 281)[453]. К тому же 1822 году относится временное сближение его с одним греческим семейством, как показывают тогдашние стихи к Гречанке (Ты рождена воспламенять воображение поэтов). Это была известная в Кишинёве Калипсо, приехавшая из Константинополя вместе с матерью своею Полихронией и с другими греками. Калипсо была красавица, но её несколько безобразил длинный нос. Она прекрасно пела с гитарой турецкие песни. Пушкин тогда восхищался Байроном, а про Калипсо ходили слухи, будто она когда-то встретилась с знаменитым лордом и впервые познала любовь в его объятиях:

Быть может, лирою счастливой

Тебя волшебник искушал,—

Невольный трепет возникал

В твоей груди самолюбивой,

И ты, склонясь к его плечу…

Нет, нет, мой друг, мечты ревнивой

Питать я пламя не хочу:

Мне долго счастье чуждо было,

Мне ново наслаждаться им…

Сближение с Байроном, без сомнения, придавало Калипсе особенную заманчивость в глазах Пушкина; но любовь к ней была минутным увлечением. Стихи свои (великолепные, но сравнительно-холодные) Пушкин скоро отдал в печать (с полным своим именем), и уже одно это обстоятельство достаточно показывает, что настоящей любви тут не могло быть. Через год Пушкин знакомил с Калипсо и её матерью одного приезжего[454], и по словам сего последнего, в нём уже не оставалось и следов любовного жара.

Другое стихотворение, биографического содержания, принадлежащее к 1822 году, это К друзьям. Оно написано после прощальной пирушки, которая устроилась у братьев Полторацких по случаю отъезда из Кишинёва общего приятеля их свитского офицера Валерия Тимофеевича Кека. Пушкин говорит, что друзья отличили его особой почётной чашею:

…жажду скифскую поя,

Бутылка полная вливалась

В её широкие края.

Пили из складных походных стаканов, которые вставляются один в другой; Пушкину дали самый большой, наружный:

Я пил, и думою сердечной

Во дни минувшие летал,

И горе жизни скоротечной

И сны любви воспоминал.

Превосходный, художественный разбор этой пиесы, которая так живо изображает положение ссыльного поэта в Кишинёве, посреди военной молодёжи, находим у Белинского (Сочинения, т. VIII, стр. 330). «Пушкин,— говорит он,— никогда не расплывается в грустном чувстве; оно всегда звенит у него, но не заглушая гармонии других звуков души и не допуская его до монотонности. Иногда, задумавшись, он как будто встряхивает головою, как лев гривою, чтоб отогнать от себя облако уныния, и мощное чувство бодрости, не изглаживая совершенно грусти, даёт ей какой-то особенный освежительный и укрепляющий душу характер».

Меня смешила их измена:

И скорбь исчезла предо мной,

Как исчезает в чащах пена

Под зашипевшею струёй.

Поэт сам был доволен этими стихами и отослал их в Петербург, где они потом прочитаны были в публичном заседании Вольного Общества Любителей Российской Словесности, в доме Д. А. Державиной, и в печати появились с полным его именем[455].

Совсем другого содержания, но также в биографическом отношении чрезвычайно любопытны и важны стихи 1822 года: Люблю ваш сумрак неизвестный, набросанные, неконченные Пушкиным и сохранившиеся в двояком виде, черновом и более отделанном (II, 323—325):

Ты, сердцу непонятный мрак,

Приют отчаянья слепого,

Ничтожество, пустой призрак,

Не жажду твоего покрова!

Мечтанье жизни разлюбя,

Счастливых дней не знав от века,

Я всё не верую в тебя:

Ты чуждо мысли человека.

Тебя страшится гордый ум!..

Но, улетев в миры иные,

Ужели с ризой гробовой

Все чувства брошу я земные,

И чужд мне станет мир земной?

Эти мысли о смерти, о загробной жизни, о бессмертии души находятся, очевидно, в связи с тогдашними его обстоятельствами. Может быть, стихи эти и написаны накануне одного из поединков.

Наконец, есть ещё стихотворение 1822 года, в котором отразилась его кишинёвская жизнь, это Уединение. После сообщённых выше подробностей тут каждое слово становится понятно и получает смысл автобиографический:

Блажен, кто в отдалённой сени,

Вдали взыскательных невежд,

Дни делит меж трудов и лени,

Воспоминаний и надежд;

Кому судьба друзей послала,

Кто скрыт, по милости Творца,

От усыпителя глупца,

От пробудителя нахала[456].

Так и видится Пушкин в его уединённой комнате, под развалинами, на отдалённом конце Кишинёва: он на время мирится с судьбою и работает, полный памятью о прежних весёлых днях и оживляемый надеждою на более светлое будущее.

Эти воспоминания и надежды относились к Петербургу. Почти всё время кишинёвской жизни Пушкин рассчитывал, что ссылка его скоро кончится и что ему позволят возвратиться в столицу. Ещё в 1821 году, в письме к брату (27 июля) он говорит: «Пиши ко мне, покамест я ещё в Кишинёве». В письмах 1822 года беспрестанно выражается надежда на скорое свидание. К брату он пишет, от 24 января: «Постараюсь сам быть у вас на несколько дней, тогда дела пойдут иначе»; 21 июля: «Радость моя, хочется мне с вами увидеться, мне в Петербурге дела есть; не знаю, буду ли к вам, а постараюсь»; 6 октября: «Я карабкаюсь и, может быть, явлюсь у вас, но не прежде будущего года». То же самое в письме к Катенину от 19 июля, говоря о постановке на сцену Корнелевой трагедии Сида, переведённой Катениным: «Как бы то ни было, надеюсь увидеть эту трагедию зимою, по крайней мере постараюсь»; или к Я. Н. Толстому, от 26 сентября: «Может быть, к новому году мы свидимся, и тогда дело пойдёт на лад».

Так как официальной ссылки не было, то Пушкин, вероятно, надеялся, что его переведут по службе обратно в Петербург, или хоть уволят в отпуск. Через кого шли эти сношения, у кого именно просил он ходатайства, определительно мы не можем сказать, по крайней мере по имеющимся у нас материалам. Знаем только, что он писал письмо к гр. Нессельроду, который тогда заведывал министерством иностранных дел[457]. Весьма вероятно, что заступниками и ходатаями были те же лица, что и прежде: Карамзин, Жуковский и братья Тургеневы. Но испросить помилование было довольно трудно. Обстоятельства не только не улучшились сравнительно с 1820-м годом, когда Пушкин оставил Петербург, напротив, сделались ещё тяжелее. В самый год удаления Пушкина произошла Семёновская история; в министерстве просвещения и духовных дел, к которому принадлежал Пушкин по роду своей деятельности, наступили времена крутые: профессора Куницын и Арсеньев потерпели по службе; имел большое влияние знаменитый ревизор Магницкий, торжествовало его направление, и в 1822 году даже самый Царскосельский лицей передан в ведомство военно-учебных заведений. К тому же, удалённый по высочайшему (хотя и не гласному) повелению, Пушкин не иначе мог быть и возвращён. Отлучки императора Александра, его беспрестанные поездки то во внутренние губернии, то за границу, на Люблянский и Веронский конгрессы, тоже могли быть помехою. К императору, естественно, посылались только дела первой важности, и отнюдь не могла быть послана бумага о перемещении из одного места в другое какого-нибудь коллежского секретаря Пушкина[458]. Оттого Пушкина так занимает вопрос, когда возвратится государь (письмо к брату от 30 января 1823 года). Неуверенность в своём положении, надежда, что, может быть, завтра выйдет разрешение ускакать из Кишинёва, должны были усиливать душевную тревогу Пушкина. Он жил изо дня в день, как будто не на месте, и беспрестанно готовый в дорогу.

За невозможность свидания, сношения с петербургскими друзьями ограничивались перепискою, и то довольно редкою, отрывочною. Переписка эта далеко не вся обнародована и, может быть, значительная часть её утратилась: время и быстрая смена обстоятельств истребляют следы прошедшего, и к тому же не в наших нравах было дорожить письмами и беречь их. Впрочем, просим читателей помнить, что мы не пишем полной и связной биографии Пушкина, а только собираем и приводим в порядок материалы для неё. Доступа к бумагам Пушкина и его ближайших друзей мы не имели; может быть, многое из тогдашней переписки его ещё сберегается и со временем будет сообщено во всеобщее сведение. Сколько можно судить по тому, что у нас есть, Пушкин хотя и переписывался со многими лицами, но довольно редко. Он был слишком молод и беспечен и слишком надеялся на скорое свидание, чтобы вести правильную и постоянную переписку за полторы тысячи вёрст.— С Карамзиным, как кажется, он вовсе не переписывался: лета и положения были слишком розны. Не знаем, уцелели ли письма его к А. И. Тургеневу; но он наверное писал к нему. Сам Тургенев говорит в одном из отрывков своей Хроники Русского из Парижа, что, перебирая бумаги, попал на письмо к нему Пушкина из Кишинёва, от 21 августа 1821 года. «Письмо коротко,— замечает Тургенев,— но ноготок востёр»[459]. В 1822 году он ему послал свою Песнь о вещем Олеге, так как Тургенев был большой охотник до русской старины. Через Жуковского шли, кажется, переговоры о возвращении из ссылки; но Пушкин жалуется брату, что редко получает письма от Жуковского, просит, чтоб он, по крайней мере, продиктовал своему человеку Якову несколько строчек к нему. Дело в том, что Жуковский в 1820 и 1821 г. ездил за границу с великой княгиней Александрой Феодоровной и потом был обременён своею должностью при дворе. Тогдашние письма к Чадаеву, как мы видели, утратились, но Пушкин не забывал своего друга, что показывают два стихотворные послания, одно из Крыма, другое из Бессарабии. Писем к Баратынскому тоже, как мы слышали, не сохранилось, хотя они, наверное, были, как видно по двум обращениям к нему в стихах (1822), находящимся в печати. Без сомнения, также шла переписка с Н. Раевским-сыном, с М. Ф. Орловым, после его отъезда из Кишинёва, с Д. В. Давыдовым и др. Из тогдашних писем к П. А. Катенину напечатано в издании Анненковой (I, 58) только одно письмо от 19 июля 1822 г., и там же изложены бывшие между ними недоумения. В письме этом особенно важно для биографии Пушкина следующее, для нас пока не совсем понятное, место: «Разве ты не знаешь несчастных сплетней, коих был я жертвою, и не твоей ли дружбе (по крайней мере так понимал я тебя) обязан я первым известием об них?» Минутные друзья минутной молодости, общество гусарское и Зелёной Лампы, Всеволожский, Каверин, Юрьев, Мансуров, Молоствов, Василий Олсуфьев и другие забыли Пушкина в его далёкой ссылке. «Два года и шесть месяцев ни строки, ни слова»,— пеняет Пушкин в вышеупомянутом письме к одному из них, Я. Н. Толстому (I, 187). Не знаем, была ли переписка с Малиновским и И. И. Пущиным, но к третьему лицейскому другу своему, барону Дельвигу, Пушкин написал из ссылки в первый раз только в марте 1821 года (см. выше) известное письмо прозою и стихами. Всё-таки, если бы можно было собрать и издать эти письма вместе с ответами, такая книга вышла бы наилучшим пояснением жизни нашего поэта и в то же время была бы живою картиною тогдашнего умственного и литературного движения в России.

Переписка, более или менее непрерывная, поддерживалась, кажется, только с братом. К сожалению, и она дошла, по крайней мере до нас, не вполне; во-первых, мы не имеем ответных писем брата, во-вторых, самые письма Александра Сергеевича, очевидно, не все уцелели[460]. Лев Сергеевич, не кончив курса в пансионе при педагогическом институте, проживал в Петербурге в доме родителей, не имея определённых занятий и не торопясь поступать на службу. В 1822 году, о котором у нас теперь идёт речь, ему было всего 16 лет. Он был очень похож на брата и лицом и отчасти нравом. Приятели Пушкина любили его: он им живо напоминал ссыльного поэта. К тому же он имел родовую наклонность к занятиям словесностью. Таким образом Лев Сергеевич прямо с ученической скамейки вступил в кружок друзей своего брата. Пушкин покинул его в Петербурге ещё совсем мальчиком и долгое время потом сохранял в отношении к нему нежное и в то же время покровительственное чувство старшего брата. В воспоминаниях о Петербурге он занимал у него первое место, и мы видели, как он заботливо поручает его Дельвигу. Переписываться с ним, знать о нём было для него потребностью сердца. Выше приведено письмо его к брату с рассказом о путешествии и другое, французское, с наставлениями, как вести себя в свете. От 1821 года уцелело только одно письмо (27 июля), из которого два отрывка, с вопросами о новостях словесности и с поручением к Всеволожскому, также приведены выше. «Здравствуй, Лев,— пишет он ему,— не благодарю тебя за письмо твоё, потому что ты мне дельного ничего не говоришь: я называю дельным всё, что касается до тебя. Пиши ко мне покаместь (sic) я ещё в Кишинёве. Я тебе буду отвечать со всевозможной болтливостью… Скажи ему (Всеволожскому), что я люблю его, что он забыл меня, что я помню вечера его, любезность его. V. С. Р. его, L. D. его, Овошникову его, лампу его и всё елико друга моего[461]. Поцелуй, если увидишь, Юрьева и Мансурова, пожелай здравия Калмыку и напиши мне обо всём». Эти поручения ввели Льва Сергеевича в общество Зелёной Лампы и познакомили со всеми его шалостями. «Пришли мне Тавриду Боброва»,— заключает Пушкин. Таврида или мой летний день в Таврическом Херсонесе — старинная поэма, сочинение Семёна Боброва (Николаев. 1798). Пушкину захотелось взглянуть на неё: он тогда занят был своим Бахчисарайским Фонтаном.

От 1822 года сохранилось четыре письма к брату. «Сперва хочу с тобою побраниться,— пишет Пушкин 24 января,— как тебе не стыдно, мой милый, писать полурусское, полуфранцузское письмо, ты не московская кузина; во-вторых, письма твои слишком коротки: ты или не хочешь, или не можешь мне говорить открыто обо всём. Жалею: болтливость братской дружбы была бы мне большим утешением. Представь себе, что до моей пустыне (sic) не доходит ни один дружеский голос, что друзья мои как нарочно решились оправдать мою элегическую мизантропию,— и это состояние несносно. Письмо, где говорил я тебе о Тавриде, не дошло до тебя, это меня бесит. Я давал тебе несколько препоручений самых важных в отношении ко мне, чёрт с ними; постараюсь сам быть у вас на несколько дней, тогда дела пойдут иначе». Далее говорится о посылке Кавказского Пленника Гречу, что приведено у нас выше. «Спроси Дельвига, здоров ли он,— продолжает Пушкин,— всё ли, слава Богу, пьёт и кушает; каково нашёл мои стихи к нему и пр. О прочих дошли до меня тёмные известия. Посылаю тебе мои стихи, напечатай их в Сыне (без подписи и без ошибок) [462]. Если хочешь, вот тебе ещё эпиграмма, которую ради Христа не распускай, в ней каждый стих правда». Следуют две эпиграммы: Иной имел мою Аглаю, и другая на Каченовского. «Покушай, пожалуйста,— кончает он.— Прощай, Фока, обнимаю тебя. Твой друг Демьян». И стихи, и особенно эпиграммы, разумеется, разнеслись по Петербургу. Лев Сергеевич становился везде приятным гостем: от него можно было узнать новые стихи и остроты ссыльного брата.

От 21 июля: «Ты на меня дуешься, милый; не хорошо. Пиши мне, пожалуйста, и как тебе угодно; хоть на шести языках, ни слова тебе не скажу. Мне без тебя скучно. Что ты делаешь? В службе ли ты? Пора, ей-Богу пора. Ты меня в пример не бери; если упустишь время, после будешь тужить. В русской службе должно непременно быть в 26 лет полковником, если хочешь быть чем-нибудь когда-нибудь, следственно, разочти. Тебе скажут: учись, служба не пропадёт, а я тебе говорю: служи, учение не пропадёт. Конечно, я не хочу, чтоб ты был такой же невежда, как В. И. Козлов, да ты и сам не захочешь. Чтение — вот лучшее учение. Знаю, что теперь не то у тебя на уме, но всё к лучшему. Скажи мне, вырос ли ты? Я оставил тебя ребёнком, найду молодым человеком. Скажи, с кем из моих приятелей ты знаком более? Что ты делаешь, что ты пишешь? Если увидишь Катенина, уверь его ради Христа, что в послании моём к Чаадаеву нет ни одного слова об нём; вообрази, что он принял на себя стих И сплетней разбирать игривую затею; я получил от него полукислое письмо, он жалуется, что писем от меня не получил. Не моя вина. Пиши мне новости литературные. Что мой Руслан? Не продаётся? Не запретила ли его цензура? Дай знать. Если же Слёнин купил его, то где же деньги? А мне в них нужда. Каково идёт издание Бестужева? Читал ли ты мои стихи, ему посланные? Что Пленник? Радость моя, хочется мне с вами увидеться; мне в Петербурге дела есть; не знаю, буду ли к вам, а постараюсь. Мне писали, что Батюшков помешался. Быть нельзя; уничтожь это враньё. Что Жуковский, и зачем он ко мне не пишет? Бываешь ли ты у Карамзина? Отвечай мне на все вопросы, если можешь, и поскорее. Пригласи также Дельвига и Баратынского. Что Вильгельм? Есть ли об нём известия? Прощай. Отцу пишу в деревню»[463].

От 4 сентября. «На прошедшей почте (виноват, с Долгоруким) я писал к отцу, а к тебе не успел, а нужно с тобою потолковать кой о чём. Во-первых, о службе. Если б ты пошёл в военную, вот мой план, который предлагаю тебе на рассмотрение. В гвардию тебе незачем; служить 4 года юнкером вовсе не забавно. К тому же тебе нужно, чтоб о тебе немножко позабыли. Ты бы определился в какой-нибудь полк корпуса Раевского, скоро был бы ты офицером, а потом тебя перевели бы в гвардию. Раевский и Киселёв оба не откажутся. Подумай об этом, да, пожалуйста, не слегка, дело идёт о жизни. Теперь, моя радость, поговорю о себе». Следует опять поручение к Всеволожскому касательно запроданных стихов.

Как ни мало печатал Пушкин в сравнении с другими писателями, но литературное значение его быстро возрастало. Ещё до появления в печати Кавказского Пленника, к Пушкину обращены уже были ожидания любителей словесности и читающей публики. Издатели журналов начинали заискивать его участия. В первой половине 1822 года гвардии драгунского полка поручик Александр Александрович Бестужев и отставной артиллерии подпоручик (печальной и тяжёлой памяти) Кондратий Фёдорович Рылеев задумали составить сборник из разных новых произведений русской словесности, наподобие тех литературных календарей или альманахов, которые тогда в Германии и Англии во множестве выходили к каждому новому году. У нас, кажется, такого рода изданий прежде не было, если не считать Аонид Карамзина, появившихся ещё в прошлом столетии. Оба издателя, люди молодые и талантливые, побывавшие с войсками в чужих краях и в Париже, были уже довольно известны в печати. Рылеев напечатал уже несколько исторических Дум, а Бестужев (прославившийся впоследствии под псевдонимом Марлинского) ещё до 1822 года принадлежал к замечательным деятелям в словесности. Перебирая тогдашние журналы с 1819 года, беспрестанно встречаешь его имя и удивляешься разнообразию его занятий. Он переводит с польского, английского и немецкого языков, обнаруживает замечательные познания и в русской истории и в старинной нашей словесности, представляет в Общество соревнователей просвещения и благотворения (где был цензором библиографии) какой-то каменный лен, пишет повести и рассказы, из которых сделалась особенно известною Поездка в Ревель, но всего чаще является как остроумный критик[464]. Мнения его были всегда оригинальны и свежи, выражались смело и с убеждением. Преследуя, напр., своими замечаниями Катенина, одного из представителей шишковской партии, он в то же время не только не увлекается Карамзиным, но даже отвергает предложения его почитателей, которые хотели познакомить его с историографом[465].

Из своей ссылки Пушкин не мог не обратить на него внимания. Впрочем, и Р<ылеев> и Бестужев встречались с Пушкиным ещё до 1820 года и были потом хорошо знакомы с его приятелями, бароном Дельвигом и Баратынским. Собираясь издать Полярную Звезду, Бестужев обратился к Пушкину с просьбою о стихах для этого альманаха или, как они тогда называли, календаря. Вот ответное письмо Пушкина, из Кишинёва, от 21 июня 1822 года: «Милостивый государь Александр Александрович, давно собирался я напомнить вам о своём существовании. Почитая прелестное ваше дарование и, признаюсь, невольно любя едкость вашей остроты, хотел я связаться с вами на письме не из одного самолюбия, но также из любви к истине. Вы предупредили меня. Письмо ваше так мило, что невозможно с вами скромничать. Знаю, что ему не совсем бы должно верить, но верю поневоле, и благодарю вас как представителя вкуса и верного стража и покровителя нашей словесности. Посылаю вам мои бессарабские бредни, и желаю, чтобы они вам пригодились. Кланяйтесь от меня цензуре, старинной моей приятельнице. Кажется, голубушка ещё не поумнела. Не понимаю, что могло встревожить её целомудренность в моих элегических отрывках. Однако должно нам постоять из одного честолюбия. Отдаю их в полное ваше распоряжение. Старушку, по-видимому, постращали моим именем; не называйте меня, а поднесите ей мои стихи под именем кого вам угодно (например, услужливого Плетнёва, или какого-нибудь нежного путешественника, скитающегося по Тавриде). Главное дело в том, чтоб имя моё до неё не дошло, и всё будет слажено. С живейшим удовольствием увидел я в письме вашем несколько строк К. Ф. Рылеева; они порука мне в его дружестве и воспоминании; обнимите его за меня, любезный Александр Александрович, как я вас обниму при нашем свидании».

Этим начались сношения. Вскоре Пушкин заочно подружился с Бестужевым, и между ними завязалась довольно деятельная переписка, продолжавшаяся более трёх лет сряду, и судя по тому, что у нас есть из неё, очень важная для истории Русской словесности. В то время Бестужев ещё принадлежал к числу пылких почитателей Пушкина. Впоследствии, как увидим, он переменил мнения свои[466].

Бессарабскими бреднями, отданными в Полярную Звезду, Пушкин называет Мечту воина, Овидию, Гречанке и Элегию (Увы! зачем она блистает). О первых трёх стихотворениях мы уже говорили; кому или про кого написано четвёртое, относящееся к 1819—1820 годам, нам неизвестно[467]. Печатание стихов видимо занимало Пушкина. «В послании к Овидию,— поручает он брату (4 сент. 1822),— перемени таким образом:

Ты сам дивись, Назон, дивись судьбе превратной,

Ты, с юных дней презрев волненье жизни ратной,

Привыкнув и пр…»

Мы уже видели, что любимые стихи эти появились в печати не так, как они были написаны. В это же самое время вышел в свет и Кавказский Пленник. Пушкин, как кажется, оживился; письма его наполняются запросами о том, что делается в литературе. «Кстати об стихах,— продолжает он в том же письме,— то, что я читал из Шильонского Узника, прелесть. С нетерпением жду успеха Орлеанской…; но актёры, актёры! 5-стопные стихи без рифмы требуют совершенно новой декламации. Слышу отсюда драммо-торжественный рёв Глухорева. Трагедия будет сыграна тоном смерти Роллы. Что сделает великолепная Семёнова, окружённая так, как она окружена: Господи, защити и помилуй, но боюсь. Не забудь уведомить меня об этом и возьми от Жуковского билет для первого представления на моё имя». Предположения Пушкина не сбылись: Жуковский не ставил на сцену своего перевода Орлеанской Девы, и актёру Глухареву не пришлось декламировать пятистопных стихов без рифм.— Далее в том же письме Пушкин говорит о литературных упражнениях своего товарища Кюхельбекера, каких именно, мы не могли доискаться: «Читал стихи и прозу Кюхельбекера. Что за чудак! Только в его голову могла войти жидовская мысль воспевать Грецию, великолепную, классическую, поэтическую Грецию, Грецию, где всё дышит мифологией и героизмом, славяно-русскими стихами, целиком взятыми из Иеремии. Что бы сказали Гомер и Пиндар, но что говорят Дельвиг и Баратынский? Ода к Ерм<олову> лучше, но стих: Так пел в Суворова влюблен Державин… слишком уже греческой. Стихи к Грибоедову достойны поэта, некогда написавшего: Страх при звоне меди заставляет народ устрашенный толпами стремиться в храм священный. Зри, Боже! число великое унылых тебя просящих сохранить им цель, труд многим людям принадлежащий и проч. Справься об этих стихах у б. Дельвига». Видно, как Пушкин весь был предан словесности, как его занимали самые мелочи в этом отношении.

Следующее за тем место того же письма дало Пушкину нового корреспондента из Петербурга и повело потом к крепкой на всю жизнь дружеской связи. Мы говорим о возникшей в 1822 году переписке нашего поэта с другим тогдашним критиком и стихотворцем Петром Александровичем Плетнёвым. В первый раз П. А. Плетнёв встретил Пушкина в доме его родителей, когда он был ещё лицеистом. Потом, служа вместе с Кюхельбекером в Екатерининском институте, он через него сошёлся и подружился с Дельвигом. Все трое хаживали на литературные субботние вечера к Жуковскому, где часто бывал Пушкин. Там они и познакомились. Любовь к словесности соединяла молодых людей. Поздними вечерами они возвращались вместе от Жуковского и в одушевлённых беседах не замечали дальних расстояний столицы. Плетнёв напечатал тогда роман одного своего покойного товарища студента Ивана Георгиевского: Евгений или письмо к другу (Спб., 1818, 2 части), и к этому довольно слабому произведению написал предисловие, в котором рассказана жизнь рано умершего сочинителя. «Зачем вы напечатали роман?— заметил ему Пушкин,— вам бы выдать одно предисловие: это вещь прелестная». Сношения пока ограничивались обыкновенным знакомством, а потом Пушкин уехал. В 1821 году, в 8-м (февральском) номере Сына Отечества появилась, без подписи, Элегия Плетнёва, под заманчивым заглавием Б<атюшк>ов из Рима[468]. Поэт Батюшков жил тогда в Италии, и от него ждали новых стихов. Вышла забавная мистификация. Профессор Кошанский в Лицее, прочитав Элегию своим слушателям, говорил: Вот сей час виден талант, чувствуется стих Батюшкова. В литературных кружках разошёлся слух, будто Элегия написана Батюшковым. Прошло несколько месяцев; но в 1822 году поэт возвратился в Петербург, и как известно, в беспокойном, близком к помешательству состоянии. Слух об Элегии дошёл до него, и по справке оказалось, что она получена в журнал от Плетнёва. Батюшков подозревал тогда, что у него множество врагов, желающих уронить его славу, что против него какой-то заговор и что Плетнёв нарочно выбран, чтоб повредить ему. Пушкину обо всём написали в Кишинёв, и на это он замечает в письме к брату: «Батюшков прав, что сердится на Плетнёва; на его месте я бы с ума сошёл со злости. Б<атюшков> из Рима не имеет человеческого смысла, даром что новость на Олимпе очень мила[469]. Вообще мнение моё, что Плетнёву приличнее проза, нежели (sic) стихи, Он не имеет никакого чувства, никакой живости, слог его бледен как мертвец. Кланяйся ему от меня и пр.». Лев Сергеевич не отличался скромностью. Письма от брата читались у него целою компаниею. Тогда Плетнёв послал в Кишинёв по почте известное, прекрасное послание своё:

Я не сержусь на едкий твой упрёк:

На нём печать твоей открытой силы;

И, может быть, взыскательный урок

Ослабшие мои возбудит крылы.

Твой гордый гнев, скажу без лишних слов,

Утешнее хвалы простонародной:

Я узнаю судью моих стихов,

А не льстеца с улыбкою холодной.

Притворство прочь. На поприще моём

Я не свершил достойное поэта:

Но мысль моя божественным огнём

В минуты дум не раз была согрета и пр.

Читая теперь это послание, видишь, как сбылось предчувствие, выраженное в конце его:

Мне в славе их участие дано,

Я буду жить бессмертием мне милых[470].

Такое простое, благородное и откровенное обращение не могло не тронуть Пушкина; он отвечал Плетнёву, как давнишнему приятелю, а своему брату написал 6 октября: «Если б ты был у меня под рукой, моя прелесть, то я бы тебе уши выдрал. Зачем ты показал Плетнёву письмо моё? В дружеском обращении я предаюсь резким и необдуманным суждениям; они должны оставаться между нами; вся моя ссора с Толстым[471] происходит от нескромности к. Шаховского. Впрочем, послание Плетнёва, может быть, первая его пиеса, которая вырвалась от полноты чувства. Она блещет красотами истинными. Он умел воспользоваться своим выгодным против меня положением; тон его смел и благороден. На будущей почте отвечу ему».— Надо прибавить, что перед тем, в июльской (XIX) части Трудов Общества Любителей Русской Словесности появилась статья Плетнёва об антологических стихотворениях, где несколько тёплых, сочувственных страниц посвящено разбору Пушкинских стихов Муза, а в следующей за тем октябрьской части того же журнала напечатан его разбор Кавказского Пленника, замечательный по строго-нравственному требованию, предъявленному критиком в отношении характера самого Пленника (стр. 41 и 42). «Несчастный любовник мог бы сказать ей: „моё сердце чуждо новой любви“; но кто имеет причину признаваться, что он не стоит восторгов невинности, тот разрушает всякое очарование насчёт своей нравственности… Впрочем, встречая в этой поэме пропуски, означенные самим сочинителем, мы полагаем, что какие-нибудь обстоятельства заставили его представить публике своё произведение не совсем в том виде, как оно образовалось в первом его состоянии». Кстати сказать здесь, что пропуски, означаемые рядом точек и впоследствии в таком обилии появившиеся в Онегине, давали повод к обвинению, будто Пушкин нарочно ставит их для возбуждения любопытства читателей. Издеваясь над этим, Грибоедов прислал однажды письмо в Петербург, начавшееся множеством точек.

Вскоре в переписке между Пушкиным и Плетнёвым вы заменилось словом ты, и они совершенно сблизились.

Нам остаётся сказать ещё о двух приписках в том же письме к брату от 4 сентября. Одна французская: «Mon père a eu une idée lumineuse, c’est celle de m’envoyer des habits, rappelez la lui de ma part[472]. Это поручение напоминает стихи 1822 года Жалоба[473].

Увы! никто в моей родне

Не шьёт мне даром фраков модных

И не варит обеда мне[474].

Другая приписка относится к Рылееву. В Сыне Отечества того года (№ 23, июнь) Пушкин прочёл Думу его: Богдан Хмельницкий, которая начинается стихами:

Средь мрачной и сырой темницы,

Куда лишь в полдень проникал,

Скользя по сводам, луч денницы

И ужас места озарял и пр.

„Милый мой,— приписывает Пушкин сбоку письма,— у вас пишут, что луч денницы проникал в полдень в темницу Хмельницкого. Это не Хвостов написал, вот что меня огорчило. Что делает Дельвиг, чего он смотрит?“[475]

Следующее за тем письмо (от 6 октября) Пушкин оканчивает опять вопросом о своих стихах: „Кстати, получено ли моё послание к Овидию? Будет ли напечатано? (sic) Что Бестужев? Жду календаря его. Я бы тебе послал и новые стихи, да лень. Прощай, милый“.

Ожидаемый Пушкиным календарь Бестужева, или Полярная Звезда, карманная книжка для любительниц и любителей Русской Словесности на 1823 год, изданная А. Бестужевым и К. Рылеевым, вышла в последних числах декабря 1822 года (ценз. дозволение А. Бирюкова 30 ноября), в 16 долю листа, 390 и 4 нен. стр. Успех был небывалый. И новость предприятия, и самое содержание, даже и теперь, через сорок лет, не утратившее отчасти своих достоинств, и наконец имена издателей обратили всеобщее внимание на этот первый у нас альманах. Публика, ещё до объявления о выходе, стала раскупать его[476]. Кроме Карамзина, занятого своей историей и никогда не раздроблявшего её в печати, тут участвовали все лучшие писатели: Жуковский, кн. Вяземский, Давыдов, Дельвиг, Гнедич и пр. Об участии Пушкина мы уже говорили. Много шуму возбудила передовая статья Бестужева Взгляд на старую и новую словесность в России. После общего обозрения, Бестужев перечислял писателей, и о каждом сказал по нескольку довольно уклончивых, но замысловатых изречений. Одни обиделись этими приговорами, другие тем, что об них вовсе не было упомянуто, и в журналах поднялась полемика. Приверженцев старины, представителем которых был Вестник Европы, особенно оскорбляло то, что молодой драгунский офицер-самоучка судил и рядил заслуженных писателей. Но к Пушкину Полярная Звезда была очень любезна. Он поставлен наряду с Жуковским и Батюшковым и про него сказано (стр. 24—25): „Ещё в младенчестве он изумил мужеством своего слога, и в первой юности дался ему клад русского языка, открылись чары поэзии. Новый Прометей, он похитил небесный огонь и, обладая оным, своенравно играет сердцами… Мысли Пушкина остры, смелы, огнисты; язык светел и правилен. Не говорю уже о благозвучии стихов — это музыка; не упоминаю о плавности их — по русскому выражению, они катятся по бархату жемчугом!“ Кроме того, Бестужев поместил четыре стиха из Кавказского Пленника эпиграфом в своей повести из быта древних новгородцев: Роман и Ольга, напечатанной в Полярной Звезде. Повесть эта очень замечательна, как одна из первых попыток рассказа, с соблюдением исторической обстановки. Мысль, очевидно, вызванная романами Вальтер-Скотта, от которых все тогда сходили с ума, и сильно занимавшая потом Пушкина.

Альманах был немедленно послан к Пушкину вместе с деньгами за стихи. „Благоразумный Левинька,— пишет Пушкин к брату 30 января 1823 года,— благодарю за письмо. Жалею, что прочие не дошли. Пишу тебе окружённый деньгами, афишками, стихами, прозой, журналами, письмами, и все то благо, все добро. Пиши мне о Дидло, об Черкешенке Истоминой, за которой я когда-то волочился подобно Кавказскому Пленнику. Бестужев прислал мне Звезду, эта книга достойна всякого внимания. Жалею, что Баратынский поскупился[477], я надеялся на него. Каковы стихи к Овидию? Душа моя, и Руслан, и Пленник, и Noel и все дрянь в сравнении с ними. Ради Бога, люби две звёздочки, оне обещают достойного соперника знаменитому Панаеву, знаменитому Р<ылееву> и прочим знаменитым нашим поэтам. Мечта воина привела в задумчивость воина, что служит в иностранной коллегии и находится ныне в бессарабской канцелярии. Эта мечта напечатана с ошибочного списка: призванье вместо взыванье, тревожных дум — слово, употребляемое знаменитым Р<ылеевым>, но которое по-русски ничего не значит. Воспоминание и брата и друзей — стих трогательный, а в Звезде просто плоской[478]. Но всё это не беда, были бы деньги. Я рад, что Глике полюбились мои стихи — это была моя цель. В отношении его я не Фемистокл; мы с ним приятели… Гнедич у меня перебивает лавочку:

Увы, напрасно ждал тебя жених печальный

и проч. непростительно прелестно; знал бы своего Гомера, а то и нам не будет места на Парнассе. Дельвиг, Дельвиг! Пиши ко мне и прозой и стихами; благословляю и поздравляю тебя, добился ты наконец до точности языка, единственной вещи, которой тебе недоставало. En avant! marche“[479].

Намёк о Глинке остаётся для нас непонятен, Гнедич заслужил такую похвалу за Элегию Тарентинская Дева, где описана смерть Эвфрозины, которая плыла на корабле к жениху и утонула; двумя звёздочками помечены два стихотворения самого Пушкина; а Дельвиг поместил в Полярной Звезде известную песню свою: Ах ты, ночь ли, ноченька, Сельскую Элегию, прекрасный сонет Вдохновенье и ещё песню Роза ль ты, розочка, которую до сих пор распевают наши провинциальные барышни.

Довольно замечательно, что к самому Бестужеву на присылку Полярной Звезды Пушкин отозвался только чрез несколько месяцев. Вот его письмо к нему, уже от 13 июня 1823: „Милый Бестужев. Позволь мне первому перешагнуть через приличия и сердечно поблагодарить тебя за Полярную Звезду, за твои письма, за статью о литературе, за Ольгу и особенно за Вечер на биваке. Всё это ознаменовано твоей печатью, т. е. умом и чудесной живостью. О взгляде можно бы нам поспорить на досуге. Признаюсь, что ни с кем мне не хочется так спорить, как с тобою, да с Вяземским: вы одни можете разгорячить меня. Покамест жалуюсь тебе об одном: как можно в статье о Русской Словесности забыть Радищева? Кого же мы будем помнить? Это молчание непростительно ни тебе, ни Гречу, а от тебя его не ожидал. Ещё слово: зачем хвалить холодного, однообразного Осипова, а обижать Майкова. Елисей истинно смешон: ничего не знаю забавнее обращения поэта к порткам:

Я мню и о тебе, исподняя одежда,

Что и тебе спастись худа была надежда.

— А любовница Елисея, которая сожигает его штаны в печи:

Когда для пирогов она у ней топилась,

И тем подобною Дидоне учинилась.

А разговор Зевеса с Меркурием; а герой, который упал в песок:

И весь седалища в нём образ напечатан,

И сказывали те, что ходят в тот кабак,

Что виден и поднесь в песке сей самый знак.

Всё это уморительно[480]. В рассуждении 1824 г. постараюсь прислать тебе свои бессарабские бредни, но нельзя ли вновь осадить цензуру и со второго приступа овладеть моей анфологией. Разбойников я сжёг, и поделом. Один отрывок уцелел в руках у Николая Раевского. Если отечественные звуки: харчевня, кнут, острог не испугают нежных ушей читательниц Полярной Звезды, то напечатай его. Впрочем, чего бояться читательниц? Их нет и не будет на Русской земле, да и жалеть не о чем. Я уверен, что те, которые приписывают новую сатиру Арк. Родзянке, ошибаются; он человек благородных правил и не станет воскрешать времена слова и дела. Донос на человека сосланного есть последняя степень бешенства и подлости, да и стихи сами по себе недостойны певца сократической любви[481]. Дельвиг мне с год уже ничего не пишет. Попеняйте ему и обнимите его за меня. Он вас, т. е. тебя, обнимет за меня. Прощай до свиданья“.

Письмо это уже писано из Одессы. Когда именно Пушкин переехал туда; мы не можем определить с точностью[482]. В Генваре 1823 года он ещё не теряет надежды возвратиться в Петербург, как видно по письму его к брату от 30 числа этого месяца: „Прощай, душа моя! если увидимся, то зацалую, заговорю и зачитаю. Я ведь тебе писал, что кюхельбекерно мне на чужой стороне… Неприятно сидеть взаперти, когда гулять хочется“. Но, видно, Пушкину надоело дожидаться разрешения из Петербурга и захотелось непременно прогуляться. К тому же и средства на этот раз нашлись. Он в это время был при деньгах. Так, на святках с 1822 на 1823 год, в Кишинёве устроился большой бал по подписке. Молодые молдаване задумали было дать праздник, но приглашали на него по выбору. Тогда русская молодёжь, нарочно им в укор, сложилась между собою и на свой бал пригласила всё общество, не обходя никого. Пушкин тоже дал вкладу 100 рублей: „Смотри же, ни копейки больше“,— сказал он, отдавая эти деньги В. П. Горчакову. Кстати здесь привести любопытную черту, сообщённую тем же приятелем Пушкина. У него накопилось несколько золотых монет: он суеверно берёг их и ни за что не хотел тратить, как бы ни велика была нужда.

Сам Пушкин так рассказывал брату о своём переселении в Одессу: „Мне хочется, душа моя, написать тебе целый роман — три последние месяца моей жизни. Вот в чём дело. Здоровье моё давно требовало морских ванн; я насилу уломал Инзова, чтоб он отпустил меня в Одессу. Я оставил мою Молдавию и явился в Европу. Ресторация и итальянская опера напоминали мне старину и, ей-Богу, обновили мою душу. Между тем приезжает Воронцов, принимает меня очень ласково; объявляет мне, что я перехожу под его начальство, что остаюсь в Одессе. Кажется и хорошо, да новая печаль мне сжала грудь; мне стало жаль моих покинутых цепей. Приехав в Кишинёв на несколько дней, провёл их неизъяснимо элегически, и, выехав оттуда навсегда, о Кишинёве я вздохнул“[483].

Это писано из Одессы, 25 августа; но выражение три месяца, кажется, не точно; вышеприведённое письмо к Бестужеву, от 13 июня, противоречит этому показанию. Кроме того, в записках Ф. Ф. Вигеля определительно сказано, что Пушкин приезжал из Одессы в Кишинёв на две недели, в половине марта месяца. Стихотворение 1823 года на выпуск птички по тону своему принадлежит ещё, как нам кажется, Бессарабии и свидетельствует, что день Благовещения он провёл в Кишинёве[484]. Вигель написал ему в Одессу, что старик Инзов зовёт его к себе назад и что кишинёвские дамы соскучились по нем. Пушкин тотчас явился проститься с Кишинёвом. Эти две недели он прожил в квартире H. С. Алексеева, которому писал впоследствии (в ноябре 1826 года), вспоминая Бессарабию и начиная письмо стихами Жуковского:

Приди, о друг, дай прежних вдохновений,

Минувшею мне жизнию повей.

Не могу изъяснить тебе мои чувства при получении твоего письма… Кишинёвские звуки, берег Быка… Милый мой, ты возвратил меня Бессарабии. Я опять в своих развалинах, в моей тёмной комнате, перед решётчатым окном или у тебя, мой милый, в светлой чистой избушке».

Вскоре переезд Пушкина в Одессу получил официальное подтверждение. Указом 7 мая 1823 года новороссийское генерал-губернаторство и вместе наместничество в Бессарабии поручены были графу М. С. Воронцову. Инзов остался, как за три года перед тем, только попечителем колонистов Южного края. Бессарабская наместничья канцелярия переехала в Одессу, которую гр. Воронцов назначил по-прежнему центром управления. Вместе с другими чиновниками и Пушкин перечислился в Одессу, что огорчило старика Инзова. Несмотря на хлопоты, которые доставлял ему Пушкин, старый добрый генерал горевал о нём и говорил про него Вигелю: «Ведь я мог бы удержать его: он был прислан ко мне, попечителю, а не к бессарабскому наместнику».

Так отзывался человек, приставленный смотреть за его поведением. Так точно было и во всём кишинёвском обществе: Пушкину простили его дуэли, заносчивые речи и шалости, и имя его остаётся памятно и любезно городу Кишинёву.

Примечания

Впервые опубликовано в газете «Русская речь» и «Московский вестник». 1861. № 86—104. Отд. отт. М., 1862. Перепечатано в «РА» 1866. № 8—9. Стб. 1089—1214. Отдельной книгой вышло посмертно в Москве в 1914 г. Печатается по публикации в «РА».

Самый полный свод биографических данных, относящихся к кишинёвскому периоду южной ссылки Пушкина. Ср.: Томашевский Б. Пушкин.— Кн. I (глава «Юг»); Трубецкой Б. Пушкин в Молдавии.— 5-е изд.— Кишинёв, 1983 (здесь подробная библиография); Двойченко-Маркова Е. М. Пушкин в Молдавии и Валахии.— М., 1979 (автор вносит ряд дополнений и уточнений в воспоминания современников Пушкина и работы предшествующих исследователей).

О стихотворении Пушкина «Памятник»

(Я памятник себе воздвиг нерукотворный)

В подлинной рукописи стихотворение это не озаглавлено и имеет эпиграфом первые два слова из известной оды Горация[485]. Слова эти (как видно из приведённого выше наброска)[486] приходили на мысль Пушкину ещё в Одессе, когда он писал строфы Онегина, в которых говорит о своём поэтическом бессмертии:

Живу, пишу не для похвал;

Но я бы, кажется, желал

Печальный жребий свой прославить,

Чтоб обо мне, как некий друг,

Напомнил хоть единый звук[487].

В одной из ранних тетрадей его находится заметка, где он говорит, что, при всей несоизмеримости способов, он имел в последние годы Александровского царствования более влияния, чем всё министерство народного просвещения. В светлые минуты свои Пушкин отличался необыкновенно-ясным сознанием своих сил и своего значения. Нет, однако, сомнения, что он никогда бы не решился печатно говорить о памятнике самому себе, как это сделал в оглашённом при жизни духовном завещании своём другой великий наш писатель[488].

Стихотворение «Памятник» имеет значение поэтической автобиографии, писанной про себя, в последние месяцы жизни, когда мысль о близкой кончине беспрестанно занимала Пушкина и после того, как он уже заказал себе могилу в Святогорском монастыре, где теперь лежит.

«Памятник» напечатан в первый раз через четыре года по смерти Пушкина, в дополнительном издании его сочинений 1841 года. Через шесть лет после этого вышла известная «Переписка с друзьями», где Гоголь говорит Жуковскому по поводу этого стихотворения: «Хотя в Наполеоновом столбе виноват, конечно, ты; но положим, если бы даже стих остался в своём прежнем виде, он всё-таки послужил бы доказательством, и даже ещё большим, как Пушкин, чувствуя своё личное преимущество, как человека, пред многими из венценосцев, слышал в то время всю малость звания своего пред званием венценосца» и проч. (Соч. Гоголя, изд. 1880, IV, 602). Признаемся, что мы не видим тут «доказательства», о котором говорит Гоголь. Это место в «Переписке» Гоголя долго оставалось загадочным. Мы напрасно обращались к П. А. Плетнёву и князю П. А. Вяземскому за разъяснением, и только теперь подлинная рукопись Пушкина выясняет, в чём дело[489].

Прибавим, что в тетради стихов Пушкина, писанной рукою писца и по всем признакам назначенной для сдачи в печать, последний стих первой строфы изменён ещё так: «Великолепного столба». Но и это показалось слишком прозрачным намёком на Александровскую колонну перед Зимним дворцом. Пушкин, как видно теперь по его Запискам, не хотел быть на её открытии 30 августа 1834[490], а Жуковский написал и напечатал о том известное превосходное письмо своё. Для того, чтобы стихотворение прошло в печати, пригодился «Наполеонов столб».

Отношения Пушкина к Александру Павловичу и к его памяти будут предметом особого расследования; здесь заметим только, что известные стихи, которые Пушкин, по обычаю своему, прикрыл заглавием:«К бюсту Завоевателя» и которых, впрочем, сам не напечатал, изображают Александра Первого. Пушкин, без сомнения, видел его мраморный бюст (ныне украшающий собою одну из зал Императорской Публичной Библиотеки), изваянный Торвальдсеном в 1818 году, во время открытия первого Варшавского сейма (когда в России уже пользовался полною силою Аракчеев): прекрасный лоб с морщиною, а на устах приветливая Екатерининская улыбка.

Таков и был сей властелин,

К противочувствиям привычен и пр.

Что касается до Жуковского, изменившего смысл Пушкинских стихов, то винить его невозможно, когда знаешь, что иначе стихотворение могло бы погибнуть; что бумаги Пушкина, вслед за его кончиною, немедленно были опечатаны чиновником III-го отделения[491]; что были властные люди, радостно потиравшие себе руки в надежде отыскать в рукописях Пушкина и в его переписке новых якобы улик по делу 14 декабря; что участь, например, князя Вяземского висела на недоразумении; что Булгарин с братьею был свой графу Бенкендорфу и Дубельту, подпись которого и теперь красуется на Пушкинских тетрадях, хранящихся в Румянцовском музее, откуда взят прилагаемый снимок.

Читатели обратят внимание на четвёртую строфу стихотворения «Памятник». Любопытно, что сначала Пушкину пришёл в голову Радищев, которым он перед тем занимался, обрабатывая статью о нём для своего «Современника». Пушкин зачеркнул это имя; но видно, что своё мнение о Радищеве он долго менял и не знал, как отнестись к нему окончательно. Кстати сказать, что в известной статье: «Александр Радищев» у него в рукописи зачёркнуты следующие характерные слова: «Отымите у него честность, в остатке будет Полевой».

Итак, вот в каком виде оставил нам Пушкин своё знаменитое стихотворение:

Подлинный текст Пушкинского «Памятника»

Exegi monumentum

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастёт народная тропа;

Вознёсся выше он главою непокорной

Александрийского столба.

Нет, весь я не умру. Душа в заветной лире

Мой прах переживёт и тленья убежит,

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой,

И назовёт меня всяк сущий в ней язык:

И гордый внук Славян, и Финн, и ныне дикой

Тунгуз, и друг степей Калмык.

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

Веленью Божию, о Муза, будь послушна.

Обиды не страшись, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно

И не оспоривай глупца.

1836. Авг. 31. Кам. Остр.

Для сличения приведём первоначальный Горациев образец и Державинское стихотворение, которому (по замечанию ещё Белинского) подражал Пушкин.

Гораций (книга 3-я, ода 30)

Exegi monumentum aere perennius

Regalique situ pyramidum altius,

Quod non imber edax, non Aquilo impotens

Passit diruere, aut innumerabilis

Annorum series et fuga temporum,

Non omnis moriar multaque pars mei

Vitabit dibitinam: usque ego postera

Crescam laude recens, dum Capitolium

Scandet cum tacita virgine pontifex.

Dicar, qua violens obstrepit Aufidus

Et qua pauper aquae Daunus agrestium

Regnavit populorum, ex humili potens

Princeps Aeolium carmen ad Italos

Deduxisse modos. Sume superbiam

Quaesitam meritis et mihi Delphica

Lauro cinge volens, Melpomene, comam.

Державин (Гротовское изд. 1, 785)

Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный;

Металлов твёрже он и выше пирамид:

Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,

И времени полёт его не сокрушит.

Так весь я не умру; но часть меня большая,

От тлена убежав, по смерти станет жить,

И слава возрастёт моя, не увядая,

Доколь Славянов род вселенна будет чтить.

Слух прóйдет обо мне от Белых вод до Чёрных,

Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льёт Урал;

Всяк будет помнить то в народах неисчётных,

Как из безвестности я тем известен стал,

Что первый я дерзнул в забавном Русском слоге

О добродетелях Фелицы возгласить,

В сердечной простоте беседовать о Боге

И истину царям с улыбкой говорить,

О Муза, возгордись заслугой справедливой

И презрит кто тебя, сама тех презирай,

Непринуждённою рукой, неторопливой,

Чело твоё зарёй бессмертия венчай.

В заключение несколько слов о бронзовом памятнике, открытом в Москве 6-го июня 1880 г. Можно бы составить целую большую книгу из того, что говорилось и печаталось по поводу этого события. На радостях, что открытие, наконец, последовало, забыли обратить внимание на то, что памятник обошёлся слишком дорого. По оглашённым отчётам выходит, что напр. памятник князю Воронцову в Одессе, представлявший художнику больше затруднений, украшенный тремя превосходными барельефными картинами и отлично исполненный, стоил слишком вдвое дешевле Пушкинского. На собранные деньги можно было, кроме постановки памятника, выкупить право издания сочинений Пушкина и издать поэта в подобающем ему виде, а не так спешно, как он теперь в последний раз издан.

Лицо, близко знавшее Пушкина, на вопрос наш, как ему нравится памятник, отвечало: «Я недоволен им по двум причинам. Во-первых, такой шляпы Пушкин не имел, да и с трудом мог бы добыть её, так как таких шляп тогда не носили; во-вторых, главная прелесть Пушкина в его безыскусственности, в том, что он никогда не становился на ходули и отличался необыкновенною искренностью и простотою; а тут Пушкин представлен в несвойственном ему, несколько вычурном положении».— Нас уверяли, будто шляпа на памятнике переделывалась и сначала была круглая, с какою Пушкин представлен на одном из снятых при его жизни портретов.

Недоумеваем мы также, отчего ограничились одною панихидою в церкви и отчего не последовало окропления памятника святою водою, как это было с памятниками Ломоносова, Державина и Карамзина: Пушкин умер верующим христианином.

Самое празднование происходило как-то торопливо. Оставлена почему-то мысль собрать на площади избранных воспитанников учебных заведений. Кстати: дочери известной писательницы, графини Е. П. Ростопчиной (дарование которой ценил Пушкин, бывавший в её доме обычным гостем) просят нас заявить, что не были положены к подножию статуи венки и ленты, присланные ими из Италии и Парижа.

Примечания

Впервые опубликовано в «РА». 1881. № 1. С. 233—237. Это первая публикация перебелённого полного текста, с поправками и датой: «1836 авг<уста> 21. Кам<енный> остров».

Стих. «Памятник» посвящена книга академика М. П. Алексеева «Стихотворение Пушкина „Я памятник себе воздвиг…“» — Л., 1967.

«Медный всадник» А. С. Пушкина. Вновь найденные стихи

Екатерина Вторая, женщина, как известно, вовсе не слезливого нрава, говорит (в одном из писем своих к Гримму), что она умилилась и растрогалась, когда перед нею открылся воздвигнутый по её замыслу памятник Петру Великому. Это было 7 августа 1782 года, на другой день праздника Преображения, и Государыня смотрела на торжество открытия из нынешнего помещения Правительствующего Сената в Петербурге. Екатерина, государственным умом своим и отлично-усвоенным Русским чувством, постигала великое значение этого памятника. Это не только медная хвала преобразованию, но и олицетворение всей новой Русской истории. Медный Всадник попирает змею недоумений и безоглядно мчится вдаль, грозный и в то же время ликующий. Сравните это изображение с памятником под Липами в Берлине, и вам ясно представится характер обоих народов и стран[492]. Оба изваяния отличаются сходством со своими подлинниками. Самый конь Берлинского изваяния выступает с какою-то оглядкою и осторожностью, а

В сём коне какой огонь,

Какая сила в нём сокрыта!

В наши дни утратилось несколько обаяние медного Петербургского Всадника: стеснена площадь, на которой он красуется; самое изображение заслонено чрез меру раздвинутым садом, и вечером, когда проезжаешь теми местами, уже не так отчётливо, как прежде, выступает Пётр

Во мраке медной головой.

Чудесно-художественный образ Петра Великого памятен и дорог Русскому сердцу: он будит в нас потребность и обязательство учиться; он живо напечатлен в каждом из нас, кто сколько и когда-нибудь останавливался мыслью и болел душою над судьбами родной земли. Глядя на этого Всадника либо вспоминая про него, Русский человек невольно задумывается о значении Петровского переворота, об наших отношениях к старшим братьям общей Европейской семьи, о том, сколько потрачено сил на созидание Петровской столицы, как много пролито Русской крови ради нашей совместной политической жизни с Европою, как мало узнано и усвоено, и зато как много пренебрежено и позабыто…

Пётр вдвинул нас в Европу, и не прошло столетия с его кончины, как Европа уже припожаловала к нам с мечом и огнём. Запылала Москва, и Русскому Государю пришлось заботиться о том, как бы снять с гранитной скалы и увезти в безопасное место гениальное произведение ваятельного искусства, предмет многолетних забот его бабки. Статс-секретарь Молчанов определительно передавал князю П. А. Вяземскому, что в 1812 году, когда Петербургу грозила опасность французского нашествия, Александр Павлович поручал ему, Молчанову, спасение Медного Всадника, для чего секретно получил он из казначейства и нужные деньги[493]. Памятник предназначался к упаковке и вывозу из Петербурга водою. «И подлинно,— прибавляет князь Вяземский,— слишком было бы грустно старику видеть, как чрез прорубленное им окно влезли воры».

Мысли и чувства, возбуждаемые памятником Петру Великому, часто и много занимали Пушкина. Самое то, что статую хотели увозить из Петербурга, могло быть ему известно, и может быть даже ещё в Лицее, где он чутким отроком следил за событиями 1812 года, как это видно из многих его стихотворений. В одной из трёх рукописей «Медного Всадника», хранящихся ныне в Румянцовском Музее в Москве (по описи, тетради XI, XII, XIII), встречаем следующие неконченные стихи:

Была ужасная година;

Об ней начну простой рассказ.

Давно, когда я в первый раз

Услышал мрачное преданье,

Я дал тогда же обещанье

Стихом… передать.

Пушкин находился у себя в Псковской деревне, когда случилось страшное наводнение, грозившее гибелью уже не только Медному Всаднику, но и всему Петербургу. Судя по сохранившимся отметкам на Петербургских домах, надо полагать, что вода заливала самое подножие кумира. Поэт имел известия об этом событии не в одних газетах. Друзья, навещавшие его в изгнании, Пущин, Дельвиг, конечно, передали ему подробности бедствия, к которому он относился с тревожным любопытством и с участливым сердоболием: известно, что он поручал брату Льву Сергеевичу помогать пострадавшим от наводнения из денег, выручаемых за «Онегина»[494]. Вслед за тем Петровская площадь ещё сильнее стала привлекать к себе поэтические думы Пушкина: на ней произошло роковое событие 14 декабря, в котором принимали участие многие приятели его и к которому он во всю жизнь потом обращался мыслию.— Ещё через несколько лет Пушкин с большим усердием и усидчивостью принялся за историю Петра. Известно, что у него всякое занятие, всякое даже новое впечатление обращалось в достояние его художественного творчества. Повесть «Арап Петра Великого» по отношению к этой разработке Петровских бумаг то же, что «Капитанская Дочка» относительно труда о Пугачёвском бунте. Пушкин волновался и тревожился, не зная, как оценить Петра: то восхищался он его гением, то утверждал, что Пётр презирал человечество ещё более, чем Наполеон, и находил в нём совмещение свойств Наполеона и Робеспьера[495]. Медный Всадник преследовал его воображение, и хотя он не успел выдать эту лучшую свою поэму (при жизни его напечатано только Вступление с описанием Петербурга), но мы видим в ней необыкновенное совершенство отделки. Нигде стих Пушкина не достигает такой силы, такой, можно сказать, отчеканки: это стихи металлические, которые не забываются.

Рукописи «Медного Всадника» исполнены помарок и переправок. Писан он осенью 1833 года, в Нижегородской деревне, куда Пушкин заехал на обратном пути из Оренбургской поездки. Начат он 6-го Октября:

На берегу Варяжских волн

Стоял, задумавшись глубоко…

Отсель стеречь мы будем Шведа,

На зависть грозного соседа…

Мы уже знаем, что «Родословная моего героя» должна была входить в состав «Медного Всадника»[496]. Она писана вперемежку с ним. Тут встречаем следующие стихи:

К тому же это подражанье

Поэту Байрону. Наш лорд,

Как говорит о нём преданье,

Не только был отменно горд

Великим даром песнопенья,

Но и … рожденья.

Ламартин,

Я слышал, также дорожил…

Гюго, не знаю…

В России же мы все дворяне,

Все, кроме двух иль трёх; за то

Мы их и ставим ни во что,

Угодно знать происхождеиье,

И род, и племя, и года Евгенья?..

А впрочем, гражданин столичный,

Каких встречаете вы тьму,

Ничем от братьи неотличный

Ни по лицу, ни по уму,

Мне скажут, может быть: зачем

Ничтожного героя

Взялся я снова воспевать?

…Что за мода!

Не лучше ль, ежели поэт

Возьмёт возвышенный предмет?..

Хоть человек он не военный,

Не демон, даже не Цыган,

А просто молодой чиновник,

Довольно смирный и простой,

Ленивый телом и душой…

Хоть не похож он на Цыгана…..

Не тигр…

Не чернокнижник молодой,

Не демон, даже не убийца,

Не белокурый мизантроп,

Гонитель дам и кровопийца,

(Не чалмоносный кровопийца)

И не лунатик…[497]

А малый добрый и простой.

Какой вы строгий литератор!

Вы говорите, критик мой,

Что уж коллежский регистратор

Никак не должен быть герой;

Что выбор мой совсем ничтожен,

Что в нём я страх неосторожен,

Что должен брать себе поэт

Всегда возвышенный предмет…

Что в списках целого Парнасса

Героя нет такого класса.

Вы правы; но, божиться рад,

И я совсем не виноват.

Он одевался нерадиво,

На нём сидело всё не так;

Всегда бывал застёгнут криво

Его зелёный, узкий фрак;

Но должно знать, что мой чиновник

Был сочинитель и любил…

Мы будем звать его Евгений,

Затем, конечно, что язык

Ко звуку этому привык.

Но о прошедшем очень мало

Иван Езерский помышлял;

Лишь настоящего алкало

В нём сердце…

Известные строфы, в которых Пушкин говорит о том, что обедняло наше старинное дворянство, так читаются в его рукописях.

Мне жаль, что домы наши новы,

Что прибиваем мы на них

Не льва с мечом, не щит гербовый,

А ряд лишь вывесок цветных.

Мне жаль, что мы, руке наёмной

Вверяя чистый свой доход,

С трудом в столице круглый год

Влачим ярмо неволи тёмной

И что спасибо нам за то

Не скажет, кажется, никто…

Что не живём семьёю дружной,

В довольстве, в тишине досужной,

В своих владеньях родовых;

Что наши сёла, нужды их

Нам вовсе чужды; что науки

Пошли не в прок нам, что с проста

Из бар мы лезем в tiers-état[498],

Что будут нищи наши внуки;

Что Русский ветренный боярин

Теряет грамоты царей,

Как старый сбор календарей;

Что исторические звуки

Нам стали чужды…

Что нищи будут наши внуки…

Мне жаль, что мы руке наёмной

Дозволя грабить свой доход,

С трудом ярём заботы тёмной

Влачим в столице круглый год;

Что не живём семьею дружной

В довольстве, в тишине досужной,

Старея близ могил родных

В своих поместьях родовых,

Где в нашем тереме забытом

Растёт пустынная трава,

Что геральдического льва и т. д.,

как в общеизвестном издании.— Пушкин испытал всю разорительность Петербургской жизни, и, как известно, денежное расстройство держало его в том раздражительном состоянии, которое отчасти было одною из причин его гибели. Осенью 1836 года он думал покинуть Петербург и поселиться совсем в Михайловском; по словам покойника Нащокина, Наталья Николаевна соглашалась на это, но ему не на что было перебраться туда с большою семьёю, и Пушкин умолял о присылке пяти тысяч рублей, которых у Нащокина на ту пору не случилось[499].

Тут он разнежился сердечно

И размечтался как поэт:

«А почему ж? Зачем же нет?

Я не богат, в том нет сомненья,

И у Параши нет именья,

Ну что ж! Какое дело нам!

Ужели только богачам

Жениться можно? Я устрою

Себе смиренный уголок».

Первоначально Пушкин хотел рассказать про своего героя что-то другое. Вот полуразобранный отрывок, который о том свидетельствует:

Тогда по каменной площадке

Песком усыпанных сеней

Взбежал по ступеням отлогим

Широкой лестницы своей,

…Кто-то с видом строгим

Звонил у запертых дверей.

Минуту ждал нетерпеливо.

Дверь отворилась. Он бранчиво

Вошёл…

Лакею выговор прочёл

И в кабинет к себе прошёл.

Радостно залаял

Цербер косматый

И положил ему на плечи

Свои две лапы, и потом

Улёгся тихо под столом…

Разделся: был он озабочен,

Как тот, у коего просрочен.

Просрочен… конечно вексель: дело несчастному поэту обычное.

Во вступлении к поэме, в великолепном описании Петербурга, пропущено следующее четверостишие.

Цветные дротики уланов,

Звук труб и грохот барабанов;

Люблю на улицах твоих

Встречать поутру взводы их.

И далее:

Или крестит, средь Невских вод,

Меньшого брата Русский флот;

Или Нева весну пирует

И в море мчит разбитый лёд…

Вражду и плен старинный свой

Пусть волны Финские забудут

И колебать уже не будут

Гранит подножия Петра!

Была ужасная пора…

Но пусть об ней воспоминанье

Живёт в моём повествованьи,

И будет пусть оно для вас,

Друзья, вечерний лишь рассказ,

А не зловещее преданье.

29 окт.

Пушкин переделал это окончание, и тут сказался в нём художественный его гений: поэзия не должна быть зловещею. Как ни занимала Пушкина мысль о столице, ежегодно угрожаемой гибельным наводнением; как ни мучили его нестройности жизни в долг, не по состоянию, но он ими не нарушал поэтической гармонии своего произведения.

Приводим описание самого наводнения, как оно написано в первоначальной тетради: читатели сами заметят отличия против общеизвестного текста.

Поутру над её брегами

Теснился кучами народ,

Любуясь брызгами, горами

И мылом разъярённых вод…

Но бурным морем (силой ветров) от залива

Уже гонимая Нева

Обратно шла, гневна, бурлива

И затопляла острова.

Она бродила и кипела

И пуще, пуще свирепела,

Котлом клокоча и клубясь,

И вдруг, как зверь остервенясь,

Со всею силою своею

Пошла на приступ. Перед нею

Всё побежало: воды вдруг

Завоевали всё вокруг.

С Невой слились её каналы,

И захлебнулися подвалы,

И всплыл Петрополь, как Тритон

По пояс в воду погружён.

И страх, и смех! Как воры, волны

Полезли в окна. С ними чёлны

С разбега стёкла бьют кормой.

Помчали бешеные волны

Мосты, снесённые грозой,

Обломки хижин, брёвна кровли,

Запасы мелочной торговли,

Пожитки бедных, рухлядь их,

Колёса дрожек городских,

Гроба с размытого кладбища

Плывут по городу.

Зачёркнутое далее в рукописи слово гроб напоминает нам предание, слышанное нами от современников, будто один из плывших по Петербургу гробов, гонимый сильною волною, прошиб оконную раму в нижнем этаже Зимнего дворца и внесён был в комнату самого Государя, который, как известно, в то время страдал рожею на ноге и жил внизу. (На свадьбе великого князя Михаила Павловича он даже в церкви сидел в креслах.) Правда это или нет, не ручаемся; знаем только, что дворцовые кухни были залиты и население дворца в этот день оставалось без обеда. Верно также то, что сначала ужас, а потом тяжкое уныние овладели Александром Павловичем. В эти самые дни у него в Зимнем дворце умирал один из ближайших свидетелей и сподвижников его воцарения, Ф. П. Уваров: Государь беспрестанно навещал его, и тут его видал один из родственников Уварова, оставивший нам в своих Записках рассказ о том, как Государь не таил предчувствия близкой собственной кончины. Он говорил, что перед его рождением (12 декабря 1777) Нева точно так же затопляла дворец. Надо вспомнить, что канун наводнения 1824 года был днём кончины императрицы Екатерины, по которой, конечно, и служили в дворцовой церкви панихиду. Не знаем, был ли Государь на этой панихиде; но вот что находится в рукописи Пушкина:

Тот самый год

Последним годом был державства

Царя.

Соображал…

Что лета семьдесят седьмого…

Вчера была ей годовщина…

Екатерина

Была жива, и Павлу сына

В тот год Всевышний даровал

Порфирородного младенца…

Пушкин возвращался к этому предмету, и в другом месте его рукописи читаем:

Тогда ещё Екатерина

Была жива…

И гимн свой про тот день

Бряцал Державин…

Пушкину хотелось дать обращик и того, что могло происходить тогда во внутренности петербургских домов:

Со сна идёт к окну сенатор

И видит — в лодке по Морской

Плывёт военный губернатор.

Сенатор обмер: Боже мой!

Сюда, Ванюша! Встань немножко;

Гляди: что видишь ты в окошко?

— Я вижу-с, в лодке генерал

Плывёт в ворота мимо будки.

— Ей-Богу? — Точно-с.— Кроме шутки?

— Да так-с. Сенатор отдохнул

И чаю просит. Слава Богу!

Ну, граф[500], наделал мне тревогу:

Я думал, я с ума свихнул.

Предоставляем читателю удовольствие самому сличить что есть нового в нижеследующем:

И он как будто околдован,

Как будто силой злой прикован,

Недвижно, к месту одному,

И нет возможности ему

Перелететь! Гроза пирует,

Мостов уж нет, исчез народ.

Нева на площади бунтует!

Несчастный молча негодует,

И прямо перед ним из вод

Возникнул медною главою

Кумир на бронзовом коне,

Неве безумной в тишине

Грозя недвижною рукою.

Но вот, насытясь возмущеньем

И наглым буйством утомясь,

Нева обратно повлеклась,

Своим любуясь разрушеньем.

…Так злодей

С свирепой шайкою своей,

В село ворвавшись, ломит, режет,

И жжёт, и грабит.

Младенцы плачут, вопли, скрежет…

Евгений смотрит, видит лодку,

Неоценённую находку!

Сюда! он машет, он зовёт…

С дворов

Свозили лодки, и Хвостов,

Пиит любимый небесами,

Воспел бессмертными стихами

Несчастье Невских берегов.

…Недвижных дум

Безмолвно полон, он скитался.

Он узнал

И место, где потоп играл.

Где волны ярые носились,

Бунтуя злобно, вкруг него,

И львов, и площадь, и того,

Кто неподвижно возвышался

Во мраке гордою главой;

Того, чьей волей роковой

Над морем город основался…

Как грозен он стоит во мгле!

Какая сила на челе!

Какая дума в нём сокрыта!

А в звере сём какой огонь!

Куда вскакал ты, медный конь,

И где опустишь ты копыта?

О мощный Царь, о муж судьбы!

Не так ли ты уздой железной,

На высоте, над самой бездной

Россию поднял на дыбы?..

Вскипела кровь. Он мрачно стал

Перед великим истуканом,

И зубы стиснув, пальцы сжав,

Как обуянный силой чёрной:

«Добро, строитель чудотворный!» —

Шепнул он, злобно задрожав.

«Ужо тебе!..» — и вдруг стремглав

Бежать пустился. Показалось

Ему, что страшного Царя,

Мгновенно гневом возгоря,

Лицо тихонько обращалось

К нему. И он по площади пустой

Бежит и слышит за собой

Как будто грома грохотанье,

Тяжело-мерное (далёко-звонкое) скаканье

По потрясённой мостовой.

И видит — в темноте ночной,

Весь озарён луною бледной,

Простерши руку в вышине,

Вдали несётся всадник медной

На тяжко скачущем коне.

Вспомним известный рассказ о майоре Батурине, который передавал князю А. Н. Голицыну о своём сне, как его в 1812 году преследовал Медный Всадник по Петербургским площадям и улицам. Пушкин слышал этот рассказ от графа Виельгорского[501].

Стихи

Кто неподвижно возвышался

Во мраке медною главой,

Того, чьей волей роковой

Над морем гордо основался

зачёркнуты, и вместо них написано рукою Жуковского:

Кто неподвижно возвышался

Во мраке медной головой

И с распростёртою рукой

Как будто градом любовался.

Далее зачёркнуты десять следующих стихов:

Ужасен он в окрестной мгле!

Какая дума на челе!

Какая сила в нём сокрыта!

А в сём коне какой огонь!

Куда ты скачешь, гордый конь,

И где опустишь ты копыта?

О мощный (властелин) баловень судьбы!

Не так ли ты скакал над бездной

(На высоте) И осадив уздой железной,

Россию поднял на дыбы?..

В дальнейшем поправки рукою Пушкина:

Кругом (подножия кумира) скалы с тоскою дикой

Безумец бедный обошёл

И (взоры дикие навёл) надпись яркую прочёл

(На лик державца полумира),

И сердце скорбию великой

Стеснилось (грудь его) в нём.

Дальше вместо:

Пред горделивым истуканом

Жуковский поправил:

Пред дивным Русским великаном

и зачеркнул следующие стихи:

И перст с угрозою подняв,

Шепнул, волнуем мыслью чёрной:

«Добро, строитель чудотворной,

Ужо тебе!»

Из других разноречий заметим: вместо померкла старая Москва Пушкин написал главой склонилася Москва. Вместо живёт в чулане: живёт в Коломне. Вместо кумир с простёртою рукой Пушкин написал Седок, а рукою Жуковского поправлено Гигант.

В другом месте мы объяснили, почему нельзя винить Жуковского за изменения, которые он делал.

Нет сомнения, что проживи Пушкин далее, он ещё и ещё возвратился бы к «Медному Всаднику», и поэма его получила бы ещё большее совершенство. Но будем благодарны судьбе и за то, что имеем.

Примечания

Впервые опубликовано в «РА». 1881. № 3. С. 228—240.

Публикация содержит ряд неточностей. См.: ПСС.— Т. 5.— С. 436—499, а также: Пушкин А. С. Медный Всадник // Изд. подгот. Н. В. Измайлов.— Л., 1978.— (Лит. памятники).

А. С. Пушкин и С. С. Xлюстин

За год до рокового поединка с Дантесом-Геккерном Пушкин имел столкновение, которое едва не привело его тоже к поединку. Этот раз повод был литературный. История относится к началу 1836 года. В это время Пушкин уже получил высочайшее разрешение издать четыре книги литературного журнала под заглавием «Современник», которым рассчитывал он поправить расстроенные вполне денежные дела свои. Он занят был составлением первой книги (она дозволена к печати 31 марта 1836). Лучшие силы тогдашней словесности, Жуковский, Гоголь, князь Вяземский, князь Козловский, А. И. Тургенев доставили ему свои произведения; но не дремали и враги, которых нажил он себе не в высшем только обществе, но также и в ведомстве цензурном, находившемся под управлением графа Уварова, перед тем жестоко оскорблённого известною эпиграммою «В Академии Наук» и помещением в «Московском Наблюдателе» великолепных стихов «На выздоровление Лукулла». «Московский Наблюдатель» был немедленно запрещён, и стеснения грозили только что нарождавшемуся «Современнику»[502].

Сулит мне труд и горе

Грядущего волнуемое море[503].

В это тревожное для Пушкина время явился к нему неизвестный нам писатель с своим стихотворным переводом Виландовой поэмы «Вастола»[504]. Пушкин был необыкновенно участлив и сердоболен. Помог ли он переводчику «Вастолы» своими поправками или только имел слабость дать своё имя, мы не знаем; только в самом начале 1836 года[505] на заглавном листе плохой книжонки усмотрены магические слова: «издал А. Пушкин». Заправитель единственного тогда большого журнала «Библиотеки для чтения» Сенковский, естественно опасавшийся от «Современника» убыли в числе своих подписчиков, немедленно воспользовался неосторожностью поэта и в первой же книге «Библиотеки для чтения» на 1836 год поместил сначала такую заметку:

«Важное событие! А. С. Пушкин издал новую поэму под заглавием „Вастола или Желания сердца Виланда“. Мы ещё её не читали и не могли достать; но говорят, что стих её удивителен. Кто не порадуется новой поэме Пушкина? Истёкший год заключился общим восклицанием: „Пушкин воскрес“».

Вслед за этими строками в «Литературной Летописи» журнала появился разбор «Вастолы», который мы приводим вполне, как образец злостного уменья дразнить противника.

«Вастола, или Желания». Повесть в стихах, сочинение Виланда. Издал А. Пушкин. СП-бург, в тип. Д. Внешней Торговли. 1836 в 8., стр. 96.

Певец Кавказского пленника сделал в новый год непостижимый подарок лучшей своей приятельнице, доброй, честной русской публике. Та, которая любила его как своего первенца, любила так искренно, так благородно, так бескорыстно; та, для чьего сердца имя его было нераздельно с драгоценнейшею вещию в мире,— славою своего отечества, та самая, в возврат за все свои нежные чувства, заслуживающие всякого уважения, получила от него, при визитном билете, «Вастолу», с двусмысленным заглавием. Первым её движением было посмотреть в календарь, не пришлось ли в нынешнем году в новый год первое апреля. Нет, первое апреля будет первого апреля, а теперь начало января, время излияния дружеских чувствований, время поклонов с почтением и всяких маскарадов. Бедная русская публика не знала, что делать — гневаться ли за эту мистификацию, или приказать «кланяться и благодарить и в другой раз к себе просить…». Посланец отпущен был без ответа.

Для многих ещё не решён вопрос о «Вастоле». Каждый толкует по-своему слово «издал», которое, как известно, принимается в русском языке также в значении — написал и напечатал. Одни утверждают, что это действительно стихи А. С. Пушкина; другие, что они не его, а он только их издатель. Трудно поверить, чтобы Пушкин, вельможа русской словесности, сделался книгопродавцом и «издавал» книжки для спекуляций. Мы сами сначала позволили себя уверить, что Александр Сергеевич играет здесь только скромную роль издателя; но один почтенный «читатель» убедил нас в противном. Зашедши, в первых числах января, в книжный магазин С., чтобы купить себе «Вастолу», мы застали там одного депутата от публики, одного читателя, который пришёл туда с той же целью. Он держал в одной руке «Вастолу» и пробегал её глазами по неразрезанным листам, а в другой, протянутой к приказчику магазина, красную ассигнацию. Совестливый книгопродавец, прежде чем взять деньги, спрашивал читателя, знает ли он, что такое покупает. «Если вы хотите купить поэму Пушкина,— говорил благородный приказчик, которого за это, в нынешнем же году, надобно представить к Монтионовым премиям за добродетель,— то я должен предостеречь вас, что вы ошибаетесь: это не Пушкина сочинение-с!» Читатель посмотрел на него с изумлением и вскричал:

— Как не Пушкина? Ба!.. будто бы я Пушкина стихов не знаю!..

— Уверяю вас, что не Пушкина-с.

— Подите, сударь! Да кто, кроме Пушкина, в состоянии написать у нас такие стихи?

И читатель стал тут же читать нам вслух следующие стихи из «Вастолы», постепенно одушевляясь их красотами.

Мещанка мать его, вдова весьма честнáя,

Уж несколько годов пряденьем промышляя,

Кормила тем себя и милого сынка.

Её рабочая, проворная рука

Не знала никогда покоя, и в присядку

Трескучую свою вертела самопрядку;

Вертела у окна при солнечном луче;

Вертела при свече,

Вертела при лучине,

Не мысля о кручине;

Но слёзно и за то всегда благодаря

Небесного Царя,

Когда на очажке для варева какого

Горело у неё обеденной порой

Немного хворосту сухого,

От коего потом все угли кочергой

Скорей вгребала в печь, чтоб в бедности за делом

Хоть было ей тепло в приюте устарелом,

При тихой жизни, толь святой,

Как ныне редкие на свете

Живут, оставшися вдовой,

Имея лёгкий труд в предмете…

Одна гнела её тоска,

Одна заботила кручина,

Что от Перфонтьюшки, любезного сынка,

Хоть он и дюжий был детина,

Ни шерсти нет, ни молока.

— Кто у нас в состоянии,— торжественно сказал читатель, произнесши последние стихи с непритворным энтузиазмом:— кто у нас в состоянии так написать, кроме Пушкина?

Книгопродавец улыбался.

Читатель бросил с гневом ассигнацию на прилавок и, не дожидаясь сдачи, побежал из магазина. Я слышал ещё, как он говорил у дверей: «Да я знаю наверное, что это Пушкина книга! Вот нашёл кого дурачить!»

После этого я не смел и сомневаться, чтобы «Вастола» не была действительно произведением А. С. Пушкина. Не вдаваясь в объяснения с книгопродавцами, я важно потребовал для себя одного экземпляра, заплатил деньги и ушёл.

Я читал «Вастолу». Читал и вовсе не сомневаюсь, что это стихи Пушкина. Пушкин дарит нас всегда такими стихами, которым надобно удивляться, не в том, так в другом отношении.

Некоторые, однако, намекают, будто А. С. Пушкин никогда не писал этих стихов, что «Вастола» переведена каким-то бедным литератором, что Александр Сергеевич только дал ему напрокат своё имя, для того, чтоб лучше покупали книгу, и что он желал сделать этим благотворительный поступок. Этого быть не может! Мы беспредельно уважаем всякое благотворительное намерение, но такой поступок противился бы всем нашим понятиям о благотворительности, и мы с негодованием отвергаем все подобные намёки, как клевету завистников Великого поэта. Пушкин не станет обманывать публики двусмысленностями, чтоб делать кому добро. Он знает, чтó должен публике и себе. Если б в слове «издал» и не было двусмысленности, если бы оно и принято было здесь в самом тесном его значении, он знает, что человек, пользующийся литературною

славою, отвечает перед публикою за примечательное достоинство книги, которую издаёт под покровительством своего имени и что, в подобном случае, выставленное имя напечатлевается всею святостью торжественно данного в том слова. Он охотно вынет из своего кармана тысячу рублей для бедного, но обманывать не станет — ни вас, ни меня. Дать своё имя книге, как вы говорите, «плохой», из благотворительности?.. Невозможно, невозможно! Не говорите мне даже этого! Не поверю! Благотворительность предполагает пожертвование труда или денег, чего бы ни было,— иначе она не благотворительность. Согласитесь, что позволить напечатать своё имя не стоит никаких хлопот. Александр Сергеевич, если б пожелал быть благотворителем, написал бы сам две-три страницы стихов, и они принесли бы более выгоды бедному, которому бы он подарил их, чем вся эта «Вастола». Люди доброго сердца оказывают благотворительность приношением нищете какого-нибудь действительного труда, а не бросая в лицо бедному одно своё имя для продажи, что равнялось бы презрению к бедному и презрению к публике, к вам, ко мне, ко всякому. Нет, нет, клянусь вам, это подлинные стихи Пушкина. И если бы они даже были не его, ему теперь не оставалось бы ничего более, как признать их своими и внести в собрание своих сочинений. Между возможностью упрёка в том, что вы употребили уловку (рука дрожит, чертя эти слова), и чистосердечным принятием на свой счёт стихов, которым дали своё имя для успешнейшей их продажи, выбор не может быть сомнителен для благородного человека. Но этот выбор не предстанет никогда Пушкину. «Вастола», мы уверены, действительно — его творение. Это его стихи. Удивительные стихи!

Эта ядовитая выходка достигла своей цели: она раздразнила Пушкина и сделалась предметом толков и пересудов. В числе светских приятелей Пушкина жил тогда в Петербурге богатый молодой человек Семён Семёнович Хлюстин (род. 1811, † 28 марта 1844), родной племянник известного американца, Ф. И. Толстого, получивший за границею отличное образование, ученик известного педагога Эванса, участник Турецкой войны 1828—1829 гг., потом подобно И. И. Пущину служивший в Москве надворным судьёю[506] и пользовавшийся видным положением в обществе. С Гончаровыми он был давно знаком по Калужской деревенской жизни. Из одного письма Пушкина к его жене (№ 55) видно, что сия последняя прочила Хлюстина в супруги сестре своей[507].

Раздосадованный Сенковским Пушкин неосторожно поговорил с Хлюстиным и 4 февраля 1836 г. получил от него следующее письмо:

Первое письмо С. С. Хлюстина к А. С. Пушкину[508]

М. г. Я только приводил в разговоре замечания Г. Сеньковского, смысл которых состоял в том, что вы «обманули публику». Вместо того, чтобы видеть в этом с моей стороны простое повторение или ссылку, вы нашли возможным почесть меня за отголосок г. Сеньковского; вы в некотором роде сделали из нас соединение, которое закрепили следующими словами: «Мне всего досаднее, что эти люди повторяют нелепости свиней и мерзавцев, каков Сеньковский». В выражении: эти люди — разумелся я. Тон и горячность вашего голоса не допускали никакого сомнения в вашем намерении, даже если бы логика допускала неопределённость значения. Но то, что повторялись нелепости, не могло, разумно говоря, вас беспокоить; следовательно, вам показалось, что вы нашли во мне и слышали их отголосок. Оскорбление было довольно ясное: вы делали меня участником «нелепостей свиней и мерзавцев». Впрочем, к стыду моему или к моей чести, я не признал или не принял оскорбления и ограничился ответом, что если вы непременно хотите дать мне участие в выражении: «обманывать публику», то его я вполне принимаю на свой счёт, но что я отказываюсь от приобщения меня к «свиньям и мерзавцам». Соглашаясь таким образом, и против моей воли, сказать вам, что вы «обманываете публику» (литературно, потому что всё время шёл вопрос о литературе) , наибольшее, что я делал — это только обиду литературную. Ею я отвечал и давал себе удовлетворение за обиду личную. Надеюсь, что я предоставил себе роль достаточно добродушную и довольно миролюбивую, так как, даже при взаимности оскорблений, ответное никогда не равняется начальному, в котором именно заключается сущность обиды. А между тем и после этого вы всё-таки обратились ко мне со словами, возвещавшими фешенебельную встречу: «Это через чур», «это не может так окончиться», «мы увидим» и т. д. Я ждал доселе исхода этих угроз. Но так как я не получал от вас никаких известий, то теперь мне следует просить от вас удовлетворения:

1) в том, что вы сделали меня участником в нелепостях свиней и мерзавцев.

2) в том, что вы обратились ко мне с угрозами (равнозначащими вызову на дуэль), не давая им далее ходу.

3) в неисполнении относительно меня правил требуемых вежливостью: вы не поклонились мне, когда я уходил от вас.

Имею честь быть, милостивый государь, вашим покорнейшим и послушным слугою

С. Хлюстин

С. П. Б. Владимирская, № 75,

4 февраля 1836 .

Ответ А. С. Пушкина С. С. Хлюстину

М. г. Позвольте мне восстановить некоторые пункты, по которым, мне кажется, вы ошибаетесь. Я не помню, чтобы вы приводили какую-либо ссылку из той статьи. Заставило же меня объясняться, может быть, с излишнею горячностью, ваше замечание, что я напрасно накануне принял к сердцу слова Сеньковского. Я вам отвечал: «Я не сержусь на Сеньковского; но мне нельзя не досадовать, когда порядочные люди повторяют нелепости свиней и мерзавцев». Вас отожествлять с свиньями и мерзавцами — несомненно нелепость, которая не могла ни прийти мне в голову, ни даже сорваться с языка моего при всём жару спора. К моему великому удивлению вы мне возразили, что вы вполне принимаете за ваш счёт обидную статью С. и именно выражение «обманывать публику». Я тем менее был подготовлен к такому заявлению, исходящему от вас, что ни накануне, ни при последнем нашем свидании вы ничего ровно не сказали мне такого, что могло бы относиться к статье журнала. Мне показалось, что я вас не понял, и просил вас объясниться, что вы и сделали в тех же выражениях. Тогда я имел честь заметить вам, что то, чтó вы высказали, совершенно изменяет вопрос, и я замолчал. Расставаясь с вами, я вам сказал, что я не могу оставить это без последствий. Это может быть сочтено вызовом, но не угрозою. Ибо, наконец, я вынужден повторить: я могу пренебречь словами какого-нибудь Сеньковского, но я не могу презирать их, как только человек подобный вам принимает их на себя. Вследствие сего я поручил г. Соболевскому просить вас от моего имени просто-напросто взять ваши слова назад, или же дать мне обычное удовлетворение. Доказательством тому, насколько мне последнее решение было противно, то, что я сказал именно Соболевскому, что я не требовал извинений. Мне прискорбно, что г. Соболевский во всём этом поступил со свойственною ему небрежностью.

Что касается до того, что я невежливо не поклонился вам, когда вы от меня уходили, прошу вас верить, что была рассеянность совершенно невольная и в которой я от всего сердца прошу вас меня извинить. Имею честь быть вашим покорнейшим и послушным слугою

А. Пушкин

4 февраля

Второе письмо С. С. Хлюстина к А. С. Пушкину

М. г., в ответ на поручение, данное вами г. Соболевскому и дошедшее до меня почти одновременно с вашим письмом, я имею честь сообщить вам, что мне невозможно взять назад что-либо из того, что я сказал, полагая, что я достаточно в моём первом письме объяснил причину, по которой я так действовал. По отношению к обычному удовлетворению, о котором вы мне говорите, я нахожусь в вашем распоряжении.

Что касается меня лично, прося вас принять на себя труд припомнить включённые в моё письмо три пункта, которыми я счёл себя вами оскорблённым, я имею честь отвечать вам, что по третьему я считаю себя вполне удовлетворённым.

Относительно же первого, уверений, вами даваемых, что у вас не было в мысли приобщать меня к св… и проч., мне недостаточно. Все мои воспоминания и все мои рассуждения заставляют меня продолжать думать, что ваши слова выражают обиду даже в том случае, если в вашей мысли её не было. В противном случае я не мог бы оправдать в собственных глазах взятую на себя солидарность с оскорбительною статьёю, побуждение, которое с моей стороны не было ни невольным, ни пылким, но совершенно спокойным. Мне предстоит, следовательно, просить ясно выраженных извинений в приёмах, которые справедливо я должен был счесть за оскорбление, вами (к великому моему удовольствию) в сущности отрицаемое.

Я признаю, как и вы, милостивый государь, что во втором пункте была с моей стороны ошибка и что я счёл за угрозы выражения, которые могли быть приняты только за «вызов» (текст вашего письма). За таковый я их принимаю. Но если смысл их был не таков, какой вам угодно придавать, то мне также надо ожидать от вас извинений по поводу этого досадного недоразумения, потому что я думаю, что вызов, хотя бы ненамеренно заявленный и оставленный без последствий, равнозначущ оскорблению. Имею честь быть, милостивый государь, вашим покорнейшим и послушнейшим слугою

С. Хлюстин

4 февраля.

Письма эти, прибавляющие новую черту к биографии Пушкина и к разнообразной и поучительной истории его житейских столкновений, сохранились у дочери С. С. Хлюстина, Веры Семёновны Анненковой и ею доставлены в Русский Архив.

Дело кончилось миром. Но Пушкин не забыл «Вастолы» и в первой книжке своего «Современника» поместил следующую заметку (стр. 303):

«В одном из наших журналов дано было почувствовать, что издатель Вастолы хотел присвоить себе чужое произведение, выставляя своё имя на книге, им изданной. Обвинение несправедливое: печатать чужие произведения, с согласия или по просьбе автора, до сих пор никому не воспрещалось. Это называется издавать. Слово ясно. По крайней мере до сих пор другого не придумано. В том же журнале сказано было, что „„Вастола“ переведена каким-то бедным литератором, что А. С. П. только дал ему напрокат своё имя и что лучше бы сделал, дав ему из своего кармана тысячу рублей“. Переводчик Виландовой поэмы, гражданин к литератор заслуженный, почтенный отец семейства, не мог ожидать нападения столь жестокого. Он человек небогатый, но честный и благородный. Он мог поручить другому приятный труд издать свою поэму, но конечно бы не принял милостыни от кого бы то ни было. После такового объяснения не можем решиться здесь наименовать настоящего переводчика. Жалеем, что искреннее желание ему услужить могло подать повод к намёкам столь оскорбительным».

Под этою заметкою не означено имени; но в последней книжке «Современника», вышедшей в исходе ноября, в числе поправок сказано, что это произошло от того, что первая книжка печаталась в отсутствие издателя и что заметка писана именно Пушкиным. Вероятно, переводчик «Вастолы» пожелал такого заявления. Кто он, нам неизвестно. Вероятно, петербургские старожилы знают. Просим о сообщении в Русский Архив.

Примечания

Впервые опубликовано в «РА». 1884. № 2. С. 441—452.

Пушкин и Великопольский

В начале 1828 года появилась в Москве прекрасно отпечатанная, с гравированными украшениями, тетрадка в четвёрку, под заглавием: «К Эрасту. Сатира на игроков. Сочинение И. Великопольского». Тут описывается в посредственных стихах несчастное положение одного юноши, которого обыграл более опытный игрок Дамон, и приводятся наставительные рассуждения о пагубе карточной игры. Теперь подобная книжка не обратила бы на себя никакого внимания, но в 1828 году стихи у нас читались нарасхват. Вероятно, и книжка Великопольского имела покупателей (хотя продавалась по 6 рублей). В одном из мартовских номеров Северной Пчелы 1828 напечатано об ней извещение, с отметкою, что вряд ли наставления сочинителя образумят людей, одержимых страстью к игре.

Этой страсти, как известно, предавался и наш Пушкин, особливо в молодые свои лета.

Повесть «Пиковая дама» (в которой, заметим кстати, есть целая автобиографическая сцена) свидетельствует, как хорошо знал он ощущение карточной игры.

Готов бывал он в эти лета,

От вечера и до рассвета,

Допрашивать судьбы завет:

Налево ляжет ли валет?

Уже раздался звон обеден;

Среди разбросанных колод

Дремал усталый банкомёт.

А я всё тот же, бодр и бледен,

Надежды полн, закрыв глаза,

Гнул угол третьего туза[509].

Конечно, те и другие из приведённых стихов появились печати уже только по смерти Пушкина; но его страсть к игре и увлечения ею, которым он предавался, можно сказать, запоем, ни для кого не были тайною, тем более, что общественное внимание устремлялось на него постоянно.

Пушкин прилежно и зорко следил за всеми произведениями современной ему Русской словесности: он считал это даже своею обязанностью, иногда скучною, но неизбежною. Чуткий и раздражительный, он, может быть, прочитал в стихах Великопольского какие-нибудь намёки на себя; а слыть игроком, особливо при тогдашних его отношениях к Государю, было ему вовсе невесело. С Великопольским встречался он и игрывал в Пскове, куда езжал из своего Михайловского уединения, в 1826 году, поразвлечься от книжных и письменных занятий, повидать людей и тряхнуть стариною, т. е. покутить[510]. С офицерами стоявшего в Пскове полка он сходился на вечерних попойках, и если не ошибаемся, к числу этих офицеров принадлежал Иван Ермолаевич Великопольский, по годам сверстник Пушкина, сын Тверского помещика, человек живого ума и нрава (впоследствии приятель С. Т. Аксакова), любивший занятия словесностью и помещавший элегические стихотворения в тогдашних альманахах.

Примите Невский Альманах:

Он мил и в прозе, и в стихах.

Вы там найдёте Полевова,

Великопольского, Хвостова…[511]

Когда вышла «Сатира на игроков», Пушкин находился временно в Петербурге, и Северная Пчела ещё за ним ухаживала. В начале 1828 г. Пушкин дозволил ей напечатать большой отрывок из Онегина (приезд Тани в Москву), и в фельетонах Булгарина появлялись восторженные отзывы об его даровании. В Петербург тогда приехал с Туркманчайским трактатом Грибоедов, считавшийся другом Булгарина и своим громким именем озарявший его. Порядочные люди ещё водились с знаменитым Фаддеем, и только через несколько лет Пушкин отзывался про него, что в переулке, пожалуй, он с ним раскланяется, а в людном месте не хватит духу[512].

Булгарин выпросил у Пушкина и напечатал в 30-м номере Северной Пчелы 1828 года (от 10 марта) следующие стихи его, с подстрочною заметкою: «Имени сочинителя сих стихов не подписываем: „ex unque leonem[513]. Изд.“». Принадлежность их Пушкину оставалась неизвестною публике до издания Анненкова. Приводим их из полного собрания сочинений Пушкина, с заглавием, с каким они появились в Северной Пчеле.

Послание к В., сочинителю «Сатиры на игроков»[514]

Так, элегическую лиру

Ты променял, наш моралист,

На благочинную сатиру?

Хвалю поэта — дельно миру:

Ему полезен розги свист.

Мне жалок очень твой Арист.

С каким усердьем он молился

И как несчастливо играл!

Вот молодёжь: погорячился,

Продулся весь, и так пропал!

Дамон твой — человек ужасной;

Забудь его опасный дом.

Где, впрочем, сознаюся в том,

Мой друг, ты вёл себя прекрасно;

Ты никому там не мешал,

Эраста нежно утешал,

Давал полезные советы

И ни рубля не проиграл.

Люблю: вот каковы поэты!

А то, уча безумный свет,

Порой грешит и проповедник.

Послушай, Персиев наследник,

Рассказ мой.

Некто, мой сосед,

В томленьях благородной жажды,

Хлебнув Кастальских вод бокал,

На игроков, как ты, однажды

Сатиру злую написал

И другу с жаром прочитал.

Ему в ответ, его приятель

Взял карты, молча стасовал,

Дал снять, и нравственный писатель

Всю ночь, увы, понтировал!

Тебе знаком ли сей проказник?

Но встреча с ним была б мне праздник:

Я с ним готов всю ночь не спать,

И до полдневного сиянья

Читать моральные посланья

И проигрыш его писать.

Поязвить иной раз Пушкин был мастер: назвать посредственного стихотворца, наследником славного Римского сатирика было очень зло; печатно уличить моралиста в его собственной несостоятельности сумел он превосходно. Хотя все эти сношения имели значение лёгкой шутки, но Великопольский, очевидно, обиделся стихами, появившимися в Северной Пчеле, и прислал Булгарину следующее послание:

Ответ знакомому сочинителю послания ко мне, помещённого в № 30 Северной Пчелы

Узнал я тотчас по замашке

Тебя, насмешливый поэт!

Твой стих, весёлый, легче пташки,

Порхает и чарует свет.

Я рад, что гений удосужил

Тебя со мной на пару слов;

Ты очень мило обнаружил

Беседы дружеских часов.

С твоим проказником соседним

Знаком с давнишней я поры:

Обязан другу он последним

Уроком ветренной игры.

Он очень помнит, как, сменяя

Былые рублики в кисе,

Глава Онегина вторая

Съезжала скромно на тузе.

Блуждая в молодости шибкой,

Он спотыкался о порог;

Но где последняя ошибка,

Там первый мудрости урок.

Кстати приводим и самое письмо Великопольского к Булгарину по поводу этих стихов.

«М. г. Фаддей Венедиктович! Третьего дня получил я письмо от Ал. С. Пушкина. Он уведомляет, ссылаясь на вас, что без его согласия цензура не пропускает, как личность, моих к нему стансов; а что он согласиться не может.

Это меня очень удивило. Разве его ко мне послание не личность? В чём оного цель и содержание? Не в том ли, что сатирик на игроков сам игрок? Не в обнаружении ли частного случая, долженствовавшего остаться между нами?

Я слишком уверен в благородстве Пушкина, чтобы предполагать такой донос на дружбу истинным его намерением; но дело не в намерении, а в самом деле; и стихи, вышедшие из-под типографского станка, берут направление сами независимо от автора. Почему же цензура полагает себя вправе пропускать личности на меня, не сказав мне ни слова, и не пропускает личности на Пушкина, без его согласия? Кто позволит одному посмеяться над другим, тот не обязан ли, ежели он беспристрастен, не отнимать по крайней мере у другого способов отыграться? И даже противный поступок, будучи притеснением для одного, не может ли почесться неуважением к другому? Простите, ежели я, может быть, неуместно так распространился. Я хотел оправдать себя в вашем мнении и доказать односторонность действий цензуры, при котором литературный бой никогда не может быть равен.

Но Пушкин, называя своё послание одною шуткою, моими стихами огорчается более, нежели сколько я мог предполагать. Он даже даёт мне чувствовать, что следствием напечатания оных будет непримиримая вражда. Надеясь, что он имеет ко мне довольно почтения, чтобы не предполагать во мне боязни, дорожу его дружбою и прилагаемым при сём к нему письмом (которое, по незнанию адреса, имею честь вас просить доставить) отдаю на его полную волю, при некотором условии, не читать мои стансы и не печатать, предоставляя себе в последнем случае отыграться в другом месте, другим образом.

Я счёл неизлишним вас об этом уведомить, полагая, что вам самим неприятна такая односторонность цензуры. Москва, Апреля 7-го 1828 г.»

Вот повод к одному из нижеследующих писем Пушкина[515]. Первые два писаны ещё раньше. Все три, равно как и стихи Великопольского и его письмо к Булгарину, печатаются с подлинников, отысканных в бумагах Великопольского и переданных нам внуком его г. Чаплиным.

И. Е. Великопольский († 7 февраля 1868 года, 72 лет) только «хлебнул Кастальских вод бокал» и затем перестал заниматься словесностью. Женат он был на дочери славного медика-масона М. Я. Мудрова. Нам случалось встречать его около 1856 года в Москве у С. Т. Аксакова и М. П. Погодина. В то время занят он был обширным предприятием по новому способу обработки льна в своём Старицком имении. Человек он был, что называется, затейный, но терпел неудачи в своих начинаниях.

Примечания

Впервые опубликовано в «РА». 1884. № 1. С. 465—469.

И. Е. Великопольскому и его связям с Пушкиным посвящён монографический очерк Б. Л. Модзалевского «И. Е. Великопольский (1797—1868)» (Спб., 1902).

Послесловие к публикации «Письмо И. Н. Инзова к К. Я. Булгакову»

Екатеринослав, в июне 1820 г. (Доставлено H. С. Киселёвым, который случайно нашёл это письмо при разборе старых бумаг.)

Письмо это вдвойне замечательно: во-первых, как современное свидетельство о Пушкине, и притом свидетельство человека, к которому молодой человек был отправлен под надзор; во-вторых, как характеристика добродушного и честного генерала Инзова. Рассказывают, что когда Карамзину удалось смягчить наказание, навлечённое на себя Пушкиным, и шла речь о том, что с ним сделать, Государь Александр Павлович сам придумал перевести поэта на службу в Екатеринослав к Инзову, которого прямой характер, просвещённый ум и мистическое направление мыслей были известны императору[516]. К. Я. Булгаков (1782—1835) служил тогда петербургским почтдиректором под начальством князя А. Н. Голицына, и это несколько сближало его с мистиками; он, конечно, знал Пушкина лично, а тысячу рублей переслал ему, может быть, по поручению Сергея Львовича, или ещё вероятнее, заимообразно от кого-нибудь из богатых друзей (Н. В. Всеволожского?). Возможно также, что это была плата за будущее собрание стихотворений, которые Пушкин довольно рано запродал в Петербурге[517]. Подробности читатели найдут в нашей книжке: Пушкин в Южной России. М., 1862, стр. 17—19, 40—42 и 103. Инзов поручает Булгакову оправдать его за то, что он отпустил поэта на Кавказские воды, перед гр. Каподистрией: это потому, что называемые колонисты Южного края, коими Инзов заведовал в Екатеринославе, считались в ведомстве министерства иностранных дел, т. е. под начальством гр. Каподистрии. Любопытно заметить, что через год, с конгресса в Лайбахе, гр. Каподистрия нашёл нужным осведомиться у Инзова о Пушкине. (Письмо это от 14 апр. 1821 г. напечатано во 2-й книге Чтений общ. и др.[518] 1862 г., стр. 245.) Исполнил ли он в этом случае приказание Государя, которому Пушкин был лично известен ещё по лицейской скамейке или, будучи другом Карамзина, гр. Каподистрия по собственному побуждению вспомнил о зарождавшейся славе русского имени в русской словесности.

Примечания

«РА». 1863. № 12. Стб. 902—903.

Послесловие к публикации «Два письма Пушкина к гр. А. X. Бенкендорфу»[519]

Оба эти письма относятся к неопределённому и тяжёлому периоду в жизни Пушкина, когда ему приходилось раскаиваться в так называемых заблуждениях молодости, когда ему горько напоминала о себе ежедневная жизнь с её чёрствою, неумолимою действительностью[520]. Он два раза предлагал свою руку и ему отказывали степенные родители, напуганные россказнями о его прежней жизни[521]. Вдобавок, по возвращении из своего вторичного кавказского путешествия, предпринятого единственно для рассеяния мрачных мыслей, он узнал, что Государь Николай Павлович, к которому он питал искреннюю благодарность и преданность, недоволен его поведением[522].

Снова тучи надо мною

Собралися в тишине,

Рок завистливый бедою

Угрожает снова мне[523].

Возвратив Пушкина из ссылки в 1826 г. и, по собственному выражению поэта, осыпав его благодеяниями, Государь имел позднее несколько поводов к неудовольствию. Во-первых, в 1828 году, во время Турецкой войны, когда Государь находился в Валахии, к нему поступило донесение на Пушкина из духовного ведомства за какие-то ходившие по рукам давнишние стихи. К счастью, Государь знал, что Пушкин сам уже принёс повинную в такого рода сочинениях и, не желая взыскивать с поэта за грехи его ранней, ещё кишинёвской жизни, милостиво приказал остановить дело. Тем не менее Пушкин являлся уже в некоторой тени. Через год Государь выразил своё неудовольствие на то, что Пушкин с Кавказских Вод отправился без позволения и ведома своего непосредственного начальника (т. е. Бенкендорфа) в главную квартиру Паскевича и, не будучи военным человеком, следовал за нашими войсками в турецко-азиатском походе. Были, вероятно, и другие, нам неизвестные обстоятельства, на которые слышится намёк в первых строках второго из печатаемых нами писем. Пушкин просится за границу и даже в Китай, и поэтический след этого намерения остался в его стихах (изд. Анненкова, II, 477).

К подножию ль стены далёкого Китая,

В кипящий ли Париж, туда ли, наконец,

Где Тасса не поёт уже ночной гребец,

Где древних городов под пеплом дремлют мощи,

Где кипарисные благоухают рощи,

Повсюду я готов…[524]

Стихи эти помечены 23 дек. 1829 г. Побывать в чужих краях ему так и не удалось во всю жизнь; позднее, за год до смерти, он опять было собрался путешествовать по Европе, но тут помешали уже денежные затруднения. Когда он сопровождал Паскевича за Кавказом, ему случалось заезжать вперёд, и он думал, что наконец перебрался за русскую границу, как тут же узнавал, что войска наши заняли и эту местность (Путеш. в Арзрум, по изд. Анненкова, V, 79), и таким образом он опять был дома: это как будто символический образ его поэзии, которая оставалась всегда русскою и своеземною, какой бы предмет ни служил ей содержанием.

«Граница,— говорит он (там же),— имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были для меня любимою мечтою. Долго вёл я потом жизнь кочующую, скитаясь то по Югу, то по Северу, и никогда ещё не вырывался из пределов необъятной России».

Дальше в первом письме идёт речь о печатании Бориса Годунова. Так как Государь Николай Павлович выразил лестную для Пушкина волю предварительно до печати просматривать его новые произведения, то и Борис Годунов находился ещё в рукописи на рассмотрении у Государя. Трагедия вышла в свет в начале следующего 1831 года, но, кажется, не принесла Пушкину тех денег, о которых он здесь упоминает.

Второе письмо останется навсегда памятником сердечной доброты и благородной признательности Пушкина, который никогда не забывал оказанных ему одолжений. Генерал от кавалерии, знаменитый Николай Николаевич Раевский, незадолго перед тем скончался (16 сент. 1829) в своём киевском сельском уединении, нося звание члена Государственного Совета. Пушкин пользовался его гостеприимством на Кавказе и Юрзуфе, в Киеве и с. Каменке, и до конца дней оставался в тесной приятельской связи с младшим его сыном Николаем, у которого в палатках и жил во время закавказского похода. Несчастное событие 14 декабря 1825 г. увлекло в изгнание либо подвергнуло немилости двух зятьёв генерала Раевского, М. Ф. Орлова и кн. С. Г. Волхонского, равно и сводного брата его (от разных отцов) В. Л. Давыдова. Незамужние дочери, о которых говорится в письме, суть Елена и Софья Николаевны. Не знаем наверное, но можно угадывать, что доброе слово Пушкина было услышано.

И долго буду тем народу я любезен,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что прелестью живой стихов я был полезен

И милость к падшим призывал[525].

К гр. Бенкендорфу Пушкин обращался, во-первых, потому, что через него, как через шефа жандармов, происходили сношения Пушкина с Государем, а во-вторых, гр. Бенкендорф действительно был по душе человек добрый и готовый на помощь[526].

Примечания

«РА». 1864. № 2. Стб. 192—197.

Заметка о Пушкине

На странице 96-й Русского Архива сего года сообщено мною неточное сведение о приезде Пушкина в Москву в 1826 г., во время праздников по случаю коронования императора Николая. Пушкин был привезён во дворец (в какой, Кремлёвский или на дачу гр. Орловой, нынешнюю Александрию, где некогда жил Государь, как видно из Северной Пчелы 1826 г.?)[527] действительно 8 сентября, в день большого бала, не у герцога Девонширского, а у герцога Рагузинского, маршала Мармона, королевско-французского посла, помещавшегося на Старой Басманной, в доме кн. Куракина, где ныне Межевой корпус. Поблизости, на Басманной же, жил в своём доме дядя поэта Василий Львович Пушкин, к которому Александр Сергеевич и приехал прямо из дворца, так как родителей его, Сергея Львовича и Надежды Осиповны, в то время не было в Москве. Весть о возвращении Пушкина, об этом высоком и знаменательном на ту пору деле царской милости, облетела многочисленных гостей герцога Мармона и с бала радостно разнеслась по Москве[528]. Один из давних приятелей поэта тотчас же из дому кн. Куракина отправился в дом Василия Львовича и застал Пушкина за ужином. Тут же, ещё в дорожном платье, Пушкин поручил ему на завтрашнее утро съездить к известному американцу графу Толстому с вызовом на поединок. К счастью, дело уладилось: графа Толстого не случилось в Москве, а впоследствии противников помирили[529].

Ещё прежде, чем у Веневитиновых, Пушкин читал своего Бориса у С. А. Соболевского (у которого вскоре потом поселился на Собачьей Площадке, в угольном флигеле нынешнего дома Левенталя). На этом первом чтении кроме хозяина были: П. Я. Чаадаев, Д. В. Веневитинов, гр. М. Ю. Виельгорский и молодой И. В. Киреевский[530]. Вообще же Пушкин чрезвычайно редко читал свои произведения в большом обществе, отличаясь в этом отношении поучительною скромностью и даже застенчивостию. Он читал только людям более или менее близким, мнением которых дорожил и от которых надеялся услышать какое-либо дельное замечание, а не безусловную похвалу, и притом читал как-нибудь невзначай. Посему А. Ф. Писемский при следующих изданиях своего Взбаламученного Моря мог бы опустить начало 7-й главы, пятой части, где говорится, будто «великий Пушкин ехал читать в великосветские салоны».

Примечания

«РА». 1865. № 3. Об. 390—391.

Примечание к публикации «Переезды с Александром Гумбольдтом по Сибири (1829)»[531]

Пушкин, встречавшийся с ним <Гумбольдтом> в Петербурге, сказал про него одной даме: «Не правда ли, что Гумбольдт похож на тех мраморных львов, что бывают на фонтанах. Увлекательные речи так и бьют у него изо рта».

Примечания

Частное письмо. Автор — адъютант при генерале Вельяминове.

«РА». 1865. № 7. Стб. 1028.

Из рукописей А. С. Пушкина

I

Три неизданные стихотворения и первоначальная рукопись одного печатного стихотворения.

В императорской С. Петербургской публичной библиотеке хранится собственноручная тетрадь Пушкина, заведённая им на Кавказе 15-го Июня 1820-го года и заключающая в себе, сверх чернового наброска Кавказского Пленника, разные мелкие стихотворения, относящиеся к 1820 и 1821 годам[532]. Приводим из неё следующие четыре пьесы, помещённые сразу одна за другою:

1

Эпиграмма

Хаврониос! ругатель закоснелый,

Во тьме, в пыли, в презреньи поседелый,

Уймись, дружок! К чему журнальный шум,

И пасквилей томительная тупость?

Затейник зол, с улыбкой скажет Глупость;

Невежда глуп, зевая скажет ум.

2

Когда б писать ты начал сдуру,

Тогда б наверно ты пролез

Сквозь нашу тесную цензуру,

Как внидешь в царствие небес.

3

Как брань тебе не надоела?

Расчёт короток мой с тобой:

Ну так, я празден, я без дела,

Но ты бездельник деловой.

4

Эпиграмма

В жизни мрачной и презренной

Был он долго погружён;

Долго все конца вселенной

Осквернял развратом он.

Но исправясь понемногу,

Он загладил свой позор,

И теперь он — слава Богу —

Только что картёжный вор.

Пьесы эти, судя по месту, занимаемому ими в тетради, писаны в конце 1820-го или в начале 1821-го года, из них одна третья известна в печати.

В той же тетради помещена Элегия: «Увы! зачем она блистает» с разными вариантами противу печатного текста. Вот рукописная редакция:

Юрзуф

Увы! зачем она блистает

Минутной, нежной красотой?

Она приметно увядает

Во цвете юности живой.

Недолго жизнью молодою

Беспечно наслаждаться ей,

Недолго радовать собою

Несчастной матери своей…

Недолго милой остротою

Беседы наши услаждать

И тихой, ясною душою

Больную душу оживлять.

Спешу с волненьем дум тяжёлых,

Сокрыв уныние моё,

Наслушаться речей весёлых

И наглядеться на неё…

Смотрю на все её движенья,

Внимаю каждый звук речей,

И краткий миг уединенья

Несносен для любви моей.

Эта редакция, по всей вероятности,— первоначальная.

(Доставлено П. П. Вилинским)[533]

II

Из Русалки

Разговор новобрачной с няней

Княгиня, княгинюшка,

Дитя моё милое.

Что сидишь невесело,

Головку повесила?

Ты не весь головушку, не печаль меня, старую,

Свою няню любимую.

— Ах, нянюшка, нянюшка, милая моя —

Как мне не тужить, как весёлой быть?

Как была я в девицах, муж любил меня,

Вышла за него, разлюбил меня.

Бывало, дружок мой супротив меня сидит,

Сидит целый день и с места не идёт,

Сидит да глядит, не смигивает.

А нынче дружок мой, ни свет ни заря,

Разбудит меня да сам на коня.

Весь день по гостям разгуливает,

Приедет, не молвит словечушка мне

Он ласкового, приветливого.

— Дитя моё, дитятко, не плачь, не тужи,

Не плачь, не тужи, сама рассуди:

Удал добрый молодец что вольный петух —

Мах-мах крылом, запел, полетел;

А красная девица что наседочка,

Сиди да сиди, цыплят выводи.

— Уж нет ли у него зазнобы какой?

Уж нет ли на меня разлучницы?

— Полно, ты, милая, сама рассуди:

Ты всем-то взяла, всем-то хороша,

Красотой, умом-разумом,

Тихим, ласковым обычаем,

Лебединою походочкой,

Соловьиной поговорочкой[534].

III

Из черновой рукописи примечаний к Онегину.

Кто-то спрашивал у старушки: по страсти ли, бабушка, вышла замуж?

«По страсти, родимый,— отвечала она:— прикащик и староста обещались меня до полусмерти прибить». В старину свадьбы, как суды, обыкновенно были пристрастны[535].

№№ II и III списаны с подлинников, хранящихся у А. С. Норова, и обязательно сообщены нам академиком Я. К. Гротом.

Примечания

«РА». 1865. № 12. Стб. 1528—1531.

В 1866 году в Чертковcкую библиотеку…

В 1866 году в Чертковскую библиотеку с признательностью приняты следующие приношения от просвещенных ревнителей общественного знания:

…От С. П. Колошина несколько записок, черновых набросков и рисунков A. С. Пушкина, в том числе шуточное шестистишие:

Душа моя Павел,

Держись моих правил,

Люби то-то-то-то,

Не делай того-то.

Кажись, это ясно,

Прощай, мой прекрасный[536].

Все эти листки принадлежали В. П. Зубкову. Из стихотворений тут черновые автографы: «Ответ Х+У. Нет, не Черкешенка она» и «Зачем безвременную скуку»[537], подписано: «1 Ноября 1826. Москва». В рисунках находим силуэты Веневитинова, князя П. А. Вяземского и супруги его и других[538].

Примечания

«РА». 1867. № 2. Стб. 317.

Послесловие к статье С. А. Соболевского «Таинственные приметы в жизни Пушкина»

Оттого ли, что жизнь людей необыкновенных подлежит более всестороннему рассмотрению и забываемое у других обсуждается и оценивается в жизни великого поэта; или действительно в людях высшего разряда явственнее обнаруживаются неисследимые, таинственные силы человеческого бытия;— только то верно, что жизнь таких людей, как Пушкин, как Екатерина II, запечатлена чем-то чудесным, да и сами они в общем ходе истории — какое-то чудо. Можно сказать, что мысль о смерти не покидает Пушкина во всё продолжение его кратковременного жизненного поприща. Так, будучи женихом, из дома невесты своей на Большой Никитской он глядел на гробовую лавку (помещавшуюся в доме ныне князя А. А. Щербатова) и написал свою повесть «Гробовщик»[539]. Так, во время венчания, обходя вокруг аналоя в церкви Большого Вознесения на Никитской, он уронил крест и побледнев сказал; «Tous les mauvais augures (все дурные приметы)». Эта мысль о смерти, служившая почти бессознательною основою дум его, сообщала его произведениям задушевную меланхолию, которою они проникнуты.

Примечания

«РА». 1870. № 7. С. 1377—1378.

В статье Соболевского речь идёт о предсказаниях гадальщицы Кирхгоф, сулившей Пушкину получение денег, славу, ссылки и, наконец, гибель от белой лошади, или белой головы, или белого человека.

Примечание к публикации «Записка А. С. Пушкина к кавалерист-девице Н. А. Дуровой»[540]

Несомненное свидетельство того, что Пушкин принимал деятельное участие в издании довольно редкой ныне книги, появившейся в СПб. в 1836 году, в августе месяце, под заглавием: «Кавалерист-Девица. Происшествие в России. Издал Иван Бутовский». 2 части: I, 289, II, 392 стр. Но в чём именно состояло это участие, мы не вполне знаем. На книге означено, что издал её г. Бутовский, а, между тем, во втором, вышедшем в июле 1836, томе Пушкинского Современника помещён отрывок из второй части этой книги, озаглавленный «Записки Н. А. Дуровой, издаваемые А. Пушкиным», и в прекрасном предисловии своём к этим запискам (с эпиграфом: modo vir, modo foemina[541]) Пушкин прямо говорит: «Мы будем издателями её любопытных записок». Из последних строк можно подумать, что Пушкин предлагал Н. А. Дуровой остановиться у него в квартире. Сам он жил тогда на даче на Каменном острову. Личность удивительной женщины, очевидно, занимала его, не познакомился ли он с нею в бытность свою в Казани в 1833 году?[542]

Примечания

«РА». 1872. № 1. Стб. 199.

Из некролога В. И. Даля[543]

То было тяжёлое время для русской словесности. Перед тем погиб барон Дельвиг за помещённые в его «Литературной газете» четыре французских стиха об июльской революции, а в сущности за то, что вместе с Пушкиным, кн. Вяземским, кн. Одоевским и другими лучшими деятелями словесности противодействовал на журнальном поприще Булгарину, умевшему стать под покровительство графа Бенкендорфа. Подозрительность власти, питаемая тайными внушениями таких людей, как Булгарин, усиливалась, но, к счастью Даля, его знал ещё по Дерпту Жуковский и успел его спасти. (Вот ещё заслуга Жуковского перед Россиею.) Общественное внимание обратилось на молодого писателя, который с этих пор стал помещать в журналах разного рода повести, рассказы и очерки, уже не подвергаясь преследованию. Сближение с Жуковским, а через него с Пушкиным утвердило Даля в мысли собрать словарь живого народного русского языка. В особенности Пушкин деятельно ободрял его, перечитывал вместе с ним его сборник и пополнял его своими сообщениями. За несколько дней до своей кончины Пушкин пришёл к Далю и, указывая на свой только что сшитый сюртук, сказал: «Эту выползину я теперь не скоро сброшу». Выползиною называется кожа, которую меняют на себе змеи, и Пушкин хотел сказать, что этого сюртука надолго ему станет. Он действительно не снял этого сюртука, а его спороли с него 27 января 1837 года, чтобы облегчить смертельную муку от раны (сюртук с дырою от пули в правой поле хранится у М. П. Погодина). Случайно находясь в Петербурге, Даль провёл с Пушкиным все три дня его предсмертных страданий и получил от него с его руки изумрудный перстень, так называемый талисман. Пушкин умер на руках Даля, в буквальном смысле слова.

Примечания

«РА». 1872. № 10. Стб. 2026.

Послесловие к публикации «Два письма П. А. Осиповой к В. А. Жуковскому»

Итак, вот в каком положении очутился несчастный поэт. Осенью 1824 года, к которой относятся вышеприведённые (из бумаг Жуковского извлечённые) письма, началось для него время полной опалы: до того он только удалён был из столицы и, вспоминая Петербург, мог говорить:

Там некогда гулял и я,

Но вреден север для меня[544].

Теперь уже было не до шуток. В формуляр его занесены слова: «Исключается из службы за дурное поведение»; он предан тройному надзору местного губернатора, местного дворянского предводителя и ближайшего архимандрита, коему вменено в обязанность присматривать за его нравственностью (дедушка-игумен был ли нам приятен!). Жандармский чиновник, по составленному вперёд маршруту, коим запрещалось заезжать в Тульчин и Каменку, привёз Александра Сергеевича в село Михайловское, где тогда проводили летнее время его родители[545]. Вот пропасть, в которую ввергнул его Одесский демон:

Но если ты затейливо язвил

Пугливое его воображенье

И гордую забаву находил

В его тоске, рыданьях, униженье…

Но если сам презренной клеветы

Ты про него невидимым был эхом,

Но если цепь ему накинул ты,

И сонного врагу предал со смехом[546].

Понятно, что Сергей Львович неласково принял сына.

Поэт нашёл себе нравственное убежище у Прасковьи Александровны Осиповой, которая, вместе с Жуковским, сумела понять чутким, всеизвиняющим сердцем, что за вспышками юношеской необузданности, за резкими отзывами сохранились во всей чистоте не одна гениальность, но и глубоко доброе, благородное сердце и та искренность, которая и доселе даёт его творениям чарующую силу и власть над людьми.

Да простит нам великая тень обнародование этих подробностей. Сам он виною, что всё к нему относящееся делается достоянием общеизвестности. Его трудно судить по нашей мерке, и из напечатанных выше писем мы убеждаемся, как много жгучих ощущений перегорело в его страдальческой груди, дабы разлилось из неё благоухание поэзии.

…В разны годы

Под вашу сень, Михайловские рощи,

Являлся я!.. Вы во мне прияли

Усталого пришельца. Я ещё

Был молод, но уже судьба

Меня борьбой неровной истомила.

Я был ожесточён. В уныньи часто

Я помышлял о юности моей,

Утраченной в бесплодных испытаньях;

О строгости заслужённых упрёков,

О дружбе, заплатившей мне обидой

За жар души доверчивой и нежной —

И горькие кипели в сердце чувства![547]

Эти стихи, очевидно, относятся к первым, тяжким месяцам ссылки 1824 года.

Примечания

«РА». 1872. № 12. Стб. 2362—2363.

Письма связаны с тем моментом биографии Пушкина, когда он, сосланный в Михайловское, серьёзно поссорившись с отцом, в октябре 1824 г. написал письмо псковскому губернатору Б. А. Адеркасу с просьбой исходатайствовать у царя перевод «в одну из крепостей».

Примечание к публикации «Три письма А. С. Пушкина к В. А. Жуковскому»[548]

Примечание к фразе первого письма: «отец начал упрекать брата в том, что я преподаю ему безбожие».

Обвинение, объясняемое в устах Сергея Львовича Пушкина тогдашним настроением императора Александра Павловича, распространившимся в ближайших ко двору сферах. Это было именно то время, когда первенствовал Магницкий и архимандрит Фотий, клеймившие именем безбожника даже самого кн. Александра Николаевича Голицына. Вдобавок поводом к ссылке Пушкина послужило перлюстрированное письмо его в Москву к издателю Бахчисарайского фонтана[549], с шутливо-похвальным отзывом об англичанине докторе Гучинсоне, глухом атее. Нет сомнения, что забавное ханжество высших лиц, ещё так недавно глумившихся над святынею, вызывало противодейственные отзывы в душах искренних, каковою была пылкая душа А. С. Пушкина. Он был, что называется, бельмо в глазу для мундирно-богомольствовавшей власти, тем паче, что с выходом в свет Бахчисарайского фонтана (в начале 1824 г.) его имя всюду произносилось с восторгом. А тут ещё вдобавок он дружен с Раевскими, Давыдовыми, он ездит в Каменку, он волен духом и вполне независим в своём творчестве.— Всего этого не знал Сергей Львович, и мы не вправе даже обвинять его за то. С сыном у него было мало общего. Поступив в Лицей 12 лет от роду, он вырос и развился вдали от родительского дома, почти что ему чуждый. Вскоре по приезде Александра Сергеевича в Михайловское, его вызывали (в том же августе месяце) в Псков, где он должен был дать губернатору Адеркасу письменное обязательство «жить безотлучно в деревне родителя и вести себя благонамеренно».

Примечания

«РА». 1872. № 12. Стб. 2355.

Опубликованы письма из Михайловского 1824 г. от 31 октября, 29 ноября и конца октября. Первые два касаются ссоры поэта с отцом, третье содержит просьбу помочь малолетней дочери героя греческого восстания. См.: ПСС.— Т. 13.— С. 112—113, 116—117, 124.

Предисловие и примечание к публикации «Письма Пушкина к П. В. Нащокину»

Павел Воинович Нащокин (внук известного в прошлом столетии генерала и автора Записок) был одним годом моложе Пушкина, который подружился с ним ещё в Царскосельском лицее, навещая брата своего в Лицейском пансионе Гауэншильда, где воспитывался некоторое время и Нащокин. Своеобразный ум Нащокина, его талантливая, широкая натура и превосходное сердце рано полюбились Пушкину. Нащокин поступил в ополчение и потом в Измайловцы, не кончив курса в пансионе. С отъездом Пушкина на Юг прекратились их сношения; но в 1826 г., когда он возвращён был в Москву и встретил там Нащокина, они снова сблизились и подружились крепко. Наезжая в Москву, Пушкин останавливался у Нащокина (и всегда радовался, что извозчики из Почтамта умели провести к нему, несмотря на то, что он часто менял квартиры). Хотя Нащокин мог служить лучшим образцом плохого хозяина, прожив на своём веку не одну тысячу душ и спустив на разные затеи целый ряд наследств, тем не менее Пушкин признавал в нём житейскую опытность и любил следовать его советам. П. В. Нащокин скончался в Москве 6 Нояб. 1854 года. Письма к нему Пушкина были списаны нами с подлинников, в 1851 году, и здесь печатаются с позволения вдовы Нащокина. Некоторые из них были помещены в Москвитянине 1854 года[550].

К записке начала декабря 1830 г.[551]: «Сей час еду Богу молиться и взял с собою последнюю сотню. Узнай, пожалуйста, где живёт мой Татарин, и коли можешь, достань с своей стороны тысячи две».

Писано в исходе 1830 года. Н. И. Гончарова возила дочь свою и её жениха по соборам и к Иверской. Пушкин пишет: мой Татарин, потому что купил у него шаль для своей невесты. Нащокин принимал большое участие в устроении дел Пушкина перед его свадьбою. У него сохранялся пригласительный билет на помолвку его друга: «Николай Афанасьевич и Наталья Ивановна Гончаровы имеют честь объявить о помолвке дочери своей Натальи Николаевны с Александром Сергеевичем Пушкиным, сего мая 6 дня 1830 года».— Отец Пушкина, владевший значительными, но расстроенными поместьями, не выделял сына, но перед свадьбою его позволил ему перезаложить одно из них. В одной из бумаг, сохранявшихся у Нащокина, сказано, что Пушкину было отдано в распоряжение имение чиновника 5 класса и кавалера Сергея Львовича Пушкина, заложенное в Спб. Опек. Совете в 1827 и 1828 годах, Нижегородской губ. Сергачьского уезда, сельцо Кистенево, Тимашево тож, на речке Чеке, муж. пола 476 д., земли всей 1461 дес. 95 саж. Пушкин получил из Опек. Совета до сорока тысяч, сыграл свадьбу и весною 1831 года, отъезжая в Петербург, уже нуждался в деньгах, так что тот же Нащокин помогал ему в переговорах с закладчиком Веером.

К письму 11 июня 1831 г.[552]

Пушкин очень внимательно следил за ходом Польского восстания. Ещё в исходе 1830 года, наскучив тем, что свадьба его оттягивалась вследствие разных препятствий со стороны будущей тёщи, он говорил Нащокину, что бросит всё и уедет драться с Поляками.— «Там у них есть один Вейскопф (белая голова): он наверное убьёт меня, и пророчество гадальщицы сбудется». В 1831 г. один знакомый встретил его в Петербурге на улице задумчивого и озабоченного. «Что с вами?» — «Всё читаю газеты!» — «Так что же?» — «Да разве вы не понимаете, что теперешние обстоятельства чуть ли не так же важны, как в 1812 году?» — отвечал Пушкин.

К письму около (не позднее) 20 июня 1831 г.[553]

По словам Нащокина, Пушкин был щедр на деньги и бедному не подавал меньше 25 р., но как бы старался быть скупее и любил показать, будто скуп. Перед свадьбою ему надо было сшить новый фрак, но для сбережения денег он не заказал себе фрака, а надевал Нащокинский и даже венчался в нём.

К письму 8 и 10 января 1832 г.[554]

Нащокин тоже бывал суеверен. Он носил кольцо с бирюзою против насильственной смерти и в последний приезд Пушкина настоял, чтобы он принял от него такое же кольцо. Оно была заказано. Его долго не несли, и Пушкин не хотел уехать, не дождавшись его. Кольцо было принесено позднею ночью. По свидетельству Данзаса, кольца этого не было на Пушкине во время предсмертного поединка; но перед самою кончиною он велел Данзасу подать ему шкатулку, вынул из неё бирюзовое кольцо и подавая сказал: «От общего нашего друга».

К письму 2 декабря 1832 г.[555]

Так называл Пушкин свою повесть [«Островский»], напечатанную после его кончины под именем Дубровского. Она написана по рассказу Нащокина, который сам видел в остроге этого Островского, Белорусского дворянина, доведённого до нищеты богатым своим соседом; так как Дмитрий Васильевич Короткой состоял на службе и знал производство тяжебных дел, то Пушкин и пишет, что пришлёт ему на критику свою повесть.

По вызову Пушкина Нащокин написал несколько очерков своего детства и рассказов о своих предках. Два-три его анекдота попали в посмертные издания сочинений Пушкина. Рассказ о сношениях его отца с великим Суворовым был отдан Пушкиным великому князю Михайлу Павловичу.

Нащокин сообщал нам, что у него было ещё два письма Пушкина, которых он лишился следующим образом. Был в Москве некто К<ашинцов>, родственник известного Леонтия Васильевича Дубельта. Он получил через последнего должность в Москве, состоявшую в том, чтобы частным образом следить за литературою. Он-то выпросил у Нащокина на один день для прочтения с семейством своим письма Пушкина, и два из них удержал. В одном из них П<ушкин> извещает, что Государь пожаловал ему 5.000 рублей годового жалования, pour faire jouer ma marmite[556]; больше он дать не мог, ибо это превышало бы и генеральский оклад[557]. Пушкин писал письма Нащокину и с Кавказа, во второе своё путешествие. В одном из таких писем, сколько помнил Нащокин, Пушкин говорит, что он путешествовал с особым денщиком, и солдатки, видя его, может быть, одного из Русских, в тех местах разъезжающим в статском платье, почитали его немецким попом.

Нащокин помнил ещё одно письмо Пушкина, об утрате которого особенно можно пожалеть. Письмо было писано незадолго до смерти; после последнего их свидания (которое было весною 1836 г.) Пушкин писал, что ему надо достать 5 тысяч, чтобы разделаться с Петербургом: он хотел увезти жену в Псковскую деревню и зажить там, но 5 тысяч у него не было. Видно, он их не достал. Нащокин глубоко жалеет, что не догадался послать ему эти 5 тысяч, которые у него тогда были.

Примечания

Двенадцатый век: Сборник.— М., 1872.— С. 383—384, 386, 393—395.

Четыре новых стиха Пушкина

В кружке приятелей и людей любимых Пушкин не отказывался читать вслух свои стихи. (Читал он превосходно, и чтение его, в противность тогдашнему обыкновению читать стихи нараспев и с некоторою вычурностию, отличалось, напротив, полною простотою.) Однажды, поздно вечером, перед тем, как собравшимся надо было разъезжаться, его попросили прочитать известное стихотворение Демон, которое кончается двустишием:

И ничего во всей природе

Благословить он не хотел.

Только что прочитав эти стихи, Пушкин заметил, что одна из слушательниц, молодая девица по имени Варвара Алексеевна[558], зевнула, и мгновенно сказались следующие четыре стиха:

Но укротился пламень гневный

Свирепых адских сил,

И он Варвары Алексевны

Зевоту вдруг благословил.

Это значило, что засиделись слишком поздно, что пора ехать спать.

Примечания

«РА». 1877. № 4. С. 489.

Черта из жизни Пушкина

22 Августа 1829 г. Тифлисский военный губернатор С. С. Стрекалов писал Московскому военному генерал-губернатору князю Д. В. Голицыну, что «известный поэт, отставной чиновник 10-го класса Александр Пушкин отправился по делам из Тифлиса в Москву». Имея в виду высочайшее повеление о состоянии Александра Пушкина под секретным надзором правительства, Тифлисский военный губернатор счёл нужным уведомить Московского военного генерал-губернатора об отъезде Пушкина из Тифлиса.

Вследствие такого уведомления Московский военный генерал-губернатор немедленно предписал Московскому обер-полицеймейстеру «иметь под секретным надзором полиции означенного чиновника 10-го класса Александра Пушкина».

Тогдашний Московский обер-полицеймейстер генерал-майор А. С. Шульгин, донося Московскому военному генерал-губернатору о выезде (12 Октября 1829 г.) Пушкина из Москвы в Петербург, писал, что по надзору полиции в поведении Пушкина ничего предосудительного не замечено и что об учреждении за ним надзора он сообщил исправляющему должность Петербургского обер-полицеймейстера полковнику Дершау. 13 Марта 1830 г. Пушкин возвратился из Петербурга в Москву и остановился Тверской части в доме Черткова, в гостиннице Коппа (нынешнем доме г. Обидина, в Глинищевском переулке, между Тверскою и Большою Дмитровкою). В поведении его опять ничего предосудительного замечено не было, а 16 Июля 1830 г. он опять выехал в Петербург, откуда возвратился 9 Декабря 1830 г., останавливался Тверской части, в гостиннице Англия, а 16 Октября 1832 г. снова выехал в Петербург. 19 Апреля 1833 г. С. Петербургский военный генерал-губернатор просил Московского военного генерал-губернатора уведомить его, по какому случаю признано нужным иметь г-на Пушкина под надзором полиции. На это Московский военный генерал-губернатор отвечал, что сведений о том, по какому случаю признано нужным иметь Пушкина под надзором полиции, у него не имеется.

Примечания

«РА». 1877. № 6. С. 236—237.

Данная заметка — свидетельство того, как не доверяло Пушкину и боялось его николаевское правительство, какой сетью тайного надзора был он опутан после «милостивого освобождения» из ссылки.

Не все даты здесь точны.

Послесловие к статье Альфреда Рембо «Императрица Екатерина Вторая в переписке с иностранцами»

С гениальным изваянием Фальконета для Русских людей неразрывно связано словесное воспроизведение его в Медном Всаднике Пушкина. Отделённый от Фальконета целым полувеком, Пушкин сошёлся с ним в основной мысли: конь Петра Великого — это наша Россия, угаданная сыном Французского простолюдина.

И в сём коне какой огонь,

Какая сила в нём сокрыта!

Куда ты мчишься, борзый конь,

И где опустишь ты копыта?

О мощный властелин судьбы!

Не так ли ты, над самой бездной,

На высоте, уздой железной,

Россию вздёрнул на дыбы?..

Пушкин не кончил своего произведения, и только вступление к нему напечатал сам; остальное найдено в его бумагах[559]. Герой поэмы, лишённый наводнением (в котором он винит Петра) всего, что ему было дорого, в припадке умоисступления, высказывал Преобразователю упрёки, от которых сохранились только следующие неотделанные стихи:

И руки стиснув, пальцы сжав,

Добро, строитель чудотворный!

Шепнул он, мрачно задрожав[560].

Мысль о Медном Всаднике пришла Пушкину вследствие следующего рассказа, который был ему передан известным графом М. Ю. Виельгорским[561]. В 1812 году, когда опасность вторжения грозила и Петербургу, государь Александр Павлович предположил увезти статую Петра Великого, и на этот предмет статс-секретарю Молчанову было отпущено несколько тысяч рублей. В приёмную к князю А. Н. Голицыну, масону и духовидцу, повадился ходить какой-то майор Батурин. Он добился свидания с князем (другом царёвым) и передал ему, что его, Батурина, преследует один и тот же сон. Он видит себя на Сенатской площади. Лик Петра поворачивается. Всадник съезжает со скалы своей и направляется по Петербургским улицам к Каменному острову, где жил тогда Александр Павлович. Батурин, влекомый какою-то чудною силою, несётся за ним и слышит топот меди по мостовой. Всадник въезжает на двор Каменноостровского дворца, из которого выходит к нему навстречу задумчивый и озабоченный государь. «Молодой человек, до чего довёл ты мою Россию?— говорит ему Пётр Великий.— Но покамест я на месте, моему городу нечего опасаться!» Затем всадник поворачивает назад, и снова раздаётся тяжёло-звонкое скаканье. Поражённый рассказом Батурина князь Голицын, сам сновидец, передаёт сновидение государю, и в то время, как многие государственные сокровища и учреждения перевозятся вовнутрь России, статуя Петра Великого оставлена в покое[562].— Судя по этому рассказу (который случилось нам слышать от современников, и в числе их от С. А. Соболевского), надо думать, что первоначальными звуками чудесной поэмы, родившимися в голове Пушкина, были стихи:

Показалось

Ему, что грозного царя,

Мгновенно гневом возгоря,

Лицо тихонько обращалось…

И он по площади пустой

Бежит и слышит за собой

Как будто грома грохотанье,

Тяжёло-звонкое скаканье

По потрясённой мостовой…

Пушкин, как известно, был необычайно впечатлителен, и поэтические черты рассказа о странном сне, в связи с воспоминанием о судьбе России в 1812 году, поразили его. Таково первоначальное происхождение его Медного Всадника[563].

Примечания

«РА». 1877. № 8. С. 434—435.

Статья А. Рембо посвящена письмам Екатерины II Вольтеру и Фальконе.

Неизданные десять стихов А. С. Пушкина

На подлинном листке, принадлежащем Николаю Платоновичу Хвицкому, рукою Пушкина написано неизданное место, относящееся к концу 4-й песни Руслана и Людмилы, после стиха «Ужели счастлив будет он?»

К её пленительным устам

Прильнув увядшими устами,

Он мыслит хладными трудами

Сорвать сей юный, нежный цвет,

Хранимый Лелем для другого.

Уже… но бремя поздних лет

Тягчит бесстыдника седого;

Стеная, дряхлый чародей

Пред юной девой упадает.

В нём сердце рвётся, плачет он[564].

Далее следует так, как во всех изданиях сочинений Пушкина: «Чу… вдруг раздался рога звон» и пр.

Н. П. Хвицкий, будучи молодым человеком и служа в гвардии, встречался с Пушкиным в обществе и на прогулках и однажды выразился ему, что в 4-й песни его поэмы должен быть пропуск.— «Как же,— живо подхватил Пушкин.— Хотите, я вам дам этот пропуск? Где вы живёте? Как-нибудь я зайду к вам и напишу». Действительно, чрез несколько времени Пушкин пришёл к молодому офицеру и написал ему вышенапечатанные стихи, некогда искажённые цензурою последних лет царствования Александра Павловича, которая даже Жуковскому не пропускала вполне «Смальгольмского барона». Встреча Пушкина с Н. П. Хвицким относится уже к 1836 году, незадолго до кончины поэта.

Примечания

«РА». 1877. № 8. С. 453.

Пушкинский «Пророк» в польском переводе

В 1855 году Виленским Вестником заведовал известный польский писатель Антоний Эдуард Одынец, друг Мицкевича, заслуживший себе почётную известность как дарованиями, так и благородством характера. Однажды вечером сидел он у тогдашнего Виленского губернатора Аркадия Осиповича Россета. Говорили, между прочим, о Мицкевиче и Пушкине, и хозяин прочёл своему гостю стихотворение Пушкина Пророк. Одынёц восхищался мощною силою образов и звуков в этом необыкновенном произведении. По его желанию А. О. Россет повторил ему великолепные стихи. Гость ушёл, а хозяин вслед за ним отправился в экипаже, куда ему было надо. Одынец, идя пешком, остановил экипаж и попросил ещё раз прочитать ему последние строфы. На другое утро по обыкновению у губернатора был приём просителей, и в их числе оказался Одынец с бумагою в руке. Губернатору показалось странно, какое может быть дело у Одынца, тем более, что он мог ещё накануне переговорить о своей надобности. Очередь дошла до Одынца, и вместо прошения он подал А. О. Россету листок с ниже помещаемым переводом. «Всю ночь,— говорил он,— не мог я освободиться от впечатления этих стихов, и так как вы тому причиною, то вам подношу я мою работу».

Примечания

«РА». 1878. № 7. С. 391.

Примечания к публикации «Письма А. С. Пушкина к С. А. Соболевскому»

1

Четыре письма Александра Сергеевича относятся к тому времени, когда Соболевский, будучи так называемым «архивным юношей», проживал в Москве в полнейшем раздолье, богатым шалуном, балуемый своей матерью и преданный всем прихотям образованности и просвещённого материализма. Пушкин, как известно, поселился у него осенью 1826 года, по возвращении из ссылки. От него он уезжал на короткое время в Псковскую деревню, и из Пскова писал ему нижеследующее…[565]

2[566]

Пока Пушкин ездил в деревню, Соболевский в Москве печатал вторую главу Онегина[567]. Между тем Погодин собирался издавать Московский Вестник, который и начал выходить с 1827 года и в котором Пушкин преимущественно помещал свои стихи.— Пушкин забавлялся словом альманашник, и позднее в Петербургской Гражданской Палате совершил доверенность на имя Плетнёва, препоручая ему вести денежные счёты вместо него «с альманашниками обеих столиц»[568].

Василий Петрович Зубков, заметное лицо в тогдашнем московском обществе, человек образованный и занимавшийся зоологиею (в которой известен жук его имени Carabus Zubkovius), был женат на родственнице Пушкина, который в то время влюбился в сестру её (впоследствии Панину) и проводил беспрестанно время у Зубковых. У них написал он свои знаменитые стансы: «В надежде славы и добра», в Декабре 1826 года[569].

Следующее письмо должно относиться к 1827 году, когда Пушкин уехал в Петербург, где и вышла в свет третья глава Евгения Онегина[570].

3[571]

Третье письмо писано вслед за кончиною матери Соболевского, которая во всю его жизнь была ему святынею. Избалованный юноша очутился только с теми деньгами, которые мать записала на его имя ещё при его рождении, и должен был прекратить широкую жизнь и барские затеи. Богатые поместья его матери достались законным наследникам Давыдовым и Апраксиным, а сыну любви пришлось подумать, как упрочить своё благосостояние[572], для чего он и занялся Самсониевскою бумагопрядильнею в Петербурге, предварительно побывав в чужих краях и выучившись фабричному производству и порядкам управления. Когда умирала старуха-мать, друзья Соболевского уговаривали его, чтоб он напомнил ей о своём обеспечении; но огорчённый Соболевский не решился побеспокоить умиравшую. Узнав об этом, А. С. Пушкин написал ему очень сочувственное, горячее письмо, но которого теперь в его бумагах не оказалось; в этом письме Пушкин говорил, что до тех пор только любил его, а теперь и уважает.

4[573]

Последнее из сохранившихся писем должно относиться к 1829 году. Пушкин называет своего приятеля именем Шекспировского Калибана (в «Буре»), разумея его непомерную чувствительность. Четвёртая и пятая главы Онегина вышли вместе в Петербурге, в самом начале 1829 года[574]. Кто «мудрец», написавший разбор их в Атенее, нам неизвестно[575].

Есть ещё пятое письмо Пушкина с известными стихами, в которых он даёт наставление молодому сибариту, как ехать в Петербург: «У Гальяни иль Кальони», и т. д. Письмо это напечатано в Исааковском издании Сочинений А. С. Пушкина, 1859 года, I, 357. Оно должно быть отнесено к 1828 году. Кстати заметить, что в первом стихе заключена игра слов[576].

Примечания

«РА». 1878. № 11. С. 393—395.

Из заметки «„На взятие Варшавы“ (1831), стихотворение Ф. И. Тютчева»

Летние месяцы 1831 года принадлежали к тяжким эпохам новейшей Русской истории. Шла ожесточённая борьба на западной окраине, внутри России свирепствовала холера.

Война, и мор,

И бунт, и внешних бурь напор,

Её, беснуясь, потрясали…[577]

Покойный граф Е. Е. Комаровский рассказывал, что в это время однажды встретил он Пушкина на прогулке, задумчивого и тревожного.— «Отчего не веселы, Александр Сергеевич?» — «Да всё газеты читаю!» — «Что ж такое?» — «Разве вы не понимаете, что теперь время чуть ли не столь же грозное, как в 1812 году!»

Примечания

«РА». 1879. № 6. С. 385—386.

Предисловие к публикации «Письма кн. П. А. Вяземского к А. С. Пушкину»

Князь Вяземский, связанный близким знакомством с родителями великого поэта и тесною дружбою с его дядею, известным Василием Львовичем, вероятно, знал Пушкина ещё ребёнком в Москве. Позднее в Московский дружеский кружок Карамзиных, Пушкиных, Жуковского стали приходить известия из Царского Села о необыкновенном стихотворческом даровании лицеиста — Пушкина, который в школьном своём номере уже был, что называется, записным литератором: он тогда ещё познакомился с тем, что было до него писано по части Русской словесности, перечитывал с Дельвигом сочинения М. Н. Муравьёва, чтоб научиться изящной простоте изложения мыслей, знал наизусть целые страницы Ломоносова, Державина, Карамзина и т. д. Уже это одно должно было привлечь к нему князя Вяземского, который тоже страстно любил словесность и занимался ею с младенчества до гробовой доски. Знакомство началось весною 1816 года: князь Вяземский на пути из Петербурга в Москву навестил лицеиста, который вслед за тем вступил с ним в переписку и обратился к нему со стихами. Единство вкусов и занятий тотчас их сблизило, несмотря на то, что один на шесть лет был старше другого, и этим сближением князь Вяземский уплачивал долг дружбы своему приятелю Василию Львовичу Пушкину, которому значительное старшинство не мешало относиться к нему по-товарищески. Дружба заключена была просто, и со второго письма (от 1 Сентября 1817) Пушкин уже пишет князю Вяземскому ты. Юноша, ещё не достигший двадцати лет, одарён был удивительным проницанием и в надписи к вышедшему в то время гравированному портрету князя Вяземского сделал такую характеристику своего приятеля, лучше и выразительнее которой мы до сих пор не имеем:

Судьба свои дары явить желала в нём,

В счастливом баловне соединив ошибкой

Богатство, знатный род с пленительным умом,

И добродушие с язвительной улыбкой[578].

Князь Вяземский принадлежал к числу людей, которые, раз полюбив человека, уже на всю жизнь остаются ему верны. Его чудесное сердце, даже и в глубокой старости, когда мы его знали, было необыкновенно деятельно. Когда Пушкина сослали, он непрестанно заботился о нём и, находясь сам под правительственной опалою, всячески старался об освобождении Пушкина, об улучшении его участи. Несомненно, что Пушкин отчасти обязан ему позволением жить где угодно. Из Ревеля летом 1826 года мать Пушкина послала новому Государю в Москву письмо с просьбою о даровании свободы её сыну. Письмо это до сих пор не найдено; но оно, конечно, подействовало, отличаясь в ряду всякого рода прошений убедительным красноречием искреннего сердца: его сочинял князь Вяземский[579].

Всё это сочли мы нужным предпослать нижеследующим письмам. Нечего напоминать читателям про значение писем вообще. Эти мимолётные фотографии быстротекущей жизни не выражают собою всей полноты отношений, какие существовали между писавшим и получавшим их; но они бесценно дороги, сохраняя на себе всю непосредственность, всё, так сказать, тепло старины. Недаром Гёте из всех исторических свидетельств отдавал решительное предпочтение письмам.

Примечания

«РА». 1879. № 8. С. 470—471.

Опубликовано 21 письмо за 1824—1831 гг. В датировках есть неточности, в текстах пропуски. См.: ПСС.— T. 13.— С. 117—118, 180—181, 199—201, 238—239, 276, 284—285, 306; Т. 14.— С. 23—25, 27—29, 39—40, 54—65, 80, 135, 144, 177, 190, 218, 223.

В подстрочном примечании о публикуемых письмах П. И. Бартенев сообщает: «Списаны с подлинников, полученных от князя П. А. Вяземского в Гамбурге, в 1873 году, и с его слов сделаны некоторые примечания. В „Русском Архиве“ 1874 года находятся письма А. С. Пушкина к князю Вяземскому и одно большое письмо сего последнего к Пушкину (1825), в котором князь Вяземский рисует опальному поэту его положение относительно общества и правительства и подаёт дружеские советы» (Письма от 28 авг. и 5 сент. 1825 г. ПСС.— Т. 13.— С. 220—224.— Сост.)

Предисловие и послесловие к публикации «Новые отрывки из Записок А. С. Пушкина»

Пушкин с ранних лет своих принимался писать записки. В 1826 году, перед отъездом из Псковской деревни в Москву, он сжёг целые тетради их и сожалел о том впоследствии. Впоследствии он опять стал записывать виденное и слышанное, и по кончине его осталась начатая тетрадь в большой лист, первые 114 страниц которой исписаны его дневником. На переплёте тетради стоит № 2-й, и, как видно, эта помета сделана самим Пушкиным. Уцелел ли номер первый, неизвестно. Старший сын Пушкина, Александр Александрович, дозволил мне и А. С. Юрьеву напечатать возможные извлечения из этой тетради. Сообщаем их с некоторыми пояснительными примечаниями. Одарённый зорким умом и чуткою впечатлительностью, Пушкин бывал в самых разнообразных обществах, от царских дворцов до калмыцких кибиток. В Кишинёве, в самом кипении страстей своих, он выслушивает Записки князя Волховского; в Одессе начальник края, Ланжерон, даёт ему читать письма к себе императора Александра Павловича; там же он находит возможность собственноручно списать Записки Екатерины II. И там Пушкин мог передать потомству много важного… Покамест надо довольствоваться немногими отрывками.

Этим оканчиваются сделанные нами выписки. Настанет время, когда всё, что сохранилось из Записок Пушкина, будет обнародовано. Некоторые места очень важны, наприм., то, где Пушкин рассказывает, как он встретился в Петербурге с кишинёвским своим знакомцем, участником Ипсилантиевского восстания 1821 года, князем Суцою, и как тот изумился, узнав от Пушкина, что императора Александра Павловича уверил, будто Греческое восстание есть только ветвь зловредного карбонаризма не кто иной, как Пестель… Любопытен также разговор с великим князем Михаилом Павловичем, отчасти приведённый у Анненкова (Вестн. Европы, 1880, 6).

Примечания

«РА». 1880. № 2. С. 488.

Опубликованы 23 дневниковые записи 1833—1834 гг. Первая запись 30 ноября 1833 г., последняя — 5 декабря 1834 г. См.: ПСС.— Т. 12.— С. 315—333. Дневник Пушкина последних лет с подробным комментарием опубликован отдельно: Пушкин А. С. Дневник. 1833—1835 / Под ред., с примеч. Б. Л. Модзалевского и со вступ. ст. П. Е. Щёголева.— М.; Пг., 1923 и Пушкин А. С. Дневник (1833—1835) / Под ред. B. Ф. Саводника.— М.; Пг., 1923.

Примечание к публикации «Письма А. С. Пушкина к Гончаровым»

Вот выдержка из записанного нами (17 ноября 1864) рассказа Сергея Николаевича Гончарова: «Пушкин, влюбившись в Гончарову, просил Американца графа Толстого, старинного знакомого Гончаровых, чтоб он к ним съездил и попросил позволения привести Пушкина. На первых порах Пушкин был очень застенчив, тем более что вся семья обращала на него большое внимание. Наталья Николаевна была младшая дочь. Пушкину позволили ездить. Он беспрестанно бывал. А. П. Малиновская (супруга известного археолога) по его просьбе уговаривала в его пользу; но с Натальей Ивановной (матерью) у них бывали частые размолвки, потому что Пушкину случалось проговариваться о проявлениях благочестия и об императоре Александре Павловиче, а у Натальи Ивановны была особая молельня со множеством образов, и про покойного Государя она выражалась не иначе как с благоговением. Пушкину напрямик не отказали; но отозвались, что надо подождать и посмотреть, что дочь ещё слишком молода и пр. С. Н. Гончаров помнит хорошо приезд Пушкина с Кавказа. Было утро; мать ещё спала, а дети сидели в столовой за чаем. Вдруг стук на крыльце, и вслед за тем в самую столовую влетает из прихожей калоша. Это Пушкин, торопливо раздевавшийся. Войдя, он тотчас спрашивает про Наталью Николаевну. За нею пошли, но она не смела выйти, не спросившись матери, которую разбудили. Будущая тёща приняла Пушкина в постели».

Примечания

«РА». 1881. № 2. С. 496—504.

Письмо к Н. И. Гончаровой от 5 апреля 1830 г. См.: ПСС.— Т. 14.— C. 75—76 (фр.); с. 404—405 (перевод).

Предисловие к публикации письма А. С. Пушкина к П. Я. Чаадаеву по поводу его «Философических писем»

Найдено в бумагах В. А. Жуковского и сообщено сыном его, Павлом Васильевичем. Письмо подлинное, своеручное. Из того, что оно нашлось в бумагах Жуковского, возникает сомнение, было ли оно послано по назначению. Разве сам Чаадаев отдал его впоследствии Жуковскому? Но поводов к тому трудно сыскать. Может быть, письмо это было черновое и осталось в пушкинских бумагах. Эти бумаги, как известно, разбирал Жуковский наспех (перед самым отъездом в большое путешествие по России с наследником-цесаревичем); вероятно, это письмо к Чаадаеву, по важности его содержания, он отложил особо и не успел приобщить его к пушкинским бумагам, впоследствии возвращённым его вдове. Остаётся ещё предположение. Письмо писано 19 октября 1836 г. На другой же день Пушкин мог узнать о начавшемся против Чаадаева деле и о строгости, с которою оно поведено. Может быть, Пушкину стало жаль своего старого друга и, не желая, так сказать, добивать его доводами ума, знаний и твёрдого убеждения, он не послал к нему своего опровержения. То, что на последней странице записана Пушкиным шотландская пословица, по-видимому к делу не относящаяся, отчасти подтверждает это предположение.

Вот ещё предание, за достоверность которого вполне не ручается сообщивший его нам младший современник Пушкина и Чаадаева, живший тогда в Москве и уже начинавший принимать деятельное участие в умственной русской жизни, Николай Николаевич Боборыкин. По его словам, в то время ходил слух, что государь Николай Павлович, встретив Пушкина, сказал ему: «А каков приятель-то твой Чаадаев? Что он наделал! Ведь просто с ума спятил!» Пушкин полушутя отвечал, что действительно Чаадаев зачитался иностранных книг и в голове у него что-то неладно. В Москве говорили, что этот разговор с Пушкиным подал государю мысль подвергнуть сочинителя «Философических писем» медицинскому осмотру и надзору.

Читатели сами оценят важное значение нижеследующей новой страницы великого писателя, которая надолго останется убедительною апологией древней Руси и основных начал нашей жизни от навета недоброхотов. П. Б.

Примечания

«РА». 1884. № 3—4. С. 435—436.

Письмо от 19 октября 1836 г. Текст письма см.: ПСС.— Т. 16.— С. 171—173 (фр.); с. 292—293 (перевод).

Предположение Бартенева, что письмо не было отправлено из-за репрессий, обрушившихся на Чаадаева после опубликования его «Философического письма», и сохранено В. А. Жуковским, подтвердилось.

Трактовка письма как «апологии древней Руси и основных начал нашей жизни» объясняется известным мировоззрением Бартенева.

Примечание к публикации «Черновое письмо из ссылки к императору Александру Павловичу»[580]

В феврале этого года <1820> убит Лувелем в Парижском театре наследник французского престола герцог Беррийский. Покойный Д. Н. Свербеев передавал нам, что Пушкин в театре, ходя по рядам кресел, показывал знакомым портрет Лувеля и позволял себе при этом возмутительные отзывы[581].

Примечания

«РА». 1884. № 3. С. 194.

Письмо (черновое) написано в начале июля — сентября 1825 г. Текст см.: ПСС.— Т. 13.— С. 227—228 (фр.); с. 548—549 (перевод).

Предисловие к публикации письма А. С. Пушкина к А. И. Казначееву[582]

Письмо это писано в Одессе, летом 1824 года, вероятно к Александру Ивановичу Казначееву, человеку отменной доброты и благожелательства, находившемуся в близких отношениях к князю Воронцову (при котором он состоял ещё во Франции адъютантом), в то же время умевшему ценить высокую душу и Пушкина.— Кажется, что, после знаменитого донесения о саранче, Пушкин сначала получил увольнение только от службы, и уже потом пришла бумага из Петербурга об его ссылке на жительство в Псковскую губернию. Наказание поразило всех своею строгостью и для самого Пушкина было неожиданностью. Князя Воронцова в то время не было в Одессе (он объезжал свой край). Пушкин сделался сам не свой. Он пропадал целыми днями. Жившая в то время в Одессе добрая его знаковая спрашивает его: «Что вас не видно? Где вы были?» — «На кораблях: трое суток сряду пили и кутили». Тем не менее хоть и реже прежнего, он появлялся на даче Рено, у княгини Воронцовой. После известной его эпиграммы на её мужа (в которой потом сам он раскаивался), конечно, обращались с ним очень сухо. Перед каждым обедом, к которому собиралось по нескольку человек, княгиня-хозяйка обходила гостей и говорила каждому что-нибудь любезное. Однажды она прошла мимо Пушкина, не говоря ни слова, и тут же обратилась к кому-то с вопросом: что нынче дают в театре? Не успел спрошенный раскрыть рот для ответа, как подскочил Пушкин и, положа руку на сердце (что он делывал, особливо когда отпускал свои остроты), с улыбкою сказал: «La sposa fidele, comtesse» (Верная супруга, графиня). Та отвернулась и воскликнула: Quelle impertinence! (Какая наглость!).— Прошли года. Россия оплакала своего поэта. В год его кончины князь Воронцов приезжал в Петербург и посетил его вдову[583]. А княгиня Е. К. Воронцова († 1880) до конца своей долгой жизни сохраняла о Пушкине тёплое воспоминание и ежедневно читала его сочинения. Когда зрение совсем ей изменило, она приказывала читать их себе вслух и притом сподряд, так что когда кончались все томы, чтение возобновлялось с первого тома. Она сама была одарена тонким художественным чувством и не могла забыть очарований пушкинской беседы. С ним соединялись для неё воспоминания молодости.

В дверях эдема ангел нежный

Главой поникшею сиял;

А демон, мрачный и мятежный…[584]

Примечания

«РА». 1884. № 5—6, С 188—201.

Текст письма см.: ПСС.— Т. 13.— С. 95—96 (фр.); с. 528 (перевод).

Ещё загробный голос Пушкина

В нынешнем 1887 году протекает полвека с рокового дня 29 Генваря, в который Россия лишилась Пушкина. Ему было бы 88 лет, и ныне здравствуют лишь очень немногие из его сверстников: в Одессе граф Александр Григорьевич Строганов, в Москве Геннадий Владимирович Грудев, Александр Петрович Петерсон[585]. Скончался последний его лицейский товарищ канцлер князь Горчаков; в прошлом году 18 июля отошла в вечность и княгиня В. Ф. Вяземская (до конца дней сохранявшая живую, сочувственную память о нём). Да и младших современников, знавших лично Пушкина в своей молодости, в настоящее время наперечёт: барон А. И. Дельвиг, А. А. Краевский, графиня А. Г. Толстая; из поколения позднейшего — князь П. П. Вяземский, граф А. В. Адлерберг, С. И. Мальцов, графини А. Д. Блудова и К. Ф. Тизенгаузен.

Нам доводилось беседовать подолгу со многими из людей, близко знавших Пушкина. Некоторые из них в своих рассказах не скрывали личных недостатков его, но решительно никто, даже и граф М. А. Корф (изобразивший его в особой записке с самой неприглядной стороны) не мог говорить о нём без увлечения и не был чужд художественного и умственного обаяния, которое производил этот человек не одними своими произведениями, но ещё более своею беседою, в особенности с дамами (которые называли его, как позднее Тютчева, irrésistible, неодолимый). То, что от него осталось, не выражало собою и малой доли того обилия дарований, которыми он был полон. Брат его Лев Сергеевич уверял, что его разговор, в минуту одушевления, стоил целой лучшей его поэмы. Покойный друг его П. В. Нащокин († 1854) говаривал, что поприще словесное было для Пушкина лишь случайностью, что если бы судьба велела ему быть воином или отвела ему на долю какую-либо другую деятельность, он везде оставил бы по себе след своего гения. Действительно, Пушкин представляет собою удивительное это соединение пламенного Юга со здравою рассудительностью северянина: в нём и пыл воображения и великороссийская смётка, и западноевропейское просвещение, и верность простонародной старине. Эта последняя черта с годами развивалась в нём всё более и более. В частных беседах иногда он даже увлекался до исключительного предпочтения всего русского привозному. Друзья его князь Вяземский и А. И. Тургенев часто спорили с ним по этому поводу, а последний говаривал ему: «Милый, да съездил бы ты хоть в Штетин!»[586] Но Пушкин, некогда желавший побывать в чужих краях, собиравшийся даже ехать в Китай, в последние месяцы жизни своей думал, как бы перебраться ему со всею семьёю в Псковскую деревню, которая в 1836 году, по кончине его матери, досталась ему в наследство. Он вздыхал по своему Михайловскому, куда некогда его сослали из Одессы. В тогдашних произведениях его можно указать несколько мест, которые свидетельствуют об этой тоске по деревне и о желании выпутаться из тяжких условий разорительной петербургской жизни.

Прошлою осенью в Ревеле удалось нам встретить (в списке) пушкинское осмистишие, написанное под этим настроением. Вновь приводим его, с дополнением, полученным недавно от того же источника.

Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит.

Летят за днями дни, и каждый день уносит

Частицу бытия; а мы с тобой вдвоём

Располагаем жить. И глядь, всё прах: умрём!

На свете счастья нет, а есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля.

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальнюю трудов и чистых нег.

Вслед за этим в пушкинской рукописи читаем:

Юность не имеет нужды в at home[587], зрелый возраст ужасается своего уединения. Блажен, кто находит подругу: тогда удались он домой. О скоро ли перенесу я свои пенаты в деревню? Поля, сад, крестьяне, книги, труды поэтические, семья, любовь etc. Религия, смерть.

А после этого наброска Пушкин писал, переносясь мыслью к жизни в Михайловском, за двенадцать лет перед тем:

И берег Сороти отлогий,

И полосатые холмы,

И в роще скрытые дороги,

И дом, где пировали мы,—

Приют, сияньем Муз одетый,

Младым Языковым воспетый;

Когда из капища наук

Явился он в наш сельский круг,

И Нимфы Сороти прославил,

И оглашал поля кругом

Очаровательным стихом.

Но там и я свой след оставил

И ветру в дар на тёмну ель

Повесил звонкую свирель.

Конечно, в печати Пушкин бы оставил 9-й стих и не назвал бы Дерпта «капищем наук», но в целом нам дороги и эти не вполне настроенные звуки задушевной лиры, этот родной как бы загробный голос великого поэта, зовущий нас домой, в русскую деревню.

Примечания

«РА». 1887. № 1. С. 146—148.

Из записной книжки

Пушкин говорил М. А. Максимовичу, что князю Юсупову хотелось от него стихов и затем только он угощал его в Архангельском.— «Но ведь вы его изобразили пустым человеком».— «Ничего, не догадается!» Пушкин смеялся над Полевым, который в известном послании «К Вельможе» видел низкопоклонство.

Известное пушкинское четверостишие княгине Радзивил (урожд. княжне Урусовой): «Не веровал я» и пр. оказывается подражанием Вольтеру. В 1759 году посетил Вольтера пастор Верн (Vernes) с женою, для которой Вольтер сочинил следующие стихи:

Oui, j’en conviens, chez moi la Trinité

I présent n’avait par fait fortune;

Mais j’àperçois les trois Grâces en une!

Vous confonder mou in crédulité[588].

Читатель согласится, что пушкинская шутка гораздо лучше выражена.

Примечания

«РА». 1887. № 11. С. 455.

Примечание к «Письмам князя П. А. Вяземского из Петербурга в чужие края к А. О. Смирновой»[589]

К письму от февраля 1837 г. (фр., перевод П. И. Бартенева)[590]. К фразе: «Брат ваш, вероятно, сообщает вам подробности обо всём происшедшем».

Из братьев А. О. Смирновой знали мы лично Аркадия Осиповича (скончавшегося сенатором в Москве). Он до конца сохранял благоговение к памяти Пушкина, который, высоко ценя сестру, любил и ласкал её молодых братьев. А. О. Россети вспоминал нередко, как обедал он у Пушкина, когда принесли (в конце 1836 года) письмо от Дантеса-Геккерна. Прочитав его, Пушкин через стол подал его старшей своей свояченице, Екатерине Николаевне, промолвив: «Поздравляю!» Та, как только пробежала письмо, стремительно кинулась из-за обеда к себе в комнату. Оказалось, что красавец-кавалергард просил её руки. Стали толковать, что она переселится в дом к голландскому посланнику (старому холостяку) и будет играть роль хозяйки, т. е. принимать дипломатов. Свадьба совершилась в первых числах января следующего года; но до того времени жених так дурно вёл себя, что Пушкин не принял молодых и некоторое время запрещал Наталье Николаевне бывать у сестры.— А. О. Россет участвовал в перенесении тела со стола в гроб. «Удивительно был лёгок!» — припоминал он.

К фразе: «Горько его оплакивать; но горько также и знать, что светское общество (или по крайней мере некоторые члены его) не только терзало ему сердце своим недоброжелательством, когда он был жив, но и озлобляется против его трупа». Нам известно, что в числе их была графиня Нессельроде.

Живы ещё лица, помнящие, как С. С. Уваров (воспитанник аббата и выученик князя Адама Чарторижского, а тогда угодник графа Бенкендорфа) явился бледный и сам не свой в Конюшенную церковь на отпевание Пушкина, и как от него сторонились. Он и его положение припоминались нам недавно на отпевании И. С. Аксакова, при виде одного писателя, который был тоже совсем растерян и от которого тоже сторонились.

К фразе: «Вот что он сделал: вдове и детям он уже дал пенсион в 11.000 рублей и оказал им ещё много других милостей, вполне обеспечивающих будущность семейства».

Д. В. Дашков передавал князю Вяземскому, что Государь сказал ему: «Какой чудак Жуковский! Пристаёт ко мне, чтобы я семье Пушкина назначил такую же пенсию, как семье Карамзина. Он не хочет сообразить, что Карамзин человек почти святой, а какова была жизнь Пушкина?»

Примечания

«РА». 1888. № 7. С. 297—304.

Всего опубликовано шесть писем.

Приведены примечания к письму от 1 февраля 1837 г.

Предисловие к публикации «Из истории московского Английского клуба»

В палате Английского клоба —

Народных заседаний проба —

Онегин, в думу погружён…

Пушкин[591]1

Пушкин, в краткие сроки своего московского жития, посещал Английский клуб, в котором в его время соединялись главные представители московской знати и образованного общества. До 1833 года он был и его членом (как видно из письма его к жене от 27 августа этого года). Клуб находился тогда уже в нынешнем своём помещении на Тверской. «Львы на воротах», упоминаемые в «Евгении Онегине» при описании Москвы, и до сих пор уцелели. Здание это, ныне принадлежащее П. И. Шаблыкину, воздвигнуто графом Львом Кирилловичем Разумовским ещё до 1812 года^2. Выражение Пушкина палата вполне соответствует обширности и красоте этого дома, хотя Пушкин в этом случае играет словом и намекает на политические прения Английской палаты лордов. В приведённых выше стихах, конечно, рисовался его воображению приятель его Пётр Яковлевич Чадаев; он почти ежедневно проводил в Московском Английском клубе досуги холостой своей жизни, и многие черты Чадаева, как известно, Пушкин придал своему Онегину (напр., в описании кабинета и образа жизни). К тому же Чадаев в клубе не играл в карты, а постоянно был центром кружка людей, обсуждавших тогдашние дела. То было время, когда и Государь Николай Павлович иной раз справлялся, что говорят о той и другой правительственной мере в Московском Английском клубе. Позднее написаны и стихи о том, начинавшиеся так:

Чета московских краснобаев,

Михаил Федрович Орлов

И Петар Яковлич Чадаев

Витийствуют средь пошляков…

Хотя и Пушкин относился иронически к этим политическим толкам, тем не менее Московский Английский клуб несомненно имел видное общественное значение, и некоторые черты его истории могут быть любопытны. У А. Н. Столпакова сохранилась тетрадь, под нижеприводимым заглавием, составленная, вероятно, кем-нибудь из членов клуба. Приводим из неё выдержки. Надо заметить, что Московский Английский клуб основан, по преданию, ещё при Екатерине. Павел приказал закрыть Английские клубы в Москве и Петербурге, вероятно, вследствие разрыва нашего с Англиею в последние месяцы его царствования. При Александре Павловиче клуб возобновился.

Примечания

«РА». 1889. № 5. С. 85.

Предисловие и примечание к публикации «Письма Жуковского к Пушкину»[592]

Жуковский и Пушкин — люди не только разного, но почти противоположного характера. В стихах и жизни Пушкина ощущается пыл и зной Африки, по свидетельству лиц, близко наблюдавших его, он иногда чувствовал такую горячность и приливы крови, что должен был освежать себе голову водою, для чего вдруг посреди оживлённой беседы убегал в другую комнату. Вертлявый и непосестный, Пушкин был весь жизнь и движение. Мать Жуковского — турчанка из нынешней Бессарабии, и в сыне её сказалась тихая, задумчивая созерцательность турецкого племени. По природе своей Жуковский был ленив и неподвижен, охотно привязывался к месту и обстановке, мог проводить целые часы на диване, потягивая трубку, и самый голос у него был протяжно-медлительный, а движения всегда спокойны. В беседе — добродушие и нередко затейливая шутка у Жуковского; краткое, меткое и заощренное слово у Пушкина. К несходству нрава присоединялась и разница возраста: один другого старше был на тринадцать лет. И несмотря на это они связаны были тесною дружбою. Их уравнивало и соединяло единство призвания, и оба они оставили нам собою высокий пример верности этому призванию.

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв[593].

Пушкину, при всех его увлечениях и шероховатости в сношениях с людьми, Жуковский оставался голосом совести и непререкаемой святыни. Чертовски-небесная душа, говаривал он про него. Жуковский, уже покрытый славою в то время, когда возникал Пушкин, исполнился безграничной любви к его гению и в течение всей его жизни охранял и лелеял его своею заботою.

К сожалению, переписка их дошла до нас не вполне. Немногие письма Пушкина к Жуковскому теперь собраны в изданиях его сочинений. Письма Жуковского печатаются в первый раз. Мы уверены, что со временем отыщутся они в бóльшем количестве.

Повторяем сказанное нами в другом месте: список добрых дел Жуковского разнообразнее и обильнее списка его сочинений.

Сверчок — шуточное прозвище Пушкина в арзамасском обществе, избравшем его своим сочленом, когда он ещё был в Лицее. Вигель говорит, что члены Арзамаса смотрели на выпуск Пушкина из Лицея «как на торжество, особенно Жуковский, восприемник его в Арзамасе, казался счастлив, как будто бы сам Бог послал ему милое чадо». Сверчок поминается в балладах Жуковского, откуда арзамасцы брали себе прозвища. «В некотором отдалении от Петербурга, спрятанный в стенах Лицея, прекрасными стихами подавал он оттуда свой звонкий голос» (Вигель, Воспоминания, V, 52).

В ту пору благочестивого государственного фарисейства особенно деятельно занимались вскрытием чужих писем. В 1824 г. Пушкин потерпел исключение из службы и вторичную ссылку на основании перехваченного письма его из Одессы в Москву, к князю Вяземскому[594].

Пушкин просил Жуковского пристроить в Петербурге малолетнюю сироту Родосю Сафианос, дочь грека, падшего в Скулянской битве за освобождение Греции (1821): она воспитывалась у бессарабской вице-губернаторши Крупенской. Нам неизвестно, успел ли Жуковский что-либо сделать в её пользу.

Родившийся 26 мая Пушкин по общему и до сих не совсем оставленному обычаю считался именинником в ближайший ко дню его рождения день того святого, именем которого он назван: 2 июня память Александра, архиепископа Константинопольского.

На придворных балах Пушкину бывало просто скучно. Покойная Л. Д. Шевич передавала нам, как стоя возле неё, полузевая и потягиваясь, он сказал два стиха из старинной песни:

Неволя, неволя, боярский двор.

Стоя наешься, сидя наспишься.

Примечания

«РА». 1889. № 9. С. 112—114, 124.

Из Записной книжки «Русского Архива»

Зимою 1836—1837 г. на одном из петербургских больших вечеров граф Владимир Фёдорович Адлерберг увидел, как стоящий позади Пушкина молодой князь П. В. Долгорукий (впоследствии известный генеалог) кому-то указывал на Дантеса и при этом подымал вверх пальцы, растопыривая их рогами. В это время в петербургском обществе уже ходили безымянные письма, рассылаемые к приятелям Пушкина для передачи ему и содержавшие в себе извещение о поступлении Пушкина в так называемое общество рогоносцев[595]. Граф Адлерберг знал о том. Находясь в постоянных дружеских сношениях с Жуковским, восхищаясь дарованием Пушкина, он тревожился мыслию о сём последнем. Ему вспомнилось, что кавалергард Дантес как-то выражал желание проехаться на Кавказ и подраться с горцами. Граф Адлерберг поехал к великому князю Михаилу Павловичу (который тогда был главнокомандующим гвардейского корпуса), и, сообщив ему свои опасения, говорил, что следовало бы хоть на время удалить Дантеса из Петербурга. Но остроумный француз-красавец пользовался большим успехом в обществе. Его считали украшением балов. Он подкупал и своим острословием, до которого великий князь был большой охотник, и меру, предложенную графом Адлербергом, не успели привести в исполнение.

(Слышано от покойного графа В. Ф. Адлерберга)

В начале своего долголетнего издательского поприща покойный А. А. Краевский работал у Пушкина в 1836 году и заведывал корректурами пушкинского «Современника». Очень вероятно, что Пушкину на него указал М. П. Погодин, у которого Краевский слушал лекции Русской истории в Московском Университете и потом долго находился с ним в сношениях (как ныне видно из превосходной биографии Погодина, издаваемой Н. П. Барсуковым), а может быть, и сам Пушкин заметил в Петербурге смышлёного и трудолюбивого юношу. Как бы то ни было, Краевский часто видался с Пушкиным в последние годы его жизни. Однажды, собираясь в Москву, где у него жила мать (по фамилии фон-дер Пален, державшая довольно известный пансион для девиц) Краевский зашёл к Пушкину проститься и напомнил ему его обещание дать стихотворение «Московскому Наблюдателю». Пушкин достал свою тетрадь, вырвал из неё листок и подал его Краевскому. Это были стихи «Последняя туча рассеянной бури»[596]. Прочитав его и складывая, чтобы положить в карман, Краевский видит на обороте листка ещё небольшие стихи, но только что он прочёл первый стих: «В Академии наук…»[597] Пушкин мгновенно вырвал у него листок, переписал посылаемые «Московскому Наблюдателю» стихи на отдельной бумаге, отдал Краевскому, а первый листок спрятал. Краевский помнил, что в последнем стихе было: «Оттого, что есть чем сесть».

Через несколько месяцев Краевский приносит Пушкину корректуру «Современника». «Некогда, некогда,— говорит Пушкин,— надобно ехать в публичное заседание Академии. Хотите? Поедем вместе: посмотрите, как президент и вице-президент будут торчать на моей эпиграмме».

(Слышано от А. А. Краевского)

Злосчастная эпиграмма эта, вызванная собственно цензурными преследованиями, имела роковое значение для Пушкина, который столько раз платился и, наконец, поплатился жизнию за неудержимый язык свой. Теперь известна в подробности его житейская обстановка со всею сложною неурядицей денежных и других обстоятельств. Но всё могло бы уладиться: Наталья Николаевна соглашалась переехать с ним на житьё в Михайловское; не приносивший доход «Современник» сам собою прекращался, тем более, что первоначально разрешён был на один 1836 год; деньги для расплаты крайних долгов тоже нашлись бы. Но как было совладать с самим собой? И в прежние годы случалось ему, можно сказать, захлёбываться своим дарованием. Меткое слово, жгучий стих неудержимо вырывались наружу, и сам он потом, в дружеской беседе и в тетради своих заметок, осуждал свою необузданность. В ранней молодости едва не погубила его строфа с описанием ночи на 12 марта 1801 года[598], и только благодаря ходатайству Карамзина, указавшего в облегчение вины его на стих: «падут преступные удары», удалось спасти Пушкина от заточения в Соловецком монастыре: он отделался ссылкою на Юг, и в Киеве мог легкомысленно отвечать на вопрос приятеля, как он попал туда: «язык до Киева доведёт!»[599] Через четыре года, уже в полном расцвете дарования, уже известный на всём пространстве России, заклеймил он эпиграммою своего начальника, которого внутренне не мог не уважать и про которого потом писал, что ни с кем в России так не легко было служить, как с графом Воронцовым[600]. Следствием была полная ссылка: он отдан под надзор местного дворянского предводителя и соседнего архимандрита[601]… В 1836 году вооружил он против себя представителей целых ведомств…

Примечания

«РА». 1892. № 8. С. 489—491.

Послесловие к публикации «Письмо барона Дельвига к П. А. Осиповой, 1826»

Барон Дельвиг, гостивший у ссыльного Пушкина в 1825 году и принятый как нельзя лучше в селе Тригорском, спешит успокоить П. А. Осипову известием о счастливом обороте в судьбе поэта, который внезапно уехал или скорее был увезён из своего Михайловского с фельдъегерем в Москву, Государь Николай Павлович 8 сентября обласкал его. В Тригорском трепетали за него, так как не было ничего мудрёного, если б он очутился в Сибири.

Примечания

«РА». 1894. № 9. С. 143.

Письмо от 15 сентября 1826 г. в связи с возвращением Пушкина из ссылки и аудиенцией у Николая 18 сентября 1826 г.

Послесловие к публикации «Новонайденное стихотворение А. С. Пушкина. Послание к А. И. Тургеневу»

Эти до сих пор неизвестные стихи Пушкина найдены в бумагах покойного князя Петра Андреевича Вяземского, в его «Остафьевском Архиве», в конверте, на котором рукою князя Павла Петровича Вяземского означено: «Пушкин А. И. Тургеневу — Послание». Хотя стихи сохранились не в подлинной рукописи, а в современном списке, в котором лишь немногие слова (напечатанные здесь курсивом) вписаны Пушкиным, но принадлежность их Александру Сергеевичу не подлежит сомнению: в них как живой изображён Александр Иванович Тургенев, столь известный читателям по отзывам современников и по многим его письмам в «Русском Архиве».

Стихи Пушкина молоды, но уже не лицейские. Они написаны через четыре месяца после того, как он покинул царскосельские хранительные сени. В конце августа 1817 года Пушкин, зачисленный на службу в Министерство Иностранных дел, которым заведывал тогда приятель Карамзина, граф Каподистрия (через три года потом заботливо справлявшийся о нём в письме к Инзову), приехал в Петербург из села Михайловского, и для него началась светская, шумно-холостая жизнь, черты которой изображены им в первой песне «Евгения Онегина». Тогдашние произведения его полны страстью. Недаром он поставил эпиграфом к первому собранию своих стихотворений слова Проперция: Actas prima canat veneres (в первоначальном возрасте воспевается любовь)[602].

Осенью 1817 года, всего 18-ти лет от роду, он явился в заседание «Арзамаса», где получил (конечно, от Жуковского) прозвище «Сверчок»: «спрятанный в стенах Лицея, прекрасными стихами подавал он оттуда свой звонкий голос» (Вигель, Записки, изд. «Р. Архива», V, 51). Он приветствовал Арзамасцев остроумными стихами. Шутливо отговариваясь от труда, Пушкин, однако, внял попечительно-дружеским напоминаниям А. И. Тургенева и вскоре занялся первою своею поэмою, «Русланом и Людмилою». Лёгкий и несколько насмешливый тон этого послания не противоречит сердечному уважению Пушкина к истинно-доброму человеку, который некогда привёз его из Москвы[603] и определил в Лицей, был крёстным отцом второго его сына Григория Александровича и, наконец, отвёз его прах в Святые Горы для вечного успокоения.

Примечания

«РА». 1895. № 12. С. 499—500.

Послание написано 8 ноября 1817 г. См.: ПСС.— Т. 2.— С. 40.

Примечание к публикации «С. Н. Глинка (1775—1847). Два письма о нём князя П. А. Вяземского (к Е. М. Хитровой 2 сентября 1830 г. и к Д. Г. Бибикову)»

1 сентября 1830 года. Пушкин был в то время женихом. Перед тем скончался в Москве бездетный дядя его Василий Львович, после которого брату его (отцу Пушкина, Сергею Львовичу) досталось в наследство довольно значительное имение, село Болдино. Отец позволил Пушкину заложить это имение и полученные деньги взять себе на свадьбу. Вот причина поездки Пушкина в холеру 1830 г. в Болдино, которое, как и Михайловское, навсегда прославлено пребыванием поэта[604].

Покойный С. А. Соболевский любил вспоминать о своей поездке в прекрасное Архангельское вместе с Пушкиным. Они ездили раннею весною, верхами, и просвещённый вельможа Екатерининских времён встретил их со всею любезностью гостеприимства[605].

Примечания

«РА». 1899. № 5. С. 85 и 90.

Разные заметки о Пушкине (Из записных книжек «Русского Архива»)

Достопочтенный академик и профессор Анучин, на основании напечатанного в «Русском Архиве» (1891, II, 101) прошения Авраама Петровича Ганнибала императрице Елисавете о даровании ему российского дворянского достоинства, произвёл крайне любопытные этнографические разыскания с целью доказать, что «Арап Петра Великого», а следовательно, и его правнук А. С. Пушкин были происхождения абиссинского[606]. Если это так, в таком случае надо предположить, что Пётр Великий не знал про то, что между Абиссинией и Ганнибалом Карфагенским, имя которого он дал своему крестнику, нет ничего общего[607].

Как ни далеки от нас абиссинцы (эти доблестные черногорцы Восточной Африки), но в нашем Посольском Приказе, конечно, знали о них несколько больше, чем даже в недавнее время (до царствования Александра III-го) в нашем Министерстве Иностранных Дел. Надо бы поискать в архивах, не писал ли цареградский резидент Вишняков Ф. А. Головину или Г. И. Головкину о посылке Арапчонка Государю, любившему всякого рода редкости и особенно так называемых «монстров», о доставлении каковых в Петербург был даже издан особый царский указ. Если купленный Вишняковым в Царьграде и посланный к Петру Великому чернокожий мальчик был абиссинец, то зачем было крестить его: ведь абиссинцы одного с нами исповедания, и мудрено, чтобы Пётр Великий не слышал о сношениях Абиссинского негуса с царём Алексеем Михайловичем.

А. С. Пушкин напоминал лицом своим американских так называемых метисов, т. е. людей, происшедших от европейской и негритянской крови. Некто, живший в Америке, приехавший в Россию, изумлялся сходству знакомого ему метиса с одним из сыновей нашего поэта[608].

Д. Н. Анучин в статье своей («Русские Ведомости», 1899, № 134) называет г-на Юни, у которого куплен был князем Оболенским портрет А. П. Ганнибала, торговцем-антикварием. Это неверно: статский советник Юни, умерший в глубокой старости в Москве в собственном доме на Покровке, ничем не торговал. Я лично знал его и видел у него этого портрет, который, по его словам, изображает именно «Арапа Петра Великого», а не его сына[609].

Александр Сергеевич однажды пришёл к своему приятелю И. С. Тимирязеву. Слуга сказал ему, что господа ушли гулять, но скоро возвратятся. В зале у Тимирязевых был большой камин, а на столе лежали орехи. Перед возвращением Тимирязевых домой Пушкин взял орехов, залез на камин и, скорчившись обезьяною, стал их щёлкать. Он любил такие проказы. (Слышано от Софьи Фёдоровны Тимирязевой.)

Напомним, что по словам Елисаветы Александровны Пушкиной († 1897), вдовы Льва Сергеевича, у свекрови её Надежды Осиповны ладони были с жёлтыми пятнами.

Пыл Африки и трезвость Великороссиянина — вот Пушкинская поэзия. Стих его горяч и в то же время соразмерен. Чувствительность управлена разумом. Даже такие лица, как переводчик Св. Писания на русский язык, духовный подвижник, миссионер Алтайский Макарий писал в Св. Синод, что с закрытием библейских обществ наше общество вместо слова Божия увлеклось чтением стихов Пушкина, про которые он отозвался: слова часто гнилые, но для ветхого человека необычайно сладостны.

Пушкин говаривал про Д. В. Давыдова: военные уверены, что он отличный писатель, а писатели про него думают, что он отличный генерал. (От князя А. Ф. Голицына-Прозоровского.)

Молодой лейб-гусар граф А. В. Васильев в Царском Селе очень ранним утром ехал на ученье мимо дома Китаевой, где жил Пушкин, знавший его, как и многих других офицеров, Пушкин увидел его в окно и позвал к себе. Перед тем появился в печати «Конёк-Горбунок». «Этот Ершов,— сказал Пушкин графу Васильеву (который тоже писал стихи),— владеет русским стихом точно своим крепостным мужиком»[610].

Выражение Пушкина про небо с кучевыми редкими облаками: небо простоквашей.

Аркадий Осипович Россет (брат А. О. Смирновой) в последние годы жизни Пушкина часто бывал у него. В ноябре 1836 года, когда он у него обедал, принесли письмо от Дантеса, который заявлял о своём желании жениться на старшей свояченице Пушкина, Екатерине Николаевне Гончаровой; Пушкин тут же, через стол, подал ей это письмо и её поздравил. Та вспыхнула и убежала из столовой. Это была старшая из трёх сестёр. (Наталья Николаевна была средняя.)[611]

Россет переносил Пушкина с дивана, на котором он умер, на стол. Вспоминая о том, он прибавлял: «Как был он лёгок!»

По словам Россета, Пушкин, играя в банк, заложит, бывало, руки в карманы и припевает солдатскую песню с заменою слова солдат:

Пушкин бедный человек,

Ему негде взять.

Из-за эвтава безделья

Не домой ему идтить…

Известный богач Иван Алексеевич Яковлев писал Николаю Алексеевичу Муханову из Парижа от 8 (20) декабря 1829:

«Благодарю за несколько слов о Пушкине. Если он не уехал в деревню на зиму, то кланяйтесь поэту-герою. Он чуть ли не должен получить отсюда небольшого приглашения анонимного. Дойдёт ли до него? А не худо было бы ему потрудиться пожаловать, куда зовут. Помнит ли он прошедшее? Кто занял два опустевшие места на некотором большом диване в некотором переулке? Кто держит известные его предложения и внимает погребальному звуку, производимому его засученною рукою по ломберному столу?»

Владимир Алексеевич Муханов писал своему брату Николаю из Москвы от 27 марта 1830: «Ушакова меньшая идёт за Киселёва… О старшей не слышно ничего, хотя Пушкин бывает у них всякой день почти»

От 1 мая того же года: «Пожалей о первой красавице здешней Гончаровой… Она идёт за Пушкина. Это верно и сказывают, что он написал ей стихи, которые так начинаются:

Я пленён, я очарован,

Я совсем огончарован.

28 февраля 1825. Москва, Н. В. П<утята> пишет к Н. А. Муханову о Пушкине по поводу появления в печати первой песни Онегина: „Ах, ножки, ножки!“ Но за эти ножки достанется Пушкину от оскорблённого самолюбия наших соотечественниц… Тех великих и глубоких мыслей, того верного познания сердца человеческого, сильной душевной мрачности, даже той нежной чувствительности, которая местами вырывается у Байрона, мы не находим у Пушкина, особенно в Онегине. В самих чувствах любви у сего последнего мы видим только что развращённое, доказывающее, что он истинно не постигал сих чувств, которые в его сочинениях являются одними порывами бешеного желания. Евгений так же похож на Чайльд-Гарольда, как накоротко остриженные либералы на Фокса и Бентама. В деревне он, может быть, исправится с помощью Тани и нянюшек её, перестанет подражать моде, сделается Русским и более оригинальным»[612].

Примечания

«РА». 1899. № 6. С. 354—357.

Из «Нескольких замечаний о Пушкине»

…Главное достоинство учреждения состояло в том что лицеисты были связаны между собою тесною дружбою, которая и осталась между ними на всю их жизнь. Подглядывание друг за другом, желание отличиться перед начальством почитались гнусными. Известен анекдот о том, что однажды император Александр Павлович, войдя в класс, спросил: «Кто тут первый?» — «Здесь нет первых,— воскликнул отрок Пушкин,— здесь все вторые». Может быть, это и выдумано, но самая выдумка есть показание важное для истории русской педагогии. А что изъянов в воспитании было много, это не подлежит сомнению: в числе старшей лицейской прислуги или так называемых «дядек» находился в течение двух лет при Лицее молодой Константин Сазонов, совершивший, по словам барона М. А. Корфа, «шесть или семь убийств в Царском Селе и его окрестностях».

Подобные дядьки, конечно, не затруднялись помогать лицеистам в покупке вина и в чём другом.

Значение прислуги мало оценивается в наших биографических разысканиях, а между тем, несомненно, что иной раз прихожие и девичьи в отношении воспитательном бывают важнее гостиных и более прибранных комнат.

Не от одной няни своей Арины Пушкин учился чистоте русской речи; по уму своему он с ранних пор ценил даровитость безграмотного простонародья, а по живому и глубоко доброму своему нраву легко сходился с мужиками, дворниками и вообще с прислугой. Позднее знавали мы прекраснейших людей, твердивших о народности и о нашей от неё отчуждённости и затруднявшихся беседовать с селянином-крестьянином. Не таков был Пушкин. У него были приятели между лицейскою и дворцовою царскосельскою прислугою. Покойная княгиня В. Ф. Вяземская рассказывала, как в первые месяцы супружеской жизни напугал Пушкин молодую жену свою, ушедши гулять и возвратившись домой только на третьи сутки: оказалось, что он встретился с дворцовыми ламповщиками, которые отвозили из Царского Села на починку в Петербург подсвечники и лампы, разговорился с ними и добрался с ними до Петербурга, где и заночевал.

От царскосельских старожилов Пушкин ещё в Лицее мог наслушаться преданий об Екатерининском и Павловском царствовании, да и о том, что делалось при Александре Павловиче. Нельзя довольно пожалеть, что он сжёг свои Записки, сохранив из них только несколько листков (о чём писал князю П. А. Вяземскому 14 августа 1826 года). Трагическая судьба Павла Петровича не могла не быть предметом его долгих и частых дум, а также позднее бесед с гр. Ланжероном в Одессе, когда сей легкомысленный генерал давал ему читать письма Александра Павловича, писанные к нему в царствование Павла. Известно, что Пушкин замышлял написать отдельное произведение под заглавием «Павел Первый». Что касается до самого Александра Павловича, то зоркий отрок Лицея имел всю возможность наблюдать его и за ним из окон своей комнаты, выходивших прямо на широкий дворцовый подъезд, и в церкви, и в садах, в которых любил подолгу прогуливаться Государь и которые были прозваны его «Зелёным кабинетом». Внимание молодого Пушкина следило за «нашим Агамемноном» и в торжественных появлениях, и в поездках в Баболовский дворец. В рукописях Пушкина сохранился довольно схоже набросанный им портрет Государя, воспроизведённый в нынешнем академическом издании сочинений его. Позднее Пушкин изобразил его в стихах, озаглавив «К бюсту завоевателя»; стихи эти были плодом его долгих дум о Государе, но он при жизни не оглашал их, так как умел ценить и светлые стороны его личности и близко знал причины его недостатков.

Простим ему гоненье:

Он взял Париж и создал наш Лицей.

Сколько в этих стихах, тоже Пушкиным не оглашённых, высокого сердечного благородства![613]

Мы уверены, что перед Пушкиным и его наблюдательностью не скрылись те психологические осложнения, которые только в наши дни начинают вскрываться в характере удивительного Государя, недаром названного в Бородинской поминке В. А. Жуковского «мира светлая звезда». И Государь не мог не обращать внимания на мальчика-Пушкина, о котором с самого 1814 года говорил уже весь Лицей, а в следующие годы всё Царское Село. К тому же и внешностью своею, подвижностью, тем, почему А. О. Смирнова впоследствии так метко прозвала его «искрою», Пушкин резко выделялся в среде товарищей. На лицейском акте 1815 года, когда Державин обнял Пушкина, Государь не присутствовал, находясь на Венском конгрессе, равно и на выпускном экзамене в июне 1817 года, но, возвратившись окончательно из чужих краёв и проводя подолгу даже и зимнее время в Царскосельском дворце, он имел нередко случаи слышать про Пушкина, хоть бы по поводу княжны В. М. Волконской, за которой по ошибке приволокнулся Пушкин[614]. Известно, что Александру Павловичу нравился простой быт зажиточных чужестранцев. Его воспитатель Лагарп был женат на дочери петербургского банкира Бентинка. В Петербурге Государь езжал пить чай к банкиру Ливпо, в Царском бывал у придворного банкира португальца Велио и его супруги, брат которой преподавал музыку в Лицее и вечера которой оживлял своим присутствием лицеист Пушкин[615]. Велио могли передавать Государю про остроумные выходки и шутки, на которые был Пушкин такой мастер. Вот почему Государь несомненно огорчился, когда через три года по оставлении Пушкиным Царского Села петербургский генерал-губернатор граф Милорадович привёз ему запрещённые его стихи, в числе их столь яркое описание центральной в жизни Государя ночи:

Молчит неверный часовой,

Опущен тихо мост подъёмный.

В этой удивительной строфе послышался Александру Павловичу голос потомства, и ему было горько, что ничем не выражена была его неповинность, непризнание которой у нас и в чужих краях составляло предмет постоянной, до самой кончины, муки его чудесного сердца, с детства уязвляемого разного рода противоречиями[616].

Примечания

«РА». 1899. № 12. С. 613—617.

Примечание и послесловие к «Письму князя П. А. Вяземского к графине Э. К. Мусиной-Пушкиной». 16 февраля 1837 г.[617]

Знаменитый историк Барант был тогда послом Людовика-Филиппа в Петербурге. Он ходил поклониться телу Пушкина и, говорят, отзывался, что общенародное чувство, сказавшееся по кончине поэта, походило на то, которым одушевлялись русские в 1812 году. Состоявший при его посольстве виконт Даршиак, секундант Дантеса, через несколько дней после поединка уехал в чужие края, оставив князю Вяземскому, по его просьбе, письмо о происшедшем.

Письмо князя Вяземского к А. Я. Булгакову от 5 февраля 1837 г., извещавшее Москву о кончине поэта, её уроженца, помещено в «Русском Архиве», 1879 (II, 243 и след.). В дополнение к нему супруга князя Вера Фёдоровна передавала нам (в Гамбурге, в 1875 году), что вечером 26 января 1837 года, в отсутствие князя, пришёл к ней на минуту Пушкин и сказал ей, что будет драться с Дантесом. У княгини сидели В. А. Перовский и граф М. Ю. Виельгорский. Втроём они долго совещались, как быть, и до глубокой ночи ждали возвращения домой князя Петра Андреевича, который засиделся у Карамзина и на другое утро встал очень поздно. (Привычка Карамзиных не ложиться спать до бела дня не раз доводила до бед.).

Князь и княгиня Вяземские до конца долгих дней своих говорили о Пушкине с сердечным скорбным одушевлением, чему приходилось пишущему эти строки быть неоднократно свидетелем. Стихи князя на смерть Пушкина принадлежат к наилучшим его произведениям. (См. Полное собрание сочинений его, издание графа С. Д. Шереметева, IV, 207.)

Исполняя завет умиравшего мужа (tache qu’on tóublie[618]), H. H. Пушкина уехала сначала в Полотняный завод, потом поселилась в Михайловском (где навестил её князь Вяземский)[619], возвратилась в Петербург через несколько лет для обучения четверых своих детей и в 1844 году вышла замуж за конногвардейца П. П. Ланского, исполняя другой предсмертный завет Александра Сергеевича: puis remarie-toi[620].

Геккерн, голландский посланник, со своим усыновленником Геккерном-Дантесом и его супругою Екатериной Николаевной жил на Невском, в доме Влодека, где ныне Пассаж. Император Николай Павлович не дал ему прощальной аудиенции, а позднее, когда он был послом в Вене, наш тамошний посол барон Медем не захотел с ним видаться.

В нынешнем году П. фон Кауфман издал особой книгою Военно-судное дело о поединке Пушкина (с соблюдением правописания подлинника, так что вспоминается двухстишие: «бывало, важный генерал служил и грамоте не знал»)[621]. Дело это началось 3 февраля и продолжалось до 19 марта месяца 1837 года. Его вела особая комиссия военного суда при конногвардейском полку. 25-летний убийца († 4 ноября н. с. 1895 г. в Сульце, в Эльзасе, сенатором) показал себя французским дворянином, уроженцем Колмор-Альзаса, где за родителями его было недвижимое имение. Он учился в Королевской Сен-Сирской школе и к нам поступил на службу 8 февраля 1834 г. В день брака своего с Е. Н. Гончаровой он причащался св. тайн в католической церкви. Пушкин с женою (и, вероятно, с её сестрою Александрою) был у него на свадьбе. Накануне поединка Пушкин, на балу у графини М. Г. Разумовской, предлагал быть у него секундантом состоявшему при Английском посольстве Мегенсу, но тот отказался. На суде аудитор Маслов 14 февраля подал голос о том, чтобы у вдовы Пушкина истребовали объяснений и записок, которые она получила от Дантеса, но комиссия не пожелала «без причины оскорбить её». Любопытно, что во всём деле Пушкин называется не камер-юнкером, а камергером. Допрашивали только Дантеса и инженер-полковника Данзаса. Секундант Дантеса виконт Даршиак, как принадлежащий к дипломатам, не был вызываем, а читалось только письмо его о поединке, написанное им для князя П. А. Вяземского. В числе бумаг о поединке, переданных нам в 1875 году князем Петром Андреевичем (ныне многократно напечатанных), находится следующая записка к нему Даршиака: «Soyer assez bon, mon prince, pour me donner par écrit des nouvelles. Vous appricéerer le scrupule qui m’empêche d’aller vous en demander en personne. Agruz l’assurance de ma haute considération. D’Archiac. Vendredi, matin», (т. e. будьте добры, князь, известите меня письменно. Вы оцените, что препятствует мне быть у вас, чтобы спросить о том лично. Примите уверение в моём высоком почтении. Даршиак. Пятница утром). К чему именно эта записка относится, не знаем. Поединок Пушкина может быть предметом особой большой книги.

Примечания

«РА». 1900. № 3. С. 391—394 (фр.); с. 395—396 (перевод).

Из рецензии на издание «Старина и Новизна. Исторический сборник, издаваемый при обществе ревнителей русского исторического просвещения в память императора Александра III-го». Кн. 3, Спб, 1900. 370 с.

В этой книге, преисполненной любопытнейшими показаниями, напечатаны, между прочим, три письма о смерти Пушкина. От этой смерти содрогнулась Россия. Тогдашний французский посланник при нашем дворе граф Барант говорил, что тут сказалось ему русское народное чувство, то самое, которое проявилось в Отечественную войну <...>.

А. О. Смирнова метко прозвала Пушкина искрою. Да, Пушкин и Глинка это божественные искры, выбитые из груди России Европейским нашествием 1812 года. Смерть Пушкина была таким событием, что австрийский посол при дворе нашем граф Фикельмон счёл нужным известить о ней князя Меттерниха. Приводим выдержку в русском переводе: «Император призвал к себе господина Жуковского и сказал ему: „Пушкин был голова горячая, что доводило мысли его часто до крайностей. Я прикажу, чтобы все его бумаги были переданы вам. Сожгите из них всё, что хотите, я не хочу о том знать, и сберегите, что найдёте достойным“»[622].

Писавший мог быть хорошо осведомлён о всём, что касалось Пушкина, через супругу свою, графиню Дарью Фёдоровну, и тёщу, вдову Елисавету Михайловну, которая и жила у него. Обе любили и почитали Пушкина, который бывал очень близок с графинею Д. Ф. Фикельмон[623]. Говоря про убийцу Пушкина, граф Фикельмон замечает, что покрыты тайною причины, по которым Геккерн усыновил Дантеса, дал ему своё имя и обеспечил благосостояние (assuré sa fortune). По кончине Пушкина Государь выразил желание, чтобы Голландия отозвала из Петербурга Геккерна, и не дал ему обычного прощального свидании. Он переехал посланником в Вену, где и умер в глубокой старости. Не найдётся ли чего-нибудь о Пушкине в его бумагах? Они перешли, конечно, к его усыновленнику, о котором в примечании к письму графа Фикельмона сказано, что он родился 5 февраля н. с. 1812 года (следовательно был на полгода старше Натальи Николаевны Пушкиной).

Второе письмо о смерти Пушкина писано из Москвы к князю П. А. Вяземскому поэтом Баратынским. Оно поистине прекрасно и служит лучшим опровержением взведённой недавно на Баратынского клеветы, будто он снедаем был завистью к Пушкину. «В какой внезапной неблагосклонности к возникающему голосу России Провидение отвело око своё от поэта, давно составлявшего её славу и ещё бывшего (что бы ни говорили злоба и зависть) её великою надеждою? Я навестил отца в самую ту минуту, как его уведомили о страшном происшествии. Он, как безумный, долго не хотел верить, наконец, на общие весьма неубедительные увещания сказал: „Мне остаётся одно — молить Бога не отнять у меня памяти, чтобы я его не забыл“. Это было произнесено с раздирающею ласковостью». Отец Пушкина, вдовец, жил тогда в Москве.

Третье письмо — князя П. А. Вяземского к графине Э. К. Мусиной-Пушкиной. Оно уже появилось в переводе и с примечаниями в «Русском Архиве». Оно необыкновенно содержательно и полно внутренней силы и глубокой искренности. На погребальном выносе Пушкина из Конюшенной церкви, когда вся обширная площадь перед нею была сплошным ковром голов, рыдающий князь Вяземский лежал простёртый на церковном полу. Сын его, тогда 17-летний юноша, во время, как боролся со смертью великий поэт, не покидал его квартиры. В 70-х годах, уже в глубокой старости, живучи в Гамбурге, князь Пётр Андреевич и его княгиня вспоминали о Пушкине с живою сердечною скорбью.

Примечания

«РА». 1901. № 8.

Предисловие к публикации «Письма П. В. Нащокина к А. С. Пушкину»[624]

В наших словесных и бытовых преданиях за вторую четверть XIX века имя Нащокина связано с именем Пушкина. Нащокин был одним из немногих искренних друзей Пушкина, который к нему мог относить стихи свои:

Кто клеветы про нас не сеет,

Кто нас заботливо лелеет,

Кому порок наш не беда,

Кто не изменит никогда[625].

Человек ума необыкновенного и душевной доброты несказанной, Нащокин оставил по себе такую память, что вдова его могла пользоваться ею в течение с лишком полувека. Он — родной внук боевого генерала Аннинского и Елизаветинского царствований, оставившего известные Записки (напеч. в «Русском Архиве» 1883), и сын того, тоже военного, человека, который получил печальную известность, нанеся оскорбление действием великому Суворову в ответ на его чудачливые приставания. Павел Воинович Нащокин рано лишился отца; мать его Клеопатра Петровна, урождённая Нелидова, умерла в 1828 году, оставив ему богатое наследство. Знакомство его с Пушкиным началось ещё в Царском Селе, где Нащокин воспитывался в Лицейском пансионе вместе с братом Пушкина; подружились же они в Москве, по возвращении Пушкина из ссылки. Жизнь Нащокина состояла из переходов от «разливанного моря» (с постройкою кукольного домика в несколько тысяч рублей) к полной скудости, доходившей до того, что приходилось топить печи мебелью красного дерева. Он прожил несколько больших наследств. Пишущий эти строки довольно близко знал Нащокина в последние три года его жизни, бывал у него в бедной его обстановке (у Неопалимой Купины) и потом в богатом доме на Плющихе, где происходили крестины последнего сына его, крёстным отцом которого был позван попечитель учебного округа Назимов. Вскоре затем 6 ноября 1854 г. Павел Воинович скончался, коленопреклонённый, на молитве, 54 лет от роду. Он похоронен на Даниловском кладбище, за Даниловым монастырём. Письма его к Пушкину наглядно изображают Нащокина и в то же время служат к биографии самого Пушкина. Выдержки из них были напечатаны нами при письмах к нему Пушкина в первой книге сборника «Девятнадцатый век» (1872). Здесь письма Нащокина помещаются все.

Примечания

«РА». 1901. № 11. С. 433.

Из рецензии на издание «Пушкин и его современники. Материалы и исследования». Вып. I. Спб., 1903. 190 с.

Русские люди вправе ожидать от Академии наук, чтобы Пушкин ею был издан так же, как Державин, т. е. не с разночтениями только по черновым рукописям и первоначальному печатному изводу, а с историческими и жизнеописательными примечаниями[626]. Некоторые исследования о Пушкине страдают мелочностью, над которою посмеялся бы сам Пушкин (вспомним его стих: «Умно иль нет я мог соврать»). Всего важнее восстановлять произведения поэта, как они были приготовлены им самим к оглашению, или как он что написал, но не мог напечатать по условиям цензурным или каким иным. Так, например, Онегина и Ленского в их деревенских беседах занимали, конечно, не племён минувших договоры, а заговоры. Тогдашнее юношество знало все подробности Французской революции, а договоры политические не могли занимать молодых друзей[627]. Необходимо разыскать стихи Медного Всадника с упрёками Петру Великому относительно его преобразований (они были у А. И. Россета, одиноко умершего в Москве, и надо искать их в его бумагах, оставшихся у его слуги-иностранца)[628], или прощание с молодостью и покаяние в грехах её, которое Пушкин читал накануне своей свадьбы, на так называемом мальчишнике и про которые живо вспоминал один из слушателей, И. В. Киреевский.

Кратковременная жизнь Пушкина полна содержания внутреннего и сплетается со всем, что происходило в тогдашней государственной, общественной и умственной жизни России. Он имел право сказать про себя, что его деятельность в последние годы царствования Александра Павловича имела более значение, нежели деятельность современного правительства. Надлежащее издание Пушкина есть дело нашего народного самосознания.

Почин к такого рода изданию, т. е. во всей его жизненной обстановке, сделан молодым учёным, которого труды нельзя не приветствовать. Это Б. Л. Модзалевский, делопроизводитель вышеупомянутой академической комиссии. Он ездил летом 1902 года в знаменитое Тригорское и привёз оттуда целый ряд любопытных сведений и бумаг о дружественной Пушкину семье Вульфов (родственной Муравьёвым), в особенности о представителе её Алексее Николаевиче[629]. В своих письмах старшей сестре он выразил себя, может быть, полнее, нежели в автобиографии своей, сокращённо изданной Л. Н. Майковым[630]. Добросовестность собирателя перешла, может быть, через край: кроме каталога Вульфовской библиотеки напечатаны и хозяйственные письма, даже одно 1861 года!

Электрическое имя Пушкина отдаёт движением и жизнью. А. О. Смирнова метко и верно прозвала Пушкина искрою.

Примечания

«РА». 1904. № 1. Обл.

Рецензия на книгу «Род Пушкина. Расследование Б. Л. Модзалевского, 24 с., с заставками, рисунком стрельца, портретом Петра Первого работы Шхонебека, Абрама Ганнибала, двумя портретами его сына Ивана и с гербом Пушкиных»

Небольшая объёмом, но полная содержанием тетрадь, плод неутомимого, добросовестного разыскания. На пишущего эти строки она производит впечатление умилительное: до такой степени в сравнении с нею слаб и беден труд его о том же предмете, некогда пересланный T. Н. Грановским в «Отечественные Записки» 1853 года. Как же не порадоваться тому, что с тех пор множество добыто новых сведений о предках А. С. Пушкина с обеих сторон, отцовской и материнской. Тень поэта признательна усердным разыскателям. Оказывается, что и в русских дедах Пушкина текла кровь горячая, и дарованную пылкость его можно приписывать не одному только африканскому происхождению. Их «часто волновали страсти!».

На тринадцатом году жизни, покинув Москву и подмосковное Захарьино, Пушкин не был в ней в течение 15 лет (до 8 сентября 1826 г.). Пока он учился в Лицее, отец его служил чиновником военного ведомства в Варшаве. Кажется, с тех пор Пушкины стали проводить летние месяцы в Михайловском, где и похоронена бабушка поэта Марья Алексеевна. (Арап Ганнибал ей свёкор.) Сохранилась ли тогдашняя переписка Сергея Львовича с лицеистом-сыном? В 1812 г. Пушкин был у своего деда — дяди Петра Абрамовича Ганнибала, но где именно? Ведь из Лицея воспитанников не отпускали, кажется, даже и в Петербург[631].

Пушкинская родословная со стороны материнской разработана Б. Л. Модзалевским в отличной подробности, надо полагать, что откроются ещё новые показания (происхождение абиссинское, на котором настаивает профессор Анучин, не вполне убедительно). Абрам Петров, назвавшийся Ганнибалом только при Анне Иоанновне, жестокий с первою своею женою гречанкою, жил со второю с лишком 40 лет, по-видимому, мирно, и от неё имел одиннадцать человек детей (из них Софья Абрамовна была за фон Роткирхом: это бабка того фон Роткирха, который служил при укрощении польского мятежа 1861—1863 г. и печатал замечательные статьи о том в «Русском Архиве» под именем Теобальда). Любопытна в Пушкине примесь немецкой крови. Его прабабушка Христина Матвеевна, урождённая фон Шеберх, была, вероятно, доброю хозяйкой и давала возможность своему мужу, учёному африканцу, спокойно заниматься инженерною службою и комендантством в холодном Ревеле.

Относительно Ганнибалова портрета, находящегося в Московском Архиве Министерства иностранных дел, заметим, что портрет этот был приобретён директором Архива князем М. А. Оболенским у некоего Юни, который мог вывезти его из Сибири, где он служил. Ленты на портретах могли быть пририсованы (что, кажется, иногда делалось из тщеславия). Ввиду того, что воспроизведён редкий портрет Петра Великого, полагаем, что в Императорской Академии наук может сохраняться и гравюра того же Шхонебека, на которой изображено бракосочетание Петра с Екатериною и при них две девочки, тоже с коронами на головах: это привенчание царевен Анны и Елисаветы. Гравюра эта, конечно, была уничтожаема в царствование Елисаветы Петровны. Нам её показывал, как величайшую редкость, И. М. Снегирёв.

Примечания

«РА». 1904. № 2. Обл.

Рецензия на книгу «Сочинения Пушкина». Изд. Имп. Акад. наук. Переписка/Под ред. и с примеч. В. И. Саитова, т. I (1815—1826). Спб., 1906. 394 с.

С доброго почина и лёгкой руки А. С. Суворина Пушкин становится более и более достоянием всего грамотного люда в России.

И назовёт его всяк сущий в ней язык…

Сочинения его издаются чуть ли не каждый год. Императорская Академия наук выдала второй том (стихи до 1820 года включительно), над которыми работал В. Е. Якушкин, и, предприняв издание его переписки, поручила оное В. И. Саитову, отлично доказавшему своё уменье в этом деле изданием переписки князя П. А. Вяземского с А. И. Тургеневым^1. Это наш Сомез.

Чуть из младенческих одежд Пушкин увлекал собою старших деятелей русского просвещения. Сдержаннее относился к нему Карамзин,

Умевший, не сгибая выи

Пред обаянием венца,

Царю быть другом до конца

И верноподданным России,

некогда, в царствование Екатерины, почитатель и, может быть, знакомец Робеспьера, оплакивавший его гибель. Жгучие вопросы, которыми ныне занята Россия, подняты были уже в дни пушкинской юности. На Карамзина не могла не подействовать эпиграмма Пушкина, в которой сказано, что

Он доказал без всякого пристрастья

Необходимость палача

И прелесть самовластья[632]1.

Карамзин же записал про себя: Je méprise les liberalistes du jour, je m’aime que la liberté qu’ancun despote ne pent m’ôter — (презираю современных вольнолюбцев, люблю только такую волю, какую ни один деспот не может отнять у меня). Был и личный повод в отношении к Пушкину. По достоверному преданию супруга Карамзина получила от Пушкина любовную записочку, а той женщине, которой Пушкин назначал свидание, принесено было его же письмо к Карамзиной[633]. Покойный граф Блудов любил вспоминать, что Карамзин показывал ему в Царскосельском Китайском доме место, облитое слезами Пушкина. Тем не менее Карамзин же спас Пушкина от ссылки в Соловки. Участие Чаадаева было ничтожное, но Государь, вероятно, внял к заступничеству своего друга, князя А. Н. Голицына, у которого правою рукою был А. И. Тургенев[634].

С самых первых страниц пушкинской переписки встречаемся с новыми показаниями; так, например, он просит А. И. Тургенева оборонить молодого Соболевского от притеснений Кавелина. Князь Вяземский охлаждает Пушкина относительно Катенина: «как есть честь, истина, так есть и изящность, которой должно служить верою и правдою, и поэтому где и как можно изобличать тех, которые оскорбляют представителей её» (оскорбление относится до Карамзина). Впоследствии Пушкин разочаровался в Катенине, оставаясь с ним в добрых сношениях, точно так же, как в П. Я. Чаадаеве: напускное, деланное было ему не по душе[635].

Жуковский, А. И. Тургенев, князь Вяземский раньше всех оценили расцветшее дарование Пушкина. Издаваемая переписка имеет особенную цену и для жизнеописания поэта, и для нашего исторического времени, так как Пушкин с ранних лет был отзывчив на происходившее вокруг него, и даже из окон Лицея мог следить за тем, что тогда делалось в России и Европе: император Александр Павлович живал подолгу в Царском Селе, даже и зимою, а в Государе русском тогда сосредоточивалась всеобщая политика. Пушкин видел его часто и зорко наблюдал за ним. Сохранился и карандашный набросок его портрета, сделанный Пушкиным[636].

Князь Вяземский называет Конгрессы «кузнецами оков народных». Пушкин горячо отнёсся к Греческому восстанию и в черновом письме к А. Н. Раевскому сообщает о нём подробности. Из письма его к братьям Тургеневым видно, что уже в 1821 году он просил себе пощады, а в Генваре 1822 года надеялся побывать в Петербурге на несколько дней[637]. Где переписка о том? Письмо-фотография минуты, но только минуты, и для полного его понимания нужно знать обстановку. Её, т. е. примечаний, ждём в следующих выпусках переписки и уверены, что никто из членов академической издательской комиссии лучше В. И. Саитова не сделает этого.

Время, к которому относится начало изданной Академиею книги, было самое бурное в жизни Пушкина. В доме (сенатора Трофимова у Калинкина моста) царил беспорядок. Отношения к родителю достигали крайнего напряжения. Собутыльник богачей требовал денег; ему их не давали. Тогда он с пистолетом в руке объявил, что застрелится, и это принято было за пустое устрашение. Пушкин выстрелил в себя; пистолет осекся. Последовал смех. Тогда Пушкин выстрелил в воздух, и оказалось, что пуля была (слышано от И. В. Киреевского). В декабрьской книжке журнала «Былое» за 1906 год напечатана переписка петербургского обер-полицмейстера Горголи с начальником Пушкина по его службе в Министерстве иностранных дел П. Я. Убри. Оказывается, что Пушкин в театре наговорил дерзостей некоему Перевощикову и его супруге (вероятно, это был Дерптский профессор В. М. Перевощиков, женатый на Княжевич)[638]. О той поре вспоминал Пушкин, когда в 1827 году писал про себя: «Я вижу в праздности, в неистовых пирах, в безумстве ветренной свободы мои утраченные годы»[639].

Ведь был он «с кровью в жилах, знойной кровью». Немногие, однако, умели так раскаиваться в заблуждениях молодости. Впоследствии он заботливо пёкся о своих бесхозяйственных родителях, отвёз мать свою (о которой доселе имеется в печати очень мало показаний) в Святогорский монастырь[640] и купил себе могилу поблизости к ней.

Переписка Пушкина (которая займёт, конечно, не одну книгу) изобразит его как наилучшая биография. Тут и жгучая африканская кровь, и трезвый толк великорусский, и с молодых лет ясное сознание своего значения для России.

Примечания

«РА». 1907. № 1. Обл.

Рецензия на книгу «Валерий Брюсов. Лицейские стихи Пушкина по рукописям Московского Румянцевского музея и другим источникам. К критике текста». М., 1907. 98 с.

Изящно изданная книжка, содержащая в себе добросовестный труд по разбору и прочтению черновой подлинной тетради с лицейскими стихотворениями Пушкина. В. Я. Брюсов оказал подлинную услугу всякому, кто дорожит поэзиею Пушкина. Им неопровержимо доказано, что даже академическое издание Лицейских Пушкинских стихов полно недосмотров и сделано небрежно. Благодаря В. Я. Брюсову мы теперь имеем целых четыре стихотворения Пушкина в том виде, как они создались у него ещё в Лицее. Позднее Пушкин переделал их и улучшил, но они и первоначально прекрасны. Каждый новый звук его лиры есть ценное приобретение родной поэзии[641]! К нему можно применить сказанное им же про стихи Жуковского. Чтобы не пачкать рукописи, Жуковский писал иногда на полосках сделанные им изменения и поправки и наклеивал их на то, что прежде было им написано, но иной раз при чтении прежнее нравилось ему больше изменённого, и однажды, читая стихи своим приятелям, он сорвал ногтем наклейку и бросил её под стол. Пушкин полез туда, положил в карман сорванную полоску и сказал: «Что Жуковский бросает, то нам дорого»[642].

Удивительно, отчего такой библиограф, такой знаток классической, русской и европейской поэзии, как В. Я. Брюсов, уже заявивший себя работами по биографиям Пушкина, Баратынского, Тютчева, не состоит в числе лиц, занимающихся в Императорской Академии наук изданием сочинений великого поэта. Пожелаем, чтобы он продолжал свои отлично удавшиеся разыскания и на остальные произведения Пушкина.

Примечания

«РА». 1908. № 3. Обл.

Рецензия на книгу «Сочинения Пушкина. Изд. Имп. Акад. наук. Переписка под ред. и с примеч. В. И. Саитова», т. I (1815—1826). Спб., 1906, 363 с. То же, т. 2 (1824—1832). Спб., 1908, 399 с.

В разработке минувшей Русской жизни вполне оценено ныне значение писем, этих минутных, но животрепещущих показателей о времени и о лицах, которые их писали.

Помогая графу Л. Н. Толстому в первом издании его «Войны и мира», мы указывали ему неосновательность в изображении Кутузова (который якобы ничего не делал, читал романы и переваливался грузным старческим телом с боку на бок). Доставлены были графу для прочтения тогдашние письма Кутузова к Д. П. Трощинскому, исполненные забот и попечений. Граф Толстой возразил: «в письмах все лгут».

Конечно, не все. Но от художника нечего и ждать полной правды исторической, он должен быть обязательно правдив только в области изящного. Само собой разумеется, что в письмах бывает ложь односторонности, и отдельно взятые, без пояснений, они могут ввести в заблуждение, но лица, поставленные судьбою на виду, платят за своё высокое положение тем, что всё, им принадлежащее, подвергается суду «к соблазну жадной» толпы. Так, например, в многотомном издании всего, что осталось своеручного после Гёте, печатаются не только все его письма, самые ничтожные, но даже перечни белья, которое отдавал он мыть прачке. Не без греха в этом отношении и наша братья, архивисты. У нас этим грешили в особенности Тихонравов и Шёнрок относительно Гоголя, не вняв его загробному негодованию. Таковое, пожалуй, испытывает и жена Пушкина по поводу издаваемых ныне его писем. Но эти письма совершенно особого склада, и читатели могут только радоваться их полному появлению в печати, так как ими невольно зачитываешься.

Сколько нам известно, изданию писем с ответами на них и вообще всей переписки первый у нас пример подан архиепископом Саввою: в Записках своих он приводит полученное письмо и вслед за ним помещает свой ответ на него. Но самая деятельность высокопреосвященного Саввы не выходила из круга духовенства, тогда как Пушкин откликался на всякого рода явления современной ему жизни, и что ни писал он, всё запечатлено необыкновенным его дарованием.

В. И. Саитов возымел плодотворную мысль издать письма Пушкина вместе с теми, которые он получал, и благодаря этому получается живая, разнообразная и поучительная картина, от которой оторваться жаль, особливо такому усердному любителю и почитателю Пушкина, как пишущий эти строки и теперь, благодаря двум этим книгам, узнающий про него много для себя нового. Отменно любопытны письма князя П. А. Вяземского. Он и его супруга княгиня Вера Фёдоровна ценили Пушкина чрезвычайно и принимали сердечное участие во всех его нуждах и невзгодах. В особенности княгиня была ему истинным другом (он был у неё накануне своего поединка и передал, что ему предстояло на другой день)[643]. Беззаветным его поклонником является и П. А. Плетнёв, старательно оберегавший денежные его выгоды. (Иногда тысячи рублей передавал он Пушкину, вырученные за его сочинения.) .

Но особенно баловал Пушкина своею привязанностью П. В. Нащокин, безграмотные письма которого очень ценны. Он в них весь, с безобразием своего быта, с художественным чутьём, с постоянным горевшим огнём в душе, с благим помыслом в сердце. К нему мог относить Пушкин свои стихи:

…Кто все дела, все чувства мерит

Услужливо на наш аршин,

Кто клеветы про нас не сеет,

Кто нас заботливо лелеет,

Кому порок наш не беда,

Кто не изменит никогда[644].

Недаром вдова Пушкина извещала Нащокина о воспитании детей своих.

Для Нащокина не было у Пушкина тайны. Я знал этого необыкновенного человека на склоне его лет. Он так много делал добра, что вдова его долгие годы могла жить пособиями лиц им облагодетельствованных. Подобно Американцу графу Толстому, Нащокин умер стоя на коленях и молясь Богу.— Любопытно, что письма барона Дельвига не свидетельствуют об особенной искренности в его дружбе к Пушкину[645], а письма Пушкина к А. Н. Вульфу совсем-таки холодны. Демон А. Н. Раевский вовсе не так ядовит, как про него думали (он и младший его брат не схожи друг с другом и внешностью, и нравом: первый в деда своего Грека Константинова, второй — в Самойловых). Чаадаев обличается в своём напускном значении. А. И. Тургенев пишет о нём: «Деликатно хочу напомнить ему, что можно и должно менее обращать на себя и на das liebe Ich[646] внимания, менее ухаживать за собою и более за другим, не повязывать пять галстухов в утро, менее даже и холить свои ногти и зубы и свой желудок, а избыток отдавать тем, кои и от крупиц падающих сыты и здоровы». Тем не менее Чаадаев был, хотя и самовлюблённый, но добрый человек, и разочаровавшийся в нём Пушкин сохранил к нему дружеское чувство.

На 123 стр. 2-го тома Переписки находим любопытное указание на то, что сношения Пушкина с Филаретом продолжались и после известного обмена стихотворениями[647]. Тут посредницею была дочь князя Кутузова, Е. М. Хитрово, достойная благодарной памяти потомства за свою восторженную привязанность к этим гениальным людям. Оказывается, что отношения к графу Бенкендорфу не были так угнетательны для Пушкина, как обыкновенно думают у нас[648], а про императора Николая Павловича (одарённого чувством изящного) и говорить нечего: он спас поэта от ссылки в Сибирь, приказав затушить дело об известной поэме: «Ты зовёшь меня в Пензу,— писал Пушкин князю Вяземскому 1 сентября 1828 г.,— а того и гляди, что я поеду далее, прямо, прямо на Восток». Шла война, и Государь в это время находился в Турции. Тут, может быть, действовал Жуковский через князя А. Н. Голицына, и в переписке сего последнего с Государем надо искать разъяснения для истории Гаврилиады[649].

С нетерпением ожидаем третьей книги этого превосходного издания. Бог в помощь В. И. Саитову!

Примечания

«РА». 1908. № 4. Обл.

Новые подробности о поединке и кончине Пушкина

В Москве у Власия, в одном из переулков долго проживала в своём доме девица Александра Ильинична Нефедьева, близкая родственница и друг А. И. Тургенева, который у неё и скончался и по смерти которого († 1845) письма его были пересланы в Париж к его брату, известному якобы декабристу Николаю Ивановичу[650]. Сын сего последнего, ваятель, Пётр Николаевич бережно сохранил его бумаги и, приведя в порядок с помощью старичка Литвина Домейки (жившего в пресловутом польском дворце князей Чарторижских), не отказывал в сообщении их нашим изыскателям истории и словесности. Так в 1902 году, приняв кратковременное участие в разборе этих драгоценных бумаг, получил я от П. Н. Тургенева собрание писем князя Вяземского и передал их издателю его сочинений графу С. Д. Шереметеву. Недавно Императорская Академия наук получила от П. Н. Тургенева большое собрание исторических бумаг и между ними письма его дяди к А. И. Нефедьевой с новыми подробностями о последних днях жизни и о кончине А. С. Пушкина. Драгоценные, почти подённые письма эти ныне изданы в VI-м выпуске академического издания: «Пушкин и его современники»[651]. Тут мы находим множество новых подробностей и дополнений к известному рассказу об этих злосчастных для России днях, написанному В. А. Жуковским[652]. Надо, чтобы издано было и то, что Жуковский писал Пушкину перед его роковым поединком. Сын Жуковского передал эти письма покойному Л. Н. Майкову, и они должны храниться у вдовы его Александры Александровны. Тайна, подобавшая тому, что писано совсем не для оглашения, до такой степени нарушена, что напечатание этих писем уже не произведёт соблазна, и эти письма (нами читаемые) дополнят новыми чертами страшную страницу в биографии поэта[653].

Удивительный был человек этот Александр Иванович Тургенев. Подобно другому холостяку, Крылову, он кушал непомерно, и Жуковский сочинил, что в его желудке помещались «водка, селёдка, конфеты, котлеты, клюква и брюква». Обыкновенно после еды, продолжая беседу с приятелями, он засыпал и быстро пробуждался. Грузное тело не мешало ему быть деятельным и подвижным в удовлетворении своей просвещённой любознательности и во всякого рода непоказной благотворительности не только друзьям своим, по преимуществу людям, судьбою так или иначе обделённым. Он постоянно вёл свои дневники и обширную переписку со многими лицами (например, письмами его к князю Вяземскому наполнены целых четыре тома). Это был человек благоволения, всепрощения, высокого благородства. Недаром Филарет, отказывавшийся постоянно от похорон, вызвался лично отпеть его к похоронам в Новодевичьем монастыре. Князь Вяземский говорил, что Тургенев, живучи в Москве, находился «у ног Свербеевой или митрополита». Екатерина Александровна Свербеева написала Жуковскому прекрасное задушевное письмо о последних днях жизни Тургенева.

26 января (т. е. накануне поединка) Тургенев видел Пушкина на бале у гр. Разумовской, а за день перед тем провёл с ним часть утра; видел его весёлого, полного жизни, без малейших признаков задумчивости: «мы долго разговаривали о многом, и он шутил и смеялся»; а ещё дня за два «провёл с ним большую часть утра; мы читали бумаги, кои готовил он для 5-й книжки своего журнала. Каждый вечер видел я его на балах спокойного и весёлого»[654]. Но не спокоен он был перед тем на балу у графа Уварова. Покойная графиня Н. В. Строганова говорила впоследствии, что не может забыть зверского выражения в лице его и что на месте его жены ни за что на свете не решилась бы возвращаться домой в одной с ним карете[655]. Граф В. А. Соллогуб писал, что Пушкин в припадках ревности брал жену к себе на руки и с кинжалом допрашивал, верна ли она ему. Накануне поединка Пушкин обедал у графини Е. П. Ростопчиной, супруг которой мне рассказывал, что до обеда и после него Пушкин убегал в умывальную комнату и мочил себе голову холодною водою: до того мучил его жар в голове. 26 числа вечером сидели у княгини Вяземской. В. А. Перовский, граф М. Ю. Виельгорский и ещё кто-то. Самого князя не было дома. Вбегает Пушкин, вызывает княгиню в другую комнату и передаёт ей, что у него назначена дуэль с Дантесом. Княгиня и её собеседники не знали, как им быть, и, не дождавшись почти до утра, чтобы возвратился князь Вяземский, разошлись. Князь, вероятно, был у Карамзиных, где обыкновенно засиживался последним… Надо вспомнить, что князь и княгиня Вяземские, имевшие тогда трёх дочерей-невест, перестали принимать у себя Дантеса, ввиду его наглостей. Покойный граф В. Ф. Адлерберг сказывал мне, что ещё в 1836 году на одном вечере он видел, как Дантес глазами помигивая кому-то на Пушкина, пальцами показывал рога. Это побудило графа (дружного с Жуковским) рассказать о том великому князю Михаилу Павловичу и предложить ему перевести наглого кавалергарда на Кавказ согласно выраженному им как-то желанию. Великий князь не решился последовать этому совету, так как этого нельзя было сделать без соизволения шефа Кавалергардского полка, т. е. самой императрицы Александры Фёдоровны, которая из собственных денег пополняла жалованье Дантеса. К тому же в обществе Дантес имел постоянный успех своим молодчеством и остроумием[656]. Собираясь издавать журнал вроде Английского Четырёхмесячного Обозрения, Пушкин сказал, что ещё не выбрал, какое дать название журналу. «Да вы назовите его „Квартальным Надзирателем“»,— сказал Дантес. Пушкин сам смеялся этому.

С виду он мог казаться бодр и весел, но что происходило в душе его? Прежде всего крайняя нужда в деньгах; П. А. Плетнёв сказывал мне, что в день смерти Пушкина у него было всего 75 р. денег, а, между тем, квартира у него была на одном из лучших мест в Петербурге, поблизости от Зимнего дворца. Это старинный дом князей Волконских. За помещение в нижнем этаже, которое занимал Пушкин, платили в 1870-х годах 3 тыс. руб. в год[657]. Пушкину с четырьмя детьми простор был необходим, особенно когда у него поселились две сестры его жены. Соболевский уговаривал его не приглашать их; но в Яропольце оставаться им было невозможно с матерью, которую окружали богомолки и над которою властвовал её кучер. Для выездов на вечера и балы необходима была карета. Пушкин негодовал на то, что мать его пользовалась каретою Е. А. Архаровой (как передавала мне дочь сей последней А. И. Васильчикова). А сколько нужно было тратиться на одежды красавицы-жены, что обещал он ещё накануне своей свадьбы её матери! Пушкин хотел пополнять расходы карточною игрою, как (по словам князя Вяземского) делал это и Карамзин некогда в Московском Английском клубе, но Карамзин играл в коммерческую, а Пушкин просиживал ночи перед банкомётом. Князь А. Ф. Голицын-Прозоровский вспоминал, как Пушкин, заложивши руки в карманы панталон, ходил у стола, где происходила игра и напевал начало солдатской песни, применяя её к себе:

Пушкин бедный человек,

Ему негде взять.

Из-за эфтова безделья

Не домой ему идти…

(до следующей книжки)

Примечания

«РА». 1908. № 7. С. 426—428.

Сведения, сообщаемые П. И. Бартеневым, не свободны от неточностей, естественных при состоянии изучения вопроса, каким оно было в то время. Ср. названные выше книги П. Е. Щёголева и С. Л. Абрамович.

Ещё о последних днях и кончине Пушкина[658]. По поводу писем А. И. Тургенева к А. И. Нефедьевой

Он человек. Владеет им мгновенье.

Он раб молвы, сомнений и страстей.

Это сказано Пушкиным про императора Александра Павловича[659]. То же можно отнести к нему самому, хотя не был он, как тот, «противочувствиям привычен». В конце жизни особенно сказалось в Пушкине совмещение трезвого ума с пылом страстей и необузданностью. За немного часов до роковой развязки сохранил он наружное спокойствие. Ко многим свидетельствам о том прибавим показание, переданное нам Николаем Фёдоровичем Лубяновским. Он жил с отцом своим в среднем этаже того дома (князя Волконского на Мойке), где внизу скончался Пушкин. Утром 27 января Лубяновский в воротах встретился с Пушкиным, бодрым и весёлым: шёл к углу Невского проспекта, в кондитерскую Вольфа, вероятно, не дождавшись своего утреннего чаю за поздним вставанием жены и невестки.

Проходили дни и часы, когда он как будто не предчувствовал вовсе близкой кончины, не покидал письменной работы, не изменял образа жизни. Для занятий по истории Петра Великого Пушкин рад был приезду А. И. Тургенева с бумагами XVIII века, которые тот собирал из архивов заграничных[660]. Гениальное сердце Жуковского сумело устроить судьбу А. И. Тургенева через благодушного и благотворительного князя А. Н. Голицына (который и при Николае Павловиче оставался другом царёвым и проводником негласных милостей[661]. Так как Тургенев доставлял исторические материалы Карамзину (кончину которого оплакивал Николай Павлович), то Жуковский придумал выхлопотать ему высочайшее поручение собирать за границею документы и бумаги, касающиеся Русской истории, и тем самым получить беспрепятственную возможность видеться с обожаемым братом Николаем, которого неповинность в событии 14 декабря была им же, Жуковским, доказана Государю, не находившему, однако, возможности гласно заявить, что Блудовское Донесение Следственной комиссии ошибочно изобразило автора «Теории налогов»[662]. В то же время, верный памяти Карамзина, Николай Павлович покровительствовал Археографической Экспедиции Строева, и, таким образом, русская археография обогащалась и домашними открытиями и показаниями иноземцев. Мог ли не ценить этого Пушкин?[663]

В то время русская история XVIII века с её кровавыми заговорами и государственными переворотами (вину которых Людовик XVI по прочтении записки Рюльера[664] видел в законе Петра Великого о Правде воли монаршей) была у нас мало кому известна. Покойный граф Н. А. Адлерберг говорил мне, что про кончину Павла узнал он в Париже, когда уже был женат.

В Записках адмирала Литке[665] рассказано, как подбежал к нему юношею ученик его, великий князь Константин Николаевич, с французскою хронологическою картою, где при имени императора Павла значилось: assasiné (умерщвлён), и как он немедленно доложил о том Государю, который приказал раскрыть замуровленную роковую комнату Михайловского дворца, и в ней рассказал двум старшим сыновьям своим о судьбе их деда. Плетнёв передавал мне, что на субботних вечерах у него Пушкин подсаживался к Арсеньеву и выпытывал у него, что он читал в Государственном Архиве (зная лично Арсеньева и оборонив его некогда от Магницкого, Николай Павлович разрешил ему пользоваться этим архивом для уроков наследнику престола). Пушкин же говаривал, что в наши дни поправляют дела свои откупами, карточным выигрышем, женитьбою, а в старину для этого прибегали к государственному перевороту. Понятно, как дорог был Пушкину А. И. Тургенев и по личному расположению, и по отношению к работе над историей Петра. Что Тургенев незадолго перед тем приехал в Петербург, видно по тому, что 25 января 1837 года он служил в лавре панихиду по своём отце и двум братьям Андрее и Павле (о существовании сего последнего не было до сих пор известно). Тургенев пишет в Москву, что 26 января он видел Пушкина «на бале у графини Разумовской, накануне же провёл с ним часть утра, видел его весёлого, полного жизни, без малейших признаков задумчивости; мы долго разговаривали о многом, и он шутил и смеялся. Мы читали бумаги, кои готовил он для 5-й книжки своего журнала. Каждый вечер видел я его на балах спокойного и весёлого»[666]8. Другие показания свидетельствуют не то: кн. Е. Н. Мещерская (дочь Карамзина) писала в Москву, что Пушкин озабочивал её своим лихорадочным состоянием и судорожным выражением лица в присутствии Дантеса[667]. О поединке Пушкина Тургенев узнал 27 января, т. е. в самый день его, на вечеринке у князя Алексея И.[668] Щербатова. Тургенев немедленно поехал к княгине Е. Н. Мещерской и от неё узнал, что дети Пушкина в 4 часа этого дня были у неё и Наталья Николаевна заезжала к ней взять их домой. От княгини Мещерской, жившей с матерью на Большой Морской, Тургенев уже позднею ночью поехал на Мойку, в дом князя Волконского[669].

К раненому Пушкину прежде всех прибыли князь и княгиня Вяземские. Поздним вечером вскоре появился и Плетнёв. Тургенев нашёл у него князя Вяземского, Жуковского, доктора Шольца, а у его жены княгиню Вяземскую и Загряжескую. Пушкин пожелал оставаться только с Данзасом и продиктовал ему свои денежные долги. Вероятно, в эти же первые часы по приезде с Чёрной речки уничтожил он некоторые свои рукописи[670]. Когда Шольц спросил, не желает ли он повидать своих друзей, он сказал, обращаясь к полкам с книгами: Прощайте, друзья![671] На другой день Тургенев успел побывать у Даршиака[672], который дал ему прочесть ноябрьское письмо Пушкина к Дантесу с признанием его благородства и с отказом драться. По словам графа Соллогуба («Р. Архив», 1865), письмо это было написано 21 ноября, след., почти за два месяца до рокового дня. Младший брат А. О. Смирновой (тогда жившей в чужих краях), Аркадий Осипович Россет рассказывал мне, что когда он сидел у Пушкиных за обеденным столом, Пушкину подали письмо от Дантеса, в котором он просил руки его старшей свояченицы. Прочитав письмо, Пушкин через стол передал его Екатерине Николаевне. Та вспыхнула и убежала к себе в комнату[673]. Свадьба состоялась только после 6-го января (свадеб не бывает с 14 ноября по 7 января). Кто озаботился приданым? После этого, вероятно, дом Пушкина ещё чаще прежнего посещался портнихами и торговцами, что, конечно, раздражало Пушкина при его занятиях. Не могли же Александра и Наталья Николаевны не бывать у новобрачной сестры своей, которая сделалась хозяйкою в доме у голландского посла на Невском проспекте[674]. Вся эта история до сих пор не ясна. В особенности досадны недомолвки в воспоминаниях графа Соллогуба, которого Пушкин звал в секунданты для своего поединка по первому его вызову и который в январе 1837 года уехал из Петербурга в Витебск. Биограф сличит его рассказ с известным письмом Жуковского и с этими письмами Тургенева, которые имеют большую ценность, так как Жуковский писал почти через две недели после события, а Тургенев набрасывал прямо на бумагу под впечатлением ежедневности[675]и ежеминутности. Тут, конечно, принимала участие графиня Юлия Петровна Строганова, супруг которой гр. Григорий Александрович, по матери своей (Загряжской) двоюродный брат тёщи Пушкина, Натальи Ивановны. Эта графиня была португалка родом и сошлась с графом Строгановым, когда тот был посланником в Испании и пользовался такою известностью своими успехами в полях Цитерейских, что у Байрона в «Дон-Жуане» мать хвастает перед сыном своею добродетелью и говорит, что её не соблазнил даже и граф Строганов. Графиня в эти дни часто бывала в доме умирающего Пушкина и однажды раздражила княгиню Вяземскую своими опасениями относительно молодых людей и студентов, беспрестанно приходивших наведываться о раненом поэте (сын Вяземского, 17-летний князь Павел Петрович всё время, пока Пушкин умирал, оставался в соседней комнате). Граф Строганов взял на себя хлопоты похорон и уломал престарелого митрополита Серафима, воспрещавшего церковные похороны якобы самоубийцы. А Пушкин (по свидетельству Жуковского в его большом письме в Москву к Сергею Львовичу) ещё до получения письма Государева, выразил согласие исповедаться и причаститься на другой день утром, а когда получил письмо, то попросил тотчас же послать за священником, который потом отзывался, что себе желал бы такого душевного перед смертью настроения. На упрямого старца мог действовать и Филарет по настоянию своей поклонницы Елисаветы Михайловны Хитровой, про которую Тургенев пишет, что утром 29-го января она вошла в кабинет, где умирал Пушкин, и стала на колени.

Прижитая в чужих краях дочь Строганова Идалия Григорьевна, супруга кавалергардского полковника Полетики, считавшаяся приятельницей H. Н. Пушкиной, также, конечно, приезжала к ней в эти дни. Эта женщина, овдовев и выдав дочь свою за какого-то иностранца, жила до глубокой старости в Одессе, в доме брата своего графа Александра Григорьевича. В то же самое время, как рядом с их домом на Приморском бульваре княгиня Воронцова восхищалась стихами Пушкина и ежедневно их перечитывала, Идалия Григорьевна не скрывала своей ненависти к памяти Пушкина. Покойная Елена Петровна Милашевич (рожд. графиня Строганова, дочь великой княгини Марии Николаевны) по возвращении из Одессы, куда она ездила навестить престарелого деда, с негодованием рассказывала про эту его сестру, что она собиралась подъехать к памятнику Пушкина, чтобы плюнуть на него. Дантес был частым посетителем Полетики и у неё виделся с Натальей Николаевной, которая однажды приехала оттуда к княгине Вяземской вся впопыхах и с негодованием рассказала, как ей удалось избегнуть настойчивого преследования Дантеса[676]. Кажется, дело было в том, что Пушкин не внимал сердечным излияниям невзрачной Идалии Григорьевны и однажды, едучи с нею в карете, чем-то оскорбил ее[677].

Труд ухода за Пушкиным в его предсмертных страданиях разделяла с княгиней Вяземской другая княгиня, совсем на неё непохожая, некогда московская подруга Натальи Николаевны, Екатерина Алексеевна, рождённая Малиновская, супруга лейб-гусара князя Ростислава Алексеевича Долгорукого, женщина необыкновенного ума и многосторонней образованности, ценимая Пушкиным и Лермонтовым (художественный кругозор которого считала она шире и выше Пушкинского). Стоя на коленях у дивана, она кормила морошкою томимого внутренним жаром страдальца[678]. Она слышала, как Пушкин, уже перед самою кончиною, говорил жене: «Porte mon deuit pendant deux au trois années. Tache qu’on tóublie. Puis remarie-toi, mais pas avec un chenapan»[679]. Она свято исполнила эти заветы: вскоре после похорон уехала к брату в Полотняные заводы, прожила два лета в тесноте деревенского Михайловского дома, поселилась в Петербурге для обучения детей и на осьмом году вдовства вышла за человека хорошего[680]. Тесная дружба, соединяющая детей её от обоих браков, и общее благоговение этих детей к её памяти служат лучшим опровержением клевет, до сих пор на неё взводимых, и доказательством, что несправедливо иные звали её «âme de dentelles» (кружевная душа), тогда как она была красавица не только лицом, а всем существом своим, рядилась же по приказанию мужа, который гордился красотою её и радовался тому, что его невзрачностью оттенялся «чистейшей прелести чистейший образец», точно так же, как рядом с Вирсавией помещают Арапа. Пушкин до конца любил и берёг её как своё сокровище[681].

В первом письме 28 января Тургенев пишет: «Геккерн ранен в руку, которую держал у пояса; это спасло его от подобной раны, какая у Пушкина. Пуля пробила ему руку, но не тронула кости, и рана не опасна. Отец его прислал заранее для него карету. Он и Пушкин приехали каждый в санях, и секундант Геккерна не мог отыскать ни одного хирурга. Геккерн уступил свою карету Пушкину. Надлежало разрывать снег и ломать забор, чтобы подвести её туда, где лежал Пушкин, не чувствуя, впрочем, опасности и сильной боли от раны и полагая сначала, что он ранен в ляжку. Дорогой в карете шутил с Данзасом. Его привезли домой. Жена и сестра жены Александрина были уже в беспокойстве, но только одна Александрина знала о письме к отцу-Геккерну». Показание замечательное. Умирающий Пушкин отдал княгине Вяземской нательный крест с цепочкой для передачи Александре Николаевне. Александра Николаевна была как бы хозяйкою в доме; она смотрела за детьми (старшей дочери было 5 лет, сыну старшему 4, младшему 2, а графине Меренберг ещё 9 месяцев). В доме сестры своей Александра Николаевна оставалась до своего позднего брака с бароном Фризенгофом, от которого имела дочь-красавицу, вышедшую за принца Оттокара Ольденбургского[682]. Барон Фризенгоф, венгерский помещик и чиновник Австрийского посольства, первым браком женат был на Наталье Ивановне Соколовой, незаконной дочери того же И. А. Загряжского († 1807) от какой-то простолюдинки[683]. Эта вторая Наталья Ивановна была воспитана своею бездетною сестрою, графинею Де-Местр.

28 января благодетельно неугомонный Тургенев встретился с голландским посланником, который расспрашивал об умирающем с сильным участием и рассказал содержание и выражения письма Пушкина. «Невыносимо, но что было делать!» Конечно, тут он услышал от него такую подробность. Пушкин на минуту думал, что повалившийся Геккерн убит, и сказал: Tiens! Je croyais que sa mort me ferait plaisir; à présent je erois presque que cela me fait de la peine![684]

Как не вспомнить тут поединок Онегина с Ленским!

Примечания

«РА». 1908. № 10. С. 291—296.

Послесловие к публикации: В. Брюсов. «Знал ли Пушкин по-итальянски?»

В дополнение укажем на гениальную даровитость Пушкина. П. В. Нащокин нам говаривал неоднократно, что если бы судьба повела Пушкина на поприще военное, он был бы знаменитым полководцем. К Пушкину отнести можно выражение М. П. Погодина о Хомякове: голова у него точно фонарь освещала всякий предмет, стоило ей приблизиться к нему. С. А. Соболевский рассказывал, что однажды Пушкин зашёл к молодому классику С. С. Мальцову и застал его над Петронием. Мальцов затруднялся понять какое-то место. Пушкин прочёл и тотчас же объяснил ему его недоразумение. Пушкину было не трудно усвоить себе до некоторой степени и язык итальянский не только для разговора, но и грамматически, и благозвучием его не мог он не восхищаться.

Примечания

«РА». 1908. № 12. С. 591.

Рукописи Пушкина. По поводу статьи «Многострадальные рукописи» («Голос Москвы», № 108 и «Русский Архив» сего года, с. 476)

Владелец рукописей, старший сын Пушкина Александр Александрович, зимою 1880 года вознамерился пожертвовать эти рукописи Румянцевскому Музею и согласился на просьбу С. А. Юрьева (который в то время был председателем Общества Любителей Русской словесности при Московском Университете) предварительно позволить ими воспользоваться для предстоявшей выставки во дни торжеств по поводу открытия памятника Пушкину. Общество поручило мне принять эти рукописи, для чего и ездил я в апреле 1880 года в Козлов, где тогда стоял Нарвский гусарский полк, коего командиром был Александр Александрович. Вместе с рукописями получил я и привёз в Москву позволение напечатать в «Русском Архиве» то из рукописей, что ещё не было обнародовано. Когда я начал это печатание, ко мне явился книготорговец Анский, наследник Салаева, который перекупил у петербургского книгопродавца Исакова право на издание сочинений Пушкина. Анский предъявил купчую крепость, коею предоставлено Исакову печатать и все дотоле неизданные произведения Пушкина. Таким образом мне пришлось входить в денежную сделку, и по скудости средств «Русского Архива» я должен был печатать только самое ценное. Оказалась неизданною целая глава «Капитанской дочки»[685] и, разумеется, многие издания её перепечатали. Один только М. Н. Катков, узнав о моих уплатах, предложил мне за перепечатку в «Русском Вестнике» принять участие в платеже.

Торжеством в Обществе Любителей Русской словесности заведывал Л. И. Поливанов. Ему передано было мною большое количество рукописей Пушкина, и они были выставлены в ящиках под стеклом в одной из зал Московского Дворянского собрания. Но когда я должен был сдавать по описи всё привезённое мною хранителю рукописей Румянцевского Музея А. Е. Викторову, оказалось, что Л. И. Поливанов не возвратил довольно много листков. Они, вероятно, находятся теперь у его наследников.

Несмотря на частые переезды Пушкин относился бережно к своим рукописям, но ему самому приходилось уничтожать их, и после 14 декабря, и вслед за смертным поединком. Г-н Ю. М. сообщает, что только вторая книга Дневника уцелела, благодаря тому, что находилась в спальне Натальи Николаевны, а за предыдущие годы взята была в III-е Отделение Государевой канцелярии[686]. Едва ли это верно. Но тогдашний чиновник этой канцелярии Павел Иванович Миллер (памятный многим в Москве) мне показывал непосланное к Бенкендорфу подлинное письмо Пушкина, которое он взял себе на память в квартире Пушкина[687].

Опекою над детьми Пушкина и достоянием их заведывал двоюродный брат их бабушки гр. Г. А. Строганов, об одном из свойств которого помянул Байрон в «Дон Жуане». Ему ли было заботиться о рукописях Пушкина? Он поручил дело Тарасенкову-Отрешкову, который мог не отказывать просившим у него пушкинских автографов на память. Затем довольно много пушкинских рукописей очутилось в Париже у Онегина.

Ныне вполне оправдывается предсказание петербургской гадальщицы на кофее: Du wirst der Abgoth deiner Nation werden (ты будешь кумиром своего народа). Но ведь кумирослужение претило самому Пушкину, другу и проповеднику свободы духа.

Примечания

«РА». 1910. № 4. Обл.

Основному тексту рецензии предшествует введение, посвящённое главным образом критике П. В. Анненкова как издателя сочинений Пушкина и его небрежного обращения с рукописями поэта.

Статья «Рукописи Пушкина» не отмечена в пушкинской библиографии. Истории рукописного наследия поэта посвящены статьи Н. В. Измайлова «О рукописях А. С. Пушкина» в альманахе «Белые ночи». Л., 1974. С. 52—88 и М. А. Цявловского «Судьба рукописного наследия Пушкина» // Цявловский М. А. Статьи о Пушкине.— М., 1962.— С. 260—275.

Из записной книжки «Русского Архива»

На бале у Ла-Ферроне все и даже сам Государь были в мундире и в ленте, один Пушкин был во фраке. Он проходил мимо Государя. Государь остановил и спросил его: кто ты такой? «Я Пушкин».— Я не знаю, кто ты такой? — «Я дворянин Пушкин».— Вздор! Если бы ты был дворянином, ты бы явился в дворянском мундире, ты видишь, все в мундирах, ты один во фраке.

Примечания

«РА». 1910. № 9. С. 159.

Из записной книжки «Русского Архива» 12 апреля 1889 года

Три брата графа Строганова дожили до глубокой старости <...>. Отец их, скончавшийся тоже в глубокой старости, знаменитый дипломат и опекун детей А. С. Пушкина, получил европейскую известность и в полях Цитерейских: вдову, мать Дон Жуана, похвалявшуюся перед сыном добродетелью, Байрон заставляет сказать, что и графу Строганову не удалось соблазнить её.

Одним из плодов любви его была Идалия Григорьевна Полетика (говорят, от гречанки). Она жила с ним[688] в Одессе, в доме его на Приморском бульваре, и однажды, когда я спускался от него к выходной двери, слуга спросил меня на лестнице:— Разве к сестре не зайдёте?— Я только видел её, но не знал: ей было достаточно, что я печатал о Пушкине, чтобы не желать моего знакомства. Она ненавидела Пушкина. Нрава она резкого, или что французы называют acariâtre[689]. Муж её некогда служил в кавалергардах. Это был наглец. Во время Польского похода 1831 года он живился на счёт графа Д. И. Шереметева и даже завладевал его вещами и самою походною палаткою. Приятелем ему был кавалергард, убийца Пушкина, Дантес. Пушкин же часто бывал в обществе кавалергард, и Т. В. Шлыкова, вспоминая Пушкина, говаривала, что в театре встречала она его постоянно с кавалергардами. Покойная княгиня В. Ф. Вяземская обвиняла Идалию Григорьевну Полетику в том, что она сводила Дантеса с Натальей Николаевной, которая с ужасом рассказывала княгине Вяземской, что однажды она нарочно оставила её у себя вдвоём с Дантесом и что её спасла вбежавшая в комнату девочка, дочь Полетики.

Смешно и для госпожи Полетики позорно, что ныне, в глубокой старости, она не стыдится клясть Пушкина. Она говорит, что её оскорбляет воздвигаемая в Одессе статуя Пушкина, что она намерена поехать и плюнуть на него, что это был изверг и т. д. Елена Григорьевна Шереметева, недавно навестившая в Одессе престарелого деда своего графа А. Г. Строганова, любя и хорошо зная поэзию Пушкина, была изумлена этими отзывами. Полетика заявляет большую нежность к памяти Натальи Николаевны. Она рассказывает, что однажды они ехали в карете и напротив сидел Пушкин. Он позволил себе взять её за ногу, Наталья Николаевна пришла в ужас, а потом, по её настоянию, Пушкин просил прощения у неё. Есть повод думать, что Пушкин, зная свойства г-жи Полетики, оскорблял её и что она из чувства мести была сочинительницею анонимных писем, из-за которых произошёл роковой поединок[690].

Граф А. Г. Строганов, вторя сестре (которая отчасти им командует), отзывается о Пушкине полупрезрительно, как о каком-то рифмоплёте. Он говорит, что после поединка он ездил в дом раненого Пушкина, но увидел там такие разбойнические лица и такую сволочь, что предупреждал отца своего не ездить туда. Этот отец был двоюродным братом тёще Пушкина, Наталье Ивановне, которая, вопреки своему внебрачному происхождению, была фрейлиною высочайшего двора. Вдова его дяди Наталья Кирилловна Загряжская не так относилась к Пушкину.

Примечания

«РА». 1911. № 1. С. 175—176.

Дополнения, поправки, заметки

В наши серые многозаботливые дни, когда прекрасный русский язык так обильно засоряется словами иностранными, когда светлая муза поэзии становится не только кривлякою, но иногда и непотребницею, любители и ценители высокого словесного искусства должны довольствоваться произведениями прошлой жизни и потому обращаются к изучению великих наших писателей, стяжавших русскому имени славу и в других государствах. В этом столь достопочтенном направлении русской науки особенно посчастливилось Пушкину. Мы говорим об издании «Пушкин и его современники», которое от времени до времени выходит при Императорской Академии наук, чему, как мы уверены, способствует то, что президентом Академии Августейший собрат Пушкина в области поэзии[691].

Из ценных расследований отмечаем в 14-м выпуске этого издания разыскания П. Е. Щёголева относительно биографии и текста Пушкина. Нам вспомнилось, что князь П. А. Вяземский журил нас, что мы в каждом произведении Пушкина ищем черт автобиографических, тогда как многое писал Пушкин вовсе забывая о себе лично. Этот упрёк не относится к труду Щёголева. Его тщательные, мелочные расследования черновых рукописей поэта, которые сняты даже фотографически, привели, между прочим, к двум положительным, не подлежащим сомнению, выводам: Пушкин лишь в одном послании воспел княгиню Марью Аркадьевну Голицыну[692] и влюблён был (не мимоходом, а глубоко и искренне) в княгиню Марию Николаевну Волконскую, рождённую Раевскую, супругу декабриста.

Таким образом имя Пушкина связывается с именами Ломоносова и Суворова.

Примечания

«РА». 1911. № 4. С. 648—649.

Рецензия на книгу «Сочинения Пушкина. Изд. Импер. Акад. наук. Переписка под ред. и с примеч. В. И. Саитова». Т. 3 (1833—1837). Спб., 1911. 473 с.

Радуемся продолжающемуся успешному изучению Пушкина, которое в наши дни имеет значение бодрящее и отрезвляющее. Сделаны новые открытия в Париже в бумагах Н. И. Тургенева, которые переданы в нашу Академию наук его сыном Петром Николаевичем. Академическое издание «Пушкин и его современники» с каждым выпуском становится содержательнее и важнее. Но в особенности следует приветствовать оконченный ныне труд В. И. Саитова, который в уменьи своём издавать исторические памятники нашей словесности превосходит даже покойного А. Ф. Бычкова. В этих трёх томах переписки Пушкина наш поэт, наша отрада, святая искра, выбитая из груди России нашествием Европы, выразился вполне точно, как будто перед нами его рабочий стол и мы можем следить за его письменными занятиями. И в переписке своей, как в своих художественных произведениях, он необыкновенно привлекателен: такая быстрота ответов, такое тонкое уменье приноровиться к характеру писавшего и сказать ему что-либо любезное и ободрительное.

Трудно оторваться от чтения писем его к супруге, Биограф сличит его показания с сохранившимися его Записками 1833—1835 г. Ответные письма если и появятся в свет, то лишь в очень далёком будущем; супруга, конечно, писала ему помногу, когда он уезжал в Москву, Болдино, Волжский край для собирания сведений о Пугачёве[693]. Он сам, как видно, сознавал всю ценность своих супружеских поверений и в одном письме требует от Натальи Николаевны, чтобы она никому не давала списывать его письма. Она же очень ими дорожила и передала их младшей своей дочери на случай, когда её дела потребуют особых трат. Этим самым она и уполномочила Наталью Александровну выручить за них денежную плату, и через посредство И. С. Тургенева она получила от «Вестника Европы» тысячу рублей[694].

Из переписки с друзьями очень драгоценны полуграмотные письма Нащокина. Это был, можно сказать, единственный человек, которому Пушкин вполне доверял. И к нему могут относиться стихи:

Кто клеветы про нас не сеет,

Кто нас заботливо лелеет,

Кому порок наш не беда,

Кто не изменит никогда.

Что Нащокин был человек души необыкновенной, свидетельствует то, что вдова его, которая пережила его на несколько десятков лет, не встречала у друзей и ценителей своего мужа отказа в помощи до самой своей кончины. Писем сестры не имеется, а письма её супруга Павлищева крайне непривлекательны: он, хотя и сам писатель, видел в Пушкине только доставителя ему денег и, живучи в Варшаве, приставал к нему до самой его кончины, так что последнее письмо Павлищева пришло, когда уже Пушкина не было на свете. Брат Лев писал тоже лишь о денежных делах своих. От матери не сохранилось ни одного письма, а от отца лишь одно: они оба предпочитали Александру Сергеевичу его брата. Как известно, с отцом бывали у Пушкина самые резкие столкновения ещё до высылки поэта из Петербурга, о чём имеется рассказ И. В. Киреевского.

Нельзя не дивиться, что, вопреки пылкому своему нраву и всякого рода вспышкам, Пушкин умел быть отменно точен в занятиях словесностью и Русскою историей. Даже и по издании в свет истории Пугачёвского бунта он пополняет свои сведения о самозванце, и ему доставляются о нём новые показания. Лажечников, оценённый им, пишет ему целое письмо о Тредьяковском и Бироне[695]. Любопытно, что в этом томе так мало писем Плетнёва; может быть, скромный любитель Муз не желал подвергать себя, как некогда, надзору и внушениям высшей власти за сношения с Пушкиным[696].

Весною 1880 года, перед тем как открываться в Москве Пушкинскому памятнику, старший сын поэта и владелец его бумаг, в то время генерал-майор и доблестный командир Нарвского гусарского полка Александр Александрович Пушкин, будучи в Москве, выразил благое намерение принести рукописи отца в дар Румянцевскому музею с тем, чтобы общество любителей Российской словесности при Императорском Московском университете предварительно дало их на предстоявшую Пушкинскую выставку. Общество поручило мне (одному из старейших своих членов) принять этот драгоценный дар. В начале мая съездил я в Козлов, где тогда стоял Нарвский гусарский полк, и принял рукописи, причём получил позволение напечатать в «Русском Архиве» то, что найдётся нового, и таким образом мне посчастливилось впервые огласить целую главу Капитанской дочки и несколько новых стихов и отрывков. Вместе с рукописями привёз я в Москву и позднее передал Румянцевскому музею несколько писем разных лиц к Александру Сергеевичу. Но это лишь малая часть того, что ныне напечатано В. И. Саитовым. Мы уверены, что найдутся ещё многие письма; так, например, Третье Отделение Собственной Его Величества Канцелярии задержало письма к Пушкину князя П. А. Вяземского, от которого я слышал, что это сделано было для того, чтобы поискать следов сношений князя с декабристами. Разумеется, ничего не было найдено, и только в 1838 году, когда появилась за границей французская статья князя о пожаре Зимнего дворца, Государь стал к нему благоволить.

Смерть застала Пушкина в самый разгар его журнальной деятельности. В четвёртой книжке «Современника» поместил он свою Капитанскую дочку, которая была обрезана цензурою. И все четыре книжки таковы, что стоило бы их почти целиком перепечатать. Пушкин широко раскидывал сеть своих издательских сношений; ад в душе по поводу длившихся с самого начала ноября 1836 года отношений к барону Геккерну и к Дантесу не помешал ему заботливо и трудолюбиво относиться к делу, от которого ожидал он большой прибыли. Но есть известие (в одном из отчётов Императорской Публичной библиотеки), что у пушкинского «Современника» не было и 200 подписчиков. Эта неудача грозила подкосить его. П. А. Плетнёв сказывал мне, что в день кончины Пушкина в доме у него было всего 75 рублей, между тем как кроме четырёх детей жила у него свояченица и расходы чрезмерно умножались. Квартира находилась в лучшей, дорогой части города, а без кареты и многой прислуги обойтись было невозможно.

Желательно, чтобы появились скорее примечания В. И. Саитова к этим драгоценным томам Пушкинской переписки.

Примечания

«РА». 1912. № 1. Обл.

Выдержки из Записной книжки издателя «Русского Архива»

По кончине фельдмаршала Воронцова († 1856, 6-го ноября) его вдова, подобно многим другим вдовам, принялась разбирать его переписку, долго этим занималась и производила уничтожения. Тут же она разбирала и собственные свои бумаги. Попалась небольшая связка с письмами Пушкина, и княгиня их истребила; но домоправитель её (впоследствии и секретарь) Григорий Иванович Тумачевский, помогавший ей в разборе бумаг, помнит в одном Пушкинском письме выражение: Que fait votre lourdand de mari?[697] (Что делает ваш неуклюжий супруг?) В глубокой старости княгиня Елисавета Ксаверьевна восхищалась сочинениями Пушкина: ей прочитывали их почти каждый день, и такое чтение продолжалось целые годы. Это сказывала мне и жившая при ней до самой её кончины (в Одессе в 1880 г.) Ельвина Ланге[698].

Примечания

«РА». 1912. № 5. С. 159—160.

Из Записной книжки «Русского Архива»

Дом, где умер Пушкин, ныне, как в 1837 году, принадлежит князю Волконскому. Он находится на узком берегу Мойки, близ Певческого моста. Квартира Пушкина внизу, довольно богатая. Ход из-под ворот дома налево. Сначала небольшая лестница в несколько ступенек, ведущая направо от входа и заворачивающая налево (лестница продолжается на второй этаж). Ныне (август 1874 г.) тут жил граф Клейнмихель, женатый на внучке Карамзина, княжне Мещерской. Они платят 3 т. р. Из небольшой передней налево ход в кабинет, где страдал и умер поэт. Это большая комната в 5 окон, обращённых к Мойке, с узкими между окнами простенками, с камином в левом углу. Из неё ещё одна дверь в гостиную с выступом на Мойку о 3 окна, а из гостиной две двери: одна прямо против кабинетной двери, в спальную, а другая против окон в столовую, из которой налево опять дверь в переднюю, обращённую окном на двор и имеющую, таким образом, 3 двери: 1) входную с лестницы, 2) против неё в столовую и 3) налево, против окна, в кабинет Пушкина. По узости простенков между окнами Пушкин должен был поместить свои шкапы вдоль кратчайших стен своего параллелограмма. Один шкаф или полки стояли у двери, и за ними на диване умер поэт[699].

Дом князя Юрия Владимировича Долгорукова в Москве посещали две сестры Ушаковы, старшая Елисавета и младшая Екатерина. Последняя была в полном смысле красавица: блондинка с пепельными волосами, тёмно-голубыми глазами, роста среднего, густая коса нависла до колен, выражение лица очень умное. Она любила заниматься литературою. Много было у неё женихов, но по молодости лет она не спешила замуж. Старшая, Елисавета, вышла за С. Д. Киселёва.

Является в Москву А. С. Пушкин, видит Екатерину Николаевну Ушакову в Благородном собрании, влюбляется и знакомится. Завязывается тесная сердечная дружба и, наконец, после продолжительной переписки Екатерина Ушакова соглашается выйти за него замуж. В это время в Москве жила известная гадальщица, у которой некогда был или бывал даже Государь Александр Павлович. Пушкин не раз высказывал желание побывать у этой гадальщицы, но Е. Н. Ушакова постоянно отговаривала его. Однажды Пушкин пришёл к Ушаковым и в разговоре сообщил, что он был у гадальщицы, которая предсказала ему, что он «умрёт от своей жены». Хотя это сказано было как бы в шутку, как нелепое враньё гадальщицы, однако Е. Н. Ушакова взглянула на это предсказание заботливо и объявила Пушкину, что так как он не послушался её и был у гадальщицы, то она сомневается в силе его любви к ней, а с другой стороны, предвещание хотя бы и несбыточное, всё-таки заставило бы её постоянно думать и опасаться за себя и за жизнь человека, которого она безгранично полюбит, если сделается его женою; поэтому она и решается отказать ему для него же самого. Дело разошлось. Пушкин впоследствии женился, она же оставалась в девицах. По смерти Пушкина она вышла замуж за вдовца Дмитрия Николаевича Наумова и имела дочь, которая выдана была за Дмитрия Николаевича Обрезкова. Дочь этой Обрезковой была за князем Голицыным, недавно умершим. Когда бывшая Екатерина Николаевна Ушакова умирала, приказала дочери подать шкатулку с письмами Пушкина и сожгла их. Несмотря на просьбы дочери, она никак не желала оставить их, говоря: «мы любили друг друга горячо, это было наша сердечная тайна; пусть она и умрёт с нами»[700].

Примечания

«РА». 1912. № 10. С. 299—301.

Воспоминания современников о Пушкине, записанные с их слов П. И. Бартеневым

Рассказы В. И. Даля. 17 января 1860

Даль познакомился с Пушкиным в 1832 в Спб. Жуковский долго хотел поехать с ним вместе к Пушкину, но ему было всё некогда. Даль взял новую свою книжку и пошёл сам представиться[701].

Пушкин живо интересовался изучением народного языка, и это их сблизило. За словарь свой Даль принялся по настоянию Пушкина. В 1833 году П-н приехал в Оренбург, где тогда Даль служил при Перовском. Вслед за тем из Нижнего-Новгорода от тамошнего губернатора Бутурлина пришла к Перовскому бумага с извещением о путешествии Пушкина, который состоял под надзором полиции[702]. С Перовским Пушкин был на ты и приехал прямо к нему; но в доме генерал-губернатора поэту было не совсем ловко, и он перешёл к Далю; обедать они ходили вместе к Перовскому. Впрочем, Пушкин оставался в Оренбурге несколько дней, собирая рассказы о Пугачёве. Они ездили вместе с Далем в Берды[703]. Пушкина очень забавлял и смешил рассказ о том, как раз Пугачёв пришёл в Бердах в церковь и при всей толпе народа сел на престол, промолвив: «Давненько я не сидел на престоле». Даль помнит, как, едучи в Берды, Пушкин говорил ему, что у него на уме большой роман, но он не соберётся сладить с ним. «Погодите,— прибавил он,— я ещё много сделаю; я теперь перебесился». В Оренбурге был инженерный майор какой-то …………, необыкновенный балагур, самый весёлый рассказчик и охотник. У него была отличная баня, куда Даль и повёл Пушкина. После мытья в роскошный предбанник явился сам хозяин и стал потешать гостя своими россказнями и прибаутками.

«Вы стреляете уток?» — спросил его Пушкин. «Как уток!— воскликнул с притворным гневом майор,— чтобы я стал охотиться за такой дрянью! Утку убьёшь, она так и шлёпнется прямо в грязь. Нет, мы ходим за востроносыми; того подстрелишь, он распластает крылья и умирает на воздухе, как Брут»[704]. Пушкин очень хохотал этому, и впоследствии, посылая Перовскому экземпляры Пугачёвского бунта и, смешав собственное имя, писал: «Отдайте один экземпляр майору, который смешивает Валенштейна с вальдшнепом»[705].

Примечания

Печатаются по изд.: Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым в 1851—1860 гг. / Вступ. ст. и примеч. М. Цявловского.— М., 1925.— С. 21—22. Оригинал в ЦГАЛИ, ф. 46 (П. И. Бартенева).

Владимир Иванович Даль был связан дружественными отношениями с Пушкиным в 1832—1837 гг. как литератор, автор «Толкового словаря живого великорусского языка», а в дни предсмертной болезни поэта и как врач. Ему принадлежит несколько воспоминаний о Пушкине: «Записка о болезни и смерти поэта» (см. в кн. П. Е. Щёголева «Дуэль и смерть Пушкина», с. 178—183); о встрече с ним в Оренбурге, когда поэт совершал поездку с целью собирания материалов для своей «Истории Пугачёва» (см. в кн.: Пушкин в воспоминаниях современников. С. 222—226), о дуэлях Пушкина (частично использовано П. И. Бартеневым в работе «Пушкин в Южной России», целиком опубликовано Н. О. Лернером в журн. «Русская старина». 1907. № 10).

В «РА» Бартенев неоднократно обращался к воспоминаниям Даля, а в № 10, 1872 г. опубликовал пространный некролог.

Подробный комментарий к приводимой записи см.: Рассказы о Пушкине. С. 67—68.

Рассказы П. В. и В. А. Нащокиных

Первая беседа 1 октября 1851 года

Лицей помещался в Царскосельском дворце[706]. В одном корпусе здания помещалось заведение, в другом жило царское семейство: их соединяла церковь, находившаяся в середине дворца; здесь сходились, на хорах, воспитанники и члены императорской фамилии, и Александр нередко становился на сторону, где стаивали воспитанники, обходясь с ними очень ласково. Сначала заведение открыто было только на 30 человек, но так как это число не было формально объявлено, то родители навезли отовсюду детей, и число желавших поступления далеко превышало 30. Не поступившие в Лицей сначала разместились пансионерами у профессоров, и один из последних, Гауэншильд, преподававший немецкий язык, составил из них целый пансион, который обратил на себя внимание императора, был им утверждён и причислен к Лицею, под названием Лицейского пансиона[707]. Года через 2 или 3 эти заведения пришли в такое отношение. Из воспитанников Лицея (число их уменьшилось до 28, ибо один умер, другой, Гурьев, не желая быть сечёным, был исключён)[708] составили высший, второй курс, воспитанники же Пансиона — низший, первый. Каждый пробывал в обоих курсах по 3 года и, стало быть, учился 6 лет. Высший курс носил золотые петлицы, низший серебряные (первоначально же все ходили просто в сереньких курточках). Заведение содержалось богато[709]. Для каждого лицеиста была особенная комната, что составляло ряд номеров, разделяемых коридором, по концам которого стояли две умывальницы. В одной из комнат тут же жил надзиратель, совершавший, между прочим, и ночные дозоры. Часов в 7 звонок будил воспитанников, они умывались, другой звонок звал их в нижний этаж здания, где поочередно читались молитвы и воспитанники пили чай. От 10 до 12 классы,— два предмета, два профессора. В час обед, затем от 2 до 5 опять классы, и остальное время было свободное, т. е. предоставлялось делать, что угодно. Стеснений никаких не было. Хотя из Лицея никого никогда не пускали домой, однако обращение было до того свободно, что в саду лицеисты без опасения курили в присутствии надзирателя, должность которого исправлял до последнего времени Чириков, учитель рисования. После, по присоединении Гауэншильдовского пансиона, был ещё надзиратель — Калинич.

Директор Лицея был Малиновский, брат Алексея Фёдоровича, известного начальника Московского Архива.

При Лицее была библиотека, знаменитая тем, что принадлежала Вольтеру, у которого куплена Екатериною. Многие книги носят отметки знаменитого владельца. Воспитанники свободно могли ею пользоваться. «Основанием нашей Библиотеки (говорит профессор Я. Ханыков в отчёте о состоянии императорского Александровского Лицея, читанном на акте Лицея 12 июня 1850 (стр. 22), послужило, как известно, драгоценное собрание книг, подаренное Лицею его августейшим учредителем; некоторые из них находились в личном употреблении самого государя с его собственноручными замечаниями и отметками. В настоящее время библиотека содержит в себе 5.756 сочинений»[710].

Ученье было довольно лёгкое, энциклопедическое; особенной любви к наукам в Лицее не оказывалось, хотя воспитанники уважали преподавание и преподавателей[711].

Профессора Закона Божия и Богословия: сначала Музовский, отправленный после в Пруссию для обучения Александры Фёдоровны; потом Мансветов, человек строгий[712]*. Русской словесности Кошанский, воспитанник Московского Университетского пансиона.

Он же и профессор Латинского языка.

Греческий язык не преподавался.

Психологии — Куницын, после него Логики и Нравственной Философии — Галич.

Математических наук — Карцев. Немецкого языка — Гауэншильд. Французского — Будри; человек пожилых лет, брат знаменитого Марата, очень на него похожий лицом; он, с соизволения Екатерины II, переменил фамилию, страшную в летописях истории, и назвался Будри, по местечку, где он родился. Его класс был один из самых весёлых; переводил с воспитанниками Недоросля Фонвизина, переводя, прыгал, поддувал перушком, подобно Митрофанушке.

Особенного расположения к кому-нибудь из профессоров не было[713]. Профессора неаккуратно приезжали на лекции, затем, между прочим, что некоторые из них, например, Будри, преподававший во всех женских заведениях, жил в Петербурге.

В Лицее и Пансионе воспитанники устраивали театр и играли, но Пушкин и Дельвиг никогда не играли. Играли Нового Стерна, Чудаки[714].

Пушкин поступил в Лицей при самом его основании. Нащокин (который был одним годом его моложе) был в Пансионе Гауэншильда. Они часто видались и скоро подружились. Пушкин полюбил его за живость и остроту характера. Вообще Пушкин любил всех товарищей, врагов у него не было. Хотя у Пушкина в Пансионе был брат (Лев), но он хаживал в Пансион более для свидания с Нащокиным, чем с братом (глупый Нащокин, умный К.)

Экзамен, который (один раз) посетил Державин, был один из обыкновенных годичных, а не выпускной[715]. Об ласке Державина к Пушкину не было особенно говорено тогда.

В 1816 г. Лицей и церковь сгорели, и тотчас за этим выпустили воспитанников, в том числе и Пушкина, который, стало быть, не пробыл урочных 6 лет[716].

Нащокин вышел раньше Пушкина, не кончив курса, ещё не переведённый из Пансиона в Лицей. С тех пор надолго прекратились его сношения с Пушкиным, до самого 1828 г., когда в Москве началась самая тесная дружба.

Приезжая в Москву, Пушкин всегда останавливался у Нащокина и всегда радовался, что извозчики из почтамта умели найти его квартиру и привезти его к нему, несмотря на то, что он менял квартиры. Всего дольше он жил у старого Пимена, в доме <Иванцовой>[717].

Когда он приезжал к нему, они тотчас отправлялись в бани (Лепехинские, что были у Смоленского рынка) и там вдоволь наговаривались, так что им после не нужно было много говорить: в обществе они уже вполне понимали друг друга[718]. Вставал Пушкин довольно рано, никуда не выходил, покуда не встанет Нащокин, просыпавшийся довольно поздно, потому что засиживался в Английском клубе, куда Пушкин не ездил. Питая особенную к нему нежность, он укутывал его, отправляя в клуб, крестил.

Писать стихи Пушкин любил на отличной бумаге, в большом альбоме, который у него был с замком; ключ от него он носил при часах, на цепочке. Стихов своих нисколько не скрывал от Нащокина[719].

Роман «Дубровский» внушён был Нащокиным. Он рассказывал Пушкину про одного белорусского небогатого дворянина, по фамилии Островский (как и назывался сперва роман), который имел процесс с соседом за землю, был вытеснен из именья и, оставшись с одними крестьянами, стал грабить, сначала подьячих, потом и других. Нащокин видел этого Островского в остроге[720].

Сказку о Царе Салтане Пушкин написал в дилижансе, проездом из Петербурга в Москву[721].

Распорядителем суммы, вырученной за продажу сочинений Пушкина, был граф Строганов, один из душеприказчиков, поручивший это дело какому-то Отрешкову (из 250 — только 30 т.)[722]. После Пушкина осталось только 75 рублей денег и 60 тысяч долгу, уплаченного государем[723]. Из 75 на память взяли себе по 25 — Жуковский, Виельгорский[724] и Нащокин. Последнему же достался бумажник, архалук (подаренные в собрание Погодина), маска, отданная Сухотину, и часы, которые он уступил Гоголю[725].

Пушкин не любил Вяземского, хотя не выражал того явно; он видел в нём человека безнравственного, ему досадно было, что тот волочился за его женою, впрочем, волочился просто из привычки светского человека отдавать долг красавице[726]. Напротив, Вяземскую Пушкин любил[727].

Баратынский не был с ним искренен, завидовал ему, радовался клевете на него, думал ставить себя выше его глубокомыслием, чего Пушкин в простоте и высоте своей не замечал[728].

Октября 7

У М. П. Погодина было нечто вроде литературного вечера. От своих многочисленных занятий Погодин хотел на несколько часов оторваться и посвятить эти часы воспоминаниям о Пушкине. Такова была собственно цель собрания. Приглашены были издатель Пушкина, П. В. Анненков, которому именно Погодин хотел доставить случай узнать что-нибудь новое о покойном, ближайший друг последнего Нащокин, далее один из позднейших лицеистов Мей, я и ещё кое-кто, в том числе Г. Эраст Благонравов, который в начале вечера читал свою статью на Петербургские журналы — нечто талантливое, но несколько тривиальное.— Погодин, кажется, не достиг своей цели. Хотя и много было говорено о Пушкине, но мало нового, дело шло как-то вяло. Вот всё, что мною было узнано там. Нащокин и другие сообщили свои догадки о лицах, к которым есть обращения в стихотворении: 19 октября 1825 г. (т. III, стр. 16)[729]: «Он не пришёл, кудрявый наш певец» относится к молодому товарищу Пушкина по Лицею, Корсакову, брату известного президента Академии Дондукова (прибавлено от жениной фамилии)-Корсакова, который по выходе из Лицея уехал в Италию и там умер[730].

Следующие за тем две строфы относятся к моряку, тоже товарищу Пушкина по Лицею — теперь Контр-Адмиралу Матюшкину.

Далее в 9-й строфе стихи:

«О . . . . . . .  мой . . . . . . . . . .

Ты усладил изгнанья день печальный.

Ты в день его Лицея превратил»,

по догадке Нащокина, должны относиться к Гревницу[731].

Следующая за тем строфа обращена к Горчакову, как говорил мне прежде и Шевырёв[732].

Дальнейшее обращение относится к Дельвигу.

Мой брат родной по музе, по судьбам — Вильгельм (Кюхельбекер).

В поэме: Домик в Коломне (т. II, стр. 340) есть одно обращение, относящееся к г-же Зуровой, которая прежде была за графом Страйновским, а урождённая Буткевич (сообщил Нащокин).

Ответ Ф. Т.[733] (Туманскому), т. III, 59. Здесь говорится[734] о г-же Паниной, урождённой Пушкиной, сестре г-жи Зубковой, в которую Пушкин был влюблён[735]. Стихотворение написано в Москве. Нащокин замечал Пушкину, что стих: «„Нет, не агат в глазах у ней“ может означать, что у неё нет на глазах бельм[736] .

То Dawe esqr. (стр. 72)» «Рисуй Олениной черты»[737], по словам Погодина*****.

Превосходное стихотворение, начинающееся: «Когда твои младые лета» (стр. 83), по словам Нащокина, обращено к теперешней графине Закревской[738].

Мадона, написанная рукою Пушкина в альбоме Юрья Никитича Бартенева, по общему отзыву, относится к Наталье Николаевне, жене поэта[739].

На стр. 121 третьего тома, послание к Ш..ву есть послание к известному князю Шаликову[740]. Приведу здесь другое стихотворение Пушкина, относящееся к тому же лицу, которое я слышал от покойного учителя Рязанской Гимназии H. Н. Титова (впоследствии Инспектора Владимирской Гимназии):

Князь Шаликов, газетчик наш печальной,

Елегии семье своей читал,

А казачок огарок сальной

Пред ним со трепетом держал.

Вдруг он заплакал, зарыдал.

«Вот вы с него пример берите, дуры!» —

Князь дочерям своим сказал.

«Почто, о милое дитя натуры,

Слезой наполнился твой взор?»

(А мальчик отвечал),

«Мне хочется на двор!»[741]

На стр. 123: вероятно, к Пущину, лицейскому товарищу[742].

На стр. 131: к Всеволожскому[743].

На стр. 136: к графу Самойлову (по свидетельству Нащокина)[744].

На стр. 138: к Чаадаеву[745].

На стр. 154: к Давыдову Александру Львовичу, одному из трёх братьев. В их семействе, в селе Каменке, Пушкин гащивал. Тот же Давыдов есть и Фальстаф, см. т. XI[746].

На стр. 156: к Языкову[747].

Череп к Дельвигу[748].

Подражания Корану посвящены П. А. Осиповой, соседке Пушкина по Псковской деревне (сообщил Погодин).

Окончание Пророка: (219)

Восстань, восстань, пророк России,

В позорны ризы облекись,

Иди, и с вервием вкруг шеи (выи?)

…явись (от Погодина, то же сообщил и Хомяков)[749].

Вот Олин, божия коровка,

Вот Каченовскнй, злой паук,

Вот и Свиньин, Российский жук.

Вот Глинка, чёрная мурашка,

Вот Раич, мелкая букашка (242)[750].

Г. Мей, из слов которого можно было заключить, что он лицеист, сообщил, что, по преданию, на стенах лицейского карцера сохранялось несколько строф Руслана и Людмилы. Он же прочёл эпиграмму Пушкина на лицейского доктора Пешеля, где упоминается лакей Сазонов, который ходил за Пушкиным во время его болезни (этого не записал).

Он же прочёл другую эпиграмму:

К Смирдину как ни зайдёшь,

Ничего не купишь,

Иль Сенковского найдёшь,

Иль в Булгарина наступишь[751].

(Между прочим о Булгарине. T. Н. Грановский, познакомившийся с Пушкиным у Плетнёва, раз шёл с ним пешком с дачи в Петербург. Они говорили, и этот разговор Грановский причисляет к приятнейшим в своей жизни. Говоря о Булгарине, Пушкин сказал, что напрасно его слишком бранят, что где-нибудь в переулке он с охотою с ним встретится, но чтоб остановиться и вступить с ним в разговор на улице, на видном месте, на это он — Пушкин — никак не решится.)

Ещё эпиграмма, сообщённая тем же:

Поэт Неведомский, неведомый никем

Поет неведомо зачем.

Неведомский после этого оставил стихи, стал писать прозою и помещал статьи свои впоследствии у Пушкина в «Современнике»[752].

По словам того же, Татьяна в высшем обществе срисована с графини Строгановой, урождённой Кочубей[753].

Погодин говорит, что о первых годах литературной деятельности Пушкина многое можно узнать от Долгорукова, что женат на Шатиловой, и от Мазуриных[754].

Г. Мей говорит, что собрание ненапечатанных стихов Пушкина есть у Г. Тинькова, что живёт в Орловской губернии.— Демон относится к А. Раевскому, которого сестра за М. Ф. Орловым.

Нащокин сказал, что первые стихи Пушкин написал на французском языке ещё будучи 8 лет[755]. Пушкин, по его же словам, пользовался царскою милостью на пользу другим. Так, когда умер H. Н. Раевский, Пушкин выпросил его вдове (внучке знаменитого Ломоносова, как заметил Погодин) пенсион: Государь ей назначил 12.000 пенсиону[756]. Ещё выпросил прощения одному офицеру, который за то, что выпустил из-под надзору кн. Оболенского, был разжалован в солдаты и встретился с Пушкиным во время его путешествия в Арзрум[757].

Пушкин ввёл в обычай, обращаясь с царственными лицами, употреблять просто одно слово: государь. Когда наследник заметил ему, что он не Государь, Пушкин отвечал: Вы г. наследник, а отец ваш г. император. Его высочество Михаил Павлович любил шутить с Пушкиным, они говаривали о старинном оружии, об военном уставе, об Артикуле[758]. Государыню Пушкин очень любил, благоговел перед нею. Когда Пушкина перевезли из Псковской деревни в Москву, прямо в кабинет Государя, было очень холодно. В кабинете топился камин. Пушкин обратился спиною к камину и говорил с Государем, отогревая себе ноги; но вышел оттуда со слезами на глазах и был до конца признателен к Государю[759].

8-го Октября

На письме Нащокина к Пушкину, писанном в Туле 1834 года и находившемся в бумагах Пушкина[760], но по смерти его возвращённых Натальею Николаевною к Нащокину, рукою Пушкина, на обороте, написано:

Настоичка травная,

Настоичка тройная,

На зелья составная!

Удивительная!..

Вприсядку при народе

Тряхнул бы в хороводе

Под: Збранный Воеводе

Победительная!..[761]

Нащокин и жена его с восторгом вспоминают о том удовольствии, какое они испытывали в сообществе и в беседах Пушкина. Он был душа, оживитель всякого разговора. Они вспоминают, как любил домоседничать, проводил целые часы на диване между ними; как они учили его играть в вист, и как просиживали за вистом по целым дням; четвёртым партнёром была одна родственница Нащокина, невзрачная собою; над ней Пушкин любил подшучивать. Любя тихую домашнюю жизнь, Пушкин неохотно принимал приглашения, неохотно ездил на так называемые литературные вечера. Нащокин сам уговаривал его ездить на них, не желая, чтобы про него говорили, будто он его у себя удерживает. В пример милой весёлости Пушкина Нащокин рассказал следующий случай. Они жили у Старого Пимена, в доме Иванова. Напротив их квартиры жил какой-то чиновник, рыжий и кривой, жена у этого чиновника была тоже рыжая и кривая, сынишка — рыжий и кривой. Пушкин для шуток вздумал волочиться за супругой и любовался, добившись того, что та стала воображать, будто действительно ему нравится, и начала кокетничать. Начались пересылки: кривой мальчик прихаживал от матушки узнать у Александра Сергеевича который час и пр. Сама матушка с жеманством и принарядившись прохаживала мимо окон, давая знаки Пушкину, на которые тот отвечал преуморительными знаками. Случилось, что приехал с Кавказа Лев Сергеевич и привёз с собою красильный порошок, которым можно было совсем перекрасить волосы. Раз почтенные супруги куда-то отправились; остался один рыжий мальчик. Пушкин вздумал зазвать его и перекрасить. Нащокин, как сосед, которому за это пришлось бы иметь неприятности, уговорил удовольствоваться одним смехом.

В этот же раз Павел Войнович рассказал мне подробнее о возвращении Пушкина из Михайловского в 1826 г. Послан был нарочный сперва к Псковскому Губернатору с приказом отпустить Пушкина. С письмом Губернатора этот нарочный прискакал к Пушкину. Он в это время сидел перед печкою, подбрасывал дров, грелся. Ему сказывают о приезде фельдъегеря. Встревоженный этим и никак не ожидавший чего-либо благоприятного, он тотчас схватил свои бумаги и бросил в печь: тут погибли его записки (см. XI т.) и некоторые стихотворные пиесы, между прочим стихотворение Пророк, где предсказывались совершившиеся уже события 14 декабря[762]. Получив неожиданное прошение и лестное приглашение явиться прямо к императору, он поехал тотчас с этим нарочным и привезён был прямо в кабинет Государя. Камин. О разговоре с Государем Нащокин не помнит. Я было думал, что он скрывает от меня его, но он божится, что действительно не знает[763].

В это посещение Нащокин сообщил мне автографы писем Пушкина к нему и драгоценные письма, касающиеся последних дней поэта. Многого мы не говорили. Жена Нащокина между прочим сказывала, что много писем у них распропало, раздарено и пр. Одно письмо она даже раз встретила на сальной свечке: таково было небрежение, о котором теперь сами они вспоминают с горестью. Она же говорит, что недавно в одном журнале было напечатано известие: некто продал другому письмо Пушкина к Нащокину за 50 р. серебром, и содержание письма тоже напечатано[764].

Стихотворение: Е. Н. У.— …ковой, III, 168, написано к Ушаковой, в которую Пушкин был влюблён[765]; у них был тогда дом свой на Пресне. Теперь она за Наумовым[766].

Нащокин с умилением, чуть не со слезами вспоминает о дружбе, которую он имел с Пушкиным. Он уверен, что такой близости Пушкин не имел более ни с кем, уверен также, что ни тогда, ни теперь не понимают и не понимали, до какой степени была высока душа у Пушкина; говорит, что Пушкин любил и ещё более уважал его, следовал его советам, как советам человека больше него опытного в житейском деле. Горько пеняет он на себя, что, будучи так близок к великому человеку, он не помнил каждого слова его. Вообще степень доверия к показаниям Нащокина во мне всё увеличивается и теперь доверие моё переходит в уверенность. Он дорожит священною памятью и сообщает свои сведения осторожно, боясь ошибиться, всегда оговариваясь, если он нетвёрдо помнит что-либо.

Сведения о прошедшей жизни Булгарина, которыми Пушкин так искусно воспользовался в статье о Мизинчике[767], были получены им случайно. У Нащокина раз обедали князь Дадьян и полковник Владимир Николаевич Специнский, который в бытность свою в Остзейских провинциях был свидетелем всех пакостей Булгарина, тогда ещё ничтожного негодяя, и, услыхав его имя у Нащокина, рассказал его историю. Нащокин после просил Специнского повторить свой рассказ в присутствии Пушкина. У Нащокина обо всём этом написана коротенькая статейка[768].

Пушкину всё хотелось написать большой роман. Раз он откровенно сказал Нащокину: Погоди, дай мне собраться, я за пояс заткну Вальтер Скотта![769]

10 Октября

Вот воспоминание самого Пушкина о своём детстве, переданное Нащокину им самим. Семейство Пушкиных жило в деревне. С ними жила одна родственница, какая-то двоюродная или троюродная сестра Пушкина, девушка молодая и сумасшедшая. Её держали в особой комнате. Пушкиным присоветовали, что её можно вылечить испугом. Раз Пушкин-ребёнок гулял по роще. Он любил гулять, воображал себя богатырём, расхаживал по роще и палкою сбивал верхушки и головки растений. Возвращаясь домой после одной из прогулок, на дворе он встречает свою сумасшедшую сестру, растрёпанную, в белом платье, взволнованную. Она выбежала из своей комнаты. Увидя Пушкина, она подбегает к нему и кричит: Mon frère, on me prend pour un incendie.

Дело в том, что для испуга к ней в окошко провели кишку пожарной трубы и стали поливать её водою. Пушкин, видно, знавший это, спокойно и с любезностью начал уверять её, что её сочли не за пожар, а за цветок, что цветы также поливают[770].

У Пушкина был ещё, кроме Льва, брат, который умер в малолетстве. Пушкин вспоминал, что он перед смертью показал ему язык. Они прежде ссорились, играли; и, когда малютка заболел, Пушкину стало его жаль, он подошёл к кроватке с участием; больной братец, чтобы подразнить его, показал ему язык и вскоре затем умер (См. рассказ Шевырёва; вероятно, это тот самый брат)[771].

Следующий рассказ относится уже к совершенно другой эпохе жизни Пушкина. Пушкин сообщал его за тайну Нащокину и даже не хотел на первый раз сказать имени действующего лица, обещал открыть его после.— Уже в нынешнее царствование, в Петербурге, при дворе была одна дама, друг императрицы, стоявшая на высокой степени придворного и светского значения[772]. Муж её был гораздо старше её, и, несмотря на то, её младые лета не были опозорены молвою <не было человека, к которому бы она питала>[773]; она была безукоризненна в общем мнении любящего сплетни и интриги света. Пушкин рассказал Нащокину свои отношения к ней по случаю их разговора о силе воли. Пушкин уверял, что <в> при необходимости можно удержаться от обморока и изнеможения, отложить их до другого времени. Эта блистательная, безукоризненная дама, наконец, поддалась обаяниям поэта и назначила ему свидание в своём доме. Вечером Пушкину удалось пробраться в её великолепный дворец; по условию он лёг под диваном в гостиной и должен был дожидаться её приезда домой. Долго лежал он, теряя терпение, но оставить дело было <нев> уже невозможно, воротиться назад — опасно[774]. Наконец, после долгих ожиданий он слышит, подъехала карета. В доме засуетились. Двое лакеев внесли канделябры и осветили гостиную. Вошла хозяйка в сопровождении какой-то фрейлины: они возвращались из театра или из дворца. Чрез несколько минут разговора фрейлина уехала в той же карете. Хозяйка осталась одна. «Etez-vous là?»[775], и Пушкин был перед нею. Они перешли в спальню. Дверь была заперта; густые, роскошные гардины задёрнуты. Начались восторги сладострастия. Они играли, веселились. Пред камином была разостлана пышная полость из медвежьего меха. Они разделись донага, вылили на себя все духи, какие были в комнате, ложились на мех… Быстро проходило время в наслаждениях. Наконец, Пушкин как-то случайно подошёл к окну, отдёрнул занавес и с ужасом видит, что уже совсем рассвело, уже белый день. Как быть? Он наскоро, кое-как оделся <смущённая хоз>, поспешая выбраться. Смущённая хозяйка ведёт его к стеклянным дверям выхода, но люди уже встали. У самых дверей они встречают дворецкого, Итальянца <печки уже топят>. Эта встреча до того поразила хозяйку, что <она> ей сделалось дурно; она готова была лишиться чувств, но Пушкин, сжав ей крепко руку, умолял её отложить обморок до другого времени, а теперь выпустить его как для него, так и для себя самой. Женщина преодолела себя. В своём критическом положении они решились прибегнуть к посредству третьего. Хозяйка позвала свою служанку, старую, чопорную француженку, уже давно одетую, и (нрзб) ловкою в подобных случаях. К ней-то обратились с просьбою провести из дому. Француженка взялась. Она свела Пушкина вниз, прямо в комнаты мужа. Тот ещё спал. Шум шагов его разбудил. Его кровать была за ширмами. Из-за ширм он спросил; «Кто здесь?» — «Это — я»,— отвечала ловкая наперсница и провела Пушкина в сени, откуда он свободно вышел: если б кто его здесь и встретил, то здесь его появление уже не могло быть предосудительным. На другой же день Пушкин предложил Итальянцу-дворецкому золотом 1000 руб., чтобы он молчал, и хотя он отказывался от платы, но Пушкин принудил его взять.— Таким образом всё дело осталось тайною. Но блистательная дама в продолжение четырёх месяцев не могла без дурноты вспомнить об этом происшествии[776]*43.

Вот, по рассказу и уверению Нащокина, самые верные обстоятельства, бывшие причиною дуэли Пушкина. Дантес, красавец собою, ловкий юноша, чуть не дитя, приехал в Петербург и был принят прямо офицером в лейб-гвардию — почёт почти беспримерный и для людей самых лучших русских фамилий. Уже и это не нравилось Пушкину[777]. Дантес был принят в лучшее общество, где на него смотрели, как на дитя, и потому многое ему позволяли, например, он прыгал на стол, на диваны, облакачивался головою на плеча дам и пр. Дом Пушкина, где жило три красавицы: сама хозяйка и две сестры её, Катерина и Александра, понравился Дантесу, он любил бывать в нём. Но это очень не нравилось старику, его усыновителю, барону Геккерну, посланнику Голландскому. Подлый старик был педераст и начал ревновать красавца Дантеса к Пушкиным. Чтобы развести их, он выдумал, будто Дантес волочится за женою Пушкина. После объяснения Пушкина с Дантесом последний женился на Катерине Николаевне. Кажись бы, дело кончено. Но Геккерн продолжал сплетничать, руководил поступками Дантеса, объяснял их по-своему и, наконец, пустил в ход анонимные письма. Исход известен. Таким образом, несчастный убийца был убийцею невольным. Когда кровавое дело совершилось, он говорил, что готов собственною кровью смыть преступление, просил, чтоб его разжаловали в солдаты, послали на Кавказ. Государь император, не желая слушать никаких объяснений, приказал ему немедленно выехать. Жена его, умершая недавно, уехала с ним. Сам Дантес теперь в Париже. Он принадлежит партии легитимистов <Геккерн умер, оставив ему своё наследство>[778].

А. И. Васильчикова, свидетельница всех этих событий, сообщает ещё следующее: Жена Пушкина, безвинная вполне, имела неосторожность обо всём сообщать мужу и только бесила его. Раз они возвращались из театра. Старик Геккерн, идя позади, шепнул ей, когда же она склонится на мольбы его сына? Наталья Николаевна побледнела, задрожала. Пушкин смутился; на его вопрос она ему передала слова, её поразившие. На другой же день он написал к Геккерну своё резкое и дерзкое письмо[779]. Дантес, который после этого должен был <драться за> защищать себя и своего усыновителя, отправился к графу Строганову (отцу Сергея Григ.); этот Строганов был старик, пользовавшийся между аристократами особ[енным] уважением, отличавшийся отличным знанием всех правил аристократической чести, одним словом, был органом общественного мнения в большом свете. Этот-то старец объявил Дантесу решительно, что за оскорбительное письмо непременно должно драться, и дело было решено[780].— В анонимных письмах участвовал ещё и Гагарин, удалившийся после на Запад и перешедший в Иезуиты[781]*46.

Пушкин был человек самого многостороннего знания и огромной начитанности[782]. Известный египтолог Гульянов, встретясь с ним у Нащокина, не мог надивиться, как много он знал даже по такому предмету, каково языковедение. Он изумлял Гульянова своими светлыми мыслями, меткими, верными замечаниями. Раз, Нащокин помнит, у них был разговор о всеобщем языке. Пушкин заметил между прочим, что на всех языках в словах, означающих свет, блеск, слышится буква л.

В этот же вечер мы перебирали с Нащокиным XI том[783]. Рославлев, как говорил сам Пушкин, был написан для того, что Пушкину не нравился характер Полины в романе Загоскина: она казалась ему слишком опошленною; ему хотелось представить, как он изобразил бы её. Весь рассказ вымышлен[784].

(Четыре рассказа 3…..) — рассказы Натальи Кириловны Загряжской, старухи, статс-дамы.

Фальстаф (стр. 170) — А. Л. Давыдов, <у> к которому Пушкин <гостил> ездил в его деревню Каменку из Одессы, посланный собирать сведения о саранче (см. рассказы Горчакова)[785].

Анекдот (стр. 173) о Д. и Б.— о Дельвиге и Булгарине. Дельвиг вызвал Булгарина на дуэль. <Плетнёв> Рылеев должен был быть секундантом у Б. Нащокин — у Дельвига. Б. отказался. Дел. послал ему ругательное письмо за подписью многих лиц.

Стр. 174 — 100.000 — какой-то тамошний чиновник[786].

Отрывки биографии***— самого Нащокина[787]. Он показывал мне свои записки, которые Пушкин сократил и переделал в этих маленьких отрывках.

Стр. 200. Лейтон придворный Лейб-медик, следовательно, писано в Петербурге[788].

16 Октября

По словам Нащокина и жены его, Пушкин был исполнен предрассудков суеверия, исполнен веры в разные приметы. Засветить три свечки, пролить прованское масло (что раз он и сделал за обедом у Нащокина, и <после этого> сам смутился этою дурною приметою) и проч.— для него предвещало несчастие. В Петербург раз приехала гадательница Киргоф. Никита и Александр Всеволодские и Мансуров (Павел), актёр Сосницкий и Пушкин отправились к ней (она жила около Морской). Сперва она раскладывала карты для Всеволодского и Сосницкого. После них Пушкин попросил её загадать и про него. Разложив карты, она с некоторым изумлением сказала: О! Это голова важная! Вы человек не простой! (т. е. сказала в этом смысле, потому что, вероятно, она не знала по-русски. Слова её поразили Всеволодского и Сосницкого, ибо действительно были справедливы). Она, между прочим, предвещала ему, что он умрёт или от белой лошади, или от белой головы (Weisskopf). После, Пушкин в Москве перед женитьбой, думая отправиться в Польшу, говорил, что, верно, его убьёт Вейскопф, один из польских мятежников, действовавших в тогдашнюю войну[789]. Нащокин сам не менее Пушкина мнителен и суеверен. Он носил кольцо с бирюзой против насильственной смерти. В последнее посещение Пушкина (весною 1836 г.) Нащокин настоял, чтобы Пушкин принял от него такое же кольцо от насильственной смерти. Нарочно было заказано оно; его долго делали, и Пушкин не уехал, не дождавшись его: оно было принесено в 1 ночи, перед самым отъездом Пушкина в Петербург. Но этот талисман не спас поэта: по свидетельству Данзаса, он не имел его во время дуэли, а на смертном одре сказал Данзасу, чтобы он подал ему шкатулку, вынул из неё это бирюзовое кольцо и отдал Данзасу, прибавивши: «оно от общего нашего друга»[790]. Сам Пушкин носил сердоликовый перстень. Нащокин отвергает показание Анненкова, который говорил мне, что с этим перстнем (доставшимся Далю) Пушкин соединял своё <верование> поэтическое дарование: с утратою его должна была утратиться в нём и сила поэзии[791]**54.

Нетерпеливость Пушкина, потребность быстрой смены обстоятельств, вообще пылкий характер его выражается между прочим и в том, что он хотел было совсем оставить свою женитьбу и уехать в Польшу единственно потому, что свадьба по денежным обстоятельствам не могла скоро состояться (NB. Венчание происходило у Старого Вознесения на Никитской). Нащокин был постоянно против этого. Он даже имел с ним горячий разговор по этому случаю, в доме кн. Вяземского. Намереваясь отправиться в Польшу, Пушкин всё напевал Нащокину: «Не женись ты, добрый молодец, а на те деньги коня купи»[792].

Рассказ Данзаса <жене Нащокина>. Отправляясь на дуэль за Новой Деревней на Чёрную речку, Пушкин встретил на Каменном мосту Данзаса, посадил его к себе в экипаж и на вопрос: куда? за чем? отвечал, что после узнает. Данзас догадался. Он хотел как-нибудь дать знать проходящим о цели их поездки (выронял пули, чтоб увидали и остановили). Дорогою они встретили <жену> Наталью Николаевну, которая возвращалась с гулянья. Всю дорогу Пушкин молчал. Когда потом он был привезён в карете раненый, Данзас тотчас прямо пошёл в спальню к жене. Та удивилась, что он зашёл к ней в эту комнату. «Александр Сергеевич нездоров!» — отвечал он. Жена <тот> вскрикнула: «Верно, он умер!» — и бросилась к нему.

17 Октября

Вот отношения Пушкина к царю и ко двору. Кроме разговора по приезде из Михайловского <с царём у него было ещё следующее столкновение>, Пушкин ещё писал к царю. Во время Турецкой кампании, когда царя в Петербурге не было, кто-то из офицеров переписал и снова пустил в ход Гаврилиаду. Она попалась в руки к какому-то лицу, который донес об ней Синоду. Синод потребовал, чтоб нашли автора. Петербургский генерал-губернатор послал за Пушкиным (Эти обстоятельства Нащокин слышал не от самого Пушкина, который не любил вспоминать Гаврилиаду), а от некоего Муханова, который был адъютантом у ген.-губернатора[793]. Сначала Пушкин отозвался, что не один он писал и чтоб его не беспокоили. Но губернатор послал за ним вторично. Тут Пушкин сказал, что он не может отвечать на этот допрос, но так как Государь позволил ему писать к себе (стало быть у них были разговоры), то он просит, чтобы ему дали объясниться с самим царём. Пушкину дали бумаги, и он у самого губернатора написал письмо к царю. Вследствие этого письма государь прислал приказ прекратить преследование, ибо он сам знает, кто виновник этих стихов[794].

Пушкин очень любил царя и всё его семейство[795]. Императрица удивительно как ему нравилась; он благоговел перед нею, даже имел к ней какое-то чувственное влечение. Но он отнюдь не доискивался близости ко двору. Когда он приехал с женою в Петербург, то они познакомились со всею знатью (посредницею была Загряжская). Графиня Нессельроде, жена министра, раз без ведома Пушкина взяла жену его и повезла на небольшой <придворный> Аничковский вечер: Пушкина очень понравилась императрице. Но сам Пушкин ужасно был взбешён этим, наговорил грубостей графине и между прочим сказал: «Я не хочу, чтоб жена моя ездила туда, где я сам не бываю». Слова эти были переданы, и Пушкина сделали камер-юнкером. Но друзья, Виельгорский и Жуковский, должны были обливать холодною водою нового камер-юнкера: до того он был взволнован этим пожалованием![796] Если б не они, он, будучи вне себя, разгоревшись, с пылающим лицом, хотел идти во дворец и наговорить грубостей самому царю. Впоследствии (как видно из письма к Нащокину) он убедился, что царь не хотел его обидеть, и успокоился. Но камер-юнкерского мундира у него не было[797]. Многие его обвиняли в том, будто он домогался камер-юнкерства. Говоря об этом, он сказал Нащокину, что мог ли он добиваться, когда три года до этого сам Бенкендорф предлагал ему камергера, желая его ближе иметь к себе, но он отказался, заметив: «Вы хотите, чтоб меня также упрекали, как Вольтера!» — «Мне не камер-юнкерство дорого, говорил он Нащокину, дорого то, что на всех балах один царь да я ходим в сапогах, тогда как старики вельможи в лентах и в мундирах». Пушкину действительно позволялось являться на балы в простом фраке, что, конечно, оскорбляло природную знать[798].

Будучи членом Академии Русской Словесности (жетоны академии он приваживал к Нащокину), Пушкин сильно добивался быть членом Академии Наук, но Уваров не допускал его, и это было одною из причин их неудовольствия[799].

Великий Гёте, разговорившись с одним путешественником об России и слыша о Пушкине, сказал: «Передайте моему собрату вот моё перо». Пером этим он только что писал. Гусиное перо великого поэта было доставлено Пушкину. Он сделал для него красный сафьянный футляр, на котором было <надписано> напечатано: Перо Гёте, и дорожил им[800].

Ни наших Университетов, ни наших театров Пушкин не любил. Не ценил Каратыгина, нижé Мочалова. С Сосницким был хорош.

Пушкин был великодушен, щедр на деньги. Бедному он не подавал меньше 25 рублей. Но он как будто старался быть скупее и любил показывать, будто он скуп. Перед свадьбою ему надо было сшить фрак. Не желая расходоваться, он не сшил его себе, а венчался и ходил во фраке Нащокина. В этом фраке, кажется, он и похоронен.

Натура могучая, Пушкин и телесно был отлично сложён, строен, крепок, отличные ноги. В банях, куда езжал с Нащокиным тотчас по приезде в Москву, он, выпарившись на полке, бросался в ванну со льдом и потом уходил опять на полок. К концу жизни у него уже начала показываться лысина, и волосы его переставали виться.

Почти все произведения Пушкина были слышаны Нащокиным от него самого, ещё до печати. Между прочим, читая Бориса Годунова, на сцене у фонтана, Пушкин сказывал ему, что эту сцену он сочинил, едучи куда-то на лошади верхом. Приехав домой, он не нашёл пера, чернила высохли, это его раздосадовало, и сцена была записана не раньше, как недели через три; но в первый раз сочинённая им, она, по собственным его словам, была несравненно прекраснее.— (И тайные стихи обдумывать люблю…[801])

Нащокин помнит также, Пушкин говорил ему, что ему хотелось написать стихотворение или поэму, где выразить это непонятное желание человека, когда он стоит на высоте, броситься вниз. Это его занимало.

(1,218): Во всех альбомах притупивший,

St.-P…, твои карандаши[802].

Сен-При, Лейб-Гусарский офицер, рисовавший на всех карикатуры (кончил самоубийством в Италии вследствие договора с одним Англичанином, который обязывался уплатить все его долги, если он застрелится).

В бытность Пушкина у Нащокина в Москве к ним приезживал Ден<ис> Вас<ильевич> Давыдов. С живейшим любопытством, бывало, спрашивал он у Пушкина: «Ну что, Александр Сергеевич, нет ли чего новенького?» — «Есть, есть»,— приветливо говаривал на это Пушкин и приносил тетрадку или читал ему что-нибудь наизусть. Но всё это без всякой натяжки, с добродушною простотою.

4 Ноября

По словам Нащокина, Гоголь никогда не был близким человеком к Пушкину. Пушкин, радостно и приветливо встречавший всякое молодое дарование, принимал к себе Гоголя, оказывал ему покровительство, заботился о внимании к нему публики, хлопотал лично о постановке на сцену Ревизора, одним словом, выводил Гоголя в люди.— Нащокин никак не может согласиться, чтобы Гоголь читал Пушкину свои Мёртвые души (см. Переписку, стр. 145). Он говорит, что Пушкин всегда рассказывал ему о всяком замечательном произведении. О Мёртвых же душах не говорил. Хвалил он ему Ревизора, особенно Тараса Бульбу. О сей последней пьесе Пушкин рассказывал Нащокину, что описание степей внушил он. Пушкину какой-то знакомый господин[803] очень живо описывал в разговоре степи. Пушкин дал случай Гоголю послушать и внушил ему вставить в Бульбу описание степи. От себя прибавлю, что здесь, верно, есть недоразумение и много можно сделать вопросов. Иначе, что за лгун Гоголь перед публикой.— Нащокин, уважая талант Гоголя, не уважает его как человека, противопоставляя его искание эффектов, самомнение — простодушию и доброте безыскусственности Пушкина — в этом он, конечно, до некоторой степени прав[804].

Отношения*** к жене Пушкина[805]. Сам Пушкин говорил Нащокину, что*** как офицеришка ухаживает за его женою; нарочно по утрам по нескольку раз проезжает мимо её окон, а в вечеру на балах спрашивает, отчего у неё всегда шторы опущены.— Сам Пушкин сообщал Нащокину свою совершенную уверенность в чистом поведении Натальи Николаевны.

Выписки и заметки, которые я счёл нужным сделать, по прочтении писем Нащокина к Пушкину, благосклоннно сообщённых мне первым. Сии письма Наталья Николаевна по смерти мужа обратно доставила Нащокину[806].

В письме от 9 июля 1831 : «Между прочим был приезжий из провинции, который сказывал, что твои стихи не в моде, а читают нового поэта, и кого бы ты думал,— его зовут Евгений Онегин».— «Моё почтение Натальи Николаевне. Очень много говорят о Ваших прогулках по Летнему Саду — я сам заочно утешаюсь и живо представляю себе Вас гуляющих — нечего сказать, очень, очень хорошо. Вам скучно в Царском Селе; будет весело скоро. Прошу всенижайше Наталью Николаевну и тогда для меня оставить уголок в своей памяти».— «Я точно с тобой в кабинете, стою и молчу и…»

У Пушкина был дальний родственник, некто Оболенский, человек без правил, но не без ума. Он постоянно вёл игру. Раз Пушкин, в Петербурге (жил тогда на Чёрной речке; дочери его Марье тогда было не больше 2 лет)[807] не имел вовсе денег; он пешком пришёл к Оболенскому просить взаймы. Он застал его за игрою в банк. Оболенский предлагает ему играть. Не имея денег, Пушкин отказывается, но принимает вызов Оболенского играть пополам. По окончании игры Оболенский остался в выигрыше большом и по уходе проигравшего, отсчитывая Пушкину следующую ему часть, сказал: «Каково! Ты не заметил, ведь я играл наверное!» Как ни нужны были Пушкину деньги, но, услышав это, он, как сам выразился, до того пришёл вне себя, что едва дошёл до двери и поспешил домой.

23 Ноября

Вера Александровна Нащокина рассказала мне ещё следующее о Пушкине. Когда Пушкин жил у них (в последний приезд его в Москву), она часто играла на гитаре, пела. К ним ходил тогда шут Еким Кирилович Загряцский. Он певал песню, которая начиналась так:

Двое сани с подрезами.

Одни писанные;

Дай балалайку, дай гудок.

Пушкину очень понравилась эта песня; он переписал её всю для себя своею рукою, и хотя вообще мало пел, но эту песню тянул с утра до вечера.

24 Ноября

Пиковую даму Пушкин сам читал Нащокину и рассказывал ему, что главная завязка повести не вымышлена. Старуха-графиня — это Нат<алия> Петровна Голицына[808], мать Дм<итрия> Владимировича, Московского Ген.-Губернатора, действительно жившая в Париже в том роде, как описал Пушкин. Внук её, Голицын, рассказывал Пушкину, что раз он проигрался и пришёл к бабке просить денег. Денег она ему не дала, а сказала три карты, назначенные ей в Париже С.-Жерменем. «Попробуй»,— сказала бабушка. Внучек поставил карту и отыгрался.— Дальнейшее развитие повести всё вымышлено. Нащокин заметил Пушкину, что графиня не похожа на Голицыну, но что в ней больше сходства с Н. Кирил. Загряжскою, другою старухою. Пушкин согласился с этим замечанием и отвечал, что ему легче было изобразить Голицыну, чем Загряжскую, у которой характер и привычки были сложнее[809].

В сентябре 1852 г. я пробыл 11 суток в Москве и два раза навещал Нащокина. Как ни жалуется он на ослабление памяти, на трудность припоминать и обращаться к драгоценным связям своим с Пушкиным — что всегда <по словам> его <вредно для его здо> расстроивает, однако и этот раз кое-что удалось узнать. Нащокин повторяет, что покойник был не только образованнейший, но и начитанный человек. Так, он очень хорошо помнит, как он почти постоянно держал при себе в карманах одну или две книги, и в свободное время, затихнет ли разговор, разойдётся ли общество, после обеда — принимался за чтение. Читая Шекспира, он пленился его драмой: Мера за меру, хотел сперва перевести её, но оставил это намерение, не надеясь, чтобы наши актёры, которыми он не был вообще доволен, умели разыграть её. Вместо перевода, подобно своему Фаусту, он передал Шекспирово создание в своём Анджело. Он именно говорил Нащокину: «Наши критики не обратили внимания на эту пиесу и думают, что это одно из слабых моих сочинений, тогда как ничего лучше я не написал»[810].

Стихи к пастырю церкви действительно написаны были к Филарету[811]. Нащокин полагал, не к Державину ли, обер-священнику, с которым, он помнит, Пушкин был в каких-то сношениях; но в 1831 году Державина уже не было в живых. Шевырёв разрешил моё недоумение. Он спрашивал о том у самого высокопреосвященного, который подтвердил дело и ласково улыбнулся, когда Шевырёв ему стал говорить о том.

Поэта Державина Пушкин не любил, как человека, точно так, как он не уважал нравственных достоинств в Крылове. Пушкин рассказывал, что знаменитый лирик в Пугачёвщину сподличал, струсил, и предал на жертву одного коменданта крепости, изображённого в Капитанской Дочке под именем Миронова. Разумеется, он ставил высоко талант Державина и, как помнит Павел Войнович, восхищался особенно его «Вельможею»[812].

Нащокин беспрестанно повторяет, что на Пушкина много сочиняют и про него выдумывают. Так, анекдот о 1-м Апреле, рассказанный у Горчакова, сущая выдумка[813]70. Нащокину раз предлагали нарисовать в альбом; он поручил это сделать своему знакомому и, чтобы не присвоить себе чужого дела, подписался: «П. Нащокин. 1 Апреля»

Горчаков слышал о том от него самого и по забывчивости или иначе как-нибудь приписал это Пушкину.

Ответ Филарета был напечатан в Звёздочке (1848, старш. возраста, № 10), разумеется, без обозначения автора:

Не напрасно, не случайно

Жизнь от бога мне дана.

Не без воли бога тайной

И на казнь осуждена.

Сам я своенравной властью

Зло из тёмных бездн воззвал,

Душу сам наполнил страстью,

Ум сомненьем взволновал.

Вспомнись мне забытый мною,

Просияй сквозь мрачных дум,

И созиждется тобою

Сердце чисто, правый ум!

8 Марта 1853 г.

<В Апреле> Весною 1836 г. Пушкин приехал в Москву из деревни. Нащокина не было дома. Дорогого гостя приняла жена его. Рассказывая ей о недавней потере своей, Пушкин, между прочим, сказал, что когда рыли могилу для его матери в Святогорском монастыре, он смотрел на работу могильщиков и, любуясь песчаным, сухим грунтом, вспомнил о Войныче (так он звал его иногда): «Если он умрёт, непременно его надо похоронить тут; земля прекрасная, ни червей, ни сырости, ни глины, как покойно ему будет здесь лежать».— Жена Нащокина очень опечалилась этим рассказом, так что сам Пушкин встревожился и всячески старался её успокоить, подавал воды и пр.[814]71

Пушкин несколько раз приглашал Нащокина к себе в Михайловское и имел твёрдое намерение совсем его туда переманить и зажить с ним вместе и оседло.

Жжонку называл Бенкендорфом, потому что она, подобно ему, имеет полицейское, усмиряющее и приводящее всё в порядок влияние на желудок.

Примечания

См. примеч. к публикациям писем Пушкина к Нащокину и Нащокина к Пушкину на с. 275—279, 312 наст. изд.

Тексты примечаний к настоящей записи Бартенева принадлежат частично самому Бартеневу, частично С. А. Соболевскому и М. Н. Лонгинову, которых Бартенев знакомил с воспоминаниями Нащокина.

Рассказы разных лиц

М<осква>. 1853. 30 Окт.

Бодянский <рассказывал> передавал своё студенческое воспоминание. В конце Сентября 1833 года в доме старого Университета (где теперь в библиотеке читальная зала) был на лекции у Давыдова Пушкин (сидел на креслах). По окончании её взошёл в аудиторию Каченовский, и, вероятно, по поводу самой лекции заговорили о Слове о полку Игореве. Тогда Давыдов заставлял студентов разбирать древние памятники. Обращаясь к Каченовскому, Давыдов сказал, что ему подано весьма замечательное исследование, и указал на Бодянского, который, увлечённый Каченовским, доказывал тогда подложность Слова. Услыхавши об этом, Пушкин с живостью обратился к Бодянскому и спросил: «А скажите, пожалуйста, что значит слово харалужный?» Не могу объяснить. Тот же ответ на вопрос о слове «стрикусы». Когда Пушкин спросил его о слове кмет, Бодянский сказал, что, вероятно, слово это малороссийское от кметыти и может значит примета. «То-то же,— говорил Пушкин,— никто не может многих слов объяснить, и не скоро ещё объяснят». Через день Пушкин обходил весь Университет вместе с Уваровым и потом скоро уехал[815].

Доселе ещё не разыскано, какие первые стихи написал Пушкин на Русском языке. Перебирая труды Об<щест-ва> Л<юбителей> Р<оссийской> С<ловесности>, я встретил там стихи На смерть Кутузова и под ними подпись Пушкин[816]. Но, по уверению <С. Д.> Полторацкого, они принадлежат Алексею Пушкину, о чём Полторацкий знает, кажется, от самого автора или от его родственников. Полторацкий насчитал до 9 (если не более) Пушкиных-писателей. Про этого Алексея говорит Василий Львович в стихах, напечатанных в «Московском Телеграфе» 1827 г., за ноябрь № 22 (Послание к***):

Бывал и я забав душой

И Пушкин Алексей, товарищ верный мой.

Со мною выходил на сцену:

Бывало, воспевал на лире я Климену;

Стихов моих он не любил,

Но он любил играть комедию со мною;

Он вздором часто нас смешил

И ум соединял с блестящей остротою,

Его уж нет!.. я жив! и пр.

Баратынский сказывал Елагиным (Н. А.), что стихотворение: Не дай мне Бог сойти с ума, напечатано без конца. Было ещё две строфы, где выражалась несвязность мыслей сумасшедшего. Издатели, не поняв этого, искали смысла в этих стихах и, как бессмысленные, откинули[817].

Жуковский в Белёве (1837, 26 июля) рассказывал Елагиным о дуэли и смерти Пушкина и, между прочим, говорил, что из бумаг покойного всё, относившееся до Петра, царь приказал доставить в свой кабинет.

Живя в Михайловском, Пушкин написал письмо к императору Александру и просил его о дозволении отправиться за границу для того-де, что он страдает аневризмом серда, и ему необходимо заграничное лечение. Государь в ответ приказал сказать ему, что от этой болезни можно вылечиться и в России. Дали об этом знать его родителям, жившим тогда в Спб., и они через Жуковского просили Ив<ана> Фил<иповича> Мойера, в то время очень известного профессора Анатомии в Дерптском Университете, съездить в Михайловское для произведения надлежащей операции; прислали ему для того и коляску. Мойер спросил позволение на отъезд у Ливена, который тотчас дал ему оное, готовился в путь, как вдруг получил от своего будущего пациента письмо на французском языке, в котором он его умолял ради самого Бога не ехать к нему, уверяя, что он сам желает смерти и не решается ни на какую операцию. Дело тем и кончилось. Впоследствии, когда Мойер встречался с Пушкиным у Жуковского, он был очень с ним любезен, но об этом не поминал ни слова. Письмо Пушкина Мойер затерял.— Слышано от самого Ивана Филиповича[818].

(Июля 11. 1854. С. Бунино).

П. В. Киреевский в июне 1835 г. прожил несколько недель в Спб. и через Жуковского познакомился с Пушкиным. Он часто видал его у Жуковского и один раз вместе с последним был у Пушкина. Киреевский хорошо помнит большую комнату, со шкапами по бокам и с длинным столом посередине, заваленным бумагами. Пушкин читал Жуковскому своё письмо к Бенкендорфу, которого просил о позволении выехать из Спб., где ему очень было тяжело жить. Рассказами своими о Петре Пушкин удивлял Жуковского.

В 1835 г. (sic), в Июле или Августе, П. В. Киреевский был в Петербурге, вместе с Жуковским, у Пушкина. Он говорил им, между прочим, о своём сильном желании совсем оставить Петербург и уехать совсем в деревню. Он хлопотал об отпуске и читал Жуковскому просьбу свою о том к Бенкендорфу.— Пушкин с великою радостью смотрел на труды Киреевского, перебирал с ним его собрание, много читал из собранных им песен и обнаруживал самое близкое знакомство с этим предметом. Ещё прежде, через Соболевского, он доставил Киреевскому тетрадку Псковских песен, записанных с голоса, частью собственною рукою Пушкина, частью другою рукою (около 40 пес.)[819].

Когда Евгений (теперь Ярославский) был архиепископом Псковским и посетил Святогорский монастырь, к нему внезапно явился с ярмарки Пушкин в одежде русского мужика, чем очень удивил преосвященного[820].

Обещая Киреевскому собранные им песни, Пушкин прибавил: «там есть одна моя, угадайте!» Но Киреевский думает, что он сказал это в шутку, ибо ничего поддельного не нашёл в песнях этих[821].

Покойница Екатерина Афанасьевна Протасова (мать Воейковой) рассказывала (как говорил мне Н. А. Елагин), что Пушкину вдруг вздумалось приволокнуться за женой Карамзина. Он даже написал ей любовную записку. Екатерина Андреевна, разумеется, показала её мужу Оба расхохотались и, призвавши Пушкина, стали делать ему серьёзные наставления. Всё это было так смешно и дало Пушкину такой удобный случай ближе узнать Карамзиных, что с тех пор он их полюбил, и они сблизились[822].

Накануне свадьбы Пушкин позвал своих приятелей на мальчишник, приглашал <особыми> записочками. Собралось обедать человек 10, в том числе были Нащокин, Языков, Баратынский, Варламов, кажется, Елагин (Алексей Андреевич) и пасынок его Иван Васильевич Киреевский. По свидетельству последнего, Пушкин был необыкновенно грустен, так что гостям даже было неловко. Он читал свои стихи Прощание с молодостью, которых после Киреевский не видал в печати. Пушкин уехал <перед> вечером к невесте. Но на другой день, на свадьбе, все любовались весёлостью и радостью поэта и его молодой супруги, которая была изумительно хороша[823].

В начале 1827 года Пушкин жил в Москве. Здесь на Масленице встретил его на Итальянском спектакле (в доме Апраксина, что теперь 2-й корпус) Вигель, потом он у него бывал в квартире Соболевского (Собачья площадка). Тогда в Москве читал лекции о Французской поэзии некто Decamp (обожатель В. Гюго и новейшей школы и отвергавший авторитеты Буало, Расина и проч.). Эти лекции читались в зале М. П. Солнцева, дяди Пушкина по Елизавете Львовне. Авдотья Петровна Елагина по знакомству с Декампом взяла билет и ездила слушать. В самую первую лекцию она встретила там Пушкина, который подсел к ней и во всё время чтения смеялся над бедным французом и притом почти вслух. Это совсем уронило лекции. Декамп принужден был не докончить курса, и после долго в этом упрекали Пушкина[824].

Примечания

Рассказы о Пушкине.— С. 49—54.

От кн. Ек<атерины> Алекс<еевны> Долгорукой.

Москва. 1859, 31 марта[825]

Любопытно происхождение тёщи Пушкина, Натальи Ивановны Гончаровой. Отец её Загряжский, богатый помещик и владелец села Ярополчи (Волокол. уезда), имел уже несколько человек детей, когда уехал один за границу и в Париже женился на одной француженке. С нею он прижил Наталью Ивановну, которая родилась в Париже. Через несколько времени Загряжский с новою женою и дочерью приехал прямо в деревню к прежней жене и детям. К удивлению, всё обошлось ладно, и обе жены очень подружились между собою, так что первая жена не отличала от своих детей Наталью Ивановну и дала ей долю в наследстве[826]. Сводная сестра Натальи Ивановны, Катерина Ивановна Загряжская, жила фрейлиной при дворе, куда поступила, вероятно, через знаменитую тётку свою Наталью Кириловну. Эта Катерина Ивановна впоследствии имела большое влияние на судьбу Пушкина[827]. В молодости Наталья Ивановна также являлась при дворе и по красоте своей была замешана в какую-то историю: в неё влюбился некто Охотников, в которого была влюблена императрица Елизавета Алексеевна, так что тут была ревность. Она же с Чарторижским Адамом, с позволения Александра. Сама Марья Антоновна <Нарышкина> рассказывала, что они вчетвером (Чарторижский, она, Александр и Елизавета) были в Кронштадте (отправлялось в Америку посольство). Александр так [не разобр. слово], что говорил, чтоб послать за деньгами и уехать жить частными людьми[828].

Наталья Ивановна была довольно умна и несколько начитана, но имела дурные, грубые манеры и какую-то пошлость в правилах. У неё было несколько человек сыновей и три дочери, Катерина, Александра и Наталья. В Ярополче было около двух тысяч душ, но, несмотря на то, у неё никогда не было денег и дела в вечном беспорядке. В Москве она жила почти бедно, и когда Пушкин приходил к ней в дом женихом, она всегда старалась выпроводить его до обеда или до завтрака. Дочерей своих бивала по щекам. На балы они иногда приезжали в изорванных башмаках и старых перчатках. Долгорукая помнит, как на одном балу Наталью Николаевну уводили в другую комнату и Долгорукая давала ей свои новые башмаки, потому что ей приходилось танцевать с Пушкиным.

Пушкин оставался женихом чуть ли не целый год до свадьбы[829]. Когда он жил в деревне, Наталья Ивановна не позволяла дочери самой писать к ней{3} [sic!] письма, а приказывала ей писать всякую глупость и между прочим делать ему наставления, чтоб он соблюдал посты, молился Богу и пр. Наталья Николаевна плакала от этого.

Пушкин настаивал, чтоб поскорее их обвенчали. Но Наталья Ивановна напрямик ему объявила, что у неё нет денег. Тогда Пушкин заложил именье, привёз денег и просил шить приданое. Много денег пошло на разные пустяки и на собственные наряды Натальи Ивановны. В самый день свадьбы она послала сказать ему, что надо ещё отложить, что у неё нет денег на карету или на что-то другое. Пушкин опять послал денег[830]. Венчались в приходе невесты, у Большого Вознесения. Во время венчания нечаянно упали с налоя крест и евангелие, когда молодые шли кругом. Пушкин весь побледнел от этого. Потом у него потухла свечка. Touts les mauvais augures[831], сказал Пушкин. В день свадьбы большой ужин у Пушкина в доме Хитровой, где распоряжался Лёвушка[832].

Наталья Ивановна была очень довольна. Она полюбила Пушкина, слушалась его. Он с нею обращался как с ребёнком. Может быть, она сознательнее и крепче любила его, чем сама жена. Но раз у них был крупный разговор, и Пушкин чуть не выгнал её из дому. Она вздумала чересчур заботиться о спасении души своей дочери[833]. У Пушкиных она никогда не жила. В последнее время она поселилась у себя в Яропольце и стала очень несносна: просто-напросто пила. По лечебнику пила. «Зачем ты берёшь этих барышень?»— спросил у Пушкина Соболевский.— «Она целый день пьёт и со всеми лакеями…»

Увидел он её в первый раз у Иогеля на бале около 1826[834].

Примечания

Рассказы о Пушкине.— С. 62—64.

Записано со слов кн. М. Н. Волконской, урождённой Раевской

(21 ноября 1856. Москва)

Раевский ехал на Кавказ с сыном Николаем, знакомцем Пушкина по Петербургу, двумя дочерьми, Марьею (14 лет) и девочкою Софьею. Гувернанткой их Англичанкой Мятен, компаньонкою (крёстная дочь Раевского, родом татарка, Анна Ив<ановна>, сохранившая в выговоре и лице восточный отпечаток) и доктором военным Рудаковским, довольно тяжёлым человеком. Всё это помещалось в двух каретах и коляске. Пушкина сначала поместили с младшим Раевским в коляске, а потом генерал взял его к себе в карету, потому что его сильно трясла лихорадка.— Из Пятигорска, где уже находился старший сын Александр (он и после оставался на Кавказе), все они уезжали на горы Бешту пить железные, тогда ещё вовсе не известные воды, и жили там в калмыцких кибитках, потому что никакого строения не было.— Раевского всюду встречали с большим почётом; в городах выходили к нему навстречу обыватели с хлебом и солью. При этом он, шутя, говаривал Пушкину: прочтите-ка им свою Оду[835]. Что они в ней поймут. Вообще он подразумевал, что Пушкин принадлежит к масонам, дразнил его и уверял, что из их намерений ничего не выйдет. Он взял слово с обоих сыновей, что они не вступят ни в какое тайное общество.

Броневский был холостяк. Раевский ему покровительствовал.

Из Керчи в Юрзуф они плыли на военном бриге, который нарочно отдан был в распоряжение Раевским. Ночью Пушкин ходил по палубе и бормотал стихи.

Гурзуф — лучшая тогда дача на южном берегу — принадлежала герцогу Ришелье, который предложил Раевскому поместиться в ней. Дом двухэтажный, с двумя балконами, один на море, другой в горы. Тут же вблизи татарская деревня. Там ждала путешественников остальная семья Раевского, жена Софья Алексеевна (Константинова) и ещё две дочери, старшая всем Екатерина (теперь Орлова) и Елена лет 16-ти. Пушкин особенно любезничал с первой, спорил с ней о литературе и пр. Елена была девушка очень стыдливая, серьёзная и скромная. Она отлично знала по-английски и переводила из Байрона и В. Скотта на французский язык; но втихомолку рвала свои переводы и бросала. Брат рассказал о том Пушкину, который под окном подбирал клочки бумаг и обнаружил тайну. Он восхищался этими переводами, уверял, что они необыкновенно близки. В Гурзуфе Пушкин достал какую-то старинную библиотеку и перечитывал Вольтера.— Все разговоры иначе не велись, как по-французски.

Оттуда Пушкин с Раевским и сыном уехали раньше остальной семьи, и заезжали под Киевом к бабушке Давыдовой.

Примечания

Печатается по публикации: Из Пушкинианы П. И. Бартенева. 1. Тетрадь 1850-х годов/Публ. и коммент. М. А. Цявловского // Летописи Гос. Литературного музея.— Кн. 1.— М., 1936.— С. 496—497. Оригинал в ЦГАЛИ, ф. 46 (Бартенева).

Близко познакомился Пушкин с М. Н. Раевской (Волконской) во время совместного путешествия по Кавказу и Крыму в 1820 г. и с тех пор сохранил к ней самые добрые чувства, посвятил ей несколько стихотворений. Эти воспоминания М. Н. Волконской Бартенев использовал в своей работе «Пушкин в Южной России», где сделано соответствующее примечание.

От В. П. Горчакова

Его же рукою (т. е. Пушкина) на клочке бумаги: 5 стр. Читайте: изгнанной лиры

Когда я погибал безвинный, безотрадный

И шёпот клеветы внимал со всех сторон,

Когда кинжал измены хладный,

Когда любви тяжёлый сон

Меня терзали и мертвили,

Я близ тебя и проч.

7 стр. Как жертву милую, как верный цвет надежд.

Я рано скорбь узнал, постигнут был гоненьем,

Я жертва клеветы и мстительных невежд,

Но сердце укрепив свободой и терпеньем,

Я ждал и проч.

Эти поправки Пушкин дал Горчакову при экземпляре Кавк. Пленника, который был прислан ему из Петербурга от Греча[836], с приложением 500 рублей за право напечатания этой поэмы. Пушкину был прислан один только экземпляр. Тут же было прислано письмо от Гнедича, в котором он говорит, что за стих:

Твои глаза светлее дня, чернее ночи

он бы отдал своё единственное око (как известно, Гнедин был на один глаз крив). Пушкину досадно было взять за пленника такие малые деньги, но на безденежьи он был и тому рад.

Примечания

Из Пушкинианы П. И. Бартенева.— С. 500—501.

Один из ближайших к Пушкину людей в период кишинёвской ссылки поэта — В. П. Горчаков печатал свои воспоминания в разных изданиях 1850-х гг. (Москвитянин. 1850. № 2, 3, 7; Моск. ведомости, 1858. № 19). Затем много важных сведений получил от него Бартенев, использовавший их в работе «Пушкин в Южной России».

От П. Я. Чаадаева

По словам Чаадаева, Граф Сен-При, пэр и знаменитый писатель Франции, прочитав это письмо, сказал, что оно по своему слогу сделало бы честь лучшему писателю — знатоку французского языка.— (Рукопись, о которой в письме идёт речь, заключала в себе и тот отрывок, за напечатание которого пострадал Телескоп, его издатель Надеждин и цензор Болдырев.)[837] — Чаадаев говорит, что у него было много писем Пушкина, но что он сжёг их с другими своими бумагами, в то время, когда, вследствие одного душевного переворота, решился совершенно переменить свой образ жизни и разорвать все связи с прошедшим, уничтожить все воспоминания прошедшего.— Замечу при сём, что показаниям Чаадаева мне не советуют вполне доверяться, и улыбаются вообще при его имени.

Приписка рукою Соболевского:

Вздор.— Чаадаев был один из лучших друзей Пушкина и вопреки всех своих нелепых странностей уже верно человек, коему довериться можно. Кто улыбается при его имени — улыбается, именно припоминая эти странности, а уж верно (если он не скотина) — не может улыбаться самому Чаадаеву минус странности!

Примечания

Из Пушкинианы П. И. Бартенева.— С. 502.

Сведения, полученные от Чаадаева, с которым Бартенев, по его словам, общался в последние три года его жизни (1853—1856) и в котором видел выдающегося человека и друга Пушкина, биограф использовал в своих работах «Пушкин. Материалы для его биографии» и «Пушкин в Южной России».

От С. А. Соболевского

Льву Сергеевичу Пушкину.

Наш приятель Пушкин Лев

Не лишён рассудка;

Но с шампанским жирный плов

И с груздями утка

Нам докажут лучше слов,

Что он более здоров

Силою желудка.

Наш Лев Сергеич очень рад,

Что своему он брату брат[838].

По свидетельству современников, брат Пушкина очень был доволен своею участью, т. е. тем, что он брат такого знаменитого человека. Обыкновенно везде его приветливо встречали, желая узнать что-нибудь о поэте или услышать какое-нибудь новое его произведение. Лев Сергеевич промышлял тем; владея отличною памятью, он ходил из дома в дом, читая наизусть какие-нибудь новые стихи брата. За это он вознаграждал себя хорошими ужинами, к которым его приглашали. Соболевский сказывает, что он с ним вместе издавал последнюю главу Руслана и Людмилы, уже когда автор её покинул Петербург, т. е. после февраля 1820 г. Она была в рукописи Пушкина очень небрежно написана, и им стоило большого труда её печатать. Он умер в Одессе, в июле (19) 1852 года, в звании Члена Одесской Таможни, в чине Надвор. Сов., 49 лет от роду. Был моложе знаменитого брата своего 4-мя годами[839].

Примечания

Из Пушкинианы П. И. Бартенева.— С. 518.

От Ф. Ф. Вигеля

На выздоровление Лукулла

Ты угасал, богач младой.

После текста стихотворения:

По общему отзыву, богач — ныне живущий ещё Дмитрий Николаевич Шереметев, наследник — бывший министр Уваров. Пушкин за это имел неприятности. Оттого это стихотворение и не было перепечатано в полное собрание.

Шереметев был болен, живя в какой-то своей деревне. В Петербург к его многочисленной дворне стали приходить известия о его болезни. Люди собирались в церквах, служили молебны об его здоровьи. Наконец прискакал фельдъегерь с известием, что жизнь его на волоске и что он, вероятно, уже умер. Тогда Уваров явился запечатывать дом. Соболевский сказывает также, что Пушкин в особенности любил в этом стихотворении стих: «Как ворон к мертвечине падкой».

Когда Бенкендорф призвал Пушкина и спросил его с угрозою, на кого он написал эти стихи, тот с смелою любезностью отвечал: «На вас!» Бенкендорф рассмеялся, и Пушкин убедил его, что Уваров имеет одинаковое с ним, Бенкендорфом, основание почитать себя обиженным.

По неудовольствию с министром А. Н. Голицыным принуждённый оставить место Попечителя Спб. учебного округа, Уваров поступил в Министерство финансов (оставаясь Президентом Академии Наук). Он заискивал расположение Канкрина, ласкал детей его и до того часто ходил к ним в детскую и осведомлялся о здоровье, что его считали как будто за лекаря и дети показывали ему язык.

Большая часть имения Уварова принадлежала жене его, дочери Министра народного просвещения, Анне Алексеевне Разумовской, на которой он женился по расчёту, ибо перед тем вследствие неудавшегося откупа или какой-то денежной сделки всё состояние Уварова поколебалось и погибало.

Пользовался, говорят, дровами из Академии Наук.

Стихотворение написано летом или раннею осенью 1835 г. Вигель сказывает, что на казённые дрова указал Пушкину он.

Когда Шереметев умирал, Уваров в Государственном совете жаловался на лихорадку. «Ah!— заметил ему вслух граф Литта,— c’est ta fièvre d’impatience»[840]. Это было известно в высшем обществе.

Наследником Уваров приходился потому, что Шереметев был сын Николая Петровича, а мать жены Уварова была Варвара Петровна[841].

Примечания

Из Пушкинианы П. И. Бартенева.— С. 534—535.

Чиновник, человек близкий к литературным кругам, Вигель познакомился с Пушкиным в 1817 г., когда оба они были членами «Арзамаса», и поддерживал приятельские отношения с поэтом до конца его дней. Время особенно близкого их общения — 1823—1824 гг., когда Вигель служил в Кишинёве и Одессе. Его обширные мемуары, отличающиеся умом и острой наблюдательностью, занимают видное место в русской мемуаристике XIX в.

Из Записной книжки 1870—1880-х годов

Пушкин восхищался стихами из Воейковского Дома сумасшедших:

И, чтоб разом кончить речь,

Благороден, как Булгарин,

Бескорыстен так, как Греч.

Он повторял часто эти стихи, уверяя, что лучше их нет[842].

J’epouse une madonne louche et rousse[843] — писал Пушкин E. M. Хитровой про свою невесту. (От гр. Е. Ф. Тизенгаузен.)

Пушкина в Царс. Селе граф Васильев застал в его доме в одном халате, без всякого белья. Он стал говорить молодому лейб-гусару про вышедшего тогда Конька-Горбунка: «Этот Ершов владеет русским стихом точно своим крепостным мужиком». Это было часов в 6 утра. Пушкин зазвал к себе графа Васильева, увидев, как проезжал он мимо его окон, отправляясь на ученье[844]2.

Примечания

Печатается по публикации: Из Пушкинианы П. И. Бартенева. Публ. и коммент. М. А. Цявловского // Летописи Гос. Литературного музея.— Кн. 1.— М., 1936.— С. 559—562.

Из рассказов А. О. Россета про Пушкина[845]

Летом 1831 г. в Царском Селе многие ходили нарочно смотреть на Пушкина, как он гулял под руку с женою, обыкновенно около озера. Она бывала в белом платье, в круглой шляпе, и на плечах свитая по-тогдашнему красная шаль[846].

Где-то на вечере, где были Жуковский, Вяземский и другие, зашла речь о Греческом восстании и об Ипсиланти, которого Пушкин защищал. Спорили, шумели, и Пушкин говорил до того умно, что Жуковский ему сказал: «Ну, Пушкин, ты так умён, что с тобою говорить невозможно; чувствуешь, что ты неправ, и, однако, с тобой соглашаешься». Эти слова были неловкостью относительно других собеседников. Все они это про себя почувствовали, но Пушкин тотчас же изгладил это впечатление, отвечая на слова Жуковского самым громким и самым чистосердечным хохотом.

Когда появился Полководец, Пушкин спрашивал молодого Россета (учившегося в Пажеском корпусе), как находят эти стихи в его кругу, между военною молодёжью, и прибавил, что он не дорожит мнением знатного, светского общества[847].

В Петербурге был некто Крюковской (хромой, служивший по кредитной части). Он путешествовал, был у Шафарика и привёз от него какую-то для Пушкина книгу, с поручением просить у него «Современника». Через посредство Россета Крюковской явился к Пушкину, провёл у него два часа и получил в ответ, что Шафарику совестно посылать «Современник», а если удастся издать что-нибудь поважнее, тогда пошлёт. Пушкин очаровал Крюковского.

В Петербурге жила некая княгиня Наталья Степановна[848], и собирала у себя la fine de la société[849]; но Пушкина не приглашала, находя его не совсем приличным. Пушкин об ней говорил: «Ведь она только так прикидывается, в сущности она Русская труперда и толпёга; но так как она всё делает по-французски, то мы будем её звать: La princesse-tolpege»[850].

Княгиню Е. К. Воронцову Пушкин звал la princesse Belvetrille[851]. Это оттого, что однажды в Одессе она, глядя на море, твердила известные стихи:

Не белеют ли ветрила,

Не плывут ли корабли?[852]

О подробностях своего одесского житья Пушкин не любил вспоминать, но говорил иногда с сочувствием об Одессе, называя её «летом песочница, зимой чернильница» и повторяя какие-то стихи.

В июне 1836 года, когда H. М. Смирнов уезжал за границу, Пушкин говаривал, что ему тоже очень бы хотелось, да денег нет. Смирнов его убеждал засесть в деревню, наработать побольше и приезжать к ним. Смирнов уверен был, что Государь пустил бы его. Тогда уже, летом 1836 г., шли толки, что у Пушкина в семье что-то не ладно: две сестры, сплетни[853], и уже замечали волокитство Дантеса.

Геккерн — низенькой старик, всегда улыбающийся, отпускающий шуточки, во всё мешающийся.

Брюлов говорил про Пушкина: «Какой Пушкин счастливец! Так смеётся, что словно кишки видны!»

Пушкин был на балу с женой-красавицею и в её присутствии вздумал за кем-то ухаживать. Это заметили, заметила и жена. Она уехала с бала домой одна. Пушкин хватился жены и тотчас поспешил домой. Застает её в раздеваньи. Она стоит перед зеркалом и снимает с себя уборы. «Что с тобою? Отчего ты уехала?» Вместо ответа Наталья Николаевна дала мужу полновесную пощёчину. Тот как стоял, так и покатился со смеху.

Он забавлялся и радовался тому, что жена его ревнует, и сам с своим прекрасным хохотом передавал эту сцену приятелям.

В Воскресенье (перед поединком Пушкина) Россет пошёл в гости к князю Петру Ивановичу Мещерскому (зятю Карамзиной, они жили в д. Виельгорских), и из гостиной прошёл в кабинет, где Пушкин играл в шахматы с хозяином. «Ну что,— обратился он к Россету,— вы были в гостиной; он уж там, возле моей жены?» Даже не назвал Дантеса по имени. Этот вопрос смутил Россета, и он отвечал запинаясь, что Дантеса видел.— Пушкин был большой наблюдатель физиономий; он стал глядеть на Россета, наблюдал линии его лица и что-то сказал ему лестное. Тот весь покраснел, и Пушкин стал громко хохотать над смущением 23-летнего офицера.

Осенью 1836 г. Пушкин пришёл к Клементию Осиповичу Россету и, сказав, что вызвал на дуэль Дантеса, просил его быть секундантом. Тот отказывался, говоря, что дело секундантов, вначале, стараться о примирении противников, а он этого не может сделать, потому что не терпит Дантеса, и будет рад, если Пушкин избавит от него петербургское общество; потом, он недостаточно хорошо пишет по-французски, чтобы вести переписку, которая в этом случае должна быть ведена крайне осмотрительно; но быть секундантом, на самом месте поединка, когда уже всё будет условлено, Россет был готов. После этого разговора Пушкин повёл его прямо к себе обедать. За столом подали Пушкину письмо. Прочитав его, он обратился к старшей своей свояченице Екатерине Николаевне: «Поздравляю, вы невеста; Дантес просит вашей руки». Та бросила салфетку и побежала к себе. Наталья Николаевна за нею.— Каков!— сказал Пушкин Россету про Дантеса[854].

Рассказывают, что Пушкин звал к себе в секунданты секретаря Английского посольства Мегенеса; он часто бывал у графини Фикельмон — долгоносый Англичанин (потом был посол в Португалии), которого звали perroquet malade[855], очень порядочный человек, которого Пушкин уважал за честный нрав.

Пушкин говаривал Смирнову, что уже теперь нравственность в Петербурге плоха, а посмотрите, что скоро будет un débacle complet[856].

Когда появились анонимные письма, посылать их было очень удобно: в это время только что учреждена была городская почта. Князья Г<агарин> и Д<олгоруков> посещали иногда братьев Россет, живших вместе с Скалоном на Михайловской площади в доме Занфтлебена[857]. К. О. Россет получил анонимное письмо и по почерку стал догадываться, что это от них. Он, по совету Скалона, не передал Пушкину ни письма, ни своего подозрения; граф Соллогуб поехал к Пушкину для передачи письма, но он тотчас изорвал его, сказав: C’est une infamie, j’en ai reçu déjà aujourd’hui[858].

Вяземские жили тут же подле Мещерских, т. е. близ дома Виельгорских, на углу большой Итальянской и Михайловской площади (ныне Кочкурова)[859].

А. О. Россет перекладывал тело Пушкина с дивана в гроб. «Я держал его за икры, и мне припоминалось, какого крепкого, мускулистого был он сложения, как развивал он свои силы ходьбою».

Граф Фикельмон явился на похороны в звёздах; были Барант и другие. Но из наших ни О<рлов>, ни Киселёв не показались. Знать стала навещать умиравшего поэта, только прослышав об участливом внимании царя. Стену в квартире Пушкина выломали для посетителей.

В Вене старика Геккерна сухо приняли за эту историю, и Русский посол Медем не хотел быть на дипломатическом обеде у Меттерниха, куда приглашён был Геккерн.

Вас<илий> Львович Давыдов в Сибири, услыхав от А. О. Россета подробности о смерти Пушкина, плакал, и потом рассказывал, что он говаривал Пушкину: «Мы тебя не примем в своё общество, но ты будешь нам петь»[860]

А я, таинственный певец,

Пловцам я пел…

Примечания

«РА». 1882. № 2. С. 245—248; № 4. С. 274.

Гвардейский офицер, брат А. О. Смирновой-Россет, А. О. Россет был одним из близких петербургских знакомых Пушкина с начала 1830-х гг.

Из рассказов князя Петра Андреевича и княгини Веры Фёдоровны Вяземских

(Записано в разное время, с позволения обоих)

В 1816 году для Карамзина отвели казённый дом в Царском Селе, прямо против Лицейского сада (второй дом от угла)[861]. Бруни, отец знаменитого художника, занимавшийся при дворе реставрациею картин, нарисовал нарочно на стене одной комнаты этого дома портрет Карамзина. Карамзин очень этому удивился и немедленно велел замазать портрет.— Рядом с ним жил граф Толстой (женатый на Протасовой), который не мало удивлялся, за что Карамзину такая милость.

Чаадаев познакомился с Пушкиным у Карамзина. Ещё прежде он слышал о нём от своего товарища по Московскому университету А. С. Грибоедова, который хвалил ему стихи Пушкина на возвращение Государя из чужих краёв в 1815 году (этих стихов Пушкин никак не хотел печатать)[862].

В 1818 г. И. В. Васильчиков сказал Чаадаеву, своему адъютанту: «Вы любите словесность. Не знаете ли вы молодого поэта Пушкина? Государь желает прочесть его стихи, не напечатанные». Чаадаев передал о том Пушкину и с его согласия отдал Васильчикову «Деревню», которая отменно полюбилась Государю (была переписана самим Пушкиным, разумеется, с её последними стихами, которые долго не разрешались к печати)[863].

Карамзин писал князю Вяземскому от 24 декабря 1817 из С.-Петербурга в Варшаву: «Наш усердный собеседник — поэт Пушкин, который у нас в доме смертельно влюбился в Пифию Голицыну[864] и теперь проводит у неё вечера: лжёт от любви, сердится от любви, только ещё не пишет от любви. Признаюсь, что я не влюбился бы в Пифию: от её трезубца пышет не огнём, а холодом».

В другом письме Карамзин писал:

«Царское Село, 17 мая 1820. А. Пушкин был несколько дней совсем не в пиитическом страхе от своих стихов на Свободу и некоторых эпиграмм, дал мне слово уняться и благополучно поехал в Крым месяцев на пять[865]. Ему дали рублей 1000 на дорогу. Он был, кажется, тронут, великодушием Государя, действительно трогательным. Долго описывать подробности; но если Пушкин и теперь не исправится, то будет чёртом ещё до отбытия своего в ад. Увидим, какой эпилог напишет он к своей поэмке!»[866]

Княгиня Вяземская в 1824 г. ездила в Одессу с сыном Николаем, лет 7-ми. Пушкин очень его любил и учил всяким пакостям.— «Будь он постарше, я бы вас до него не допустила». В Одессе Пушкин прибегал к княгине Вяземской и, жалуясь на Воронцовых, говорил, что подаст в отставку. Когда решена была его высылка из Одессы, он прибежал впопыхах с дачи Воронцовых, весь растерянный, без шляпы и перчаток, так что за ними посылали человека от княгини Вяземской. Иногда он пропадал. Где вы были?— На кораблях. Целые трое суток пили и кутили.— Раз, во время прогулки по морю на лодке, он прочитал княгине своего Демона. Он признавался княгине в своей любви к Ризнич и сказывал, что муж отослал её за границу из ревности.

Когда Пушкин был женихом, свадьба долго откладывалась; княгиня Вяземская по его просьбе ездила к Н. И. Гончаровой и просила скорее кончать. Пушкин отдал своих 25 т. на приданое. Будущего пушкинского тестя, умоповреждённого Николая Афанасьевича Гончарова, княгиня Вяземская видала в церкви у Большого Вознесения в Москве и говела с ним в одно время. Он прекрасно говорил по-французски и любил употреблять отменные выражения. «Je vous félicite avec la réception de la sainte cène»[867].

Летом 1826 года князь Вяземский провёл в Ревеле с осиротевшею семьёю Карамзиных. Княгиня оставалась в Москве. Возвращённый Пушкин тотчас явился к ней. Из его рассказа о свидании с царём княгиня помнит заключительные слова: «Ну теперь ты не прежний Пушкин, а мой Пушкин»[868]. К последним праздникам коронации возвратился в Москву князь Вяземский. Узнав о том, Пушкин бросился к нему, но не застал дома, и когда ему сказали, что князь уехал в баню, Пушкин явился туда, так что первое их свидание после многолетнего житья в разных местах было в номерной бане.

В письме своём к будущей тёще (в Р. Архиве 1873 года)[869] Пушкин говорит: le mot de bienveillance[870] и пр. Князь Вяземский думает, что это относится вот к чему. Зная, что Пушкин давно влюблён в Гончарову, и увидав её на балу у кн. Д. В. Голицына, князь Вяземский поручил И. Д. Лужину, который должен был танцевать с Гончаровой, заговорить с нею и с её матерью мимоходом о Пушкине, с тем, чтобы по их отзыву доведаться, как они о нём думают. Мать и дочь отозвались благосклонно и велели кланяться Пушкину. Лужин поехал в Петербург, часто бывал у Карамзиных и передал Пушкину этот поклон.

H. Н. Пушкина сама сказывала княгине Вяземской, что муж её в первый же день брака, как встал с постели, так и не видал её. К нему пришли приятели, с которыми он до того заговорился, что забыл про жену, и пришёл к ней только к обеду. Она очутилась одна в чужом доме и заливалась слезами.

Через несколько месяцев, уже в Царском Селе, она пришла к Вяземским в полном отчаянии: муж трое суток пропадает. Оказалось, что на прогулке он встретил дворцовых ламповщиков, ехавших в Петербург, добрался с ними до Петербурга, где попался ему возвратившийся из Польши из полку своего К. К. Данзас, и с ним пошёл кутёж…

Ещё за месяц или за полтора до рокового дня Пушкин, преследуемый анонимными письмами, послал Геккерну, кажется, через брата жены своей, Гончарова, вызов на поединок. Названный отец Геккерна, старик Геккерн, не замедлил принять меры. Князь Вяземский встретился с ним на Невском, и он стал рассказывать ему своё горестное положение: говорил, что всю жизнь свою он только и думал, как бы устроить судьбу своего питомца, что теперь, когда ему удалось перевести его в Петербург, вдруг приходится расстаться с ним; потому что во всяком случае, кто из них ни убьёт друг друга, разлука несомненна. Он передавал князю Вяземскому, что он желает сроку на две недели для устройства дел, и просил князя помочь ему. Князь тогда же понял старика и не взялся за посредничество; но Жуковского старик разжалобил: при его посредстве Пушкин согласился ждать две недели.

История разгласилась по городу. Отец с сыном прибегли к следующей уловке. Старик объявил, будто сын признался ему в своей страстной любви к свояченице Пушкина, будто эта любовь заставляла его так часто посещать Пушкиных и будто он скрывал свои чувства только потому, что боялся не получить отцовского согласия на такой ранний брак (ему было с небольшим 20 лет). Теперь Геккерн позволял сыну жениться, и для самолюбия Пушкина дело улаживалось как нельзя лучше: стреляться ему было уже не из чего, а в городе все могли понять, что француз женится из трусости. Свадьбу сыграли в первой половине генваря. Друзья Пушкина успокоились, воображая, что тревога прошла.

После этого Государь, встретив где-то Пушкина, взял с него слово, что если история возобновится, он не приступит к развязке, не дав знать ему наперёд. Так как сношения Пушкина с Государем происходили через графа Бенкендорфа, то перед поединком Пушкин написал известное письмо своё на имя графа Бенкендорфа, собственно назначенное для Государя. Но письма этого Пушкин не решился посылать, и оно найдено было у него в кармане сюртука, в котором он дрался. Письмо это многократно напечатано. В подлиннике я видал его у покойного Павла Ивановича Миллера, который служил тогда секретарём при графе Бенкендорфе; он взял себе на память это не дошедшее по назначению письмо[871].

В 1836 году княжна Марья Петровна Вяземская была невестою (она вскоре и вступила в брак с П. А. Валуевым). Родители принимали лучшее петербургское общество. H. Н. Пушкина бывала очень часто, и всякий раз, как она приезжала, являлся и Геккерн, про которого уже знали, да и он сам не скрывал, что Пушкина очень ему нравится. Сберегая честь своего дома, княгиня-мать объявила нахалу-французу, что она просит его свои ухаживания за женою Пушкина производить где-нибудь в другом доме. Через несколько времени он опять приезжает вечером и не отходит от Натальи Николаевны. Тогда княгиня сказала ему, что ей остаётся одно — приказать швейцару, коль скоро у подъезда их будет несколько карет, не принимать г-на Геккерна. После этого он прекратил свои посещения, и свидания его с Пушкиной происходили уже у Карамзиных. Княг. Вяземская предупреждала Пушкину относительно последствий её обращения с Геккерном. «Я люблю вас, как своих дочерей; подумайте, чем это может кончиться!» — «Мне с ним весело. Он мне просто нравится. Будет то же, что было два года сряду».— Пушкин сам виноват был: он открыто ухаживал сначала за Смирновою, потом за Свистуновою (ур. гр. Соллогуб). Жена сначала страшно ревновала, потом стала равнодушна и привыкла к неверностям мужа. Сама она оставалась ему верна, и всё обходилось легко и ветренно.

Между тем посланник (которому досадно было, что сын его женился так невыгодно) и его соумышленники продолжали распускать по городу оскорбительные для Пушкина слухи. В Петербург приехали девицы Осиповы, тригорские приятельницы поэта[872]; их расспросы, что значат ходившие слухи, тревожили Пушкина. Между тем он молчал, и на этот раз никто из друзей его ничего не подозревал. Князь Вяземский жил открыто и принимал к себе большое общество. За день до поединка он возвращается домой поздно вечером. Жена говорит ему, что им надобно на время закрыть свой дом, потому что нельзя отказать ни Пушкину, ни Геккерну; а между тем в тот вечер они приезжали оба; Пушкин волновался, и присутствие Геккерна было для него невыносимо. На другой день князь Вяземский с одним знакомым своим Ленским, гуляя по Невскому, встречают старика Геккерна в извощичьих санях. Их удивило, что посланник едет в таком экипаже. Заметя их, он вышел из саней и сказал им, что гулял далеко, но вспомнил, что ему надо написать письма, и чтобы скорее поспеть домой, взял извощика. После они узнали, что он ехал с Чёрной речки, где ждал, чем кончится поединок. Пушкина, как более тяжело раненного, повезли домой в карете Геккерна. Аренд, исполняя желание Пушкина, поехал к Государю, но тот был в театре и долго не возвращался. Прождавши до позднего часа, Аренд оставил ему записку, и уже на другой день привёз к Пушкину письмо Государя.

Влюблённая в Геккерна, высокая, рослая старшая сестра Екатерина Николаевна Гончарова нарочно устраивала свидания Натальи Николаевны с Геккерном, чтобы только повидать предмет своей тайной страсти. Наряды и выезды поглощали всё время. Хозяйством и детьми должна была заниматься вторая сестра, Александра Николаевна, ныне Фризенгоф. Пушкин подружился с нею и одно время отношения их были так близки, что внушали беспокойство друзьям. (Это же мне говорил и Соболевский, который полушутя напоминал Пушкину, чтобы он держал себя осторожнее с свояченицей.) Раз Пушкин взял у неё какой-то перстень с бирюзою, которая по суеверным толкам предостерегает от внезапной смерти, носил этот перстень и назад ей отдал. Потом взял у неё цепочку, и уже лёжа на смертном одре поручил княгине Вяземской возвратить ей эту цепочку, но непременно без свидетелей. Александра Николаевна ни разу не приходила к умиравшему Пушкину одна, но всегда с сестрою. По кончине Пушкина кн. Вяземская исполнила это поручение его, и прибавила, что он приказал отдать цепочку именно без свидетелей. Та вспыхнула и сказала: «Не понимаю, отчего это!»[873]

Княгиня Вяземская говорит, что Пушкин был у них в доме, как сын. Иногда, не заставая их дома, он уляжется на большой скамейке перед камином и дожидается их возвращения или возится с молодым князем Павлом. Раз княгиня застала, как они барахтались и плевали друг в друга. С княгинею он был откровеннее, чем с князем. Он прибегал к ней и рассказывал своё положение относительно Геккерна. Накануне нового года у Вяземских был большой вечер. В качестве жениха Геккерн явился с невестою. Отказывать ему от дому не было уже повода. Пушкин с женою был тут же, и француз продолжал быть возле неё. Графиня Наталья Викторовна Строганова говорила княгине Вяземской, что у него такой страшный вид, что будь она его женою, она не решилась бы вернуться с ним домой. Наталья Николаевна с ним была то слишком откровенная, то слишком сдержанна. На разъезде с одного бала Геккерн, подавая руку жене своей, громко сказал, так, что Пушкин слышал: Allons, ma légitime (Пойдём, моя законная). Мадам NN, по настоянию Геккерна, пригласила Пушкину к себе, а сама уехала из дому. Пушкина рассказывала княгине Вяземской и мужу, что когда она осталась с глазу на глаз с Геккерном, тот вынул пистолет и грозил застрелиться, если она не отдаст ему себя. Пушкина не знала, куда ей деваться от его настояний; она ломала себе руки и стала говорить как можно громче. По счастию, ничего не подозревавшая дочь хозяйки дома явилась в комнату и гостья бросилась к ней.

Пушкин не скрывал от жены, что будет драться. Он спрашивал её, по ком она будет плакать. По том, отвечала Наталья Николаевна, кто будет убит. Такой ответ бесил его: он требовал от неё страсти, а она не думала скрывать, что ей приятно видеть, как в неё влюблён красивый и живой француз. «Я готова отдать голову на отсечение, говорит княгиня Вяземская, что всё тем и ограничивалось и что Пушкина была невинна». Накануне дуэли, вечером, Пушкин явился на короткое время к княгине Вяземской и сказал ей, что его положение стало невыносимо и что он послал Геккерну вторичный вызов. Князя не было дома. Вечер длился долго. Княгиня Вяземская умоляла Василья Перовского и графа М. Ю. Виельгорского дождаться князя и вместе обсудить, какие надо принять меры. Но князь вернулся очень поздно. На другой день Наталья Николаевна прислала сказать своей приятельнице, дочери Вяземских, Марье Петровне Валуевой, о случившемся у них страшном несчастии. Валуева была беременна, и мать не пустила её в дом смертной тревоги, но отправилась сама и до кончины Пушкина проводила там все сутки. Она помнит, как в одну из предсмертных ночей доктора, думая облегчить страдания, поставили промывательное, отчего пуля стала давить кишки, и умирающий издавал такие крики, что княгиня Вяземская и Александра Николаевна Гончарова, дремавшая в соседней комнате, вскочили от испуга. Прощаясь с женою, Пушкин сказал ей: «Vas en campagne, porte mon deuil pendant deux années, puis remaries-toi, mais pas avec un chenapan»[874]. Диван, на котором лежал умиравший Пушкин, было отгорожен от двери книжными полками. Войдя в комнату, сквозь промежутки полок и книг можно было видеть страдальца. Тут стояла княгиня Вяземская в самые минуты последних его вздохов. Даль сидел у дивана, кто-то ещё был в комнате. Княгиня говорит, что нельзя забыть божественного спокойствия, разлившегося по лицу Пушкина, того спокойствия, о котором пишет Жуковский[875].

На одном вечере Геккерн, по обыкновению, сидел подле Пушкиной и забавлял её собою. Вдруг муж, издали следивший за ними, заметил, что она вздрогнула. Он немедленно увёз её домой и дорогою узнал от неё, что Геккерн, говоря о том, что у него был мозольный оператор, тот самый, который обрезывал мозоли Наталье Николаевне, прибавил: «Il m’a dit que le cor de madame Pouchkine est plus beau que le mien»[876]. Пушкин сам передавал об этой наглости княгине Вяземской.

Пушкина чувствовала к Геккерну род признательности за то, что он постоянно занимал её и старался быть ей приятным.

На вынос тела из дому в церковь H. Н. Пушкина не явилась от истомления и от того, что не хотела показываться жандармам.

Пушкин не любил стоять рядом со своею женою и шутя говаривал, что ему подле неё быть унизительно: так мал был он в сравнении с нею ростом.

Жену свою Пушкин иногда звал: моя косая Мадонна. У неё глаза были несколько вкось. Пушкин восхищался природным здравым её смыслом. Она тоже любила его действительно. Княгиня Вяземская не может забыть её страданий в предсмертные дни её мужа. Конвульсии гибкой станом женщины были таковы, что ноги её доходили до головы. Судороги в ногах долго продолжались у неё и после, начинаясь обыкновенно в 11 часов вечера.

Venez m’aider à faire respecter l’appartement d’une veuve[877]. Эти слова графиня Юлия Строганова повторяла неоднократно и даже написала о том мужу в записке, отправленной в III-е Отделение, где тот находился по распоряжениям о похоронах. Пушкина хоронили на счёт графа Г. А. Строганова. Митрополит Серафим, по чьим-то внушениям, делал разные затруднения.

Старик барон Геккерн был известен распутством. Он окружал себя молодыми людьми наглого разврата и охотниками до любовных сплетен и всяческих интриг по этой части; в числе их находились князь Пётр Долгоруков и граф Л. С<оллогуб>.

Накануне дуэли был раут у графини Разумовской. Кто-то говорит Вяземскому: «Пойдите, посмотрите, Пушкин о чём-то объясняется с Даршиаком; тут что-нибудь недоброе». Вяземский направился в ту сторону, где были Пушкин и Даршиак; но у них разговор прекратился.

Княгине Вяземской говорили, что отец и мать Геккерна жили в Страсбурге вполне согласно и никакого не было подозрения, чтобы молодой Геккерн был чей-нибудь незаконный сын. Один из чиновников голландского посольства Геверс открыто говорил, что посланник их лжёт, давая в обществе знать, будто молодой человек его незаконный сын.

Пушкин говаривал, что, как скоро ему понравится женщина, то, уходя или уезжая от неё, он долго продолжает быть мысленно с нею и в воображении увозит её с собою, сажает её в экипаж, предупреждает, что в таком-то месте будет толчок, одевает ей плечи, целует у неё руку и пр. Однажды княгиня Вяземская, посылая к нему слугу, велела спросить, с кем он тот день уезжает. «Скажи, что сам-третий»,— отвечал Пушкин. — Услыхав этот ответ, «третьею верно ты»,— заметил князь Вяземский своей жене.

Поэт с радостным нетерпением подъезжал в ямщицком тарантасе к крыльцу Остафьевского дома. «Ну, барин, вот и Остафьево»,— оборачиваясь сказал ямщик. Перед крыльцом стояла мужицкая телега, мешавшая подъехать, и лакей, выбежавший на крыльцо встречать поэта, начал, ругаясь, гнать мужика от подъезда. Тогда радостно взволнованный Пушкин, привскочив на сиденьи, замахал на лакея руками, крича: «Остафьево, Остафьево!» (Оставь его, оставь его!)

Примечания

«РА». 1888. № 7. С. 305—312.

Принадлежавшие к числу ближайших друзей Пушкина П. А. и В. Ф. Вяземские были для Бартенева одним из важнейших источников сведений о поэте в разные периоды его жизни.

Анекдот о Пушкине

В 1833 г. П. В. Нащокин приехал в Петербург и остановился в гостинице. Это было 29 (?) июня, в день Петра и Павла. Съехалось несколько знакомых, в том числе и Пушкин. Общая радость, весёлый говор, шутки, воспоминания о прошлом, хохот. Между тем, со двора, куда номер выходил окнами, раздавался ещё более громкий хохот и крик, мешавший весёлости друзей: это шумели полупьяные каменщики, которые сидели на кирпичах около ведра водки и деревянной чашки с закускою. Больше всех горланил какой-то лысый мужик с рыжими волосами. Пушкин подошёл к окну, прилёг грудью на подоконник, сразу заметил крикуна и, повернув голову к нам, сказал:— Тот рыжий, должно быть, именинник?— Тут, оборотись на двор, он крикнул:— Пётр!— Что, барин? — С ангелом!— Спасибо, господин. — Павел!— крикнул он опять и, обернувшись в комнату, прибавил:— В такой куче и Павел найдётся!— Павел ушёл.— Куда? Зачем?— В кабак… всё вышло. Да постой, барин: скажи, почем ты меня знаешь?— Я и старушку матушку твою знаю.— Ой? А батка-то помер? (Очень вероятно у такого лысого.)— Давно, царство ему небесное! Братцы, выпьемте за покойного родителя!

В это время входит на двор мужик со штофом водки. Пушкин, увидев его раньше, закричал:— Павел! С ангелом! Да неси скорее!

Павел, влезая на камни, не сводит глаз с человека, назвавшего его по имени. Другие, объясняя ему, пьют, а рыжий не отстаёт от словоохотного барина:— Так, стало, и деревню нашу знаешь?— Ещё бы не знать! Ведь она близ реки. (Какая же деревня без реки?)— Там, у самой речки.— А ваша-то изба, почитай, крайняя?— Третья от края. А чудной ты, барин. Уж поясни, сделай милость, не святым же духом всю подноготную знаешь?—

— Очень просто: мы с вашим барином на лодке уток стреляли, вдруг — гроза, дождь, мы и зашли в избу, к твоей старухе… — Так… теперь смекаю…— А вот мать жаловалась на тебя: мало денег высылаешь.

— Грешен, грешен!.. да вот всё на проклятое-то выходит,— сказал мужик, указывая на стакан, из которого выпил залпом, и прокричал: «Здравствуй, добрый барин!»

Примечания

«РА». 1899. № 6. С. 348—349.

Пушкин в Кишинёве

(Записано со слов В. П. Горчакова 16 июня 1861 г., в Москве, в Грузинах, в д. Мошкова.)

Командиром 16-й пехотной дивизии 6-го корпуса 2-й армии был М. Ф. Орлов. У него начальника штаба не было. Штаб состоял из адъютанта Калакуцкого и дивизионного квартирмейстера В. П. Горчакова.

В половине 1821 г. М. Ф. Орлов приехал назад в Кишинёв с молодою женою Екатериной Николаевной, урождённой Раевской. Пушкин необыкновенно уважал её, но с самим Орловым он не чинился и валялся у него на диванах в бархатных шароварах. Орлов улыбался и раз сказал ему известные стихи:

Мои, твои права равны,

Да мой сапог тебе не впору[878].

— Эка важность сапоги!— возразил Пушкин,— у слона ещё больше должны быть сапоги.

Орлов говорил ему ты, Пушкин ему вы.

Об этих шароварах замечала и жена Крупянского. «Скажите Пушкину, как ему не жарко ходить в бархате».— «Она, видно, не понимает,— вывёртывался Пушкин,— что бархат делается из шёлку, а шёлк холодит».

Екатерина Христофоровна Крупянская, из славного царского рода Комненов, воспитывалась в Смольном монастыре и совсем обрусела. Пушкин с Горчаковым любили ходить к ней, потому что им надоедали плацинды и каймаки других кишинёвских хлебосолов, а у Крупянской подавался русский хороший обед. Пушкин, бывало, нарисует Крупянскую — похожа; расчертит ей вокруг волоса, выйдет сам он, потом на эту же самую голову накинет карандашом чепчик — опять Крупянская.

Пушкин и после землетрясения (за обедом у М. Ф. Орлова попадали бутылки со стола), повредившего дом Донича и заставившего Инзова перебраться в другое место, продолжал жить в том же нижнем этаже. С ним был его крепостной лакей, очень верный и преданный малый, Никита.

Одно какое-то шуточное стихотворение начиналось:

Дай, Никита, мне одеться,

В Метрополии звонят,

т. е. надо идти к обедне.

У Пушкина сберегалось несколько золотых, которые он считал своею обязанностью не тратить, и лучше занимал, а не разменивал этих золотых. Книги Пушкин брал у Орлова, у Пущина и особенно у штаб-офицера И. П. Липранди, имевшего отличную библиотеку. Пушкин много и часто беседовал с ним. От него слышал он рассказ «Выстрел». О Кирджали рассказывал Пушкину М. И. Лекс, управляющий канцеляриею Инзова.

Примечания

Записано со слов В. П. Горчакова 16 июня 1861 г. в Москве, в Грузинах, в доме Мошкова.

«РА». 1900. № 3. С. 403.

Описываемые события относятся к 1812—1822 гг. Ср.: «Пушкин в Южной России».

Пушкин в Могилёве на Днепре. 1824

Отставной генерал от кавалерии Андрей Александрович Куцинский[879] в 1824 году молодым корнетом находился в Могилёве (на Днепре) в учебном эскадроне. 4 августа он и товарищи его до поздней ночи читали только что тогда вышедший «Бахчисарайский фонтан», восхищались им, говорили о Пушкине, выражали друг другу желание его увидать, завидовали какому-то Иванову, который как лицеист может видаться с поэтом.

На другое утро Куцинский вышел гулять и видит: по улице расхаживает кто-то в виде кучеренка, в русской рубашке, высоких сапогах и ермолке, а поверх всего военная шинель. Появление незнакомца возбудило любопытство. Стали говорить, что этот прохожий, должно быть, сумасшедший. Чтобы узнать, кто он, Куцинский отправился на почтовую станцию и в книге с подорожными прочёл: Коллежский секретарь Александр Пушкин. В подорожной исчислены были города, через которые ему следовать. С ним ехал слуга, одетый татарчонком.

В восторге Куцинский бежит к Пушкину, рекомендуется и просит сделать ему честь откушать у него чаю, прямо объявляя ему, что он и его товарищи зачитываются «Бахчисарайским фонтаном». Пушкин очень доволен и замечает, что в печатном тексте один стих не так, а надо:

Корана заповедь святую

Не строже соблюдает он.

Куцинский побежал к товарищам вперёд и объявил, что сейчас будет Пушкин. Те подумали, что это граф Владимир Иванович Пушкин, и удивились восторженности вестника. Но имя поэта Пушкина наэлектризовало молодых людей. Очутился ром, Пушкин был очень любезен и, между прочим, расспрашивал Куцинского о военной службе и о том, сколько должно быть в России денщиков. Тот стал ему пересчитывать, по скольку денщиков имеет право держать у себя каждое начальственное лицо. Выходило до 100 тысяч, если строго считать по военному положению.— Сто тысяч загубленного народа, который должен сапоги чистить!— восклицал и горячился Пушкин. Воронцова он поносил и упомянул, между прочим, что отец его просил Государя о помиловании его, представляя, что другой сын у него выгнан из учебного заведения, так что всё утешение остаётся в старшем.

Затем молодые люди повели Пушкина в гостиницу, где полилось шампанское. Пушкин предлагал было карты, но игра почему-то не состоялась. «Вы не думайте, чтобы я не мог играть,— говорил он,— у меня вот сколько денег». И он показывал большой пук ассигнаций.

Записано в Варшаве 14 августа 1873 года со

слов А. А. Куцинского.

Примечания

«РА». 1900. № 3. С. 449—450.

Пушкин проезжал через Могилёв в 1824 г., 6 августа.

Рассказ Куцинского подтверждается и воспоминаниями другого офицера, А. П. Распопова (Русская старина. 1876. Февр. С. 484—467).

Воспоминания современников о Пушкине, написанные по просьбе П.И. Бартенева и опубликованные им

М. П. Погодин

Из воспоминаний о Пушкине

Получив эту статью от многоуважемого и неутомимого деятеля русской мысли М. П. Погодина, заявляем нашу глубочайшую признательность за это дорогое внимание к Русск. Архиву.

Статья доставлена при следующем письме:

«Вы требуете у меня настоятельно записок о Пушкине. Я обещал их уже несколько лет тому назад П. В. Анненкову, которого биография доставила мне тогда большое удовольствие. Но что делать, я не имел времени до сих пор приняться за них. У меня одна работа погоняет другую, и сколько я ни делаю, а всё остаётся больше и больше дела впереди. Вот и теперь: у меня на руках биография Карамзина, которой я предан всецело. Вслед за нею я должен начать печатание своей Древней Русской Истории, с большим атласом, по милости царской теперь обеспеченное. Между тем для Общества Любителей Русской Словесности необходимо написать воспоминание о Шевырёве. Эта последняя обязанность даёт мне, однако ж, возможность удовлетворить отчасти и вас: один эпизод из жизни Шевырёва, как и моей, имеет непосредственное отношение к Пушкину, а именно — прибытие Пушкина в Москву в 1826 году, чтение Бориса Годунова и основание Московского Вестника. Я обратился к своим запискам и воспоминаниям, и посылаю вам этот отрывок, а вместе с ним ещё два, кои попались мне на глаза при разборе бумаг: мнение об Истории Пугачёвского бунта и слова, сказанные мною на лекции при получении известия о кончине Пушкина. Ваш Н. Погодин.

Декабря 23, 1864»

I

Чтение Бориса Годунова. Основание Московского Вест-ка в 1826 году.

Успех Урании[880] ободрил нас. Мы составили с Дмитрием Веневитиновым план издания другого литературного сборника, посвящённого переводам из классических писателей, древних и новых, под заглавием: Гермес. У меня цело оглавление, написанное Шевырёвым, из каких авторов надо переводить отрывки для знакомства с ними русской публики. Рожалин должен был перевести Шиллерова Мизантропа[881], Д. Веневитинов брался за Гётева Эгмонта[882], я за Геца фон Бéрлихингена[883], Шевырёв за Валленштейнов Лагерь[884]. Программы сменялись программами, и в эту-то минуту, когда мы были, так сказать, впопыхах, рвались работать, думали беспрестанно о журнале, является в Москву Александр Пушкин, возвращённый Государем из его псковского заточения[885]. Мы все бросились к нему навстречу.

Представьте себе обаяние его имени, живость впечатления от его первых поэм, только что напечатанных, Руслана и Людмилы, Кавказского пленника, Бахчис. Фонтана и в особенности мелких стихотворений, каковы: Празднество Вакха, Деревня, К Домовому, К Морю,— которые привели в восторг всю читающую публику, особенно молодёжь, молодёжь нашу, архивную, университетскую. Пушкин представлялся нам каким-то гением, ниспосланным оживить русскую словесность.

Семейство Пушкина было знакомо и, кажется, в родстве с Веневитиновыми. Чрез них и чрез Вяземского познакомились и все мы с Александром Пушкиным[886].

Он обещал прочесть всему нашему кругу Бориса Годунова. Можно себе представить, с каким нетерпением мы ожидали назначенного дня. Наконец наступило, после разных превратностей, это вожделенное число. Октября 12, поутру, спозаранку мы собрались все к Веневитинову (между Мясницкою и Покровкою на повороте к Армянскому переулку)[887], и с трепещущим сердцем ожидали Пушкина. В 12 часов он является.

Какое действие произвело на нас всех это чтение, передать невозможно. До сих пор ещё, а этому прошло почти 40 лет, кровь приходит в движение при одном воспоминании. Надо припомнить,— мы собрались слушать Пушкина, воспитанные на стихах Ломоносова, Державина, Хераскова, Озерова, которых все мы знали наизусть. Учителем нашим был Мерзляков. Надо припомнить и образ чтения стихов, господствующий в то время. Это был распев, завещанный французскою декламацией, которой мастером считался Кокошкин, и последним представителем был, в наше время, граф Блудов. Наконец, надо представить себе самую фигуру Пушкина. Ожиданный нами величавый жрец высокого искусства,— это был среднего роста, почти низенький человечек, вертлявый, с длинными, несколько курчавыми по концам волосами, без всяких притязаний, с живыми быстрыми глазами, с тихим, приятным голосом, в чёрном сюртуке, в тёмном жилете, застёгнутом наглухо, в небрежно подвязанном галстухе. Вместо высокопарного языка богов мы услышали простую, ясную, обыкновенную и между тем пиитическую, увлекательную речь!

Первые явления выслушаны тихо и спокойно, или, лучше сказать, в каком-то недоумении. Но чем дальше, тем ощущения усиливались. Сцена летописателя с Григорием всех ошеломила. Мне показалось, что мой родной и любезный Нестор поднялся из могилы и говорит устами Пимена, мне послышался живой голос русского древнего летописателя. А когда Пушкин дошёл до рассказа Пимена о посещении Кириллова монастыря Иоанном Грозным, о молитве иноков «да ниспошлет Господь покой его душе страдающей и бурной», мы просто все как будто обеспамятели. Кого бросало в жар, кого в озноб. Волосы поднимались дыбом. Не стало сил воздерживаться. Кто вдруг вскочит с места, кто вскрикнет. То молчание, то взрыв восклицаний, например, при стихах Самозванца:

Тень Грозного меня усыновила,

Димитрием из гроба нарекла,

Вокруг меня народы возмутила,

И в жертву мне Бориса обрекла.

Кончилось чтение. Мы смотрели друг на друга долго и потом бросились к Пушкину. Начались объятия, поднялся шум, полились слёзы, поздравления. Эван, Эвое, дайте чаши!

Явилось шампанское, и Пушкин одушевился, видя такое своё действие на избранную молодёжь. Ему было приятно наше волнение. Он начал нам, поддавая жару, читать песни о Стеньке Разине, как он выплывал ночью по Волге на востроносой своей ладье, предисловие к Руслану и Людмиле:

У лукоморья дуб зелёный.

Златая цепь на дубе том,

И днём и ночью кот учёный

Там ходят по цепи кругом,

Идёт направо — песнь заводит,

Налево — сказку говорит[888].

Начал рассказывать о плане для Дмитрия Самозванца, о палаче, который шутит с чернию, стоя у плахи на Красной площади в ожидании Шуйского, о Марине Мнишек с Самозванцем, сцену, которую написал он, гуляя верхом, и потом позабыл вполовину, о чём глубоко сожалел.

О, какое удивительное то было утро, оставившее следы на всю жизнь. Не помню, как мы разошлись, как докончили день, как улеглись спать. Да едва ли кто и спал из нас в эту ночь. Так был потрясён весь наш организм.

На другой день было назначено чтение Ермака, только что конченного и привезённого Хомяковым из Парижа. Ни Хомякову читать, ни нам слушать не хотелось, но этого требовал Пушкин. Хомяков чтением приносил жертву. Ермак, разумеется, не мог произвести никакого действия после Бориса Годунова, и только некоторые лирические места вызвали хвалу. Мы почти его не слыхали. Всякий думал своё. В антракте мне представился образ Марфы Посадницы, о которой я давно думал, искав языка. Жуковского Орлеанская Дева дала мне некоторое понятие об искомом языке, а Борис Годунов решил его окончательно.

Пушкин знакомился с нами со всеми ближе и ближе. Мы виделись все очень часто. Шевырёву выразил он своё удовольствие за его Я есмь[889] и прочёл наизусть несколько стихов. Мне сказал любезности за повести, напечатанные в Урании[890]. Толки о журнале, начатые ещё в 1824 или 1823 году, в обществе Раича, усилились. Множество деятелей молодых, ретивых было, так сказать, налицо, и сообщили ему общее желание. Он выразил полную готовность принять самое живое участие. После многих переговоров редактором назначен был я. Главным помощником моим был Шевырёв. Много толков было о заглавии. Решено: Московский Вестник. Рождение его положено отпраздновать общим обедом всех сотрудников. Мы собрались в доме бывшем Хомякова (где ныне кондитерская Люке): Пушкин, Мицкевич, Баратынский, два брата Веневитиновых, два брата Хомяковых, два брата Киреевских, Шевырёв, Титов, Мальцев, Рожалин, Раич, Рихтер, Оболенский, Соболевский. И как подумаешь — из всего этого сборища осталось в живых только три-четыре человека, да и те по разным дорогам! Нечего описывать, как весел был этот обед. Сколько тут было шуму, смеху, сколько рассказано анекдотов, планов, предположений! Напомню один, насмешивший всё собрание. Оболенский, адъюнкт греческой словесности, добрейшее существо, какое только может быть, подпив за столом, подскочил после обеда к Пушкину и, взъерошивая свой хохолок, любимая его привычка, воскликнул: Александр Сергеевич, Александр Сергеевич, я единица, единица, а посмотрю на вас и покажусь себе миллионом. Вот вы кто! — Все захохотали и закричали: миллион, миллион!

В Москве наступило самое жаркое литературное время. Всякой день слышалось о чём-нибудь новом. Языков присылал из Дерпта свои вдохновенные стихи, славившие любовь, поэзию, молодость, вино; Денис Давыдов с Кавказа; Баратынский выдавал свои поэмы. Горе от ума Грибоедова только что начало распространяться. Пушкин прочёл Пророка (который после Бориса произвёл наибольшее действие) и познакомил нас со следующими главами Онегина, которого до тех пор напечатана была только первая глава. Между тем на сцене представлялись водевили Писарева с острыми его куплетами и музыкою Береговского. Шаховской ставил свои комедии вместе с Кокошкиным, Щепкин работал над Мольером, и Аксаков, тогда ещё не старик, переводил ему Скупого. Загоскин писал Юрия Милославского. Дмитриев выступил на поприще со своими переводами из Шиллера и Гёте. Все они составляли особый от нашего приход, который вскоре соединился с нами, или, вернее, к которому мы с Шевырёвым присоединились, потому что все наши товарищи, оставаясь в постоянных, впрочем, сношениях с нами, отправились в Петербург. Оппозиция Полевого в Телеграфе, союз его с Северной Пчелой Булгарина, желчные выходки Каченовского, к которому явился вскоре на помощь Надоумко[891], давали новую пищу. А там ещё Дельвиг с Северными Цветами, Жуковский с новыми балладами, Крылов с баснями, которых выходило по одной, по две в год, Гнедич с Илиадой, Раич с Тассом и Павлов с лекциями о натуральной философии, гремевшими в университете, Давыдов с философскими статьями. Вечера, живые и весёлые, следовали один за другим, у Елагиных и Киреевских за Красными воротами, у Веневитиновых, у меня, у Соболевского в доме на Дмитровке, у княгини Волконской на Тверской. В Мицкевиче открылся дар импровизации. Приехал Глинка, связанный более других с Мельгуновым, и присоединилась музыка.

Горько мне сознаться, что я пропустил несколько из этих драгоценных вечеров страха ради иудейска…

Для первой книжки Шевырёв написал разговор о возможности найти единый закон для изящного и шутливую статью о правилах критики.

Я начал подробным обозрением книги Эверса о древнейшем праве Руси (нигде ещё не переведённой), где выразил мои мысли о различии удельной системы от феодальной. Тогда же начал печатать свои афоризмы, доставившие мне много насмешек, особенно вследствие неудачного употребления Ивана Великого для сравнения высших взглядов.

Мы были уверены в громадном успехе; мы думали, что публика бросится за именем Пушкина, которого лучший отрывок, сцена летописателя Пимена с Григорием, должен был начать первую книжку. Но увы, мы жестоко ошиблись в своих расчётах, и главной виною был я, несмотря на все убеждения Шевырёва. 1, я не хотел пускать, опасаясь лишних издержек, более 4 листов в книжку до тех пор, пока не увеличится подписка, между тем как Телеграф выдавал книжки в 10 и 12 листов. 2, я не хотел прилагать картинок мод, которые по общим тогдашним понятиям служили первою поддержкою Телеграфа. В 3-х, я не употребил никакого старания, чтоб привлечь и обеспечить участие князя Вяземского, который перешёл окончательно к Телеграфу и на первых порах своими остроумными статьями и любопытными материалами содействовав больше всех его успеху, обратил читателей на его сторону. Наконец, 4, Московский Вестник всё-таки был мой hors d’oeuvre[892]. Я не отдавался ему весь, а продолжал заниматься Русскою Историей и лекциями о Всеобщей, которая была мне поручена в университете. С Шевырёвым споры у нас доходили чуть не до слёз,— и запивались, когда уже сил не хватало у спорщиков и горло пересыхало, Кипрским вином, которого как-то случилось нам запасти по случаю большую порцию. Вино играло роль на наших вечерах, но не до излишков, а только в меру, пока оно веселит сердце человеческое. Пушкин не отказывался под весёлый час выпить. Один из товарищей был знаменитый знаток, и перед началом Московского Вестника было у нас в моде алеатико, прославленное Державиным.

Весь 1827 год Шевырёв работал неутомимо. Тогда кончил он перевод Валленштейнова Лагеря, труднейшей вещи для перевода, и заслужил полное одобрение всех нас, начиная с Пушкина.

В марте весь наш круг был потрясён известием о внезапной кончине в Петербурге Дмитрия Веневитинова. Мы любили его всею душою. Это был юноша дивный,— но об нём после, особо…

II

Несколько слов об Истории Пугачёвского бунта А. С. Пушкина[893].

…Для Истории нет тайны, следовательно, эта история, не распечатавшая пакета о Пугачёвском бунте, должна называться повестью или лучше военною реляциею, реляциею с места[894]. В самом деле, она имеет гораздо больше достоинства литературного, чем исторического, хотя богата и последним.

В литературном отношении — это самое важное явление в Русской словесности последнего времени и большой шаг вперёд в историческом искусстве. Простота слога, безыскусственность, верность и какая-то меткость выражений — вот чем отличается особенно первый опыт Пушкина на новом его поприще. Пушкин, давший в Борисе Годунове язык нашей трагедии, Пугачёвским бунтом нанёс решительный удар ораторской Истории, в коей Карамзин был у нас первым и последним мастером. И в самом деле — можно ли после Карамзина писать в его роде? Он поставил свои Геркулесовы столбы и сказал: Не далее, Пушкин пролагает теперь новую дорогу.

Многие читатели, привыкшие к риторике, обманываются наружностию Истории Пугачёвского бунта и не отдают ей справедливости за мнимую простоту и лёгкость. О если б они знали, как ещё трудно и мудрено писать по-русски легко и просто, то они стали бы говорить иначе и воздали бы хвалу автору, который овладел языком до такой степени, что может говорить им как хочет. Но Пушкин в последнее время должен был привыкнуть к несправедливостям и кривым толкованиям. В утешение мы можем прочесть ему его собственные стихи:

…Ты сам — свой высший суд.

Всех строже оценить умеешь ты свой труд,

Ты им доволен ли, взыскательный художник?

Доволен! Так пускай толпа его бранит,

И плюет на алтарь, где твой огонь горит,

И в детской резвости колеблет твой треножник[895].

Возвратимся к Истории, так названной. Её читаешь как повесть самую занимательную и при всей сухости формы (25 числа Пугачёв был там-то, а 26 пошёл туда-то) не оставляешь книгу от начала до конца. Так было и с теми, которые после стали порицать её. Вот сила таланта! Но когда вы прочитаете её, когда внимание, увлечённое рассказом, вступит во все права свои, тогда возникнут у вас в голове вопросы, ка которые вы не вспомните ответов, а по справке не всегда найдёте целые, полные, удовлетворительные и останетесь в недоумении, например:

Пугачёв был только орудием некоторых яицких казаков, находился под их властью и действовал по их указаниям (стр. 46, 84), но по чьей же мысли, с какою целию распускал он сам первые слухи, подговаривал казаков бежать в Турцию (14)? Кто приготовил ему в Казани тройку, на которой он спасся бегством?

Первые руководители его, зачинщики, были взяты в плен после сражения при Татищевой, а он продолжал действовать без них ещё с большею силою — как объяснить это противоречие?

Какую цель имели зачинщики и сам Пугачёв, начав возмущение?

Отчего, собственно, они имели такой быстрый успех? В чём именно состояли ошибки начальников?

Ясно, что пожар сначала потушить было легко, но после могли ли дела происходить иначе?

Происхождение бунта у казаков видно, но в городах, деревнях?

Постепенное распространение заразы тоже не обозначено.

С чего Бибиков, окончив почти с успехом возложенное поручение, перед смертию сожалел об отечестве, как будто бы оно подверглось какой великой опасности?

Отчего Голицын, одержав прежде всех такую блистательную победу, ничего почти не сделал после?

Кто особенно дал средства Пугачёву поправиться после смерти Бибикова?

Каким образом, несколько раз разбиваемый наголову, он собирался тотчас с новыми силами?

Что, собственно, сделали Бибиков, Панин? Чем, например, отличаются распоряжения Бибикова от Рейнсдорфовых?

Отчего бунт показался столь опасным, что сама императрица решалась принять начальство над войском?

Отчего сообщники Пугачёва вздумали предать его, быв прежде ещё в теснейших обстоятельствах и умев выходить из них?..

Отчего не решились они разбежаться поодиночке в разные стороны?

Какие действия принадлежали Михельсону лично? (Ни слова не сказано, чем он награждён, между тем как едва ли не он больше всех действовал в этом случае и, однако ж, лишился команды над своим отрядом, когда всё дело подходило к концу.)

Что значат слова на с. 137: «Должно сказать, что редкий из тогдашних начальников был в состоянии управиться с Пугачёвым или с менее известным его сообщником» (NB. Оборот неправильный).

Каким образом произошла мысль о самозванстве?[896] — Надо заметить, что в тамошних краях с древних времён ведётся она по преданию.

Собрание документов во 2-й части драгоценное, но, к сожалению, мы не находим здесь подлинных донесений императрице, писем Бибикова (хранящихся, я слышал, в библиотеке гвардейского штаба)[897].

Известие также читателей ваших, что мне обещано подробное описание пугачёвского бунта, сделанное одним образованным современником, и до сих пор бывшее неизвестным. Получив, я доставлю сведение об нём Наблюдателю, а может быть, и любопытные отрывки.

Примечания

«РА». 1865. № 1. Стб. 95—107.

Историк, литератор, издатель журналов «Московский вестник» и «Москвитянин» М. П. Погодин поддерживал дружественные и деловые отношения с Пушкиным, особенно в конце 1820-х гг.

Ф. Н. Глинка

Удаление А. С. Пушкина из С.-Петербурга в 1820 году

Когда средь оргий жизни шумной

Меня постигнул остракизм,

Увидел я толпы безумной

Презренный, робкий эгоизм.

Без слёз оставил я с досадой

Венки пиров и блеск Афин;

Но голос твой мне был наградой,

Великодушный гражданин!

Пускай Судьба определила

Гоненье грозное мне вновь.

Пускай мне Дружба изменила,

Как изменяла мне Любовь,—

В моём изгнаньи позабуду

Несправедливость их обид:

Они ничтожны, если буду

Тобой оправдан, Аристид!..

Так писал А. С. Пушкин из степей Новороссийских в С.-Петербург к Ф. Н. Глинке, отзываясь на поэтическое приветствие сего последнего, напечатанное вскоре после непроизвольного отъезда Пушкина из северной столицы (С. Отечества 1820 г. сент. № 38)[898]. Стихи эти недавно читаны были Н. В. Путятою в торжественном Собрании Общества люб. Росс. словесности, на 50-летнем юбилее литературной деятельности кн. П. А. Вяземского и Ф. Н. Глинки. Тогда же, и по этому поводу, мы позволили себе обратиться к Ф. Н. Глинке за ближайшими разъяснениями его дружеских сношений с Пушкиным. Ф. Н. Глинка почтил нас письмом, из которого приводятся нижеследующие строки. Приносим глубокую благодарность заслуженному и маститому ветерану нашей словесности. Другие подробности об удалении Пушкина из Петербурга можно найти в нашей книжке: «Пушкин в Южной России». М., 1862, стр. 1—13.

П. Б.

Познакомившись и сойдясь с Пушкиным с самого выпуска его из Лицея, я очень его любил как Пушкина и уважал как в высшей степени талантливого поэта. Кажется, и он это чувствовал и потому дозволял мне говорить ему прямо на прямо насчёт тогдашней его разгульной жизни. Мне удалось даже отвести его от одной дуэли. Но это постороннее: приступаю к делу. Раз утром выхожу я из своей квартиры (на Театральной площади)[899] и вижу Пушкина, идущего мне навстречу. Он был, как и всегда, бодр и свеж, но обычная (по крайней мере при встречах со мною) улыбка не играла на его лице и лёгкий оттенок бледности замечался на щеках. «Я к вам».— «А я от себя!» И мы пошли вдоль площади. Пушкин заговорил первый: «Я шёл к вам посоветоваться. Вот видите: слух о моих и не моих (под моим именем) пиесах, разбежавшихся по рукам, дошёл до правительства. Вчера, когда я возвратился поздно домой, мой старый дядька объявил, что приходил в квартиру какой-то неизвестный человек и давал ему пятьдесят рублей, прося дать ему на прочтение мои сочинения, уверяя, что скоро принесёт их назад. Но мой верный старик не согласился, а я взял да и сжёг все мои бумаги». При этом рассказе я тотчас узнал Ф<огеля> с его проделками[900]. «Теперь,— продолжал Пушкин, немного озабоченный,— меня требуют к Милорадовичу! Я знаю его по публике, но не знаю, как и что будет и с чего с ним взяться?.. Вот я и шёл посоветоваться с вами…» Мы остановились и обсуждали дело со всех сторон. В заключение я сказал ему: «Идите прямо к Милорадовичу, не смущаясь и без всякого опасения. Он не поэт, но в душе и рыцарских его выходках — у него много романтизма и поэзии: его не понимают! Идите и положитесь безусловно на благородство его души: он не употребит во зло вашей доверенности». Тут, ещё поговорив немного, мы расстались: Пушкин пошёл к Милорадовичу, а мне путь лежал в другое место.

Часа через три явился и я к Милорадовичу, при котором, как при генерал-губернаторе, состоял я, по высочайшему повелению, по особым поручениям, в чине полковника гвардии. Лишь только ступил я на порог кабинета, Милорадович, лежавший на своём зелёном диване, окутанный дорогими шалями, закричал мне навстречу: «Знаешь, душа моя! (это его поговорка) у меня сейчас был Пушкин![901] Мне ведь велено взять его и забрать все его бумаги; но я счёл более деликатным (это тоже любимое его выражение) пригласить его к себе и уж от него самого вытребовать его бумаги. Вот он и явился, очень спокоен, с светлым лицом, и когда я спросил о бумагах, он отвечал: „Граф! все мои бумаги сожжены! — у меня ничего не найдётся в квартире; но если вам угодно, всё найдётся здесь (указал пальцем на свой лоб). Прикажите подать бумаги, я напишу всё, что когда-либо написано мною (разумеется, кроме печатного) с отметкою, что моё и что разошлось под моим именем“. Подали бумаги. Пушкин сел и писал, писал… и написал целую тетрадь…[902] Вот она (указывая на стол у окна), полюбуйся!.. Завтра я отвезу её к Государю. А знаешь ли?— Пушкин пленил меня своим благородным тоном и манерою (это тоже его слово) обхождения».

После этого мы перешли к очередным делам, а там занялись разговорами о делах графа, о Вороньках (имение в Полтавской губернии), где он выстроил великолепный дом, разбил чудесный сад — он очень любил садоводство — и всем этим хотел пожертвовать в пользу института для бедных девиц Полтавской губернии.

На другой день я постарался прийти к Милорадовичу поранее и поджидал возвращения его от Государя. Он возвратился и первым словом его было: «Ну, вот дело Пушкина и решено!» Разоблачившись потом от мундирной формы, он продолжал: «Я вошёл к Государю с своим сокровищем, подал ему тетрадь и сказал: „Здесь всё, что разбрелось в публике, но Вам, Государь, лучше этого не читать!“ Государь улыбнулся на мою заботливость. Потом я рассказал подробно, как у нас дело было. Государь слушал внимательно, а наконец спросил: „А что ж ты сделал с автором?“—Я?.. (сказал Милорадович) я объявил ему от имени Вашего Величества прощение!.. Тут мне показалось (продолжал Милорадович), что Государь слегка нахмурился. Помолчав немного, Государь с живостью сказал: „Не рано ли?..“ Потом ещё подумав, прибавил: „Ну, коли уж так, то мы распорядимся иначе: снарядить Пушкина в дорогу, выдать ему прогоны и, с соответствующим чином и с соблюдением возможной благовидности отправить его на службу, на Юг!“[903] Вот как было дело. Между тем, в промежутке двух суток, разнеслось по городу, что Пушкина берут и ссылают. Гнедич, с заплаканными глазами (я сам застал его в слезах), бросился к Оленину; Карамзин, как говорили, обратился к Государыне[904]; а (незабвенный для меня) Чаадаев хлопотал у Васильчикова, и всякий старался замолвить слово за Пушкина. Но слова шли своею дорогою, а дело исполнялось буквально по решению».

Кто таков помянутый здесь Фогель? Фогель был одним из знаменитейших, современных ему, агентов тайной полиции. В чине надворного советника он числился (для вида) по полиции; но действовал отдельно и самостоятельно. Он хорошо говорил по-французски, знал немецкий язык, как немец, говорил и писал, как русский. Молодёжь называла его Библейскою птицею: потому что, кажется, у Сираха сказано: «не говори худого о Властях, ибо Птица (Vogel) перенесёт слова твои!» Во время Семёновской истории[905] он много работал и удивлял своими донесениями. Служил он прежде у Вязмитинова, потом у Балашова, и вот один из фактов его искусства в ремесле.

В конце 1811-го года с весьма секретными бумагами на имя французского посла в С. П.-ге выехал из Парижа тайный агент. Его перехватили и проводили прямо в Шлиссельбургские казематы, а коляску его представили к Балашову, по приказанию которого её обыскали, ничего не нашли и поставили в сарае с министерскими экипажами. Фогеля послали на разведку. Он разведал и объявил, что есть надежда открыть, если его посадят, как преступника, рядом с заключённым. Так и сделали. Там, отделённый только тонкою перегородкою от нумера арестанта, Фогель своими вздохами, жалобами и восклицаниями привлёк внимание француза, вошёл с ним в сношение, выиграл его доверенность и через два месяца неволи вызнал всю тайну. Возвратясь в С.-П.-г, Фогель отправился прямо в каретный сарай, снял правое заднее колесо у коляски, велел отодрать шину и из выдолбленного под нею углубления достал все бумаги, которые, как оказавшиеся чрезвычайно важными, поднёс министру. Вот какого полёта была эта птица, носившаяся над головою Пушкина! — Ф. Г.

Примечания

Удаление А. С. Пушкина из С.-Петербурга в 1820 году

«РА». 1866. № 8—9. Стб. 917—922.

Видный деятель декабристского движения, поэт и публицист Ф. Н. Глинка был горячим поклонником поэзии Пушкина и содействовал облегчению его участи перед ссылкой на Юг в 1820 г. Свои воспоминания Ф. Н. Глинка послал П. И Бартеневу из Твери 3 апреля 1866 г. в виде письма, начинающегося следующим обращением: «Милостивый государь, Пётр Иванович! На письмо Ваше от 21 марта ответил бы сейчас, если б грипп на несколько дней и затем наступившие дни визитов не помешали мне. Я с вами уже вполовину знаком по Вашему прекрасному изданию, которым пользовался прежде в клубе, а теперь выписал для себя и читаю, зачитываюсь и не могу начитаться „Русского Архива“. Тем охотнее отвечал б я на ваш запрос, да время ещё не пришло открывать всю подноготную, потому с некоторою сдержанностью я расскажу, сколько можно короче, как дело было». Заканчивалось письмо словами: «Вот всё, милоствый государь, что в ответ на письмо Ваше я мог Вам написать с памятью о делах давно минувших лет и преданьях старины глубокой. С истинным почтением имеет честь быть, милостивый государь, Вам покорно преданным слугою Ф. Глинка».

На следующий день после получения письма Глинки Бартенев в благодарность отправил ему книгу своего журнала и, по-видимому, просил разрешения опубликовать присланные воспоминания. Ответил Глинка только 12-го, так как 4-го произошло неудачное покушение Д. В. Каракозова на Александра II, о чём прежде всего и говорится в письме. Возвращаясь к пушкинской теме, он пишет: «По желанию Вашему я объяснил дело о Пушкине, как оно было и почему рассказанное мною может объяснить содержание того прекрасного (стихи изумительно прекрасные!) послания, которое адресовал ко мне Пушкин после своего остракизма… Я писал и написал не то, что разносилось слухами, догадками и пересказами, а то, что видел и осязал… Поручаю в распоряжение опытному благоразумию Вашему всё написанное мною (по желанию Вашему) о Пушкине. Как знаете, так и поступите».

Письма Бартенева к Глинке неизвестны. Ответы Глинки хранятся: первое — в Отделе письменных источников Гос. Исторического музея, ф. 93, л. 35—42 об., второе — в ЦГАЛИ, ф. 46 (Бартенев), оп. 1, д. 558, л. 6.

Бартенев опубликовал воспоминания Глинки в ближайшем же номере своего журнала, снабдив небольшим предисловием и примечаниями.

В настоящем издании мы перепечатываем текст публикации Бартенева с очень небольшими исправлениями по рукописи Глинки.

Из письма Н. И. Тургенева к П. И. Бартеневу

1867, 19/31 мая. Париж.

…К<нязь> Алек<сандр> Пётр<ович> Голицын, конечно, ошибся, сказав Вам, что я или В. Ст. Порошин послали к Вам письма Пушкина к моему брату. У меня никаких писем Пушкина не было и нет. Есть стихи его рукою писанные, например, его ода: Вольность, которую он в половине сочинил в моей комнате, ночью докончил и на другой день принёс ко мне написанную на большом листе.

Примечания

ЦГАЛИ, ф. 46 (Бартенева), оп. 1, № 457.

Письмо это представляет особый интерес благодаря содержащимся в нём сведениям об истории создания оды «Вольность».

Воспоминания о Пушкине

Ещё отрывок из неизданных записок Анны Григорьевны Хомутовой (перевод с французского)

26 октября 1826. Поутру получаю записку от Корсаковой. «Приезжайте непременно, нынче вечером у меня будет Пушкин»,— Пушкин, возвращённый из ссылки императором Николаем, Пушкин, коего дозволенные стихи приводили нас в восторг, а недозволенные имели в себе такую всеобщую завлекательность. В 8 часов я в гостиной у Корсаковой; там собралось уже множество гостей. Дамы разоделись и рассчитывали привлечь внимание Пушкина, так что, когда он взошёл, все они устремились к нему и окружили его. Каждой хотелось, чтобы он сказал ей хоть слово. Не будучи ни молода, ни красива собою, и по обыкновению одержимая несчастною застенчивостью, я не совалась вперёд и неприметно для других издали наблюдала это африканское лицо, на котором отпечатлелось его происхождение, это лицо, по которому так и сверкает ум. Я слушала его без предупредительности и молча. Так прошёл вечер. За ужином кто-то назвал меня, и Пушкин вдруг встрепенулся, точно в него ударила электрическая искра. Он встал и, поспешно подойдя ко мне, сказал: «Вы сестра Михаила Григорьевича; я уважаю, люблю его и прошу вашей благосклонности». Он стал говорить о лейб-гусарском полке, который, по словам его, был его колыбелью, а брат мой был для него нередко ментором[906]. С этого времени мы весьма сблизились; я после встречалась часто с Пушкиным, и он всегда мне оказывал много дружбы. Летом 1836 года, перед его смертью, я беспрестанно видала его, и мы провели много дней вместе у Раевских.

Рассказано Пушкиным.

Фельдъегерь внезапно извлёк меня из моего непроизвольного уединения, привёз по почте в Москву, прямо в Кремль, и всего в пыли ввёл меня в кабинет императора, который сказал мне: «А, здравствуй, Пушкин, доволен ли ты, что возвращён?» Я отвечал, как следовало в подобном случае. Император долго беседовал со мною и спросил меня: «Пушкин, если бы ты был в Петербурге, принял ли бы ты участие в 14-м декабре?» — «Неизбежно, государь; все мои друзья были в заговоре, и я был бы в невозможности отстать от них. Одно отсутствие спасло меня, и я благодарю за это Небо».— «Ты довольно шалил,— возразил император,— надеюсь, что теперь ты образумишься и что размолвки у нас вперёд не будет. Присылай всё, что напишешь, ко мне; отныне я буду твоим цензором».

Рассказано им же.

Ко мне приходит толстый немец и кланяясь говорит: «У меня к вам просьба, сделайте милость, не откажите!» — «Охотно исполню, если только могу».— «Позвольте мне украсить моё изделие вашими стихами».— «Много для меня чести; но что за изделие и какие стихи?» — «У меня приготовляется превосходная вакса для сапогов, и если позволите, на баночках я поставлю:

Светлее дня, чернее ночи»[907].

Примечания

«РА». 1867. № 11. Стб. 1065—1068.

Об А. Г. Хомутовой, её Записках и знакомстве с Пушкиным см.: Эйдельман Н. Пушкин: Из биографии и творчества.— М., 1987.— С. 26—29.

Из писем П. А. Вяземского к П. И. Бартеневу

1867, 22 февраля.

…Вы не только издаёте архив, но Вы и сами архив во плоти и в духе. (…)

Когда писал своего ф. Визина, никаких подготовительных материалов не было. Благодаря досугу, который даровал мне не споспешествующий мне Бог, а даровала мне свирепствующая в Москве холера, и благодаря остафьевской библиотеке, я прочитал несколько сот книг, чтобы немножко расширить круг действия своего, пользовался малоизвестными тогда рукописями, переписками — и так далее. Тут немудрено было и обмолвиться и дать промахи. Не с кем было проверить сказанное и негде было христорадствовать. Тогда все ещё более моего нищенствовали. Помню, когда холера начала уже спадать, зимою Пушкин приехал к нам в Остафьево. Я прочёл ему несколько глав труда своего. Главою о театре был он очень доволен. Но бранил меня за то, что я излишне хвалю французских энциклопедистов. В нём иногда прорывалось это чувство, которое грешно назвать патриотизмом, а более сбивается за фарисеизм. Это чувство ныне ещё более опошлилось. Разумеется, Пушкин сердился за то, что я сердился на ф. Визина, говорившего с крайним неуважением о том, что нашёл он в Европе. Однажды Пушкин тоже в этом роде фонвизинствовал. «Да съезди, милый мой, хоть в Любек», прервал его Тургенев. Разумеется, этим и общим хохотом, над которым раздавался звонкий хохот Пушкина, прервались и все прения.

Приписка: Пушкина вспомнил я потому, что ему одному случалось мне прочесть кое-что из ф. Визина. После в продолжении многих лет рукопись моя пролежала под спудом[908].

1868 30 августа, Царское Село.

…Соболевский писал мне, что он Вам передал статью Мериме о Пушкине[909]. Если Вы её переведёте, чего она в самом деле стоит, то также пришлите мне её. Могу сделать к ней некоторые отметки.

1868, 27 сентября, Царское Село.

…Стихи Пушкина, обыкновенно приписываемые к моему портрету, стали мне известны только в печати. Но никогда о них ни я ему, ни он мне не говорил[910]. Ближе к делу можно применить ко мне стихи его в Онегине:

У скучной тётки Таню встретя

К ней как-то В… подсел и пр.[911]

Далее проглядывает тут и парик Дмитриева: Это полный и живой Tableau de genre[912].

1872 г., 6 марта, Спб.

…Полагаю, что Соболевский немножко драматизировал анекдот о Пушкине[913]. Во-первых, невероятно, чтобы он имел эти стихи в кармане своём, а во-вторых, я видел Пушкина вскоре после представления его Государю и он ничего не сказал мне о своём испуге. Нечто подобное случилось с Дмитриевым. Он мне рассказывал, что когда он взят был под арест при императоре Павле, у него была в кармане книга Михаивеля о тирании. Тут было чему испугаться, но по счастью Архаров до книги не добрался. Кажется, этой подробности в записках его нет. Очень прошу прислать мне на просмотр строки Ваши, которые будут служить введением к бумагам Пушкина. <...>

Спор о Мицкевиче можно так разрешить: он точно имел сочувствие к Русским, но, как Поляк, не любил России, которая уничтожила Польшу. В стихах своих о памятнике Петра Великого он приписывает Пушкину слова, мною произнесённые, впрочем, в присутствии Пушкина, когда мы втроём шли по площади. И хорошо он сделал, что вместо меня выставил Пушкина. Оно выходит поэтичнее[914].

1872 г., 9 марта.

Вчера, роясь в своих Киевских пещерах, отыскал я собственноручную черновую записку Пушкина, присланную к Вам в копии[915]. На всякий случай сообщаю её Вам. Может быть, найдутся варианты, да и всё же лучше для достоверности и авторитета печатать с подлинника, который прошу мне возвратить, а копию можете у себя оставить. Жалею, что не знаком я с Вашим племянником Барсуковым — так ли? Пригласил бы я его к себе с просьбою привести пещеры мои с их историческими и литературными мощами в порядок. Иногда принимаюсь сам за это дело, но вдруг охватит меня такая скорбь, такое уныние, что продолжать не могу. Сдаётся мне, что я живой зарыт в могилу и слышу из-под земли, как раздаются надо мною живые знакомые родственные голоса. Чего и кого я не пережил? И всё это для того, чтобы томиться продолжительною болезнею. А как много ещё памятных бумаг и сокровищей не доискиваюсь. Сколько растеряно и, вероятно, сколько расхищено.

Пришлите вводительные строки свои к записке Пушкина.

1872 г., 14 марта.

Не думаю, чтобы в записке Пушкина было что-нибудь такое, чего нет в черновой, мною Вам сообщённой. Отдавая мне её, Пушкин, вероятно, сказал бы мне о пропущенных местах. Кажется, и то, что в то время Пушкин не был ещё, так сказать, под опекою Бенкендорфа[916]. На днях нечаянно узнал я, что в некоторых литературных кружках ставили меня в некоторых своих баснях. Говорю о книге Кеневича[917], в которой посреди многих правильных указаний есть много произвольных. Очень мудрено определить теперь, какие встречаются в баснях его исторические и личные намёки. В большой части тут ничего нет положительного, а всё гадательно, за исключением, может быть, пяти, шести басней, написанных точно на тот или другой случай. Крылов был очень осторожен и при всей своей беспечности был всегда себе на уме. Он бил наверняка и позволял себе намёки только тогда, когда был уверен, что за них взыскания не будет.

1872, 25 марта, Спб.

При сём несколько писем и бумаг, относящихся до поединка и кончины Пушкина. Здесь, вероятно, Вы не успеете их пересмотреть. Можете взять их с собою в Москву и переписать их до поры и до времени. А если захотите сделать из них немедленное извлечение, то, разумеется, должно поступить осторожно. Но прошу ничего не печатать до предварительного сношения со мною[918]. В Полярной Звезде Герцена за 1861 — с стран. 132 до стран. 140 есть кое-что из этих бумаг уже напечатанное, не знаю каким путём добытое[919]. После возвратите мне мои бумаги — в случае отъезда моего за границу или на тот свет передайте их Павлу Петровичу.

Примечания

ЦГАЛИ, ф. 46, оп. 1, № 564, л. 88, 102, 117, 139.

Из писем А. О. Смирновой к П. И. Бартеневу

1866, 22 декабря, Одесса.

Статьи о Пушкине в последнем году полны живейшего интереса[920]. Теперь Кишинёв пустыня, а как он был полон жизни тогда. Инзов, Пушкин, Липранди, о котором он так часто мне говорил, Орлов, Алексеев, всё это были люди, а не пустые фразёры.

1866, 31 декабря, Одесса.

Да, у нас были люди, и некоторые из этих достойные уважения и замечательные, и мне выпал счастливый жребий знать, и даже близко, Пушкина, Жуковского, Крылова, Полетику, Гоголя, я видела почти ежедневно. Я встречала и Сперанского, и помню эту великолепную фигуру, гениальный лоб, сосредоточенное выражение его светлых черт. Да, были люди, и как не любить, не уважать, не гордиться ими Русским.

1867, 2 апреля.

…Когда поправлюсь, то соберу что у меня есть и пришлю, кажется что несколько писем и записок Жуковского у меня здесь. Если бы я умела писать, то могла бы многое сообщить о Жуковском, Пушкине и Гоголе, да и многих других более или менее интересных людях, коих, увы, уже не имеется теперь на Руси.

Примечания

ЦГАЛИ, ф. 46 (Бартенев), оп. 1, ед. хр. 423.

А. О. Смирнова-Россет — фрейлина, с 1832 г. жена H. М. Смирнова, крупного чиновника. Познакомилась с Пушкиным в конце 1820-х гг. и поддерживала дружеские отношения до середины 1830-х; её друзьями были Жуковский, Вяземский, А. И. Тургенев, Карамзины и другие лица пушкинского круга; автор многих мемуарных сочинений, публиковавшихся в «РА» и других изданиях. См.: Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания/Изд. подгот. С. В. Житомирская.— М., 1989.— (Лит. памятники).

Воспоминания А. О. Смирновой

Часть лета 1830 года мы провели в Петергофе, а потом в Царском Селе до сентября. Тут мы часто видались с Жуковским, но в 1831 году в Царском мы видались ежедневно. Пушкин с молодой женой поселился в доме Китаева на Колпинской улице[921]. Жуковский жил в Александровском дворце, а фрейлины помещались в Большом дворце. Тут они оба взяли привычку приходить ко мне по вечерам, то есть перед собранием у Императрицы, назначенным к девяти часам. Днём Жуковский занимался с Великим Князем или работал у себя. Пушкин писал свои сказки с увлечением. Так как я ничего не делала, то и заходила в дом Китаева. Наталья Николаевна сидела обыкновенно за книгою внизу. Пушкина кабинет был наверху, и он тотчас нас зазывал к себе. Кабинет поэта был в порядке. На большом круглом столе, перед диваном, находились бумаги и тетради, часто несшитые, простая чернильница и перья; на столике графин с водой, лёд и банка с крыжевниковым вареньем, его любимым (он привык в Кишинёве к дульчецам). Волоса его обыкновенно ещё были мокры после утренней ванны и вились на висках; книги лежали на полу и на всех полках. В этой простой комнате, без гардин, была невыносимая жара, но он это любил, сидел в сертуке, без галстука. Тут он писал, ходил по комнате, пил воду, болтал с нами, выходил на балкон и привирал всякую чепуху насчёт своей соседки, графини Ламберт. Иногда читал нам отрывки своих сказок и очень серьёзно спрашивал нашего мнения. Он восхищался заглавием одной: «Поп — толоконный лоб и служитель его Балда». «Это так, дома можно,— говорил он,— а ведь цензура не пропустит!»[922] Он говорил часто: «Ваша критика, мои милые, лучше всех; вы просто говорите: этот стих нехорош, мне не нравится». Вечером, в пять или шесть часов, он с женой ходил гулять вокруг озера или я заезжала в дрожках за его женой; иногда и он садился на перекладинку верхом, и тогда был необыкновенно весел и забавен. У него была неистощимая mobilité de l’esprit[923]. В 7 часов Жуковский с Пушкиным заходили ко мне, если случалось, что меня дома нет, я их заставала в комфортабельной беседе с моими девушками. «Марья Савельевна у вас аристократка, а Саша друг мой, из Архангельска, чистая демократка. Никого ни в грош не ставит». Они заливались смехом, когда она Пушкину говорила: «Да что же мне, что вы стихи пишете — дело самое пустое! Вот Василий Андреевич гораздо почтеннее вас».— «А вот за то, Саша, я тебе напишу стихи, что ты так умно рассуждаешь». И точно, он ей раз принёс стихи, в которых говорилось, что

Архангельская Саша

Живёт у другой Саши.

Стихи были довольно длинны и пропали у неё. В это время оба, Жуковский и Пушкин, предполагали издание сочинений Жуковского с виньетками. Пушкин рисовал карандашом на клочках бумаги, и у меня сохранился один рисунок, также и Арабская головка его руки. Жуковский очень любил вальс Вебера и всегда просил меня сыграть его; раз я рассердилась, не хотела играть, он обиделся и потом написал мне опять галиматью. Вечером Пушкин очень ею любовался и говорил, что сам граф Хвостов не мог бы лучше написать. Очень часто речь шла о сём великом муже, который тогда написал стихи на Монплезир:

Все знают, что на лире

Жуковский пел о Монплезире,

И у гофмаршала просил

Себе светёлочки просторной,

Весёлой, милой, нехолодной,

и пр.

Они тоже восхищались и другими его стихами по случаю концерта, где пели Лисянская и Пашков.

Лисянская и Пашков там

Мешают странствовать ушам.

«Вот видишь,— говорил ему Пушкин,— до этого ты уж никак не дойдёшь в своих галиматьях!» — «Чем же моя хуже?» — отвечал Жуковский и начал читать:

Милостивая государыня

Александра Иосифовна!

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Вечно вашим покорным слугою

Василий Жуковский.

У него тогда был камердинер Фёдор (который жил прежде у Александра Ивановича Тургенева) и вовсе не смотрел за его вещами, так что у него всегда были разорванные платки носовые, и он не только не сердился на него, но всегда шутил над своими платками. Он всегда очень любил и уважал фрейлину Вильдермет, бывшую гувернантку Императрицы Александры Фёдоровны, через которую он часто выпрашивал деньги и разные милости своим protégés, которых у него было всегда куча. M-lle Вильдермет была точно так же не сведуща в придворных хитростях, как и он; она часто мне говорила: «Joukoffsky fait souvent des Bévues; il est nait comme un enfant»[924], и Жуковский точно таким же образом отзывался об ней. На вечера, на которые мы ежедневно приглашались, Жуковского, не знаю почему, Императрица не звала, хотя очень его любила. Однажды он ко мне пришёл и сказал: «Вот какая оказия, всех туда зовут, а меня никогда; ну как вы думаете: рассердиться мне на это и поговорить с Государыней? Мне уж многие намекали».— «Ведь вам не очень хочется на эти вечера?» — «Нет».— «Разве это точно вас огорчает?» — «Нет, но видите ли, ведь это, однако, странно, что Юрьéвича[925] зовут, а меня нет».— «Ведь вы не сумеете рассердиться, и всё у вас выйдет не так, как надобно, и скучнее вам будет на этих вечерах, так вы уж лучше и не затевайте ничего».— «И то правда, я и сам это думал, оно мне и спокойнее, и свободнее». Тем и кончилась эта консультация.

Когда взяли Варшаву, приехал Суворов с известиями; мы обедали все вместе за общим фрейлинским столом. Из Александровского прибежал лакей и объявил радостную и страшную весть. У всех были родные и знакомые; у меня два брата на штурме Воли. Мы все бросились в Александровский дворец, как были, без шляп и зонтиков и, проходя мимо Китаева дома, я не подумала объявить об этом Пушкину. Что было во дворце, в самом кабинете Императрицы, я не берусь описывать. Государь сам сидел у её стола, разбирал письма, писанные наскоро, иные незапечатанные, раздавал их по рукам и отсылал по назначению. Графиня Ламберт, которая жила в доме Олениной против Пушкина и всегда дичилась его, узнавши, что Варшава взята, уведомила его об этом, тогда так нетерпеливо ожидаемом происшествии. Когда Пушкин напечатал свои известные стихи на Польшу, он мне прислал экземпляр и написал карандашом: «La comtesse Lambert m’ayant annoncée la première prise de Varsovie, il est juste qu’elle reçoive le premier exemplaire, le second est pour vous (Графиня Ламберт возвестила мне первая о взятии Варшавы; надо, чтобы она и получила первый экземпляр. Второй для вас) —

От вас узнал я плен Варшавы.

Вы были вестницею славы

И вдохновеньем для меня.

Quand j’aurais trouvé les deux autres vers, je vous les enverrai» (Когда сыщу два другие стиха, пришлю их вам).

Писем от Пушкина я никогда не получала. Когда разговорились о Шатобриане, помню, он говорил: «De tout ce qu’il a écrit il n’y a qu’une chose qui m’aye plu; voulez-vous que je vous l’écris dans votre album? Si je pouvaus croire encore au bonheur; je le chercherais dans le monotonie des habitudes de la vie» (Если бы я мог ещё верить в счастие, я бы искал его в единообразии житейских привычек).

В 1832 году Александр Сергеевич приходил всякой день почти ко мне, также и в день рождения моего принёс мне альбом и сказал: «Вы так хорошо рассказываете, что должны писать свои Записки» и на первом листе написал стихи: «В тревоге пёстрой и бесплодной» и пр.[926] Почерк у него был великолепный, чрезвычайно чёткий и твёрдый. Князь П. А. Вяземский, Жуковский, Александр Иванович Тургенев, сенатор Пётр Иванович Полетика часто у нас обедали. Пугачёвский бунт, в рукописи, был слушаем после такого обеда. За столом говорили, спорили; кончалось всегда тем, что Пушкин говорил один и всегда имел последнее слово. Его живость, изворотливость, весёлость восхищали Жуковского, который, впрочем, не всегда с ним соглашался. Когда все после кофия уселись слушать чтение, то сказали Тургеневу: «Смотри, если ты заснёшь, то не храпеть». Александр Иванович, отнекиваясь, уверял, что никогда не спит: и предмет и автор бунта, конечно, ручаются за его внимание. Не прошло и десяти минут, как наш Тургенев захрапел на всю комнату. Все рассмеялись, он очнулся и начал делать замечания как ни в чём не бывало. Пушкин ничуть не оскорбился, продолжал чтение, а Тургенев преспокойно проспал до конца.

Примечания

«РА». 1871. № 11. Стб. 1876—1883.

Воспоминания эти представляют собою письмо к Бартеневу, полученное им в мае 1869 г. вместе с пятью письмами Жуковского.

Канцлер князь Горчаков о Пушкине

Из письма князя А. И. Урусова к издателю «Русского Архива»

С.-Петербург, 20 апреля 1871

Спешу исполнить обещание, данное мною ещё в прошлом году. Я только что вернулся домой от князя А. М. Горчакова и хочу немедленно восстановить в памяти всё, что он мне, с крайнею обязательностью, сообщил о значении двух стихов Пушкина к Лицейской годовщине:

Невзначай просёлочной дорогой

Мы встретились и братски обнялись[927].

Вы интересовались вопросом, представляют ли эти стихи только аллегорический оборот речи или содержат указание на действительный случай в жизни Пушкина? Я просил князя сообщить мне свои воспоминания по этому предмету, объяснив ему, что эти сведения нужны мне для издателя «Русского Архива».— «Я постоянно его читаю,— сказал министр,— и совершенно ясно помню, к чему относились эти стихи».

Вот что удалось мне записать в памятную книжку в то время, когда князь Горчаков, со свойственною ему живостью и изящной красотою языка, рассказывал свои воспоминания о дружбе с Пушкиным — воспоминания, которыми он, видимо, дорожит.

В 1825 году князь Александр Михайлович возвратился в Россию из Спа, где лечился. Он посетил своего дядю Пещурова, который жил в это время в своей вотчине Псковской губернии, в селе Лямонове. Пещуров принимал большое участие в судьбе Пушкина, жившего в изгнании в деревне, в известном Михайловском. По приезде его из Одессы к поэту был приставлен полицейский чиновник со специальною обязанностью наблюдать, чтобы Пушкин ничего не писал предосудительного… Понятно, как раздражал Пушкина этот надзор. Пещуров, из любви к нему, ходатайствовал у маркиза Паулуччи (тогдашнего Рижского генерал-губернатора) о том, чтобы этот надзор был снят, а Пушкин отдан ему на поруки, обещая, что поэт ничего дурного не напишет. Ходатайство имело успех, а Пушкин вздохнул свободнее[928].

Узнав о приезде князя Горчакова, Пушкин тотчас приехал из Михайловского в Лямоново, и здесь, на просёлочной дороге, друзья действительно встретились и «братски обнялись». Целый день провёл Пушкин у Пещурова и, сидя на постели вновь захворавшего князя Горчакова, читал ему отрывки из «Бориса Годунова» и между прочим наброски сцены между Пименом и Григорием. «Пушкин вообще любил читать мне свои вещи,— заметил князь с улыбкою,— как Мольер читал комедии своей кухарке». В этой сцене князь Горчаков помнит, что было несколько стихов, в которых проглядывала какая-то изысканная грубость и говорилось что-то о «слюнях». Он заметил Пушкину, что такая искусственная тривиальность довольно неприятно отделяется от общего тона и слога, которым писана сцена…— «Вычеркни, братец, эти слюни. Ну к чему они тут?» — «А посмотри у Шекспира, и не такие ещё выражения попадаются»,— возразил Пушкин. «Да, но Шекспир жил не в XIX веке и говорил языком своего времени»,— заметил князь. Пушкин подумал и переделал свою сцену.

Пользуясь своим влиянием на Пушкина, князь Горчаков побудил его уничтожить одно произведение, «которое могло бы оставить пятно на его памяти». Пушкин написал было поэму «Монах». Князь Горчаков взял её на прочтение и сжёг, объявив автору, что это недостойно его имени[929]. Эстетическое развитие князя Горчакова, его любовь к искусству (он составил себе превосходную коллекцию картин, в числе которых, по отзыву знатоков, нет посредственностей) должны были дать ему значительный вес в глазах чуткого и восприимчивого поэта.

Примечания

С.-Петербург. 20 апреля 1871 г.

«РА». 1883. № 2. С. 205—206.

А. С. Пушкин в сельце Михайловском

1

Со слов Алексея Дмитриевича Скоропоста[930]

А. С. Пушкин за время этих двух лет дома в селе вёл жизнь однообразную: всё, бывало, пишет что-нибудь или читает разные книги. К нему изредка приезжали его знакомые, а иногда приходили монахи из монастыря Святогорского, а если он когда выходил гулять, то всегда один и обязательно всегда пешком. Он любил гулять около крестьянских селений и слушал крестьянские рассказы, шутки и песни. В своё домашнее хозяйство он не входил никогда, как будто это не его дело и не он хозяин. Во время бывших в Святогорском монастыре ярмарок А. С. Пушкин любил ходить, где более было собравшихся старцев (нищих). Он, бывало, вмешивается в их толпу и поёт с ними разные припевки, шутит с ними и записывает, что они поют, а иногда даже переодевался в одежду старца и ходил с нищими по ярмарке. В таком виде его один раз сам исправник, не узнавши, кто он, взял под арест в арестантскую, но когда открылось, кто он, его сию же минуту освободили. На ярмарке его всегда можно было видеть там, где ходили или стояли толпою старцы, а иногда ходил задумавшись, как будто кого или чего ищет.

2

Со слов крестьянина деревни Гайки Афанасия

А. С. Пушкин за время нахождения своего в селе Михайловском (Зуеве), т. е. в течение двух лет, часто бывал в Святых горах, приходил в монастырь и по целым часам гулял на Святой горе около храма, а иногда даже на том самом месте, где теперь похоронен. Когда он приехал в Михайловское, он никакого внимания не обращал на своё сельское и домашнее хозяйство; ему было всё равно, где находились его крепостные и дворовые крестьяне, на его ли работе (барщине) или у себя в деревне. Это было как будто не его хозяйство. Его можно было видеть гулявшим по дороге около деревень или в лесу. Бывало, идёт А. С. Пушкин дорогою, возьмёт свою палку и кинет вперёд, дойдёт до неё, подымет и опять бросит вперёд, и продолжает другой раз кидать её до тех пор, пока приходил домой в село. А. С. Пушкин посещал и Святогорскую ярмарку, и его всегда можно было видеть около столпившихся и певших свои припевки старцев. Он заберётся в их толпу и записывает, что они поют, а иногда и сам пел с ними разные припевки. Один раз Пушкин был переодевшись старцем и находился в Святогорском монастыре на девятой ярмарке в толпе нищих, а в это время проходил мимо их исправник. Услыхавши, что поют нищие, он приказал их арестовать, но когда узнал, что тут в толпе находится Пушкин, он их освободил, и с тех пор как только полиция увидит, что в толпе нищих находится Пушкин, то полицейские уходят, как будто никого не видели. К нему в село тогда приезжали господа, его знакомые, но всегда на самое короткое время, а также приезжал из Святогорского монастыря монах, беседовал с ним или ходил с ним вдвоём по лесу; а иногда А. С. Пушкин ходил около собравшихся толпою в праздники крестьян, и если они пели песни или разговаривали что-нибудь, он, бывало, остановится и записывает их песни, рассказы и шутки. Он всегда любил ходить пешком, и очень редко его можно было видеть ехавшим в экипаже. Больше же его можно было видеть одного гулявшим, но в крестьянские избы никогда не заходил, а любил иногда разговаривать с крестьянами на улице.

Записывал послушник Владимиров. Верно: Настоятель Святогорского монастыря архимандрит Николай. 1891 г. октября 31 дня.

Примечания

«РА». 1892. № 1. С. 96—97.

Из записной книжки Н. В. Путяты[931]

А. С. Пушкина я видел в первый раз в Москве, в Большом театре, во время празднеств, последовавших за коронациею императора Николая Павловича.

Театр наполняли придворные, военные и гражданские сановники, иностранные дипломаты, словом — всё высшее, блестящее общество Петербурга и Москвы.

Когда Пушкин, только что возвратившийся из деревни, где жил в изгнании и откуда вызвал его Государь, вошёл в партер, мгновенно пронёсся по всему театру говор, повторявший его имя: все взоры, всё внимание обратились на него.

У разъезда толпились около него и издали указывали его по бывшей на нём светлой пуховой шляпе. Он стоял тогда на высшей степени своей популярности.

Дня через два Е. Баратынский, другой поэт-изгнанник, недавно оставивший печальные граниты Финляндии, повёз меня к Пушкину, в гостиницу Hôtel du Nord на Тверской. Пушкин был со мною очень приветлив.

С этого времени я довольно часто встречался с Пушкиным в Москве и Петербурге, куда он скоро потом переселился. Он легко знакомился, сближался, особенно с молодыми людьми, вёл, по-видимому, самую рассеянную жизнь, танцевал на балах, волочился за женщинами, играл в карты, участвовал в пирах тогдашней молодёжи, посещал разные слои общества.

Среди всех светских развлечений он порой бывал мрачен, в нём было заметно какое-то грустное беспокойство, какое-то неравенство духа; казалось, он чем-то томился, куда-то порывался. По многим признакам я мог убедиться, что покровительство и опека императора Николая Павловича тяготили его и душили[932]. Посредником своих милостей и благодеяний Государь назначил графа Бенкендорфа, начальника жандармов. К нему Пушкин должен был обращаться во всех случаях. Началась Турецкая война. Пушкин пришёл к Бенкендорфу проситься волонтёром в армию. Бенкендорф отвечал ему, что Государь строго запретил, чтобы в действующей армии находился кто-либо, не принадлежащий к её составу, но при этом благосклонно предложил средство участвовать в походе: хотите, сказал он, я определю вас в мою канцелярию и возьму с собою. Пушкину предлагали служить в канцелярии III-го отделения!

Пушкин просился за границу, его не пустили. Он собирался даже ехать с бароном Шилингом в Сибирь, на границу Китая. Не знаю, почему не сбылось его намерение, но следы его остались в стихотворении:

Поедем, я готов .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

К подножию стены недвижного Китая.

и пр[933].

Наконец, весною в 1829 г., Пушкин уехал на Кавказ. Из Тифлиса он написал к гр. Паскевичу и, получив от него позволение, догнал армию при переходе её через хребет Саган-Лу. Памятником этой поездки осталось прекрасное описание Путешествие в Арзерум во время похода 1829 г.

По возвращении Пушкина в Петербург Государь спросил его, как он смел приехать в армию. Пушкин отвечал, что главнокомандующий позволил ему. Государь возразил: Надобно было проситься у меня. Разве не знаете, что армия моя?

Слышал я всё это тогда же от самого Пушкина.

По выходе в свет его Истории Пугачёвского бунта появилась пошлая на неё критика в «Сыне Отечества». Только что прочитав эту критику, я пошёл на Невский проспект, встретил Пушкина и шутя приветствовал его следующей оттуда фразой: «Александр Сергеевич! Зачем не описали вы нам пером Байрона всех ужасов Пугачёвщины?» Пушкин рассмеялся и сказал: «Каких им нужно ещё ужасов? У меня целый том наполнен списками дворян, которых Пугачёв перевешал. Кажется, этого достаточно!»[934]

После 1830 г. Пушкина женатого я видал реже. Во время его дуэли я был несколько болен и не выходил из комнаты. Узнав о его смерти, я с принуждением оделся и отправился на его квартиру на Мойке, близ Певческого моста, в нижнем этаже дома князя Волконского. У гроба был беспрерывный прилив людей всех состояний, приходивших поклониться праху любимого, народного поэта. Здесь я узнал, что отпевание тела его будет в Адмиралтейской церкви. На другой день, в назначенное время, подъезжаю к этой церкви и, к удивлению моему, вижу, что двери заперты, а около бродят несколько человек в таком же недоумении, как и я. Оказалось, что из опасения какой-либо манифестации на похоронах Пушкина, накануне, в ночь, приказано переменить место отпевания. Оно происходило в Конюшенной церкви. Когда по разным соображениям и расспросам я добрался туда, гроб уже выносили из церкви несколько друзей и лицейских товарищей покойного. Сколько мне помнится, австрийский посланник граф Фикельмон и французский граф Барант одни были в мундирах и лентах.

Зимою, в конце 1837 или в 1838 г. приезжал в Петербург на несколько дней Е. Баратынский и останавливался у меня. В. А. Жуковский, коему Государь поручил разобрать бумаги Пушкина, дал Баратынскому одну из его рукописных тетрадей in folio[935] в переплёте. В ней находится напечатанный потом отрывок Пушкина о Баратынском[936]. Тетрадь эта оставалась у последнего самое короткое время; он был уже на отъезде и просил меня тотчас возвратить её Жуковскому, что я и исполнил. Кроме помянутого отрывка в этой тетради находились некоторые другие статьи в прозе и клочки дневника Пушкина разных годов. Помню из него слово в слово следующие места: 1) число, месяц. «Сегодня приехали в Петербург два француза. Дантез и маркиз Пинна». В этот день ничего более не было записано. Что замечательного мог найти Пушкин в их приезде? Это похоже на какое-то предчувствие! 2) число, месяц… «Меня пожаловали камер-юнкером для того, чтобы Наталья Николаевна могла быть приглашаема на балы в Аничков. Вечером я был на бале у Б. Великий князь Михаил Павлович встретил меня в дверях и поздравил. Я отвечал ему: Ваше высочество, вы одни меня поздравляете, все надо мною смеются»[937].

Пушкин был необыкновенно впечатлителен и при этом имел потребность высказаться первому встретившемуся ему человеку, в котором предполагал сочувствие или который мог понять его. Так, я полагаю, рассказал он мне ходатайство своё у графа Бенкендорфа и разговор с Государем.

Такую же необходимость имел он сообщать только что написанные им стихи. Однажды утром я заехал к нему в гостиницу Демута, и он тотчас начал читать мне свои великолепные стихи из Египетских ночей: «Чертог сиял и пр…» На вечере, в одном доме на островах, он подвёл меня к окну и в виду Невы, озаряемой лунным светом, прочёл наизусть своего «Утопленника», чрезвычайно выразительно.

У меня на квартире читал он мне стихи: «Таи, таи свои мечты» и пр., и по просьбе моей, тут же написал мне их на память. Все эти стихотворения были напечатаны уже впоследствии.

Не хвастаюсь дружбой с Пушкиным, но в доказательство некоторой приязни его и расположения ко мне могу представить, кроме помянутого автографа, ещё одну записку его на французском языке. Пушкин прислал мне эту записку со своим кучером и дрожками. Содержание записки меня смутило, вот она: «M’étant approché hier d’une dame, qui parlait à m-r de Lagrené[938], celui-ci lui dit assez haut pour qui je l’entendisse: renvoyez-le! Me trouvant forcé de demander raison de ce propos, je vous prie, monsieur, de vouloir bien vous rendre auprès de m-r de Lagrené et de lui parler en conséquence. Pouchkine»[939].

Я тотчас сел на дрожки Пушкина и поехал к нему. Он с жаром и негодованием рассказал мне случай, утверждал, что точно слышал обидные для него слова, объяснил, что записка написана им в такой форме и так церемонно именно для того, чтобы я мог показать её Лагрене, и настаивал на том, чтобы я требовал у него удовлетворения. Нечего было делать: я отправился к Лагрене, с которым был хорошо знаком, и показал ему записку. Лагрене с видом удивления отозвался, что он никогда не произносил приписываемых ему слов, что, вероятно, Пушкину дурно послышалось, что он не позволил бы себе ничего подобного, особенно в отношении к Пушкину, которого глубоко уважает как знаменитого поэта России, и рассыпался в изъявлениях этого рода.

Пользуясь таким настроением, я спросил у него, готов ли он повторить то же самому Пушкину, Он согласился, и мы тотчас отправились с ним к Александру Сергеевичу. Объяснение произошло в моём присутствии, противники подали руку друг другу, и дело тем кончилось. На другой день мы завтракали у Лагрене с некоторыми из наших общих приятелей.

Стихи Пушкина, писанные его рукою, и французская его записка свято у меня сохраняются.

Примечания

«РА». 1899. № 6. С. 350—359.

Гвардейский офицер, позднее чиновник и литератор, Н. В. Путята общался с Пушкиным во второй половине 1820-х гг.

В. И. Даль

Записки о Пушкине

Я слышал, что Пушкин был в четырёх поединках, из коих три первые кончились эпиграммой, а четвёртый смертью его. Все четыре раза он стрелялся через барьер, давал противнику своему, где можно было, первый выстрел, а потом сам подходил вплоть к барьеру и подзывал противника.

Помню в подробности один только поединок его, в Кишинёве, слышанный мною от людей, бывших в то время на месте.

В Кишинёве стоял пехотный полк, и Пушкин был со многими офицерами в клубе, собрании, где танцевали. Большая часть гостей состояла из жителей, молдаван и молдаванок; надобно заметить, что обычай, в то время особенно, ввёл очень вольное обращение с последними. Пушкин пригласил даму на мазурку, захлопал в ладоши и закричал музыке: «мазурку, мазурку!» Один из офицеров подходит и просит его остановиться, уверяя, что будут плясать вальс. «Ну,— отвечал Пушкин,— вы вальс, а я мазурку» — и сам пустился со своей дамой по зале.

Полковой или баталионный командир, кажется, подполковник Старков, по своим понятиям о чести, считал необходимым стреляться с обидчиком, а как противник Пушкина по танцам не решался на это сам, то начальник его принял дело это за себя.

Стрелялись в камышах придунайских, на прогалине, через барьер, шагов на восемь, если не на шесть. Старков выстрелил первый и дал промах. Тогда Пушкин подошёл вплоть к барьеру и, сказав: «пожалуйте, пожалуйте сюда», подозвал противника, не смевшего от этого отказаться; затем Пушкин, уставив пистолет свои почти в упор в лоб его, спросил: «довольны ли вы?» — тот отвечал, что доволен. Пушкин выстрелил в поле, снял шляпу и сказал:

Подполковник Старков

Слава богу, здоров.

Поединок был кончен, а два стиха эти долго ходили вроде поговорки по всему Кишинёву, и молдаване, не знавшие по-русски, тешились, затверживая её ломаным языком наизусть[940].

Подробности другого поединка — кажется, в Одессе — не помню; знаю только, что противник Пушкина не выдержал, что Пушкин отпустил его с миром, но сделал это тоже по-своему: он сунул неразряженный пистолет себе под мышку, отвернулся в сторону…

В Оренбурге Пушкину захотелось сходить в баню. Я свёл его в прекрасную баню к инженер-капитану Артюхову, добрейшему, умному, весёлому и чрезвычайно забавному собеседнику. В предбаннике расписаны были картины охоты, любимой забавы хозяина. Пушкин тешился этими картинами, когда весёлый хозяин, круглолицый, голубоглазый, в золотых кудрях, вошёл, упрашивая Пушкина ради первого знакомства откушать пива или мёду. Пушкин старался быть крайне любезным со своим хозяином и, глядя на расписной предбанник, завёл речь об охоте. «Вы охотитесь, стреляете?» — «Как же-с, понемножку занимаемся и этим; не одному долгоносому довелось успокоиться в нашей сумке».— «Что же вы стреляете — уток?» — «Уто-ок-с?» — спросил тот, вытянувшись и бросив какой-то сострадательный взгляд.— «Что же? разве уток не стреляете?» — «Помилуйте-с, кто будет стрелять эту падаль! Это какая-то гадкая старуха, валяется в грязи — ударишь её по загривку, она свалится боком, как топор с полки, бьётся, валяется в грязи, кувыркается… тьфу!» — «Так что же вы стреляете?» — «Нет-с, не уток. Вот как выйдешь в чистую рощицу, как запустишь своего Фингала,— а он нюх-нюх направо — нюх налево,— и стойку: вытянулся как на пружине — одеревенел, сударь, одеревенел, окаменел! Пиль, Фингал! Как свечка загорелся, столбом взвился»…— «Кто, кто?» — перебил Пушкин с величайшим вниманием и участием. «Кто-с? разумеется кто: слука, вальдшнеп. Тут царап его по сарафану… А он,— (продолжал Артюхов, раскинув руки врознь, как на кресте),— а он только раскинет крылья, головку набок — замрёт на воздухе, умирая как Брут!»

Пушкин расхохотался и, прислав ему через год на память «Историю Пугачёвского бунта», написал:

«Тому офицеру, который сравнивает вальдшнепа с Валенштейном»[941].

«Я стою вплоть перед изваянием исполинским, которого не могу обнять глазом — могу ли я списывать его? Что я вижу? Оно только застит мне исполинским ростом своим, и я вижу ясно только те две-три пядени, которые у меня под глазами».

Пушкин, о Петре.

Ещё Пугачёвщина, которую я не успел сообщить Пушкину вовремя:

При проезде государя наследника — нынешнего царя нашего — из Оренбурга в Уральск я тоже находился в поезде. Мы выехали в 4 часа утра из Оренбурга и не переводя духу прискакали в 4 часа пополудни в Мухраковскую станицу, на этом пути первую станицу Уральского войска. Все казаки собрались у станичного дома, в избах оставались одни бабы и дети. Тощий, не только голодный, я бросился в первую избу и просил старуху подать каймачка, топлёного молока — сырого здесь не держат — и хлеба. Отбив у скопы цыплёнка, схваченного ею в тревогу эту на дворе, старуха радушно стала собирать на стол. «Ну что,— сказал я: — чай, рады дорогому гостю, государю наследнику?» — «Помилуй, как не рады? — отвечала та.— Ведь мы тута — легко ли дело, царского племени не видывали от самого от государя Петра Фёдоровича…»

То есть — от Пугачёва.

Примечания

Написаны около 1860 г. по просьбе Бартенева и использованы им в работе «Пушкин в Южной России».

Впервые опубликованы, не полностью, Н. О. Лернером в журнале «Русская старина», 1907, № 10.

Печатается по сб.: Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников/Ред., вступ. ст. и примеч. С. Я. Гессена.— Л., 1936.— С. 512—515.

ПРИМЕЧАНИЯ

В настоящем издании впервые объединены все посвящённые А. С. Пушкину биографические исследования П. И. Бартенева, а также большинство из его многочисленных заметок, рецензий, предисловий, послесловий и примечаний к различным публикациям, разбросанным по страницам журнала «Русский Архив» на протяжении полувека (1863—1912). Кроме того, сюда вошли собранные Бартеневым в 1850—1880 гг. воспоминания современников о Пушкине, как записанные им самим, так и полученные по его просьбе от авторов, отрывки из писем к нему. К сожалению, оказалось невозможным из-за большого объёма (около 8 авт. л.) воспроизвести замечания И. П. Липранди на работу П. И. Бартенева «Пушкин в Южной России», представляющие собой, по существу, самостоятельные воспоминания, а также весьма ценные заметки на полях рукописи Липранди, принадлежащие В. П. Горчакову.

Публикуемые материалы сгруппированы в три раздела: I. Все, принадлежащие перу самого Бартенева; II. Воспоминания современников о Пушкине, записанные Бартеневым с их слов; III. Воспоминания, написанные самими мемуаристами по просьбе Бартенева или найденные и напечатанные им.

Сохранены повторения, встречающиеся в различных публикациях, так как одни и те же факты приобретают различные смысловые оттенки в зависимости от контекста.

Принцип расположения материала внутри разделов — хронологический, по времени публикации. Только в первом разделе вперёд вынесены вне хронологии некоторые монографические очерки.

Под строкой приводятся примечания Бартенева; некоторые частные пояснения других авторов и составителя настоящего издания, специально оговоренные; переводы иноязычных текстов.

Остальные пояснения, как более общего, так и частного характера, отнесены в раздел «Примечания».

Все тексты печатаются по новой орфографии и с исправлением пунктуации. Оставлены лишь немногие специфические формы правописания.

Имена и фамилии, обозначенные инициалами или сокращённо, где это оказалось возможным, развёрнуты.

Цитаты из произведений и писем Пушкина приводятся Бартеневым по первому посмертному Собранию сочинений поэта и по Собранию сочинений под редакцией П. В. Анненкова (соответствующие тома и страницы Полного собрания сочинений Пушкина в шестнадцати томах). — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937—1949.

В работе по подготовке текстов принимали участие T. С. Бердникова, И. А. Гордина, Н. Я. Мазель.

Условные сокращения:

ИРЛИ — Институт русской литературы (Пушкинский Дом), рукописный отдел.

ПСС — Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т.— М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937—1949.

«Пушкин в воспоминаниях» — А. С. Пушкин в воспоминаниях современников.— T. 1—2.— М., 1974.

«РА» — «Русский Архив».

«Рассказы о Пушкине» — Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым в 1851—1862 гг./Вступ. ст. и примеч. М. Цявловского.— М., 1925.

ЦГАЛИ — Центральный гос. архив литературы и искусства.

Примечания

1

Москвитянин.— 1851.— № 23.— С. 462—468.

2

Московские Ведомости.— 1853.— № 18.

3

Отечественные Записки.— 1853.— № 11.

4

См.: Московские Ведомости.— 1854.— № 71, 117, 119; 1855.— № 142, 144, 145.— Отд. оттиск.— М., 1855.

5

М., 1856.

6

Там же.

7

См.: М., 1860.

8

Первоначально — Русская речь и Московский Вестник.— 1861 г., № 85—104.— Отд. оттиск. М., 1862.

9

Брюсов В. Я. Обломок старых поколений.— С. 50.

10

Брюсов В. Я. Обломок старых поколений.— С. 51—52.

11

Липецкий уезд Тамбовской губернии. Ныне Грязненский район Липецкой области.

12

Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинского Дома) АН СССР, ф. 234, оп. 3, № 47, л. 1.

13

Плетнёв П. А. Полн. собр. соч.— T. III.— Спб., 1885.— С. 464.

14

Оригинал воспоминаний хранится в ЦГАЛИ, ф. 46, оп. 8, ед. хр. 61.

15

Брюсов В. Я. Обломок старых поколений.— С. 60.

16

Автобиография. ЦГАЛИ, ф. 46 (Бартенев), оп. 1, ед. хр. 603.

17

Цит. по публ. М. А. Цявловского: Из Пушкинианы П. И. Бартенева. «Летописи Гос. литературного музея» — Кн. 1.— М., 1936.— С. 491.

18

Там же.

19

Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинского Дома) АН СССР, 22790. С. ZI. Хб I.

20

Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинского Дома) АН СССР, ф. 234, оп. 3, № 47, лл. 34—35.

21

ЦГАЛИ, ф. 46, оп. 8, ед. хр. 28.

22

Там же, ф. 1195, оп. 1, ед. хр. 1407.

23

Там же, ф. 46, оп. 1, ед. хр. 47.

24

Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинского Дома) АН СССР, ф. 234, оп. 3, № 47, лл. 7—8.

25

Там же, лл. 7—8.

26

Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинского Дома) АН СССР, ф, 234, оп. 3, № 47, лл. 34—35.

27

Там же, ф. 234, оп. 1, № 88, л. 43.

28

Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинского Дома) АН СССР, ф. 234, оп. 3, № 47, лл. 34—35.

29

Там же, ф. 234, оп. 1, № 88, лл. 36—37.

30

Там же, ф. 234, оп. 3, № 47, лл. 36—37.

31

Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинского Дома) АН СССР, ф. 234, оп. 1, № 88, лл. 38—39.

32

См. М. А. Цявловский: Из воспоминаний И. П. Липранди о Пушкине. Летописи Гос. Литературного музея.— Кн. 1.— 1936.— C. 548—558. Здесь подробно изложена история написания замечаний Липранди.

33

Предисл. к сб.: Бумаги А. С. Пушкина.— Вып. 1.— М., 1881.

34

Там же.— С. 167.

35

Там же.

36

Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинского Дома) АН СССР, ф. 234, оп. 3, № 47, лл. 34—35.

37

ЦГАЛИ, ф. 195, оп. 1, ед. хр. 1407, л. 172.

38

Впоследствии Бартенев понял неправомерность своего исключительного интереса к биографическим мотивам в произведениях Пушкина. Он писал: «Нам вспомнилось, что князь П. А. Вяземский журил нас, что мы в каждом произведении Пушкина ищем черт автобиографических, тогда как многое писал Пушкин, вовсе забывая о себе лично».

39

Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинского Дома) АН СССР, ф. 234, оп. 3, № 47, лл. 36—37 и 34—35.

40

Модзалевский Б. Л. Работы П. В. Анненкова о Пушкине // Модзалевский Б. Л. Пушкин.— Л., 1929.— С. 278—279.

41

Воспоминания А. Ю. Пушкина, двоюродного дяди поэта со стороны матери, опубликованы в журнале «Москвитянин». 1852. № 24. Кн. 2. Отдел IV. С. 21—25. Перепечатаны М. А. Цявловским в «Книге воспоминаний о Пушкине».— М., 1931.— С 14—19. [Возврат к примечанию[68]]

42

Вероятно, славянского; ибо Пруссия тогда ещё не существовала. Когда составлялась родословная, тамошние места уже назывались не иначе, как Пруссиею.

43

Карамз<ин>, т. IV, прим. III.

44

«Временник», 1852, книга 14-я.

45

Вот ещё несколько любопытных прозвищ в роде Пушкиных: Морхиня, Булага, Збужор, Кострец, Слепень, Чесыхо, Шумиха, Брызгало, Лихач, Курица, Черть, Другиня, Неклюд, Суббота, Злоба, Сулемша и пр. и пр.

46

Карамз., т VII, прим. 503.

47

Российская Вивлиоф<ика:>. Ч. VIII. Мы пользовались первым изданием этого драгоценного сборника.

48

В «Борисе Годунове», в разговоре с Шуйским, он изображён как живой свидетель грозного Иоаннова царствования. По ошибке самого Пушкина, или по недосмотру издателей, он назван там Афанасием.

49

Подробные ссылки почитаем излишними. Мы пользовались, кроме Карамзина, «Др. Росс. Вифлиофикою», изданиями Археогр. Эксп., «Разрядной книгою», изданною Валуевым, «Временником».

50

Карамз., т. IX, стр. 322, прим. 558.

51

Карам., т. IX, прим. 632.

52

Кар., т. X, прим. 290.

53

Там же, прим. 254.

54

Примеч. 315.

55

T. XI, примеч. 161.

56

Дополн. к Акт. Истор., т. III (1649 г.).

57

См. Разряд. Книгу, напеч. в «Симбирском Сборнике».

58

Карамз., т. XII, примеч. 47.

59

Там же, примеч. 116.

60

Там же, примеч. 213.

61

«Др. Росс. Вивл.», ч. VIII.

62

Там же, ч. VII.

63

Там же.

64

Поэт дорожил памятью его и его дяди. В честь их он назвал Григорьем второго своего сына.

65

Он был в числе поезжан на первой свадьбе Алексея Михайловича (Вивл., ч. II.— Слич. Акты. Истор., т. IV, стр. 29).

66

О нём и сыне его Петре Тимофеевиче см. «Временник», кн. 14, стр. 21 и 25.

67

Всё это видно из двух находящихся у меня рукописных бумаг, выписи и купчей на означенный дом.

68

См. ниже. Сведения об этих ближайших предках Пушкина заимствуем из собственных его Записок, в том виде, как они были напечатаны в «Сыне Отечества» 1840 года (№ 7, т. II, апрель), из Заметок Александра Юрьевича Пушкина («Москвит.», 1852 г., № 24)[41] и из рукописных воспоминаний о детстве А. С. Пушкина, составленных со слов сестры его.

69

См. «Некролог В. Л. Пушкина», напечатанный другом его М. Макаровым в 70 номере «Московских Ведомостей» 1830 года.

70

Тех самых, о которых говорится в биографии Крылова («Полное Собр. сочин. Крылова» 1847 г., т. I, стр. XLI)3.

3 Имеются в виду Записки Ф. Ф. Вигеля. См.: Записки Филиппа Филипповича Вигеля.— Изд. «Русского Архива».— 1892.— Ч. 1.— С. 187—188.

71

Бантыш-Каменский Д. Н. Словарь достопамятных людей русской земли.— Т. II.— Спб., 1847.

72

Литературные архивы (фр.).

73

О сношениях его с Тальмою см. «Московский телеграф» 1827 года, № 2, стр. 78, в статье о Тальме, принадлежащей, по всей вероятности, кн. Вяземскому.

74

Размышления и разборы П. А. Катенина публиковались в 1830 г. в «Литературной газете» Дельвига — Пушкина.

75

См. статью М. Макарова в «Современнике» 1843 года, № 3.— См. также о Василье Львовиче «Дневник студента» под 2-м числом марта, 9-м октября и проч. (Дневник студента // Жихарев С. П. (Записки современника. I. Дневник студента.— Л., 1989.— С. 57, 131.— Сост.)

76

Автор «Крымских сонетов» — А. Мицкевич.

77

См. «Телеграф» 1827 года. В альбоме Шимановской, украшенном многими знаменитыми людьми, есть также стихи Карамзина, Жуковского, Дмитриева, Крылова, Гнедича и др. Она была у нас в 20-х годах.

78

Речь идёт, по-видимому, о письме к отцу 20 октября 1836 г.

79

Надежда Осиповна приходилась Сергею Львовичу внучатой племянницей, так как он и Мария Алексеевна Ганнибал были троюродные брат и сестра.

80

Все эти сведения о Ганнибале сохранены для потомства гениальным его правнуком, который дорожил малейшею подробностью о своём предке-африканце. Пушкин имел намерение напечатать полную биографию его, о чём говорит сам в одном из примечаний к первому изданию «Евгения Онегина». Для этого он имел, кроме семейных преданий, особенные материалы, погибшие, надо думать, вместе с его Записками, об утрате которых он так жалел. Записки эти были ведены с 1820 года и сгорели осенью 1826 года^8.

8 Записки свои Пушкин сжёг осенью 1825 г. Биография А. П. Ганнибала, написанная на немецком языке его зятем А. К. Роткирхом, и другие относящиеся к нему документы сохранились в бумагах Пушкина (ныне ИРЛИ, ф. 244).

Кроме написанного об А. П. Ганнибале Пушкиным, Бартенев пользовался краткой биографией «царского арапа», напечатанной в 1836 г. Д. Н. Бантыш-Каменским в его Словаре достопамятных людей русской земли (т. I. Спб., 1836). Здесь сохраняются все неточности, присутствующие в этих источниках. Ср.: Вегнер М. Предки Пушкина; Леец Г. А. П. Ганнибал.— Таллинн, 1980; Телетова Н. К. Забытые родственные связи А. С. Пушкина; Фейнберг И. Л. Абрам Петрович Ганнибал, прадед Пушкина.— М., 1983; Гордин А. М. Пушкин в Михайловском.— Л., 1989.

81

См. «Москвитянин» 1852 г., № 24; также «Дневник студента» под 16-м июля.

82

Имеется в виду Морейская колонна. Надпись на ней несколько иная: «…Крепость Наваринская сдалась бригадиру Ганнибалу…»

83

Это первое более или менее содержательное сообщение о М. А. Ганнибал и отношении к ней Пушкина. Когда 27 июня 1818 г. Мария Алексеевна скончалась, Пушкина в Михайловском не было. Первые его посещения псковской деревни относятся к 1817 и 1819 гг.

84

Для ясности предлагаем таблицу.

85

Перед смертью Пушкин говаривал, что важные случаи его жизни приходились в Вознесенье и, намереваясь на житьё переехать в своё Михайловское, он думал построить там церковь Вознесения.

86

Макаров М. Н. Александр Сергеевич Пушкин в детстве: (Из Записок о моём знакомстве) // Современник.— 1843.— Т. 29.— С. 375—385. Перепечатано М. А. Цявловским в «Книге воспоминаний о Пушкине».— С. 29—40.

87

О Пушкинских местах в Москве и Подмосковье новейшая работа: Волович H. М. Пушкинские места Москвы и Подмосковья.— М., 1979. Там основная библиография. [Возврат к примечанию[94]]

88

Из «Воспоминаний» сестры Ольги Сергеевны, ныне действительной статской советницы Павлищевой. (Об этих воспоминаниях см. вступ. статью. Впервые полностью опубликованы в «Летописях Гос. литературного музея».— Кн. I.— С. 443—450.— Сост.)

89

Она воспета прекрасно Языковым в «Послании к ней» и в стихах «На смерть её».

90

Арине Родионовне, няне Пушкина, посвящена книга А. И. Ульянского «Няня Пушкина».— М.; Л., 1940.

91

Воспитанника Московского университета и переводчика Мольерова «Тартюфа»: Ханжеев или Лицемер, 1809 года.

92

Ксавье, недавно умершего автора известной книги: «Voyage autour de ma chambre» («Путешествие вокруг моей комнаты»).

93

Стихотворение «Муза». 1821 г.

94

О сельце Захарьине (правильно Захарово) см. примеч. 12[87].

95

Брат мой, меня принимают за пожар (фр.).

96

См. о Вязёме у Карамзина, т. XI, стр. 265 и ещё стр. 248. Везде ссылки на второе издание.

97

Впоследствии Пушкин сам говаривал, что важнейшие случаи жизни его связаны с Вознесением и намеревался в Псковской деревне своей построить церковь Вознесения. Сколько нам известно, он родился в день Вознесения, помолвлен тоже в день Вознесения и венчался в церкви Вознесения (в Москве, на Никитской улице).

98

Почтеннейший Александр Юрьевич Пушкин в краткой, но обильной подробностями заметке своей: Для биографии Пушкина (Москвитянин, 1852, № 24, стр. 23), говорит, что Сергей Львович, переселившись в Москву, нанял дом княжён Щербатовых, близь Немецкой слободы, и что в этом доме родился Александр Сергеевич. Действительно Пушкины жили в этом, теперь, кажется, не существующем более, доме (подле самого Яузского моста, не переезжая его к Головинскому дворцу; почти на самой Яузе, полукирпнчный и полудеревянный дом), и тут прошли годы младенчества поэта. Об этом свидетельствует М. Н. Макаров. Но родился поэт не там. В 1826 и 27 годах, живя на Собачьей площадке и проезжая часто по Молчановке, он сам не раз говаривал своим приятелям, что родился на этой улице, в приходе Николы на Курьих-Ножках, но дома не мог указать.

99

Подробные сведения о родственниках поэта читатели могут найти в статье Род и детство Пушкина, напечатанной в Отечественных Записках (1853, № 11). Детство поэта в настоящем труде описано подробнее. Здесь кстати сказать, что Москвитянин в своём замечании на вышеприведённую статью (см. 1853, № 22, стр. 125) напрасно обвиняет нас в пропуске семерых Пушкиных, подписавшихся под грамотою О избрании на царство Михаила Фёдоровича. Смеем уверить Г. Погодина, что этот пропуск вместе с другими произошёл случайно. В рукописи пропусков не было.

100

Большую часть сведений о детстве Пушкина мы заимствуем из записки, составленной со слов сестры его. Действ. Ст. Советницы Ольги Сергеевны Павлищевой, и приносим ей за то усерднейшую благодарность.

101

Ржевский был любимцем Петра. Марья Алексеевна рассказывала, как недруги Ржевского подкупили его повара. Однажды государь заехал к нему поужинать. Подали на стол любимый государев блинчатый пирог. По счастию он не захотел его откушать: на другой день увидали в пироге тараканов, к коим, как известно, Пётр чувствовал неодолимое отвращение.

102

Образ «мамушки» в стихотворении «Сон» — собирательный. Здесь присутствуют черты как няни Арины Родионовны, так и бабушки Марии Алексеевны.

103

Этот брат (который был старше Льва Сергеевича) умер младенцем и похоронен в Вязёме, в ограде церковной. Над его могилою памятник, на котором обозначено, что он родился в 1802 г., а умер в 1807. Когда он заболел, Пушкину стало его жаль и он с участием подошёл к его кроватке; больной малютка всё ещё хотел подразнить братца и высунул ему язык. Пушкин рассказывал о том одному из своих приятелей. [Возврат к примечанию[771]]

104

Священника Мариинского Института, недавно умершего. Он был известен в то время своими проповедями. В 1808 году напечатал он Дух Массильйона Епископа Клермонскаго, пер. с франц. Книга эта была в 1822 году перепечатана. Он же в 1818 году издал Катихизис, или Краткое изложение православного христианского закона.

105

О Захарове см. заметку Н. В. Берга в Москвитянине 1851 (№№ 9 и 10). Ныне Захарово принадлежит H. Н. Орлову

106

О Вязёме см. Ист. Госуд. Росс., т. XI, стр. 265 и 248, второго издания. В Вязёме хранится отличная старинная библиотека.

107

Павлу Воиновичу Нащокину^2.

2 Рассказы П. В. Нащокина см. на с. 343—366 наст. изд. [должно быть: «с. 341—364». См. в разделе «Воспоминания современников о Пушкине, записанные П.И. Бартеневым». — Прим. lenok555]

108

Брат мой, меня принимают за пожар (фр.).

109

Алексей Михайлович Пушкин, питомец Московского университета, переводчик некоторых французских комедий.

110

И. И. Дмитриев был в самых дружеских сношениях с Пушкиными. Известна его литературная шутка с Василием Львовичем. Он искал руки Анны Львовны, столь известной по стихам на смерть её. Она решилась оставаться в девицах и, получив отказ, Дмитриев написал к ней послание, начинающееся так:

Прелеста, веселись, мой рок уже решился,

Внимай и торжествуй, я с ревностью простился.

(См. сочин. И. И. Дмитриева, изд. 5-е, 1818 года, часть 2-я, стр. 80. Послание его называется: О выгодах быть любимицею стихотворца).

111

Автор книги: Voyage autour de ma chambre («Путешествие вокруг моей комнаты».— фр.), брат известного Иосифа Местра, который также находился с Пушкиными в коротком знакомстве.

112

Почтенный библиограф наш С. Д. Полторацкий насчитывает до восьми Пушкиных-писателей.

113

Похититель (фр.).

114

См. Современник 1843 г. № 3-й, статью Макарова: Александр Сергеевич Пушкин в детстве.

115

Граф Д. П. Бутурлин, служивший адъютантом у Потёмкина, по иностранной корреспонденции, и потом вместе с графом Александром Романовичем Воронцовым, объездивший более 11 наших губерний (так называемая комиссия для обозрения государства, 1786—1787) около того времени, о коем идёт речь, был одним из четырёх управляющих Московским Архивом Иностранных Дел. Знаменитая библиотека его сгорела в 1812 году; впоследствии он собрал другую, тоже весьма известную библиоманам.

116

Кроме Бутурлиных, маленький Пушкин часто бывал у Трубецких (князя Ивана Дмитриевича) и у Сушковых (Николая Михайловича, тоже литератора), а по четвергам его возили на знаменитые, недавно только прекратившиеся детские балы танцмейстера Иогеля.

117

Ах! мой Бог (фр.).

118

Как известно, И. И. Дмитриев был рябой.

119

Из записки Ольги Сергеевны Павлищевой.

120

Институт этот учреждён и открыт был в январе 1803 года, состоял из 5 классов и воспитывал более 60 мальчиков. Все преподаватели, кроме священника, обучавшего Закону Божию воспитанников Грекороссийского исповедания, были из иезуитского ордена. См. «Периодическое сочинение об успехах народного просвещения», 1814 года. № XXXVIII.

121

Об этом говорится в записке О. С. Павлищевой.

122

Незаконченное стихотворение «Воспоминания в Царском Селе». Написано в 1829 г. [Возврат к примечанию[131]]

123

Мысль об основании Лицея возникла ещё в 1808 г. Окончательная редакция Устава принадлежит М. М. Сперанскому. О лицее и его значении для Пушкина см.: Грот Я. К. Пушкин, его лицейские товарищи и наставники.— 2-е изд.— Спб., 1899; Грот Я. К. Пушкинский Лицей.— Спб., 1911; Томашевский Б. Пушкин.— Кн. I (1813—1824).— М.; Л., 1956; Мейлах Б. Пушкин и его эпоха.— М., 1958.

124

Всех писем 5; они писаны летом 1810 года; последнее письмо от 18(30) июля.

125

Оно напечатано в Полном Собрании Законов Российской империи, см. Том XXXI, № 24, 325.

126

См. Период. соч. об успехах народн. просв., 1810 г. № XXVIII.

127

См. Отчёт о состоянии Лицея, читанный на акте Лицея, июня 12-го, 1850 года профессором Я. В. Ханыковым (ныне Оренбургским гражданским губернатором) и напечатанный в «Памятной книжке Императорского Александровского Лицея на 1850—51 год», стр. 22. Из этого отчёта узнаем, что в 1850—51 году библиотека Лицея состояла из 5.758 сочинений.

128

Та, в коей ныне имеют свои комнаты приезжающие с докладами министры и статс-секретари.

129

Пушкин писал иногда Царское, иногда Сарское Село. Последнее правильнее и древнее. Место это первоначально называлось Сарскою мызою, от слова сари или саари, которое на финском языке означает возвышенность, холм, остров и соответствует шведскому гольм: Кексгольм прежде назывался Кексаари. Царское Село лежит выше окружающих его местностей. См. «Историю Села Царскаго», Ильи Яковкина. Спб., 1829 г., ч. I, стр. 31—34.

130

Как известно, Екатерина воздвигла в Царском Селе памятники Румянцеву, Орлову-Чесменскому, брату его, Фёдору Григорьевичу и Ивану Абрамовичу Ганнибалу. Последний был дед Пушкина по матери, что, без сомнения, возвышало в молодом лицеисте чувство чести и собственного достоинства.

131

См. примеч. 1[122].

132

О В. Ф. Малиновском мы не могли собрать сведений. Но самое избрание его в директора Лицея уже свидетельствует о высоких нравственных его качествах, наследованных от отца, известного старинному московскому обществу, протоиерея Фёдора Авксентьевича.— Василий Фёдорович Малиновский издавал в 1803 году в Спб. Осенние вечера; но это еженедельное издание остановилось на 8 номерах.— Сын его Иван Васильевич был в Лицее одним из лучших друзей Пушкина.

133

Известно по преданию. В постановлении ничего об этом не сказано.

134

Об этом, равно как о приязни Пушкиных с Малиновским, говорится в часто упоминаемой нами краткой, но драгоценной записке О. С. Павлищевой.— В эту поездку Василий Львович напечатал особою брошюрою (Спб. в типографии Шиора, 1811) свои Два послания (к В. А. Жуковскому и Д. В. Дашкову); в последнем он защищается от нападок А. С. Шишкова, который печатно отозвался о нём, что он научился благочестию в Кандиде, а благонравию и знаниям в парижских переулках.

135

Сообщено одним очевидцем. О том, что Пушкин в детстве имел светло-русые волосы, см. французские стихи его Mon portrait (t. IX, стр. 429):

J’ai le teint frais, les cheveux blonds

Et la tête bouclée.

Мой портрет

У меня свежий цвет лица, белокурые волосы,

Кудрявая голова (фр.).

136

На содержание Лицея определено было отпускать ежегодно 96.545 руб. Лицей вообще содержался богато^4.

4 Последнее утверждение не соответствует действительности. Условия жизни и содержание лицеистов были скромными.

137

Дети, не поступившие в Лицей, разместились пансионерами у профессоров, и один из последних, Гауеншильд, образовал у себя довольно значительное заведение, которое вскоре, именно в начале 1813 года, было причислено к Лицею, под названием благородного лицейского пансиона (См. в Полном Собрании Законов, под № 25.509, постановление об этом пансионе). Из него воспитанники поступали в Лицей, так что лицеисты составляли высший курс, а пансионеры низший. Но и в пансионе был высший курс. Пансион помещался в здании прямо против Дворцового сада. Лицеисты и пансионеры беспрестанно виделись между собою. Последних было более 150 человек, в том числе брат Пушкина, Лев Сергеевич (потом перешедший в Благородный пансион при педагогическом институте), Николай Иванович Павлищев, впоследствии зять Пушкина, и Павел Воинович Нащокин, ещё в то время подружившийся с Пушкиным. За пансионеров брали по 1.000 р. в год.

138

См. первую статью В. П. Гаевского о Дельвиге, в февральской книжке Современника, 1853 года, стр. 63.

139

См. постановление о Лицее.

140

Сюда мы относим стихотворение 19-е октября 1825 года (том III, стр. 16), 19-е октября 1827 года (там же, стр. 104), две Лицейские годовщины, из коих одна (том IX, стр. 157), начинающаяся стихом: «Чем чаще празднует лицей», написана, вероятно, в 1831 году, в год смерти Дельвига; а другая (том IX, стр. 235), из коей приведены нижеследующие стихи в 1836 году. Сюда же, может быть, относится столь замечательное по глубокому чувству стихотворение: Безумных лет угасшее веселье (том III, стр. 201).— Открытие Лицея описано в «Период. соч. об успехах народн. просв.», 1812 г., № XXXII. См. также вышеуказанную статью Гаевского (стр. 63, 64), который пользовался архивом Лицея.

141

Лицейской церковью была стоящая в лицейском садике старинная, середины XVIII века, Знаменская церковь.

142

Ныне экспонируется в музее Лицея.

143

См. «Период. соч. об успехах нар. просв.», 1812, № XXXII.

144

Речь эта, названная Наставлением о цели и пользе воспитания их (т. е. лицеистов), напечатана в вышеупоминаемом «Периодическом сочинении», № XXXII, 1812 года. Вместе с речью директора Малиновского она оттиснута была в числе 300 экземпляров, которые розданы были посетителям в день открытия Лицея и разосланы по учёным и учебным заведениям. См. у г. Гаевского, стр. 64.

145

Собственное помещение лицеистов состояло из отдельных комнат, которые шли в два ряда, разделяемые коридором. По концам коридора стояли две огромные умывальницы. Каждый воспитанник имел особую комнату, с кроватью и всеми необходимыми принадлежностями. В одной из этих комнат помещался надзиратель. Проволочные решётки в верхних половинах дверей давали возможность из коридора видеть, что делалось в комнатах.

146

См. у г. Гаевского, стр. 65.

147

См. постановление. Лицей даже превышает университеты: воспитанники его могут получать в гражданской службе от 14 до 9-го класса, а в военную поступают наравне с воспитанниками Пажеского корпуса.

148

Там же.

149

Кошанский приобрёл общую известность своими общею и частною реториками, которые лишь в недавнее время вышли из употребления. Пушкин не учился по этим руководствам: Общая реторика (имевшая 9 изданий) появилась в первый раз в 1829 году, а частная (5 изданий) в 1832 году. Кроме того, Кошанский известен своею латинскою грамматикою, составленною по Бредеру, имевшею 11 изданий (уже в 1823 году 3-е издание), Корнелием Непотом и баснями Федра. Он напечатал также несколько переводов. Кошанский по смерти Малиновского несколько времени исправлял должность директора Лицея (см. памятную книжку Лицея на 1852—1853 год, стр. 66). Г. Гаевский, на 68 стр. первой статьи своей о Дельвиге, говорит, что в последний год пребывания в Лицее Пушкина Кошанского заменил профессор П. Г. Георгиевский. Кажется, это не так: при описании выпускного акта 1817 года Кошанский упоминается в числе профессоров; про него сказано, что он получил орден Св. Владимира 4-й степени. (См. Сын Отеч. 1817 года, № 26, стр. 277). Заимствуем у г. Гаевского следующее любопытное и характеристическое известие. П. А. Плетнёв сочинил послание к Дельвигу, начинавшееся вопросом: «Дельвиг, где ты учился языку богов?» — «У Кошанского»,— отвечал Дельвиг.

150

См. Москвитянин, 1853, № 4, стр. 107, в Смеси; неверно перепечатано из Лучей.

151

В 1814 году в Спб. вышли его «Основания Всеобщей Политической Истории. Часть 1-я Древняя История». По этой книжке должен был учиться Пушкин.— «Краткое начертание Всеобщей Истории, соч. Ивана Кайданова» имело 13 изданий.

152

См. в Постановлении § 36 и след.

153

См. Памятную Книжку лицея на 1852—1853 г. стр. 66. Здесь кстати заметим, что дома, в Москве, Пушкина учил закону Божию, кроме названного нами Александра Ивановича Беликова, священник Алексей Иванович Богданов (доселе живущий), брат того Петра Ивановича Богданова, который учил князя П. А. Вяземского и о котором так часто упоминается в Дневнике Студента (С. П. Жихарева.— Сост.).

154

Куницын, переживший Пушкина, известен следующими сочинениями: Изображение взаимной связи Государственных сведений. (Спб. 1817; Право естественное, 2 части, Спб. 1819, 1820. Историческое изображение древнего судопроизводства в России. Спб. 1843 г. — По первым двум книгам, вероятно, учился Пушкин. Кроме того в некоторых повременных изданиях находятся весьма замечательные статьи Куницына.

155

См. Современник, 1838, № 2, статью П. А. Плетнёва; Александр Сергеевич Пушкин.

156

Вот сочинения Галича: История философских систем, по иностранным руководствам составленная. 2 части, Спб. 1818—1819; Опыт науки изящного, Спб. 1825; Логика, выбранная из Клейна, Спб. 1831 г.. Картина человека, опыт наставительного чтения о предметах самопознания, для всех образованных сословий начертанный, Спб. 1834 г.; Лексикон философских предметов, Том 1-й, Спб. 1845 г. Кроме того Галич перевёл Науку нравов Герлаха. (Спб. 1833 г.) и вместе с В. Плаксиным издал: Летопись факультетов на 1835 год, в двух книгах. Послания к нему Пушкина находятся одно в IX томе сочинений последнего (стр. 400), другое в Российском музеуме, 1815 года ч. IV, стр. 3. О том, что Галич был профессором в Лицее, говорит г. Гаевский (стр. 80); так ли это, не ручаемся.

157

См. Гаевского, стр. 71.

158

С седьмого тома перевод этот продолжал под смотрением самого Карамзина доктор философии Эртель. См. памятную книжку Императорского Александровского лицея, на 1850 и 1851 год.

159

Лицо его напоминало портреты брата. Сообщено П. В. Нащокиным.

160

Бури или Будри издал: Первые основания французского языка или новую грамматику, в пользу Российского юношества 2 части, Спб. 1811—1812 и Сокращение французской грамматики Спб. 1819.

161

Сообщено П. В. Нащокиным.

162

В «Списке чиновникам Императорского лицея, кои получили Всемилостивейшие награждения», в 1817 г., упомянуты ещё: инженер-полковник барон Эльснер, учитель фехтования Вальвиль, учитель музыки капельмейстер Теппель де Фергузон, учитель танцевания Эбергард, доктор Пешель (он был и придворным доктором) и эконом Роттаст. См. Сын Отеч. 1817, № 26, от 26-го июня, стр. 277. В памятной книжке Лицея на 1852—1853 год в списке служивших с 1811 года в разных должностях при Лицее (65—75), ко времени пребывания Пушкина относятся ещё следующие лица: инспектор подполковник Ст. Ст. Фролов (с 1816 г.; прежде он был надзирателем, а в 1816 г. исправлял должность директора); надзиратели Март. Степ. Пилецкий-Урбанович (1811—13) и Вас. Вас. Чачков (1813—14); учители латин., нем. и франц. словесности Ал. Яков. Ренненкампф (1812—1813), физико-математ. наук Вас. Мих. Архангельский (с 1815 г.), франц. языка Кар. Егор. Кюкюэль (1814—1815) и Ив. Ив. Трико (1816) немец, барон Ал. Фёд. фон-дер-Остен Сакен (1817) и Вас. Андр. Эртель (1817); танцевания Гюар (1814—15) и Вилье (1815—1816); гувернёр Алексей Никол. Иконников (1811—12); помощники гувернёров Алексан. Павл. Зернов (1811—13), Фёд. Фёд. Селецкий-Дзюрдзь (1813—1814).

163

В этих стихах говорилось о литературных собраниях бывших у Чирикова. Сообщено одним из позднейших лицеистов г-ном Унковским.

164

См. Гаевского, стр. 66

165

См. сочин. Пушкина, т. IX, стр. 237. («Была пора: наш праздник молодой…», 1836 г.— Сост.)

166

Там же, стр. 442 («Воспоминания в Царском Селе», 1814 г.— Сост.)

167

Эти празднества памятны многим очевидцам.

168

См. сочин. Пушкина, т. IX, стр. 237.

169

Евгений Онегин, первая строфа последн. главы.

170

См. сочин. Пушкина, т. III, стр. 149, послание к Ч<аадаеву>.

171

Из одного неизданного стихотворения («Наперсники волшебной старины», 1822 г.— Сост.)

172

См. Сочин. Пушкина, т. XI, стр. 225.

173

См. Москвит. 1853, № X, стр. 50. (Л. С. Пушкин. «Биографическое известие об А. С. Пушкине до 1826 года».— Сост.).

174

Все сии сведения заимствованы из статьи г. Гаевского, стр. 69— 71. По преданию, был ещё лицейский журнал Сверчок^7.

7 «Лицейский мудрец» ныне хранится в ИРЛИ. О лицейских журналах и сборниках см.: Томашевский Б. Пушкин.— Кн. I — С. 205—218.

175

Стихотворение «К сестре» написано в апреле 1814 г.

176

В последние годы пребывания Пушкина в Лицее и в первые по выпуске Сергей Львович с семейством жил на Фонтанке, у Калинкина моста, в доме Клокачёва, ныне сенатора Трофимова. (От П. А. Плетнёва.) (Ныне Набережная Фонтанки, 185.— Сост.).

177

На отъезд из Лицея, может быть кратковременный, в Петербург указывает начало одной его лицейской элегии:

Опять я ваш, о юные друзья!

Туманные сокрылись дни разлуки.

См. т. IX, стр. 314.

178

В 1813 году, в майской книжке Вестника Европы находим осмистишие На смерть Кутузова, с подписью А. Пушкин. Но оно принадлежит не нашему поэту, а двоюродному дяде его, переводчику Мольерова Тартюфа, Алексею Михайловичу Пушкину: так утверждает почтенный библиограф С. Д. Полторацкий. Раньше 1814 года мы не находим нигде печатных стихотворений Пушкина.

179

См. Гаевского, стр. 76.

180

См. сочин. Пушкина, т. III, стр. 117—120. Вышеприведённые стихи см. в Разговоре книгопродавца с поэтом.

181

Сообщено П. А. Плетнёвым.

182

Воспоминания в Царском Селе, под коими Пушкин в первый раз подписал полное имя своё, напечатаны в 1815 году, в Российском Музее, прекрасном по тому времени журнале, которым заведывал В. В. Измайлов, передавший Вестник Европы прежнему его издателю М. Т. Каченовскому. Измайлов начал ими четвёртый нумер Музея, с следующим примечанием: «За доставление сего подарка благодарим искренно родственников молодого поэта, которого талант так много обещает».

183

Портрет этот вместе с аспидною доскою, на которой Державин написал последние предсмертные стихи свои, находится в читальной зале Императорской Публичной Библиотеки. (Портрет работы А. А. Васильевского. 1815 г.— Сост.).

184

Державин и Петров героям песнь бряцали.

185

См. сочин. Пушкина, т. XI, стр. 176—177.

186

Евгений Онегин, вторая строфа последней главы.

187

См. сочин. Пушкина, т. IX, стр. 329—330. («К Жуковскому», 1816 г.— Сост.).

188

Передано Сергеем Львовичем Бантышу-Каменскому; см. Словарь его, 1847 г., ч. 2-я, стр. 64—65.

189

Об этом чтении сохранилось письмо самого Тургенева к Жуковскому. Послание к Императору Александру писано в селе Долбине (Тульск. губ., Лихвинского уезда), с 14 по 24-е ноября, как значится в собственноручной тетради Жуковского, названной им. Долбинские стихотворения. Оно было великолепно напечатано на счёт Государыни Марии Фёдоровны, в 1815 году; следовательно, Пушкин знал о нём, когда оно было ещё в рукописи.

190

Друзья Жуковского доселе помнят это чтение. Одним из слушателей был И. В. Киреевский, коему мы обязаны за сообщение этого любопытного сведения.

191

Жуковский рассказывает об этом в письмах к друзьям своим.

192

См. замечательное послание это, появившееся в печати уже по смерти Пушкина, в IX т. его сочинений, стр. 329—334. Оно писано, вероятно, в конце 1816 или в начале 1817 года; заключаем так по следующим стихам:

Смотрите! поражён враждебными стрелами,

С потухшим факелом, с недвижными крылами,

К вам Озерова дух взывает, други, месть!

Озеров скончался в октябре 1816 года.

193

Сообщённому П. А. Плетнёвым.

194

В неизданном письме к брату из Михайловского, 1824 года. (Письмо начала 20-х чисел ноября 1824 г.— Сост.).

195

Вы слыхали, люди добрые,

О царе, что двадцать целых лет

Не снимал с себя оружия,

Не слезал с коня ретивого,

Всюду пролетал с победою,

Мир крещёный потопил в крови.

Не щадил и некрещёного,

И в ничтожество низверженный

Александром, грозным ангелом,

Жизнь проводит в унижении —

И, забытый всеми, кличется

Ныне Эльбы Императором…

См. отрывок из поэмы: Бова, соч. Пушк., т. IX, стр. 250—251.

196

Стихотворение это: На возвращение Государя Императора из Парижа в 1815 году, не вошло в собрание сочинений Пушкина. Оно напечатано с полным именем Пушкина в Трудах Общ. Люб. Росс. Слов. при Москов. Унив. 1817 года, часть IX, стр. 25—28. В протоколе общества (часть VIII, стр. 193) сказано: «Это стихотворение Александра Пушкина, воспитанника Царскосельскаго лицея читано было в заседании 28-го апреля 1817 г. действ. членом Вас. Львов. Пушкиным». [Возврат к примечанию[862]]

197

Этим сведением мы обязаны И. В. Киреевскому. Как известно, под посвящением Карамзин выставил: 8-е декабря 1815 года.

198

См. сочин. Пушкина, т. IX, стр. 329.

199

Из неизданного письма к брату, писанного в Михайловском, от 7-го декабря 1824 года, и благосклонно сообщённого нам С. А. Соболевским. (Письмо это датировано 4 декабря.— Сост.) — См. также: Биографическое известие об А. С. Пушкине, написанное братом его. Москвитянин, 1853, № 10, стр. 51.

200

См. сочин. Пушкина, т. IX, стр. 329.

201

См. сочин. Пушкина, т. IX, стр. 430—433. Послание это в первый раз было напечатано в 1 № Российского музея, и под ним выставлено 1… 14—16, т.е. А. Н. П., знаки часто встречающиеся под лицейскими стихотворениями Пушкина (цензурное дозволение этого номера Музея, 22-го декабря 1814 г.).

202

Это относится к тяжёлой ране, полученной Батюшковым весною 1807 года, близь Гейльсберга, в сражении, которое выдержали русские войска с самим Наполеоном. Батюшков долго после того был болен. Некоторые думают, что именно эта рана потрясла весь организм его и впоследствии отчасти была причиною того печального положения, в котором ныне находится он.

203

Оно не вошло в собрание сочинений Пушкина, напечатано в 6 № Российского музея (цензурное дозволение марта 29-го, 1815 г.) с подписью: Александр Нкшп.

204

Собственные слова Пушкина Н. Д. Иванчину-Писареву, см. Москвит. 1842, № 3, стр. 147.

205

«Чужой толк» — сатирическое стихотворение И. И. Дмитриева.

206

Подлинный протокол Общества, речь Дашкова и подробности о исключении его хранятся в библиотеке С. Д. Полторацкого, столь богатой разнообразными материалами для истории новой Русской словесности.

207

Первое заседание Арзамаса было 14-го окт. 1815 года^10.

10 Протоколы собраний «Арзамаса» опубликованы в кн.: Арзамас и арзамасские протоколы.— Л., 1933.

208

См. Современ. 1853, февраль, в отделе критики, стр. 82.

209

Намёк на известное стихотворение Василия Львовича: Опасный сосед. Пушкин называл воспетого Василием Львовичем Буянова, как произведение дяди, своим двоюродным братом; см. XXVI строфу 5-й главы Евг. Онегина, в исчислении гостей, приехавших на имянины Татьяны:

Мой брат двоюродный Буянов,

В пуху, в картузе с козырьком

(Как вам конечно он знаком).

210

Шолье — французский автор. Если мы не ошибаемся, здесь говорится о князе П. А. Вяземском, с которым Пушкин сблизился, вероятно, в начале 1816 года, когда кн. Вяземский приезжал в Петербург вместе с Карамзиным. (В оригинале не Шолье, а Шапель; речь идёт, конечно, о П. А. Вяземском.— Сост.).

211

Послание это, писанное, вероятно, в декабре 1816 года, не вошло в собрание сочинений Пушкина, кроме 5 стихов, помещённых в IX томе (стр. 373) под названием: Дяде, назвавшему сочинителя братом. Мы нашли его в Сыне Отечества 1821 (часть 68, № XI, стр. 178—180; тогда журнал этот издавали Воейков и Греч), где оно было напечатано, конечно, без ведома Пушкина.

212

См. сочин. Пушк., т. IX, стр. 352.

213

См. там же.

214

На стенах лицейского карцера долго оставались некоторые стихи Руслана и Людмилы. Ф. П. Калиныч, учитель каллиграфии (он же и надзиратель), рассказывал, что однажды, вышедши из карцера, Пушкин говорил, что ему было там весело, что он писал стихи (Сообщено г-ном Унковским.)11

11 Черновые рукописи поэмы не подтверждают, что начальные песни её писаны в Лицее.

215

См. у Гаевского, стр. 67

216

Аттестата мы не имели случая видеть, и заимствуем сведение сие из биографического известия, написанного Л. С. Пушкиным. См. Москвит. 1853, № 10, стр. 51. Пушкин был отменно ловок в танцах, в фехтовании, в играх, требовавших проворства и телесной гибкости, и проч.

217

См. Сочин. Пушк. т. IX, стр. 410—425. Городок напечатан в 7 № Российского Музея (цензурное дозволение июня 22-го 1815 г.) несколько в ином виде и полнее противу сочинений. Под ним в Музее выставлено: 1… 17—14.

218

Сообщено П. В. Нащокиным.

219

См. Сочин. Пушк., т. IX, стр. 158. («Чем чаще празднует Лицей…» — Сост.).

220

См. там же, т. III, стр. 20 («19 октября», 1825 г.— Сост.)

221

См. там же, т. XI, стр. 59—60. («Дельвиг родился в Москве».— Сост.).

222

См. там же, т. III, стр. 16—22.

223

О Корсакове см. у Гаевского, стр. 70.

224

См. Сын Отеч. 1817, ч. XXXII, стр. 223 стихотворение к Матюшкину, подписанное: Вильгельм. В примечании редактора говорится о путешествии Матюшкина.

225

Одно (в день имянин князя) напечатано в IX т. Сочин. Пушкина (стр. 267—268); другое, начинающееся стихами:

Питомец мод, большого света друг,

Обычаев блестящих наблюдатель,

в Рауте на 1854 г.

226

К брату его, Николаю Григорьевичу, Пушкин написал в Лицее послание, напечатанное в 3-м № Российского Музея; отрывок из него под названием Путешественнику, начинающийся стихом Судьба за руль уже склонилась, вошёл в собрание сочинений Пушкина, см. т. IX, стр. 389. («К Н. Г. Ломоносову». 1814 г. — Сост.).

227

Всех товарищей Пушкина, как сказано выше, было 29 человек; окончило курс 28, ибо один был исключён. Мы назвали 12 человек, ещё живущих; назовём остальных уже умерших: Николай Александр. Корсаков, Фёдор Христианович Стевен († 1851), барон Павел Фёдорович Гревениц, Владимир Дмитриевич Вальховский, Семён Семёнович Есаков († 1834), Пётр Фёдорович Саврасов, Алексей Демьянович Илличевский (стихи к нему Пушкина см. в IX т., стр. 393), Павел Михайлович Юдин, барон Антон Антонович Дельвиг, Константин Дмитриевич Костенский, Аркадий Иванович Мартынов, Николай Григорьевич Ржевский, Александр Дмитриевич Тырков и ещё двое.

228

Упоминаемому в 13 строфе Лицейской годовщины 1825 года.— Приведённые стихи см. в IX т., стр. 391 («В Альбом Пущину», 1817 г.— Сост.).

229

См. Allgemeine Zeitung 1817 года, Beilage: № 106, стр. 426. Известие об экзаменах и об акте сообщено было в эту газету директором Лицея («Всеобщая газета». Приложение — нем.— Сост.).

230

См. Сочин. Пушк. т. IX, стр. 426—429; В первый раз было напечатано с полною подписью Пушкина в Трудах Общ. Люб. P. С. при Моск. Унив. 1817, ч. X, стр. 58—61.

231

См. Полное собрание законов, № 26, 875. Из 29 лицеистов в военную службу поступили 12 (см. Гаевского, стр. 85).

232

См. Памятную книжку Лицея на 1852—1853 год, стр. 67.

233

Der Kaiser sprach zu den Yunglingen Worte der niebe und des innigen väterlichen Gefülies; er ermalinte sie, nie von der Bolin der Yugend und der bechtschaffenheit zu Weichen, wenn sie glücklich sein wollten, und ihre Pflichten gegen das Vaterland stets als Pflichten gegen Gott anzusehen.

См. Allgem. Zeitung (Государь обратился к молодым людям со словами, проникнутыми искренними отеческими чувствами; он призывал их никогда не сходить с пути, избранного в юности и сохранять порядочность, если они хотят быть счастливыми и всегда рассматривать свои обязанности по отношению к родине, как долг перед Богом) (нем.).

234

Описание акта с исчислением наград профессорам и чиновникам находится в 26-м № Сына Отечества 1817 года (ч. XXXVIII, стр. 273—277). Вопреки г. Гаевскому (стр. 86), в Сыне Отечества акт описан гораздо подробнее, нежели в Allgemeine Zeitung.— Денежное вспоможение состояло из 800 р. титулярным советникам и 700 р. коллежским секретарям. Мы не знаем, получил ли их Пушкин, принадлежавший ко второму разряду.

235

По свидетельству г. Гаевского (стр. 72) Пушкин вместе с Дельвигом ходил к нему на дом для чтения немецких книг.

236

См. Сочин. Пушк., т IX, стр. 397—398.

237

См. там же, т III, стр. 16—22 («19 октября»[234], 1825 г. — Сост.)

238

Гению, покровителю здешних мест… седьмой курс воздвигнул (лат.). Сообщено г. Унковским. Когда Лицей переведён был в С.-Петербург в 1843 году, лицеисты разделили между собою мраморные куски этой пирамиды.

239

«В. К. Кюхельбекеру».

240

См. Послание к О<рлову>.

241

«В. Л. Пушкину». 1817.

242

Надену узкие рейтузы.

Завью в колечки гордый ус,

Заблещет пара эполетов,

И я — питомец важных муз

В числе воюющих корнетов!

Равны мне писаря, уланы,

Равны мне каски, кивера;

Не рвусь я грудью в капитаны

И не ползу в асессора.

Друзья, немного снисхожденья!

Оставьте пёстрый мне колпак,

Пока его за прегрешенья

Не променял я на шишак;

Пока ленивому возможно,

Не опасаясь грозных бед,

Ещё рукой неосторожной

В июле распахнуть жилет***.

*** Первые 5 стихов из «Послания к Галичу», 1815 г.; следующие 13 — из стих. «Товарищам», 1817 г.— Сост.

243

См. «Материалы» Анненкова, с. 42. Анненков П. В. Материалы для биографии А. С. Пушкина, 1855.— Сост.

244

См. Дневник Чиновника С. П. Жихарева в Отеч. Записках 1855, № 5, стр. 165 и проч. На службе своей Пушкин получал жалованья по 700 руб. в год.

245

От Михайловского до Новоржева 30 км.

246

Михайловская губа (точнее, большая часть её) была пожалована А. П. Ганнибалу императрицей Елизаветой Петровной в 1742 г. От Петра Великого никаких поместий Ганнибал не получал.

247

О. А. Ганнибал умер 12 октября 1806 г. В псковскую деревню сослан не был, а поселился по доброй воле в 1790-х гг.

248

См. Записки Болотова, в Отеч. Записках 1850 г., т. III, стр. 61, под 1753 годом: дядя Болотова учился наукам у Ганнибала. См. также в Москвитянине 1854 г. №№ 3-й и 4-й, статью г. Терещенко об Астрахани, стр. 148, где говорится об одном рукописном лечебнике, принадлежавшем Ганнибалу. Пушкин намеревался описать жизнь своего прадеда, о чём сам говорит в одном большом примечании к 1-й главе Онегина. Рассказы о нём он передавал Бантышу-Каменскому (см. его Словарь, изд. 1836 г.). Изустные предания и письменные материалы для биографии Ганнибала Пушкин мог найти по преимуществу в Михайловском.

249

См. в «Материалах» Анненкова, стр. 43.

250

«Вновь я посетил» (чернов.). 1835.

251

См. там же.

252

См. статью П. А. Плетнёва: Александр Сергеевич Пушкин, во 2-й книжке Современника 1838 года, стр. 25, где именно указан октябрь месяц (Пушкин выехал из Михайловского в конце августа.— Сост.).

253

См. Современник 1842, № 1, стр. 5, Хронику Русского в Париже: Тургенев говорит об одном письме к нему Пушкина из Бессарабии от 21-го августа 1821 года: «Письмо Пушкина не велико, но ноготок остёр».

254

См. «Материалы» г. Анненкова, стр. 22. Отметка писана до 8-го ноября 1815 года; а стихотворения Жуковского (2 тома in 4°, первое редкое издание) дозволены к напечатанию цензором И. Тимковским.

255

Имена Арзамасцев заимствованы из баллад Жуковского, так как месть за Жуковского была одною из первоначальных целей общества; оттого имена Арзамасцев: Кассандра, Ахилл, Громовой, Эолова арфа, Ивиковы Журавли, Чу!, Вот, Асмодей, Старушка, Рейн и пр. Слово Сверчок взято из 5 строфы Светланы:

С треском пыхнул огонёк,

Крикнул жалобно сверчок,

Вестник полуночи.

256

Запись 28 ноября 1815 г.

257

См. «Материалы» г. Анненкова, стр. 23.

258

Послание Певца во стане Русских воинов к императору Александру I было тогда предметом литературных толков. (Пропущено слово «кисель» — имеются в виду стихотворения В. А. Жуковского «Овсяный кисель» и «Императору Александру». Под Кассандрой подразумевается Д. Н. Блудов.— Сост.)

259

Речь идёт о кн. Е. И. Голицыной.

260

Послание это не вошло в собрание сочинений Пушкина. С весьма забавными искажениями оно напечатано в Рауте г. Сушкова, кн. III. М., 1854, стр. 248—9.

261

К Каверину Пушкин написал послание в 1817 году: Забудь, любезный мой Каверин, и пр.; о нём же говорится в XVI-й строфе 1-й главы Онегина. К Кривцову написано два послания, первое в 1818 г., когда Кривцов уезжал в Англию, и Пушкин посылал ему на дорогу какую-то поэму Вольтера,— Когда сожмёшь ты снова руку, и пр.; другое в 1819 г.: Не пугай нас, милый друг и пр. Щербинину в 1818 г. написано в Альбом стихотворение: Житьё тому, любезный друг, и пр. К Энгельгардту в 1818 г. послание: Я ускользнул от Эскулапа и пр., к одному из Всеволожских в 1819 г. при отъезде его в Москву: Прости, счастливый сын пиров, и пр.

262

Послание напечатано в «Материалах» г. Анненкова, стр. 187. Намёк, заключающийся в последнем стихе, для нас непонятен. В письме к брату, из Кишинёва, от 27-го июня 1822 г., Пушкин поручает ему повидаться с Всеволожским и пожелать здравия Калмыку. (Послание адресовано не Н. В. Всеволожскому, а Я. Н. Толстому, одному из основателей и главных участников общества «Зелёная лампа» — в письме к нему Пушкина 26 сентября 1822 г. Не завершено. Вторая часть цитаты — из чернового текста.— Сост.)

263

Отрывок из Записок, уничтоженных Пушкиным в 1825 г. Опубликован здесь впервые.

264

См. Русский Альманах на 1832 и 1833 г., изд. в Спб. В. Эртелем и А. Глебовым, стр. 298—300, в статье под заглавием Выписка из бумаг дяди Александра, в которой между прочим сообщены довольно занимательные подробности о Дельвиге и Баратынском. Разумеется, имена поэтов обозначены первыми буквами, напр. А. С. П., Б. А. А. Д. и пр.; но нет возможности не угадать их. Замечательно, что весь Русский Альманах тогда же появился в С.-Петербурге на Немецком языке: Russischer Almanach für 1832 und 1833, von W. Gertel und A. Gliebow. О том, что Выписка из бумаг дяди Александра есть произведение Эртеля, см. 2-ю статью г. Гаевского о Дельвиге. Современник, 1853 г., майская книжка, стр. 29.

265

по-американски.

266

См. в Смирдинском издании сочинений Батюшкова, ч. 2, стр. 36.

Но ты приблизилась, о жизнь души моей,

И алых уст твоих дыханье,

И слёзы пламенем сверкающих очей,

И поцелуев сочетанье,

И вздохи страстные, и сила милых слов,

Меня из области печали,

От Орковых полей, от Леты берегов

Для сладострастия призвали.

267

Послание к В. В. Энгельгардту написано Пушкиным в начале июня 1819 г., незадолго до отъезда в Михайловское. Поездка эта происходила в 1819, а не в 1818 г.

268

Поэма «Руслан и Людмила» написана Пушкиным в 1817—1820 гг. В Михайловском летом 1819 г. он работал над пятой песнью поэмы.

269

См. в Сыне Отечества 1814 года (№ 35) большое примечание Батюшкова к известному письму его о сочинениях Муравьёва. Письмо это было подписано буквами К. О. Б. А. Многие примечания его не попали в собрание сочинений Батюшкова. «Он (т. е. Жуковский) должен непременно избрать период от рождения Славянского народа до разделения княжеств по смерти Владимира. Мы пожелаем с г. Уваровым, чтобы автор Певца во стане Русских воинов, Двенадцати Спящих Дев и проч., поэт, который умеет соединять пламенное, часто своенравное воображение с необыкновенным искусством писать, посвятил жизнь свою на произведения такого рода для славы отечества (которое умеет чувствовать его заслуги) и не истощил бы своего бесценного таланта на блестящие безделки».

270

См. печатное о том известие в статье Греча о произведениях Русской Словесности 1817 года, Сын Отеч. 1818, № 1.

271

Этот же портрет после был приложен к собранию Образцовых Сочинений. (Гравюра Ф. Вендрамини с портрета работы О. Кипренского, 1817 г.— Сост.).

272

В Вестнике Европе ещё прежде напечатаны были три надписи к портрету Жуковского, одна Батюшкова, другая В. Л. Пушкина, третья Н. Д. Иванчина-Писарева. Последняя находится под портретом. Надпись Пушкина появилась в Петербурге, в новом журнале Измайлова, Благонамеренном, в 3-й части.

273

Это послание написано, по всему вероятию, весною 1818 года, заключаем о том по заключительным его стихам, которые Пушкин впоследствии сам откинул, желая придать большую стройность своему стихотворению.

Смотри, как пламенный поэт,

Вниманьем сладким упоенный,

На свиток гения склоненный,

Читает повесть древних лет!

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

И благодарными слезами

Карамзину приносит он

Живой души благодаренье

За миг восторга золотой,

За благотворное забвенье

Бесплодной суеты земной:

И в нём трепещет вдохновенье.

Чтением Истории Карамзина Пушкин занимался в начале 1818 года, во время выздоровления от болезни, как сам говорит о том в Записках своих.— Послание в первоначальном полном виде явилось лишь в 1821 году, в № 52 Сына Отечества.

274

В IV песне Руслана и Людмилы.

275

Послушай, дедушка, мне каждый раз,

Когда взгляну на этот замок Ретлер,

Приходит в мысль, что если это проза,

Да и дурная?..

См. Стихотворение Жуковского: Тленность, появившееся впервые в 3 нумере: Для немногих. Слич. мнение Пушкина о белых стихах т. IV его Сочинений, стр. 110.

276

Незаконченная статья Пушкина «Опровержение на критики» — обзор критических отзывов на его сочинения. 1830 г.

277

А. А. Плещеев славился необыкновенным искусством читать, и был некоторое время чтецом при Государыне Марии Фёдоровне. О нём см. не вошедшее в Собрание сочинений Жуковского письмо о Саксонии, в Московском Телеграфе 1827 г., ч. XIII, стр. 26—28.

278

Дом (б. Брагина) сохранился. Ныне — проспект Римского-Корсакова, 43.

279

П. А. Плетнёв, в книжке своей о жизни и сочинениях Василия Андреевича Жуковского, Спб. 1853, стр. 41—42.

280

За сообщение этого сведения обязаны мы очевидцу, П. А. Плетнёву. (Сравн. статью Плетнёва «Иван Андреевич Крылов» в журн. «Современник». 1845, т. XXXVII, с. 33—37.— Сост.)

281

См. Соврем. 1838 г. № 2, стр. 27. Портрет этот, если не ошибаемся, принадлежит к непоступавшему в продажу собранию портретов русских людей и писан известным художником Дау. (Дарственная надпись Пушкину сделана Жуковским на литографированном портрете работы О. Эстеррейха, 1820 г.— Сост.)

282

«Материалы», стр. 55.

283

Соч. Батюшкова, изд. Смирдина, ч. I, стр. 359. Вечер у Жуковского был, если не ошибаемся, в самом начале 1819 г.

284

Современник 1838 г., № 2, стр. 25.

285

Москвитянин 1853 г., № 10, стр. 51.

286

См. у г. Анненкова, стр. 56. Катенин упрекал Пушкина, вероятно, за те места в Послании его к Жуковскому (1817 г.), которыми Шаховской не мог не оскорбиться. Впрочем, послание это при жизни Пушкина не появлялось в печати.

«Знаете ли, что он, в сущности, очень хороший человек? Никогда я не поверю, что он серьёзно желает повредить Озерову или кому бы то ни было».— «Однако вы так думали; так писали и даже обнародовали; вот что плохо».— «К счастью, никто не читал эту мазню школьника; вы думаете, он что-нибудь знает о ней?» — «Нет, потому что он никогда не говорил мне об этом».— «Тем лучше, последуем его примеру и тоже не будем говорить об этом» (фр.).

287

Там же.— С. 60. (Письмо первой половины сентября 1825 г. из Михайловского.— Сост.)

288

Там. же.— С. 55. Г. Анненков приводит также несколько писем Пушкина к Катенину, относящихся к позднейшему времени.

289

Последняя цитата из письма первой половины февраля 1826 г. О Пушкине и Катенине см.: Ермакова-Битнер Г. В. Катенин П. А. Избр. произв.— М.; Л., 1965.— (Б-ка поэта). Там библиография вопроса.

290

Демутов трактир — гостиница в Петербурге на набережной Мойки, у Невского проспекта, где неоднократно останавливался Пушкин в 1827—1830 гг.

291

Оно было напечатано в 35 № Сына Отечества 1821 года, с полным именем Автора, что много значило, ибо большую часть своих посланий Пушкин либо вовсе не печатал, либо не вполне означал своим именем.

О неизменный друг, тебе я посвятил

И краткий век, уже испытанный судьбою,

И чувства, может быть, спасённые тобою!..

Во глубину души вникая строгим взором,

Ты оживлял её советом иль укором;

Твой жар воспламенял к высокому любовь;

Терпенье смелое во мне рождалось вновь…

292

Ещё когда Пушкин был в Лицее, его стихи к принцу Оранскому (впоследствии Королю Нидерландскому, супругу Её Величества Анны Павловны) были поднесены Государыне Императрице Марии Фёдоровне, которая благоволила наградить автора золотыми часами с цепочкою. (См. сочинение Пушкина, изд. Анненкова, т. II, стр. 152.) Мысли, выраженные в конце стихотворения Уединение, были тогда в большом ходу. См. между прочим Вестник Европы 1817 года, № 3-й и далее.

293

Под названием «Уединение» была опубликована первая половина стих. «Деревня». Вторая, содержащая гневный протест против крепостнического рабства и надежду на его уничтожение «по манию царя», распространялась в списках.

294

Г. Анненков несправедливо относит их к произведениям, написанным в Южной России: оба они появились в печати в январской и февральской книжках Невского Зрителя 1820 года, а поэт оставил Петербург лишь в мае этого года.

295

См. Воспоминания об А. С. Пушкине Александры Фукс, Казань 1844, брошюра из № 2-го Прибавлений к Казанским Губернским Ведомостям. (Неоднократно перепечатывались. Последний раз в сб.: «А. С. Пушкин в воспоминаниях современников». Т 2. 2-е изд. М., 1985.— Сост.)

296

См. Москвит. 1853 № 10-й, стр. 52.

297

См.: Пушкин в Южной России, с. 136—139 наст. изд. [ориентир — ссылка 316 и ниже. — Прим. lenok555]

298

Речь идёт о П. Я. Чаадаеве, Стих. «Чаадаеву». 1821 г.

299

См. 3-ю статью Гаевского о Дельвиге, в 1-й книжке Современника за 1854 год, в отделе критики, стр. 7.

300

Автор послания «К Пушкину», 1822 г.— Ф. Н. Глинка.

301

Из письма к брату Льву Сергеевичу (Кишинёв, в янв. 1823). Копии с подлинных писем Пушкина к брату были сообщены нам ещё в октябре 1853 года в полное распоряжение с согласия супруги Льва Сергеевича, С. А. Соболевским, которому и за многие другие указания и исправления в труде нашем приносим усерднейшую благодарность.

302

По желанию некоторых наших читателей перепечатываем эту статью нашу из газеты: «Русская Речь и Московский Вестник» 1861 г. №№ 85—104, так как небольшое количество отдельных её оттисков давно уже разошлось по рукам.

303

О жизни А. П. Куницына сохранилось, по крайней мере в печати, очень мало известий. Знаем только, что он учился в Германии и в 1820-х годах потерпел на службе. Из трудов его нам известны речь при открытии Лицея, книга Естественное Право и несколько статей в журналах, например в Сыне Отечества 1818 года, № 18, стр. 202—211: о Конституции, с эпиграфом: Certe id firmissimum longe imperium est, quo obedientes gaudent, и №№ 23 и 24: Рассмотрение речи г. президента Академии наук (С. С. Уварова, говорившего в публичном заседании главного педагогического института, 22 марта 1818 г., о восточных языках и всемирной истории). В этой последней статье между прочим сказано: «Век лжи и лести, кажется, оканчивается. Ныне и владыки мира говорят и любят правду; о царях судят с благоговением, но по чистоте сердца; пусть одни наёмники продолжают искусство лести».

304

Из стихотворения Пушкина Арион (1830). См. сочинения Пушкина, изд. Анненкова, VII, 41. Мы везде ссылаемся на это издание. (Стихотворение «Арион» написано не в 1830, а в 1827 г.— Сост.)

305

Каждому воспитаннику Лицея, до определения его на штатное место, император Александр приказал выдавать ежегодно от 700 до 800 рублей. Пушкин, окончивший курс во втором разряде, получал до самого 1824 г. по 700 р. Кроме того, на первое обзаведение недостаточным воспитанникам назначена была сумма в 10.000 р., но этим вспоможением Пушкин, вероятно, не воспользовался.

306

Слышано от С. А. Соболевского.

307

От него же:

Скажите: можно ли сравнить

Её с Дельфирою суровой?

Одной — судьба послала дар

Обворожать сердца и взоры…

А та — под юбкою гусар,

Лишь дайте ей усы да шпоры!

Блажен, кого под вечерок,

В уединённый уголок

Моя Людмила поджидает,

И другом сердца назовёт;

Но, верьте мне, блажен и тот,

Кто от Дельфиры убегает

И даже с нею не знаком.

308

См. Библиографические записки, 1858 г., столб. 41. (Письма от 25 августа 1823 г. из Одессы.— Сост.)

309

Слышано от В. П. Горчакова.

310

Записки И. И. Пущина, в 8 № Атенея, 1859 г., стр. 526.

311

Ax! Это по-рыцарски (фр.).

312

Одним из таких соседей был Аркадий Родзянка, см. Русский исторический Сборник, т., II, стр. 104.

313

Речь идёт о стих. «Деревня», которое было представлено царю в конце 1819 г., и, по преданию, Александр просил благодарить юного автора за благородные чувства, внушаемые его произведением.

314

В публикации «Атенея», которую цитирует Бартенев, слова царя приведены не полностью; у Пущина: «…надобно сослать в Сибирь». Отношения Пушкина и Александра I у Бартенева здесь и в дальнейшем крайне идеализированы.

315

Передано самим Е. А Энгельгардтом И. И. Пущину См. Записки последнего, стр. 528 и 529. Сам Пушкин, вероятно, впоследствии только узнал о заступничестве Энгельгардта и приписывал своё избавление Чаадаеву и Карамзину.

316

Слышано от П. Я. Чаадаева.

317

От гр. Д. Н. Бл<удова> у Карамзиных тотчас догадались, кто автор Кинжала.

318

Никита Тимофеевич Козлов.

319

У Анненкова, в Материалах, стр. 10.

320

Записки Пущина, стр. 527.

321

«Евгений Онегин», глава восьмая, строфа IV. [Возврат к примечаниям[335] и [347]]

322

П. 3. 1861 г., стр. 124. («Полярная звезда», журнал А. И. Герцена.— Сост.).

323

Самого письма не сохранилось, и покойный П. Я. Чаадаев передавал нам слова по памяти. После известной истории с статьёю в Телескопе, Чаадаев сжёг свою переписку. Уцелело только одно письмо Пушкина на французском языке, с разбором известных филос. писем Чаадаева. (Имеется в виду французское письмо от 19 октября 1836 г. Всего сохранилось не менее 3 писем Пушкина к Чаадаеву.— Сост.)

324

Стихотворение записано в альбом Е. Н. Вульф. 1825 г.

325

Письмо к брату от 24 сентября 1820 г. (см. Библиографические записки 1858 года), Пушкин начинает: «Приехав в Екатеринослав, я соскучился, поехал кататься по Днепру, выкупался и схватил горячку по моему обыкновению. Генерал Раевский, который ехал на Кавказ с сыном и двумя дочерьми, нашёл меня в жидовской хате, в бреду, без лекаря, за кружкою оледенелого лимонада. Сын его (ты знаешь нашу тесную связь и важные услуги, для меня вечно незабвенные) предложил мне путешествие к Кавказским водам; лекарь, который с ним ехал, обещал меня в дороге не уморить; Инзов благословил меня на счастливый путь, я лёг в коляску больной, через неделю вылечился».

326

См. Русский Вестник, 1841 г., № 1-й. Рудыковский говорит, что они выехали из Киева 19 мая.

327

См. соч. Пушкина, V. 30. В Кишинёве кто-то усомнился, чтобы скованные разбойники могли переплыть реку. Пушкин кликнул своего слугу Никиту и велел рассказать, как они с ним действительно видели это в Екатерннославе. (От В. П. Горчакова.).

328

Некоторые подробности путешествия благосклонно переданы мне одною из дочерей генерала Раевского, кн. М. Н. Волконской.

329

Рудыковский ошибается, говоря, что генерал Раевский ехал на Кавказ с обоими сыновьями.

330

Отрывки из «Путешествия Онегина». Почечуй — геморрой. Киприда (Венера) — в мифологии древних богиня красоты и любви.

331

Путешествие в Арзрум во время похода 1829 г.

332

Письмо от 24 сентября 1820 г. из Кишинёва. [Возврат к примечанию[346]]

333

Эпилог к поэме «Руслан и Людмила». 1820 г.

334

В письме к барону Дельвигу от 23 марта 1821 г. Пушкин говорит, что Гнедич доставил ему девственную Людмилу.

335

См. примеч. 4[321].

336

Эпилог к поэме «Кавказский пленник».

337

Или, в другом месте:

Но всё пропало!.. резвый нрав…

Душа час от часу немеет,

В ней чувства нет. Так лёгкий лист дубрав

В ключах кавказских каменеет^12.

12 «Евгений Онегин», чернов. (Дневник Онегина).

338

Кавказский пленник. Черкесская песня.

339

Пушкин называет город Феодосию Кефой. Броневский перед тем занимал должность Феодосийского градоначальника. Он был литератор и вдобавок мартинист того времени. В Жизни Сперанского, т. 2, стр. 149, сказано, что Броневский имел с Сперанским религиозно-мистическую переписку. Его не следует смешивать с другим Броневским, автором плохой книжки: Путешествие из Петербурга в Триест.

340

Это Элегия — Погасло дневное светило. Пушкин означил её: «Чёрное море. 1820. Сентябрь».

Лети, корабль, неси меня к пределам дальним

По грозной прихоти обманчивых морей,

Но только не к брегам печальным

Туманной родины моей.

Н. И. Греч вскоре напечатал Элегию в одной из ноябрьских книжек Сына Отечества (№ 46). Намёки, может быть, биографического значения, находящиеся в этой Элегии, остаются для нас непонятны, и оттого мы не можем себе объяснить, почему Пушкин не захотел выставить под ней имени, а потом в собрании стихов своих, 1826 года, опять для прикрытия, означил пиесу Подражанием Байрону.— Для биографа особенно любопытно и часто весьма бывает важно следить, под какими произведениями поэт выставлял имя, и в каких, напротив, скрывал свою подпись. Эти последние большею частью содержат в себе чисто личные ощущения и задушевную думу Пушкина. Может быть, он познакомился с семьёю генерала Раевского, с его дочерьми, ещё раньше поездки на Кавказ, ещё в Петербурге:

Я вижу берег отдалённый,

Земли полуденной волшебные края:

С волненьем и тоской туда стремлюся я,

Воспоминаньем упоённый…

Я вспомнил прежних лет безумную любовь…

341

Очевидно, говорится о доме, в котором жило семейство Раевского.

342

Отрывки из путешествия Онегина.

343

Письмо это писано, вероятно, в 1824 году, для Северных Цветов Дельвига, где оно и появилось в 1826. Оно было вызвано появившеюся в 1823 г. книгою И. М. Муравьёва-Апостола Путешествие по Тавриде в 1820 году, по которой Пушкин хотел проверить собственные впечатления.

344

Дом сохранился. Ныне — Мемориальный музей А. С. Пушкина.

345

Елена Николаевна Раевская пережила Пушкина; она не выходила замуж и скончалась в Италии лет 12 тому назад.

346

См. примеч. 8[332].

347

См. примеч. 4[321].

348

См. «Крымские письма Евгении Тур» в Спб. Ведомостях 1854 года, письмо 5-е.

349

«Евгений Онегин», глава первая, строфа XXIII.

350

Стихотворение «Нереида». 1820 г.

351

Так было в первоначальном тексте, Пушкин заменил слово таврические словом полуденные; точно так же в предыдущем стихотворении вместо олив он потом поставил дерев.

352

Письмо от 29 июня 1824 г. Одесса.

353

На одном из первых черновых набросков Кавказского Пленника сохранилась пометка: «1820 августа 21».

354

Стихотворение написано в 1824 г. в Михайловском, но связано с воспоминаниями о пребывании на Юге в 1820 г.

355

Вероятно, это та самая женщина, про которую Пушкин говорил, что поэма его Бахчисарайский фонтан есть не что иное, как переложение в стихи её рассказа. Буква К*. поставлена в печати, может быть, для прикрытия.

356

Фонтан слёз (фр.).

357

См. биографию Инзова, в издании: Александр I и его сподвижники.

358

От кн. М. Н. В<олконск>ой.

359

Поливанов Л. А. С. Пушкин: Материалы для его биографии. 1817—1825 // Русская старина.— 1887.— Янв.— С. 235—248; Оксман Ю. К истории высылки Пушкина из Петербурга // Памяти П. Н. Сакулина.— М., 1931.— С. 162—165.

360

См. соч. Пушкина, V, 497. «Человек с умом и сердцем, в то время неизвестный молодой чиновник, ныне занимающий важное место».

361

См. статью Надеждина в Одесском Альманахе 1840 г., статью Н. В. Берга в Москвитянине 1855 г., № 4; статью В. П. Горчакова, там же 1850 г., № 2 и пр.

362

Сердцем я материалист, но разум этому противится (фр.).

363

Библиографические Записки, 1859 года, № 5, столб. 120. Французская фраза, вероятно, была сказана Пушкиным в разговоре с П<естелем>, про самого себя. Он после не раз выражал эту мысль, например, в стихах: Ты, сердцу непонятный мрак. (В подлиннике после французской фразы стоит: «говорит он», что заставляет признать толкование Бартенева ошибочным.— Сост.)

364

В описании кишинёвских знакомств и жизни Пушкина мы руководствуемся отчасти изустными рассказами и указаниями доброго приятеля его В. П. Горчакова, за которые обязаны ему великою признательностию. Он с любовью и нежным участием к памяти Александра Сергеевича передавал нам разные подробности, которые были необходимы для понимания прошедшей обстановки. Кроме того я пользовался печатными его статьями, Выдержками из Дневника, в Москвитянине 1850 г., кн. 2, стр. 146—182; кн. 3-я, стр. 233—264 и кн. 7-я, стр. 166—198; и Воспоминанием о Пушкине в 19 номере Московских Ведомостей 1858 года. Нельзя не пожелать продолжения этих статей; никакое исследование не может заменить живых и ярких свидетельств современника-очевидца.— Несколько указаний заимствовано ещё из статьи покойного профессора Одесского лицея К. Зеленецкого: «Сведения о пребывании Пушкина в Кишинёве и в Одессе, и примечания к описанию Одессы, в Евгении Онегине» (В Москвитянине 1854 г. № 9). Зеленецкий говорит, что он ездил нарочно в Бессарабию для собирания сведений о Пушкине и писал со слов Д. А. Вороновского, П. С. Пущина, покойного Марини, В. И. Гординского, П. С. Леонарда, В. 3. Писаренка и студента Ратко.

365

«19 октября». 1825 г.

366

Дом этот подвергался несколько раз разрушению от землетрясений. Дальнейшие подробности о помещении Пушкина взяты из статьи Н. В. Берга в Москвитянине 1854 г. № 4. Г. Берг говорит, что дом этот зовут в Кишинёве домом Инзова, но что он принадлежит живущему за границей боярину Доничу. Но на фотографическом снимке с него, присланном из Кишинёва М. П. Погодину, находится надпись, в которой сказано, что домом владел Инзов, и что на нём до сих пор лежит казённое запрещение по делу о начёте на Инзова от провиантского департамента.

367

Из Записок Ф. Ф. Вигеля.

368

Из Записок В. Г. Теплякова, см. Общезанимательный Вестник 1857, № 1. В печати под Чёрною шалью выставлено 14 ноября 1820; но это, вероятно, число отсылки её в Петербург, — пиеса написана несколько раньше, как видно будет из дальнейшего рассказа. Пушкин был доволен ею и послал в Петербург. Она появилась в апрельском 15-м номере Сына Отечества 1821 г., но с ошибками; Пушкин рассердился и послал её вторично в 5-й номер Благонамеренного 1821 г., где в примечании и было сказано, что стихи перепечатываются ради ошибок, с которыми их напечатали в Сыне Отечества.

369

Записка эта, сочинённая по-французски, была напечатана в русском переводе, но, к сожалению, не вполне, в альманахе Утренняя Заря 1843 г.

370

Единственный встреченный мною человек, который счастлив благодаря своему тщеславию (фр.).

371

Слышано от П. Я. Чаадаева.

372

О М. Ф. Орлове и его отношениях с Пушкиным см. примеч. 50[441].

373

Стих. «Виноград» написано осенью 1824 г. в Михайловском.

374

Читатели могли заметить, какой важный материал для биографии Пушкина представляют собственные его сочинения; иногда одно слово, одно прилагательное служат самым надёжным указанием. Поэтому весьма нужно знать, когда именно что писано. Отчасти он сам помог этому, расположив по годам стихи свои в тех пяти книжках, которые вышли при его жизни, одна в 1826 и четыре в 1829—1835 годах. Тут главное хронологическое указание. Потом в рукописях его сохранились некоторые числовые отметки, уже не только годов, но и дней. Некоторые из них переданы в издании Анненкова и повторены в издании Исакова. Но в обоих этих лучших изданиях стихотворения Пушкина расположены только по годам, в самых же годах перепутаны и, следовательно, опять-таки не могут представлять точной поэтической летописи, где иногда важны месяцы и даже дни создания пиесы. Для будущего издания, которое, вероятно, не замедлит появиться, предлагаем для примера расположить стихи 1820 года в следующем порядке^26:

1. Дориде — писаны ещё в Петербурге.

2. Дорида /

3. Эпилог к Руслану и Людмиле.

4. Погасло дневное светило.

5. Увы, зачем она блистает.

6. О дева роза, я в оковах.

7. Чаадаеву с морского берега Тавриды.

8. Фонтану Бахчисарайского дворца.

9. Нереида.

10. Редеет облаков летучая гряда.

11. Виноград.

12. Чёрная шаль.

13. Дочери Карагеоргия.

В издании Анненкова к 1820-му году ещё отнесены стихи Записка к Приятелю (о кухмистере Тардифе), В лесах Гаргарии счастливой, а в издании Исакова ещё Платонизм, но не сказано, на каком основании. Эти стихи могли быть написаны и несколько раньше, и несколько позже; их надо отнести к неизвестным по времени, означив год предположительно.

26 В датировке этих стихотворений у Бартенева есть неточности. См.: ПСС.— Т. 1—2.

375

Стих. «Муза» написано 5 апреля 1821 г.

376

Черновой текст. В окончательной редакции начальный стих: «Кто видел край, где роскошью природы». Написано в апреле 1821 г.

377

Соч. Пушкина, VII, 27.

Оставим юный пыл страстей,

Когда мы клонимся к закату,

Вы — старшей дочери своей,

Я — своему меньшому брату.

378

Стих. «Кокетке». 1821 г.

379

Эпиграфы эти приведены в материалах Анненкова, стр. 95: один из Гёте: gieb meine Jugend mir zurück, <мне молодость верни мою,— нем.> и другой из итальянского, мало у нас известного поэта Пиндемонте: «О, счастлив, кто никогда не переступал за границу сладкой земли своего народа; сердце его не привязано к предметам, которых ему нет надежды увидеть снова». Именно это чувство замечаем в Пушкине и когда он писал Пленника и ещё года два после.

380

Письмо из Кишинёва, октябрь — ноябрь 1822 г.

381

Немцов был пасынок известного московского стихотворца и остряка Алексея Михайловича Пушкина. Его жена, мать Немцова, Елена Григорьевна, (рожд. Воейкова) была очень дружна с Жуковским, который и передавал ей это уже по смерти Александра Сергеевича. Слышано от её внучки, Марьи Ивановны Постниковой, рожд. Пушкиной.

382

О действительной истории замысла и создания «Кавказского пленника» см.: Томашевский Б. Пушкин.— Кн. I.— С. 325—391.

383

Незаконченное послание В. Ф. Раевскому. 1822 г.

384

От П. Я. Чаадаева.

385

Прощайте (лат.). «Евгений Онегин», глава первая, строфа VI.— (Сост.).

386

Отрывки этих первоначальных Записок Пушкина см. в Материалах Анненкова, стр. 20—23 и 26.

387

«Евгений Онегин», глава седьмая, строфа XXIII.

388

Там же, строфа IX.

389

Уставом Наездника Пушкин называет только что вышедшую тогда книжку Давыдова: Опыт теории партизанского действия. М., 1821. Пушкин прочитал её и потому, что ценил талант Давыдова и потому ещё, что военное дело было не совсем чуждо ему: он беспрестанно проводил время с офицерам.— В послании к Давыдову, говорят, есть пропуск. Пушкин легко мог познакомиться с Давыдовым ещё в Царском Селе, в обществе лейб-гусаров, а потом встречаться у его родственников в Киеве и Каменке.

390

Стихи, обращённые к Д. В. Давыдову, написаны в 1822 г. Письмо к П. А. Катенину от 5 апреля 1821 г. не сохранилось. Этим числом в рабочей тетради Пушкина помечено стих. «К Катенину».

391

Слышано от одного из товарищей его, С. А. Соболевского. (Исключение произошло в феврале 1821 г.— Сост.)

392

Письмо, о котором идёт речь, написано в сентябре или начале октября 1822 г.

393

То же самое Пушкин повторяет потом в Онегине:

Чем меньше женщину мы любим,

Тем легче нравимся мы ей,

И тем вернее её губим

Средь обольстительных сетей.

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

Но эта важная забава

Достойна старых обезьян

Хвалёных дедовских времян.

(Онегин, гл. IV, строфа 7).

Строфа эта появилась в печати только в 1828 году, т. е. около семи лет после того, как она первоначально создалась в голове поэта.

394

Приводим отрывки из подлинника в образчик того, как Пушкин владел тогда французским языком: «Je vous observerai seulement que moins on aime une femme et plusion est sûr de l’avoir. Mais cette jouissance est digne d’un vieux sapajou du 18 siècle… Le cynisme dans son âpreté en impose à la frivolité de l’opinion, au lieu que les petites friponeries de la vanité nous rendent ridicules et méprisables.

Les principes que je vous propose, je les dois a une douloureuse expérience… Ils peuvent vous sauver des jours d’angoisse et de rage. Un jour vous eàtendres ma confession. Elle pourra coûter à ma vanité; mais ce n’est pas ce qui m’arreterait lorqu’il s’agit de l’intérêt de votre vie». Письмо напечатано в Библиографических Записках 1859 г. № 1. Там приложен и русский перевод, но он показался нам не совсем верен.

395

См. выдержки из Дневника В. П. Горчакова.

396

Мельмот — французский роман, сочинение Maturin. Пушкин очень любил этот роман и называл его гениальным произведением.— Выдержку из записок Теплякова см. в Общезанимательном Вестнике 1857 г., № 6, стр. 221 и след.

397

Стих. «Старица-пророчица» не Пушкина.

398

«Вера внутренняя перевешивала в душе Байрона скептицизм, высказанный им местами в своих творениях. Может быть даже, что скептицизм сей был только временным своенравием ума, иногда идущего вопреки убеждению внутреннему, вере душевной». VII, 154.

Статейка о Байроне может послужить образчиком тех замечаний и отметок, которыми Пушкин часто сопровождал своё чтение.

399

Заметка о Байроне в «Литературной газете» № 53 также принадлежит не Пушкину, автор её, скорее всего, П. А. Вяземский. «Байрон много читал…» — из «Отрывков из писем, мыслей и замечаний», опубликованных в «Северных цветах» на 1828 год.— ПСС.— Т. II.— С. 55. [Возврат к примечанию[425]]

400

Во всех изданиях сочинений Пушкина напечатано 25.000 000; странно, что не заметили этой опечатки; Пушкин не мог не знать, что в Европейской Турции нет такого числа Турок.

401

Некоторые черты этого рассказа были переданы Пушкину В. П. Горчаковым, который по распоряжению начальства ездил под Скуляны для собрания сведений о происходившем сражении.

402

Вероятно, он тогда же заезжал в Аккерман и Овидиополь. В Полярной Звезде 1823 года, в Обозрении русской словесности (стр. 25), Бестужев своим кудрявым словом выражается про Кавказского Пленника, что он писан «в виду седовласого Кавказа и на могиле Овидиевой»39.

39 В Аккермане Пушкин был в декабре 1821 г. вместе с И. П. Липранди. [Возврат к примечанию[443]]

403

См. Сын Отечества 1814, № 41.

Одомаратели все сделались судьями,

И каждый произнёс свой строгий приговор,

Как ныне водится, Наполеону.

«Сорвём с него корону!»

— Повесим! — Нет, сожжём!

Нет, это жестокó! В Каенну отвезём!

…Нет, сказал насмешливый Филон,

Вы с большей лютостью дни изверга скончайте,

На Эльбе виршами до смерти зачитайте:

Ручаюсь, с двух стихов у вас зачахнет он!

404

«Недвижный страж дремал на царственном пороге…» 1824 г. При жизни Пушкина не печаталось по цензурным соображениям.

405

Г. Анненков напечатал эти превосходные стихи в 7-м томе сочинений Пушкина, и притом в искажённом виде: вероятно, он так нашёл их в рукописях Пушкина. Весьма правдоподобно предположение, высказанное в Библиографических Записках, что когда Пушкин сочинял своего Наполеона, ему пришли в голову стихи Жуковского и он написал их для себя, доверяя единственно памяти; оттого и вышли ошибки.— Стихи эти вошли уже в посмертное издание сочинений Жуковского.

406

В этих вопросах изложена была критика на Руслана и Людмилу. Сын Отечества 1820, ч. 44. Они написаны Д. П. Зыковым, см. у Анненкова, Материалы, стр. 67.

407

См. статью г. Грена в Общезаним. Вестнике. 1857 г. № 1, стр. 25. Там приведено и большое стихотворение это, не попавшее в собрания сочинений Пушкина; впрочем, стихи так слабы, что не верится, как мог их написать Пушкин.

408

Правильное написание фамилии — Эйхфельд, Мария Егоровна (урожд. Милло) и Иван Иванович.

409

См. Выдержки из Дневника В. П. Горчакова.

410

См. Воспоминания В. П. Горчакова в Москов. Ведомостях. 1858 г. № 19.

411

В Москов. Телеграфе 1825 г., № 21, где была помещена песня Земфиры. Телеграф заметил при этом: «Прилагаем ноты дикого напева сей песни, слышанного самим поэтом в Бессарабии».

412

См. статью Зеленецкого, в Москвит. 1854 г., № 9. Молдаванский танец называется джок, а не дрок, как там напечатано.

413

См. Воспоминания В. П. Горчакова. Надо припомнить, что дом, в котором жил Пушкин, стоял почти на пустыре и к воротам надо было проходить довольно далеко.

414

«Евгений Онегин», строфа второй главы, не вошедшая в окончательный текст романа.

415

Происходило это, по-видимому, в мае-июне 1821 г., после дуэли с полковником С. Н. Старовым.

416

Первый, по выходе из Лицея, около 1818 года, с лицейским товарищем Кюхельбекером, которого Пушкин очень любил, но над которым часто подшучивал. Кюхельбекер, как и многие тогдашние молодые стихотворцы, хаживал к Жуковскому и отчасти надоедал ему своими стихами. Однажды Жуковский куда-то был зван на вечер и не явился. Когда его после спросили, отчего он не был, Жуковский отвечал: «Я ещё накануне расстроил себе желудок, к тому же пришёл Кюхельбекер, и я остался дома». Это рассмешило Пушкина, и он стал преследовать неотвязчивого поэта стихами:

За ужином объелся я,

Да Яков запер дверь оплошно —

Так было мне, мои друзья,

И Кюхельбекерно, и тошно.

Выражение мне Кюхельбекерно сделалось поговоркою во всём кружке. Кюхельбекер взбесился и требовал дуэли. Никак нельзя было уговорить его. Дело было зимою. Кюхельбекер стрелял первый и дал промах. Пушкин кинул пистолет и хотел обнять своего товарища, но тот неистово кричал: стреляй, стреляй! Пушкин насилу его убедил, что невозможно стрелять, потому что снег набился в ствол. Поединок был отложен, и потом они помирились. (Из Записки о дуэлях Пушкина, написанной В. И. Далем вскоре после кончины Пушкина.) Яков — слуга Жуковского.

417

Со слов В. П. Горчакова.

418

Москов. Медицин. Газета 1860 г., № 49.

419

Одесский Альманах 1840 г., стр. 330.

420

От В. П. Горчакова.

421

Из Воспоминаний В. П. Горчакова и вышеупомянутой записки В. И. Даля, который, впрочем, рассказывает несколько иначе (он записывал с чужих слов): «На бале, где обращение гораздо вольнее нашего, полуевропейская образованность, барыни в модных венских нарядах, мужчины в чалмах и огромных шапках,— Пушкин расшалился. Он взял даму на вальс и, захлопав, кричал музыкантам: вальс, вальс! Офицер подошёл с замечанием, что будут танцевать не вальс, а мазурку. Пушкин отвечал: „Ну, я вальс, а, вы мазурку“; музыка заиграла, и Пушкин провальсировал».

422

Там же.

423

См. в повести Выстрел (стр. 171): «Офицер почёл себя жестоко обиженным и в бешенстве, схватив со стола медный шандал, пустил его в Сильвио, который едва успел отклониться от удара».

424

Подробности от В. П. Горчакова. Сущность этой истории передана Львом Сергеевичем Пушкиным в его статье о брате в Москвит. 1854, № 10, стр. 50—58, где названо и полное имя Балша.

425

См. примеч. 38[399].

426

В датировке перечисленных ниже стихотворений есть неточности. См.: ПСС.— Т. 2.

427

Последние 8 стихотворений принадлежат к 1821 г., но к каким месяцам, мы пока определить не можем. В издании Анненкова (II, 288) к 1821 году отнесено ещё стихотворение К*** (Зачем безвременную скуку), и в примечаниях сказано, что, по свидетельству рукописей, оно написано к Пле-ееву; но в VII-м дополнительном томе того же издания, в росписи стихов (стр. 165) при нём означено К-керу. Слова эти можно читать Плещееву или Кюхельбекеру, как и прочёл Г. Н. Гениади, в последнем Исаковском издании. У нас в руках собственноручный список стихотворения, доставленный г. Калошиным. Под ним Пушкин означил: 1 ноября 1826. Москва. В тексте изменений нет против печатного, только во 2-м стихе вместо думою Пушкин поставил было грустию и потом зачеркнул.— Ожидая пояснений, думаем, что, может быть, стихи и действительно написаны в 1821 году, а в 1826 Пушкин написал их просто кому-нибудь в знак памяти: его тогда часто просили писать в альбомы, и чтобы отделаться, он иногда писал свои старые стихи. Напечатаны они в первый раз в 1827 г. в Московском Вестнике, № 2.

428

Кроме того, без ведома Пушкина, напечатаны в Сыне Отечества 1821 года в № 11 (март) шутливая записка к В. Л. Пушкину в прозе и стихах, написанная в 1816 г., да в № 52 (декабрь) послание к Жуковскому по прочтении его книжек Для немногих, 1819 года. Сын Отечества в 1821 году издавался А. Ф. Воейковым и Н. И. Гречем. Первый, как известно, не слишком уважал права литературной собственности и напечатал названные стихи, взяв их у В. Л. Пушкина и у Жуковского и не спросясь сочинителя. Да ещё во 2-м номере журнала Соревнователь просвещения и благотворения 1821 года появилась эпиграмма А. С. Пушкина История стихотворца.

429

Эти стихи первоначально находились в конце стихотворения к Овидию. В печати Пушкин должен был исключить их; но ими не могло заключаться стихотворение, как сказано в Библиографических Записках 1858, № XI, столб. 342.

430

Не тот ли это кн. Лобанов, который напечатал в 1821 году в Париже Молитвы при божественной литургии?— Упоминаемый ниже Я. Н. Толстой, с которым Пушкин сходился у Всеволожского на вечерах Зелёной Лампы, сам печатал статьи в тогдашних журналах.

431

См. у Анненкова в Материалах, стр. 186—187. Там сказано, что письмо писано в 1823 году; но в VII томе, в перечне сочинений Пушкина, при нём поставлено Кишинёв, 26 сентября 1822. Время, впрочем, определяется выражением в конце письма; «два года и шесть месяцев никто ни строки, ни слова».

432

За разъяснением этих сношений я обращался к Н. И. Гречу. В ответном письме, которым он почтил меня (Спб. 16 июля 1861), сказано: «Гнедич предлагал мне, убеждал меня приобрести рукопись Кавказского Пленника для издания её на мой счёт, но я не мог принять этого предложения».

433

У Анненкова, в Материалах, стр. 96 и 97, помещено это письмо к Гнедичу, с чернового оригинала, оставшегося в бумагах Пушкина.

434

В 35 № Сына Отечества (от 2 сентября), в первом извещении о выходе К. Пленника, сказано: «Цена на веленевой бумаге 7 р., на любской 5 пуб. Продаётся у издателя, Кол. Сов. Ник. Ив. Гнедича в доме, принадлежащем Имп. Публ. Библ., на Невском проспекте». Гнедич тогда же издал и Шильонского Узника Жуковского. Про портрет сказано: «Издатели (?) сей повести говорят: „Думаем, что приятно сохранить юные черты поэта, которого первые произведения ознаменованы даром необыкновенным!“» Портрет этот перерисован в Русском Художественном Листке в 32-м номере нынешнего (1861) года; но ещё прежде он был повторён вскоре по смерти Пушкина, в Художественной Газете 1837 г., № 9 и 10. Там сказано, что портрет этот нарисован был с памяти, без натуры, художником К. Б., «в нежной молодости уже обратившим на себя внимание». Не означают ли буквы К. Б. Карла Брюлова? В таком случае с этим портретом связываются две дорогие памяти русской жизни.— Когда Пушкин был в Лицее, тамошний учитель рисования и надзиратель лицеистов Чириков снял с него портрет; но где он теперь, неизвестно^46.

46 Рисунок, приписываемый С. Г. Чирикову, с которого могла быть сделана гравюра Е. Гейтмана, хранится ныне во Всесоюзном музее А. С. Пушкина в Ленинграде.

435

В 1851 г. В. П. Горчаков передал нам письмо к нему Пушкина с замечаниями на Кавк. Пленника. Г. Анненков списал его у нас и поместил в своих Материалах, стр. 97—98; но приложенные к письму поправки печатного текста, сделанные Пушкиным в посвящении поэмы, переданы у Анненкова не вполне. Пушкин, очевидно, хотел восстановить текст, искажённый вследствие особенных соображений. В третьем стихе посвящения вм. пустынной лиры первоначально было изгнанной лиры; в 4-м от конца стихе вместо нынешнего: Но сердце укрепив терпеньем стояло: Но сердце укрепив свободой и терпеньем. Надпись письма: «Горчакову в Гурогулбине» (местечко в 40 верстах от Кишинёва, куда Горчаков ездил по службе).

436

Произвёл ли он скандал <пишет мне> Орлов, вот что существенно (фр.).

437

Письмо от октября 1822 г.

438

См.: Цявловская Т. Г. Влюблённый бес: (Неосуществлённый замысел Пушкина) // Пушкин: Исследования и материалы. T. III.— М.; Л., 1960.— С. 101—130.

439

Поэма «Гаврилиада». Написана весною 1821 г.

440

От П. В. Нащокина, В. П. Горчакова, С. Д. Полторацкого и других.

441

М. Ф. Орлов уехал из Кишинёва в Киев в январе 1822 г. Истинным обстоятельствам увольнения М. Ф. Орлова и П. С. Пущина посвящена обширная литература. См.: Нечкина М. В. Движение декабристов.— T. I—II.— М., 1955; Гершензон М. История молодой России.— 2-е изд.— М.; Пг., 1923; Базанов В. Г. Владимир Федосеевич Раевский.— Л.; М., 1949; Павлова Л. Я. М. Ф. Орлов.— М., 1964 и др. [Возврат к примечанию[372]]

442

Зеленецкий в Москвит. 1854, № 9, стр. 6, передавая этот случай со слов одного из чиновников Наместничьей канцелярии, В. 3. Писаренко, прибавляет, что П. С. Пущина тогда уже не было в Кишинёве и что Инзов после помирил противников.

443

Пушкин побывал в Измаиле 17—21 декабря 1821 г. во время поездки с Липранди (см. примеч. 39[402]). В цыганском таборе провёл некоторое время летом 1821 г., когда гостил в имении 3. Ралли Долна, в 60—70 км от Кишинёва.

444

«Евгений Онегин», глава восьмая, строфа V.

445

«Долго не знали в Европе происхождения Цыганов и считали их выходцами из Египта. Доныне в некоторых землях и называют их Египтянами. Английские путешественники разрешили, кажется, все недоумения. Доказано, что Цыганы принадлежат к отверженной касте индейцев, называемых Парна. Язык их и то, что можно назвать их верою, даже черты лица и образ жизни — верные тому свидетельства. Их привязанность к дикой вольности, обеспеченной бедностью,— везде утомила меры, принятые для преобразования праздной жизни сих бродяг. Они кочуют в России, как и в Англии; мужчины занимаются ремёслами, необходимыми для первых потребностей, торгуют лошадьми, водя медведей, обманывают и крадут; женщины промышляют ворожбой, песнями и плясками».

446

Пушкин, скорее всего, заезжал в Тульчин в январе — феврале 1821 г. и в начале ноября 1822 г. См.: Деи Т. П. Пушкин в Тульчине // Пушкин: Исследования и материалы. T. I.— М.; Л., 1956.— С. 222—229. Стих. «Мальчик! Солнце встретить должно» принадлежит А. А. Дельвигу и приписывалось Пушкину ошибочно.

447

Речь идёт о Записках И. Д. Якушкина, впервые опубликованных в отрывках А. И. Герценом в 1862 г.

448

В записках Я<кушки>на эта встреча с Пушкиным отнесена к ноябрю месяцу 1820 г.; но, по соображению обстоятельств, это указание кажется нам не точным, Пушкин мог быть в Каменке в ноябре месяце либо 1821-го, либо 1822-го года. (Дата указана Якушкиным правильно.— Сост.).

449

Отрывок «Участь моя решена. Я женюсь…» — ПСС.— Т. 8.— С. 580.

450

«Евгений Онегин», глава четвёртая, строфа XXII.

451

Стих. «Воспоминание», чернов. Написано 19 мая 1828 г. Точное прочтение стихов 2 и 3: «В безумстве гибельной свободы / В неволе, бедности, изгнании, в степях…»

452

В. П. Горчаков: Выдержки из Дневника.

453

Заметка о холере, относящаяся к 1831 г.

454

Ф. Ф. Вигеля, приехавшего тогда на службу в Кишинёв. Покойный Вигель в 1853 году позволил нам сделать отметки из его записок и выписать места, в которых говорится о Пушкине.

455

В ХХII-й части Трудов Вол. Общества Люб. Р. Словесности (1823 года). В Летописях Общества, в описании этого публичного заседания (22 мая) на стр. 296 и 297 сказано, что один из членов Общества, «цензор библиографии» А. А. Бестужев прочёл Прощание, сочинение А. С. Пушкина (в стихах). Такого стихотворения за то время мы не знаем у Пушкина, и думаем, что Прощанием названы здесь стихи К друзьям.

456

Стих. «Уединение» написано в 1819 г. и, скорее всего, связано с пребыванием Пушкина в Михайловском.

457

В письме к брату от 6 октября 1822 г. «Министру я писал, он и в ус не дует».

458

Бартенев ошибается. Александр I помнил о Пушкине и в 1821 г. с конгресса в Лейбахе через статс-секретаря И. А. Каподистрию запрашивал Инзова о поэте в связи с греческим восстанием.

459

См. Современник 1841 года, том XXV, стр. 5.

460

Лев Сергеевич скончался в Одессе в 1854 году. Тогда же я обратился с просьбою к опекуну детей его, С. А. Соболевскому, поискать в его бумагах писем Пушкина. Из нижегородской деревни прислана была пачка писем, всего 34. С. А. Соболевский позволил нам снять с них копии, которыми мы теперь и пользуемся. Потом письма эти были напечатаны в Библиогр. Записках 1858 г. (№ 1, 2 и 4), но не вполне, и не в строгом порядке.— Писем было, конечно, больше, нежели сколько теперь у нас в руках. Недавно найдено ещё одно чрезвычайно любопытное письмо (1825 года) г. Титовым в бумагах П. М. Л-вой и напечатано в Библиогр. Записках 1861, № 13.

461

V. С. Р.— значит Veuve Cliquot. Pontchadrain — клеймо на пробках шампанского. Что такое L. D., не знаем. Авдотья Ивановна Овошникова — петербургская танцовщица. Калмык — мальчик, слуга у Всеволожского. См. о нём заметку г. Журавлева в Москов. Ведом. 1855 г. № 143.— Для характеристики этого общества молодых повес можно прибавить, что у них, напр., разыгрывалось Изгнание Адама и Евы из рая, а один из них назывался содомским гражданином. Кто такие были Юрьев и Мансуров — не знаем^61.

61 Юрьев Ф. Ф. и Мансуров П. Б. — члены «Зелёной лампы», приятели Пушкина 1817—1819 гг.

462

Какие именно эти стихи, мы не могли доискаться.

463

Батюшков в это время, вернувшись из Италии, жил на Каменном острову, уже несколько повреждённый в уме. Вскоре его послали лечиться в Крым; в Симферополе он покушался было на жизнь свою, но потом к нему опять приходили ясные минуты, ум его проявлялся во всём своём природном блеске, и он даже писал прекрасные стихи. В январе 1823 г. Пушкин упоминает о нём в письме к брату: «Батюшков в Крыму. Орлов с ним видался часто. Кажется мне, он из ума шутит».— Дельвиг служил тогда в имп. публичной библиотеке.— В. К. Кюхельбекер, кажется, жил в Париже, на службе в канцелярии Нарышкина.— Баратынский, тогда подпрапорщик Нейшлотского пехотного полка, приезжал в Петербург из Фридрихсгама. Некоторое сходство участи влекло особенно к нему Пушкина.— О В. И. Козлове знаем только, что в 1823 году он издавал с Воейковым Новости Литературы.

464

Псевдоним Марлинского, под которым впоследствии так прославился Бестужев в нашей словесности, был им принят ещё в 1822 году. В Сыне Отечества встречаются его критические разборы с этою подписью. Марли — так называется один из Петергофских дворцов. Там, вероятно, стоял драгунский полк, в котором служил Бестужев.

465

См. Русский Вестник 1861, март и апрель, в письмах Бестужева к братьям Полевым.

466

А. А. Бестужев, страстный поклонник ранних романтических поэм и стихотворений Пушкина, не принял и не оценил в должной мере первую главу «Евгения Онегина» и некоторые другие произведения 1820-х гг., но своего чрезвычайно высокого мнения о Пушкине вообще не изменил никогда.

467

Стихотворение написано в 1820 г. в Гурзуфе и посвящено одной из сестёр Раевских.

468

В Сыне Отечества 1822 г., № 7, напечатано стихотворение Плетнёва Ж<уковск>ий из Берлина, с подписью. Жуковский перед тем ездил в Берлин.

469

Что такое Новость на Олимпе, нам непонятно.

470

В то время не спешили печатанием. Послание Плетнёва появилось в свете только в 1824 году, в Трудах Вольного Общ. Люб. Рус. Слов. в XXVI-й (апрельской) части.

471

С гр. Ф. И. Толстым. Об этой ссоре будет речь в 6-й главе нашего труда.

472

Отцу пришла в голову блестящая мысль — прислать мне одежду, напомни ему от меня об этом (фр.).

473

Эпиграмма на Д. П. Северина. 1823 г.

474

Кроме упомянутых нами, к 1822 году относятся ещё следующие стихотворения:

1) 2) Два Путника и Сон —

это отрывки неконченной поэмы Вадим, из которой приятели Пушкина помнят ещё два неизданные стиха:

Ты видел Новгород, ты слышал глас народа:

Жива в их памяти славянская свобода.

3) Послание к Ф. Н. Глинке (Когда средь оргий жизни шумной).

Ф. И. Глинка служил тогда при петербургском генерал-губернаторе гр. Милорадовиче. Не через него ли, может быть, шли сношения о позволении Пушкину возвратиться в Петербург? Позднее Пушкин писал о нём брату: «Я рад, что Глике (sic) полюбились мои стихи, это была моя цель; в отношении его я не Фемистокл, мы с ним приятели». К чему это сказано, мы пока не можем себе объяснить; равно непонятно, почему Пушкин несколько раз пишет Глика вместо Глинка. (Несомненно просто описка.— Сост.).

4) Горишь ли ты, лампада наша? —

в упомянутом письме к Я. Н. Толстому.

5) Адели.

По общему преданию написано к дочери А. Л. Давыдова; но в Крыму живёт семейство, приписывающее эти стихи одному из своих членов.

6) Приятелю (Не притворяйся, милый друг)

7) У Кларисы денег мало.

8) Нет ни в чём вам благодати.

Намёки, заключающиеся в последних трёх стихотворениях, остаются пока непонятны для нас. Всего от 1822 года имеем восемнадцать стихотворений,— меньше предыдущего года; но теперь Пушкин занялся поэмами.

475

То же замечание повторено в письме к брату, написанном в начале следующего года, при вторичной посылке стихов к Глинке (в первый раз они не дошли до него): «Душа моя, как перевести по-русски Bevues? Должно бы издавать у нас журнал Bevue des Bevues**. Мы бы поместили там выписки из критик Воейкова, полудневную денницу Р<ылеева>, его же герб Российский на вратах византийских (Во время Олега герба русского не было, а двуглавый орёл есть герб византийский и значит разделение империи на зап. и вост.; у нас же он ничего не значит). Поверишь ли, мой милый, что нельзя прочесть ни одной статьи ваших журналов, чтоб не найти с десяток этих bevues; поговори об этом с нашими».— Говорится о стихах в Думе Рылеева. Олег Вещий:

Прибил свой щит с гербом России

К Царьградским воротам.

Через два года, когда вышло собрание Дум Р<ылеева>, Пушкин не позабыл написать ему: «Ты напрасно не поправил в Олеге герба России. Древний герб, св. Георгий, не мог находиться на щите язычника Олега. Новейший, двуглавый орёл, есть герб византийский и принят у нас во время Иоанна III-го, не прежде. Летописец просто говорит: „тоже повеси щит свой на вратех, на показание победы“».

** промахи… Обозрение промахов (фр.).

476

Так именно сказано в последнем номере С. Отеч. 1822 года. Цена Полярной Звезды была на белой бумаге 8 р., на велененой 10; за пересылку 2 р.— по-теперешнему это очень дорогая цена.

477

Баратынский дал в П. Звезду 1823 года стихи Весна (На звук цевницы голосистой) и автобиографическое К Дельвигу (Дай руку мне, товарищ добрый мой).

478

Следовало привычных дум; а вместо и брата в Звезде было и братьев.

479

Вперёд! марш (фр.).

480

Во Взгляде Бестужева сказано: «В шутовском роде известны у нас Майков и Осипов. Первый (1725—1778) оскорбил вкус своею поэмою Елисей. Второй, в Энеиде на изнанку, довольно забавен и оригинален». Елисей действительно неприличен во всех отношениях, но смешон необыкновенно, и едва ли не выше Опасного Соседа.— В Опыте Краткой Истории Русской Словесности, Н. И. Греча, появившемся в начале 1822 года, не сказано ни слова о Радищеве. Про себя Пушкин прочёл там такой отзыв: «Важнейшее его сочинение есть романтическая поэма Руслан и Людмила: в ней видны необыкновенный дух пиитический, воображение и вкус, которые, если обстоятельства им будут благоприятствовать, обещают принести драгоценные плоды»…

481

Аркадий Гаврилович Родзянка, стихотворец и приятель Пушкина. То, что о нём здесь говорится, требует пояснения, которого мы дать не можем^66.

66 Об А. Г. Родзянко и его сатире «Два века», о которой идёт речь, см.: Вацуро В. Э. Пушкин и Аркадий Родзянко // Временник Пушкинской комиссии. 1969.— Л., 1971.— С. 43—68.

482

Письмо отправлено ещё из Кишинёва. В Одессу Пушкин приехал в начале июля.

483

Сличи заключительные стихи Шильонского Узника:

Когда за дверь своей тюрьмы

На волю я перешагнул,

Я о тюрьме своей вздохнул.

484

Стих. «Птичка» написано в Кишинёве в конце апреля 1823 г. Из Одессы в Кишинёв, о чём вспоминал Ф. Ф. Вигель, Пушкин приезжал на две недели в марте 1824 года.

485

Эпиграф «Exegi monumentum» («Я воздвиг памятник…» — Гораций, лат.).

486

Письмо А. И. Тургеневу 1 декабря 1823 г. из Одессы.

487

«Евгений Онегин», глава вторая, строфа XXXIX.

488

Имеется в виду Г. Р. Державин, его стих. «Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный».

489

Изменение «Александрийского столпа» на «Наполеонова столпа» было сделано В. А. Жуковским при первой публикации стихотворения в Собрании сочинений Пушкина. 1841 г.

490

Запись в «Дневнике» 28 ноября 1834 г.

491

Сургуч в доме нашёлся только чёрный, так как не прошло ещё года с кончины матери Пушкина (слышано от П. А. Плетнёва).

492

Речь идёт, по-видимому, о памятнике «Великий курфюрст Фридрих-Вильгельм» работы А. Шлюттера.

493

Русский Архив 1873, стр. 1027.

494

Письмо 4 декабря 1824 г. из Михайловского.

495

О работе Пушкина над «Историей Петра» см.: Фейнберг И. История Петра // Фейнберг И. Незавершённые работы Пушкина.— 2-е изд.— М., 1958.— С. 13—207.

496

«Родословная моего героя» — переработанные строфы поэмы «Езерский» и предположение, что они должны были войти в поэму «Медный всадник», ошибочно.

497

В скобках поставлено, здесь и ниже, что Пушкин зачеркнул.

498

третье сословие (фр.).

499

См. с. 278 наст. изд.— примеч. к публикации: Письма Пушкина к П. В. Нащокину. [«с. 276». См. последний абзац главы «Предисловие и примечания к публикации „Письма Пушкина к П.В. Нащокину“». — Прим. lenok555]

500

Графом — просто в то время называли в Петербурге военного губернатора графа Милорадовича.

501

См. с. 280—281 наст. изд. [«с. 278—279». См. главу «Послесловие к статье Альфреда Рембо…». — Прим. lenok555]

502

«Московский наблюдатель» не был запрещён после опубликования стихотворения Пушкина, но цензурное давление на него усилилось.

503

Из стих. «Элегия» («Безумных лет угасшее веселье»), 1830 г.

504

Переводчик «Вестолны» — Е. П. Люценко.

505

Цензурное дозволение П. Гаевского 12 марта 1835.

506

Поступление человека высокообразованного и независимого на такую должность считалось почти что гражданским подвигом. Московский генерал-губернатор князь Д. В. Голицын говаривал: «Настоящими судьями у меня были только Пущин да Хлюстин».

507

Письмо от 27 июня 1834 г., из Петербурга в имение Гончаровых Полотняный Завод, где тогда находилась Наталия Николаевна с детьми. С. С. Хлюстин был соседом Гончаровых по имению.

508

Переписка Пушкина и Хлюстина по-французски. Перевод П. И. Бартенева. Ср.: ПСС.— Т. 16.— С. 79—80, 80—81, 81—82. Перевод — с. 379, 379—380, 380—381.

Свидетелем столкновения Пушкина с Хлюстиным был Г. П. Небольсин. См. его воспоминания в публикации: Вайнштейн А. Л., Павлова В. П. Пушкин в воспоминаниях Г. П. Небольсина // Временник Пушкинской комиссии. 1969.— Л., 1971.— С. 71.

509

Из черновых строф второй главы «Евгения Онегина».

510

Поездки Пушкина в Псков в 1825—1826 гг. были связаны главным образом с его хлопотами об освобождении из ссылки.

511

Послание H. Н. 1825 г.

512

См. с. 350 наст. изд. [«с. 348». См. в главе «Рассказы П. В. и В. А. Нащокиных», «Октября 7», между примечаниями 751 и 752. — Прим. lenok555]

513

По когтям узнаем льва (лат.).

514

Так как «Сатира на игроков» вышла с полным именем сочинителя, то буква В. никого не скрывала.

515

В виде приложения Бартенев публикует три письма Пушкина к И. Е. Великопольскому — от 11 марта, 3 июня 1826 г. и конца марта 1828 г. Об этом последнем здесь и идёт речь. Тексты писем см.: ПСС.— Т. 13.— С. 268—269, 281—282; Т. 14.— С. 8—9.

516

Мысль отправить Пушкина на службу к И. Н. Инзову принадлежит, разумеется, не царю, a H. М. Карамзину и И. А. Каподистрии.

517

Тысячу рублей ассигнациями Пушкин получил из Коллегии иностранных дел.

518

Общество истории и древностей российских.

519

Печатаются с подлинников, приобретённых Чертковскою библиотекою от Н. П. Грекова.

520

Тексты этих французских писем от 7 и 18 января 1830 г. см.: ПСС.— Т. 14.— С. 56 и 58—59; перевод — с. 327 и 598—399.

521

В 1818—1829 гг. Пушкин «предлагал свою руку» А. А. Олениной и С. Ф. Пушкиной.

522

Летом 1829 г. Пушкин совершил поездку на Кавказ (описанную им в «Путешествии в Арзрум»), без предварительного разрешения властей, участвовал в военных действиях. Это вызвало недовольство царя, резкий окрик Бенкендорфа.

523

Стих. «Предчувствие» вызвано делом о распространении стихов из «Андрея Шенье», озаглавленных «На 14 декабря». Дело окончилось 28 мая 1828 г. учреждением за Пушкиным негласного полицейского надзора. Осенью 1828 г. возникло и другое дело — об «атеистической» поэме «Гавриилиада», грозившее поэту крупными неприятностями.

524

«К подножию ль стены далёкого Китая…» — стих. «Поедем, я готов…» 1829 г.

525

В такой редакции В. А. Жуковского стихотворение было впервые опубликовано в посмертном Собрании сочинений Пушкина.

526

Для такой оценки Бенкендорфа оснований нет.

527

Пушкин был доставлен фельдъегерем в Кремль, в Чудов дворец, где находилась царская резиденция.

528

О Пушкине в Москве см. примеч. 12 на с. 397 наст. изд. [См. главу «М. П. Погодин. Из воспоминаний о Пушкине». Возможно, имеется в виду примечание [885]. — Прим. lenok555]

529

Приятель, о котором идёт речь,— С. А. Соболевский. Пушкин намеревался вызвать Ф. И. Толстого на дуэль за то, что тот якобы распространял о нём порочащие его слухи.

530

О чтениях Пушкиным «Бориса Годунова» в 1826 г. в Москве см.: Винокур Г. О. Комментарий в Полн. собр. соч. Пушкина. — Т. 7. М., 1935.— С. 405—407.

531

Выдающийся немецкий учёный-естествоиспытатель А. Гумбольдт встречался с Пушкиным в Петербурге в конце 1829 г.

532

Следовало бы исчислить, какие именно стихотворения, ибо Пушкин принадлежит к числу писателей, наиболее достойных строгого исторического изучения: для ясного понимания его произведений весьма важно знать точно, когда именно что написано. Выше приведённые цифры (15 июня 1820 г.) обозначают целую эпоху в его биографии,— это разрыв с первоначальною Петербургскою жизнью. Первая эпиграмма, очевидно, относится к тогдашнему издателю Вестника Европы, вторая свидетельствует об эпохе аракчеевщины и библейских обществ, а черты четвёртой, повторенные потом в послании к Чаадаеву, изображают известного американца, гр. Ф. И. Толстого; стихи эти потом едва не довели Пушкина до поединка.

533

Эпиграммы 1—4 и элегия «Увы! зачем она блистает», посвящённая одной из сестёр Раевских, написаны на Юге, в 1820 г.

534

Первоначальный вариант сцены «Светлица». 1830.

535

Примечание к XVIII строфе третьей главы.

536

Стихотворение записано в 1827 г. в детский альбом сына П. А. Вяземского — Павла.

537

В стих. «Нет, не черкешенка она» (Ответ Ф. Т.***), 1826 г., речь идёт о С. Ф. Пушкиной, к которой Пушкин сватался, но получил отказ; стих. «Зачем безвременную скуку» (К***) написано на Юге, в 1820 г., а окончательная редакция относится к 1 ноября 1826 г.

538

По-видимому, имеется в виду листок, на котором, кроме П. А. Вяземского и В. Ф Вяземской, изображены П. И. Пестель, С. П. Трубецкой и К. Ф Рылеев.

539

Повесть «Гробовщик» написана в 1830 г. в Болдине.

Статьёй Соболевского вызвана заметка М. П. Погодина в № 10 журнала с таким примечанием Бартенева: «NN обращался к A. С. Хомякову за советом, как ему быть: „по городу ходит эпиграмма. Уж не вызвать ли Пушкина на дуэль?“ — „Что тебе за охота,— сказал ему Хомяков,— мало того, что убьёшь Пушкина, да ещё он, умирая, непременно скажет, что погибает в одно и то же время и от белой головы, и от белой лошади (белого скота)“».

540

Письмо от ноября 1836 г. см.: ПСС.— Т. 16.— С. 125—126.

541

она и мужчина, и женщина (лат.).

542

Надежда Андреевна Дурова, знаменитая «кавалерист-девица», переписывалась с Пушкиным по поводу издания своих «Записок», а затем встретилась с ним, когда приехала в Петербург в мае 1836 г. О встречах с Пушкиным Дурова рассказала в книге «Год жизни в Петербурге». Спб., 1838. Издателем первого тома «Записок» был её двоюродный брат И. Г. Бутавский. Пушкин высоко оценил сочинение героини 1812 года, напечатал в «Современнике» отрывок с одобрительным предисловием и обещанием по выходе второго тома разобрать «книгу, замечательную по всем отношениям».

543

В. И. Даль скончался в сентябре 1872 г. П. И. Бартенев посвятил ему пространный некролог, из которого приводим отрывок, где говорится о Дале и Пушкине. Записанные Бартеневым воспоминания Даля см. с. 342—343 наст. изд. [с. 340—341, глава «Рассказы В. И. Даля. 17 января 1860». — Прим. lenok555]

544

«Евгений Онегин», глава первая, строфа II.

545

Пушкин ехал из Одессы в Михайловское один, без «жандармского чиновника».

546

Писано именно осенью 1824 года и относится несомненно к А. Н. Раевскому.3

3 Стих. «Коварность». Михайловское, 18 октября 1824 г.

547

«Вновь я посетил», чернов. 1835 г.

548

Печатаются с подлинников, сохранившихся в бумагах В. А. Жуковского.

549

Издателем «Бахчисарайского фонтана» был П. А. Вяземский. Ныне считается более вероятным, что адресатом письма Пушкина, о котором идёт речь, был не П. А. Вяземский, а В. К. Кюхельбекер.

550

П. И. Бартенев раньше и в большей степени, чем кто-либо из биографов Пушкина, оценил значение П. В. Нащокина как самого близкого и верного друга поэта в последние годы его жизни.

Новейшее и наиболее полное исследование о П. В. Нащокине и его отношениях с Пушкиным: Раевский Н. А. Друг Пушкина Павел Воинович Нащокин.— Л., 1977. Там подробная библиография.

В датировке писем у Бартенева имеются ошибки. Нами внесены уточнения в соответствии с ПСС, т. 14—15.

551

См.: ПСС.— Т. 14.— С. 136.

552

См.: ПСС.— Т. 14.— С. 174.

553

См.: ПСС.— Т. 14.— С. 178.

554

См.: ПСС.— Т. 15.— С. 3.

555

См.: ПСС.— Т. 15.— С. 36—37.

Кроме этих примечаний, Бартенев сопровождает свою публикацию многими частными подстрочными пояснениями.

556

чтобы побудить к деятельности (фр.).

557

Были возвращены Нащокину по кончине Пушкина.

558

Варвара Алексеевна — по-видимому, Оленина, дочь А. Н. и Е. М. Олениных.

559

Поэма была закончена Пушкиным в 1833 г. и представлена «высочайшему цензору», но вызвала ряд его возражений, почему и не могла быть полностью напечатана.

560

См. с. 247 наст. изд. [См. окончание главы «"Медный всадник" Пушкина. Вновь найденные строки». — Прим. lenok555]

561

См. о нём стихотворение князя Вяземского «Поминки» в 1-й книге Русского Архива сего года.

562

См. с. 248 наст. изд. [Возможно, с. 246. См. окончание главы «"Медный всадник" Пушкина. Вновь найденные строки». — Прим. lenok555]

563

См. ст.: Измайлов Н. В. Медный Всадник А. С. Пушкина: История замысла, создания, публикации и изучения // Пушкин А. С. Медный Всадник.— Л., 1978.— (Лит. памятники).

564

Ср.: ПСС.— Т. 4.— С. 59.

565

Письмо от 1 декабря 1826 г. из Пскова. См.: ПСС.— Т. 13.— С. 312.

566

Письмо относится, по-видимому, к концу 1827 г., из Петербурга. См.: ПСС.— Т. 13.— С. 350—351.

567

Вторая глава «Евгения Онегина» вышла в октябре 1826 г.

568

Бартенев имеет в виду фразу из письма Пушкина от 1 декабря 1826 г.: «Из этого вижу для себя большую пользу: освобождение от альманашников, журнальщиков и прочих щепетильных литературщиков».

569

О В. П. Зубкове Пушкин также упоминает в письме от 1 декабря 1825 г. О нём и его отношениях с Пушкиным см.: Moдзалевский Б. Л. B. П. Зубков и его Записки // Пушкин и его современники.— Вып. IV.— C. 90—186; Пушкин. Письма.— Т. 11.— С. 215—217. Сестра жены Зубкова — С. Ф. Пушкина, к которой Пушкин сватался осенью 1826 г.

570

Третья глава «Евгения Онегина» вышла в октябре 1827 г.

571

Письмо из Петербурга от 15 июля 1827 г. См.: ПСС.— Т. 13.— С. 331—332.

572

С. А. Соболевский не получил наследства, так как был внебрачным сыном А. И. Лобковой и А. Н. Соймонова.

573

Письмо из Петербурга от второй половины февраля 1828 г. Датировка Бартенева ошибочна. См.: ПСС.— Т. 14.— С. 348—349.

574

Ошибка. Четвёртая — пятая главы «Евгения Онегина» вышли в конце января — начале февраля 1828 г.

575

«Атеней», журнал наук, искусств и изящной словесности, начал выходить в Москве с 1828 г. «Мудрец», написавший разбор четвёртой — пятой глав «Евгения Онегина»,— М. А. Дмитриев.

576

Письмо от 9 ноября 1826 г. из Михайловского. См.: ПСС.— Т. 13.— С. 302—303.

577

lenok555: Примечание отсутствует.

578

К портрету Вяземского. 1820 г.

579

Прошение Надежды Осиповны, французский текст и перевод — см.: Цявловский М. А. Статьи о Пушкине.— М., 1962.— С. 142—143.

580

Примечание после абзаца: «Я решил тогда вкладывать в свои речи и писания столько неприличия, столько дерзости…»

581

Этот эпизод известен также по воспоминаниям других современников — А. Г. Родзянко, В. И. Туманского и других.

582

Черновое письмо это начала июня 1824 г., как справедливо предположил Бартенев, адресовано управляющему канцелярией графа Воронцова А. И. Казначееву. Подлинные обстоятельства ссоры Пушкина с Воронцовым и ссылки поэта из Одессы в Михайловское, неизвестные Бартеневу, подробно рассмотрены в работе: Аринштейн Л. М. К истории высылки Пушкина из Одессы: Легенды и факты // Пушкин: Исследования и материалы.— Т. 10. — Л., 1982.— С. 286—304.

583

Сообщение о визите М. С. Воронцова к Н. Н. Пушкиной в 1837 г. не более чем апокриф.

584

Начало стих. «Ангел». 1827 г.

585

Жив ещё во Франции и убийца Пушкина, барон Дантес-Геккерн.

586

Слышано от князя П. А. Вяземского.

587

Английское выражение, означающее, домашний уют, свой дом.

588

Приписываемое Пушкину четверостишие: «Не веровал я троице доныне://Мне бог тройной казался всё мудрён;//Но вижу вас и, верой одарён,//Молюсь трём грациям в одной богине» — вольный перевод стихов Вольтера.

589

Сообщены дочерью А. О. Смирновой, Ольгою Николаевной Смирновой, и печатаются с дозволения князя Павла Петровича Вяземского. Первое письмо писано по возвращении князя Петра Андреевича из его первого заграничного путешествия. В Риме скончалась у него в 1835 году взрослая дочь, княжна Прасковья Петровна, памяти которой посвящены трогательные стихи княгини Зинаиды Волконской (может быть, единственные, какие ей вполне удались. См. Р. Архив, 1867, стр. 313). Три остальные письма в особенности любопытные по отношению к А. С. Пушкину.

590

П. А. Вяземский подробно писал в феврале 1837 г. о дуэли и смерти Пушкина разным лицам. Кроме данного письма А. О. Смирновой в «РА» были опубликованы его письма А. Я. Булгакову (1879, № 6), Д. В. Давыдову (там же), вел. кн. Михаилу Павловичу, в отрывках (1879, № 1), Э. К. Мусиной-Пушкиной (1900, № 3) См. о них: Абрамович С. Л. Письма П. А. Вяземского о гибели Пушкина // Пушкин: Исследования и материалы.— Т. 13.— Л., 1989.— С. 169—185. В предисловии к публикации «Из письма кн. П. А. Вяземского к вел. кн. Михаилу Павловичу по поводу кончины Пушкина» Бартенев замечал: «Кто помнит тогдашние обстоятельства (кончину Дельвига, уничтожение Телескопа и Московского Телеграфа, монополию Северной Пчелы), тот должен согласиться, что письмо кн. Вяземского (лишь через 42 года ныне оглашаемое) было своего рода подвигом и заслугою перед собратьями-писателями». Письмо опубликовалось с «чернового подлинника». [Возврат к примечанию[617]]

591

lenok555: примечания к этой главе отсутствуют.

592

Опубликовано 6 писем 1824—1826 гг. и 14 записок без точных дат. В датировке писем имеются неточности. См.: ПСС.— Т. 13.— С. 94— 95, 119—120, 164—165, 203—204, 230, 271.

593

Стих. «Поэт и толпа». 1828 г.

594

Попавшее в руки полиции письмо Пушкина, адресованное, скорее всего, В. К. Кюхельбекеру, где поэт пишет, что берёт «уроки чистого афеизма», послужило одним из предлогов ссылки Пушкина из Одессы в Михайловское.

595

Анонимный пасквиль, где говорилось, что Пушкин избран «Заместителем великого магистра Ордена рогоносцев и историографом Ордена», был получен Пушкиным и некоторыми его друзьями 4 ноября 1836 г.

596

Стих. «Туча», написанное 13 апреля 1835 г., напечатано в журнале «Московский наблюдатель», 1835, май.

597

«В Академии наук заседает князь Дундук» — эпиграмма на вице-президента Академии наук кн. М. А. Дондукова-Корсакова, задевающая и президента Академии, злейшего врага Пушкина С. С. Уварова.

598

В ночь на 12 марта 1801 г. был убит Павел I. Здесь имеется в виду пушкинская ода «Вольность», где говорится об убийстве Павла. Александр I (косвенно причастный к убийству отца) никогда не мог простить Пушкину его оды.

599

См.: Пушкин в Южной России, с. 170 наст. изд. [См. с. 168; ориентир — прим. 375. — Прим. lenok555]

600

Отношение Пушкина с Воронцовым здесь идеализированы. Причиной высылки Пушкина из Одессы была не эпиграмма, а стремление Воронцова избавиться от «неблагонадёжного поэта» (см. названную выше работу Л. М. Аринштейна).

601

Следует доискаться в архивах Св. Синода или Псковской Духовной Консистории, не сохранилось ли донесений дедушки-игумна об эпитимийце-Пушкине.

602

Эпиграф имел и продолжение: extrema dumultus (в более позднем — смятение) (лат.) — Сост.

603

Из Москвы Пушкина привёз не Тургенев, а В. Л. Пушкин.

604

Сергей Львович выделил старшему сыну для пожизненного пользования 200 душ из своего нижегородского имения.

605

Владельцем Архангельского был князь Николай Борисович Юсупов. Ему посвящено послание Пушкина «К Вельможе» 1830 г.

606

Анучин Д. H. А. С. Пушкин: Антропологический эскиз.— М., 1899.

607

Фамилию Ганнибал прадед Пушкина получил не от Петра I при крещении, а взял себе значительно позднее, в 1730-е годы.

608

О происхождении А. П. Ганнибала писал Пушкин в примечании к первой главе «Евгения Онегина» и в «Начале автобиографии».

609

Портрет А. П. Ганнибала, единственное дошедшее до нас его изображение, в последние годы стал предметом оживлённой полемики. Свидетельство П. И. Бартенева, видевшего портрет в первой половине 1850-х годов и не усомнившегося в его подлинности, имеет существенное значение.

Последняя по времени публикация на эту тему: Гордин А. М. А всё-таки Ганнибал // Временник Пушкинской комиссии.— 1991.— № 24.

610

Рассказ записан со слов гр. А. В. Васильева. Рассказчик ошибся — эпизод этот мог произойти не в 1831 г. в Царском Селе, а в 1835 г. на Чёрной речке, где Пушкин снимал дачу, так как 1-я часть «Конька-Горбунка» П. Е. Ершова вышла в свет 5 мая 1834 г. и А. В. Васильев в 1831 г. ещё не служил в лейб-гусарах.

611

Наталия Николаевна была младшей из трёх сестёр Гончаровых (родилась 27 августа 1812 г.).

612

См.: Письма Александра Алексеевича Муханова брату Николаю Алексеевичу // «РА».— 1899.— № 10.— С. 295—298.

613

Стих. «19 октября. 1825 г.»

614

О забавном эпизоде, когда лицеист Пушкин принял камер-фрейлину имп. Елизаветы Алексеевны кн. В. М. Волконскую за горничную Наташу и пытался поцеловать её в коридоре Екатерининского дворца, рассказал И. И. Пущин в своих воспоминаниях.

615

Теппер де Фергюссон Л.-В.— учитель хорового пения и музыки в Лицее, автор музыки прощальной песни лицеистов на слова Дельвига. По воскресным вечерам лицеисты посещали его дом.

616

Обычная для Бартенева идеализация Александра I и его отношений с Пушкиным.

617

См. примеч. к письму П. А. Вяземского А. О. Смирновой — с. 445—446 наст. изд. [См. с. 438—439. Примечание [590]. — Прим. lenok555]

618

постарайся, чтобы о тебе забыли (фр.).

619

В Михайловском Наталия Николаевна жила с детьми и сестрой Александрой Николаевной только летом 1841 и 1842 гг. В 1841 г. там побывал и П. А. Вяземский.

620

потом снова выходи замуж (фр.).

621

Дуэль Пушкина с Дантесом-Геккерном: Подлинное военно-судное дело.— Спб., 1900.

622

Текст донесения графа Фикельмона см.: Щёголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина.— С. 314—315.

623

О графине Дарье Фёдоровне Фикельмон, урожд. графине Тизенгаузен, внучке М. И. Кутузова, дочери Е. М. Хитрово, и её отношениях с Пушкиным см.: Письма Пушкина к Елизавете Михайловне Хитрово. 1827—1832.— Л., 1927; Раевский Н. Портреты заговорили.— Алма-Ата, 1976. Там же подробная библиография.

624

Опубликовано 11 писем за 1831—1836 гг. Даты не всегда точны, а иногда и отсутствуют. См.: ПСС.— Т. 14.— С. 172—173, 178—179, 191—192, 218—219, 229—230, 250—251; Т. 15.— С. 40—41, 52; Т. 16.— С. 74—75, 181—182, 212.

625

«Евгений Онегин», глава четвёртая, строфа XXII.

626

Имеется в виду издание: Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота.— T. 1—9.— Спб., 1864—1883.

627

Современное пушкиноведение полагает, что здесь речь идёт именно о договорах, о трактате Ж.-Ж. Руссо «Общественный договор» (1762), который был широко известен в передовых кругах русского общества.

628

Стихи «Добро, строитель чудотворный» и следующие, отчёркнутые Николаем I, при первой публикации изменены В. А. Жуковским.

629

См.: Модзалевский Б. Л. Поездка в село Тригорское в 1902 г .// Пушкин и его современники.— Вып. 1.— Спб., 1903.

630

Речь идёт о Дневнике А. Н. Вульфа, сокращённо напечатанном Л. Н. Майковым в его кн.: Пушкин. Биографические материалы и историко-литературные очерки.— Спб., 1899, а полностью — в издании Вульф А. Н. Дневники.— М., 1929.

631

Переписка Пушкина-лицеиста с отцом неизвестна. Впервые поэт посетил П. А. Ганнибала в 1817 г. в его имении в Петровском.

632

Эпиграмма на H. М. Карамзина «Его истории изящность, простота…», по мнению большинства специалистов, принадлежит Пушкину.

633

См. рассказ Е. А. Протасовой, записанный П. И. Бартеневым со слов Н. А. Елагина, на с. 369 наст. изд. [См. с. 367, окончание главы «Рассказы разных лиц». — Прим. lenok555]

634

См. воспоминания Ф. Н. Глинки на с. 406—409 наст. изд. [См. с. 401—405, глава «Ф. Н. Глинка». — Прим. lenok555] О заступничестве А. Н. Голицына говорить нет оснований, а участие П. Я. Чаадаева было весьма значительно.

635

Об отношении Пушкина к П. А. Катенину и П. Я. Чаадаеву см. с. 124—125 наст. изд. [См. с. 122—123, окончание главы «Александр Сергеевич Пушкин. Материалы для его биографии», ориентир — прим. 288. — Прим. lenok555]

636

В рабочей тетради 1817—1825 гг. ИРЛИ, ф. 244, оп. 1, № 829.{4}

637

Черновое французское письмо А. Н. Раевскому (предположительно) 15—22 октября 1823 г., письмо брату 24 января 1822 г.

638

Речь идёт не о профессоре В. М. Перевощикове, а некоем коллежском советнике Перевощикове. «Дело о замечании, сделанном коллежскому секретарю Александру Пушкину в неприличном поступке в Каменном театре» опубликовано П. Е. Щёголевым в журн. «Былое».— 1906.— № 11.— С. 28—29.

639

Стих. 1823 г. «Воспоминание» («Когда для смертного умолкнет шумный день»), чернов. Точный текст: «Я вижу в праздности, в неистовых пирах,//В безумстве гибельной свободы,//В неволе, в бедности, изгнании, в степях//Мои утраченные годы».

640

Из книги её внука Павлищева (Павлищев Л. Н. Воспоминания об А. С. Пушкине. М., 1890.— Сост.) видно, что любимцем её был Лев Сергеевич, вдова которого, с его слов, передавала нам, что у Надежды Абрамовны (описка — Осиповны.— Сост.) ладони были в жёлтых пятнах.

641

Текстологические изыскания В. Я. Брюсова критически оцениваются современным пушкиноведением. Четыре стихотворения, о которых идёт речь: 1. Элегия. 1816. Подражание («Я видел смерть; она безмолвно села…»); 2. Унынье. 27 ноября 1817 («Не спрашивай, зачем с унылой думой…»); 3. Н. И. Кривцову, первоначальный вариант («Не угрожай ленивцу молодому…»); 4. Н. И. Кривцову, вторая редакция («Не пугай, мой милый друг…»).

642

Ср. с. 121 наст. изд. [См. с. 119, окончание главы «Александр Сергеевич Пушкин. Материалы для его биографии», ориентир — прим. 280. — Прим. lenok555] Существует подобный же рассказ, но в отношении И. А. Крылова. См.: Плетнёв П. А. Иван Андреевич Крылов // И. А. Крылов в воспоминаниях современников.— М., 1982.— С. 199.

643

О встрече Пушкина с В. Ф. Вяземской накануне дуэли см. с. 323 наст. изд. [См. с. 321, глава «Новые подробности о поединке и кончине Пушкина». — Прим. lenok555]

644

«Евгений Онегин», глава четвёртая, строфе, XXII. Первый стих в окончательной редакции: «Кто все дела, все речи мерят…»

645

Здесь, как и в отношении П. Я. Чаадаева, Бартенев ошибается.

646

любимое Я (нем.).

647

Стихотворение митрополита Филарета «Не напрасно, не случайно» было вызвано стихотворением Пушкина «Дар напрасный, дар случайный» (1828). Ответом Пушкина Филарету явилось стихотворение Пушкина «В часы забав иль праздной скуки».

648

Оценка Бенкендорфа, как и Николая I, их роли в судьбе Пушкина, которую даёт Бартенев, не соответствует действительности.

649

Об истории «Гавриилиады» см. с. 360 наст. изд. [См. с. 358, глава «Рассказы П. В. и В. А. Нащокиных», «17 Октября». — Прим. lenok555]

650

Польский дворец князей Чарторижских в Москве.

651

Фомин А. А. Новые материалы для биографии Пушкина (из Тургеневского архива) // Пушкин и его современники.— СПб., 1908.— Вып. VI.— С. 46—96. Здесь опубликовано 18 писем, так или иначе связанных с трагическими событиями января 1837 года.

652

Имеется в виду письмо В. А. Жуковского к А. С. Пушкину, опубликованное в 5-й книжке журн. «Современник» (первой вышедшей после смерти Пушкина), под названием «Последние минуты Пушкина». См.: Пушкин в воспоминаниях.— Т. 2.— С. 341—355.

653

Известны 10 писем В. А. Жуковского к Пушкину за 1836 г. См.: ПСС.— Т. 16.— С. 91, 100, 183, 184—185, 185—186, 186—187, 189, 195, 205.

654

Ср.: Щёголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина.— С. 231—254. Из дневника А. И. Тургенева; Пушкин в воспоминаниях.— Т. 2.— С. 167—183; Максимов М. А. По страницам дневников и писем А. И. Тургенева: (Пушкин и А. И. Тургенев) // Прометей.— М., 1974.— Т. 10.— С. 355—397.

655

Эти слова графини Н. В. Строгановой передаёт В. Ф. Вяземская. См. с. 386 наст. изд. [См. с. 384, середина главы «Из рассказов князя Петра Андреевича и княгини Веры Фёдоровны Вяземских». — Прим. lenok555]

656

Ср. с. 298 наст. изд. [См. с. 296, начало главы «Из Записной книжки "Русского Архива"». — Прим. lenok555]

657

За квартиру в доме Волконской Пушкин платит 4300 рублей в год. Долг, погашенный Опекой, составлял 140 тысяч рублей. См.: Архив Опеки… // Летописи Гос. Литературного музеи.— T. V.— М., 1939.

658

Продолжение к тому, что напечатано в 7-й тетради «Русского архива».

659

«19 октября 1825 г.» Бартенев не замечает иронического характера этой пушкинской характеристики царя.

660

А. И. Тургенев вернулся в Петербург 25 ноября 1836 г.

661

Кн. А. Н. Голицын, при котором служил А. И. Тургенев в бытность того министром народного просвещения (занимая, должность директора департамента духовных дел и иностранных вероисповеданий), отнюдь не заслужил такой характеристики. Достойная оценка личности и деятельности реакционера Голицына дана Пушкиным в эпиграммах.

662

Н. И. Тургенев фактически являлся одним из руководителей тайного «Союза благоденствия» и Северного общества. Был приговорён заочно к смертной казни и не вернулся из-за границы, где находился с 1824 г. Книга Н. И. Тургенева «Опыт теории налогов», содержащая «крамольные» взгляды, вышла в 1818 г.

663

О трудах П. М. Строева, археографа и историка, Пушкин весьма сочувственно отозвался в IV книге своего «Современника».

664

Записка К. Рюльера, французского историка, бывшего в 1760—1762 гг. секретарём французского посольства в Петербурге. Histoire en anecdotes sur la révolution de Russie (История в анекдотах о революции в Россия) — памфлет о событиях 1762 г. (воцарении Екатерины II).

665

Записки адмирала Литке: Литке Ф. П. Автобиография // 3аписки Императ. Академии наук.— 1888.— Т. 57.— Прил. № 2.— С. 5—134. Ф. П. Литке был воспитателем вел. кн. Константина Николаевича.

666

Письмо А. И. Тургенева к А. И. Нефедьевой 28 января 1837 г. // Пушкин и его современники.— T. VI.— Спб., 1908.— С. 48. Цитата неточна.

667

См.: Грот Я. К. Пушкин, его лицейские товарищи и наставники.— С. 260—262.

668

Это может быть описка: надо Алексея Г. (Григорьевича). Дальше буквой С означен, вероятно, Александр Яковлевич Скарятин.

669

То же письмо 28 января 1837 г.

670

Об уничтожении Пушкиным по возвращении с дуэли какой-то рукописи упоминается в письме В. А. Жуковского С. Л. Пушкину. См.: Пушкин в воспоминаниях.— Т. 2.— С. 348.

671

Пушкин умирал у себя в кабинете на диване. Что делает Академия наук с его друзьями-книгами, нам неизвестно. (Библиотека Пушкина ныне находится в Институте русской литературы (Пушкинском Доме) АН СССР в Ленинграде.— Сост.).

672

Виконт Даршиак, служивший во Французском посольстве, секундант Дантеса, пользовался уважением в петербургском обществе. Посол граф Барант после поединка поспешил послать его в Париж. Граф Соллогуб пишет, что он вскоре погиб насильственною смертью на охоте (подробности неизвестны).

673

См. с. 294, 379 наст. изд. [См. с. 292, глава «Примечание к "Письмам князя П. А. Вяземского из Петербурга в чужие края к А. О. Смирновой"», с. 377, глава «Из рассказов А. О. Россета про Пушкина», ориентир — прим. 854. — Прим. lenok555]

674

Эта старшая сестра скончалась во Франции (до 1844 г.), оставив сына и двух дочерей, из которых одна умерла в умопомешательстве, а другая вышла за Вандаля (брат его — известный историк).

675

Воспоминания В. А. Соллогуба впервые напечатаны в «РА».— 1865, № 5—6. Собраны в кн.: Соллогуб В. А. Воспоминания.— М.; Л., 1931; см. также; Пушкин в воспоминаниях.— Т. 2.— С. 294—312.

676

Рассказ В. Ф. Вяземской см. на с. 386 наст. изд. [См. с. 384, середина главы «Из рассказов князя Петра Андреевича и княгини Веры Фёдоровны Вяземских». — Прим. lenok555]

677

Со слов княгини В. Ф. Вяземской.

678

Воспоминания кн. Е. А. Долгорукой см. с. 386 наст. изд.

679

Носи по мне траур два или три года. Постарайся, чтобы забыли про тебя. Потом выходи опять замуж, но не за пустозвона.

680

Наталия Николаевна в 1844 г. вышла замуж за генерал-адъютанта П. П. Ланского.

681

Многие воспоминания современников, опубликованные самим Бартеневым, не дают основания для такого панегирика Наталии Николаевне.

682

Об Александре Николаевне см. с. 464 наст. изд., примеч. 9. [См. с. 454, примечание [873]. — Прим. lenok555]

Рассказ Бартенева о последних днях Пушкина, основанный на письмах А. И. Тургенева и других источниках, ср. с кн. П. Е. Щёголева «Дуэль и смерть Пушкина». Там обстоятельная библиография.

683

Эта невольная мачеха двух Наталий Ивановен, Александра Степановна была родом Алексеева, а не графиня Строганова, как утверждает А. П. Арапова в воспоминаниях о своей матери.

684

Вот, я думал, что буду рад его смерти, а теперь мне кажется, что это мне почти что неприятно.

685

Глава «Капитанской дочки», не вошедшая в основной текст повести, была опубликована П. И. Бартеневым в «РА».— 1880.— № 3.

686

О дневнике Пушкина см. примеч. на с. 444 наст. изд.

687

Речь идёт о письме от 21 ноября 1836 г. Оригинал хранился у потомков П. И. Миллера, секретаря Бенкендорфа, лицеиста VI выпуска. В настоящее время в ИРЛИ, ф. 224, оп. 1. См.: ПСС.— Т. 16.— С. 191—192 (фр.), 397—398 (перевод) Об этом письме см. названную книгу С. Л. Абрамович «Пушкин в 1836 году».

688

С братом Александром Григорьевичем Строгановым.

689

сварливый, упрямый (фр.).

690

Это предположение реального подтверждения не находит.

691

Вел. кн. Константин Константинович Романов. Поэт, печатавшийся под инициалами К. Р.

692

Кн. М. А. Голицыной посвящено стих. Пушкина «Давно об ней воспоминанье». Говоря, что имя Пушкина связывается с именем Ломоносова и Суворова, Бартенев имеет в виду, что М. Н. Раевская была правнучкой М. В. Ломоносова, а М. А. Голицына — внучкой А. В. Суворова.

693

Письма Наталии Николаевны не сохранились. Бартенев подтверждал это в письме В. И. Саитову 1902 г., ссылаясь на сведения, полученные от А. А. Пушкина.

694

Вряд ли можно считать выражением подлинного понимания значения писем Пушкина как Наталией Николаевной, так и Наталией Александровной то, что они видели в них лишь средство поправить своё материальное положение. Когда в 1860-х гг. Наталия Александровна решила продать письма отца и предлагала их разным лицам, это вызвало чрезвычайно резкое осуждение П. В. Анненкова. При содействии И. С. Тургенева и под его редакцией письма были впервые опубликованы в № 1 журнала «Вестник Европы» 1878 г. (право публикации приобрёл издатель журнала М. М. Стасюлевич). Большая часть автографов ныне хранится в ИРЛИ, ф. 224, оп. 1. История писем Пушкина к невесте и жене подробно изложена в статье Н. В. Измайлова «Тургенев — издатель писем Пушкина к H. Н. Пушкиной» (Тургеневский сборник. № V. Л., 1969. С. 399—416). См. также: Левкович Я. Л. Письма Пушкина к жене // Пушкин А. С. Письма к жене.— Л., 1986.

Здесь стоит вспомнить, как П. В. Нащокин с возмущением отверг предложение продать письма к нему Пушкина, хотя был в бедственном материальном положении.

695

Имеется в виду письмо И. И. Лажечникова от 30 марта 1834 г., на которое Пушкин отвечал в первой половине апреля.

696

Небольшое количество писем от Плетнёва объясняется тем, что и он и Пушкин жили в это время в Петербурге.

697

Точнее: «Что делает ваш солдафон супруг?» (фр.)

698

Достоверность рассказа Г. И. Тумачевского, обычно приводимого в подтверждение близких отношений Пушкина и гр. Е. К. Воронцовой, маловероятна, вряд ли у Елизаветы Ксаверьевны могла быть «пачка писем» от Пушкина, и уж никак не мог поэт употреблять по отношению к гр. Воронцову эпитет «неуклюжий». Если Г. И. Тумачевский видел нечто подобное, то это были письма не Пушкина.

699

Описание последней квартиры Пушкина в доме Волконских на набережной Мойки в Петербурге (ныне мемориальный музей «Последняя квартира А. С. Пушкина»), какой она была в 1874 г., представляет несомненный исторический интерес, однако оно содержит ряд фактических ошибок как в отношении общей планировки, так особенно в отношении кабинета поэта. Последней квартире Пушкина посвящены изд.: Платонов А. А., Беляев М. Д. Последняя квартира Пушкина в её прошлом и настоящем (1837—1927).— Л., 1927; Шапошников Б. В. Последняя квартира Пушкина.— М.; Л., 1940; Фрейдель Е. В. Музей-квартира Пушкина.— Л., 1956; Попова Н. И. Музей-квартира Пушкина: Путеводитель.— Л., 1979.

700

О намерении Пушкина в 1830 г. жениться на Екатерине Николаевне Ушаковой, которой посвящено стих. «В отдалении от вас» и др., свидетельствовали многие друзья Пушкина, но причины, «почему дело разрушилось», назывались разные. Романтический вариант, предлагаемый Бартеневым, вызывает сомнение.

701

Книжка, о которой говорит Даль,— «Русские сказки… Пяток первый», вышедшая в 1832 г. под псевдонимом «Казак Луганский». В ответ Пушкин подарил Далю рукопись своей сказки с надписью «Твоя от твоих. Сказочнику казаку Луганскому сказочник Александр Пушкин».

702

В отношении к оренбургскому генерал-губернатору В. А. Перовскому нижегородский губернатор М. И. Бутурлин просил во время пребывания Пушкина в Оренбургской губернии установить за ним секретный полицейский надзор.

703

Бердская станица, в 7 км от Оренбурга, где находилась ставка Пугачёва во время осады города.

704

«Инженер-майор», о котором идёт речь,— К. Д. Артюхов.

705

Письмо Пушкина В. А. Перовскому от апреля 1835 г. См.: ПСС.— Т. 16.— С. 22.

706

Постановление о Лицее высочайше утверждено 19 августа 1810 года. (Периодическое сочинение об успехах народного просвещения 1812, № XXXII) (Точнее — Лицею был отведён дворцовый флигель, построенный в конце XVIII века между Знаменской церковью и церковным флигелем дворца.— Сост.).

707

Перевод Истории Карамзина на немецкий язык начат был при деятельном подкреплении Государственного Канцлера Графа Румянцева Директором Благородного Пансиона Императорского Царскосельского Лицея, Коллежским Советником Гауэншильдом; с седьмого тома продолжал оный, под смотрением и с участием Карамзина, Доктор Философии и Кавалер Эртель.

708

Никто из принятых в 1811 г. в Лицей 30 воспитанников за годы пребывания там не умер. Причины, по которым выбыл воспитанник Гурьев, точно неизвестны.

709

Как уже указывалось, содержание Лицея было скромным.

710

Библиотека Вольтера находилась в Эрмитаже и в Лицей не передавалась. Книги из Александровского дворца и принадлежавшие Екатерине II были переданы в Лицей для пользования только в 1818 г.

711

Проект учения в Лицее был дан на рассмотрение знаменитому графу (**) Местру, бывшему Сардинскому посланнику, сочинителю «Du pape», «Les soirées de St.-Pétersbourg» и пр. Местр написал по сему случаю письма ко графу Разумовскому, в коих напал жестоко (а часто и справедливо) на предположенное учение. (Соб<олевский> — далее везде не уточняется. — Сост.)

** Его не должно смешивать с братом, сочинителем «Voyage autour de ma chambre» и «Le Lépreux de la cité d’Aoste» (Соб.).

712

lenok555: Данная сноска ошибочна.

713

Нащокин ошибается. Отношение лицеистов к профессорам было различным.

714

Новый Стерн — комедия А. А. Шаховского; Чудаки — комедия Я. Б. Княжнина.

715

Г. Р. Державин присутствовал на переводном экзамене в январе 1815 г., когда Пушкин читал своё стих. «Воспоминания в Царском Селе», и заметил его особое дарование.

716

Неправда. Пушкин вышел в июне 1817 г.; пожар Лицея и Дворца был в 1820 году. (Лонг<инов> — далее везде не уточняется.— Сост.).

717

Пушкин не всегда останавливался в Москве у Нащокина, но было это неоднократно в 1829—1836 гг., и жил иногда неделями.

718

Пушкин был членом Московского Английского клуба; выбран в 1829 году в один день с Баратынским; но после выбыл из членов (Лонг.).

719

Это вздор; книга была такая у Пушкина только до отсылки в изгнание. (Соб.) (Соболевский ошибается — такой «альбом» был у Пушкина в 1830 г.— Сост.)

720

См. примеч. П. И. Бартенева к письмам Пушкина к Нащокину, с. 277 наст. изд.

721

«Сказка о царе Салтане» была написана Пушкиным летом 1831 г. в Царском Селе.

722

Наркизу Торосенко-Отрешкову Собол<евский>, который надул опеку и за одну перевозку экземпляров с места на место показал в счёте 5 тысяч рублей. Издание (в 11 том.) Сочинений Пушкина скверно по милости Атрешкова же. (Лонг.)

723

Общий размер долга Пушкина, погашенного Опекой, равнялся 140 тысячам рублей.

724

у которого (?) у глазу бородавка.

725

О судьбе личных вещей Пушкина, кроме комментария М. А. Цявловского в сб. «Рассказы о Пушкине», см.: Февчук Л. П. Личные вещи Пушкина.— Л., 1968 г.

726

Это натяжка! (Соб.)

727

Здесь суждения Нащокина явно субъективны, на что справедливо указывает Соболевский. Имеется в виду, по-видимому, отсутствие той полной искренности и душевности, которые отличало отношение к Пушкину самого Нащокина. Ещё более субъективна, несправедлива оценка отношения к Пушкину Баратынского.

728

Это сущая клевета. (Соб.)

729

Издание 1838—1841 гг., где фамилии лицейских товарищей Пушкина заменены звёздочками.

730

да (Соб.)

731

Эта строфа посвящена И. И. Пущину.

732

да (Соб.).

733

Не Тютчеву ли? (Лонг.)

734

да (Соб.).

735

да (Соб.).

736

Речь идёт о стих. «Нет, не черкешенка она», посвящённом С. Ф. Пушкиной.

737

Стих. «Зачем твой дивный карандаш», 1828 г., посвящено A. А. Олениной. Dawe esqr — господину Доу (известному художнику).

738

Стих. «Когда твои младые лета», 1829 г., по всей вероятности, как и утверждает Нащокин, посвящено А. Ф. Закревской.

739

Стих. «Мадонна», 1830 г., посвящено H. Н. Гончаровой.

740

Стих. «Шалун, увенчанный Эратой и Венерой», 1816 г., посвящено не кн. П. И. Шаликову, а молодому поэту А. А. Шишкову.

741

Эпиграмма сочинена в мае 1827 г. Пушкиным и Баратынским.

742

Стих. «Что восхитительней, живей», 1817 г., обращено к B. Л. Пушкину.

743

Стих. «Прости, счастливый сын пиров», 1819 г.,— послание Н. В. Всеволожскому.

744

Стих. «Я ускользнул от Эскулапа», 1819 г., обращено к В. В. Энгельгардту.

745

Стих. «К чему холодные сомненья», 1824 г.— П. Я. Чаадаеву.

746

Стих. «Нельзя, мой толстый Аристип», 1824 г.,— В. Л. Давыдову.

747

Стих «Языков, кто тебе внушил», 1826 г.— H. М. Языкову.

748

Посланье А. А. Дельвигу («Прими сей череп, Дельвиг, он»), 1827 г.

749

См. с. 412 наст. изд.

750

Стих. «Собранье насекомых» опубликовано в 1830 г. без указания имён. Здесь — одни из вариантов.

751

Эпиграмма 1816 г. на лицейского доктора Пешеля известна: «Заутра с свечкой грошевою явлюсь пред образом святым…»

752

Н. В. Неведомский, третьестепенный поэт, печатал статьи в «Современнике» уже после смерти Пушкина.

753

Никогда не слыхал (Соб.). (Это сообщение подтверждается и другими источниками.— Сост.)

754

Никогда не видел (Соб.)

755

Поэму La Joliade (Соб.).

756

Не сам (Соб.).

757

О пенсии вдове H. Н. Раевского — С. А. Раевской, внучке Ломоносова, Пушкин писал Бенкендорфу 18 января 1830 г. Об офицере, которому Пушкин «выпросил прощение», ничего не известно.

758

Артикул — военно-уголовный кодекс, изданный при Петре I.

759

Об аудиенции Пушкина у Николая 18 сентября 1826 г. см. с. 410—411 наст. изд. [См. с. 406, окончание главы «Воспоминания о Пушкине. Ещё отрывок из неизданных записок Анны Григорьевны Хомутовой». — Прим. lenok555]

760

См. с. 321 наст. изд.

761

Стихи Мятлева, которого произведения Пушкин очень любил и беспрестанно твердил (Соб.).

762

Пророк приехал в Москву в бумажнике Пушкина (Соб.).

763

В этом рассказе о возвращении Пушкина из Михайловского в стих. «Пророк» много неточностей.

764

О каких «драгоценных письмах, касающихся последних дней поэта», и каком известии насчёт продажи письма Пушкина Нащокину идёт речь, неизвестно.

765

Стих. «Вы избалованы природой», 1829 г., обращено к Елизавете Николаевне Ушаковой, а не к Екатерине Николаевне.

766

Екат<ерина> Николаевна ныне Наумова (Соб.).

767

Сатирическая статья Пушкина «Несколько слов о мизинце г. Булгарина», журн. «Телескоп», 1831, № 15, с подписью Ф. Косичкин. Тогда же, вероятно, составлен план романа «Настоящий Выжигин», являющийся сатирической схемой биографии Булгарина. Подробности этой весьма неприглядной биографии и слышал Пушкин, по-видимому, в апреле 1830 г. от подполковника В. Н. Спечинского у Нащокина.

768

Имеется в виду письмо Нащокина к известному библиографу С. Д. Полторацкому, опубликованное Бартеневым в «РА». 1884. № 6.

769

Пушкин, хотя и весьма уважал Вальтер Скотта, но ставил Promessi sposi выше всех его произведений (Соб.). (Соболевский имеет в виду роман итальянского писателя А. Манцони «Обречённые», вышедший во французском переводе в 1828 г. Русский перевод, выполненный Н. И. Павлищевым, печатался в «Литературной газете», 1831 г.— Сост.).

770

См. с. 61 наст. изд. [См. с. 59, окончание главы «Род и детство Пушкина». — Прим. lenok555]

771

См. с. 59 наст. изд. [См. с. 57, окончание главы «Род и детство Пушкина», прим.[103] . — Прим. lenok555]

772

Графиня Фикельмонт, ур. Хитрово (Лонг.).

773

Здесь и дальше в ломаных скобках зачёркнутое в оригинале. (Примеч. М. А. Цявловского.).

774

Ожидания Германа в Пиковой даме.

775

Вы здесь? (фр.)

776

* Внучка Кутузова, урождён. Тизенгаузен (или Хитрово, не помню), замужем за Австр. Посланником. <Р> <Пикль Мон> Фикель Мон. Мать её, Лизав. Мих. Хитрово, обожала Пушкина и только к концу немного сердилась на него за Полководца и за излишние похвалы Барклаю. И она неумышленно доставила поэту записку о Cocus <рогоносцах>.

43 Рассказ этот больше похож на розыгрыш, «пушкинский анекдот», чем на истинное происшествие, так же как подобный рассказ об отношениях поэта и графини Воронцовой. Не Соболевский ли их настоящий автор? Оба рассказа нельзя считать установленными фактами биографии Пушкина. О Д. Ф. Фикельмон и её отношениях с Пушкиным см.: Рассказы о Пушкине, с. 98—102.

777

Пушкину чрезвычайно нравился Дантес за его детские шалости. (Соб.). (Это утверждение Соболевского противоречит записям в «Дневнике» Пушкина.— Сост.).

778

Геккерн живёт поныне в Вене посланником (Соб.).

779

Нащокин, которому обстоятельства дуэли Пушкина с Дантесом были известны лишь по сообщениям разных лиц, допускает грубые ошибки в характеристике обстоятельств, предшествовавших дуэли, но многое в его рассказе и соответствует действительности.

780

Поводом для посылки Пушкиным оскорбительного письма 26 января 1837 г. послужили непрекращающиеся настойчивые ухаживания Дантеса за Наталией Николаевной, особенно его наглое поведение на балу у Воронцовых-Дашковых 23 января. А. А. Ахматова считала «последним ударом» разговор царя с Наталией Николаевной о её неосторожном поведении — Пушкин узнал об этом разговоре от жены (Ахматова А. А. О Пушкине. Л., 1977. С. 133). С гр. Строгановым советовался не Дантес, а Геккерн. См. книги П. Е. Щёголева, С. Л. Абрамович, А. Ахматовой (глава «Гибель Пушкина»).

781

* Твёрдо уверен, что это клевета (Соб.).

46 Об анонимных письмах см. там же.

782

Сергею Сергеевичу Мальцову, отлично знавшему по-латыни, Пушкин стал объяснять Марциала, и тот не мог надивиться верности и меткости его заметок. Красоты Марциала ему были понятнее, чем Мальцеву, изучавшему поэта.

783

Речь идёт об XI томе первого посмертного Собрания сочинений Пушкина 1838—1841 гг.

784

«Рославлев» — незаконченная повесть Пушкина, 1831 г., вызвана появлением в том же году романа М. Н. Загоскина «Рославлев, или Русские в 1812 г.» и полемична по отношению к последнему: демократический патриотизм Пушкина совсем иной, чем патриотизм Загоскина.

785

Очевидно, имеются в виду «Выдержки из дневника». Об А. С. Пушкине — журн. «Москвитянин». 1850. № 2. Кн. 2. Отд. 1. С. 152. Поездки Пушкина в Каменку не связаны с командировкой «на саранчу».

786

Имеется в виду анекдот, в котором фигурирует В. А. Дуров, с которым Пушкин познакомился на Кавказе в 1829 г.

787

В XI томе первого посмертного Собрания сочинений напечатаны воспоминания П. В. Нащокина под заглавием «Старинные русские странности. Отрывки биографии». В подлиннике они названы Пушкиным: «Записки П. В. Н., им диктованные в Москве в 1830 г.»

788

Нащокин исправляет ошибку в публикации отрывков из записок Пушкина, о болезни поэта напечатано: «это было в феврале 1821 года» вместо — 1818 года.

789

О суеверии Пушкина, его рассказах про предсказания гадальщицы Кирхгоф вспоминали многие современники поэта. Статью С. А. Соболевского «Таинственные приметы в жизни Пушкина» Бартенев напечатал в «РА». 1870. № 7.

790

<у Даля; известный талисман> (Соб.).

791

** никогда не слыхал (Соб.).

54 Судьба перстня, подаренного Пушкину Нащокиным, точно неизвестна. По словам В. А. Нащокиной, Данзас потерял его. Перстень, принадлежавший В. И. Далю, ныне находится в фондах Всесоюзного музея А. С. Пушкина. Перстень «талисман», подаренный Пушкину, по преданию, Е. К. Воронцовой и снятый с руки мёртвого Пушкина B. А. Жуковским, не сохранялся (подробности см. в названной выше работе Л. П. Февчук «Личные вещи А. С. Пушкина»).

792

О душевном состоянии Пушкина перед женитьбой говорят прозаический отрывок «Участь моя решена, я женюсь», стих. «Элегия» со словами: «Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе//Грядущего волнуемое море», письмо Н. И. Кривцову 10 февраля 1831 г.

793

Николая (Соб.).

794

См. с. 321 наст. изд. Подробнее см.: Рассказы о Пушкине, с. 109—110. [См. окончание главы «Рецензия на книгу "Сочинения Пушкина…", т.1 (1815—1826) СПБ. 1906, 393 с., т. 2 (1829—1832), СПБ, 1908, 399 с.». — Прим. lenok555]

795

Для такого утверждения нет оснований.

796

Пустяки; Пушкин был слишком благовоспитан (Соб.).

797

Был (Соб.).

798

Наталия Николаевна обратила на себя внимание двора летом 1831 г. в Царском Селе и в сентябре была представлена императрице. Пушкин был «пожалован» в камер-юнкеры 31 декабря 1833 г. Его понимание целей «пожалования» и возмущение им отражены в дневнике. Утверждение, что у Пушкина не было мундира и он имел право «являться на балы в простом фраке», ошибочно.

799

Пушкин был избран в Российскую Академию 3 декабря 1832 г.

Утверждение это не имеет подтверждения и основано, вероятно, на известном Нащокину резко враждебном отношении президента Академии наук С. С. Уварова к Пушкину.

800

Не видывал (Соб.).

801

Из стих. «Близ мест, где царствует Венеция златая», 1827 г.

802

«Евгений Онегин», глава восьмая, строфа XXVI.

803

Да; это было при мне (Соб.). Стражинский (?), что в Житомире. Портрет его в кабинете у Плетнёва. (Правильная фамилия знакомого Пушкина — Шаржинский С. Д.— Сост.)

804

Характеристику личных отношений Пушкина и Гоголя, которую даёт Нащокин, разделяют многие исследователи биографии Гоголя.

805

Имеется в виду Николай I. Известно, что по возвращении вдовы Пушкина в Петербург Николай заезжал к ней «справиться о здоровии детей». Об отношения царя к Наталии Николаевне см. также в кн. C. Л. Абрамович, с. 262—264, 288—289.

806

См. Письма Нащокина к Пушкину.

807

Пушкин снимал дачу на Чёрной речке летом 1833 и 1835 гг.

808

урожд. Чернышёва, Петра Григор<евича> дочь.

809

Пушкин читал Нащокину «Пиковую даму», вероятно, в ноябре 1833 г., когда возвращался из поездки по местам Пугачёвского восстания. О кн. Н. П. Голицыной как прототипе графиня в повести Пушкина см. «Дневник Пушкина». Пг., 1923 — запись Пушкина 7 апреля 1834 г. и примеч. Б. Л. Модзалевского на с. 132—133.

810

Поэма «Анджело» была написана Пушкиным в 1833 г. и напечатана в альманахе «Новоселье», ч. 2, 1835 г.

811

Речь идёт о стих. «Стансы» («В часы забав иль праздной скуки»), обращённом к митрополиту Филарету в ответ на его пародию на стих. Пушкина «Дар напрасный, дар случайный».

812

Критические замечания Пушкина о поведении Державина во время Пугачёвского восстания содержатся в VIII главе I части «Истории Пугачёвского бунта». О «неуважительном» отношении Пушкина к «нравственным достоинствам» Крылова ничего не известно. Пушкин, как никто, ценил Крылова и понимал его жизненную позицию.

813

lenok555: Примечание с номером 70 по смыслу соответствует 71 (следующему).

814

Последний раз Пушкин приехав в Москву в мае 1836 г. из Петербурга. Перед тем, в апреле, он отвозил в Святогорский монастырь тело матери и рядом с её могилой купил место для себя.

815

Пушкин посетил Московский университет в сентябре 1832 г., о чём писал жене. «Слово о полку Игореве» очень интересовало поэта. «Слову» посвящена его неоконченная статья.

816

Автор стих. «На смерть Кутузова» Алексей Михайлович Пушкин. Первое печатное стихотворение Пушкина — «К другу стихотворцу» (Вестник Европы. 1814. № 13).

817

Стихотворение написано в 1833 г. Черновой автограф не сохранился.

818

Известный эпизод с неосуществлённым планом побега Пушкина из Михайловского за границу через Дерпт подробно описан П. В. Анненковым в кн. «А. С. Пушкин в александровскую эпоху».— Спб., 1874.— С. 287—289. В записи Бартенева имеется ряд неточностей.

819

П. В. Киреевский вместе с Жуковским посетил Пушкина на даче на Чёрной речке в июне 1835 г. Читал Пушкин, по-видимому, своё письмо Бенкендорфу от 1 июня 1835 г. Пушкин вместе с С. А. Соболевским в 1828 г. намеревался издать собрание русских песен, но позднее отказался от этого намерения и собранные им в псковской деревне 50 песен передал П. В. Киреевскому, включившему их в своё собрание.

820

Евгений (Андрей Евфимиевич) Казанцев был псковским архиепископом в 1822—1825 гг. После первого знакомства на ярмарке в Святогорском монастыре 29 мая 1825 г. поэт посетил этого весьма незаурядного, широко образованного священника в его резиденции в Святогорском монастыре под Псковом. См.: Гордин А. М. Пушкин в Михайловском.— С. 241—245.

821

Об этом пишет и в «Моих воспоминаниях» академик Ф. И. Буслаев. М., 1897, с. 293.

822

Эпизод с «любовной запиской» Пушкина Е. А. Карамзиной относится к лицейским годам поэта. О Пушкине и Карамзиной см. комментарий Б. Л. Модзалевского к «Дневнику» Пушкина, с. 31—35. Ср.: Тынянов Ю. Н. Безыменная любовь // Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники.— М., 1968.— С. 209—232.

823

Об этом «мальчишнике» есть записи и других участников.

824

См.: Вигель Ф. Ф. Записки, с. VII.— М., 1893.— С. 133—134.

825

Кн. Екатерина Алексеевна Долгорукая (урожд. Малиновская) — дочь директора Московского архива министерства иностранных дел A. Ф. Малиновского, племянница директора Царскосельского Лицея B. Ф. Малиновского и двоюродная сестра лицейского товарища Пушкина И. В. Малиновского. Она была подругой будущей жены поэта Наталии Николаевны Гончаровой. Бартенев, публикуя её письмо к нему («РА». 1912. № 9), характеризовал её как женщину умную и образованную, высоко ценившую Пушкина. Однако не всё в её рассказе соответствует действительности.

826

О Н. И. Гончаровой и семье Гончаровых см.: Рассказы о Пушкине.— С. 137—140; Ашукин Н. Москва в жизни и творчестве Пушкина.— М., 1949; Ярополец: Сб. статей.— М., 1930; Седов А. П. Ярополец.— М., 1980.

827

О Е. И. Загряжской см.: Щёголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина.— С. 61—62, 77—78; Дневник Пушкина/Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского — С. 141—143; с примеч. Ф. В. Саводника — С. 378—379.

828

О романах императрицы Елизаветы Алексеевны и Александра I см.: Рассказы о Пушкине.— С. 137—138.

829

Помолвка состоялась 6 мая 1830 г., венчание — 18 февраля 1831 г. (в церкви Большого Вознесения у Никитских ворот).

830

Пушкин заложил часть нижегородского имения, выделенную ему отцом, за 38 тысяч рублей. Из них 11 тысяч передал тёще на приданое невесты и ещё большую сумму израсходовал на свадьбу.

831

Все дурные приметы (фр.).

832

Дом H. Н. Хитрово близ Смоленской площади, где в 1831 г. снял квартиру Пушкин и провёл первые месяцы своей семейной жизни, сохранился в перестроенном виде — Арбат, 53.

833

Вмешательство Наталии Ивановны в семейную жизнь Пушкина было одной из причин того, что уже через три месяца после свадьбы, ранее чем предполагал, он уехал из Москвы в Петербург.

834

Пушкин впервые увидел Наталию Николаевну на бале у известного московского танцмейстера Иогеля зимою 1828/29 г.

835

Публикуя «Пушкин в Южной России», Бартенев по цензурным соображениям слова «прочтите-ка им свою оду» (имеется в виду ода «Вольность») заменил: «прочтите-ка им свои стихи».

836

Должно быть — Гнедича.

837

Неотправленное письмо Пушкина Чаадаеву от 19 октября 1836 г. См.: ПСС.— Т. 16.— С. 171—173 (фр.), с. 392—393 (перевод). О нём см. с. 288—289 наст. изд. [См. с. 286—287, глава «Предисловие к публикации письма А. С. Пушкина к П. Я. Чаадаеву по поводу его "Философических писем"». — Прим. lenok555]

838

Эпиграммы приписывались Пушкину. Но, вероятнее всего, они сочинены Соболевским или коллективно.

839

Об издании поэмы «Руслан и Людмила» см. «Пушкин в Южной России», с. 146 наст. изд. [См. с. 144, ориентир — прим. 333. — Прим. lenok555] Л. С. Пушкин был моложе брата на 6 лет.

840

Ах! (…) это лихорадка нетерпения (фр).

841

Стих. «На выздоровление Лукулла» 1835 г.— сатира на С. С. Уварова — было напечатано в журн. «Московский наблюдатель», а затем вплоть до 1860-х гг. не перепечатывалось по требованию цензуры. Уваров — наследник богача графа Шереметева как муж его двоюродной сестры (урожд. Разумовской), узнав о тяжёлой болезни графа, уповая на его смерть, принял меры к охране имущества. Но тот выздоровел. В стихотворении упомянуты некоторые компрометирующие Уварова факты его биографии. Пушкину пришлось по Поводу этого стихотворения давать объяснения Бенкендорфу.

842

Сатира А. Ф. Воейкова «Дом сумасшедших» была широко известна в 1820-х гг. Приведённые стихи завершают строфу, посвящённую Н. А. Полевому. См. с. 447 (примеч. 5).

843

Я женюсь на косой и рыжей мадонне (фр.).

844

lenok555: примечание отсутствует.

845

Н. М. Смирнов… женат был на А. О. Россет, из братьев которой Аркадий и Клементий Осиповичи Россеты были приятелями Пушкина. Близко зная (скончавшегося прошлым летом) А. О. Россета, я записывал некоторые из его рассказов, и он перечитывал то, что здесь печатается.

846

Летом 1831 г. Пушкины прожили в Царском Селе, в доме Китаевой с 25 мая до середины октября.

847

Стих. «Полководец», посвящённое Барклаю-де-Толли, написано в 1835 г. и отражает настроения поэта того времени.

848

Кн. H. С. Голицына.

849

сливки общества (фр.).

850

княгиня толстая, неповоротливая, бестолковая (фр.).

851

княгиня Бельветрил (фр.).

852

Стихи из баллады В. А. Жуковского «Ахилл».

853

Речь идёт о сёстрах Наталии Николаевны — Александре (Александрине) и Екатерине. «Сплетнями» Россет называет слухи о существовавших якобы интимных отношениях между Пушкиным и Александриной Гончаровой.

854

И разговор с К. О. Россетом, и получение письма от Дантеса происходили 17 ноября 1836 г.

855

Больной попугай (фр.).

856

Полный крах (фр.).

857

Ныне — Манежная площадь.

858

Это гнусность, я уже получил такое сегодня (фр.).

859

Виельгорские в 1836 г. жили на Михайловской пл. в доме Голенищева-Кутузова. Ныне площадь Искусств, д. 3. Карамзины — там же, в доме Яковлева. Ныне — площадь Искусств, д. 5.

860

lenok555: примечание отсутствует.

861

В 1816 г. Карамзин жил в одном из «кавалерских домиков» на Садовой улице — ныне дом № 9 по Комсомольской улице.

862

См. с. 88 наст. изд. [См. с. 86, глава «Александр Сергеевич Пушкин. Материалы для его биографии», прим.[196]. — Прим. lenok555]

863

Стих. «Деревня» было показано Александру I осенью 1819 г. Написано в июле 1819 г. в Михайловском.

864

Известная княгиня Ночная (Princesse Nocturne), супруга московского богача князя Сергея Михайловича, жившая с ним врознь. Она писала и печатала по-французски.

865

Важное показание. И так ссылка в Екатеринослав к Инзову предполагала и поездку в Крым, красота которого уже тогда была известна государю Александру Павловичу; притом Пушкин высылался не надолго. Вероятно дальнейшие его выходки понудили продлить наказание^4.

4 Бартенев ошибается. См. с. 136—138 наст. изд. [См. с. 134—136, глава «Пушкин в Южной России», ориентир — прим. 312. — Прим. lenok555]

866

«Руслан и Людмила».

867

Поздравляю вас с принятием святого причастия (фр.).

868

О свидании Пушкина с Николаем 18 сентября 1826 г. см. с. 410—411 наст. изд. [См. с. 406, окончание главы «Воспоминания о Пушкине. Ещё отрывок из неизданных записок Анны Григорьевны Хомутовой». — Прим. lenok555]

869

Письмо от 5 апреля 1830 г. ПСС.— Т. 14.— С. 75—76 (фр.), с. 404—405 (перевод).

870

благожелательно, благосклонно (фр.).

871

Рассказы П. А. и В. Ф. Вяземских о последних месяцах жизни, дуэли и смерти Пушкина содержат ряд важных достоверных сведений, сохраняют значение первоисточников. Однако в них имеются и существенные точности. Ср. с указанными выше работами П. Е. Щёголева и С. Л. Абрамович.

872

Имеются в виду А. Н. Вульф и Е. Н. Вревская.

873

В литературе, посвящённой последнему периоду жизни Пушкина, не раз возникал вопрос об отношениях поэта с его свояченицей Александрой Николаевной (Александриной) Гончаровой (в замужестве баронессой Фризенгоф), которая, живя в семье Пушкиных с осени 1834 г., взяла на себя ведение хозяйства и воспитание детей. Высказывались утверждения, будто имел место роман, самые близкие, интимные отношения. Однако реальных оснований для этих утверждений нет. Они не выдерживают критики при элементарно добросовестном рассмотрении всего, что мы знаем о Пушкине последнего времени. Несомненно, прав был А. О. Россет, называя их «сплетнями». Известны и источники этих сплетен — круги, близкие к Геккернам, если не они сами, великосветские враги поэта, особенно И. Г. Полетика. Это одна из многих акций, направленных против Пушкина с целью опорочить его, лишить душевного покоя. Всё говорит за то, что Пушкин питал к свояченице чувства дружбы, доверия и признательности, на которые она имела право. См. названные выше книги П. Е. Щёголева, Н. А. Раевского, С. Л. Абрамович, а также очерк А. А. Ахматовой «Александрина» в кн. Ахматова А. О Пушкине.— С. 134—147 и 172—174.

Сестёр Александру и Екатерину Наталия Николаевна в 1834 г взяла к себе против желания Пушкина, чтобы избавить их от тягостного существования в деревенской глуши, под гнётом матери, и ввести в свет. [Возврат к примечанию[682]]

874

Ступай в деревню, носи по мне траур два года, и потом выходи замуж, но за человека порядочного (фр.).

875

Имеется в виду его письмо С. Л. Пушкину.

876

Он мне сказал, что мозоль г-жи Пушкиной прекраснее, чем моя (фр.). (Здесь игра слов: cor — мозоль, corps — тело.— Сост.)

877

Приходите помочь мне заставить уважать жилище вдовы (или — вызвать почтение к жилищу вдовы) (фр.).

878

Парафраза из басни И. И. Дмитриева «Башмак, мерка равенства».

879

Он происходил из роду князей Ипсиланти и был женат на Гернгросс, племяннице Е. Ф. фон Брадке, коего Записки в «Русском архиве» 1875 г. (I, 13—257).

880

Литературный Альманах на 1826 год.

881

Напечатано в Москвитянине.

882

Переведено и напечатано первое действие.

883

Перевод мой напечатан особою книгою в 1828 с посвящением (1826) Дмитрию Веневитинову <Трагедия Гёте>.

884

Отрывки напечатаны в Московском Вестнике. Вполне долго не было цензурного разрешения, и лишь гораздо позже он напечатался вполне <Трагедия Шиллера>.

885

Пушкин приехал в Москву в коляске с фельдъегерем и прямо во дворец — 8 сентября 1826. В этот же день на балу у герцога Девонширского (в Шепелевом доме за Яузским мостом) Государь подозвал к себе Блудова и сказал ему: «Знаешь, что я нынче долго говорил с умнейшим человеком в России?» На вопросительное недоумение Блудова Николай Павлович назвал Пушкина. С многолюдного бала радостная весть о приезде Пушкина облетела всю Москву. [Возврат к примечанию[528]]

886

Пушкин и Веневитинов были четвероюродными братьями.

887

Ныне дом Мейера. (Дом сохранился. Отмечен мемориальной доской — Кривоколенный пер., 4.— Сост.)

888

Написано несколько лет спустя после самой поэмы и появилось лишь при втором её издании.

889

Стихотворение, напечатанное в Урании.

890

Повести М. П. Погодина «Нищий» и «Как аукнется, так и откликнется».

891

Псевдоним Н. И. Надеждина.

892

вводный эпизод (фр.).

893

Было послано к редактору Московского Наблюдателя яри следующей записке: «Вы желали иметь от меня рецензию Истории Пугачёвского бунта. Ей-Богу, не имею времени, а вот вам несколько слов, которые вы можете употребить как и где угодно. М. Погодин».

894

Как известно, Пушкин не имел доступа к подлинному делу о Пугачёве, о чём сам он говорит в предисловии.

895

Стих. «Поэту», 1830 г.

896

К сожалению, вопросы, предложенные здесь 30 лет тому назад многоуважаемым историком, доселе остаются вопросами. Так мало разработана у нас наша история XVIII века, хотя с тех пор по предмету пугачёвщины обнародовано несколько новых важных бумаг. Особенное внимание исследователи должны будут обратить на. слова Екатерины в письме к Моск. ген.-губернатору кн. М. Н. Волхонскому от 29 авг. 1774 г. о Голштинском знамени Дельвигова драгунского полка, которое было отбито у Пугачёва. (П. собр. соч. Екатерины, Спб., 1850, III, 289—290).

897

Ныне изданных Я. К. Гротом.

898

Стих. «К Пушкину» написано в 1819 г. Напечатано год спустя с примечанием: «Стихи сии написаны за год перед сим, по прочтении двух первых песней Руслана и Людмилы. Заканчивается стихотворение такими словами: „Следы исчезнут поколений,//Но жив талант, бессмертен гений!“»

899

Встреча произошла в середине апреля 1820 г. Глинка жил на Театральной площади в доме Анненковой (2-я Адмиралтейская часть, № 121, ныне д. № 16, перестроен).

900

О Ф<огел>е см. ниже.

901

Уже тогда было что-то магическое в слове Пушкин. Через шесть лет с подобным же восклицанием обратился император Николай Павлович к гр. Д. Н. Блудову: «Знаешь ли, кто был у меня сей час? — Пушкин!» Ср. Р. Арх. 1865, изд. 2-е, стр. 1249.

902

Тетрадь эта не сохранилась.

903

Покойный Государь Александр Павлович, заметивший Пушкина ещё в Лицее, выразил свою заботливость о судьбе поэта, послав его на службу к мартинисту Инзову. Мы слышали от П. А. Плетнёва, что выбор Инзова сделан был самим Государем. Известно, что Инзов для Пушкина был скорее старшим другом-наставником, чем строгим начальником.5

5 Как уже указывалось, мысль послать Пушкина к Инзову принадлежит отнюдь не Александру, а друзьям поэта и графу Каподистрия.

904

Марии Фёдоровне.

905

Восстание Семёновского полка в 1820 г.

906

В Царском Селе, где стояли лейб-гусары, к которым Пушкин убегал из Лицея.

907

Стих. из «Кавказского пленника».

908

См.: Новонайденный автограф Пушкина. Заметки на рукописи книги П. А. Вяземского «Биографические и литературные записки о Денисе Ивановиче Фонвизине» Подгот. текста, ст. и коммент. В. Э. Вацуро и М. И. Гиллельсона.— М.; Л., 1968.

909

Статья П. Мериме «Александр Пушкин».

910

«Судьба свои дары явить желала в нём». 1820 г.

911

«Евгений Онегин», глава седьмая, строфа XIX.

912

Жанровая картина (фр.).

913

См. с. 349 наст. изд. По словам Соболевского, Пушкин выронил во время аудиенции у царя рукопись с непечатными стихами («окончание» «Пророка» и др.).

914

Стих. «Памятник Петра Великого».

915

Речь идёт о «Записке о народном воспитании», которую опубликовал Бартенев по рукописи, полученной от Вяземского.

916

Вяземский ошибается, Пушкин был «под опекою Бенкендорфа» с момента возвращения из ссылки. Своё неудовольствие по поводу «Записки о народном воспитании» Николай передал поэту именно через Бенкендорфа.

917

Библиографические и исторические примечания к басням Крылова В. Ф. Кеневича напечатаны в «Сборнике статей, читанных в отделении русского языка и словесности императорской Академии наук», т. VI. Спб., 1869 г. Вяземский скептически относился к личности Крылова, недооценивал значение его басен. Особенно это сказалось в его полемике о Крылове с Пушкиным в 1825 г.

918

Бартенев опубликовал со своими комментариями ряд материалов о дуэли и смерти Пушкина. Среди них важное место занимают полученные от П. А. и В. Ф. Вяземских.

919

В «Полярной звезде» А. И. Герцена (книга шестая, 1861 г., с. 132—140) опубликованы анонимный пасквиль 1836 г.; письма Пушкина Бенкендорфу, Геккерну, д’Аршиаку и д’Аршиака Пушкину; письма д’Аршиака и К. Данзаса к П. А. Вяземскому (о них, вероятно, и писал Вяземский Бартеневу).

920

Отзыв о «РА» за 1866 г., где была опубликована работа Бартенева «Пушкин в Южной России» и замечания на неё И. П. Липранди.

921

Ныне — мемориальный музей-дача А. С. Пушкина.

922

Сказка действительно появилась в печати только в 1840 т. (написана в 1830 г.) и вместо попа фигурировал купец Кузьма Остолоп.

923

подвижность ума (фр.).

924

Жуковский часто действует невпопад, он прост, как дитя.

925

Одного из товарищей Жуковского по воспитанию Государя Наследника Цесаревича.

926

Стихи в Онегине: «Привычка небом нам дана, замена счастию она». Пушкин любил также повторять: Il n’y du bonheur que dans les voies communes (пути необыкновенные не ведут к счастию).

927

«19 октября». 1825 г.

928

Никакого «полицейского чиновника», приставленного следить за Пушкиным, не существовало. Надзор за поэтом был поручен именно А. Н. Пещурову, как олонецкому уездному предводителю дворянства.

929

Поэма «Монах», написанная Пушкиным-лицеистом в 1813 году, сохранилась. О сколько-нибудь значительном влиянии Горчакова на Пушкина говорить не приходится.

930

Заштатного псаломщика села Воронич.

931

Эта выдержка любезно сообщена нам Ольгою Николаевной Тютчевой, дочерью Николая Васильевича Путяты (род. 22 июля 1802, ум. 29 октября 1877), некогда председателя Общества Любителей Российской Словесности. Читатели «Русского Архива» помнят его по статьям его, у нас помещённым и по его некрологу (1878, I, 125).

932

Об этом же свидетельствуют в своих воспоминаниях и другие современники Пушкина.

933

Стихотворение написано в конце 1829 г. и напечатано в 1830 г. в «Московском вестнике».

934

Враждебная Пушкину анонимная рецензия в «Сыне отечества» появилась в январе 1835 г. Пушкин отвечал на неё в «Современнике» 1836 г.

935

в лист (лат.).

936

По-видимому, речь идёт о заметке, написанной в 1830 г. и предназначавшейся для «Литературной газеты»: «Баратынский принадлежит к числу отличнейших наших поэтов…»

937

Неточно переданные записи в Дневнике Пушкина 26, 1 и 7 января 1834 г.

938

Лагрене был секретарём Французского посольства.

939

Вчера, когда я подошёл к одной даме, разговаривавшей с г-ном де Лагрене, последний сказал ей достаточно громко, чтобы я его услышал: прогоните его. Поставленный в необходимость потребовать у него объяснений по поводу этих слов, прошу вас, милостивый государь, не отказать, посетить г-на Лагрене для соответствующих с ним переговоров. Пушкин (фр.). Записка относится к 1828 году.

940

История дуэли Пушкина с полковником Старовым (а не Старковым) изложена неточно. Неточен и текст экспромта. См. с. 191—196 наст. изд. [См. с. 192—195, глава «Пушкин в Южной России», ориентир — прим. 420. — Прим. lenok555]

941

О встречах Пушкина с Далем в Оренбурге см. с. 342—343 наст. изд. [См. с. 340—341, глава «Рассказы В. И. Даля. 17 января 1860». — Прим. lenok555]

Комментарии

1

Степан Петрович Шевырёв.

2

Это повтор в оригинале книги. В издании 1914 года:

«Эти оригинальные поездки, эта жизнь вольная, заманчивая и совсем непохожая на прежнюю, эта новость и нечаянность впечатлений, жизнь в кибитках и палатках, разнообразные прогулки, ночи под открытым южным небом, и кругом причудливые картины гор, новые нравы, невиданные племена, аулы, сакли и верблюды, дикая вольность горских Черкесов, а в нескольких часах пути упорная, жестокая война, с громким именем Ермолова,— всё это должно было чрезвычайно как нравиться молодому Пушкину.»

3

к нему.

4

Далее в оригинале книги нумерация примечаний в этой главе сбита.

Content

П.И. Бартенев. О Пушкине
Страницы жизни поэта. Воспоминания современников

П.И. Бартенев — биограф Пушкина

I

II

III

IV

Биографические исследования и заметки

Род и детство Пушкина

Примечания

Александр Сергеевич Пушкин Материалы для его биографии

Глава I. Детство

Глава 2. Лицей

Глава 3. 1817—1820

Примечания

Пушкин в южной России (Материалы для его биографии, собираемые П. Бартеневым) 1820—1823

Примечания

О стихотворении Пушкина «Памятник» (Я памятник себе воздвиг нерукотворный)

Подлинный текст Пушкинского «Памятника»

Гораций (книга 3-я, ода 30)

Державин (Гротовское изд. 1, 785)

Примечания

«Медный всадник» А. С. Пушкина. Вновь найденные стихи

Примечания

А. С. Пушкин и С. С. Xлюстин

Первое письмо С. С. Хлюстина к А. С. Пушкину

Ответ А. С. Пушкина С. С. Хлюстину

Второе письмо С. С. Хлюстина к А. С. Пушкину

Примечания

Пушкин и Великопольский

Примечания

Послесловие к публикации «Письмо И. Н. Инзова к К. Я. Булгакову»

Примечания

Послесловие к публикации «Два письма Пушкина к гр. А. X. Бенкендорфу»

Примечания

Заметка о Пушкине

Примечания

Примечание к публикации «Переезды с Александром Гумбольдтом по Сибири (1829)»

Примечания

Из рукописей А. С. Пушкина

Примечания

В 1866 году в Чертковcкую библиотеку…

Примечания

Послесловие к статье С. А. Соболевского «Таинственные приметы в жизни Пушкина»

Примечания

Примечание к публикации «Записка А. С. Пушкина к кавалерист-девице Н. А. Дуровой»

Примечания

Из некролога В. И. Даля

Примечания

Послесловие к публикации «Два письма П. А. Осиповой к В. А. Жуковскому»

Примечания

Примечание к публикации «Три письма А. С. Пушкина к В. А. Жуковскому»

Примечания

Предисловие и примечание к публикации «Письма Пушкина к П. В. Нащокину»

Примечания

Четыре новых стиха Пушкина

Примечания

Черта из жизни Пушкина

Примечания

Послесловие к статье Альфреда Рембо «Императрица Екатерина Вторая в переписке с иностранцами»

Примечания

Неизданные десять стихов А. С. Пушкина

Примечания

Пушкинский «Пророк» в польском переводе

Примечания

Примечания к публикации «Письма А. С. Пушкина к С. А. Соболевскому»

Примечания

Из заметки «„На взятие Варшавы“ (1831), стихотворение Ф. И. Тютчева»

Примечания

Предисловие к публикации «Письма кн. П. А. Вяземского к А. С. Пушкину»

Примечания

Предисловие и послесловие к публикации «Новые отрывки из Записок А. С. Пушкина»

Примечания

Примечание к публикации «Письма А. С. Пушкина к Гончаровым»

Примечания

Предисловие к публикации письма А. С. Пушкина к П. Я. Чаадаеву по поводу его «Философических писем»

Примечания

Примечание к публикации «Черновое письмо из ссылки к императору Александру Павловичу»

Примечания

Предисловие к публикации письма А. С. Пушкина к А. И. Казначееву

Примечания

Ещё загробный голос Пушкина

Примечания

Из записной книжки

Примечания

Примечание к «Письмам князя П. А. Вяземского из Петербурга в чужие края к А. О. Смирновой»

Примечания

Предисловие к публикации «Из истории московского Английского клуба»

Примечания

Предисловие и примечание к публикации «Письма Жуковского к Пушкину»

Примечания

Из Записной книжки «Русского Архива»

Примечания

Послесловие к публикации «Письмо барона Дельвига к П. А. Осиповой, 1826»

Примечания

Послесловие к публикации «Новонайденное стихотворение А. С. Пушкина. Послание к А. И. Тургеневу»

Примечания

Примечание к публикации «С. Н. Глинка (1775—1847). Два письма о нём князя П. А. Вяземского (к Е. М. Хитровой 2 сентября 1830 г. и к Д. Г. Бибикову)»

Примечания

Разные заметки о Пушкине (Из записных книжек «Русского Архива»)

Примечания

Из «Нескольких замечаний о Пушкине»

Примечания

Примечание и послесловие к «Письму князя П. А. Вяземского к графине Э. К. Мусиной-Пушкиной». 16 февраля 1837 г.

Примечания

Из рецензии на издание «Старина и Новизна. Исторический сборник, издаваемый при обществе ревнителей русского исторического просвещения в память императора Александра III-го». Кн. 3, Спб, 1900. 370 с.

Примечания

Предисловие к публикации «Письма П. В. Нащокина к А. С. Пушкину»

Примечания

Из рецензии на издание «Пушкин и его современники. Материалы и исследования». Вып. I. Спб., 1903. 190 с.

Примечания

Рецензия на книгу «Род Пушкина. Расследование Б. Л. Модзалевского, 24 с., с заставками, рисунком стрельца, портретом Петра Первого работы Шхонебека, Абрама Ганнибала, двумя портретами его сына Ивана и с гербом Пушкиных»

Примечания

Рецензия на книгу «Сочинения Пушкина». Изд. Имп. Акад. наук. Переписка/Под ред. и с примеч. В. И. Саитова, т. I (1815—1826). Спб., 1906. 394 с.

Примечания

Рецензия на книгу «Валерий Брюсов. Лицейские стихи Пушкина по рукописям Московского Румянцевского музея и другим источникам. К критике текста». М., 1907. 98 с.

Примечания

Рецензия на книгу «Сочинения Пушкина. Изд. Имп. Акад. наук. Переписка под ред. и с примеч. В. И. Саитова», т. I (1815—1826). Спб., 1906, 363 с. То же, т. 2 (1824—1832). Спб., 1908, 399 с.

Примечания

Новые подробности о поединке и кончине Пушкина

Примечания

Ещё о последних днях и кончине Пушкина. По поводу писем А. И. Тургенева к А. И. Нефедьевой

Примечания

Послесловие к публикации: В. Брюсов. «Знал ли Пушкин по-итальянски?»

Примечания

Рукописи Пушкина. По поводу статьи «Многострадальные рукописи» («Голос Москвы», № 108 и «Русский Архив» сего года, с. 476)

Примечания

Из записной книжки «Русского Архива»

Примечания

Из записной книжки «Русского Архива» 12 апреля 1889 года

Примечания

Дополнения, поправки, заметки

Примечания

Рецензия на книгу «Сочинения Пушкина. Изд. Импер. Акад. наук. Переписка под ред. и с примеч. В. И. Саитова». Т. 3 (1833—1837). Спб., 1911. 473 с.

Примечания

Выдержки из Записной книжки издателя «Русского Архива»

Примечания

Из Записной книжки «Русского Архива»

Примечания

Воспоминания современников о Пушкине, записанные с их слов П. И. Бартеневым

Рассказы В. И. Даля. 17 января 1860

Примечания

Рассказы П. В. и В. А. Нащокиных

Первая беседа 1 октября 1851 года

Октября 7

8-го Октября

10 Октября

16 Октября

17 Октября

4 Ноября

23 Ноября

24 Ноября

8 Марта 1853 г.

Примечания

Рассказы разных лиц М<осква>. 1853. 30 Окт.

Примечания

От кн. Ек<атерины> Алекс<еевны> Долгорукой. Москва. 1859, 31 марта

Примечания

Записано со слов кн. М. Н. Волконской, урождённой Раевской (21 ноября 1856. Москва)

Примечания

От В. П. Горчакова

Примечания

От П. Я. Чаадаева

Примечания

От С. А. Соболевского

Примечания

От Ф. Ф. Вигеля

Примечания

Из Записной книжки 1870—1880-х годов

Примечания

Из рассказов А. О. Россета про Пушкина

Примечания

Из рассказов князя Петра Андреевича и княгини Веры Фёдоровны Вяземских

Примечания

Анекдот о Пушкине

Примечания

Пушкин в Кишинёве

Примечания

Пушкин в Могилёве на Днепре. 1824

Примечания

Воспоминания современников о Пушкине, написанные по просьбе П.И. Бартенева и опубликованные им

М. П. Погодин Из воспоминаний о Пушкине

I

II

Примечания

Ф. Н. Глинка

Примечания

Из письма Н. И. Тургенева к П. И. Бартеневу

Примечания

Воспоминания о Пушкине

Примечания

Из писем П. А. Вяземского к П. И. Бартеневу

Примечания

Из писем А. О. Смирновой к П. И. Бартеневу

Примечания

Воспоминания А. О. Смирновой

Примечания

Канцлер князь Горчаков о Пушкине

Примечания

А. С. Пушкин в сельце Михайловском

Примечания

Из записной книжки Н. В. Путяты

Примечания

В. И. Даль Записки о Пушкине

Примечания

ПРИМЕЧАНИЯ

Условные сокращения:

Примечания

Комментарии